Дожить до рассвета

Пролог

– Лили, это правда?

Все смотрели на меня и ждали ответ. Вам знакомо чувство, когда прохожий спрашивает дорогу до ближайшего магазина, и мозг тут же выходит покурить, захватив с собой мусорный пакет с нужной информацией? В таком случае, мы друг друга поймем.

Говорят, лучшие истории выходят у авторов, которые верят в то, что пишут. Чтобы не оступиться, нужно было привыкнуть к красивой сказке. Я жила, с каждым днем уверенно обновляя вырезанные на сердце строки. Реальность и вымысел постепенно сливались в одно целое, а заданный вопрос стал почти неразрешимым. Родители? Нет-нет, сирота, давно, не помню. Дом? То тут, то там, теперь здесь. Диагноз – глупый маленький ребенок. Ничего не знаю. Разве неправдоподобно?

– В чем смысл этого разговора? – и мысленно: – Бессовестная. Всю страну на уши поставила и хоть бы покраснела! Вот вернёмся – так оттаскаю, дорогу сюда забудешь.

– Позвольте, но не каждый день увидишь, чтобы всякие «мерзавки» из одной реальности в другую перескакивали. Мало того, ребенок умудрился выжить и вклиниться в общество. Оставить ее без права голоса было бы просто... – из-под тёмных губ вырвался бархатный смешок. – Нечестно.

Старшие шутку оценили. Родители иронии пока не понимали и, судя по выражению лиц, не пробовали. Желания возвращаться к ним так и не появилось. Слишком приятной была прохладная невозмутимость опекунов. Из общей картины выбивался только ошалевший Брат. Положение лишнего его явно напрягало. Чтобы хоть как-то обозначить свое присутствие, он спросил:

– А как ты вообще в наш мир пролезла?

Опять немая сцена. Мелькнуло воспоминание о самой первой ночи. Тогда все так же спорили, с перерывами на тишину, во время которой мне даже удавалось вставить пару слов. Как-как. Черные дыры надо научиться зашивать. И вообще, почему ученым можно другие измерения ради интереса изучать, а другим даже в поисках спасения нельзя? Беженцев Земля больше не принимает? Эти вопросы всплывали каждый раз на протяжении года в ответ на очередную волну тревоги и успели поднадоесть. Я крутила их в голове, словно мантру, оправдываясь перед прилипчивым страхом, и теперь впервые по-настоящему устала. Пришла пора наконец вспомнить все сначала и поговорить.

Сначала. А какое начало они хотели услышать? Сознание восстанавливало события сумбурно и неохотно. Крик отчаяния на руках акушерки? Первые шаги, слова, азбуку, кровавый террор, побег, новую жизнь? Последняя мысль стала глотком свежего воздуха. Дальше воспоминания поддавались легче.

Глава 1

Осторожный вдох, медленный выдох, и я наконец решилась открыть глаза. Судя по всему, мир попался трехмерный. Открывшийся впереди пейзаж напоминал видеоигру, популярную лет двести назад: узкий переулок, зажатый между двумя высокими строениями, какие-то контейнеры, коробки – все совершенно плоское, будто лишенное текстуры. Не то чтобы некрасиво, но до тошноты непривычно.

Дышать было вполне комфортно, сердце работало, веки то и дело резко закрывались, через мгновение возвращаясь на место. Со лба свисала и щекотала нос черная пружинка челки. Я опустила голову и осмотрела тело. Конечностей достаточно, хотя как помню из старых записей исследователей иных реальностей, на фотографии какой-то местной девушки кожа выглядела гораздо темнее моего подобия не до конца застывшего гипса. Это ничего, главное – чтобы ничего не барахлило. Для проверки решила сделать танцевальный жест одной из рук. Сначала все шло хорошо, и вдруг район сгиба пронзила острая боль. Очевидно, теперь так делать нельзя. Слишком мало направлений. Ну, и прекрасно. Никогда не любила эти танцы. Следом стоило проверить ноги, сделать шаг или что-то в этом роде. Правая послушно поднялась. Весь груз ответственности за равновесие перешел на левую. Казалось, кто-то схватил меня за плечо и потянул вниз. Я чисто инстинктивно растопырила руки и быстро поставила ступню чуть впереди себя. Отлично. Теперь оставалось успокоиться и подтянуть вторую.

То ли поспешила, то ли неправильно повернулась, но в следующую секунду щеку поцеловал асфальт, а ладони, колени и почему-то глаза будто сжигал невидимый огонь. О чем вообще думала, твое ж высочество? Ты и дома самостоятельно с места двинуться не могла, а здесь целая вселенная, о которой ученые до сих пор данные собирают. Дура! Самонадеянная, безответственная.

Из-за контейнеров послышался шум, словно мимо проехала какая-то техника. Я притихла, внимая каждому шороху. Долго лежать тут было нельзя. Хорошие люди на дороге не валяются. Помучавшись еще какое-то время в попытках подняться, мне наконец удалось вернуться на ноги, медленно, но верно добраться до ближайшей стены и ухватиться за нее.

Впереди через дорогу возвышалось очередное здание. Кое-где на тротуаре и траве лежали кривые пятна белой массы. От каждого шага, они хрустели и прилипали к подошвам. Походило на снег, только какой-то неправильный, некачественный. Людей по улице ходило немного. Все одеты как попало, кто почти гол, кто как на северный полюс собрался. Погода словно смеялась над нами. Солнце то согревало недоумков в майках, то пряталось за тучи, уступая место до колючего холодному ветру. Последний иногда настолько забивал легкие, что приходилось закрывать рот ладонями. Несколько раз я останавливалась, цепляясь за фонарные столбы, чтобы не свалиться в грязь. Во время таких перерывов все ближе и ближе, как неопытный маньяк, к сознанию подкрадывались сомнения и даже сожаления о побеге. Они будто бы догоняли со спины, пробегая по ней стаей мурашек, лезли противным морозом сквозь ткань туфель вместе с водой из луж и в итоге растворялись в голосе рассудка. Здесь меня никто не знал. Все худшее осталось позади. Но сердце, похоже, считало иначе и на каждую новую мысль отвечало гулким грохотом. Руки тоже поддерживали панику зябким тремором. Ко всему прочему стал урчать живот. Хоть один орган в этом теле еще помнил о действительно важных вещах. Пришла пора раздобыть еду.

Вдоль дороги выстроился взвод голых деревьев, роняя тени на изогнутые перила скамеек. У поворота виднелось что-то вроде вагончика с полосатой крышей. В одной из его стен вырубили большое окно, под которым висела картина-меню. Краска немного облупилась, проведя тонкие трещины по изображениям и линиям символов около них. Взгляд привлек бутерброд с нарисованной на хлебе зверушкой. За прилавком стояли две женщины. Та, что помладше заметила меня, натянула на лицо доброжелательное выражение и заговорила.

Первые звуки речи точно впились в сердце тупыми иглами отчаяния. Язык больше походил на бессмысленное бормотание, из которого получилось вычленить только старопыльный глагол «помогать» и веселенькое «трам-пам», так что я просто показала на картинку.

Последовал понимающий кивок. Немного пошелестев бумагой, девушка упаковала заказ и протянула руку. Подождала, постучала пальцем по знакам. Ну, штрих с кренделем и что? Видя мое недоумение, она закатила глаза и указала на баночку с кучей монет. А, да, положено меняться. С собой из ценного остались только браслет и душа. Я стянула первый с запястья и положила на прилавок. Бриллианты подмигивающе-соблазнительно сверкнули на свету.

Женщины переглянулись. Младшая снова попыталась заговорить, но коллега ее одернула. Взяла оплату, надкусила ободок. Тот, конечно, прогнулся. Старшая поджала губы, посмотрела на меня как на игольное ушко, куда никак не пролазит непослушная нитка, и наклонила голову вперед.

На мой кивок она пожала плечами и отдала пакет. Но тут вмешалась молодая – выдернула браслет и стала что-то со злостью шептать. Началась перепалка.

Слушать этот бред быстро надоело. Я подобрала еду, потихоньку отошла за вагончик и со всей возможной скоростью двинулась туда, где деревья скопились в полноценный батальон. Села на одну из лавок, откусила бутерброд. Правда, «откусила» – это сильно сказано. Сначала руки промахнулись мимо рта. Потом, когда хлеб таки попался в зубы, из-под него потянулся сыр свежести старой резины и повис желтым мостом, не желая рваться на части. Жалкое вышло зрелище. Благо, прохожие не обращали на меня того внимания, от которого стоило бы отбиваться.

Когда с ужином наконец было покончено, небо стало совсем темным, а усталость чересчур заметной. Я отряхнула снег и легла, покрепче прижавшись к доскам.

По ощущениям, не прошло и секунды, как по векам ударил наглый белый луч. Сквозь шторку жмурящегося презрения и пелену света вырисовалась полноватая фигура. Надо мной стоял человек в синем костюме с маленькой надписью на правой части груди и золотым украшением на предплечье. Шапка, тоже украшенная чем-то блестящим, съехала на пушистые седые брови. Мужчина отвел фонарик в сторону и произнес:

– Девочка, ты… (трам-ла-пам)?

Судя по интонации, это был вопрос. Но что ответить, я решительно не соображала. Старик долго смотрел на меня, а потом снова заговорил:

– Девочка, (трам-пам) надо ...(что-то). Я должен... (слово похожее на глагол "идти". Ну и иди своей дорогой, чего пристал?) потому что ... (снова какой-то набор звуков)!

На этот раз фраза прозвучала утвердительно, а значит придумывать ответ вежливость не заставляла. Но мужчина вытянул руку и снова чего-то ждал. Похоже, меня хотели куда-то увести. Ага, сейчас, носки перешью и бегу! Идея бежать, кстати, была заманчивой, но в моей ситуации неподходящей.

От очередного порыва ветра захотелось сжаться в комок. Я потерла ладони друг о друга, с сожалением поглядывая на запястья. Украшений больше не осталось, как и надежды на завтрак. Нарушитель покоя все еще мозолил глаза. Уходить он явно не собирался, а позвать стражу уже не получится. Я вздохнула, встала и небрежно повела кистью, веди мол. Мужчина встрепенулся и поманил за собой.

Здание, куда мы пришли, одним своим видом затягивало в трясину тоски, несмотря на солнечную окраску стен, к которым конвоем подвели компанию черных стульев. Одинокая лампа под потолком судорожно брызгала светом на заваленный бумагами стол, за которым сидел молодой парнишка лет двадцати. Завидев нас, он чуть приподнял кисть над столом и, зевнув, задал вопрос. Старик ответил. Завязался диалог, ни слова из которого разобрать не получилось. Пару раз люди замолкали, смотрели на меня, щелкали пальцами, и, не дождавшись ответа, опять продолжали перебрасываться бессмысленными эмоциональными звуками. В конце концов мне разрешили сесть. Усталость же приказала лечь и прикрыть глаза.

Голоса вскоре стихли, наступили долгожданные тишина и спокойствие. Как вдруг кто-то совершенно бесцеремонно коснулся моего плеча. Это уже переходило всякие границы. Я вскочила на ноги, с непривычки завалилась на бок и схватилась за стену. Уже порядком надоевший дед опять стоял напротив.

– За тобой… (идти?). Ты… (трам), – сказал он и показал на мужчин у двери.

Их было двое. Один лениво прислонился к стене и накручивал на подрумяненный шрамами и мозолями палец прядь длинных угольно-черных волос. Бледное, почти мраморное лицо оживлял только насмешливый взгляд изумрудов-глаз. Голубые, припудренные ласковым спокойствием глаза второго я разглядела, только когда он убрал за ухо мягко вьющийся пепельный локон, оправил на хрупком запястье рукав шелковой блузы, обернулся и обратился к старику:

– Благодарю. Это… (ну вы поняли, тарабарщина).

Мой старый-новый знакомый в словаре не нуждался, так что просто кивнул и наконец ушел. Чуть-более-молодой-новый незнакомец посмотрел на меня.

– Здравствуй, солнце. Не бойся, не обидим. Ты не против поговорить?

Его речь была понятна, но счастье притупилось недоверием. Язык не походил на тот, с помощью которого изъяснялись местные, а звучал скорее, как мой родной. Только проще, без лишних виньеток вроде артиклей. Никогда не разговаривайте с неизвестными. Ладно.

– Кто вы?

– Друзья. Меня зовут Рафаэль. А он – Азар.

Тот, кого назвали Азаром наконец отпустил измученную прядь и слегка кивнул мне в знак приветствия.

– Милиционер не сказал, как тебя зовут.

– Ли…ли…– я замялась. Старику точно не нужно было знать имя, а вот насчет новоиспеченных «друзей» терзали сомнения. Придумать псевдоним времени и соображения не хватило. Какие имена вообще считались нормальными для этой страны?

– Лили? – уточнил Рафаэль

Предположение немного рассмешило. Насколько же должно обеднеть воображение, чтобы один и тот же слог повторялся два раза подряд? И разве полноценное слово могло звучать так коротко? Хотя, помнится, один здешний автор однажды заявил, будто «простота – жена искусства», или что-то в этом роде, и, если «Лили» здесь считалось именем, я бы с удовольствием сменила настоящее. Рафаэль расценил улыбку как утвердительный ответ.

– Очаровательно. И еще кое-что. Ты здесь одна?

– Нас трое. А может и четверо, если тот дед еще не ушел.

– Да, но милиционер сказал, что нашел тебя одну на улице.

– И что?

– Просто немного странно, что ты не пошла домой. Что-то случилось?

– А мне некуда… то есть… – я замолчала, потянулась рукой ко рту, промахнулась, едва не ткнула пальцем в глаз, сжала кулак у груди, мысленно выдавая себе пощечины, и, не найдя другого ответа, пробормотала: – Как бы, дома тут нет. Ну, вообще он есть, но не мой, а хочется свой. И спать, – само вылетело у меня, – тоже хочется.

– Прости, что потревожили твой сон, но нам нужно срочно тебя забрать отсюда.

– Имеет смысл задавать вопросы «зачем» и «куда»?

– Смысла нет. Он мертв. Мы его убили.

– Азар.

– Ego sum paenitet, meus amor[1], но у нас часики тикают, – тот постучал пальцем по линии запястья. – Выбора у тебя, как и у нас, кстати, тоже нет. Теперь, когда мы все в одной лодке, предлагаю плыть.

С этими словами он махнул в сторону двери, и та послушно открылась. Смысл упираться тоже слег под дулом уговоров, так что я отпустила ставшую почти родной стену и более-менее ровно дошла до выхода. Но стоило занести ногу над порогом, как земля резко уехала в сторону, и мир провалился в пустоту.

– Тише-тише, – Рафаэль подхватил меня под руки. – Здесь все выглядит немного странно, но мы упростили пространство как смогли.

И правда. Глазу стало гораздо привычнее. Границы материи размылись, цвета стали менее однозначными. Еще не родная пятимерная реальность, но что-то близкое. Где-то вдалеке или прямо над ухом раздавались неразборчивые фразы, гулко стучали невидимые молоточки, шуршал несуществующий ветер. И в то же время противно давила абсолютная мертвая тишина. Кромешная мгла то ослепляла, то мерцала мягким призрачным светом. В пространстве мы были не одни. По бокам, над и под нами словно в отражении сотен зеркал появлялись, проходили мимо и исчезали едва различимые фигуры. Одна из них оглянулась в нашу сторону, притормозила и выскочила из-под стекла. Пред нами предстал тощий парень с шевелюрой, цвет которой мог бы заинтересовать отряд пожарных. Часть лица почему-то смазалась, будто размокла под дождем.

– Аза-ар, – проскрежетал он, – явился не запылился. Привезли свежее мяско, я погляжу. Так и до герцога скоро дослужишься. Рафи будет тобой доволен. Да, Рафи?

Азар рванулся вперед и сгреб беднягу за шиворот.

– Еще раз так обратишься к нему и.

– Рыжий, давай не при детях, – попросил Рафаэль. – Лучше позови Гавриила. Нужно осмотреть девочку.

– Кого-кого? – спросил Рыжий, поглядев на него. – Ах, да, конечно! – он расплылся в невинном оскале и на выдохе протянул: – Куда уж мне обращаться к таким вершинам.

– Тебя к ним пнуть? – осведомился Азар.

– Не утруждайся. Позвал минуту назад. Идет уже.

– Отлично. И приведи рожу в порядок. А то как пожеванный.

– Помят и избит суровой реальностью, – вздохнул Рыжий, не двинув ни одним мускулом. Кожа продолжала плавно подтекать к жилистой шее, точно плавленый воск. Иногда старший втягивал носом воздух, точно простуженный, тогда следом на место подползали и части лица. Только для того, конечно, чтобы слазить обратно.

Тут компания снова пополнилась. Своим вниманием нас почтил еще один статный мужчина. По виду – лет сорока с лишним. Выбрит гладко. Правда, не брюнет, да и словом так просто не обзовешь. Одарил каждого мимолетным морозным взглядом и сходу спросил:

– Общий понимает?

– Да.

– Опа! – воскликнул Рыжий. – Делаем ставки, господа, лорг[2] или вактаре[3]. Ставлю на лорга, а то придется подчищать всю ее летопись. Еще и перстень красивый дадут, девчонке, на радость.

– Что ж, дитя, – Гавриил чуть склонил голову, без особого интереса разглядывая общую маленькую проблему. На строгом, но совершенно незапоминающемся лице нарисовалась улыбка, которая наверняка задумывалась теплой и располагающей, но совершенно не подходила под прохладные серебристые глаза. – Твоя персона нас несколько заинтересовала. Не волнуйся. Это указывает лишь на вероятность того, что ты несколько неординарный человек, и наделена силами, которыми, ради безопасности окружающих следует держать под контролем, используя исключительно во благо. К какому именно типу «несколько неординарного» тебя отнести мы вычислим по количеству душевных струн. Много времени анализ не отнимет. Вактаре, хранителям листов и порядка, соответствует максимальный набор для смертных – пять. Лоргам, санитарам ошметков, – тройка. Существуют также вэксты[4], более известные как мутанты, но общим наречием они владеют редко. Здесь вопросов нет?

Я молчала, раздумывая, как правильно отвечать в таких ситуациях. Старшие наблюдали за моей реакцией с терпением, которое могут выковать только века монотонной работы. Впрочем, Рыжий все-таки не удержался и, размяв длинные пальцы до хруста, пожаловался:

– Ой, как меня раздражают эти шоковые состояния. Хуже истерики, за ней хоть понаблюдать интересно.

Не существуй инстинкт самосохранения, я бы обязательно фыркнула. И это говорят о той, кто продержалась в незнакомом мире целый вечер. Шок, между прочим, накрывает тех, у кого неполадки с адаптацией. У кого-у кого, а у меня вопросы только с психикой. Плюс легкая неопределённость с местом в жизни. Пренебрежительный тон обидел еще сильнее и заставил открыть рот:

– Извините, конечно, но никакого состояния нет. Просто мне кажется, простите за такое предположение, что Вы оговорились. У любого порядочного мага должно быть минимум семь главных струн. Иначе ему не хватит энергии не только на то, чтобы выпустить ее наружу в виде, так называемого волшебства, но и на простое существование.

Старшие посмотрели на меня. В выражении лиц читалось что-то, отчего хотелось отмотать время назад и пережить момент по-другому. В идеале молча. Новое желание – забиться под плинтус, – перебил сдержанный вопрос Гавриила:

– Откуда такие познания?

Я смутилась, но решила ответить честно:

– В мультике видела, – и на всякий случай пояснила: -"Квантовая анатомия для самых маленьких".

– Мультике? – задумался рыжий.

– Сказка с живыми картинками, – подсказал Рафаэль. – Сейчас люди так развлекаются. Забавное изобретение, на самом деле. Иногда в сюжете даже истина проскальзывает.

– Сказка – ложь, да в ней намек, – заключил Рыжий. – А что, казни уже не в моде?

– Мультики лучше, – пожала плечами я. – В толпе стоять не надо.

– Даже людям нравятся красивые числа, мистиков сияние не пугает – сказал Гавриил, снова натянув маску обаяния, благо тут же снял и продолжил серьезнее: – Нет, дитя, я не оговорился. В твоём родном пространстве максимальное количество – пять струн. Вам достаточно. Так же, как в двухмерной реальности сложным существам хватит и четырех.

Пока он объяснял Рафаэль и Азар несколько раз переглянулись, точно подружки, готовые промывать на досуге новые косточки. Рыжий демонстративно зевнул:

– Ой, все! Колыхнули болото. Открывайте форточку, господа, и выходите по одному. Не забивай себе голову, – обратился он ко мне. – Вряд-ли доживешь до эпохи, когда вам эти знания пригодятся. Просто стой и не двигайся, пока смотрим. Это почти не больно.

– Почти? Тогда могу и задвигаться.

– Что поделать. Жизнь боль. Терпи и улыбайся.

– Он шутит, – отмахнулся Гавриил. – Просто замри на минуту. Готова?

Не дожидаясь моего ответа, он провел рукой по воздуху. Вслед за движением потянулась серебристая пленка. Я слегка наклонила голову вниз и едва не отшатнулась. Тело, с которым мы едва успели сработаться за этот день, теперь было соткано из блестящих бесцветных нитей. В месте, где, по идее, располагалось сердце, они скручивались в беспорядочный клубок, из которого в разные стороны расходились пять наиболее тугих и прочных «струн».

– Значит все-таки вактаре.

– Разве у них бывают голубые глаза? Я думал только карие. Реже с примесью.

– Тогда лорг?

– Стар как мир, а что за дурень! – сплюнул Рыжий. – Это с пятью струнами? Думай, что мелешь. Девчонка явный вактаре по природе. И вообще, может вы, такие красавчики, абсолютника изловили. У них, кажется, светлее радужка бывает.

– К чему спор? Так или иначе ее ждет подготовительный период. Не пройдет – отправим на проверку.

– Бред! Она ж помрет, как только амулет наденет.

– Почему? Энергии пяти струн хватит, как минимум на первые полгода до посвящения. После мастер узами поддержит. А если и не выживет, ну, – Рафаэль плавно повел плечом, – что поделать? Все они смертны.

– А минута уже прошла?

Все замолчали и уставились на меня так, будто видят в первый раз.

– В смысле, двигаться можно?

Гавриил вздохнул и еще раз махнул рукой. Нити исчезли.

– Что ж. Выходит, Братство ждет пополнения. Теперь второй вопрос. Кто возьмёт ее под опеку? Родственных уз не заметно. Скорее всего, малышка – сирота.

– Сирота! – воскликнула я, пожалуй, слишком радостно для такой новости, и тут же со всей серьезностью закивала: – Да-да. Сирота. Давно, с детства. Никого не помню. Вообще.

Гавриил кивнул. Основательно так. Сначала мне, потом коллегам. Рыжий облизнулся.

– Ну, тут очевидно. Раф и Ази. Кто нашел, тот и хозяин. Если их отправили на поиски, то уже и на местах хранителей закрепили.

– Органы опеки нарисовались! – возмутился Азар. – У нас итак дел как ступеней с круга до розы, а теперь ещё и в воспитателей играть? И зачем она нам? Отправьте в нормальную человеческую семью, всем же лучше.

– Нельзя ее в человеческую. Она, если до тебя не дошло, не человек, не лорг и даже не мелкий вэкст.

– Да хоть бы рептилоид. Мы тут при чем?

– Сказал же, вас выбрало Начальство.

– Только чтобы забрать и привести сюда. О большем речи не шло.

– Рафаэль, – переключился Гавриил, – неужели, ты бросишь дитя на произвол судьбы?

– Вот только не надо давить на жалость, – вступился Азар, выпрямляя спину. – Объясните, с какой стати мы должны с ней возиться? Почему на именно нас повесили малую?

– Потому что Начальство так решило. Это приказ, ясно тебе?

– Пасмурно!

– Азар, – Рафаэль положил руку ему на плечо. Тот притих, вновь чуть ссутулился, но все ещё зло глядел на коллег.

Я слушала перепалку, теребила кружево на воротнике и думала. В общем то думать было не о чем, здесь всё опять решалось без моего участия. И это не ощущалось бы проблемой, если бы не один факт: идти ночью непонятно куда и побираться решительно не хотелось. Где это видано, чтобы ребенка таскали из дома в дом как котенка в надежде пристроить в семью за ненадобностью. Топить меня, похоже, пока не собирались, но губы все равно начинали подрагивать от обиды. Дом. Хорошее слово, теплое. Там всегда можно поспать. Да и старшие выглядели как те, у кого гости не держат кинжалов под подушкой. Осталось только попроситься на постой.

– А если, – отчего-то полушепотом предложила я, – побуду у вас пару дней, как будто на испытательном сроке? Вы даже не заметите, что рядом есть кто-то еще, честно-честно. Могу даже какую-то работу выполнять или... Не знаю. Все, что нужно.

Все снова обратили внимание на меня. Потенциальные родители переглянулись. В глазах Азара читалось недоумение, которое, стоило ему посмотреть на Гавриила, сменялось нескрываемым раздражением. Казалось, они продолжали спорить. Немой сейм оживляла странная вибрация в районе затылка, будто под самым ухом включили радио, но до мозга звук не доходил. Веселее всего было наблюдать за Рыжим. Сначала он водил головой, словно следил за игрой в теннис. Потом вздохнул, как вздыхают рабочие, отпахавшие суточную смену. Затем снова осклабился, обнажив ряд острых зубов. Наконец Рафаэль кивнул:

– Да будет так.

– Превосходно. Жду результат через полгода, – сказал Гавриил, кивнул остальным и исчез. Рыжий пожал плечами и ушел следом.

– Ну, что отведем мелочь домой? – спросил Азар, искоса глянув в мою сторону.

– Не выбрасывать же, – по тонким губам Рафаэля прокатилась милостивая усмешка. Он взял нас обоих за руки и ступил в пустоту.

На этот раз я даже не потеряла равновесие. Мир вернул простое обличие. Мы стояли в небольшой, отделанной темным деревом прихожей. Ноги утопали в пушистом красном ковре, стены украшали зеркала и картины в золотых рамках, а посреди комнаты начинался вираж винтовой лестницы.

– Добро пожаловать, что ли. Тебя поселить на первом или втором этаже?

– Там, – я ткнула пальцем в потолок. – Если можно, конечно.

– А с лестницы не свалишься?

– Вы боитесь за лестницу или за меня?

– Я боюсь за ковер, – ответил Азар.

– А я боюсь, что девочка заснет прямо в прихожей, а мы опоздаем на работу, – Рафаэль довольно похоже спародировал друга, постучав пальцем по запястью. – Часики все еще тикают.

Мы поднялись наверх и прошли по коридору в одну из комнат. Здесь было пустовато. В противоположную стену впивалось большое круглое окно, под которым приютился такой же круглый плетеный диван. Из украшений – пара цветочных горшков, свисавших прямо с потолка на тонких цепочках.

– Как-то так. Располагайся. Вот, – Рафаэль протянул мне непонятно откуда взявшийся вязанный плед. – Не смеем больше тебя тревожить. Сладких снов.

Сны той ночью нельзя было назвать сладкими. Крики, неразборчивый шепот, отчаянные попытки запереть комнату, битое стекло, пламя, пожирающее гобелен и эта отвратительная издевательская ухмылка.

Примечания:

[1] Прости меня, моя любовь (лат.).

[2]Lorg – находить; тот, кто ищет (гэльский).

[3]Vactare – хранитель, освобожденный (швед.).

[4] Växt – растение (швед.)

Между первой и второй промежуток не большой

Дверь с легким пристуком закрылась. За стеной после короткой паузы послышались кроткие шаги, а следом осторожный скрип дивана. Рафаэль отпустил ручку и направился к лестнице. Азар шёл рядом, то и дело поглядывая на него, но пока молчал. Говорить сейчас было нельзя, он это знал. Понимал по тому, как замерзали в задумчивом оцепенении нежно-голубые глаза. Понимал и просто осторожно вёл под руку, спасая от встречи с углами и порогами, пока мысли не оставят в покое своего хозяина.

Покинув подъезд, старшие ступили в пустоту, а из нее на лестницу подземного перехода. Желтые столбы поддерживали тонкий навес с потертым рядом тусклых ламп. По перрону рассеялась кучка озябших людей с пухлыми сумками. Электричка распахнула дребезжаще-беззубые пасти дверей, приглашая пассажиров на посадку в прогретую теплым светом глотку.

Из-под подуставших от глухого стука колес просочился, выскользнув на платформу, маленький ящерообразный дух. Так и оставшись незамеченным никем из смертных, он мигнул всей пятерней алых глазенок, прокрался и забился под скамейку.

Щелчок пальцев в сторону камер. Неосторожный толчок – мать обернулась на едва не потерявшегося заспанного сына, схватила того за рукав. Краткая остановка у нужного окна – девушка вспомнила о важном звонке. Мелочи, но в будущем и они играли важную роль.

Напоследок легкий пинок – ящерка покатился по воздуху, пролетел мимо окна машиниста. «Не спать». Рафаэль усмехнулся.

– Как думаешь, он плотоядный? – шепотом спросил Азар.

– Сейчас проверим. Дай-ка руку, во имя науки, – ласково обвив его запястье тонкими пальцами, попросил Рафаэль.

– Сердце надо? – уточнил он. Повинуясь жесту, подошел ближе.

– А у тебя есть?

– Уже у тебя.

Ящер перебарахтался обратно на платформу, встряхнулся волной от макушки до кончика хвоста, на миг задрал голову, опустил и снова заковылял под лавку. Поезд лязгнул дверьми. Тронулся.

На ладони, пожертвованной во имя науки, показался потрескавшийся диск печенья. Рафаэль поманил призрака к себе. Тот смерил его подозрительным взглядом одного из глаз. Потом второго. Повернул всю пятерку, дернул носом и подлетел ближе. Когтистые лапки вцепились в протянутые руки. Из широкого рта выскользнула раздвоенная лента языка и лизнула угощение, слегка зацепив кожу. Старшие наблюдали.

Подумав еще немного, ящер вновь мигнул, уставился на кормителей и наконец, все так же продолжая пялиться исподлобья, потянулся, схватил еду и шмыгнул прочь, пока не отобрали. Азар растер следы слюны кончиками пальцев.

– Видимо, я не вкусный, – сказал он.

– Плохой вкус тут только у него.

Призрак тем временем скатился с перрона прямо на рельсы и, принюхавшись, прижался к ним, распластавшись как желейный коврик. Рафаэль чуть склонился и с напускной театральностью в шепоте спросил:

– Чего это он?

– Притворяется противопехотной миной, – в тон ответил Азар.

Тот уткнулся ему в плечо. Ящер обернулся на тихий шелест смеха и с подозрительностью тибетской лисицы воззрился на старших. Мигнул, резко отвернулся и пошлепал дальше подметать шпалы призрачным брюхом.

– Дух-малютка не лишен рассудка. Не то что мы, – все еще улыбаясь промолвил Рафаэль. Поправил Азару задравшийся воротник и наконец встретился взглядом с парой потеплевших на свету изумрудов. – Я знаю, что делаю, Ази. Не нужно.

– Но я мог бы. Только скажи. Если ты переживаешь, что.

– Он не то чтобы настаивал. Полагаю, сам пока не знает, что делает. Здесь скорее вопрос к Начальству. В любом случае это не такой уж плохой вариант. Я мог бы взять её под опеку.

– Хранителем?

– Вроде того. Это сработало бы как небольшой якорь. Здесь, в Яви. Может, меньше станут вызывать.

– Я боюсь за нас.

– За вактаре отвечать не нужно.

– После смерти. Но сейчас у нас в квартире живое существо.

Рафаэль вновь опустил глаза.

– Думаешь?

Азар не думал.

– Нет-нет, конечно, – принялся уверять он, словив его за руку, – мы с тобой справимся. Вместе. И не с таким справлялись. Да и я то и дело хотел, – сказал и поправился: – Думал, – и добавил смято: – Хоть это странно, мы не люди, впрочем, ты знаешь, – взгляд улетел в сторону, зацепился за мягкий кивок и вернулся с новой порцией тепла. – Но она могла бы стать новой точкой давления для них. И ты, – голос сбился в восхищенный выдох, но тут прикрылся рассудительной интонацией, – так ценишь свободу. Не будет ли наш якорь в тягость?

– Не думаю, что маленькая девочка сумеет отнять у нас то, за что мы воевали веками, – заметил Рафаэль. – Скорее наоборот, мы могли бы ей показать иную, чуждую многим людям жизнь. Постепенно, когда придет время. К тому же, – он немного помедлил, прислушиваясь к эху недавних размышлений, и безмятежно повел плечами, – мы ведь не знаем. Может понравится, – бледные пальцы скользнули по чёрной пряди Азара, укладывая ту ему за ухо. – Попробуй с ней подружиться.

Тот перетерпел волну мурашек, прильнул щекой к его руке, легко коснулся ее губами.

– Только не волнуйся, – прошептал он. А затем, полюбовавшись ответной улыбкой, спросил: – Домой?

Призрачный нос добрался до последней освещенной шпалы, все пять глаз вдруг дрогнули. Сдвоенные зрачки перекатились к линии век и уставились в небесную высь – ящер насторожился.

Вязкий треск столкнул за собой невидимую бочку с пушечными ядрами. Небо расцарапали цветные коготки фейерверка. Они подскочили чуть выше древесных крон, выдохлись и разорвались искристыми облаками, отражаясь и засыпая сладким сном в тепле пар голубых и зеленых глаз.

Рафаэль склонил голову, положив ее Азару на плечо. Тот привлек его к себе, обнял со спины.

Сивые облака собрали остатки блесток и унесли их прочь, оставляя взгляду только ювелирное золото мелкой звездной пыли.

***

Глубокий бархат неба разрезала желтая ухмылка тонкого месяца. Промерзший за зиму лес тянулся ввысь, точно пытаясь коснуться его макушками самых высоких и узловатых сосен. Ржавые рельсы улеглись вдоль них, лишь смутно, как призрак прошедшей юности, припоминая пульсирующий звук колес. Длинный ряд перегородок шпал перемежался с полосками подрастающей молодой травы.

Прямо на одной из них стояла смуглая женщина. Черные глаза, томно прикрывшись ресницами, замерли, устремив тяжелый, полный древней, такой же ржавой и никому ненужной печали взгляд далеко вперед, где пути пожирал ночной мрак. Легкий ветер, по неосторожности своей, то и дело потягивал края темной шали. Тонкие струны лунного света поглаживали золотистые линии татуировок.

Стояла она так уже довольно давно, наслаждаясь щемящим одиночеством. Но даже если бы кто-то и дежурил поблизости, вряд ли заметил бы ее присутствие. И еще менее вероятно посмел спрашивать, откуда та взялась. А уж когда у нее спиной так же неожиданно появился мужчина, наверняка бы покинул пост и вышел на пенсию.

Почувствовав чужое присутствие, женщина опустила веки.

– Новости?

– Вактаре. Отдал под опеку. Что здесь?

– В пятимерном ЧП. Кто-то перешёл в нашу.

– Кто-то?

– Струны дергаются, – длинные матовые ногти поправили шаль. – А мы отчего-то нет.

– А есть повод?

Молчание. Мужчина ждал. Луна полюбовалась своим отражением в серебре его глаз и пуговиц пальто, а затем, точно застеснявшись, скрылась за облаком.

– Bell’? – позвал он. А не получив никакой реакции, повторил: – Валь, – снова вытерпел паузу и наконец потребовал: – Вельзевул.

– То-то же, – промурлыкала она, наконец открывая глаза. Печаль смылась и выветрилась из них, под едва уловимый взмах ресниц. – И почему тебе так не нравится называть меня полным именем?

– Время сберегаю.

– У нас его хватает. Ничего серьезного в линиях судьбы на ближайшее не вижу, но лучше проверь.

– Ближайшее – это сколько?

– Год, полгода. Может, полтора. Дальше – мрак, – она протянула последнее слово в тягучий шепот и поежилась. – Уже поговорил с Константином о вактаре?

– Это риторический вопрос, светская беседа или трата моего сбереженного за века времени?

– Это флирт, раздражение или иная попытка проявить эмоции? – в тон спросила Вельзевул, чуть повернув голову, и бросила через плечо: – Звони.

Свет экрана спугнул тени. Те отползли подальше. В чат улетело сообщение. Пришел ответ. Снова тьма.

– Что будем делать с пятимерным?

– Снимать тела и бегать, – старшая цокнула языком, вновь слегка подтянув шаль. – С камертоном решать надо.

– Мы уже обсуждали. Риск стал меньше?

– Чаши сравнялись. Не соберем – не решим проблему с энергией из пятерки. За батарейкой следить не сложно, а вот без инструментов…

Короткая пауза. Шорох. Смуглые плечи и шаль скрылись под поданным из темноты позади пальто. Кивок. Тишина. Только далеко-далеко, за кулисами леса, мрака и расстояния, тронулся и застучал колесами, выпуская в воздух горячий дым, старый тепловоз.

***

На скамейке сидел мужчина. Длинные каштановые волосы, стянутые на затылке канцелярской резинкой, поблескивали под сладко-карамельным шариком фонаря. По шее бежали сверкающие искорки от металлической цепочки, подвеска которой сейчас пряталась под одеждой. Пальто, так удачно скрывавшее следы мела на рукавах и брюках, наискосок перетягивал ремень забитой тетрадями кожаной сумки. В синих от беспорядочных чернильных записей пальцах трепетала белым мотыльком тонкая сигарета.

Медовую лужу света на асфальте лизнула высокая тень.

– Закурить не найдется?

– Не курю, – ответил тот, выдыхая серое облачко. – И Вам не советую, – а затем, подняв на подошедшего подуставший взгляд блестящих карих глаз, добавил: – Но службу сослужу.

– Братство ожидает пополнение.

– Добре. Ребенок?

– Девочка.

– Добре, – снова кивнул он, продолжая пытливо и уже немного раздраженно вглядываться в лицо собеседника. Тот с ответом не замедлил.

– Берешь ее в подмастерье.

Раздражение скрылось за дымом, а, когда тот растворился в воздухе, сменилось старательно подавляемой растерянностью.

– А Рома?

– Она сильнее. Проблем с родителями не предвидится.

– А с узами? У нас нет гарантий, что они завяжутся, особенно сейчас, когда я уже занят.

– Об этом тебе стоит беспокоиться только в меру своих возможностей. Остальное возьму на себя.

Карие глаза снова скрылись за теплым сизым облаком, согревая нос. В наручных часах, выглянувших из-под пальто, отразились две серебряные капли. Тень склонила голову.

– Константин?

Тот провел пальцем под ремнем сумки, как если бы он давил сильнее незаметного.

– Гавриил, я… я не знаю. Все это слишком… Вам не кажется…

– Не кажется. И тебе не должно. Иллюзии не лежат в арсенале моих инструментов.

Где-то на соседней улице проехал автомобиль. Константин молчал, разглядывая обгрызенную огнем сигарету. Алые крапинки угольков подобрались к ногтям почти вплотную. Гавриил дождался, пока стихнет эхо мотора, и продолжил чуть тише:

– Я проведу проверку. Более тщательную, нежели в прошлый раз. Года нам хватит, чтобы дать наиболее точную оценку ее способностей, выдать прогноз и просчитать риски. Твоя задача на ближайшее время – находиться поблизости. Дальнейший план будет вынесен на обсуждение позже. Что по поводу Ромы, избавляться от него смысла не наблюдаю. Легкие дружеские эмоции не помешают.

Константин едва слышно хмыкнул. Тут же кашлянул, швырнул окурок на землю, придавил подошвой.

– Понял, принял, – на выдохе сказал он. – Что-то еще?

– Ступай.

Кивнув в очередной раз, Константин хлопнул по коленям, встал и, подняв на прощание ладонь, исчез.

Серебро блеснуло в одной из ближайших витрин и тут же погасло. Гавриил перевел взгляд на окурок, послал мысль. Не получив отклика, включил телефон, написал сообщение. С минуту смотрел на неизменное слово «недавно», выдохнул через ноздри, набрал номер.

***

В гостиной раздался звонок. Рафаэль поднял трубку, помолчал, дождался пока связь прервется, опустил её к груди. Азар прикрыл его руку своей и вдруг, чуть сжав ее, с беспокойством спросил:

– Холодно?

– Ничего. Накину этот.

– Сейчас принесу.

Он спустился с подоконника в комнату, пропал в темноте. Через пару минут, вернулся с шелковым пыльником в руках, укрыл плечи Рафаэля. Тот, не покидая объятий, обернулся.

– Ази.

– Не бойся, не съем. Может, уже проснётся, когда придёшь.

Голубые глаза чуть затуманились. Старший прислушивался.

– Кошмары, – шепнул он. – Что-то она пережила?

Азар заглянул сквозь потолок и слегка качнул головой.

– Ничего. К утру пройдут. На рассвете все проходит, – он бережно пригладил складку на пыльнике. – Только не переживай.

Рафаэль кончиком носа коснулся его щеки и, вдохнув, сладко прикрыл глаза. А затем покрепче сжал телефон и исчез.

Ветер невидимой пеленой проскользнул по улице, тронул голые ветви и сунулся в открытое окно. Старая рама чуть вздрогнула.

Азар поднес к груди опустевшие от объятий руки. Холод острой болью прошил кости от пят до макушки, пробежавшись по коже тревожным трепетом. Узы щиплющими прожилками стянулись у солнечного сплетения. Мимо обледеневшего взгляда пронеслась жуткая ржавая цепь воспоминаний, со звоном отчаяния избивая душу каждым темным звеном. Нет.

Все будет хорошо. Он скоро вернётся. Совсем скоро. Все будет хорошо. Больше не нужно сражаться. Давно не нужно.

Со второго этажа донеслась едва уловимая человеческим слухом возня.

И правда кошмары. Может научиться играть колыбельную? Что там детям надо? Должны были ноты какие-нибудь заваляться. Рафи понравится, если.

Потирая затекшую шею, старший прошёлся вдоль книжных полок, высматривая названия музыкальных сборников.

Что-то Бах совсем потрепанный. Переписать что ли? Ария. Отлично для скрипки. Изящна, нежна, безмятежна. Рафи. Рафи напевал как-то в.

Азар схватил сразу несколько сборников, бросил их на диван, а сам бросился на кухню искать чернила или ручку.

Он вернётся. Конечно, вернётся. Совсем скоро. Утром. Где-то на рассвете.

***

В зале было не протолкнуться. Кто шелестел размашистыми свитками длинной в Панамериканское шоссе с пробками чисел на каждой красной строке. Кто позвякивал золотистыми приборами. Кто просто переговаривался с соседом о проблемах насущных.

Никого из высших, впрочем, не наблюдалось. Все свои, знакомые третьего лика. И те не в полном сборе. Значит, не так важно.

Рафаэль кивнул каждому, с кем умудрился встретиться взглядом в поисках своего места. По пути его окликнули.

Хозяином сильного голоса, приправленного тоном почти мальчишечьей запальчивости, был широкоплечий старший расположившийся во главе стола, с которого он как раз решил убрать ноги, обутые в высокие кожаные сапоги. Непослушные волосы цвета соколиного глаза спадали чуть ниже ушей и то и дело лезли перекрыть выразительные темные брови.

Приветственно вскинув ладонь, Рафаэль прошел к своему стулу и, откинувшись на спинку, обернулся к окну, снова канув в омут отвлеченных мыслей. Из всей той путаницы, что творилась в его разуме, автор по-настоящему поняла только одно замечание – если удалось привести Михаила, значит собрание на долго не затянется.

Что всегда хорошо, а сегодня еще лучше. Потому что странный, тянущий холод пробирал даже здесь, точно где-то во вселенной открыли форточку в еще более морозное пустое ничего, чем то, что, по чьей-то довольно старой теории, царило в космическом вакууме. Терпеть это дольше получаса, при всем уважении к идеологии, не хотелось никому.

Двери затворились. Гул смолк.

– Мент родился, – бросил мысль Михаил. Рафаэль прикусил губу. Остальные, вроде, ничего не заметили.

Гавриил не пролетел, но прошел к своему месту. Взгляд его пробежал по свиткам, завис на секунду у окна и упал на стол.

– Изложите общее положение дел.

Старший, сидевший у самого выхода, в неуверенности оглядел коллег, кашлянул, пошелестел свитком и, не встретив возражений, начал вещать. Проблемы в пятимерном, переход по реальностям, инородная энергия, дисбаланс. Очень важно, интересно и все такое. Михаил покосился на пепельные локоны. Чуть прищурился, моргнул, и, словно бы любуясь видом за окном, послал новую мысль:

– Узы новые?

– Нет, стираю «Лаской».

– Колись, не кури, где заразу подцепил?

– Нам с Ази девочку дали под опеку. Вактаре, насколько можно судить.

– Так их вообще нельзя… А, дошло.

– … несмотря на тот факт, что портал закрыт... Что у вас происходит?

Все присутствовавшие обернулись. Михаил покачал головой, выветривая случайную улыбку. Рафаэль облокотился на стол, упершись носом в сложенные пальцы.

– Общая молитва.

– Я сейчас засмеюсь.

– Спаси и сохрани.

Михаил кашлянул, прикрывшись рукой. Гавриил вновь посмотрел на него.

– Какие-то вопросы?

Тот выпрямился, встряхнул волосами и, все еще улыбаясь, поднялся с места.

– Вообще-то, да, – с некоторым вызовом в тоне начал он. – Положение дел шаткое. За кристаллом кто-то следит?

Воздух в зале прямо-таки завибрировал от устало-раздраженных глазозакатываний, вдоховыдохов и прочих проявлений хорошенько настоявшейся терпеливости. Сквозь бурю волнений доплыл вопрос Рафаэля:

– За тебя молиться?

– Спасет и сохранит, – все так же бессловесно откликнулся Михаил, продолжая говорить: – Так что? Какие новости со стороны?

Гавриил на мгновение опустил веки, точно отгораживаясь от брызг несанкционированного шторма.

– Кристалл – не наша забота. За ним следят коллеги, и ответственность лежит исключительно на них.

– По-твоему, это правильно?

– Михаил, – вмешалась одна из старших, – ты этот вопрос поднимаешь при каждом удобном и каждом неудобном случае. Ты прекрасно знаешь причину такого решения. Известна тебе и позиция Начальства…

– Эта позиция лишает нас возможности выносить точные прогнозы, вычислять статистику, в принципе контролировать ситуацию и делать еще кучу всего умного с подобающе умными названиями из тысячи длинных слов, как будто одного нам не хватило выше серафимов…

– Мы говорим про равенство. У нас нет кристалла, у них – доступа к тонким материям из-за недостатка струн…

– Ты говоришь о справедливости, Рагуил, – с улыбкой поправил ее Михаил. – Как и всегда, что делает тебе честь, молодец, так держать. А я сейчас говорю про логику. Про безопасность, если хотите. Хотите вы безопасности? Так почему бы ее не обеспечить? Береженых берегут, в конце концов. А у коллег наших сейчас на роли хранителя потерпевший в аварии. Как мы можем быть уверены в его работоспособности? Как мы можем сваливать на него, немощного, столько работы особенно сейчас, когда от камертона остались одни обломки, а в соседней вселенной едва ли не война. Или что там. Я не слушал. Почему хотя бы на время не разделить обязанности? А уравнять весы можно и другими путями. Не знаю пока, какими, ну да найдутся среди нас и более светлые умы.

Гавриил смотрел на него. Смотрел не то с жалостью, не то с пониманием, не то еще с какими эмоциями, названий которых он не учил, хотя и прекрасно сознавал стоявшие за ними, но пока далекие от языка и широкой публики мысли. Смотрел, подбирая соус для очередного успокоительного кляпа, что помог бы выиграть время, еще немного времени. Смотрел, пока не заметил маленькую вспышку фонарика на телефоне. Сообщение. Время.

– Возможно, однажды все будет иначе, – сказал он, едва заметно, почти внутренним зрением, взглянув в сторону Рафаэля. – Со временем все принимает иной облик. Однако на данный момент прошу меня извинить. Время. Персональные задачи всем присутствующим известны. Собрание можно считать завершенным.

И, сказав это, вышел.

Зашелестели голоса, зашептали бумаги. Девятый вал стал мерно вытекать в открытые двери. Рафаэль соскользнул со стула, легким бризом промелькнул мимо них, и, оказавшись за спиной Михаила, наконец молвил без телепатии:

– Возможно, однажды не спасет. Лучше заранее сохраниться.

– Возможно, однажды он перестанет меня затыкать, – отозвался тот, сгребая со стола забытые свитки. А затем, добавил косовато: – Все они перестанут.

– Только без революции.

– Сказал Рафаэль! – фыркнул Михаил.

– Не лучшее сравнение, – возразил он, снова по привычке присев на край подоконника. – Как минимум, я был не один, а других это не касалось. Начальство не всегда благосклонно.

Михаил подобрал последний чертеж, вскинул голову, сдувая с лица непослушную прядь, и свысока оценив порядок в зале, придвинул на место, зацепившись носком сапога за ножку, последний стул.

– Возможно, мне тоже стоит обзавестись другом на стороне, – усмехнулся он, сминая бумагу в букет измучанных вееров. Вздохнув, посмотрел на друга, поджал губы, вскинул брови, и, всучив как ни в чем не бывало собранный мусор, хлопнул того по плечу: – Привет ему.

Едва не покачнувшись от такой дружелюбности, Рафаэль улыбнулся, проводил его взглядом до дверей и уставился на «подарок».

Сжечь? Жаль. Мгновение – по воздуху, закружившись изящной невесомой лентой, полетели хрупкие мотыльки. Холод посеребрил им тонкие крылышки. Замерзшие пальцы подтянули пыльник, пригладили складку. Время возвращаться. Время.

Глава 2

Солнечные зайчики скакали по стеклу ваз, прятались в капельках воды на листьях. Дом окутала полусонная тишина. Я выпуталась из пледа и вышла в коридор. Все двери были заперты, на стук никто не отзывался. Спуститься оказалось тяжелее, но вопреки опасениям, и лестница, и ковер, и даже кости остались целы. Высокая арка впустила меня в гостиную. По габаритам она превосходила все ранее виденные комнаты. У стен теснились огромные книжные шкафы, один угол, как горбатый кривоногий дракон, охранял рояль цвета жаркой безлунной ночи, другой – состарившийся до сыпучих тещин в кирпичах камин. На диване за кофейным столиком расположился Азар. Перед ним лежали какие-то бумаги разной степени древности, которые тот увлеченно изучал. Не смотря на неподдельный интерес к делу, мой приход не оставили незамеченным.

– Какие люди. Тебе чего?

– А где Рафаэль? – спросила я, прижавшись к углу арки, будто она могла оказать хоть какую-то поддержку.

– Да его ещё ночью вызвали по какому-то срочному де-твою ж! – Азар схватил салфетку и промокнул чернильное пятно. Я перебрала все возможные темы для продолжения разговора, забраковала их все и, все еще цепляясь за лаковую древесину, чуть слышно предложила помощь.

– Помочь? – оценивающий взгляд старшего прокатился по телу прохладной волной. – С чего бы?

– Ну, – я поджала губы. Действительно, зачем люди вообще сотрудничают? И толку сейчас от девчонки, которая, можно сказать, вчера только на ноги встала? Однако какая-то шибко альтруистичная часть меня замолкнуть не разрешила. – Просто подумала, что Вам будет легче...

– Подумала она, – фыркнул тот, комкая неудачную страницу. Жалобный хруст бумаги скрасил молчание. Мятый шарик полетел в камин. Азар размял пальцы, вздохнул, снова глянул на меня и кивнул на место рядом с собой. – Ладно, валяй. Только смотри, испортишь…

– Перед Вами аккуратность во плоти! – можно было наконец пройти дальше порога и примоститься на краешке дивана. Наши локти случайно соприкоснулись. Я вздрогнула, кашлянула и поспешно прижала руки к ребрам. Рукав зацепил ручку, и та упала на колени, оставив на юбке синюю полосу.

– Оно и видно, – сказал Азар, но, заметив красные следы на щеках, сжалился: – Начальство с тобой. Запоминай, значит. Это, – он показал на ветхий, пожелтевший от времени сборник, – ноты. Старые совсем, долго не сохраню. Нужно перенести в новую тетрадь один в один как в оригинале. Вот.

Азар положил передо мной чистый линованный лист. Мы принялись за работу. Писать было не удобнее, чем засыпать в постели Прокруста с горохом под лопаткой и котом у носа. Совершенно непонятно, под каким углом держать стержень, куда деть лишние пальцы. Я украдкой изучила положение кисти соседа и попыталась повторить. Выходило все еще как у пьяной курицы в преддверии девятого вала, но хотя бы бумага перестала скрипеть. Молчание тем временем выкрутило чувство неловкости на максимум, от стеснения уже начинало подташнивать.

– А можно глупый вопрос? – спросила я, в поисках хоть одной причины для глубокого вдоха.

– А давай лучше умный.

"А давай без давай", – подумалось мне, пока подбирался более вежливый ответ.

– Зачатки наглости есть. Это радует.

Мы посмотрели друг на друга. Бледная маска безразличия на секунду треснула, обнажив игривое самодовольство. Очень смешно. Что еще интересного он успел узнать? А в конце концов, чего стоило ожидать в такой компании?

– А мысли читать нехорошо.

– А мне не положено быть хорошим, – Азар отложил ручку, немного подул на листок, подложил промокашку и перевернул страницу. – Так чего спросить хотела?

– А зачем Вы сами все это пишете? В смысле, разве, ну, – в голове каруселью завертелись варианты подходящих слов, – таким как… Вам обязательно заниматься всякими бытовыми вещами?

– В этом мире вообще мало что обязательно, если хочешь знать. Просто, как тебе, ребенку объяснить? – он откинулся к спинке дивана и задумался. В темных изумрудах блеснул и тут же захлебнулся солнечный луч. – Когда живешь уже не одну тысячу лет, надоедает быть всемогущим, всеведущим, да и в целом быть. Хочется найти какую-то отдушину, что-то простое, человеческое, пусть и бесполезное в глобальном смысле.

– Для Вас это музыка? – голос спустился до шепота в страхе спугнуть откровение.

– Ага. Конечно, во все времена она была разная, но всегда несла в себе что-то родное. Она как препараты – лечит и может вызвать привыкание. А какой восторг, когда люди придумывают новые инструменты! До сих пор помню, как взял в руки свою первую скрипку. В веке шестнадцатом это было.

– В 1529 году[1], если быть точнее, – поправил мягкий голос.

– Рафи! – просиял Азар. – Не замучали тебя?

– Не успели, – отозвался тот, бросил на подоконник шелковый пыльник, облокотился о спинку дивана и склонил голову, разглядывая ворох ветхой макулатуры. – Что пишете?

– «Ария» Баха. Рассыпается совсем. Ли решила помочь. А та скрипка, кстати, долго держалась. Хороший мастер этот Анрюха.

– Не слушай его, – подмигнул мне Рафаэль. – Антонио он нахваливал чаще.

– Ясное дело, он же учеником Кольки был. Да и брал я у него уже сам. Но на запястье то струна от твоего подарка. И живая, главное, до сих пор.

– Ну, если сравнивать ее с мастером или твоей верой в новые бренды, то да, пациент скорее жив, – усмехнулся Рафаэль, потрепал меня по голове и спросил: – Еще не завтракали?

Азар моргнул.

– А ее нужно кормить?

– Ох, уж эти человеческие штучки, – деланно драматично вздохнула я.

Столик заняли кружки с чаем и тарелка, на которой небольшой горкой лежали бутерброды с колбасой и сыром. На мгновение меня заморозило недоумение. Никто не принес ни приборов, ни салфеток, ни даже колокольчика. Как нужно было понять, что теперь-то можно есть? Старшие тем временем все говорили и говорили о чем-то, известном лишь им:

-…Сказал, атома нашего там не будет, ибо ему, знаете ли, пространства жалко, да бедняжки-подчиненные перепугаются. А честно ли, что только одна сторона артефакт бережет, – никого волновать не должно. Начальство, мол, одобрило. Так Миша с ним едва не поругался.

– Ну, отчасти он прав, – сказал Азар. Отпил чай, сглотнул так, будто пробовал давно забытый или вовсе новый деликатес, сморщился и оставил кружку. – Валя даже к нашему хранителю на ровном месте придирается, а так еще жарче будет.

– Главное, чтобы нас эти выборы не коснулись, – поглаживая фарфоровый ободок кончиком длинного ногтя, произнес Рафаэль.

– Не переживай, золотце, мы – те еще кретины, – с неожиданной заботой успокоил Азар. – В их глазах, по крайней мере. Да и неприкосновенность никто не отменял. Мелочь, ты чего сидишь? Горячо, разве?

Последняя фраза прилетела в мой адрес. Я помотала головой, убрала руки с коленей и все-таки ухватила кружку за ручку.

После завтрака мне вручили колючку на палочке, которую нормальные люди называют расческой. По задумке, она должна помогать с волосами, но ситуация стала только хуже. Кудри просто спутались в один большой клок, а часть и вовсе намоталась на агрегат. Рафаэль некоторое время наблюдал за моими мучениями, но в конце концов не выдержал.

– Давай помогу, – он взял расческу, смочил под краном и принялся распутывать клок. – Они у тебя сами так вьются?

– Наверное, – протянула я, морщась от неизбежной в таких случаях боли. Стоило соврать или пока разведать обстановку? Вот было бы смешно, если бы меня раскрыли на такой идиотской мелочи. Но его локоны тоже шли легкой волной, так что я решила оставаться честной пока это возможно. – Не контролирую. А это нормально, что они так делают?

– Да, конечно. У многих такое бывает. Особенно у тех, кто тесно связан с колдовскими практиками. Скорее всего это последствия проявления магии.

«Или перехода в другое измерение», – подумала я. Раньше выглядело по-другому.

– А может и просто генетика. В любом случае, это тоже очень мило, скажи Ази?

Азар, все это время любовавшийся далеко не мной, моргнул, сменил точку внимания, согласился и напомнил про какое-то расписание, от которого мы такими темпами рисковали отклониться.

– Уже сегодня и отправим? – спросил Рафаэль.

– А куда ее деть? Пусть топает, знакомиться с себе подобными.

– Куда топает? – испугалась я.

– В Братство, солнце. Ази предлагает отвести тебя в штаб Братства вактаре, осмотреться, – Рафаэль отпустил мои волосы и осмотрел результат. – Что думаешь?

Еще полчаса возни с новой одеждой: комбинезон и рубашка оказались, что называется, на вырост, – нет, ну честное слово, кто придумал эти маленькие пуговицы? – и можно было выдвигаться. В этот раз обошлось без провалов в пустоту – старшие решили, что дорогу мне стоит запомнить.

Мы миновали трамвайные пути, прошли через парк со скульптурой задумчивого дяди на скамье и спустя пару кварталов остановились у высокого непролазного забора. Рядом с кованными воротами блестела маленькими окнами башенка охранного поста. На стук внутри что-то зашевелилось, а затем, кряхтя и пыхтя точно неисправный утюг, навстречу нам вывалился приземистый сторож. Он подтянул штаны, кашлянул и, подслеповато разглядывая незваных посетителей, поинтересовался:

– Чего надобно?

– Привел новую ученицу. Подготовительный период.

– Эта что-ль? – сторож придирчиво осмотрел меня с головы до ног, поправляя козырек фуражки. – Глазенки мне ее не нравятся. Не нашенские.

– Гавриил приказал распределить к вам.

– Тц! Ну, коль приказано, да не будет отказано. Проходь-те сюды.

Ворота, протяжно взвыв петлями, отворились, открывая обзору пятиэтажное здание. Оно вырастало из земли как безголовый Сфинкс, вытянув вперед два крыла. Его нельзя было назвать очень уж старым. Хотя серый кирпич местами и прятался от солнца под розовато-зеленой порослью, а стекла окон помутнели около рамы, напоминая линзы очков для совсем безнадежных глаз, зато углы выступов и бетонные колонны у самого входа крошится еще не начинали. Прошлый век максимум. Двор вокруг, засаженный пока пустоватыми каштанами и яблонями по бокам от дороги, выглядел немного свежее. Сейчас кроме нас здесь никто не бродил. Мы следовали за сторожем к ступеням, когда Рафаэль решил уточнить:

– Здесь я тебя оставлю. Дорогу запомнила?

Сердце почему-то бешено заколотилось. «Вот так и идти? Совершенно одной? Без охраны? И как себя вести?» – задавать эти вопросы было стыдно и, наверное, странно, но ощущение создавалось такое, будто я могла опозорить всю королевскую семью и страну заодно. Опыта общения со сверстниками у меня не набралось от слова совсем. О чем вообще они обычно говорят, чем увлекаются? Особенно здесь, в тройке. Так еще и дети здесь учились не простые, а некие таинственные вактаре. Что вообще нужно делать, чему нас станут учить, я не имела ни малейшего понятия.

– Нервничаешь?

– С чего бы?

– Хэй, – Рафаэль потрепал меня по плечу. – Мы тебя в обиду не дадим. Знаю, не самое приятное чувство – вливаться в новый коллектив, привыкать к обстановке. Никогда заранее не понять, как тебя примут и примут ли вообще. Но если чересчур переживать о будущем, можно упустить ниточку настоящего и потеряться. А если волноваться о мнении окружающих, можно потерять собственное. Так что просто поступай как знаешь. И если это кому-то покажется неправильным, не расстраивайся. Просто твой мир отличается от их. А потому законы в ваших реальностях не могут быть одинаковыми. Изменишь мир – изменишь и путь. Не меняй его по чужой прихоти. Сотвори его таким, каким задумано, хорошо?

Он говорил совершенно серьезно, но в глазах сквозила теплая снисходительная улыбка. Не слова, но сам тон голоса успокаивал и обнадеживал. Почему? Зачем он тратил время и запасы философского пафоса? То есть, наверное, так и нужно делать, когда кто-то из близких не в духе, но ведь мы друг другу никто. И откуда взялся этот дурацкий ком в горле?

Сторож тем временем потянул на себя ручку дверей и махнул проходить. Рафаэль остановился у ступеней, проводил меня взглядом до порога и скрылся из виду.

Сперва показалось, что я по ошибке заглянула в лесную чащу. Зеркальный потолок подпирали малахитовые стволы деревьев, где-то вдалеке шумела вода, пели невидимые птицы.

– Шо стоим? – сторож вошел вслед за мной. – Так. Стал-быть ступай в приемную, на втором. Ступай, значится, и сиди. Ежели заблудисся – нюни не распускай. Я вечарком обход делать буду, авось и найду. Все. Давай, вперед и с песней.

С этими словами он, прежде чем я успела задать какой-либо вопрос, скрылся за дверью. Холл пустовал, и нового проводника не предвиделось. Сверху, правда, долетали отзвуки голосов, эхо шагов и будто бы треск фейерверков. Лестниц было две: на левую и правую сторону. Обе, словно малахитовые змеи, сбросив хвост ступеней на пол плавным полукругом, ближе к потолку начинали виться вокруг стволов-колонн, продолжаясь в отражении. Перилла дизайнеры тоже нормальными оставить не смогли – выгнули волной, выковали металлические листья.

Добравшись до площадки второго этажа, я двинулась вдоль коридора, придерживаясь за стену кончиками пальцев, наверное, на случай, если она решит уехать. Долго идти не пришлось – уже четвертая дверь порадовала табличкой «Приемная».

Здесь уже был человек – смуглая девушка, лет шестнадцати. Пышные каштановые волосы блестели в солнечном свете и струились на шлейки кислотно-желтого топа, едва прикрывавшего живот. Она сидела, закинув ногу на ногу, и с напускным безразличием подпиливала ногти. Челюсти непрестанно двигались, пахло перченой мятой.

– Здравствуйте, – пролепетала я.– А Вы тоже кого-то ждете?

– О-о-о! – протянула она, сделав страшные глаза. – Заюш, не кого-то, а чего-то. Казни.

– Правда? А за что? – спросила я, просвечивая ответ через детектор сарказма. Кажется, он замигал.

– Прикинь, перед тобой – самая опасная преступница тысячелетия. Наряду с Чикатило, Фишем, Дамером и прочими, кто смел пилить ноготки во время задания. А ты че? Не замечала тебя раньше.

– А меня и не было. Только сейчас привели.

– А! Новенькая, – дошло до нее. – Ё-мое, заюш, да ты влипла. Всех нормальных мастеров к весне разобрали. Хотя, – она задумчиво прикусила кончик пилки. – Там еще Константин остался, он ничего такой, милашка. Если Ромка подвинется, то тебя можно будет классно пристроить. А вот рогатого лучше за милю обходить. Маразматик редкос… Зда-асьте, – пропела девушка, глядя в сторону дверей.

В Приемную зашла еще одна женщина. На вид не больше сорока, но манера держаться набавляла еще пару десятков.

– Катенька, – с порога накинулась она, грузно опустив на стол пухлую сумочку, – ну, что это такое? Ну, почему на тебя постоянно жалуются? Вот не хочется же тебя ругать, такая девушка хорошая, а ведешь себя как девица, честное слово, ой. И чего тебе неймется? Ну маечку можно же подлиннее надеть, хоть не замерзнешь и вопросов не будет. Вот возраст ваш, я все понимаю, хочется быть красивой, взрослой, но глупые вы дети такие, мамочки-мамочки рОдные. Ой! – она на секунду перевела дух, заметила меня. – Ой, а кто это у нас такой хорошенький? Вот Катенька, посмотри, как хорошо-то в рубашечке. Еще бы юбочку, ну да вы, молодые, сейчас другую моду носите. Ты к кому, деточка? Уж не новенькая ли наша? Катька тебя тут попугать не успела? Она девочка умная, общительная, ну вот взбалмошная, вишь. Ну ты не переживай, подружитесь. Глядишь, в подмастерье возьму, под крылышко.

Я мысленно помолилась всем богам об обратном, а она сменила курс на ногти и изъяла пилочку. Катя состроила мне гримасу и тут же изобразила чистейшую невинность.

– Да они неправильно поняли, Анна Юрьевна! Там руну надо было в древесине чертить, а кинжал дома остался.

– Ну так хальсбанд тебе на что? И вообще, взрослая уже девочка, скоро в мастера пойдешь, учись пальцами выводить. Сложно, конечно-конечно, а кто обещал легко? Не буду ж я за тобой повсюду бегать. Так, – приостановилась Анна, снова вспомнив обо мне. – Тебя, заинька, надо в группу. Катенька, мы с тобой только через полчаса встречаемся. Я пока кофейку, ну, то есть дела поделаю. А ты бы рассказала малютке чего-нибудь. Вспомни себя подготовишку, как не понимала ничего. А то пока Константин Сергеевич придет, да объяснит, да отведет. Все-все, идите-ступайте тихонечко.

Катя отлепилась от кресла, подхватила меня под локоть и, напоследок чавкнув жвачкой, вывалилась из кабинета. По коридору пролетело звучное эхо хохота.

– Жесть, скажи? – продолжая смеяться так, будто услышала лучшую в мире шутку, пропищала она. – И так каждый раз. Фуф! За нашу долгую жизнь! Не ссы, тут не все такие разговорчивые, только мне повезло. Так, – переключилась Катя, вынимая телефон, – короче, где ты есть?

– Какой философский вопрос. Здесь, наверное.

– Смешно. Зай, диктуй чего-нибудь, мне тебя надо в чаты добавить с мастерами и без, в группу с новостями и так далее.

Телефон – изобретение почти такое же полезное как зубы. Но ни то, ни другое отчего-то с рождения не выдают. Замешательство отпустило достаточно быстро, чтобы выкрутиться и предложить:

– А давай лучше твой номер запишу?

Я отвернула рукав рубашки и под диктовку начертила временную татуировку. Катя ее проверила, надув из резинки белый пузырь, кивнула и потянула меня к лестнице.

У ступеней, прислонившись спиной к прутьям, теперь сидел мальчишка. На коленях, дрожа от шустрых движений стержня, лежала примятая тетрадь. Увидев нас, он встрепенулся и, сунув ручку за ухо, решил докопаться:

– Кот, слышь, ты в Навь в августе едешь?

– Ну, на яблочный, где-то, а тебе какое дело?

– Давай поменяемся? Не, ну… ну, ля, Котяра, реально очень надо, – взмолился тот, когда Катя, закатив глаза, зашагала дальше. – Там нож надо забрать новый и домовому я подачек с осени не оставлял. Ну что тебе стоит? Позже скатаешься. У меня даты на сентябрь только. И за шоколадку. Две!

Но мы уже ушли далеко вверх. Мне даже стало жалко того домо-жителя, или как его там, брошенного, обозвали. Но упрашивать за него было неловко.

Четвертый этаж ничем не отличался от предыдущих. Все те же двери-гвардейцы на каждые пару метров. За одной из них что-то прерывисто трещало. Когда мы проходили мимо звуки на миг стихли и вдруг взорвались какофонией звона и грохота. Я подпрыгнула от неожиданности, едва не сбив Катю на пол. Та даже не поморщилась, только прыснула. В комнате тоже паники никто не поднял. Вместо этого строгий голос велел спуститься за метлой.

– Это что там?

– А? Да чистку, походу, учат. Сложная тема, реально. Как и все восстанавливающие формулы. Стой, – скомандовала Катя, вскидывая руку. Навстречу нам стремительным шагом шла еще одна девушка. – Зай! Ну че там?

– Волколаки – суки, – заявила та, комкая салфетку в бордовых пятнах. – Где дежурный?

– Так че с ними? – допытывалась Катя. – В Навь кинули?

– Какое! Лоргам сдали. Они двинутые в край. Ах ты ж опять! – "Зай" вытерла кровь под носом и согнувшись убежала к лестнице.

Катя многозначительно вскинула брови и потянула меня дальше, к повороту. Щербатую от окон стену грело солнце. За стёклами виднелся внутренний двор, где среди деревьев и обособленных компаний скамеек плевался брызгами высокий фонтан.

Коридор все обрастал дверями и новыми людьми. Мимо прошла женщина в рабочем комбинезоне, держа перед собой клетку с маленьким человечком, голое тело которого скрывала длинная, позеленевшая от плесени борода. Тот сидел на корточках и то колотил по железным прутьям, то цеплялся за них, пытаясь просунуться в щель. На пластиковой бирке маркером указали: «Банник обыкновенный. Ленинский район. Выскочка. Навь». Пробежал мальчишка, прокатив за собой маленькую тележку со звенящими пробирками, судя по картинкам, медицинскими. Компания ребят на углу в один голос упрашивала одного из них, чей нос издалека походил на каплю томатного соуса, сходить к дежурным.

Наконец Катя затормозила, открыла один из кабинетов, сунула туда голову, а затем, убедившись в чем хотела, и меня.

– Вот, короче. Располагайся. Тут уже и Сестра с Братом какие-то тусуются. Твои ровесники, походу, – сморщившись, оценила она. Затем оглянулась в коридор, потянулась в карман, достала жвачку, сунула в рот. – Короче, заюш, затупишь или еще что – я на связи. Давай, удачи.

Парт сюда принести пожалели, у окна стоял только один пошарпанный стол. Две стены занимал огромный шкаф с книгами, коробками, колбами и банками. Пол кто-то исцарапал угловатыми рисунками, похожими на буквы неизвестного алфавита, и забросал подушками, на двух из которых примостились «ровесники». Брат сидел по-турецки, склонившись над телефоном, где методично кого-то избивал. Сестра, закручивая в тонкий жгут край кофты, поглядывала за игрой через плечо. На мой приход она подняла голову, тряхнула косичками и снова отвернулась.

Чтобы скрыть смущение хотя бы от самой себя, пришлось тщательно осматривать ближайшие полки. Тут кроме прочего стояли две бутыли. В одной покоились сушеные грибы. В другой замариновали какую-то ящерицу, чей мутный глаз теперь упирался в стекло. Названия на обложках пусть и написаны были на знакомом общем, особой ясности в происходящий сюр не вносили: «Теория рунной чистки», «Энергетический баланс при обнулении», «Абсолютизм и его последствия». Часть корешков и вовсе изрисована непонятными линиями и крючками. От беспомощного созерцания стеллажа меня спас приход взрослого. Тот поспешно собрал в хвост длинные волосы цвета пыльного каштана, закатал рукава рубашки и осмотрел свою маленькую армию.

– Доброе, дети. Так, среди нас новенькие? Лили, полагаю?

– Константин Сергеевич, а она опять без своего шнурка пришла, – наябедничал Брат, пряча телефон в карман. – Надо его из косички сделать.

– А тебя надо запихать в рот ранаре[2], – обиделась Сестра. – Я принесу. Завтра, честно-честно.

– Напиши мне это на двери кабинета. Буду ежедневно перечитывать, – отозвался Константин. – Ладно, начинаем. Для начала повторим, а Лили послушает и запомнит, что такое листы. С чувством, с толком, с расстановкой, поехали.

Сестра толкнула соседа по подушке. Тот поднял глаза в потолок, опустил взгляд на ладони и стал показывать:

– Представляем торт, – протянул он, рисуя в воздухе квадрат. – Это наш мир. Слои теста – это ва-ри-ан-ты реальностей. Мы тусуемся в одной из них. Перелезть на слой ниже нельзя – раздавит. А… а про повыше Вы ничего не говорили, Константин Сергеевич, – в растерянности рассматривая руки заметил Брат.

– Пропусти пока.

– Ну, а, значит, крем между тестом мы называем листы. Туда никто, кроме вактаре ходить не может. Даже старшие. И поэтому…

– И поэтому мы – крутые, – встряхнув косичками перебила Сестра.

– Нет, – Брат ударил себя по коленям, – не так! И поэтому мы за них отвечаем. За них и за всех, кто там живет. Надо всякие струны чистить, зверюшек тамошних лечить и тех, кто наружу лезет – выскочек всяких и… ну и все. Вот, – закончил он.

– И? – решилась спросить я. – Как же туда ходить?

– Для этого, – отозвался Константин Сергеевич, – существует полезнейшая вещь. По-умному, – он прошел к шкафу, вынул оттуда холщовый мешочек, в котором что-то звонко звякнуло, – называется хальсбанд. По-простому – амулет, а со шведского – ожерелье.

– Фу! – прокомментировала Сестра. Брат тоже скривился.

– Как ты могла заметить по реакции будущих коллег и сотоварищей, – усмехнулся Константин, – носить его первое время противно. Но необходимо. Это как играть на гитаре. Сначала пальцы в кровь, а позже привыкаешь.

– Я не привыкну! – буркнул Брат. – От него тошнит. И вообще, если я не хочу быть этим… кал-лекой? Ну, вообще, даже вактаре быть не хочу?

– Вот подрастешь, наберешь баллов, выйдешь из-под опеки мастера – иди куда глаза глядят. А то представь, поедешь с пацанами на шашлыки в лес, кувыркнешься в листовую дыру и поминай как звали. Или вот игоша на запах припрется, ты что делать будешь? Шампурами фехтовать? Учись, – наказал Константин тоном, к которому в дополнение отлично подошел бы несерьезный подзатыльник, – раз выпала возможность. За спиной не носить. Итак, Лили, тебе как новенькой разрешаю выбрать орудие пытки первой, – он развязал мешок и протянул нам.

Внутри оказались всего-навсего бесформенные металлические пластины с просверленными дырками. Я коснулась ближайшего и тут же отдернула руку. Хальсбанд завибрировал, уколол пальцы током. Голова закружилась так, будто меня только что ссадили с карусели.

– Да, – с пониманием кивнул Константин, – сначала так. А в будущем придется надеть и носить не снимая. Так и живем. Пробуй еще, – он встряхнул мешком. Амулеты зазвенели, пересыпаясь ближе к краям. – Взять нужно обязательно.

Сглотнув подступивший ком, я натянула рукав до пальцев и сжала край пластины через одежду. В костяшках будто сломались маленькие иглы.

– Ты на ладонь положи, – посоветовала Сестра. – И спину выпрями, а то струны — вот так, – она взялась за кончики косичек и закрутила их к ушам. – Кривятся. Правильно, Константин Сергеевич?

Проще говоря, началось учение. Или мучение, кому как повезло. Общими усилиями удалось-таки уложить хальсбанд в руку. Оставшееся время мы пробовали сжимать его в кулаке, прикрывать другой кистью и ходить нормальным шагом, не заваливаясь на посленовогодний манер. Из хорошего – я действительно привыкла к головокружению с постоянной вибрацией. Настолько, что перестала замечать и их, и мир вокруг заодно. А потому очень удивилась, когда, сойдя с намеченной линии, налетела на Константина. Тот словил меня как раз перед тем, как дверь, открываясь, познакомится с новой ученицей поближе. Словил и наконец отобрал мерзкий амулет. Обзор прояснился, разрешая разглядеть посетителя.

Он был высок, смугл, с такими острыми чертами лица, точно его кромсал неумелый скульптор. Тонкие пряди волос падали на сухие угловатые плечи, укрытые темно-зеленым плащом, от которого едва уловимым шлейфом тянулся аромат хвои и древесной смолы. Голову, как высокая корона, украшали ветвистые оленьи рога. Входя, гость даже слегка пригнулся, чтобы не задеть ими перегородку.

– God dag[3], – поздоровался он. – Прошу простить мое вторжение, однако Вас, Константин, требуют в Смотровую.

– Здравствуйте, магистр Хальпарен, – в один голос протянули одногруппники. Я в растерянности кивнула.

– В наших рядах пополнение, – заметил тот, пряча левую руку в карман, будто спасая ее от неожиданного холода.

– Как видите, – подтвердил Константин, похлопав меня по плечу. – Ладно, идем. Киньте, – обратился он к нам, – кулоны на место и захлопните кто кабинет, добре?

Двери за ними закрылись. Дети переглянулись, как по свистку бросили амулеты под ноги и метнулись в коридор. Благо, меня не закрыли. Но оставили одну. Я оглянулась на бардак, поджала губы, взяла какой-то листок с учительского стола, собрала на него железки и ссыпала в мешок. Возможно, стоило догнать новых знакомых, но чем дольше это мысль крутилась в голове, тем сильнее хотелось ее прихлопнуть. В конце концов, они сами убежали, не пожелав даже толком познакомиться. В то время как на запястье чернел номер более взрослой, а значит, скорее всего, очень интересной подружки, разговор с которой клеился чуть лучше.

Ключ торчал в замке. Заперев кабинет, я развернулась и уставилась на противоположную стену с немым вопросом. Куда деть это добро Константин не сказал. Стена, как не удивительно, тоже предпочла отмолчаться. Только где-то в соседних комнатах стучали шаги, свистели птицы, ворчали звери, трещали фейерверки да позвякивало стекло. Логика подсказывала, что хорошо было бы найти Смотровую и оставить вещи хотя бы у порога. И поскольку она мне пока ни разу не изменила, я двинулась к лестнице, разглядывая таблички.

Ни на одной из ближайших заветного слова не оказалось. Коридор оборвался перекрестком. Налево пойдешь – спустишься в холл, направо пойдешь – в темноте потеряешься. Окон в этом рукаве прорубить не додумались. Пространство вплоть до очередного поворота расщедрилось только на одинокую, но непривычно высокую дверь. Подойдя ближе, я переложила мешок под мышку и встала на носочки, всматриваясь в блестящую надпись.

Вещи выскользнули и со звоном шлепнулись на пол. Пришлось опять кланяться силе гравитации, помянув перед этим всю пятерку измерений.

За углом послышался хлюпающий звук, будто кто-то отчаянно боролся со слезами. Сквозь мрак коридора на меня пялилась пара мутно-белых широко посаженных глаз. Они блестели совсем невысоко, будто их обладатель стоял на четвереньках, но из-за темноты тела было не видно. Я подобрала мешок и осторожно протянула руку навстречу.

– Эй, друг, с тобой все в порядке?

Снова хлюпанье. Глаза придвинулись ближе.

– Мне показалось, ты плачешь. Не бойся. Вот, – я вытащила пачку салфеток и подала в темноту.

– Что Вы тут делаете, фрекен?

Я обернулась и чуть не ткнулась носом в плащ Хальпарена. Тот смотрел на меня сверху вниз и в закоулке сознания мелькнул страх, что его рога сейчас могли бы съехать мне на голову. Я отскочила назад и оглянулась на коридор. Глаза исчезли.

– Кого ищем?

– Тут кто-то плакал, хотела помочь. И еще вот, – я показала на мешок, – надо отдать Константину Сергеевичу.

Вещи магистр проигнорировал. Вынул из кармана звонкую связку ключей и, немного повозившись, открыл дверь. Здесь тоже было темно. По щелчку выключателя в кабинете загорелась лампа, поливая светом золотую табличку на двери. Витиеватые буквы складывались в прозвище, которое сейчас бы мы назвали фамилией[4], Hjälparen[5], с таинственной «A.» перед ней.

– Ваш пункт назначения этажом ниже, – прокомментировал он, оглядывая коридор. – Не боитесь одна во мраке бродить?

– Мрак мне пока ничего не сделал, чтобы стать угрозой. К тому же, я не одна, а с Вами.

– А меня не боитесь?

– А надо?

Хальпарен смотрел на меня. Радужка глубоко посаженных глаз переливалась то ли медью, то ли чистым золотом. Уголки губ неуверенно дрогнули, но все-таки застыли в прежнем положении.

– Это на Ваше усмотрение. Амулеты, – чуть помедлив, добавил он, – можете оставить на мое попечение.

Я послушалась, промямлила какую-то благодарность и пошла обратно, к лестнице. Плакать больше никто не собирался, хотя пару раз тишину прерывали смутные шорохи.

Примечания:

[1] Год появления одного из самых ранних изображений скрипки в итальянской живописи – картина Гауденцио Феррари "Мадонна апельсиновых деревьев".

[2]Rånare – разбойник, грабитель (швед.).

[3] Добрый день (швед.).

[4] До XX века почти все граждане Швеции, за редким исключением, не имели фамилии. Вместо нее могли использовать имя матери, отца или красивое название из окружающей природы (прозвище). Хальпарен родился в 19 веке.

[5] Параклет (швед.).

Время очень не любит, когда его убивают

Тик-так. Тик-так. Миг. Два. Три. Два, миг – три. Двадцать три. Т-р-р-рень! Т-р-ре-ень!

Голова раскалывалась как после хорошенькой пьянки. Во рту, как ржавчиной разъело. Константин подтянулся на локтях, ругнулся – очки слетели с дивана, соскочили на пол, – и подслеповато уставился на часы. Тик-так. Полчаса до восьми. Хорошо. Значит не его.

7:31. За стеной дребедень. Т-р-рень!

– Давыключитевыэточертовонезнаючто! – крикнул он, самым злым из арсенала забитых простудой голосов.

Тук-тук-тук. Суетливый звук шагов избил слух мерным маятником. Щелчок. Голос Ольги надиктовал информацию про организацию, спросил, чем же она может им помочь? Тишиной хоть раз за эту ночь! Или что сейчас? Сквозь полоски жалюзи виновато выглядывала иневато-синеватая серость. А, может, где-то и солнце. Навь его знает.Что угодно. Как и всегда с ноября по март в лучшем случае. Холодно времени, вот и все.

7:34. Отлепившись от дивана, Константин подобрал очки, заткнул их за ворот рубашки, одернул ее, как бы напоминая сидеть поприличней бомжеватого мешка из-под картошки, и выбрался на свет соседней комнаты.

Ольга, потирая веки, чем размазывала и без того широко растушеванные серебристые тени, стояла над сковородкой и, прижимая телефон к уху так, чтобы пружинистый провод не вляпался в скворчащий жир, поминутно давила мычащее «угу». Зевнув, переложила трубку в другую руку и, прожевав деловитое «всехорошо-отличнохорошегодня», бросила ее на место.

– Ты тут и спал? – спросила она, взъерошив себе ежик каштановых волос, отчего те встали дыбом.

– Ближе было, – пробормотал он, почесывая лицо. Синяки, впрочем, уходить не спешили.

– А утро все недоброе?

– Утреннее, – заспанно кивнул Константин, засыпая кофе в засаленную кружку.

– Ты, Кость, гляжу, совсем бессмертный, – бросила она, собирая яичные скорлупки так, словно искала там иглы. – Расписание, как леший составлял.

– Будь моя воля, выбрал бы смерть. А пока дай кофе выпить спокойно. Мне еще тетради проверять.

– Мне б твой тайм-менеджмент. Ни на что времени нет, чес-слово. Ох-ты ж, блин.

– Чего? – спросил Константин, отхлебнув. Ольга уже листала чат, продолжая тыкать лопаткой в дрожащее месиво на сковороде.

– В Ленинском банника нашли, – сообщила она. Помолчала, слушая трески масла, поправилась: – А. Кто-то уже пошел, отбой.

– А что волколаки? Я вчера так и не понял.

– Что-что... – поморщилась Ольга, закидывая жидковатый омлет на хлебный квадрат. – Бред, чес-тебе сказать. Раньше максимум пара волчат за неделю объявятся, а вчера как полезло двенадцать штук. Подмастерья гуляли возле «Скалы» – шум услышали. Там жесть, но живые все, мастеров позвали, всех к утру вот в метро загнали, ну, вот час прошел, считай, как все перекрыли. Вот вродь, щас держат там, команды ждут от Ордена и наших, а шебе жвонит хто-т, – заметила она, откусив бутерброд. Константин перевернул телефон.

7:45. Абонент тут же сбросил. Экран показал один пропущенный от А. Хальпарена. Следом вылетело облачко с текстом. «Доброго…прошу…Смотровую…».

– Магистрам чего-то надо. Подойду. Так что вчера, говоришь?

– Да, может, мы что проморгали. Навь их знает, короче, не забивай голову. М! – заявила Ольга, проглатывая последний кусок. На ее экране высветилось очередное сообщение. – Все, полетела. Мои пришлепали. Давай.

7:49. Залпом залив в себя остатки кофе, Константин, облизнулся и вылетел вслед за ней.

***

Чай обжигающей слюдой лизнул нёбо и едва не соскоблил кожу в горле. Без сахара.

– Что кривишься? Аль болит что?

Хальпарен перекривился в любезную улыбку и опустил чашку на блюдце.

– Доброе утро, магистр.

Елисей Всеславович бросил пальто на вешалку, оставшись в извечном бордовом кафтане, пригладил жидкую седину назад к затылку, снял очки, щурясь протер линзы и подсел за стол.

– Анечка чайку накипятила?

– Угощайтесь.

– Ранёхонько ты подскочил сегодня. Вести есть какие?

Рассказывать о странном ощущении, предчувствии лесного качества, так и пищавшего в подсознании невидимым тревожным комаром, Хальпарен уместным, конечно, не счел. Вестей и впрямь было довольно.

– Волколаки, магистр, …

– Слыхал, – отмахнулся он. Вновь оседлал нос верной парой очков и принялся просматривать бумаги. Резные браслеты постукивали друг о друга, аккомпанируя каждому движению. – Орден передал, думаю вот, выслать кого. Костька нынче по утру гуляет, со сменой учебной? Шестой класс в своей школке, кажись, уже ведет.

– Смею заметить, магистр, что Константин в последнее время несколько перегружен….

– Не треснет. Там проклятье наслано, он по этим занятиям, поглядит, недолго, не о чем там думы думать. Кликни.

Хальпарен сомкнул губы, отставил чашку, взялся за телефон. Набрал и тут же сбросил. Сам не понял почему. Решил писать. Елисей наблюдал за ним поверх линз.

– В Навь ехать думаешь?

Взгляд в экран. Календарь, рабочий стол, калькулятор, рабочий стол, заметки, рабочий стол, панель инструментов. Довольно. Надо отвечать. Палец зажал кнопку. Телефон лег около блюдца.

– Если в моем присутствии здесь нет необходимости…

– То ты звонил так?

– Письмо отправил. Он в пути...

– Люди звонки выдумали, а ты все голубями, – Елисей с улыбочкой покачал головой. – В Нави сезон новый, лес ото сна отходит, сам знаешь. Хорошо б оно было, коль бы проведал. Входите-входите, милости просим.

Порог перешагнул, едва не зацепив подлетевший на тяге любопытства огонек, Константин.

– Утро добрейшее, – поздоровался он, кивая. – Вызывали?

– Здрав будь, Костенька, подмога твоя нужна. С волками этими, слышал, что вчера повыскакивали? Откуда-не-пойми, так поглядеть бы, кажись, проклясть мог кто. Наши там пока трудятся, держат, следят, но пару подмастерий уже назад выслали, так что гляди, поспешай. Много их. Хорошо бы в ближайший час уж прибыть.

– Не получиться. У меня подготовишки. Новенькую приводят. В полдень можно. Только Вы мне все равно кого пошлите. Забыть могу.

– Ну, ступай-ступай. Кликнем, как что, – прокряхтел Елисей, уже выписывая что-то на листке. – На вот еще, отнеси весточку, там все ладно будет. Ступай-ступай.

***

7:57. Небо немного прояснилось. На записке значилось.

«Барьер, руны снять. Мастеров отозвать. Сам не приду. Звонить командору Ордена. Ищите колдуна.»

Е. В.

8:00. Забежал к Ольге. Передал.

– Что они серьезно снимать ничего не будут? – крашенная бровь потянулась вверх. – Ты ж свободен. Посмотрел бы. Может, там расколдовать можно.

– Я Константин, а не Кипелов. Свободен буду только к обеду и то, потом смена – у моих диктант по программе. А так-то, может, Орден сам что придумает и расколдует. Они на связи, как я понял. Братство не до конца руки умыло.

Ольга пожевала язык, открывая список чатов. Хмыкнула.

– Слышь, там подготовишка какая-то уже из приемной убежала, – сообщила она в наигранном шоке подтянув на лоб уже обе брови. – Лови скорей.

8:07. Он влетел в класс, собирая волосы, закатал рукава и оглядел комнату. Ага, а вот. Белоснежка. Смотрит, как волчонок. Сидит одна. Неприкаянная.

– Доброе, дети. Так, среди нас новенькие? Лили, полагаю?

Кивнула. Ладно. Дети-дети. Ведем урок, а там посмотрим.

***

Елисей все разбирал бумаги. Разбирал, кряхтел, сопел, покашливал, бормотал и комментировал, словно бы самому себе, не слишком заботясь о том, что собеседника больше интересовала пустота ящиков и, что самое печальное, отсутствие в них сахара.

Добравшись до списка подмастерий для практик в Нави, тот сменил тему на извечный вопрос с территориями.

– Время мы тратим, – говорил он. – В пустую дети просиживают, а коли б изб поналадили, да зверье это потеснилось в Дремучую какую…

Ни ответа, ни реакции не последовало. Годы плесков пустого и порожнего порядком забили слух и теперь даже искать слова по карманам Хальпарен перестал. Что возразить? Что никакое «зверье» тесниться никуда ни за какие блага не станет? Что, заикнись кто про очередную стройку, лес каждого члена Братства лично пожрет? Было. Слушал кто? А покачать головой уже, простите, возраст не позволяет. Усталость скрипами доконала.

– Коль бы ты с отцом побеседовал...

Тут Хальпарен все-таки позволил себе скривится. Сам-то он, когда уже отправится со своим беседовать?

Не рады ему здесь. На кой отец сюда пристроил? В Нави ещё не плохо.Если Дядька, как его звать повелось, носа на наши территории не кажет. И унизительное же это слово "дядька". Царём бы величали, солиднее. Если и «графа» когда-нибудь спустят до подобного. Лучше в изгнание. Скитаться себе по миру, скрываясь от глаз каждого живого и неживого, смертного и старшего. Чудо, а не существование. Как раз то, о чем ты всегда мечтал, min kära mästare[1]. Или все-таки следом за ней, на лист? Поспать всегда приятно, в особенности, когда это навсегда.

Елисей продолжал вещать:

– Да и ты, наконец. Взял бы ты себе на душу кого. Отец поглядит, авось и в Дремучей порядки устроит, чтоб твое подмастерье не заплутало где, а там…

Вежливый кивок. Подумает, мол, обязательно, отличное предложение, шикарный совет, благодарность так и пышет. Скоро и кивков будет мало, придется слушать лекции. С женитьбой и детьми, говорят, тоже самое. Да кто станет звать это... Кто его вообще станет звать? Ну его. Надо больно.

– Магистр, – из приоткрытой двери показался стриженный ежик волос. Ольга прижимала к уху телефон. – Стая разбушевалась. Лорги опасаются вмешательства полиции. Наши барьер сняли и совсем ушли. Мелочь покоцали. Надо б решить уже. Лечить кто будет или?

– Кликни Костьку, – бросил Елисей Хальпарену. Детям ничего не сделается. Пусть мчит. Давай, скорёхонько.

Тот прикрыл глаза, встал, кивнул Ольге и покинул Смотровую.

Покинул и впрямь скорёхонько, но не сказать, чтобы с песней. Уже в коридоре, словно мертвец из-под порога, вылезло и прицепилось странное ощущение. Будто бы подозрение, созревавшее с утра, искупалось в крови и теперь упитанным москитом с пропеллером жужжало над душой. На лестнице еще не так заметно, но уже на подходе к кабинету оно настойчиво взвывало к патриотизму, предлагая развернуться и прямо отсюда пехом шагать к Шведской границе, не собирая вещей и игнорируя больное колено. Впрочем, колено ныло противнее и тянуло, если не помереть, то хотя бы выпить чего-то травяного. С сахаром.

Здесь что-то не то. Очень похоже.[2] Стук. Поворот ручки. Толчок двери.

Скопившееся под сердцем тревожное предчувствие разорвалось осколочной петардой и отдало больным, колючим тремором в левую руку.

Два океана. Две глубокие до пустынной, потерянной синевы печали. Одной ли печали? Любопытства. Потревоженная ресницами случайная капля выплыла из транса камланий прямо на снег мраморной кожи, подернутой тенью волос.

– God dag, – с усилием вымолвил Хальпарен, на нервах вернув-таки дань подбитому москиту-патриоту. Впрочем, тут же спохватился, собирая те крохи выдержки, что еще не улетели в бессрочный отпуск. А чего я? Сказать про Смотровую? А.

Глупый разговор, и вот они в коридоре. Молча шли под суетливый лепет несуществующих птиц – идея, пришедшая по молодости и до тошноты опостылевшая к нынешним дням, а также Купальский подарок Братству в качестве благодарности за прием под кров. Впрочем, может, Константин что и спрашивал. Он не слышал.

Подумаешь позже. Сейчас нет времени.

***

В Смотровой был только Елисей.

– Прибыл, – отчитался Константин. – Куда ехать?

– Никуда уж. Стой над картой и следи по этим, как их – он махнул на мониторы. – Сможешь же что поглядеть, вызнать?

– По энергетической отдаче можно вычислить примерный узел, от силы которого накладывалось проклятие. Проще говоря, обратка практику пойдет – найдем его. Так же? – неуверенный взгляд на Хальпарена. Тот же свой отвел.

– Решили уничтожать?

– Ты их, никак, жалеть собрался? – Елисей с сочувственной усмешечкой глянул на него поверх очков.

– Там двенадцать вэкстов, – спокойно, точно просто констатируя известные факты, сказал он. – Двенадцать человек будут уничтожены просто потому что попались под влияние проклятия, а наши даже не потрудились никого лечить. Даже не собирались. Я правильно понимаю, магистр?

Тот развел руками.

– Бери себе, коль желаешь. С Орденом покумекай и бери. Пусть по Нави бегают, по Дремучей. А я уж извольте, рук за свои годы довольно намарал, чтоб на каждую муху врачей высылать. Иль, думаешь…

– Не думаю. Благодарю за откровенность, магистр. Константин.

Хальпарен кивнул обоим и вышел вон.

День с каждой его минутой словно бы подгнивал, становясь все менее приятным. Магнитные бури какие что ли? Отчитывать Елисея – надо додуматься, раньше бы он и слова ему не сказал. И что такого? Смерти не видел? Знакомился ведь и с чужой, и едва ли не со своей. Нервы это все. Колено еще всю неделю болит. Неудивительно, что вымучен. Надо бы уже отваров выпить да успокоиться, а то, как мальчонку на качелях носит.

Снова остановка. Около кабинета кто-то был. Аромат вереска, так уютного до ностальгии по детству, сейчас вновь нагнал в руки неконтролируемую дрожь.

– Что Вы тут делаете, фрекен?

Та вздрогнула и обернулась, прижав к груди маленькую пачку салфеток. Из темноты послышался шустрый от испуга, но сбивчиво-неуклюжий топоток на четыре конечности. Выскочка. Словят. Сейчас много кто на местах. Не в первый раз. Хальпарен обернулся к двери, незаметно оцарапав ладонь краем ключа, чтобы снять судорогу. И когда тут наконец отремонтируют освещение?

Бледное личико почти светилось в темноте. Девушка неловко наблюдала за ним из-под кружева черных кудрей.

Глядит так. С любопытством. Неужели не боится?

– А надо? – спросила она. Кончик вздернутого носа припудрился румянцем.

Улыбается, вы подумайте. Вещи-вещи. Вот они подготовишки. Сначала-то ответственности, что у Сизифа, а как подрастут, так лови их по лесам и кабакам. Или как их. Клубам. Лишь бы похвалиться, что аспида обнулил, а когда на листах работа – ищи-свищи. Мы такими были разве? Да были, конечно. Но как-то получше были. Иди, кто тебя держит-то? У самого дел.

Закрыв дверь, он еще долго прислушивался к тихим шагам за стеной, пока эхо не утонуло в бездне расстояния.

Елисей прав. Нужно в Мольвактен. Срочно. Нужно понять. Понять вдали от вопроса.

Потер веки, выгоняя из глаз иллюзорную синеву.

Кто ты такая? Кто ты, и почему я так боюсь тебя?

Или не боюсь? Или не тебя?

Опустил пальцы к губам. Вспомнил. Бред.

***

9:15. Линии и цифры, поминутно сменяясь, пачкали экран. Константин потянулся за второй сигаретой. Ничего интересного.

9: 16. Стук. Катя, обнимая коробку с камнями для рунных заготовок, толкнула дверь спиной.

– Елис… – кисло начала она, но тут же осеклась и воскликнула: -Константин Сергеевич! А почему Вы не с Ромой? Или вы не пошли еще? А можно я с вами пойду? Можно? Мне Анна Васильевна не разрешила, сказала там дрянь.

– Куда пошли? – не понял тот.

– Так это, – говоря, Катя смахнула вещи на столе куда-то в сторону, оставила коробку, и, убирая волосы за ухо, подскочила к карте, с выражением эксперта вглядываясь в линии. – К волкам этим. Ромыч сказал, что вы пойдете их разбирать. Он уже поехал, вроде. Я его на входе словила, так сказал. Хотела пойти, думала Ан-Васильна тоже захочет, а она, как всегда. Можно я с вами?

– Рома к волколакам поехал?

– Ну типа.

В университете объясняли, что материться при детях непедагогично. Но и цензурных выражений Константин не придумал. Закусил язык. Зажал опцию отслеживания узлов уз, ввел имя. Синяя точка засветилась ровно на станции метро «Пушкiнская».

9:17. Проглотив потоки ругани, он обнажил запястье и, не спуская глаз со старых отцовских часов, на выдохе отпустил внутренний зажим нити. Со стороны это выглядело обычным расслаблением во время какой-нибудь медитации, разве что во время духовных практик вам редко сверлит затылок. Но вот для него мир разделился надвое. Цифры на часах слились в странное время: двадцать девять, отзеркаленная шестерка, три. Ничего не разобрать, пока не отойдешь.

Катя соображала быстро.

– Хотите, напишу ему? Хотя у него мэ-бэ уведомления того, как всегда.

9:17. Ничего не ответив, он вышел прочь.

23:23. Он остался. Катя растеряно посмотрела ему вслед.

9:17. Вылетела в коридор.

– Катерина, домой! – бросил он.

23:23. Линии пока оставались в покое, изредка смещаясь в районе кинотеатра. Дверь захлопнулась – повезло, никто и не заметит.

– Катерина идет с Вами, – отбила та, даже не глянув в его сторону. Столб исходящих сообщений на экране рос как пена в бутылке с газировкой, куда только что бросили шипучую конфету.

– Катерина!

– Вы мне не мастер! – вскинулась она, рукой цепляясь за угол, чтобы не улететь на повороте.

– Константин?

9:18. Тот беспомощно поднял взгляд к потолку, крутанулся на каблуках и притормозил, продолжая переступать с ноги на ногу. Катя ойкнула.

– Вы должны быть в Смотровой, – заметил Хальпарен, подходя.

– Я там, – Константин обнажил запястье с часами. – У меня Рома.

Блеснуло золото. Кивок в сторону.

– Идемте.

9:18. Он вывел их на лист и пошел впереди. Константин метнул Кате злобный взгляд. А когда та вернула его с процентами, ускорил шаг, хоть так оставив ее позади.

Если что и было бесценного в дружбе с младшим магистром, так это его немногословность, а вместе с ней и отсутствие лишних вопросов, особенно тогда, когда дело касалось подмастерий.

Правда, распространялась эта замкнутость и на другие комнаты чертогов его разума. Например, откуда эта способность прекрасно ориентироваться в однообразном пейзаже мира листа? Полезной, как ни что другое, особенно в ситуациях, требующих быстро, без пробок, стен и лишних глаз добраться до нужного места, ею не владел даже Елисей. Ходили слухи, будто бы после изгнания он провел годы, блуждая среди пуфалунов, едва ли хоть раз выйдя в Явь. Впрочем, попытки обсудить и эти слухи старательно сменялись на бесконечное множество светских тем. А подобрать ключ к откровениям не удавалось никому, да и, если быть честными до конца, никто, даже Константин, особо и не пытался.

Чем бы не подкреплялось его умение, подвести оно до сих пор не посмело ни разу, а потому уже через несколько минут Хальпарен подал знак на выход.

***

У самых дверей их уже встречали.

– Рома! – воскликнула Катя. Перепрыгнула через схлопнувшиеся турникеты, скользнула на подошве и врезалась к нему в обьятия. Тот немного покачнулся. Заметил взрослых, отпуская, похлопал ее по плечу, состроил виновато-неловкое выражение и почесал бритый висок. Толстовка его была потрепана, желтые буквы NIRVANA кое-где покраснели от пятен. Шарики пирсинга, на удивление, остались на месте сторожить бровь.

– Мастер, – поздоровался он, – Вы с магистром? А я тож с командором. Круто, да?

Лорг, крепко сложенная женщина с собранным в хвост каре синих волос и мелким шрамом на углу губы подошла следом. На черной коже плеч куртки блестели отличительные заклепки Ордена.

– Олеся Алексеевна! – узнал знакомую Константин, протягивая руку. Та с размаху крепко пожала ее. Хальпарен склонил голову.

– Командор.

– Магистр.

– Олеся Алексеевна, – начал Константин, – Вы простите…

– Брось, – отмахнулась та, – нормальный парень, помог эту шмаль в тоннель загнать.

– Там перекрыто?

– Ну, как те-сказать, сделали, конеш, но не по красоте. Там вагон перевернули. Не спрашивай, – поморщилась она. – Сама не знаю.

– Итоги развития кинематографа, полагаю, – сказал Хальпарен. – Пояса?

– Тухлый номер. Слишком много блохастых для «шкурных» делишек. Тут другим чем промышляли, а вот чем конкретно…

Она щелкнула языком. Константин кивнул.

– Пройдемте посмотрим. Ром, ты что?

– Я норм, – живо отозвался тот. – Бодр и полон…

Трескучий рык, угрожающий резкий окрик, щелчок, визг и возня перебили его. Олеся махнула головой, приглашая следовать за ней.

Перрон был пуст. Поддерживавшие потолок колонны исцарапали. Хороводы фонарей на них посыпали пол стеклянной крошкой. У самого зеркала на углу виднелась строительная стремянка. Вся компания спустилась по ней на пути и прошла во мрак тоннеля.

Там, поблескивая черной кожей курток и гроздьями массивных перстней стояли лорги. В руках одних – автоматы, явно с серебряными пулями. У других – кнуты и потрепанные пояса, какие, что в древние времена, что по сей день накидывают на любых оборотней, в попытках вернуть им человеческое обличие.

Еще дальше, в густом вареве тьмы пузырились, мигая, желтые точки бешеных глаз. Лохматые силуэты нервными волнами сновали от стены к стене, не смея выступить на свет. Когда же кто-то храбрости набирался и высовывал морду чуть ближе к людям – тут же получал по ней чем повезет и, поскуливая, возвращался помешивать шуршащую кашу шорохов.

Навстречу выскочил парень с маленьким кружком портативной колонки.

– Музыка не подходит, командор. Ни скрипка, ни колокола. Ни черта.

Олеся сплюнула.

– А колеса пробовали? – предложила Катя.

– Да черта с два они прыгать станут, не дрессированные. Хоть ты сразу головы руби.

Хальпарен скривился и собирался ответить что-то в тон выражению лица, но Константин дважды хлопнул его по плечу. Осенило.

– Топор в пень воткнуть могли, – сказал он. – Заговоры на природу самые легкие. Здесь скверов выше крыши.

– У меня с собой, – тут же среагировал Хальпарен, протянув ему старые карманные часы. Тот схватил их, дал Кате.

– Возьми, – скомандовал Константин, – и беги в ближ...

Вой волколаков и новая трель в голове не дали договорить. Челюсти свело от боли.

– Ну и как я его, по-Вашему, узнаю?

– Увижишшшш, – выдавил Константин, с усилием открывая глаза. – Главное – не потеряй часы, поняла? Быстро.

Катя унеслась.

– Входы перекрыты, – заметила Олеся.

– Покажет хальсбанд, – отмахнулся Константин, потирая затылок. Делиться на три ему приходилось редко.

Отмахнулся и замахнулся. Из тьмы выскочило сразу несколько волков.

***

9:53. Один прыгнул прямо на него. Олеся влетела между ними, подставив пасти локоть. Дала зубам впиться в куртку. Потянула вниз. Схватила за загривок. Вывернула тому голову вверх. Повалила. Волк выкрутился, вскочил на лапы, бросился на нее.

Рома взялся за хальсбанд, разрезал воздух угловатой руной, послал ее в лохматую тень. Шерсть вспыхнула. Тут же погасла. Магия вактаре тут была бессильна.

Хальпарен стянул его за плечо, вышвырнул прочь из тоннеля, сложил жест. Ладони его загорелись зеленью. Свет выхода загородила полупрозрачная пелена энергетического барьера. Не сбегут.

23:23. Она давно миновала кучу машин Ордена у входа в метро и бежала так, как только могла, едва не кашляя от сипа. Пень должен был быть где-то поблизости.

9:59? Вактаре стояли у самого выхода на свет, прижавшись к стене. Возмущенный Рома по одну сторону, взрослые по другую. Мрак впереди бурлил хаосом боя. Блеск ножей и зубов, ошметки кожи и шерсти. Убивать лорги пока не смели – была надежда. Константина тошнило от перенапряжения. Ноги подкашивались. Хальпарен держал его под локоть, не давая упасть, а свободной рукой подкармливал энергией барьер. Вмешиваться не смел, хотя лицо и выдавало желание броситься на помощь. Не понятно только, кому именно.

23:23. Потянуло мерзкой, грязно-тающей промозглостью. Где-то здесь. «Ближе к площадке» – попросил он. Катя вздрогнула, услышав голос – за то недолгое время, что ей посчастливилось поработать с Константином, привыкнуть к неожиданным командам в голове она не успела. Вздрогнула, но тут же собралась, бросилась в сторону. «Правее, еще немного».

10:? Олеся, снова словила волкалака за шкирку, извернулась, пнула сапогом в бок, отбросив в сторону. Тот тявкнул, скрючившись, упал, зарылся мордой в рельсы. Хальпарен заметно скривился. Странные методы.

23:23. «Стой!» Оклик был лишним. Не заметить топор в осиновом пеньке мог только слепой к сути вещей. Обычный человек, проще сказать. Она дернула рукоять. Ничего не вышло. Лезвие вошло по самую проушину. Но в Братстве знали все – с упрямством и напором этой девушки можно было расколупать проход в Китайской стене при помощи одной только алюминиевой ложки. Катя встряхнула волосами, уперлась ногой в древесину и стала рвать его с двойным усердием, иногда расшатывая из стороны в сторону. Еще немного.

– Не рви им пасти, черт тя-дери! – заорала Олеся кому-то из подчиненных, удерживая нового волка. – Придуши!

10:? Константин почувствовал, как исчезла поддержка и вцепился в ступень стремянки, чтобы не свалиться.

На путях вырос рогатый силуэт. Золотые глаза вспыхнули двумя волчьими огоньками. Он взмахнул руками. Поднялся ветер, будто предвестник новой электрички. С бурчащим треском вспучился бетон, выпуская из-под себя извивающиеся ленты лозы. Щупальца зелеными змеями за какой-то миг оплели весь тоннель и сползлись за спину Хальпарена. Тот слегка прищурился, больше из привычки, чем для дела, и, точно отряхивая грязь, вскинул кисть.

Новый порыв подхватил плащ. Растения резкими стрелами ринулись вперёд, рассекая сумрак. Раз! Одного из волков обхватило за брюхо. Другого стреножили. Третьему преградили путь. Четыре! Стебли срослись плотным куполом, скрыв всю стаю в живую клетку. Лорги замерли, переглядываясь.

Изнутри ударили. Барьер выстоял, не качнувшись. Кто-то свистнул.

Хальпарен, не без нарочитой грации, обернулся.

– Можете заканчивать, – любезно разрешил он. – Травы в умелых руках безопасны.

По тоннелю пронесся гулкий звон металла. Его эхо заполнило весь тоннель, разбилось о стены и оборвалось глухим ударом, точно кто-то над самым ухом разрубил колодку. Константин опустился на корточки, закрывая голову.

23:23. «Все. Молодец. Сфотографируй место и беги сюда» – прошептал он. Топор стал чернеть так быстро, словно рукоять поливали невидимыми чернилами. Катя в испуге и отвращении бросила его на землю.

10:10 Из-под зеленых завитков вместо колючих игл шерсти просвечивалась светлая, хоть и исшитая рваными царапинами человеческая кожа.

***

Людей унесли к машинам. Топор сложили в контейнер. Лоза понемногу отползала обратно под бетонный покров.

– А сразу так сделать было нельзя? – тихо поинтересовался один из лоргов.

– Предпочитаю не вмешиваться без лишней необходимости, – в неожиданном даже для автора порыве общительности пояснил Хальпарен.

– Неплохо бы научить тому же ваших подмастерий, – заметила Олеся.

– Олеся Алексеевна, – вступилась Катя, которую та только что похвалила за помощь с топором. – Вы поймите...

– Не надо за меня объясняться, – прервал ее Рома. – Я и сам могу. Дурак, знаю. Знак "У" мне на лобовое табло – ученик, ушлепок, убийца. Простите, командор. Опилки достану.

– Меня, – поморщилась та, – куда больше волнует щепетильный, назовем его в Вашем стиле, магистр, вопрос с волколаками. Ваши с Костей подставленные плечи чутка разнятся с подачками Всеславича.

Тот как ни в чем не бывало любовался архитектурой станции.

– Воля магистра была исполнена, Константина и подмастерий здесь не было, а я лишь пришел передать наводку на практика, наславшего проклятие, – сказал Хальпарен, незаметно протянув изящно зажатый меж пальцев конверт. – Верно?

Делать так он ужасно не любил. Как и обращаться на «Вы» вместо такого приятного «ты». Как и многое другое, что в этой стране считалось правильным. Но годы и выгода так или иначе принуждают принять новые нормы, так же как Олеся приняла слова и подачку «к сведению».

– Всего доброго.

***

10: 35. Около лестницы в переходе вактаре остановились. Хальпарен снял с плеча, спрятанный под плащом мешок.

– Это что, амулеты? – спросил Константин.

– Новоприбывшая Вам просила передать.

– Опа! – воскликнул Рома, снова оживившись. – Новенькую приволокли? Что за зверь?

– Девочка, – ответила Катя. – Лили зовут.

– Лиля?

– Ли-ли, – исправила она. – На второй слог ударение. Так в доках пишут. Я за ней, кста, присматривать буду. Заторможенная, но, вродь, адекватная. Можно что-то прикольное вырастить. А если ей еще и мастер хороший, – на этом слове мельком глянула на Константина, – попадется, то и на задания к ним пристраиваться хвостиком.

– Реально. Че все к нам, да к нам. Лучше тогда уже ассорти собирать. А номерок-то взяла? Я, блин, не у всех сегодня успел.

23:23. Комната пуста. Линии погасли. Пульсирующая точка пускала вокруг себя цветные круги, хотя посчитать траекторию обратки можно и самому, на месте. Но скоро мог вернуться Елисей. Детей выслать что ли?

– Потом познакомишься, – поторопил Константин, заметив Олесю на ступенях, и кивнул на прощание: – Магистр.

***

Все ушли. Кто в сквер, кто в Орден, кто куда. Один Хальпарен никак не мог оторвать взгляда от золотого диска за темными клочьями облаков.

Лили. Черная лилия. А глаза и правда грустные.

Он опустил веки.

Это все их радио, безвкусные песни.

Примечания:

[1] Мой дорогой мастер.

[2] Песня «Что-то не то» Немного нервно.

Глава 3

– Иль не сказал я – да? Иль нет приказа? К чему вопрос такой?

– Боюсь быть опрометчив. Будь сказано вам не во гнев, видал я, что после казни часто правос... Парво… Павро…– я поднесла книжку под самый нос и вгляделась в буквы.

– Правосудье, – подсказал Рафаэль.

– Вот оно самое. Раскаивалось в…

– Нет, погоди. Произнеси правильно.

Я подняла глаза в потолок и вздохнула. Вот уже который день шли мои уроки английского, заплетак языкался, а Шекспир то и дело ворочался в гробу. Впрочем, мое заявление об участи драматурга старшие оспорили: душа, по крайней мере, чувствовала себя прекрасно. Не сказать, что это как-то придавало сил, но учить было нужно и оставалось только завидовать терпению опекунов. Легко им говорить! Наизусть эти стишки выучили.

Начался уже четвертый месяц, а до самостоятельного и независимого члена общества, который мог бы, например, в одиночку ходить в магазин, готовить и пользоваться стиральной машиной, мне еще предстояло дорасти. Из успехов – ноги уже почти не цеплялись одна за другую, хотя Рафаэль периодически подхватывал меня на лестнице за секунду до. Подчерк тоже стал более разборчивым, палочки уже можно было отличить от кружочков, и я пристрастилась переписывать ноты для Азара. Один раз даже решила сочинить свою мелодию, начертила такие же значки, расставила их по всему листу и оставила подарок на рояле. Музыкант почему-то посмеялся и играть не стал.

Потолок не подарил особого сочувствия. Взгляд вернулся в книгу. Буквы тонули и растекались по залитой солнцем странице, мысли и вовсе залегли на пустынном дне сознания без всякой надежды всплыть на поверхность.

– Пра-во-су-дье, – прочитала я по слогам. – Раскаивалось в том.

– Хорошо сказано, – заметил Азар. Все это время он дремал, положив голову на колени Рафаэля, только изредка поправляя произношение. – С чего люди вообще взялись судить других, когда у каждого как минимум одна своя правда? О каком правосудии может идти речь, когда среди них нет единого эталона? Да даже мы просто ведем людей, их историю и судьбы по определенному пути, подталкивая на нужные по замыслу поступки и решения. И никто ведь с полной уверенностью не может заявить правильно оно или нет. Это просто жизнь, такая, какая есть.

– Ты же знаешь, многим тяжело жить без четко обозначенных законов. С ними спокойно и понятно. Можно обосновать поступки и эмоции на основе общепринятых принципов морали. Например, сказать, что сердишься на человека потому, что он поступил «плохо», а не потому, что тот совершил нечто противоречащее ожиданиям и установкам.

– Но есть же люди, которые поступают плохо даже по общим нормам и их оправдывают, – не поняла я.

– Любое имя можно очистить, если подобрать правильную щетку – сказал Рафаэль. – К тому же, чаще всего выбирают ту правду, которая удобна. А удобнее всего – не решать.

– По крайней мере самостоятельно. Приятно, наверное, когда не нужно думать самому. Когда тебя направляет некий лидер, как мама ведет за ручку в детский сад. И неважно куда, остальные тоже идут, значит там хорошо.

Клуб философов распался под пронзительную телефонную трель. Я подала трубку старшим.

– Слушаю ... Чт. Куда? ... Я занят! – рявкнул Азар и отбросил мобильник с таким отвращением, будто это был ядовитый паук.

– Требуют? – спросил Рафаэль.

– Не обращай внимания. Без меня разберутся, – Азар осторожно положил голову ему на плечо, закрыл глаза и тихо попросил: – Почитайте ещё.

Почитать не удалось – на этот раз позвонили Рафаэлю. Тот ответил, выслушал и, не сказав ни слова, сбросил.

– Ази?

– Хм?

– Видимо, не разберутся.

– И до тебя докопались?

– Это Вельзевул, – Рафаэль задумчиво вертел телефон между средним и большим пальцами. – Она со мной редко общается. И ещё реже обращается по имени.

Азар болезненно скривился. Я неловко коснулась плеч опекунов, закрыла книжку и встала.

– Пойду на учебу. Буду дома к вечеру. Как думаете, успеете вернуться?

– Боюсь, нет. Но очень постараемся. Возьми ключи, на всякий случай.

После занятий я спустилась в библиотеку, поджидая Катю. Наши дома оказались довольно близко друг ко другу, так что мы то и дело сталкивались на улице. Сестра подметила, что вокруг меня никогда не собиралось компании и предложила ходить вместе, чтобы «ты, мелочь, не потерялась».

Местечко тут было приятное. Настоящий город с небоскребами шкафов, где ютились тихие обитатели – книги. Те, которые спрятали в переплете целые фабрики Steinway & Sons и Mengaschini, а из-за персонажей страдают деревья и офисные работники. И те, что в свое время украли читательскую душу и навсегда заточили ее меж особенно проникновенных строк, подчёркнутых карандашом и заклеенных цветной закладкой. Пылились и сборники стихов, где за лепестками роз, грязью гроз и пролитой с любовью кровью толком не разглядишь мысль. А также карты, документы, учебники. Один из них – «Краткая история Братства: от племенных шаманов до Шведской унии. Том первый», – расположился со мной на кушетке.

Оказалось, быть вактаре не так уж и приятно. Участь волшебников из мультиков была приятнее хотя бы тем, что они способны колдовать направо и налево огненные шары, когда только вздумается. Даже придворные в моем королевстве могли в любой момент сдвинуть вещь с места, не касаясь оною или сотворить еще какой-нибудь примитивный трюк. Здесь такие вольности не прокатят. Каждый шаг вактаре контролируется Братством и должен служить, как и упомянул Гавриил, во благо. Непонятно только чье.

Некоторые формулы и вовсе работают только на листе. Но так как долго держаться там тяжело, особенно начинающим, а тренироваться необходимо, был заключен договор с вэкстами, согласно которому ученики могли посещать так называемые зоны, где граница между слоями истощилась.

Вот отсюда стоило начать записывать. Я вытряхнула содержимое сумки в поисках чистого кусочка бумаги, вынула из-за уха, как носила теперь по примеру Рафаэля, огрызок карандаша и принялась конспектировать. «Документ о сотрудничестве с хранителями зон был подписан в … г. до Р. Х. на территории современной Швеции. В каждой стране локализации они назывались по-разному. Так, к примеру, у кельтов вактаре отправляются в сиды, у славян в навь, у арабов в ахират, и т.д. При входе необходимо предъявить пропуск – хальсбанд…».

Дочитать о подобном явлении я не успела – чьи-то ладони закрыли мне глаза. У Кати наконец закончились практики. Оставив книги на столе, мы поспешили к выходу. Сторож уже почти запер дверь. Увидев нас, он засопел, но выпустил на волю и скрылся в коридоре.

Парк пожелтел от закатного солнца. Теплый ветер играл с волосами, трепал алые флажки на фонарных столбах, шумели листьями кудрявые кроны каштанов. Я провожала глазами разномастных прохожих и краем уха слушала рецензию подруги на Собратьев.

– …Ромка вообще молодец. Он и с подмастерьем главного магистра дружбу водит, и со старшим там каким-то знается, и вообще. Вот познакомишься с ним – увидишь. У нас пока как бы ничего серьезного. Так, гуляем, все дела. Но, если тебя к нему на пару возьмут, то будешь моим личным шпионом. А что? Константин Сергеевич наставник классный. Сама надеялась, что буду с ним учится, но потом меня забрала Анна Юрьевна. А я теперь даже рада. Прикольная женщина. Не ругается почти, так, нудит иногда. Знает, как жестко приходится подмастерьям и без блевотного препода, вроде Хальпарена. Говорят, он наполовину леший. А как по мне, так наполовину олень. Может возраст сказывается, нет для него ничего современней, чем древние саги и руны[1] – третья сотка скоро, вроде как. Профессионал, конечно, тут не спорю. Его из Скандинавского Братства изгнали, баллы скинули, а он еще полторы тысячи с нуля набрал. Че там стряслось, правда, не знаю, но на ушко нашептали, что с ученицей был инцидент. Девки, сама знаешь, на что думают, но чет не особо верится. Проще выжить в схватке с ранаре, чем подобрать ключи к его сердечку…

– Ключи! – я закрыла глаза и потерла переносицу, презирая все миры от тройки до тысячи (возможность существования последних волновала в последнюю очередь).

– Вот только не говори, что ты их забыла.

– Тогда наслаждайся тишиной.

– А дома никого? – она выслушала обещанную тишину. – Слушай, может этот пень еще не ушел? Попросим пропустить, вряд ли ты первая растяпа в истории Братства.

Мы вернулись к будке и постучали. То ли сторож уже ушел, то ли старательно игнорировал назойливых подмастерий. Катя со злости пнула ворота. Те, извиняясь, взвизгнули и поддались. Мы переглянулись. Значит, успели вовремя.

Двор пустовал. Мрак коридора встретил нас довольно равнодушно. Шум фонтана разбавлял напряженную тишину, а вот птицы умолкли. Катя то и дело оглядывалась по сторонам, цепляясь за мой рукав после каждого шороха. Когда мы дошли до врат в мир знаний, она уже почти повисла у меня на локте.

– Ты чего, темноты боишься?

– Во-первых, не боюсь, во-вторых не ее, а того, что может быть в ней. Заметила, что птицы не поют?

– Ну, деревья, по крайней мере, растут. И мы плечом к плечу… а у певцов антракт сейчас, наверное. Ночь все-таки, – я дернула ручку, но у дверей сегодня случилась незапланированная забастовка. – Запер, зараза.

– Ага, соловьям – привет. Ночь у них. А, Навь с вами! Дай эту дрянь сюда. Сильная и независимая женщина разберется.

Сильная и независимая женщина принялась дергать дверь. После пары неудачных попыток она вытащила из прически шпильку и принялась тыкать ею в скважину. Спустя еще десяток минут мучений, независимая женщина закатала джинсы и сняла с крепления на голени маленький ножик, которым принялась ковырять проем, выслушивая мои неуклюжие советы в поддержку морального духа.

Но даже эти старания оказались тщетны. Я не выдержала и тоже стала ковырять замок, уже представляя прелестную ночевку на улице и дальнейшей встречи с кем-нибудь из знакомых того старика в форме, когда Катя внезапно перехватила мою руку.

– Стой! Идея есть. Ты помнишь на каком столе вещи оставила?

– Ну, возле шкафа в углу, секция там про…

– Короче, – перебила она, – стой тут и не дергайся. Попробую зайти через лист, все забрать и назад. Это пара минут буквально.

Катя отпустила меня, отступила в сторону, прищурилась и повела рукой по воздуху. Потом, будто уловив невидимую ниточку, сжала кулак, шагнула вперед и исчезла. Удивляться уже давно было нечему. Оставалось только ждать в гордом одиночестве, рассматривая двор сквозь пока незакрытые окна. Угольки костра на горизонте тлели все с меньшей и меньшей уверенностью. Где-то вдалеке ворчали моторы автомобилей. Уставшие за день глаза произвольно закрылись, оставив сознанию только едва уловимый терпкий запах скошенной травы.

– Миссия провалена, Ваше величество.

Сердце ударилось о грудную клетку с такой силой, словно намеревалось вырваться и вылететь в окно, но вместо этого рухнуло в бездонную пропасть. Я отскочила от стены, оборачиваясь запнулась о собственную лодыжку, рухнула на пол и, не обращая внимания на боль, подняла голову, готовясь к худшему. Рядом стояла согнувшаяся то ли в поклоне, то ли от приступа неконтролируемого смеха по негласным заветам дружбы Катя. Она посмотрела на меня, истерически взвизгнула и повалилась на колени, продолжая хохотать, задыхаться и пищать:

– Тебя… в-в футбольную команду. Так эффектно падать… надо у-уметь.

Более-менее успокоившись, Катя помогла мне встать.

– А ты меня почему величеством назвала? – на всякий случай уточнила нервная часть меня.

– В смысле? Да по приколу. Нам сегодня, – поморщившись добавила Катя, поправляя волосы, – как-то несказанно не везет. Там блоки стоят, ну, стена такая из плюща и руна, прям на струнах нарисованная. Охраняют, придурки старые. Было бы что! Коллекцию новых земель с замками Ольшанским…

Она запнулась на полуслове, оглядываясь. Где-то неподалеку послышался тихий всхлип.

– Это ты ревешь или я реву?

Прежде чем последнее «ву» слетело с губ, снова раздалось хлюпанье. Катя мотнула головой в сторону коридора и схватила меня за локоть. То ли мрак сгустился сильнее скромных возможностей человеческого глаза, то ли одолел нашу психику и довел обеих до слуховых галлюцинаций, но рядом никого не было. Вернулись мыслишки о том, чтобы вернуться к пыткам упорного замка, но высвободить руку не удалось. Моя спутница будто окаменела и цеплялась за нее с силой железных щипцов для ковки оружия. На молчаливый протест она только шикнула и опять уставилась в темноту. Я уже открыла рот, чтобы возмутиться, когда наконец увидела причину паники.

В полуметре над землей мерцали два знакомых мутно-белых овала. Вглядевшись повнимательней, получилось различить очертания тела малыша. Он действительно стоял на четвереньках, широко расставив тонкие передние конечности, и, чуть наклонив непомерно большую голову набок, разглядывал незваных гостей. Я улыбнулась:

– Привет, дружок. Ты чего здесь совсем один? Мы тебя напугали, да?

– Ты двинутая?! – Катя дернула мою многострадальную рубашку. – Заткнись и не рыпайся, если жить хочешь.

– Ты из-за этого крошки?

– Этот крошка нас сейчас потреплет немножко. Вот, – подруга вручила мне нож, а сама потянулась в карман, приправляя голос драмой, достойной детективного сериала. – Надо сваливать сию же секунду.

– Так мне сваливать или не рыпаться? – я взяла нож двумя пальцами. – И что мне с этим делать?

– Тц! Ну, можешь в него кинуть. Так, сейчас медленно отступаем. Когда скажу «беги» – беги.

Существо внимательно наблюдало за нашей суетой и не двигалось до тех пор, пока мы не стали пятиться. Тут оно весело всхлипнуло и под глазами растеклась линия очаровательных жемчужин зубов. Еще шаг, ближе. Кажется, ему очень нравилась такая игра. Чем дальше, тем быстрее он полз вперед, неуклюже переставляя непропорционально длинные ручки и ножки. Катя продолжала рыться в кармане, не отрывая взгляд от «крошки». Наконец ей удалось вытащить горстку каких-то бусин, две из которых выскользнули из кулака и покатились в сторону. Вся наша троица остановилась.

– Отвлеки его, – пафосно прошептала неудавшаяся повелительница бисера и, согнув колени, но не оборачиваясь ни на секунду, потянулась за потерянным добром.

Я вспомнила про нож и, следуя инструкции, кинула его вперед. Железка, не пролетев и метра, с лязгом упала на пол. Судя по всему, что-то пошло не так – чуда не произошло. Лицо подруги не выразило ни сожаления, ни удивления.

– Не, ну, ты дура? – без какой-либо интонации спросила она.

Существо посмотрело на нож, подняло голову на нас и оскалилось веселее прежнего. Кате наконец удалось подобрать сбежавшие бусинки и выпрямиться во весь рост. Она перехватила мое запястье и швырнула в преследователя весь набор блестящих шариков. Те вспыхнули, взорвались на лету и коридор окутали плотные цветные облака какого-то порошка с едким запахом специй. Над ухом раздался крик «Бежим!», и мы рванули прочь от трижды проклятой библиотеки. Пришла моя пора цепляться за Катю. Она тащила меня вперед, а я старалась не споткнуться, считая и контролируя каждое движение.

Легкие сдали едва мы двинулись с места. Каждый шаг отдавался предательским эхом в коридоре и где-то внутри черепной коробки. Позади шлепали босые ноги. Всхлипы сменились на визгливый смех. Коридор и не планировал заканчиваться, только пару раз вильнул в сторону, ведя нас в тупик или узкие щели меж стенами. Топот за спиной сменился на звенящий скрежет, перемещаясь к потолку. Поднять глаза у меня не хватило духу, а вот Кате это не составило труда. Она затормозила как раз вовремя, чтобы не влететь прямиком в объятия спрыгнувшего с потолка «крошки». Видимо, тому надоело играть в догонялки, насколько мне известно, бегать по стене в этой игре не разрешается. Хотя улыбочка никуда не пропала, даже стала шире. Драться с таким жизнерадостным созданием совершенно не хотелось. Подруга тоже не хотела портить ему настроение, а потому прежде чем он бросился к нам, дернулась наискосок, влетела в ближайший кабинет, втянув меня следом, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Дерево дрогнуло, будто в него кинули мяч для боулинга. Раздался скрип когтей с перерывами на хлюпанье и смешки.

– Чего встала? Тащи стул какой-нибудь, – Катя отчаянно сопротивлялась толчкам со стороны коридора.

Я огляделась. Стул —конечно, очень полезная вещь. Но хозяева этой комнаты считали иначе. Зал шел неровным полукругом, на полу выжжен замысловатый рисунок, потолок, исписанный непонятными символами, уходил высоко вверх, прерываясь на узкие окошки. Посреди комнаты без какой-либо опоры висела стеклянная столешница, в поверхности которой отражались синие огоньки, парившие по комнате. Стен практически не было видно из-за книжных шкафов и сервантов, заполненных всякой всячиной: от бумаг и колб с сушеными цветами, жидкостями и порошками, до резных шкатулок и костей различных габаритов и форм. Я принялась таскать книги и коробки к дверям, чтобы хоть чем-то забаррикадироваться от ошалевшего обитателя Братства. Скоро Катя смогла присоединиться ко мне. Параллельно мы решили искать телефон или что-то подобное чем можно было бы вызвать подмогу.

Около очередного шкафа в углу лежали то ли бесформенный мешок, то ли коробка. По пути к ним под ногой что-то чавкнуло, будто подошву окунули в лужу. Ночная мгла уже порядком надоела. Я высыпала содержимое ближайшей колбы на пол и отловила в нее один из огоньков. Импровизированный фонарь пролил свет на истинную сущность вещей. К горлу подступила рвотная масса.

На полу лежало тело сторожа. Конечности неестественно изогнуты, от живота осталось только неразборчивое месиво. Перед глазами мелькнула огненная вспышка. За спиной раздается истошный вопль. Сверкают и угасают чьи-то до слез знакомые пустые глаза. Кисть пронизывает острая боль. По белому мрамору течет алая струйка. И только пламя, пламя, пламя…

– Лили! Ну же! Давай, малая, подъем, – Катя сидела рядом и трясла меня за плечи. Голос ее дрожал. – Ну не дури! Нам выбираться отсюда надо.

– И как ты предлагаешь это сделать? – спросила я. Тошнота еще не отступила, но следовало хотя бы сесть для приличия, а то как раненая под небом Аустерлица. Тьфу!

– Очнулась! – воскликнула она и оставила мои плечи в покое. – Тебя из-за сторожа так шибануло? Я не разглядывала, конечно, но, по ходу, это ырка постарался.

Как бы в подтверждение ее слов, в дверь ударили, книжные баррикады слегка осыпались. Катя бросилась их поправлять, бормоча под нос что-то о лешем и прочих сказочных персонажах. Страх сменился раздражением. Шел уже невесть какой час ночи, а мне до сих пор не дали лечь в постель. Пора было заканчивать эти дурацкие шутки.

– Кот, ты вроде собиралась валить отсюда. План есть какой или придумать?

– Вообще-то, есть вариант, но тебе не понравится.

– Мне не понравится, если мы останемся тут до утра. Или навечно. В качестве изуродованных призраков.

– Не быть нам призраками. Мы ж вактаре. А вариант такой. Я сейчас выхожу на лист и зову мастера. А ты остаешься тут и ждешь нашего возвращения. План надежный как советы сиаре[2]. Вопрос в том, доверяешь ли ты мне.

Предаваться размышлениям моральных сил не оставалось. Я махнула рукой, мол, иди на все свои измерения. И она ушла. В другую реальность. Известную мне в той же степени, что и природа вышеупомянутых таинственных сиаре с их советами.

Монстр за дверями все еще уныло царапался и хихикал как припадочный. Я рассмеялась ему в ответ. Получилось не очень натурально, скорее карикатурно истерически. Сторож тоже никак не отреагировал на попытку в актерство. Ну и черт бы с ним, как здесь выражаются. Кстати о чертях и их коллегах. Я подтянула и прижала к себе колени, стараясь унять дрожь где-то под ребрами, родившуюся при мысли о том, что скажут Рафаэль и Азар, когда узнают, какой балаган был устроен моими стараниями этой ночью в Братстве.

В аккомпанемент невеселым мыслям где-то в стороне раздался всхлип. В следующий момент будто в романтической комедии наши взгляды встретились. Спрашивать, как этот гений пролез в кабинет, наверное, было невежливо. Однако я поинтересовалась. Весьма витиеватым выражением, украденным у Азара, за что можно было бы легко схлопотать, находясь в другой компании, но малыш ничего не понял, а потому не обиделся. Только моргнул и подполз ближе. И еще ближе. И еще.

Я подобрала внушительный учебник, лежащий поблизости, и попыталась заговорить с настойчивым поклонником, но в горле пересохло. Тот в свою очередь остановился, улыбнулся и протянул ко мне костлявую переднюю конечность. Стоило бы стукнуть по ней тяжелой книжкой, но страх сломать мелкому руку перевесил. А потому я не нашла ничего лучше, чем сунуть том ему в растопыренные пальцы и отъехать по паркету назад настолько далеко, насколько возможно.

Крошка слегка обалдел от неожиданного приступа щедрости и уставился на подарок. Потом поднял мутные кристаллы белков на дарительницу, скуксился. Ни в чем невиноватая книга полетела в стену и ударилась о шкаф. Мелкие безделушки с оглушительным звоном поскакали на пол блестящим водопадом. Вот так и делись увлечениями с другими. Несчастный получатель скорее всего не умел читать или не изголодался по новым знаниям так же, как по свежей крови. Он двинулся вперед. Я сжалась в комок.

Чья-то сильная рука обхватила меня за талию. В воздухе между нами точно огромный щит вспыхнула кружевная вязь огненных нитей. Тело нападавшего прилипло к ней, обмякло и с неприятным звуком шлепнулось на землю.

– Вы в порядке, фрекен? Он Вас не тронул? – прозвучал над ухом учтивый голос Хальпарена. Дождавшись пока я покачаю головой, магистр продолжил: – Погодите минутку. Стоит завершить дело.

С этими словами он потряс свободной рукой, освобождая кисть, на которой показался веревочный браслет с металлической подвеской в виде охотничьей стрелы. Мастер захватил ее в кулак, уколол палец и повернул наконечник.

Древко засияло, как если бы внутри него разожгли зеленый костер. Безжизненная масса останков дернулась, сверкнула, растеклась по полу и тут же испарилась, словно вода, вылитая на горячие угли. Хальпарен отпустил подвеску, встал и подал руку, помогая подняться. Затем окинул меня внимательным взглядом блестящих желтых глаз и, убедившись, что все в порядке, вывел из кабинета.

– М…Мастер? Там сторож... у-умер.

– Тонко подмечено. Правда, теперь он не сторож, а всего лишь куча плоти и блеклых воспоминаний. Думаю, труп не обидится, если мы предоставим ему пару минут на рефлексию.

Мы молча шли по опустевшему слегка потрепанному когтями и следами взрывов бисера коридору. Птицы все еще не желали петь. А может и чирикали временами, я этого не слышала. В ушах звенел какой-то невидимый, но очень назойливый комар. По щеке потекла крохотная капелька. Нет, никто, естественно, не плакал. Просто вода какая-то. Странные эти ваши трехмерные организмы.

Желтый свет фонарика преломился в глазах магистра, будто собираясь посоревноваться в яркости оттенка. К нам с гулким топотом спешили две фигуры.

– Ли! – воскликнула Катя. Секунда – и от крепких объятий едва не хрустнули кости. – Ты как? Живая?

– Все-все нормально. Мастер вовремя прибыл. Вы… Вы простите пожалуйста. Мне очень-очень жаль, честно. Я ключи забыла, а Катя помочь хотела, она не виновата. Мы не хотели, чтобы так получилось.

– Да ну что ты, – затараторила Анна Юрьевна. – Главное живая-здоровая. Мы уже так переживали, мамочки рОдные! Ума не приложу, откуда этот гаденыш взялся.

– Многовато углекислого газа на кубометр, – скривился Хальпарен.

– Да я уж и опекунов ее позвала, на всякий случай. Говорят, новости такие... ой, уж не знаю, что и делать.

– Так как все силы уже потрачены на переживания и приложение ума, то оставшиеся вопросы мы будем выяснять, только после того как дети отправятся по домам. В том числе и причину появления этого ырки в стенах Братства.

– И не только этого, – отозвался глубокий, но резковатый голос. Старшие ожидали у лестницы. Азар допечатал сообщение, спрятал телефон в карман и продолжил: – За последние четыре месяца ситуация становится только хуже. Мы пока не связывались ни с лоргами, ни с вэкстами – сообщений из зон не было, но происшествий от простых встреч со смертными до несчастных случаев прибавилось.

– Вы сказали, несчастных случаев? Кого-то ранили?

– Убили, – вздохнул Рафаэль. Соскользнул с перилл, жестом подозвал меня. – Этим утром перешли еще две души. Супруги. Выжил только их сын. Он из ваших, сумел защититься, но… причину такого наплыва мы пока не выяснили, – он выудил из кармана платок, промокнул ту непонятную капельку. Я еще раз вытерла щеку кулаком.

– Очевидно, обострение перед Купальской ночью, – предположила Анна.

– Очевидно, конец мая теперь – самое время для обострений, – фыркнул Хальпарен.

– Что бы это ни было, надо проверить лист.

– Я догадался, Анна Юрьевна. Благодарю за неоценимый вклад. Теперь, когда все эксперты высказали свое авторитетное мнение, предлагаю увести молодых дам и взять на себя бремя обязательств. Хорошо бы успеть убрать труп до того, как начнутся практики.

Это было лучшее предложение из всех, что я услышала за сегодняшний день. Обижаться на манеру Хальпарена не было никакого желания. Вообще, мечта сейчас была только одна – лечь в постель и не вставать ближайшие пару лет. Ну, или хотя бы до обеда. Бархатная сажа глубокой летней ночи сменилась на прохладную пустоту, едва я коснулась рук опекунов.

Примечания:

[1] Песня «Корень мандрагоры» Сплин.

[2]Siare – видящий (швед.).

Есть в графском парке черный пруд

В глубине Нави был пруд. Самый обычный, даже неприметный, если вы привыкли подмечать только вещи, заметные каждому. А если не привыкли замечать вовсе, то наверняка и не знали бы о существовании крохотного черного зеркала в пушистом ободке мха и дырявой раме грузных старинных дубов.

Однаконавьи стороной его обходили не из невнимательности. Место это считалось дурным. Тревогу посеяли времена, когда лес еще не огородили неприступным забором и тогда еще сухую поляну украшали маленькие домики на прокуренных травяным дымом ножках, бывшие жители и нынешние просто обитатели которых вросли носами в потолки, хотя должность главной Бабушки Яги уже числилась занятой. Но как повадились люди деревья прямо по берегам Смородины без разрешения рубить, Дедушка, он же Дядька – главный хозяин лесной наш, не на шутку рассердился. Все под воду ушло. Предупредил так. Правда, другие редкие избушки остались нетронуты. Позже они стали попросторнее. Некоторые вэксты живут в них по сей день, а вот вактаре все-таки рубят окна и ставят печи – неуютно, мол.

Но то пугало стариков. Молодых же отвадило отсюда то, что заповедный уголок облюбовал себе когда-то шведский граф, сын головонаклонного, то бишь многоуважаемого Дядьки-лешего, чьё имя произнести было сложнее, чем закрутить язык кельтским узлом. Только потому, конечно, что узлов тех тут никогда не видали.

Прибыл этот граф в те нехорошие годы, когда крестьян еще не раскрепостили, а страну поделили. Прибыл, но сразу никому не приглянулся – больно страшно выглядел. Это сейчас он плечи расправил, а тогда как увидишь его, тощего, угрюмого, едва ли на отца своего похожего, словно бы из-под подпола вытащили, пожевали да свиньям под ноги сплюнули, так и не подступишься. Горе у него было, говорили. Большое горе и не одно. Дядька его годами не трогал, но как мать умерла – стал, вроде как, ее волю исполнять. Навьи – народец добрый, понимающий. Принять приняли. А только понять не вышло – языка сразу не знал. Ни на мове, ни по-русски, ни еще как. Учить пришлось.

Но не все к нему сразу потянулись. А потому всё, что братец у него был, который в чаще этой с рождения жил. Старший. Пущевиком звать. Тому, как ветками разросся, Дремучую, то бишь дикую часть Нави по ту сторону реки, под контроль дали, а пока отец за границей жил, так и другую часть, к воротам, что ближе. И все бы хорошо, но нрав у него по сей час под стать гнили грибной. Никому покоя не давал – то тропы спутает, то птенцов или мышат каких из гнезд на обед повытаскивает, а то и вовсе баловаться начнет да терновник колючий прямо на главную площадь протянет, не вырубишь. Дядьке жаловались, конечно, но у него свои причуды, больно детей своих любит. Но вот однажды во время разбоя очередного – Дуб главный хотел ради забавы сором всяким оплести вместо цепи золотой, вдруг на графа наткнулся. Так тот руки вскинул. Что отсек, что выкорчевал. А потом глазами сверкнул, сам лозу из-под земли пустил. За пару минут каких назад загнал. И мало того, что загнал, так еще и барьер поставил – несколько столбов по линии берега выросли, а на них руны. Их теперь каждую весну дорисовывают.

С тех пор сам взялся за частью ворот следить. За «Мольвактеном», как он говорил. Язык, между прочим, выучил, сам стал помощь предлагать. А к нынешним дням уже все знали: беда или непонятность какая – Хальпарена звать надо. Тот и совенку из дупла выпасть не даст, и Лихо Одноглазое с опушки выпроводит.

Там его и в Братство приняли, в избушках вактаре жить разрешили. Он одну из них занял, но едва ли когда-то в ее стенах ночевал. Все в глуши бродил, нигде-то его не словишь, нигде-то он не задерживался. То в топях тень его кто заприметит – тень есть, а следов не оставит, не любят навьи, когда траву топчут. То в закутках заросших травы расплетает – светлячки у рогов его кружатся, на плечах сидят, вот и видно. То у Смородины с Жевжиком сидит – молча чаще всего, Жевжик рыбу ловит да назад выпускает, граф наблюдает, веселье такое. А то, что реже, и на Главную площадь заглянет – с Баей у Дуба словом-другим перекинуться. Бая все мурлычет, правда, но, как и все кошки, прекрасно его понимает. Если хочет.

И только то и дело захаживал к тому пруду. Захаживал и подолгу, точно один из тех древних дубов, молча глядел на мягкий блеск лесного мориона.

Вот и теперь стоял. Голову склонив набок, руки сложив за спину. Слушал. Думал.

Однажды он хотел тут утопиться. Утопить себя. Утопить воспоминания. Утопить боль.

Пруд тела так и не взял. Зато вобрал столько слез, сколько нашлось за блеском золота. Вобрал в себя всю память, плотно похоронив на вязком дне. Возможно именно из-за них пруд стал таким чёрным. Лишь кое-где расцветая крохотными светлыми пятнами – нежными белыми лилиями.

Он любил эти цветы, но едва ли когда-то посмел прикоснуться к их лепесткам. Это казалось чем-то неправильным, приблизься хоть на шаг ближе – и они станут темнее самых жутких дней в его жизни, рассыплются хлопьями и канут во мрак, на дно пруда. Цветы всегда были чем-то особенным. Всегда отмечали собой важные моменты. Особенно лилии.

Лилии росли в саду их старого дома. Мать собирала их в букеты, приносила в дом. Маленьким, он отвлекался от уроков и исподтишка смотрел, как она подрезает им стебли, ставит в кувшин на столе, а потом, погладив его по голове – рожки тогда еще едва проглядывали из-под волос, – выходила за водой. Тогда можно было стащить с кухни пару хлебцев.

Цвели они, когда он стал мастером. Первая подмастерье – Ингрид, шла рядом почти вприпрыжку и щебетала о том, как попросит служанок вышить их на новом форменном плаще в память о таком знаменательном дне. А он тогда смеялся, мол, будет в ее жизни еще столько знаменательного, что хватит и на тысячи букетов после. Смеялся, вы подумайте. Первая подмастерье. Первая и последняя.

Потом он не видел их несколько лет. На листе цветов нет – один плющ и тот не совсем растение, так, ковер на струны, вибрации смягчить. Не видел никого и ничего, пока отец Елисея не уговорил. Старшим тогда до него дела не было. Времена тяжёлые приближались. Впрочем, когда они были лёгкими?

Лилии красовались на сколотой фарфоровой чашке с водой, которую ему вынесла слепая старушка из тогда еще нетронутой деревни. Хотел он зайти к ней и на обратном пути, но нашел лишь обугленную трубу печки. Печи горят плохо. Он не любил огонь. А в те годы возненавидел вовсе.

Появлялись они на марках конвертов, содержимое которых он почти никогда не хранил. По крайней мере в бумаге. От мыслей избавиться труднее.

Он забывал то, что так важно помнить, но слишком хорошо помнил то, что так хотел забыть.

Особенно последний раз. Тогда ими пах отвар. Ими и еще чем-то. Воды Смородины клокотали в крохотном котелке, вздыхая туманными парами. Он помнил каждый завиток. Каждое слово разговора. И синие глаза сиаре. Не глядевшие прямо в душу, нет. Они владели душой. Это они заметили его у пруда. Если бы не эти глаза, он бы уснул на дне. И был всплеск, и была тьма. День первый.

Спрятав продрогшие плечи под зелеными складками материнского плаща, он слушал бурю. Бурю, которая долгие годы бушевала в его сердце, а теперь будто бы ненадолго вылилась под пальцы видящего и стала предсказанием: ранней весной он найдет то, чего желает, но не ожидает. Ужасная формулировка. Всегда какой-то отвратительный подвох.

С одной стороны, сиаре не врут. Только вот ничего он больше не желал. Не хотел быть мастером, не хотел быть вактаре, да и просто быть особо не хотел. Потеря и годы изгнания выбили из него любую любовь к людям и жизни. Одно сочувствие да понимание. Но никак не желание.

А вот пришла она. А она ли это? И так ли это важно? Нужно ли магистру, графу, нужно ли ему это тепло? Ничтожный цветок в петле пальто. Зачем? Для галочки? Нужен ли ему вообще хоть кто-то теперь? Раньше был. Раньше, когда никто не пришёл, не помог, не выслушал, не поддержал. Раньше, когда ему был нужен весь мир, а миру он был совершенно не нужен. Сейчас он и сам в праве не приходить, не помогать, не слушать. Сейчас безразличие мира стало взаимным. Нет. Никто не нужен. Ничего не нужно. Ничего кроме спокойствия. А спокойствие нарушили.

В ответ этим мыслям Хальпарен почти скривился.

Непонятно ещё что она из себя представляет. Девочка-девочка. Сколько это ей? Выглядит больно молодо. Больно вот именно. Что может из себя представлять ребёнок в? Да каком бы то ни было возрасте. Ничего ещё не видела, ничего еще не знает. Много чести думать столько о том, кто и думать еще не научился. Возможно, если бы не разговор с сиаре, читай абсолютная глупость, он бы и не заметил её глаза. Голубые у вактаре. И что? У Ингрид серые были. У абсолютников любые бывают. Эка невидаль. Сказал бы отец. Тьфу, какой отец. Не настолько стар, чтобы отцовскими фразами. Если вот так в пруд смотреть, так и вовсе, больше тридцати не дашь. Тридцати этих конечно никуда и не заберёшь, особенно с колена проклятого. Надо трав выпить.

С другой стороны, прошу понять, что в тот день у него опять болело колено, а потому светлых мыслей о мире ожидал бы только самый верный в мире пес. Не всегда он рассуждал так мрачно. Пруд помнил и редкие улыбки, когда навьи приносили ему на порог избушки охапки черемши или лепешки камышового хлеба в благодарность за помощь или просто так. А бывало, и когда приходили письма от тех далеких знакомых, кто знал его давно и уважал до сих пор. Помнил, и расцветал новыми светлыми бутонами. Что до сиаре, одно условие держалось крепко уже который век. Он давно ничего не ожидал.

Впрочем, нет. Еще кое-что. Одно чувство, которое все-таки поддавалось пониманию. Пожалуй, стоит назвать это любопытством. Она не испугалась. Не скривилась, даже не удивилась. Скорее.

Хальпарен прищурился, разглядывая мотылька на краю лепестка, попытался подобрать верную мысль.

«Восхитилась»? Будто бы чересчур. Впрочем, все это суета сует. Но действительно, любопытно. Ни его, ни ырку. Мотылек улетел. Ырка. Он и думать о нем забыл. Найдется. Может, кто-то его уже. М-да. Вечером назад. Константин просил помочь. Совсем устал.

***

Когда он вернулся в Братство, в коридорах повисла приятная тишина. Никого. Кроме, разве что сторож, кажется, где-то на главном входе щелкал замок. Оно и к лучшему, работать не помешают.

Константин оставил записку с делами. Для начала: рунные заготовки – маленькие бруски дерева или камешки с нанесенным рисунком. Сделать, разложить, пересчитать, заполнить документы.

Писал он всегда пером, не нравились ему ручки. Удобно, но неинтересно. Подчерк будто бы совсем другой, некрасивый сразу.

Не все камни и деревяшки подходили для рун, даже из тех, что подмастерья уже отобрали. Опытный глаз магистра все-таки лучше отбирал подходящие. Те, где струнной энергии накопилось достаточно. Потом наносился рисунок. В будущем их, к примеру, удобно активировать разом по нескольку штук, вместо того, чтобы чертить каждую отдельно.

Дела шли быстро. Он в свое время не один ящик такими наполнил. Femton, sexton[1]. Тут Хальпарен приостановился, прислушался. Шум какой-то? Сторож наверняка. Двери нормально закрыть ему не судьба. Без стука.

Sjutton, arton[2], позвонить в аптеку, надо еще. Опять удары. Нет, в самом деле, чем нужно болеть, чтобы так стучать? Выйти, что ли? И без того противным считают. В аптеку значит.

Последний камешек улегся в шкатулку. Хальпарен провел кончиком пальца по краю, пересчитывая заново. Вот и стихло все. Аптеку. Тьфу ты! Какую аптеку? Это, sjukhus[3], больницу или как ее, у них кровь.

Крышка плотно защелкнулась, выпустив напоследок маленькое облачко искристой пыли. Сверху налип листок с пометкой. Теперь оставалось только дописать.

За стеной послышался далекий неуверенный оклик.

Не разобрал. Птицы?

На бумагу слетела чернильная капля.

Что-то неладно.

Он отложил перо, вышел в коридор.

Никого. Один шум. Кажется, около библиотеки. Или Смотровой?

Визг. Хальпарен стянул плащ с двери, на ходу набрасывая его на плечи. Нехорошее предчувствие тонкой ниточкой тянуло во тьму.

Обходным будет быстрее. Через кабинет Елисея.

Грохот. Звон. Дикий крик.

Толкнул дверь. Ырка. Девушка. Секунда. Резкий жест. Вспышка руны дагаз. Следом щит. Он на коленях, а у груди копна черных кудрей.

И вновь этот вереск. Шампунь с ним, похоже. На этот раз не пугал. Подготовишка – «Ли-ли, на второй слог ударение…», чуть повернула голову. Узнала его голос. Вздохнула. Сердечко трепетало крохотным мотыльком. Ну, тише-тише, вот уже и нет никого.

Руну дагаз он хорошо подобрал, ырки огня боятся, да и просто свет не жалуют. Рисовать, разве что, долго, но годы практики уже набили ему руку. Набили и отбили. Потом прошла короткая процедура обнуления. Жаль таких выскочек, если честно. Их едва ли удается вылечить, только так, вытаскивать энергию струн и возвращать листам. Он встал, подал Лили руку и, тенью обогнув осколочные горы на полу, вывел в коридор. Тот походил теперь на жертву революционеров. Хальпарен незаметно мотнул головой. О другом лучше подумать.

Вот нехорошо получилось так, за талию. Не тактично. А как иначе? Не за локоть же, так и вывернуть, а то и, простите, оторвать. Спросить бы кого, как стоит, да некого. Главное – не пострадала. И все-таки труп.

– М-мастер? – тихонько позвала Лили, глянув на него снизу-вверх. Вздернутый носик блестел от нервных слез. – Там сторож у-умер.

Да неужели? Завидую, от всей души завидую. Не ему за собой останки оттирать.

Он что-то ответил. Вроде бы даже красиво вышло. Не то что бы ему так уж пекло покрасоваться перед спасенной принцессой, конечно. Это так, привычка и природное остроумие. Не более. Мы-то понимаем.

Впереди свет надрывали силуэты. Чуть дальше на ступенях стоял Азар. Хальпарен встретился с ним взглядом. Что-то ему эта сцена напоминает. Так хорошо напоминает, аж тошнит.

Началась болтовня. А уже не просто тошнило, но и в груди жутко потянуло. Сердце опять или что? И все болтают и болтают, сколько можно? И болтают главное всякую чепуху. Возможно отвечал он не слишком вежливо, но жалеть об этом получалось плохо. Ну какое, скажите на милость, обострение в мае, в самом деле? Кого теперь в мастера набирают, а главное, кого они потом учить собрались? Тех, кто потом ырку обнулить не в состоянии?

Хотя бы Лили все это время стояла молча. Только раз прикрылась ладонью и зевнула. Да. Довольно.

– …предлагаю увести молодых дам…

Она закивала, согласились и другие. Потом дала Кате себя обнять, помахала ей вслед. А затем вновь глянула на него. Вроде бы что-то сказать хотела. Но тут же исчезла – старшие увели. В Братстве остались только он и Анна.

– Ступайте и Вы, – сказал тот.

– Да что ж Вы, магистр, сами тут будете стены мыть? Я бы помогла, сейчас вот Оленьке наберу, а там и еще кого. Быстро управимся.

– Утро вечера мудренее, – прервал Хальпарен, искренне надеясь, что произнес выражение правильно. – Завтра пораньше придете. Было бы неправильно лишать сна тех, кто в нем так нуждается, не правда ли? – а заметив, что с ним все-таки собрались спорить, добавил, склонив голову: – Доброй ночи.

***

Кабинет выглядел странно спокойно, даже нереально. Существовал ли он на само деле? Быть может, все вокруг – лишь сон? Если так, то череда снов. От кошмара к сладкой сказке и по кругу.

Плащ улетел на стол, едва не сбросив на пол чернильницу. Пара бумаг со стопки спланировала на пол. Хальпарен опустился в кресло и уперся локтем в стол, потирая лоб.

Утром придется рассказывать про сторожа. «Мастер, там сторож…». Мастер.

Мастер?!

Хальпарен замер. Просидел так с минуту, а затем с полным отчаянного раскаяния вдохом на «ф-ф-ф» закрыл лицо руками.

Черт подери.

А ведь ей нужен мастер. Скоро будет нужен.

Лес тебя храни.

Примечания:

[1] Пятнадцать, шестнадцать (швед.)

[2] Семнадцать, восемнадцать (швед.)

[3] Госпиталь (швед.)

Когда мы все засыпаем, куда мы отправляемся?

Темная ночь. Только девочка в замке не спит. Та в постели под кровом теней тихо книгу читает. Высоко над землёй, в комнате без дверей, с одним только окном. Трудно, конечно, тем, кто не видел никогда миров иных, помимо родного, представить спальню её, да и башню, да и реальность в целом, но, подобно тому, как мы всегда упрощали знания до человеческих, доступных пониманию слов, так поступим и теперь, для удобства детей наших, желающих видеть и пруд, и русалку, в нем сидящую. А потому повторим и да не будет более вопросов и размытых линий измерений, не подчиняющихся описаниям. А будет девочка, высоко во тьме, без дверей, но при окне, да с книгою в руках.

Книгу эту дала ей служанка. Обычно принцессе читали только учебники. История уже подходила к концу. Потерянный мальчик вернулся домой. Совсем взрослый, с новыми друзьями и мешком сокровищ за спиной. А главное – целый и невредимый.

"Мать ласково погладила сына по голове" – пишет неизвестный, возможно даже не слишком уважаемый за свои слова, к чему бы это не привело, автор.

Она тянется, осторожно проводит рукой по собственной макушке. Должно быть, приятно.

Хорошо, когда в книгах все понятно объясняют. Вот, как обниматься, до неё пока не очень доходило. Но люди, а иногда даже и зверушки, так делали, когда хотели кого-то успокоить или показать свою любовь. Выходит, это тоже, наверное, очень мило. Непонятно только, почему ей так нельзя. Никогда. Даже если очень надо.

Коленка очень болела. От боли все дрожало, сами собой наворачивались слезы. Она подняла глаза, хотела пожаловаться родителям, но поджала губы – на лицах рябило раздражение.

— Уведите.

Потом были только спины, удаляющиеся прочь.

Подошли учителя. Помогли встать, оправили платье. Ничего не произошло.

Плакать – неправильно. Взрослые не любят.

Стук. За долю секунды книга оказывается внутри подушки, а глаза плотно закрыты. Раз. Раз-ДВА-три, раз, два, три. Поваренок! Путь свободен – все ушли на всенощную службу. Пора бежать.

Заткнув подушку с книгой внутри за пояс, она тихонько соскальзывает с постели и, держась стены, пробегает к окну. Решетка на нем довольно узкая, но ей удается протиснуться и повиснуть снаружи. Резкий, колючий ветер бьет в бок, оттягивая сорочку. Внутри что-то шевелиться, но светиться сейчас ни в коем случае нельзя. Длинные темные волосы спасают ее от лишних глаз, а кожа почти сливается с белым камнем башни. Края тени от крыши как раз касаются кончиков чулок. Никто не заметит. Никто не узнает.

Балкон внизу чуть шире. Можно спрыгнуть, а можно промахнуться и полететь вниз. Падать не страшно, к боли она привыкла. Страшно будет позже, когда придется объяснять учителям причину каждого перелома, как происхождение каждой монеты в казне. Лучше сразу умереть. Может, тогда ругать не станут?

Вниз смотреть нельзя. Она и не пытается. Наоборот, жмурит глаза. Это быстро. Как вспышка костра, как выстрел, как взмах, как хлесткий щелчок. И.

На миг захватывает дух, а затем колени, руки и слегка подбородок бьются об пол. Зубы больно стучат друг о друга. Подушка немного выручает. Хоть бы не вышло лишних ран. Утром можно упасть с постели или по дороге куда-нибудь, на всякий случай. Кружится голова, но сейчас нет времени.

Секунда – и она на площадке. Лестница изящным танцем нисходит в большой холл. Со стены глядит портрет. Там нарисован папа. Ну, то есть, конечно, сказать "папа" так просто нельзя. Он король. Как-то раз забылась. Она тогда сшила игрушку.

— Пап, смотри!

Стража свела оружие.

Он закрыл глаза, сжимая губы. Учитель обернулся к ней.

— Как правильно говорить? – напомнил он. Та опустила голову.

— Ваше благоразумие, – тихо поправилась она, уводя игрушку за спину. Советник посмотрел на неё.

— Вы собирались что-то сказать? – уточнил он.

— Нет, – шепнула она, – просто. Просто так.

Он кивнул учителю. Тот увёл её.

— Леди не стоит говорить просто так. Человеку в принципе, не стоит говорить слишком много.

Тогда она просто немножко застеснялась, что папе неинтересно посмотреть на игрушку. Не очень хорошую, кривую, лохматую от ниток, но все-таки настоящую, сшитую, где-то даже, как ей показалось, забавную. Она бы даже с удовольствием подарила ее. Но папе почему-то не понравилось. Учитель объяснил, что это правильно, ведь взрослым не важны игрушки. А потом, вечером, спросил:

— Король пожелал узнать откуда вы набрались таких слов?

— Что Вы имеете ввиду?

— Кто вам рассказал про слово папа. Мы не преподавали Вам ничего подобного.

Это был сын одной из служанок. Она услышала раньше у него, подумала, что так можно, но ей забыли сказать.

Мальчика казнили. Это почему-то считалось правильным.

Осторожно оглядываясь, на носочках пробегает она к новому ряду ступеней и, вскочив на перила, скользит ниже. Вообще-то, правильно, конечно, идти пешком, но сейчас её никто не видит, даже Бог Струн, если верить писаниям, а неверие приравнивалось к вещам незаконным, спит. Спускается прямо в подвалы, которые обычно старалась избегать – слишком страшные звуки доносились оттуда.

Сейчас ей надо на кухню, в коморку за одним из буфетов, где лежат фартуки, колпаки, маски. Там её ждут.

Она невольно, но слабо и сжато, будто кто-то все-таки может это увидеть, улыбается. «Ждут» – хорошее слово. Приятное. И служанка эта очень хорошая. Не боится ее, не ругает, не гонит и не отворачивается сама. Той будто все равно, есть у принцессы чудище внутри или нет. Та всегда рада видеть ее, а когда получается, готова и угостить чем-то вкусным, будь то горячий и прямо-таки мокрый от масла хлеб с солью или сушенные ломти овощей при мысли о которых собираются слюнки. Та всегда разрешала и смеяться, и плакать, и сидеть на полу, и бегать, и болтать ерунду, и даже играть с привезенными для ужина зверушками. Забавные, лупоглазые и большеротые существа с любопытством нюхали ладони, кувыркались по столу, шлепаясь на пол, чем еще больше веселили. Жаль только, что жить у них выходило не дольше пары часов до ужина. И все же то было ее любимое место. Там всегда, в отличии от башни, было тепло и светло. Жаль только, что тревожно. Ничего еще, когда наказывали бы одну ее, но другим всегда везло на казнь, если не хуже.

Нельзя ей туда ходить. Никуда нельзя. Она опасная. Для всех, для королевства, для родителей, да и для себя. Маленькое чудище, не пойми, зачем рожденное и кому нужное. Чудище маленькое, а проблема большая.

Вот и последний поворот. Улыбка становиться смелее. Хочется даже подпрыгнуть от радости предвкушения. Но кое-что заставляет приостановиться.

Дверь открыта. На полу тянется половик жаркого света. Прямо посреди него, точно жженое пятно чернеет выпавший ключ. Почуяв недоброе, она поджимает губы, осторожно поднимает его, но тут замирает снова.

Голоса. Грубые, расчетливые, строгие и многочисленные. А между ними мольба. Робкая мольба, плачущая мольба, надрывная мольба, шепчущая и воющая. А главное – знакомая.

Вдали видны тени. Много теней. Сердце, кажется, срывается с вен и летит куда-то далеко, обливаясь жгучей кровью. В носу щиплет. Нет. Нет-нет-нет!

Беззвучный выдох, почти в себя. Спокойно. Сглатывая и сжимая сальную рукоять ключа, как маленькое оружие, она тихо, точно невесомое насекомое, на носочках крадется ближе.

Может, это не то. Может, это шутка поваров. Может, кто-то напился и теперь гуляет тут, пока.

Снова голос. Она вжимается в горбы булыжника. Хочется ругаться, но трудно подобрать слова. Смотреть не хочется, но трудно отвести взгляд.

У камина, остроконечной полосой перекрывая свет, стоит советник. Солдаты хрустят сапогами по осколкам посуды. Служанка на полу.

Что-то спрашивают. Что-то отвечают. Она не слышит. В ушах точно вату жгут. А внутри и вовсе.

Говорят, проклинать – нехорошо. Желать зла и мучительной смерти – неправильно. Мечтать о том, как кого-то долго и жутко наказывают за то, что они сделали – нельзя.

Она сжимает зубы. Ногти неслышно царапают металл.

А это хорошо? Это правильно? Можно?! Можно по-вашему?!!

Она ничего не делает. Ничего не может. Ничего не может, а так хочет. А советник все говорит и говорит. А потом ждет. А потом снова говорит. Складывает короткий свиток. Смотрит на солдата, а тот с издевательской ухмылкой поддевает служанку за шиворот и острой пикой протыкает ей глазное яблоко, вырывая его прочь.

Жуткий вопль. Ключ вылетает из рук. Кувырком и с блеском он летит прямо на плиты. Звон. Подскакивает. Ещё. С металлическим скрежетом скользит по полу и, врезавшись в промежуток меж камнями, замирает. Замирает ключ. Замирает сердце. Замирают звуки. Только эхо летит вперёд. Касается ушей, заставляет обернутся.

В печи падает уголек. Огонь, плюнув искрами, вспыхивает. Алый свет падает на пустые глазницы. Под ними кровь. А под кровью гримаса. Над ней, выше лица. На них ужас. Внутри жжётся. Скребется и выворачивается. Она вздрагивает, сгоняя голос в голове.

Бежать.

***

Она вскрикнула, свалилась с кровати. Плед запутал её, едва не задушив.

Тишина. Никого. Комната с цветами, огромный свитер на стуле, как неловкий монстр из шкафа, глиняная чашка-мухомор на тумбочке, гирлянда бумажных стрекоз под потолком. Все хорошо.

Она кое-как приподнялась на руках, не в силах поднять взгляд от пола. По потертым полосам паркета поскакали крупные капли. Капли, которые щипали глаза, противно путались в волосах, холодными червями ползли по шее, избивали дрожащие пальцы.

Нет. Не хорошо.

Это все глупый ырка. Глупый, голодный до крови малыш. Он все испортил. Ей ведь почти перестали сниться эти сцены. По крайней мере, каждый день. А теперь опять.

Раздался тихий стук. Она вздрогнула, стала махать руками, чтобы подсушить глаза.

– Ли? – позвал ласковый голос. – Можно войти?

Промычав что-то, та вжалась спиной в стену, подтянула к себе колени и уставилась на них, не смея поднять голову.

Дверь отворилась, впустив Рафаэля.

– Мы услышали шум, – пояснил он, разглядывая комнату с порога. – У тебя все хорошо?

– Да, – после тяжёлой на глоток паузы пискнула она, снова поджимая губы. Такой простой вопрос, а так тянет на слезы.

Рафаэль переступил порог, слегка притворив дверь.

– Плохой сон?

Черные кудри пощекотали колени. Это был не кошмар. Это была её жизнь. Но сказать опекуну хоть что-то мешали годы молчания.

Вот только ему это было и не нужно.

– Иди сюда, – нежно молвил Рафаэль, протянув руки. Лили замотала головой, забиваясь ещё глубже в угол.

– Не любишь обниматься? – спросил он, осторожно подходя. – А как любишь?

Из поджатых губ вырвался рваный всхлип. Она спрятала мокрое лицо в колени. Она не знала. Она ничего не знала.

Едва слышный шелест вздоха тронул пепельные локоны. Рафаэль осторожно подступил ближе и мягким пухом опустился на пол перед диваном. Сложил на него руки, склонил голову и наконец, подумав, полуприлег, рассматривая чернь за окном. Молчание. Где-то вдалеке пышными, бархатными взмахами подметал крыши сонный ветер.

– И звезды слушают меня, лучами радостно играя, – нараспев произнес он. А затем, не отводя от них взгляда, кивнул Лили: – Догадаешься, кто автор?

– Ты?

Тот улыбнулся.

– Поэт был русский. Тезка моего друга. Он много чего написал.

– Ты его знал?

– Мне нравилось, как он говорил о вещах, что не привычно описывать вслух. О чувствах, о тучах, о нас и, – смешок, – о парусах, что ищут бурю.

Тут Рафаэль немного помолчал, прислушиваясь. А, должно быть, уловив, что хотел, опустил взгляд и повел плечом.

– Знаешь, когда мне страшно или грустно, я тоже ухожу искать у мира нечто похожее на то, что твориться на душе. В конце концов, после самой страшной бури наступает самый спокойный штиль. После самого тяжёлого дня приятнее всего лечь в постель. После всего самого темного наступает самое светлое. И так всегда. Бури сменяются на штиль. А штиль на бурю.

– Надоели эти бури, – пробормотала Лили почти самой себе.

– Тьма не так плоха, как кажется. Смотри, – изящный взмах пальцев, – видишь, звёздочки?

Наконец подняв голову, Лили послушно глянула в окно. Сквозь пелену стекла и перистую грязь облаков виднелись два или три сахарных кристалла.

– Красивые.

– Разве были они видны при свете солнца? А ведь кому-то так важно их увидеть. Кому-то так нужно посмотреть на хоть одну звезду, которая изменит всю его жизнь, но, если ему постоянно будет светить солнце, он никогда её и не увидит. Навсегда останется тем, кем был. Мир потеряет гения.

– И все равно "солнце" как ты решил заметафорить, лучше тени.

– А когда солнце летом греет слишком жарко, тебе наверняка понравится тень. Да и без света теней бы попросту не существовало. И в свете есть тень, и в тени есть свет. Всегда есть что-то хорошее в плохом и плохое в хорошем.

Лили тихонько вздохнула. Она много слышала подобное и прежде, но никогда ей не разрешали по-настоящему думать об этом. Рафаэль наконец взглянул на нее.

– Ты ведь и так это знаешь, – усмехнувшись, продолжил он. – Просто иногда забываешь. Главное помнить. Помнить о бурях, о штилях, об их важности и неделимости. Помнить о звездах и тенях. Помнить о том, как они необходимы и о том, что нужно сделать, чтобы их получить. Тогда будет легче. Немного. Но все же.

Плед сполз с плеч и теперь висел на локтях, как маленький ребёнок, что прячется за спину родителя. Лили сидела, закручивая его уголок в тонкий жгутик усерднее, чем когда-либо учила уроки. Усталый, а от того бессмысленно пустой взгляд почти перестал дрожать мокрым серебром. Рафаэль не стал ее касаться, лечить. Сон – лучшее лекарство для нее. Пока что. Пока она не готова. Только сказал напоследок:

– Когда будет грустно – смотри на звезды, на солнце. А, – в тонких пальцах как бы невзначай появился шелковый платок, – если их нет – на себя. Ты ведь тоже солнышко. Пылинки звезд бегут по твоим венам, твои струны полны их света. Помни об этом. Или хоть изредка вспоминай.

Сказал и направился к выходу. Так странно и пусто показалось вдруг. Будто чего-то не хватило.

– Рафаэль?

Он обернулся, мягко придержавшись за ручку. Лили снова натянула плед к подбородку.

– А ты вот... ну... – едва шевеля губами, пролепетала она. – А вот... ты любишь... ну, обниматься?

Улыбка в который раз осветила его лицо.

– Люблю, – кивнул он.

– Даже если не надо?

– Даже если совершенно необязательно.

– И это не плохо?

– По-моему, это просто замечательно.

Все это совершенно не укладывалось у нее в голове. Почему, раз это просто замечательно, ей ничего подобного никогда не разрешали? Зачем запрещать что-то хорошее?

Он ждал. Она выдергивала пух ниток из пледа. Он – совершенно спокоен. Она – частично разбита. Разбита, но еще жива.

– А можно... ну, если можно, конечно, ну, то есть, ну, – начала она, почти покусывая вязанный шов, – ... если вот вдруг ты любишь и это не плохо, то может, можно тебя чуть-чуть немножко обнять?

Зубы все-таки впились в петельки. Последняя надежда колкими искрами поджигала на лице смущенный румянец. Спрашивать о таком было непростительно. Но не спросить – еще хуже. Мгновение. И ответ:

– Конечно, солнце.

Удивительный ответ. Ответ, на который она очень надеялась, который долго ждала, но никогда не слышала, а потому не знала, как себя вести дальше. А потому еще сильнее прильнула к стене.

– Только я не очень...

Она замялась. "Знаю"? Какой нормальный человек не знает, как обниматься? "Понимаю?" Хуже. "Умею"?

– У меня не очень хорошо получается.

Рафаэль, кажется, просто не умел не усмехаться.

– Все с опытом, – заметил он.

Она кивнула, опять поджимая губы. Подумала, не слишком осознавая, с чего начать, и протянула руки, как несколько минут назад сделал Рафаэль. Тот вернулся, опустился на колени и наконец обнял.

Лили замерла, едва не съежившись. Затем чуть нахмурилась, размышляя, и тоже положила ладони на спину опекуна. После чего подумала еще – голова опустилась ему на плечо. Так правильно?

Рафаэль бережно погладил черные кудри, собирая тревогу на пальцы, точно трепетные вибрации со струн на флажолетах. Лечить он умел хорошо. В этом была его, если выражаться официально, основная специальность. Лечить, успокаивать, помогать. Умел, но что важнее любил, несмотря на последствия. Усталость кажется сущим пустяком, когда кто-то после чувствует себя лучше.

А так и получалось. Лили уткнулась носом в его локоны. Правильно-неправильно, но очень приятно и, почему-то, немножко смешно. Так бы и сидеть целую вечность.

Но тут спохватилась. Вечность, наверное, нельзя. А сколько можно? Может, хватит?

Она отстранилась, зачем-то кивнула.

– Благодарю.

Тот, оставив руку у нее на плече, заглянул в глаза.

– Точно справишься сама?

Она вновь закивала.

– Если вдруг, – все-таки добавил он, – я буду очень рад тебе помочь, ладно?

А дождавшись новой череды кивков, попросил искать его в соседней комнате и затворил за собой дверь. Лили посмотрела на ладони, на свитер и кружку, на оставленный в одиночестве плед. Обернулась на окно. Туда, откуда ей все еще подмигивала пара-тройка сахарных звезд.

В учебниках говорилось, что все они куда-то летят. Куда? А главное, зачем? Что они оставили на месте взрыва? Что ищут? Может, дом? Как я?

Она свернулась калачиком и натянула плед на макушку. Тепло. Тепло и хорошо. Наконец-то.

Глава 4

– Нет, ну, ты только посмотри на это!

– Да вижу. Ну, не бесись. Хочешь, пластырем заклеим?

– Да иди ты, – Катя отвернулась и спрятала глаза за ладонь.

– Куда? За пластырем? – уточнила я. Какая все-таки беда, когда у девушки сломался ноготь. Казалось, сверни она шею – страданий выкипело бы меньше. И ладно, если в обычный день, но приспичило же ему треснуть на практике за несколько часов до вечеринки по случаю ночи Ивана Купалы. Которая, конечно, в итоге перейдет в типичные подростковые посиделки с известными неизменными атрибутами, но перспектива испортить чинное начало ущербным маникюром настроения не поднимала. Нужно было срочно исправлять положение и душевное равновесие подруги.

Я порылась в ящиках. На тумбочке выстроились в ряд суперклей, салфетка и лак. Несколько нехитрых манипуляций, проведенных ради аккуратности в основном самой страдалицей по моим инструкциям, и вскоре ноготок спасли, а Армагеддон перенесли на более удачный день. Катя уже научила меня пользоваться липким блеском для губ, который только вчера попался вместе с новым номером детского журнала про фей, помогла замазать щеки и нос красными румянами, приправив это дело белыми крапинками, пародируя шляпку мухомора, и уже подкрашивала ресницы, подпевая голосу Кобейна, когда в домофон позвонили.

– … Приди, весь в грязи, пропитанный известью, таким, каким я хочу, чтоб ты стал. Как раньше, как друг, как старая память[1]…Да кому там неймется?! – тушь рухнула на стол и покатилась в никуда. Хозяйка побежала открывать. Из прихожей слышалось шуршание пакетов и неразборчивая, но вполне дружелюбная речь.

В следующую минуту в комнату ввалился полноценный пехотный взвод. Часть народа я видела в Братстве, часть узнала по Катиным рассказам. Всё это были наши будущие коллеги и все, к счастью или нет, старше меня минимум на пять лет.

Показался среди них и тот самый Рома – третья по популярности тема разговоров. По сути, ничего примечательного, парень как парень. Ну, высокий, виски выбриты, металлические шарики пирсинга бровь с двух сторон охраняют. Ну, тоже тащится по Нирване – пришел в подписанной футболке. А так, с виду, пыль второй серости. Поздоровался себе со всеми, отдав честь, вальяжно сел на кровать и вклинился в переброску локальными шутками.

Участь самого младшего в компании и приятна, и неудобна одновременно. Из хорошего – вошедшие девушки издали дружное "у-у-уй" и принялись на все лады умиляться. И зачем люди втягивают воздух, видя что-то очаровательное? Из обидного – я не всегда понимала, почему они смеются, о чем говорят и кого упоминают.

Гости принесли колоду карт. Я правил не знала и первые пару партий просто наблюдала. Затем осмелела и присоединилась. Выложив в первую же минуту картонку с большой буквой «Т», чтобы не раздражала, вызвала усталый вздох Кати и продолжила игру под ее контролем.

– Жаль в этом году сократили время, – пожаловалась одна из девушек. – Ничего не успеем.

– Да вообще обнаглели, – согласно закивала другая. – Там весь кайф только пойдет. Давайте вообще ничего проводить не будем, тогда. Смысл?

– Могли и отменить, – заметила самая старшая. – Ситуация в Братстве, сами понимаете. Да тот же майский выскочка. Мне моя мастер уже жаловалась, сколько замять перед семьёй сторожа пришлось.

– Вы реально верите, что там был ырка? – внезапно спросил Рома.

– Елисей мне тело показал, – подал голос кто-то у стены. – Там без вариантов, типа. По опыту знаю.

Этим кем-то оказался худощавый рыжий парень, с самого прихода не проронивший ни слова. Говоря, он натянул потрепанный полосатый свитер до разбитых костяшек и почесал красноватый от веснушек нос, точно добавляя себе уверенности.

– Не, Петь, ну, ты смотри, – упёрся Рома. – Мог и на Хальпарена наткнуться, а тот его и чикнул. Все-таки именно магистр труп нашел. А что там за заклинания такие, что раньше ни на одну муху не срабатывали, неизвестно.

– Мастер ни за что бы не убил его просто так! – возразила я. – И вообще, у тебя нет ни одной улики, чтобы кого-либо обвинять.

– Этот леший на всякое способен, – заметил кто-то под одобрительные смешки.

– Мастер? – поморщился Рома. – С чего это он мастером стал? Ты ж еще не посвященная.

– И что с того?

– Ну, вообще-то мастером можно называть только того, кто тебя учит. Это вроде как узы создает на уровне струн. Ты так хотя бы к Хальпарену лично не обращалась?

– Обращалась. Он меня не поправлял. С чего такое табу на обычное слово?

– Ну ладно, – Рома замялся. – А про слова ты потом поймешь. Малая еще.

– Нам бы уже выдвигаться потиху, – сказала самая старшая из девушек, помахав телефоном. – Кто куда вообще? По машинам, в смысле.

– Петух, мы к тебе, – заявил Рома, проведя пальцем по комнате на слове "мы", отмечая людей. Катя, попав в его компанию, чуть выпрямилась.

– Твой допотопный зверь ещё фурычит? – усмехнулся один из парней. – Смотри, чтоб доехали такой толпой.

– Сказал водитель кобылы! – хмыкнул Петя. – Твоему хваленому Мустангу в полях наших только что пастись. Пошли! – позвал он и, хлопнув себя по коленям, встал.

Места в Тате, как ласково называл ее хозяин, было не то чтобы мало, но явно недостаточно для семерых. Проблему решила Катя, которая, как следует попрепиравшись с Петей, скомандовала мне и ещё одной миниатюрной Сестре сесть на колени ребят постарше, а в случае непредвиденных ситуаций, нырять на пол. Пока мы играли в своеобразный тетрис, Рома на переднем сиденье мучился с радио. Наконец двери захлопнулись. Петя ухватился за руль, придирчиво оглянулся на нас:

– Штраф делим как счёт, пополам, – предупредил тот. Отвернулся и добавил: – Срок в идеале тоже.

Колонки перестали шипеть, музыка пролилась в салон, всплесками вылетая из открытых окон. Как бы ни старались свихнувшиеся китайские шпионы, но испортить нам настроение никак не могли. Солнце, кстати, если и вправду вставало сегодня не там, где надо, то садилось привычно на западе[2], просочившись в промежутки между розоватыми зданиями.

Вскоре город остался в зеркалах заднего вида, а после и вовсе растворился в рапсовых полях. Несколько раз мы встречали вторую машину с остатками компании. И каждую такую встречу, я мысленно соревновалась с ними по скорости. Стоило бы попросить Петю вдавить педаль газа поглубже, но сквозь шум ветра, мотора и голосов слышно ничего не было, а подтянутся поближе – невозможно. И так каждая кочка норовила выкинуть меня в окно.

Спустя ещё несколько песен, десяток полей и дюжину тракторов, впереди показалась деревня. Основная дорога уводила прочь от трассы, превращалась в две протоптанные борозды и поднималась на холм к лесу, где стоял наш пункт назначения – одинокий коттедж, огороженный металлическим забором. Мы проехали к нему, припарковались на поляне рядом с другими машинами и вывалились на волю.

– А что с мелкой? – забеспокоился кто-то.

– В мешок и за плечи, – ответила Катя, закатив глаза. – Ща, тут все продумано. Заюш, смотри, – обратилась она ко мне, – короче, мы сейчас все уходим на припудренную часть. Ты пока посиди тут где-нибудь, в машине. Как народ разогреется, кто-нибудь из наших за тобой заскочит, проведет. О’кей? Петь, оставь ей ключи.

– Ага, чё ещё ей оставить? – возмутился тот. – Это, типа, не игрушки. Пусть на улице ждет, не помрёт. И вообще, знаете, чего скажу? Не пустит вас никто с участка. Типа, преподы не тупые, знают, чё мы тут устроить можем.

– Тогда так, – перестроилась Катя, хватая меня за плечо, – посадим ее под забором, где вода начинается, помните, там в прошлом году баламутень ночью выполз, так прутья погнул. Ли в эту дырку сто процентов пролезет. Оставим ее рядом, а потом тихонько заберём с собой. Все. Идите, а я доведу. Лет-с гоу!

Минуту спустя я сидела в траве, представляя себя тигром на охоте. Не по-детски, ясно дело, просто от скуки. Эта девушка уже взрослая, ее даже на вечеринки берут. Пусть и в качестве сюрприза на продолжение банкета.

На таких мероприятиях мне бывать еще не приходилось, но это ничего. Катя все покажет, всему научит, поможет разговориться с людьми и вообще в одиночестве не оставит. Надо же продемонстрировать Роме, как хорошо она ладит с детьми. И заодно услышать от этого самого дитяти восхищение ее взрослостью, читай – крутостью.

Территория отсюда виднелась неплохо. На украшения Братство денег не пожалело. Повсюду развесили гирлянды цветов и лент, небо заслоняли цепи крохотных лампочек. Я пока не особо понимала, для чего людям вообще нужны эти электрические колбы. Вот огонь – другое дело. Живой, трещит приятно и не отключат в самый неподходящий момент. Кострище тут тоже имелось, прямо посреди поляны, но дрова пока не трогали. А вот запах дыма пощипывал ноздри. И не только дыма, но и чего-то жаренного. По берегу и склону холма, где сверкало сапфировым глазом огромное озеро, сновали ребята: таскали ящики с квасом, подключали колонки, проверяли звук. Музыка то разогревала воздух, то затухала, рвалась и скрипела, вызывая недовольные возгласы.

Другие вактаре возились с лохматыми венками: расставляли свечи вдоль ободков, подпаливали, и с должной осторожностью опускали на серебристый шелк лесного зеркала. Капли огненного золота медленно тонули в холодной ртути воды, отплывая все дальше и дальше к пунцовой ленте горизонта.

Катя рассказывала, что плетут их все, даже те, кто не особо понимает смысл действия. А смысл был. Кто-то, конечно, так пытался узнать свою судьбу, посмотреть про суженного и прочий бред. В Братстве же их использовали как защиту. Пламя, мол, струны прогревает, а ароматы трав полезны для листовых, дома которых совпадают с земными водоемами. Вот понюхают мяты раз в год и потом здоровые. Логика, отлитая годами из руды суеверий.

В голову пришла гениальная идея: выловить один и посмотреть, что будет. Или хотя бы проследить, чтобы никакая лягушка магию не утопила. Я потихоньку встала на четвереньки, как самый настоящий кот, отползла к деревьям, а там уже поднялась на ноги. По моим расчетам, до края берега отсюда было всего пару минут пробежки.

Вдруг подошва ступила на что-то мягкое. Я отскочила и уставилась на заросли.

– Ай! Тц! – сказал куст. – С-с-с! Ляха муха, какого ты тут бродишь?

Из листвы показались рыжие вихры, а следом и недовольный Петя.

– А ты чего тут? – ошалела я.

– Какая разница? – Петя осматривал берег. – Иди на место, Котяра скоро припрется.

– Я с тобой хочу. Мне интересно.

– Тебе нельзя, – отмахнулся он. – Ты маленькая. Иди назад, кому сказал.

– Одной по лесу? Мне нельзя. Я маленькая.

Петя скрипнул зубами, фильтруя потоки мата, и, так ничего и не выдав, двинулся в противоположную от озера сторону, глубже в лес. Я вприпрыжку побежала за ним, забыв про венки. Каждый раз проходя мимо особо густых кустов, он останавливался, приподнимал листву палкой и, не найдя сокровищ, снова шел дальше. Допытываться, что именно мы искали было еще бесполезнее, чем ругаться на зависший компьютер – тот хотя бы жужжит в ответ. Ясно, что не туалет – участок выглядел слишком цивилизованным.

Вдруг Петя замер, вглядываясь в заросли. В карих глазах мелькнуло что-то от азарта, что-то от страха, щепотка недоверия и наконец ликующее торжество, спустившееся в довольную улыбку.

Впереди искрился огонек. Деревья и трава вокруг укрылись туманным шелком его света и расступались, оставляя место для поляны. Посреди нее, сквозь кружево папоротника тянулся к небу золотой цветок. Сродни лилии, лепестки которой то вились, загибаясь к стеблю, то стелились по сторонам, он напоминал звезду, готовую исполнить любое желание за возможность освободиться и вернуться домой. Чем ближе воздух подбирался к бутону, тем гуще собиралась дымка, тем ярче она сверкала, укрывая истинную красоту от посторонних.

– Хорошенький, – оценила я. – Как ароматическая свечка.

Петя облизнул губы, воровато стрельнул глазами по сторонам и потянулся в карман.

– Значит вот что, – сказал он, вынимая на свет маленькую бутылочку с чем-то вроде вишневого сока внутри, – ты стоишь тут. Типа, застыла и никуда. Шаг влево, шаг вправо – минус нога, доходит? Чуть что странное или типа того – вали к участку. Вопросы?

– Две штуки, – я подняла указательный и средний пальцы. – Насколько странным должно быть это "типа того" в сравнении с тем, что вы, как вактаре, видите каждый день? К примеру, цветок-лампочка – это единица, а вон та девушка, похожая на лису в платке – троечка?

В следующий момент я уже смотрела не в профиль, а в затылок – так быстро Петя повернул голову. Впереди у деревьев действительно стояло существо. Белое платьице покрывало скрюченное волосатое тельце, длинные мохнатые лапы прижались к груди. Нервно моргая, оно пялилось на нас выпученными белыми глазами над длинным носом, но пока не двигалось с места. Если мне правильно запомнился справочник по мелким выскочкам, это была кикимора домашняя.

– И второй вопрос, – продолжила я, перечеркивая поле перебежками взглядов, – как бежать, если шаг по условию задачи равен вычитанию ноги? И ещё кое-что. Мои кеды нашли на земле хорошую палку. Если надо – могу подарить.

Петя вытащил из второго кармана перочинный ножик, протер лезвие окровавленными пальцами, не отрываясь от милой гостьи нашей скромной вечеринки.

Так как палка даже даром оказалась никому не нужна, я присвоила ее себе. Обхватила двумя руками – оружие было, как и положено всякому оружию, близким по весу к тяжести его предназначения, – и пошла ближе к Пете. Тот что-то шепнул и опустил глаза – выскочка пропала. Кружась и оглядываясь, мы ступали по хрустящему валежнику ближе и ближе к цветку.

В кустах что-то шевельнулось. Петя дернул головой, толкнул меня, замахнулся ножом. Кикимора прыгнула на него, повалив на землю. Я отползла прочь, вернулась на ноги, хватаясь за дерево и бросилась Брату на помощь – вцепилась в платье, потянула назад.

Выскочка ощетинилась, выпустила одну добычу и, извернувшись, бросилась на другую. Я пискнула и пригнулась, уворачиваясь от лап. Петя, все еще лежа на траве, пнул Кикимору под колено. Та споткнулась, упала, едва не задев меня, и взвыла, соскребая когтями валежник. Взвыла и тут же крякнула, обнажив клыки.

– Цветок! – воскликнул Петя, оттаскивая ее за лодыжку.

Кикимора вырвала ступню и ударила ею в конопатое лицо. Вскочила на корточки и пружиной кинулась на Петю. Тот был готов. Кувыркнулся в сторону, замахнулся ножом, целясь в противницу. Она словила его за запястье, надавила, укладывая на спину. Оба покатились по земле. Петя выронил оружие, зато словил кончик шнуровки и, во время очередного поворота накинул ее на лохматую шею. Сунул веревку в зубы, затянул.

– Рви, дура! Кову шкажав? – прорычал он, не глядя на меня. Выскочка продолжала брыкаться и драть траву.

– Ты же ее задушишь! – попыталась вступиться я.

Из ответной реплики получилось вычленить только слова: «быстро» и «мать». Кикимора заверещала и едва не сбросила Петю со спины. Ничего не оставалось кроме как бежать к цветку, сжать пальцами стебель.

И замереть.

Он был теплый. Мало того, в глубине, словно бы из-под корней пробивалась мягкая пульсация как от огромного сердца. Разве растениям положено качать кровь?

Позади снова послышался разъяренный приказ вперемешку с уязвленным тявканьем. Я сжала кулак, зажмурилась и потянула.

Сначала брызнул горячий сок. Потом раздался гул, а следом удар, точно мощный порыв жаркого ветра. Затылок ударился о землю. В глаза посыпались искры.

Вообще-то, я любила огонь. Одна из стихий, на которые можно смотреть вечно, если не забывать подкидывать дров. Он завораживает, манит, но близко не подпустит. Красен, как мак, но пляшут в нем и иные цвета. Да нет, не мак. Папоротник. Лилия. Нет, я его ненавидела, боялась и избегала. Всего одна искра и вскоре смертельное танго кровавых языков охватывает родную страну. Ненавистную страну. Но даже темные реки не возместят пролитых слез. Месть? Нет, ни в коем случае. Всего лишь стечение обстоятельств. Выкинь это из головы. Да, брось в костер. Сожги раз и навсегда. Пусть горит. Гори же, ночь. Гори, гори ярким пламенем. Сожги этот уголь, все до самой последней звёздочки. Оставь только пепел. Да, пепелище не тронь. Позже из него возродиться новый мир. Мир, который мы снова предадим огню, чуть только он окрепнет и встанет на ноги. Ибо ничто не вечно, кроме пламени, сжигающего само себя изнутри. Нет, нельзя давать ему столько свободы. Он убьет все живое, все, ради чего горел и дарил тепло. Убьет мир, где родился и умрет сам. Нельзя уничтожить все под корень. Останется только пустота. Из пустоты нельзя создать новую вселенную. Да, нужно уничтожить. Нужно стереть все, что мешало расти, всколыхнуть пыль и превратить ее в искры вечного огня, чтобы больше не ступать по ошибкам, крови, грязи. Чистый, горячий, светлый путь. Гори. Вейся в алом танце на сером пепле прошлых дней. Гори. Нет, одумайся. Дай щепкам тлеть. Дай дыму дойти до небес, и они услышат. Дым стелется по земле и гарь окутала ее. Что делать? Что я могу сделать?

– Лили! Ли-ли! Подъем!

– Кот, пусти, ты ее душишь.

– Вставай, страна огромная!

– Так, разошлись. Принесите воду.

По векам забегала жирная точка света. Спустя пару усиленных морганий вокруг нее прорезались очертания телефона, пальцев, а следом и лица Константина Сергеевича. На лбу чувствовалось что-то мокрое. По ушам и шее ползали холодные капли, а в горле точно драли овощной теркой. Я кашлянула и сморщилась.

Константин убрал фонарик и велел принести новую тряпку. Рома подал бутылку кваса. Продолжая, как дурочка, хлопать глазами, я села, прислонившись спиной к мягкому ковру на стене, и в растерянности оглядела комнату. Катя прогнала всех посторонних и как раз захлопнула дверь за последним из зевак. Петя бинтовал руку, сидя за кухонным столом, заваленным бумажными стаканчиками, посреди которых покоилась коробка с лекарствами. Рома подсел ко мне на кровать, откручивая крышку. Пара глотков и щеки немного остыли, голос и разум потихоньку возвращались на пост.

– Что…ик! Кхм, – спросила я, прикрыв рот кулаком.

– Ты в обморок ляснулась, – пояснил Рома.

– Что-то пошло не так?

– Все, – буркнул Петя. Перекусил бинт, спрятал кончик повязки и поднял глаза на меня: – Ты хоть загадала что-нибудь?

– А надо было?

– Ясно, – бросил он, закрывая аптечку.

– Вот чего ты сейчас психуешь? – накинулась на него Катя, отжимая новую тряпку. – Сам, главное, накосячил, а теперь огрызается.

– Кот, – перебил Рома, – у тебя опять октябрьская революция под носом.

Катя утерла кровь над губой и встряхнула волосами. Петя, не глядя на нее, подтолкнул аптечку к краю стола.

– Ниче я не психую. Просто надо было, типа, не тупить, а нормально с корнем выдернуть, чтобы он не вспыхнул и суеты не навел. Или тварь эту палкой по башке лупануть, а не стоять, типа, как дура.

Катя хлестнула его тряпкой по спине. Рома подорвался с места.

– Народ-народ! – воззвал он, примирительно вскинув руки. – Товарищи! Мы, беларусы, – мирные люди. Ну, подумаешь, малая не разобралась. Подготовишка как-никак. Что с нее взять? Петро, оторви ваты на благо общества, – попросил Рома, похлопав Брата по плечу. Катя неохотно села. – А что до цветка… Да леший с ним! Его вообще трогать нехорошо. А то бы за ним знаешь какие толпы бегали?

– Леший наш, может, с ним и не будет, – подал голос Константин, отложив телефон, где все это время с кем-то переписывался, – а старшему магистру стоит стебелек привезти на осмотр.

– Мастеру? – скривился Петя. – Константин Сергеевич, можно, типа, не надо? Он опять со мной разговаривать будет.

– Елисей Всеславович – дед страшный, – согласился Рома, закончив колдовать над носом Кати, которая теперь походила на сома с парой коротких ватных усов, – заболтает хуже Баюна. Давайте договоримся как, а? Вы ж наш Брат, все-таки.

– И самый лучший препод, – добавила Катя.

– Да-да, – внесла свой веский вклад в разговор я, все еще баюкая полупустую бутылку.

– Как самый лучший Брат и препод, так и быть промолчу про незаконное приглашение подготовишки. Но, так как ты, Петя, мало того, что наткнулся на выскочку, а еще и упустил ее, то, пусть искать эту мелочь станут вряд ли, Братству придется анализировать что именно привело к ее появлению. И не нужно быть сиаре, чтобы связать это дело с цветком, энергию которого вы так неудачно выпустили впустую.

– Кстати о неудачах, – спросил Рома, – а в деревне кипишь не поднялся, случайно?

– Я тебя умоляю, – фыркнула Катя, поправляя вату. – Если мы заметили только когда у некоторых, вроде меня, давление подскочило, то люди вообще ни сном, ни духом.

– Но если цветок работает, почему за ним никто из местных не пошел? – не поняла я.

– Вот ты бы поверила, что у тебя в лесу под носом растет трава, которая желания исполняет?

– Да.

– Ну, таких меньшинство, – выкрутился он. Закрыл аптечку, поставил на полку и, отряхивая руки о штаны вздохнул: – Ля, это ж теперь убирать все…

– Давайте народ позовем, – предложил Константин и, хлопнув по коленям, встал. – Лили, ты уже с нами?

– Да, но, – уперлась я, прижимая бутылку к груди, – почему тогда никто из вактаре за ним не пошел? Ну, кроме нас?

Константин снял с вешалки кожанку, накинул на плечи.

– Просто у Пети еще со времен подготовки закрепился один недостаток – банальное нежелание изучить базу своего дела. И он не знает, как опасно лишний раз тормошить то, что породил лист. И поэтому я, как самый лучший препод, посоветую ему прийти домой и перед сном полистать «Теорию струн» вместо сказок для разнообразия. Все. Значит, – сказал он, взмахнув ключом от машины, – вы остаетесь под присмотром Анны Юрьевны, а я доставлю наш нелегальный груз производителям. Лили, ты адрес дома знаешь?

Мы ушли, оставив позади недоумевающую толпу. В салоне серого «Шафрана» пахло лавандой, пылью на креслах и пластиком. Из радиоприемника доносился знакомый голос. Азар, кажется, по-свойски звал этого музыканта Луи. Тот пел что-то про солнце и новый шанс[3]. Слова летели мимо ушей. Очень хотелось спать.

Константин разбудил меня у подъезда, попрощался и проводил взглядом до дверей. Я вызвала лифт, ужаснулась отражению в зеркале, кое-как пригладила кудри. Ожоги могли сойти за продолжение румян, а вот объяснения насчет испачканного комбинезона пока в голову не пришли. Вряд-ли стоило выдавать старшим все подробности прошедшей ночи. Хотя, скорее всего, они и так узнали бы, не от меня, так от коллег. Просто очень уж не хотелось тревожить их по пустякам.

С первыми звуками звонка замок щелкнул, дверь самостоятельно отворилась. В углу у входа в комнату собралась компания, способная привлечь внимание любого с первого взгляда с помощью всего одного участника – бледного полупрозрачного мужчины в парадном, но слегка подгнившем костюме. Призрак парил в полуметре над ковром, руки закованы в кандалы, цепь от которых держала на вид совсем молодая девушка с очень усталым выражением черных глаз. Она беседовала с моими домочадцами, то и дело дергая пленника, когда тот отлетал слишком далеко. Планы на отдых провалились одновременно с унылым звоном металла – гости обратили внимание на новое действующее лицо.

– Душу продаете? – поинтересовалась я.

– Нет, просто показываю.

– Красивая.

– Уж что-что, а ей бы стоило продать, – призрак глядел на неумелую торгашку с долей отвращения. Лесть на построение дружеской атмосферы не сработала. – Так хотя бы увидит мир после смерти.

– Ты у меня сейчас никакой мир не увидишь, – пообещал Азар.

– Но-но! Я не маг какой-нибудь вонючий. Мне положено еще судиться и…

– Не волнуйся. Все будет. Если понадобиться, лично возьму тебя под опеку на ближайшую сотню лет.

– Плохой из тебя опекун, если из-за приключений вашей девчонки вся Правь на ушах стоит. Мне твоя коллега уже нажаловалась.

– Плохие у тебя перспективы на будущее, если вы так поладили, – пришла моя очередь дышать паром. – А такой длинный язык, лучше держать за зубами, а то глядишь, отрежут.

– Товарищи, давайте снизим градус. На улице пока достаточно тепло. Разжигать костры нет никакой необходимости, – заметил Рафаэль.

– Вот и выйди на эту свою улицу, если не нравится.

Прежде, чем кто-либо успел отреагировать, я бросилась к наглецу. В ладонях закололо, голова гудела, в глазах сверкнули огненные искры, свет на секунду потух. Взвизгнула цепь. Рука словно бы прошла сквозь облако ледяного пара, которое тут же полыхнуло белым пламенем и разорвалось пополам. Призрак заорал.

Неведомая сила оттянула меня назад. Пальцы остыли. Гул умолк. Зрение пришло в норму, обрисовав неприятную картину – от души остались только ошметки бесцветного тумана, железо обуглилось. Немой пейзаж дополняли удивленные взгляды старших.

– М-да… Походу, придется его еще дней сорок подождать, – гостья меланхолично скрутила кандалы и кивнула в мою сторону: – А она у вас точно вактаре? Где взяли?

– С улицы, – с выученной невозмутимостью заявила я.

– А струн сколько?

– Пять, – пожал плечами Азар. – Но мы предполагаем абсолютизм. Что? – спросил он, не выдержав переполненный воспоминаниями взгляд. Гостья помахала пальцем:

– Пацана того помнишь? У которого мастер с кем-то из наших сделку заключил случайно. Похожее поведение. Вы бы спросили, мало ли. А то еще кого назад в могилу пнет, души переворошит, макабр будем успокаивать. Нам и так проблем хватает в последнее время.

– Извини.

– Начальство с ним. Засчитаю за выходной. А, может, в следующий раз и вовсе кого другого отправят. Он меня порядком задолбал за вечер. Кстати об этом. Без обид, Рафаэль?

– Не беспокойся. Это просто люди, – ответил он таким тоном, будто весь вечер мы говорили о погоде и этой дурацкой недопотасовки никогда не было. – Спокойной ночи.

«Отлить бы в эту ночь хоть каплю твоего природного спокойствия и, может, даже галактики замрут на мгновение, забыв о суматохе вечного вальса» – так поэтично сложились мои мысли. В ответ на них Азар согласно усмехнулся. Впрочем, тут же опомнился.

– Так, теперь мелкая. А-м. Надо, наверное, какую-то беседу провести или в угол поставить? Ты как считаешь? – спросил он Рафаэля. Тот пожал плечами.

– Только лишние нервы тратить. Не важно, что стряслось, важно чтобы утряслось. Ум на месте, пусть опыта набирается.

– Мне тоже лень, – согласился Азар и махнул мне. – Иди спать, мелочь безопытная. Время недетское.

Примечания:

[1] Песня «Come as you are» Nirvana

[2] Песня «Californication» Red Hot Chili Peppers.

[3] Песня «Ride Into The Sun» Lou Reed.

Банда аутсайдеров

– Ты хочешь его красть или нет?

– Я уже ничего не хочу. Я хоч...твою мать!

– Шухер!

Четыре тени бросились прочь.

– Пётр, Роман, Екатерина, Лили, – продиктовал строгий голос. – Аварийную остановку организовали живо.

Кто-то пискнул, послышалось шипение. Рыжий парень вскинул голову к потолку и притормозил, стянув за рубашку чернокудрую девочку. Смуглая девушка постарше попыталась словить его за шиворот, но он вырвался, схватил и её за локоть и постучал себе кулаком по виску.

Последний из бежавших, с выбритыми висками и солдатским фонарём в руках крутанулся на пятках.

– Ольга Дми-итриевна, – как нельзя радостнее протянул он, – добрый вечер! Вы так поздно. Вот есть ещё в Братстве ответственные люди! Заработались, наверно? Может, разойдемся по домам миренько, Вы отдыхать, мы домашку делать? Мы люди все занятые.

– Как это ты здорово придумал, – с недокрученой интонацией восхищения, ни капли которого на лице не проступило, отозвалась та. – Конечно, пойдём. Только давайте-ка сначала в Смотровую заглянем, да посмотрим, как там дела, вдруг ещё какие чертенята лазать повадились?

– О-ольга Дмитриевна... – снова начал Рома, но прикусил язык – длинный серебристый ноготок указал на дверь.

– Шустро, сказала.

Сейчас пора оставить абзац, чтобы описать неудавшихся героев. Рома сжал зубы, неловко зашипев, глянул на друзей и пошёл первым. Думал он о том, как обидно не быть автором сценария. Шаг-шаг-стук-стук. Катя последовала за ним, гадая, заметят ли мастера драную сумку с выпученным боком, которую она так старательно спрятала под повязанной на бедра кофтой. Шаг-шаг-тук-хлоп. За ней, хвостиком поплелись Лили и Петя. Лили мечтала обо всем и сразу, а последний потер веснушчатые россыпи на носу.

– Ты раньше вякнуть не могла? – шикнул он.

– Я вспоминала слово "шухер", – тихонько объяснила Лили, раздумывая, стоит уже обижаться или пока рано. – Не мог нормальное слово придумать?

Тот закатил глаза. Катя ткнула его локтем. Рома оглянулся, состроив гримасу, и кивнул на Ольгу. Та переписывалась в чате мастеров.

– Ну, все, сбегутся сейчас, – буркнул Петя, уже представляя трехчасовое насилие ушей в исполнении своего до смерти милосердного мастера.

Вот на полу засияла синяя полоска отражений парящих за стеной огоньков. Дверь Смотровой распахнулась.

– Магистр! – удивилась Ольга, останавливаясь у порога. – Вы здесь?

– Вечер добрый, – произнес Хальпарен, даже не подняв глаз от книги «Сны и влияние потустороннего». Но вместо шутки о том, что ей все снится, спросил: – Могу полюбопытствовать о цели визита?

Константин, уже практиковавший знания из той книги над тетрадями своих учеников, вздрогнул, покидая аудиенцию с Морфеем.

– Товарищи? – попытался что-то сообразить он, потирая щеку, только что отлепленную от страницы. – Чего вам? Не спится?

– Мастер, магистр, тут такое дело, пустячок чистой воды, – тут же включился Рома. – Понимаете, нам позарез понадобился тот цветок. А чтобы не смущать Братьев и Сестёр в дневное время суток, решили прийти за ним тогда, когда народу в Братстве поменьше.

Врал он складно, говоря практически чистую правду. В общем-то, это и была правда, за исключением пары невероятно важных уточнений, которые к делу будто бы и не относились. Например, того факта, что цветок был нужен именно Пете, а вместо случайности был план, придуманный коллективно в квартире Кати:

– … для дела, – отмахнулся он на вопрос Лили. – Я, типа, ждал этого Купалья сколько, а тут, блин… ай все, короче, забейте.

– Так давайте его украдем, – просто предложила Катя.

– Под покровом ночи! – поддержал Рома.

– Вы дебилы, зачем? – сморщился ему Петя. Но на лице друга уже появилась та самая ухмылка, с которой и начинается все самое интересное.

А также утаены были и несколько незначительных деталей. Например, про то, как Рома уронил Лили, перекидывая ту через забор:

– Держишься? – ответственно уточнил он.

– А? – не услышала она.

– Давай!

Она перевалилась на ту сторону и шлепнулась куда-то в кусты.

– Рома, – с громким шепотом одернула его Катя, – ты сломал нам ребёнка!

– Вернём в магазин! – не уступив в театральности, оправдался тот, уже разматывая веревку.

– Ай, – тихонько прокомментировали из кустов.

Ну и наконец не решился рассказать про то, как собственно цветок был получен:

– А Лили на шухере.

– Это как?

– Скажешь слово "шухер", – содержательно объяснил Петя, в то время как Катя уже кралась вдоль стены, точно так же, как видела в компьютерной игре про шпионов. Даже зависая, будто загружая программу.

Все же остальное было правдой. При том самой чистой. Напоследок в битву вступила Лили, как можно шире раскрыв голубые глазки.

– Мастер, – на этом слове тот слегка опустил веки, прикрыв губы пальцем. Она же продолжила: – Но мы правда не хотели ничего плохого. Просто он очень нужен...

Петя незаметно дёрнул чёрный завиток кудрей, а Рома встрял на помощь:

– Для навьих. Мы обещались. Клятва. По глупости. В камешки проиграли. Но не сложно же? Отдадим цветок кому надо и все, дела как не было. Братству-то он не нужен особо. Уже глянули явно, что хотели?

– А сигнализация у нас в отпуске или я что-то не понял? – все ещё пытаясь соображать, что было, сами понимаете, ошибкой, попытался дознаться Константин.

– Сторож спит. А остальное почему-то не помешало.

Вот здесь и заканчивается наша история, которая даже не начиналась. Повинные и очень, пусть без шляп у носков обуви, сожалеющие стояли у порога. Ольга чистила зубы языком, выжидая приговор. Константин разминал глаза, бегая взглядом по участникам действия. Хальпарен искоса наблюдал за ними. Затем опустил книгу и наконец заговорил:

– Вы прекрасно исполнили свою работу, Ольга Дмитриевна, однако волноваться не стоит. Ради общего спокойствия, смею предложить выделить на завтра выходной от камланий с амулетами для одних и практик для других. Вопросы с навьими и листами оставьте на моих плечах. А пока, будьте так любезны, вернуть экземпляр на положенное место. После можете быть свободны, благодарю.

Ольга вытянула руку перед Катей. Та, собрав губы трубочкой и вскинув брови, чтобы казаться невозмутимой и одновременно возмущенной до жути, встряхнула волосами, вынула из сумки сверток в форме небольшой банки, и вернула. Под стук каблуков сверток тут же покинул Смотровую.

Петя потер шею.

– Магистр, – позвал он, – Вы, типа, это, насчёт навьих, типа, не беспокойтесь. Мы так, ну, типа, сами, как-нибудь.

Тот не без игривости, заметной только тем, кто знал его не первый век, дёрнул уголком губ.

– Премного благодарен, что соизволили освободить меня от лишних хлопот. Надеюсь, в будущем и пленять не придётся.

– От души, Брат, – накинул еще искренности в беседу Константин. – Правда, tacksåmycket[1].

Хальпарен все-таки оттянул уголок на этот раз в мягком подобии улыбки и кивнул.

– Доброй ночи.

На коридоре Константин, вышедший проводить детей и заодно немного проверить голову, уже немного подключил сознание к разуму и проанализировал ситуацию. Сделав кое-какие выводы, он постарался быть строгим:

– Чтоб никому, поняли?

Рома сжал губы ниточкой, провел сложенными пальцами вдоль, застегивая невидимую молнию. Остальные покивали.

– И как ты с навьими придумал?

– Ольга бы не прикопалась. А Хальпарена уговорить чуть что проще, сами знаете.

Константин вскинул брови и потянулся в карман, вынул пачку сигарет.

– Сваливали бы поскорей, – посоветовал он, сунув сигарету меж зубов. – Пока ещё кого уговаривать...

– Пётр!

Тот сморщился, как от незамеченной горошинки черного перца в супе, которую не посчастливилось раскусить. За спиной показался Елисей Всеславович.

Казалось, даже голос его был бородат. Причём бородат прямо с того дня, как магистр изволил явиться на свет и произнести свой первый звук. И звуком этим явно было мудрое наставление мамкам и нянькам.

А рядом с ним серой тенью Гавриил. С душой, закрытой на все замки, даже те, которых нет. Одним своим присутствием, заставлявший всех постыдиться присутствия собственного, ведь присутствовать следует так, как положено, а всем – вовсе не положено.

Иными словами, самый приятный дуэт стоял прямо перед ними, призывая желание поискать форточку. И выйти в нее подобру-поздорову.

– Вот какие-нынче-то дети пошли, ты мне скажи. Коли надобно на заре куда явиться, так то мы брезгуем, сил не найти, а как впотьмах шастать, так хлебом их, неслухов не корми. И дома же им неймётся.

Ещё один факт о Гаврииле – он не любил отклоняться от плана. А обсуждать неразумное поколение он не планировал. Планировал он сказать следующее:

– Ты услышал. Мы будем ожидать.

И с этими словами исчез.

Елисей Всеславович указал рукой на место, где только что стоял старший с готовностью поучать всех и все, пока не останется в этом мире недалеких. Или не останется никого вовсе.

– Вот, полюбуйтесь, как у союзников наших что ни день, а работа все кипит, закипает, идёт и спорится без сучка, без задоринки: скажут – сделают, прикажут – ожидают. Вот и держится наш мир на оси, не валится, а коли валится, так подымается, а коли и долго подымается, так и крутится все ж таки, вертится. А все почему? Порядок есть у них, порядок, закон, послушание. А у нас что? Птица, рыба, борщ – вот тебе. Думали мы, вот прислушаемся к молодым, вольностей дадим, дыхание второе Братствам дадим. Так нет же, задыхается. Не правление, а самоуправство, да к тому ж у каждого свой царь из головы да повыходит и на остальных поглядывает – как повадится один ночами лазать, куда ни попадя, другой за ним следом уже гонится.

Петя, наученный привычкой, молча смотрел в пол, не смея саботировать новый поток мысли своего мастера. Только на последних словах едва сдержался, чтобы не переглянуться с девочками. Остальные же следовали его примеру, сдерживаясь уже от того, чтобы не начать нетерпеливо ерзать, покачиваться или вздыхать. Но вдруг им на помощь в дверях, заслоняя свет полной луны показался Хальпарен.

– Магистр, разрешите обратиться.

– Чего тебе надобно? – нехотя поинтересовался старче.

– Поступил вопрос по поводу практика, наложившего заклятие на топор.

– Важное что?

– Практик – парень с третьего курса Ордена. Теперь вэкст. Силы получил посредством мутации струн из-за пагубного влияния листовой дыры в районе дачного дома. Наложил случайно, планировал провести ритуал на своем псе, пытался вылечить. В проступке сознался сам. Орден постановил высшую меру наказания. Я предложил дождаться вашего решения.

– Ну и дарма! Пусть делают, что положено. Негоже нам нос сувать во всякую щель.

– Елисей Всеславович! – внезапно забеспокоился Рома. – Подождите! Это ж наш знакомый. Мы ж с ним еще травы летом собирали. На чай.

– Это который щенка того подобрал себе? – вспомнила Катя. – Которого на дороге сбили.

– Силы можно отобрать, – заметил Константин. – Я позвоню дяде, он мог бы провести операцию на струнах…

Посторонним могло бы показаться, что они обмениваются случайными фразами. Но внутри каждого из посвященных складывалась полноценная и очень неприятная картинка.

– Способности мага можно развить и обернуть в нашу пользу, – сменил курс Хальпарен. Но Елисея ни одна из дорог не интересовала.

– Нечего мне магов лишних разводить. Не овощи сажаете, тут счёт на жизни человеческие и на мир наш с Правью идёт. Сказано было им снизить волнения у людей, значит помочь нужно. Вот расплодятся чародеи, вы что делать с ними станете? Школы им отдельные строить, в собрания, союзы собирать, а то и в страну новую? Общество слоить, законы перемалевывать, науку перекраивать? Надо вам оно? Когда Братство да Орден собирали, знаете сколько трудов положено было, чтобы только свет наш подстроить да подготовить. Не знаете, вам лишь бы просто все да по-хорошему. А не выйдет хорошо пока как надо не будет налажено. А уж дядьку твоего, Костенька, и вовсе на самый крайний случай тревожить следует. Тебе все игрушки, просто все, тут один помог, тут другой прикрыл. А о последствиях... да, что я тебе сейчас говорить-то уже буду. Который год тебе уже твержу, как матами на Домового. У меня нынче часу пустого нет. Старшим подмога требуется, в Прави струны подлатать. Меня не будет долго, может статься, а вы тут со своими дурнями желторотыми. Да из-за его игр людей чуть не сгрызли, а вам лишь бы плакаться.

– Это несправедливо! – воскликнула Лили. – Он же хотел, как лучше!

– Ты, внучка... – начал было Елисей, но тут его прервал Хальпарен.

– Магистр, не могли бы мы продолжить нашу беседу в Смотровой? Детям следовало бы возвращаться домой. В такое время даже молодой разум за словами не следит.

– Я проведу, – помог ему Константин и, словно утка-мама, собрав всю четверку перед собой поспешил спасти их от жизненного опыта.

***

Отпустив их к лестнице, он было побрел назад. Однако возвратиться в кабинет просто так не смог – в коридоре хранилища его остановил странный звук.

Кто-то пел. Если, конечно, восторженный ор во всю глотку можно назвать пением. Впрочем, громкость истового веселья помогала различить слова.

Не покидай людей, постыдная мечта!

А дальше текста я не помню ни черта.

И после бала мастер хочет на покой.

А я устало съем еще блинов с икрой…

На блины с икрой Константин как раз и подошел. Подошел и встал как лист перед травой.

– Что за…

В банке на месте скрюченного гербария золотисто-алой лилии покачивалось существо. На тонком тельце стебля выросла голова, из которой точно экстравагантная причёска взъерошенного панка торчали алые лепестки. Узкие, как два надреза кровавые глазки ничем не отличались от такого же тонкого рта и задорно глядели на вактаре, двоясь в отражениях на стекле. Руками ему служили лепестки, которыми тот помахивал, то ли разгоняя воздух, то ли помогая себе петь, то ли пытаясь парить.

– Блины! – радостно пояснило оно. – Хорошее блюдо для тризны. Помянуть, сам знаешь. У тебя есть блины?

– У него есть вопросы, – Хальпарен появился позади так же внимательно, но безо всякого удивления или интереса разглядывая существо.

– На все ответы должны быть вопросы, – согласился сам с собой цветок и тут же встрепенулся: – А пиво у вас есть? Покой с пивом, что странно, не рифмуется, а я тут вяну, между прочим.

– Что вы делаете? – прищурилась проходившая мимо Ольга.

– Между прочим – вяну, – повторил цветок. – Из прочего: парю, пою, хочу пить. И блинов. Со сме-та-ной.

– С икрой, – поправил Константин.

– Кому говорю – не рифмуется!

– Он живой?! – Ольга выглядела растеряннее некуда.

– Он живой?! – пропищал цветок, в притворном ужасе встряхнув листьями.

Почуяв очередной свист закипающей драмы, Хальпарен двинулся прямо к шкафу.

– Предоставьте это мне.

– Предоставьте это мне, – аристократично выпрямив стебель, повторил цветок с неприкрытым шведским акцентом. За что, а может и за все остальное в прошлом или будущем, его сию минуту прикрыли плащом и вынесли прочь.

***

Дети пнули дверь и высыпались на улицу. Мокрый от недавнего дождя асфальт неуклюже чмокал под подошвами.

– Старый маразматик! – выдавила Катя, встряхнув волосами.

– Можно пойти в Орден, – спрыгивая по ступенькам на одной ноге, предложила Лили.

– Не успеем, – отозвался Рома. – Да и не пустят. Можно и позвонить кому из знакомых там, а смысла по нулям. Мы – шпана мелкорезанная, не услышат.

– То есть тебе не хватило? – резонно поинтересовался у него Петя.

Тот закинул голову наверх, вглядываясь в бесконечную тьму, и втянул воздуха.

– Нет, не хватило. Мне вообще, понимаешь, жизни! Жизни не хватает! Всё такое пустое, черствое, тусклое, – говоря он шаркал ногой по попадавшимся лужам на каждое слово, раскрашивая асфальт мокрыми пятнами – Ничего интересного не осталось! Прах.

Катя шла рядом, сжимая ремень сумки.

– Мы все изменим, – сказала она. – Вот увидишь.

– Красиво говоришь, сказал глухонемой слепому на «Посмотрим». Что мы изменим?

Ответил и тут же оказался обрызганным по колено

– Э-а! – ошалело вскрикнул он, отскакивая в сторону. – За что?!

– За то, что дурак, – как ни в чем не бывало отозвалась Лили, покачиваясь на носках. – Ещё раз скажешь так – утоплю в луже, будешь до весны лежать, а потом тебя найдёт медведь и съест.

– Поддерживаю, – сказала Катя. – Так и надо.

– Э! – обалдел Петя. – Мадамы, вы але? Ром, давай того отсюда, а?

Но тот только махнул головой.

– Пойдемте. Я бы поел. От твоих конфет, Ли, одни воспоминания.

Следующие полчаса они пытались найти круглосуточный магазин. Потом долго бродили между рядами, пялясь на гудящие холодильники, точно на произведения искусства в Эрмитаже.

– И что им там обсуждать? – самой себе возмущалась Катя, лишь бы хоть чему-то возмутиться.

– Планы на будущее, – объяснил Рома, лишь бы хоть что-то кому-то объяснить. – Может Хальпарен его в чем-то убедит. Его самого лорги слушать не станут, а вот Елисея может быть.

– А кто такие эти лорги? – Лили с разбегу проскользила мимо них по плитке. Не удержалась, шлепнулась.

– Союзники наши, – продолжил объяснять Рома, протягивая руку. – Инквизиция. Ловят и уничтожают навьих. Выскочку через четыре месяца уже руны не берут, струны у него твердеют, потом он навьим считается. Ну и вот его либо в Навь, либо к этим на зачистку, – вернув подругу на ноги, он снова заинтересовался холодильником. – Сырок что ли взять?

– И зачем только они их уничтожают? – пробормотала Лили, разглядывая разноцветный отряд молочных коктейлей с персонажами мультиков.

– Ну, – включился Петя, возвращаясь с бутылкой фруктового пива, – типа, струнной энергией они пользоваться не умеют, типа, как мы, да и вообще, типа, магию всю такую в шею гонят, да и навьих тоже, так что лешего этого нашего, типа, сильно слушать не будут, хотя он, типа, авторитет какой-то заслужил… не знаю короче, не лезу. Ну, короче они, типа, работают со своими вещами. Так, типа, под рукой что есть.

– Соль, иконы и вода выпрут нечисть навсегда, – поддержал, взмахнув зеленой блестящей упаковкой, Рома. Посмотрел на свой трофей, подумал. – Не, сырок все-таки не хочу.

– Я спросила не чем, а зачем, – Лили поднялась на цыпочки и потянулась. -Можете коктейль достать?

– С ежом? – пачку сунули в корзину. – Ой, зай, не спрашивай. Я тоже такая спросила одного чела, ну, говорю короче, смысл вот от их работы, а он такой: «Странно знать, что ты можешь убить какую-то дрянь и не убивать ее».

– Странно вредить, когда ты можешь этого не делать. Зачем давать людям знание о существах, которых они не могут принять?

– Но им дали, значит так нужно.

– Это что ж вы за книжку-то обсуждаете такую? – умильно спросил старческий голос позади.

В пяти шагах от них, пряча в целлофановый пакет пачку соли стояла закутанная в алый шерстяной платок старушка с корявой тростью на опору.

– Фэнтэзи, бабушка, – успокоила Катя, – фэнтэзи.

– От любит молодежь страхи всякие, – покачала головой та и прошла вперед, прихрамывая.

Продавщица усталым взглядом оскорбила всю корзину, молча прокляла каждого из покупателей и указала на отсутствие взрослых.

– Я взрослая, – обиделась Лили.

– Восемнадцать есть?

– Нет, – честно ответила она, а когда Рома болезненно зажмурился, пояснила: – Мне много. А восемнадцати нет.

Петя молча показал водительское удостоверение.

Еще минута – желтый свет черканули четыре тени. Ступени у спуска в парк оккупировали. Колонки магазина захрипели новую песню. Бутылки зашипели. Душный аромат мокрого асфальта перебила химическая фруктовость.

– Дай попробовать, – Лили наблюдала за пузырьками, точно за медузами в аквариуме. Но Петя отмахнулся.

– Пей свой коктейль.

– Ах так?! И вот какое общество вы собираетесь строить, если даже Сестре глоток опыта не даете, просто потому что она кажется младше? О каких переменах говорить если даже наше поколение… – в следующую секунду она замолкла – бутылка оказалась у нее, на удивление, в руках. – Вот так бы сразу.

– Так мы ж тебе, типа, не просто так не даем, – заметил Петя, подобрев от протянутой навстречу пачки молочного коктейля. Лили же, глотнув, сморщилась.

– Хуже только жизнь. Дайте свои, эти красивее.

– Зай, крепкий, – предупредила Катя, поправляя смазавшуюся помаду кончиком ногтя. – Выдохни в сторону.

– Спаиваем ребенка, – покачал головой Рома.

Лили отпила и у него, пожевала язык и прижала кулак к губам. Затем убрала руку и облокотилась на бетонные перила с таким выражением, будто давно познала эту жизнь и в руках у нее не молочный коктейль, а полупустая фляга егермейстера или чего-то еще жутко серьезного.

Минута тишины на тридцать шесть секунд. Раз-два-три.

– Я не ребенок, – повторила она странным тоном крутой девушки из боевиков. Погрызла трубочку и добавила: – Мне много лет. Просто восемнадцати нет.

– Взрослость это не про цифру в паспорте, – Петя решил соревноваться за место эпичного героя с кобурой на поясе. – Это про то, как ты себя ведешь, про долг хоть какой-то.

– Какие у тебя там долги? – со скептичной и даже высокомерной насмешкой встряла Катя.

– Ой, посмотрите, блин, много она понимает. Та ля, за мелочь хотя бы. Типа, еще домой нести ее потом вместе с этой, блин, ответственностью перед опекунами. А вам лишь бы поржать.

– А ты в свои восемнадцать сильно преисполнился.

– Я в твои шестнадцать уже понимал, что нечего лезть куда не надо. Типа, мастера вообще, жизнью за каждый наш проступок рискуют. Магистры и вообще, типа, вообще. И если говорят, блин, значит что-то знают.

– Мы все просто люди. Мы все можем делать что-то не то.

– Они делают, что должны, а не что хотят, типа, вот и все. Это называется взрослость. Если каждого слушать – можно оглохнуть и ни черта не сделать по итогу.

Колонки вдруг заиграли «Girl, You’ll Be A Woman Soon». Лили отклонила голову назад, прислушиваясь, и, словно бы совсем потеряв интерес к словам и существованию кого-либо на этой планете, стала покачиваться в такт.

– И если ты… – Петя на миг замолк, глядя на подругу, и, то ли пародируя Ленина, то ли вопрошая, поднял руку. – Нет, я с кем разговариваю?

Та отлипла от перил, прикрыла глаза и просто-напросто стала танцевать, поводя руками, переступая с ноги на ногу, со ступени на ступень, с выражением такого безразличия, какое только могло уместиться в девочке-подростке. Слишком большая рубашка, наброшенная поверх майки, разлеталась за ее движениями, сползая с плеч.

– А мне пле-вать, – проговорила она в ритм песни. – А мне плевать, пле-е-ва-ать.

– Ну и дура.

Рома, тоже подергивавший ногой, дал тому легкого подзатыльника. А там словил ее руки, поводя ими точно лапками плюшевого медведя перед ребенком, и махнул головой Кате.

***

– …режет как но-о-ож! Тот чел плохой! – вопил цветок, покачиваясь в колбе. – Ну? Нашел, наконец, что искал?[2]

Константин хвостиком бегал за Хальпареном. Тот в свою очередь уже третий раз пронес его поперек пустынного переулка, всматриваясь в старые, еле освещенные вывески.

– Странная эта Оля, – продолжал цветок. – Вот что, по ее мнению, живое? Если что-то может двигаться и говорить, так сразу живое?

На вопрос, который в культурной форме интересовался бы сутью необычного существа, Хальпарен предложил вспомнить юность и учебники по спиритологии, где на странице двадцать три был довольно похожий рисунок. Цветы папоротника – духи. И духи разумные, пусть не слишком сильные. Разумные достаточно, чтобы показать, где спрятаны клады, но не подсказывать, как их откопать. Правда, чаще всего засыхают они быстрее, чем успевают обрести облик свой, духам положенный. Да и появляются на самом деле далеко не на каждый год, и уж еще дальше не каждый срывают.

– Ни разу с таким не сталкивался...

– В начале прошлого века было много. Теперь возвращаются. Будь добр, – попросил он, оборачиваясь, – переведи, пожалуйста...

И вдруг остановился, присматриваясь. Там, в конце улицы, где вибрации струн листа дробили воздух, словно стойкий мираж, прижавшись на углу, ютилась маленькая лавка. Ослепленные плотными шторами окна сонно выловили их силуэты. Хальпарен бывал здесь всего пару раз и не слишком понимал сущность этого места. Но также чётко знал, что пришёл по адресу.

Дверь поддалась легко, без единого скрипучего замечания пропуская гостей. Сейчас здесь было темно. В воздухе, не смея опустится на совершенно чистые полки, застыла блестящая пыль. Тишину прерывало лишь тиканье часов. Сами часы теперь работали картиной, разучившись крутить стрелками уже много веков назад. Они украшали стену между двумя шкафами, среди содержимого которых особенно бросался в глаза человеческий череп, явно ношенный. Череп в свою очередь любовался своим отражением во тьме стеклянного шара с приклеенной сбоку бумажкой "Нет спойлерам!". Шар этот с гордостью нес вахту на круглом столике около не внушающего доверия старого дивана. Стойка же с кассовым аппаратом, повидавшим времена Старого и Нового света, могла похвастаться лишь давно позабывшей не то что об отдыхе, но и о собственном былом цвете табличкой "Перерыв".

Хальпарен оставил банку с цветком около неё и принялся двигать ящики шкафов и столов. Константин же бесцельно топтал пол около рыцарских доспехов без единого привидения внутри. Померил какую-то красную шапочку, полистал чей-то дневник с отпечатком ладони на обложке, дернул металлические язычки обгорелой калимбы.

– Дети так легко пролезли, – решился заметить он.

– Дети вообще существа сумасшедшие, – встрял цветок, очевидно очень жалея, что сам не может облазать таинственную лавку. – Был, значит у меня как-то сын, ну, это который младший, а там еще двое, значится, старшие. Или это не мои были… а дети, они своими когда считаются?

– Я их видел, – отозвался Хальпарен из-за шкафа. Покрутил в руках пустой аквариум, подумал, вернул на место. – Выключил сигнализацию, чтобы не испугались.

Константин замер над статуэткой в виде человеческой кисти, гордо выставившей из кулака большой палец. Надпись на запястье призывала сохранять спокойствие.

– Ты серьезно? – с заговорщической подозрительностью уточнил он. В ответ пожали плечами.

– Это было весело.

Тиканье часов разбавил хохот из банки. Константин прыснул сам себе, качая головой.

– Если бы ты сказал, что мы ищем... – начал было он, но осекся, увидев в руках друга большую стеклянную колбу.

Хальпарен оставил её на столе, закатал рукава и раскрутил крышку банки.

– Позвольте, – он принял цветок на ладонь – тот нарочито принюхался, вцепился корнями в обнаженное запястье, подозрительно озираясь вокруг. После чего перенёс на подставку, кончиками пальцев подтолкнув стебелек, прикрыл колпаком и склонил голову, спросив: – Нравится?

Цветок встряхнулся и покружился по колбе. А затем на улыбке растянул прорезь рта и вновь стал болтать, но уже беззвучно.

– Ну и добре, – Константин в качестве некого заключения хлопнул по карманам. – Приживется, – зацепился за них большими пальцами и обратился к Хальпарену. – Идём?

Тот медлил, наблюдая за цветком.

– Думаешь оставить его здесь? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Думаешь забрать его с собой?

Рога задумчиво качнулись. Длинные пальцы прохаживались по стеклу, словно какая-то неведомая сила, вроде испорченного клея ПВА, не давала им отлипнуть.

– Он живой. Оставить его тут совсем одного было бы несколько... – золотые глаза чуть прищурились. – Жестоко.

– Я думал, он опасен.

– Однако в том нет его вины.

Говорил Хальпарен совершенно спокойно, словно бы попросту размышляя, и любое другое существо не откопало бы ни крупицы чего-то инородного. Но Константин знал о зарытых чуть глубже костях и теперь едва сдерживался, чтобы сочувственно не похлопать друга по плечу.

– Ты магистр, Брат, – настолько проникновенно, насколько мог, принялся заверять он. – Любое твоё решение будет для меня мудрым. Что бы там не говорили в мире.

***

– Ты чего?

На голубых глазах проступила дрожащая пелена. Огромная блестящая капля вывалилась на щеку и сбежала под подбородок. Лили шмыгнула носом, поджимая губы. Петя спохватился.

– Эй! – позвал он. Шустро переглянулся с остальными, подскочил, хлопая по карманам в поисках, очевидно, пособий по психологии. – Ну ты ё мое! Дитё! Ты че, на «дуру» обиделась?

– Да иди ты! – вскинулась Катя. – Может, устала просто, а ты лезешь, как всегда!

– Й-я н-не хо-хочу-у, ш-чтобы маль-чика убивали, – задыхаясь, прохныкала та.

– Так, – Рома разогнал всех, схватил ее за плечи и тряхнул, – послушай сюда. Ты! Слушай! Слушаешь? Я вырасту – стану магистром. Старшим. Стану и вся эта дрянь прекратиться, слышишь? Я никого не позволю обижать, ни мальчиков, ни девочек, ни зайчиков, ни белочек. Все-все будут жить в дружбе, поняла меня? Никто плакать не будет. И ты не будешь, я обещаю! Слышишь?

Тут он вскинул голову и с вызовом крикнул в небо, будто кто-то мог ответить на вызов.

– И вы все! Слышали меня? Я вам всем покажу! Всем покажу, как надо! Жить, понимаете, жить будем!

– Чел, час ночи на улице.

В колонках заиграла новая песня, к слову о фриках[3].

– Это не просто час ночи, Петь, – Рома подскочил, ухватился за фонарный столб, крутанулся по оси и обернулся вокруг на друзей. – Это час перемен! Это час великих! Час героев!

– Ром, спустись, – тот шаркнул по луже. – Ты пьян.

– Как это?! – возмутилась Катя. – Да мы, да мы, если захотим…

– Мы устроим такое! – Лили раскинула руки и покачнулась, врезавшись в Петю. Тот словил ее под локти, а она, закинув голову назад, засмеялась: – Мы сбросим Землю с ее оси!

«Не. Убивай. Меня! Просто помоги мне убежать!»

Петя поставил ее на ноги и попытался отряхнуться, но Катя словила его под локоть.

– Мы доберемся до звезд! – кричал Рома. – Мы обнимем чертову луну и перевернем небосвод!

– Не луну! – взвизгнула Катя, хватая его за рукав. – Солнце! Мы долетим до самого солнца и принесем его огонь на землю!

– Но оно сожжет нас! – воскликнул Петя. – Сожжет, как Икара!

– И пусть! – Рома стиснул его за плечи. – И пусть, Брат, послушай! Мы сгорим как герои! Как недоумки! Как романтики!

– Нет! – Лили шаркнула ногой, заливая их всех брызгами. – Не сгорим! Мы загоримся! Мы зажжем этим пламенем свои сердца! – от восторга она запрыгала на месте, хватая их за руки. – Зажжем! Зажжем!

Катя завизжала стянула за рукав и ее, и потащила за собой.

Они понеслись к холму. Ветер подхватил волосы, забился в уши. Вот уже пик и!

Рома упал на спину. А следом все. Эхо хохота пролетело над долиной в самую чернь, к развороченному небосводу, к чертовой луне, ко всем звездам, таким далеким сейчас, но в то же время таким близким.

– Вы придурки, – засмеялся Петя. Впервые за долгое время карие глаза сверкали настоящим, искренним, ничем не обременённым счастьем. Будто и не было ни липко-кровавого прошлого, ни жуткого будущего, ничего, кроме искристого восторга мгновения.

– Мы поэты, Брат, – сказал Рома.

– Мы будущее, – заявила Катя.

– Нет, – возразила Лили. – Мы самое что ни на есть настоящее.

Примечания:

[1] Большое спасибо (швед.)

[2] «…It cuts like a knife. "The boy's no good". Well I've finally found what I'm a looking for…» – текст вышеупомянутой песни.

[3] “Freaks” – Surf Curse.

Глава 5

С утра я ничего не ела. Не из соображений диеты, поста или еще чего-то особенного. Нет. Просто кусок в горло не лез. Говорят, так бывает, когда сильно нервничаешь.

Не сказала бы, что я волновалась. Так, сидела в комнате и теребила пригласительное письмо. Сначала просто крутила его в пальцах. Потом принялась складывать оригами. Мастерства в этом искусстве достичь не удалось – бумага в итоге просто разорвалась. Звук показался очень приятным. Я продолжила кромсать ее в белоснежную пыль, которая плавно разлеталась в свете лампы. Нет, ни о каком волнении не шло и речи. С чего бы мне переживать перед посвящением?

Форменную одежду вактаре прислали посылкой, и теперь та валялась на полу рядом с коробкой и наполнителем. В костюм традиционно входили кожаный плащ с железными деталями на спине, брюки, сапоги с вышивкой и шелковая повязка. Переодеться не хватило духу. Только холодный бесформенный кулон на куске бечевки уже висел на шее. Это отметили обязательным условием ради общей безопасности. Хальсбанд должен был успеть облучить тело до выхода на лист.

Сама процедура, как мне объяснили, много времени не занимала. Сначала те, кто не против взять себе подмастерье, бросят бюллетени с копиями отпечатков своих душевных струн, которые, по словам Рафаэля, старшие снимают при первом выходе на лист. Что-то вроде документа. Такой жребий нужен для того, чтобы выбрать самый подходящий вариант и будущие узы не доставляли неприятностей. Если они еще завяжутся.

Кидать будут в костер. На ком пламя остановится – тот и станет со мной работать. Сверхъестественно? Да. Сложно? Не слишком. Вопросы начинались после, когда обоих подведут к листу, куда «никто, кроме вактаре ходить не может». А я не вактаре. А вдруг огонь не сработает вообще?

Казалось бы, прошло целых полгода и до сих пор явное оставалось тайным. Да, периодически приходилось выдерживать удивленные взгляды и играть дурочку. Но все же никто не отправил ее высочество собирать чемоданы. И даже, если бы сегодня не получилось провести посвящение как полагается, то меня отправили бы к лоргам, как хотели. Нельзя же бросать ребенка под ноги судьбе. Нельзя же, правда?

– Ли, ты там собралась? Нам пора.

Голос Азара привел меня в чувство. Я бросила мучить листок и вскочила на ноги.

– Иду! Еще пять минут.

Если чему и можно научиться за шесть месяцев ежедневных опозданий на практики, так это скоростным сборам. Оказалось, здесь никто не намерен ждать пока мое высочество досмотрит последний сон.

– Ну, что, боец, готова пополнить ряды хранителей листов и порядка? – спросила я у собственного отражения в зеркале. Судя по всему, моя персона не казалась ему милее всех на свете, даже в новой форме, а потому ответа не получила. Зато старшие оценили наряд по достоинству.

– Как ни трудно признавать, но в эту минуту я чувствую гордость и даже некоторое уважение к этой маленькой девочке, – Азар по-актерски склонил голову. После моей попытки встать на их защиту он еще немного оттаял. А может попросту начинал привыкать к ребенку в доме.

– Дедушка, примите корвалол, – с долей жалости заметил Рафаэль.

– Надо захватить с собой тонометр. На всякий случай, – в тон ответила я.

Взять с собой аптечку не успели – время поджимало. Мы прошли сквозь пустоту и тут же утонули по пояс в густой траве.

Изумрудное море щекотало живот, легкие будто стали в три раза меньше положенного – от августовской духоты не спасал даже поздний час. За спиной в задумчивом молчании застыл сосновый бор. Наша маленькая компания направилась прямиком туда, где среди рыжих стволов резвились призрачные языки бесцветного огня.

Костер, явно зажженный кем-то из старших, казался миражом. Он не нуждался в топливе, а просто парил в паре дюймов над землей. Вокруг него, негромко переговариваясь меж собой, стояли люди. Или не люди?

Из знакомых пришли Константин, Гавриил да еще седовласый старик в характерном бордовом кафтане с целой коллекцией резных браслетов на обеих руках – старший магистр Елисей. Совсем молодая девушка, сидевшие позади него на поваленном дереве были кем-то из новоиспеченных мастеров. Но особое внимание привлекла женщина около Гавриила. На гладкой смуглой коже, плотно обтягивавшей череп и выступающие над кромкой одежд ключицы, глухо поблескивали золотые линии татуировок. Образ дополняли огромное металлическое кольцо в правом ухе и бархатная шаль. Не белая, но точно королева. Княгиня. Смотря, чем довольствуешься править, если называть это удовольствием. Незнакомка взаимного интереса не проявила – бросила небрежный взгляд и вернулась к беседе.

А вот мастера «проснулись».

– А! Вот и наша девчушка пожаловала, – Елисей развел руками в знак приветствия. – Ишь, какие кудри! И где это тебя такую отыскали, дочка?

– Вас только кудри удивили, Елисей Всеславович? – одна из девушек подозрительно прищурилась. – Что-то у нее с глазами не так.

– Прелестные голубые глазки, что такого? – прощебетала другая.

– Тебе встречались ученики с таким цветом?

– Пусть подобное отклонение вас не смущает. Наша задача на данный момент – выбрать подходящего кандидата на роль мастера и ввести юную вактаре на лист.

– Правду молвишь, Гавриил, – поддержал Елисей. – Не грызитесь покуль что, ребятки. Не пужайте маленькую.

– Есть шанс, что этот базар когда-нибудь закончится? – поинтересовалась спутница Гавриила.

– Присутствует, – кивнул тот и обратился к мастерам. – Приступайте.

Старшие отошли к нашей троице, а вактаре остались по ту сторону костра. В руках каждого из них показалась маленькая цветная карточка. Сердце забилось так, будто мы бежали марафон. Ладони вспотели, но пришлось сжать кулаки, чтобы не дрожать. «Вот и все. Сейчас они бросят бюллетени, огонь останется прозрачным или вообще потухнет, и конец. Меня разоблачат. А главное – как! Теперь кроме пятерки старших в деле были замешаны мастера, друзья из Братства и все это после двух инцидентов. Катастрофа вселенского масштаба. Даже сбежать больше некуда. Разве что выбрось это из головы!». Я протёрла глаза, будто от усталости, прогоняя алые отблески.

Сначала бросали девушки. От первой пламя дрогнуло, но цвет не сменило. Вторая карта так же утонула в дыму, не вызвав никакого эффекта. Елисей двумя пальцами опустил свой отпечаток. Ничего. Ноги чуть подкосились. Подошла очередь Константина. Стихия со скрипом сожрала бумажку. Пара искр засветилась голубым, но тут же упала на землю. Я едва не легла вслед за ними, но на это никто уже не смотрел. За спиной все отчетливее слышались чьи-то шаги.

– Хальпарен? – прищурился Елисей. – Что-то ты малек припозднился.

– Никогда не поздно все испортить своим появлением, – заметил тот. – Гавриил, вечер. Вельзевул залетела на огонек? Ну ответьте, магистр, разве позволительно не явиться, к такой до тошноты приятной компании? Пара веков в свое удовольствие стерпели.

– Я бы с не меньшим удовольствием потерпела еще пару веков.

– Хорошенького понемножку.

– Есть шанс, что базар когда-нибудь прекратиться? – чуть слышно спросил Гавриил.

Вельзевул цокнула языком, подтянула шаль на плечо и с выражением кристального безразличия ко всем присутствовавшим небрежно махнула кистью, указав Хальпарену его место. Магистр прошел к костру и скормил ему свою карточку.

Пламя на мгновение замерло. Искры застыли в воздухе. Раздался оглушительный треск. Мощный порыв ветра едва не сбил с ног. Огонь вспыхнул зеленью и растянулся мутной стеной между нами и мастерами. Константин смотрел с удивлением, другие скорее с жалостью. Кто-то из старших похлопал меня по плечу. Сработало. Не понятно, как, но сработало. Братство приняло самозванку. По крайней мере, на данном этапе.

– Прими мои поздравления, – прошептал Рафаэль.

– И мои соболезнования, – подал голос Азар.

– Аплодисменты нужны или можем продолжать? – спросила Вельзевул.

Гавриил подошел ближе, проверил ниточку будущего оберега, кивнул мастерам и обратился ко мне.

– Итак, необходимо сосредоточиться. Далее открытой ладонью медленно проведи по воздуху. В какой-то момент пальцы почувствуют плёнку. Захвати ее в кулак и потяни на себя. Затем сделай шаг вперёд. Ты окажешься в измерении слоя листа. После этого замри и ожидай мастера. Если чувствуешь волнение, можно задержать дыхание. Важный момент – закрывать глаза категорически воспрещается, поскольку есть вероятность промахнуться. Все понятно?

Отвечать было необязательно. Я подошла к барьеру и принялась водить руками вдоль цветной еще горячей обложки таинственной мировой тетради, честно пытаясь нащупать хоть что-нибудь, но лист, слишком хорошо ощущал инородное. Отчаяние накатило очередной волной. В груди что-то задрожало.

Тут к ладони будто приклеился целлофановый пакет. Неужели у меня настолько вспотели руки? В полном расстройстве чувств я попыталась его отряхнуть и отойти наконец от проклятой пелены, но барьер дернулся следом и загудел, как пойманный в банку шмель.

– Захвати в кулак и потяни на себя, – подсказал кто-то. Я послушно стянула пленку под пальцы, глубоко вдохнула и шагнула в зелень барьера.

Первое, что захотелось сделать – заорать во весь голос. Меня с головы до ног как ледяным душем окатило. Я вытаращила глаза, чтобы случайно не закрыть, растопырила руки, да так и осталась стоять.

Лес пропал. Все пространство вокруг напоминало один слабо завязанный кельтский узел, точно фон в старом мультике этнической тематики. Мир стал похож на огромный спутанный моток толстых и тонких нитей-труб. Трубы эти тихо, едва слышно, но непрестанно гудели и булькали, как если бы внутри что-то текло. На них, стелясь кудрявым переплетением волн, росло нечто вроде плюща. Не знаю, существует ли подобный цвет в лексиконе землян. Скорее всего, Катя бы назвала его просто никаким. Он не был ни темным, ни светлым, ни теплым, ни холодным. Он просто был.

Растения шевелились почти без перерыва. Сперва мне показалось, что виновен ветер, но волосы и одежда оставались не тронутыми. Тут, промяв под собой дорожку, показался истинный преступник. Мимо прокатился блестящий шар, покрытый клочьями кучерявой шерсти. Колобок остановился на минутку и сел, дав рассмотреть себя получше. Острый носик, большие уши, кончики которых загибались к затылку, длинные лапки, которые он прижимал к себе во время движения, и прекрасные, сверкающие точно голографическая втирка для ногтей, глаза. Свет от струн преломлялся в них, оживляя каждую крупицу. Те впитывали его, вспыхивали, переливая энергию дальше и снова гасли, утопая в перламутровом блеске.

Волшебство прервалось – существо моргнуло и покатилось обратно в беспокойное море.

– Красивый, не так ли? – Хальпарен стоял рядом, провожая зверька взглядом. – Их называют пуфалунами. Коренные обитатели листа. Хотите поздороваться?

Он опустился на колени, вытянул руку и пощелкал пальцами. «Коренной обитатель» среагировал на звук, развернулся, осмотрел нас и, видимо, решив, что опасности мы не представляем, подкатился ближе. Хальпарен протянул мне крохотный мешочек, сильно пахнущий чем-то кислым. Я приняла его кончиками пальцев, совершено не соображая, что делать дальше. Пуфалун увидел приманку и утратив всякий инстинкт самосохранения, прикатился прямо к нашим ногам. От неожиданности я выпустила завязки из рук – а тот, недолго думая, заглотил, прожевал и выплюнул ткань. Космические глаза снова ловили наши отражения.

Я осмелела, села на корточки и подалась вперед. В районе солнечного сплетения что-то стукнуло, напомнив о кулоне. Бесформенный кусок железа превратился в миниатюрный меч, сквозь рукоять которого проходила слегка обугленная веревка. Пуфалун схватил хальсбанд в лапы и принялся грызть.

– Ну-ну! – я дважды легонько стукнула его по носу.

Пуфалун зажмурился и отпрянул. Хальпарен достал новое угощение. Я подняла взгляд на него.

– Вы теперь – мой мастер, получается?

Тот приоткрыл рот, закрыл, облизнул губы, так, будто не знал, что ответить. Впрочем, тут же кивнул:

– Да. Да, получается так, – произнес он, прислушиваясь к собственным словам и для большей уверенности повторил: – Теперь мастер.

Пуфалун чихнул. Сел, стал тереть лапами нос. Я прыснула.

– Хорошенький какой. Сразу умывается.

– Пойдёмте посмотрим, может кто-то еще решится выйти? – предложил Хальпарен, поднимаясь. – Хотел бы сразу показать Вам какие-нибудь приёмы или явления на листах.

– А нас не устанут ждать?

– Не умрут.

Мы двинулись сквозь переплетения. Все это напоминало прогулку по дикому лесу, если представить, что тропа – огромная гудящая труба, свернуть с которой можно только в пропасть с надеждой упасть на дорогу пониже. Иногда приходилось убирать с пути чересчур путанный узел, а под некоторыми нельзя было пройти не пригнувшись. Мимо то и дело шныряли другие пуфалуны. Плющ поднимался из-за них беспокойной волной и щекотал ноги.

Вдруг впереди, на одной из труб вязи, показалась странная проплешина. Зелени там не росло. На пустом месте блестело голое пятнышко чистой струны. Будто бы у змеи оторвалась чешуйка. Я потянула Хальпарена за рукав.

– Мастер?

– Хм? Да, как вариант. Это называется листовая дыра. По сути, граница между этим миром и обычным истончилась из-за постоянного потока энергии в струнах, что способствует мутации существ там или здесь. Когда видите такое, нужно исправлять. Наблюдай.

Он подошел ближе, развел в стороны лишнюю растительность. Один побег даже пришлось оторвать. Я забрала рассмотреть его поближе и спросила:

– А себе оставить можно? Дома посадить?

– Пожалуйста.

Тонкий узловатый палец коснулся границы и вывел на ней руну. Струна колыхнулась, загудела и стала зарастать зеленой пленкой. Кисть едва заметно задрожала от напряжения. Хальпарен по-птичьи склонил голову, наблюдая.

– Это называется восстановление, – пояснил он. – Я Вас научу, когда...

Откуда-то из-под ног донесся клокочущий рык. Мы переглянулись. Хальпарен оставил дыру в покое, жестом указал сидеть на месте, а сам направился на звук. Естественно, я поспешила за ним. Там явно что-то было. Или кто-то.

Мастер замер на краю трубы, глядя в глубь листа. Мне тоже пришлось остановиться. Впрочем, даже с этого расстояния я сумела заметить тень. Судя по отрывочным движениям, ее обладатель летел, взмахивая огромными крыльями. А может и просто прыгал. Воздух в обоих случаях оставался неподвижен.

– Что это?

– Ничего особенного, – отрезал Хальпарен.

– А этот ничего особенного не испортит людям жизнь?

– Лучше меня не справится. Идемте, – он взял меня за руку.

Кисть оказалась очень жесткой, сухой и непривычно холодной. Будто в венах никогда не предполагалось наличие крови. Но ведь она была, я видела тогда ночью в Братстве. Или не видела? Может, все это был дурной сон? Дурной ли?

Нас снова окружили сосны. Мы оказались в нескольких метрах в стороне от прежнего места и еще минут десять добирались назад. Зеленая пелена исчезла и полночь сумела полноценно залить опушку чернилами. Мастера уже ушли. Только силуэты старших замерли в терпеливом ожидании.

– С возвращением. Как все прошло?

– Ты погляди, – Азар ткнул Рафаэля в бок с выражением экскурсовода, представляющего лучший из экспонатов. – У нее хальсбанд в виде меча. Сразу видно – наша девочка.

– Встретили кого-нибудь? – спросил Гавриил.

– Ага, – ответила я, словила взгляд Хальпарена, но продолжила: – Пуфалуна. Мы его даже покормили. Хороший такой.

Пару секунд Гавриил молчал. Из-за темноты мне не удалось разглядеть его лицо или хотя бы выражение глаз, чтобы попытаться угадать, о чем он думал. Я ведь не врала. Мы и правда больше никого не видели.

– Ладно. В таком случае – вот. Елисей оставил на заполнение.

Он протянул мне маленькую книжечку в коричневой обложке. Что-то вроде паспорта, только вместо герба по центру поблескивали серебристые очертания ромбовидного кристалла. Внутри было много страниц, на двух из которых напечатали краткую анкету с рисунком моих струн, а ещё на пяти располагался список разных услуг от обнуления и ловли выскочек до листовых чисток. Напротив каждого пункта стояло определённое количество баллов. Самое большое число из возможных – пять.

– Стержень какой-нибудь требуется? – уточнил Гавриил.

– Внутренний и чёрный. А то с кровью тут все размажется, наверное, – отозвалась я.

– Остроумие из всех щелей, – прокомментировала Вельзевул, пока Рафаэль делился со мной капиллярной ручкой, которую тот по привычке постоянно носил за ухом. – Так и зарезаться можно. Еще не, но скоро.

– Или зарезать особенно назойливых, – ответил Хальпарен.

– Или особенно болтливых, – процедила она.

– В графе "статус" писать "подмастерье"? – спросила я, покусывая колпачок.

Хальпарен обернулся к нам, а Гавриил сказал:

– Что ж, наша работа окончена, – в голосе зачем-то появилась вопросительная интонация. Он смотрел на Вельзевул, будто что-то ей безмолвно говорил. – Слепок души снят и занесен в списки освобожденных от Суда по праву посвящения. Желаю удачи.

Сказал и исчез. Вельзевул последовала его примеру. «Вот и все стихотворенье».

Дома я набрала Катю. Несмотря на то, что стрелки часов застыли на линии шестерки и двенадцати, подруга ответила уже после второго гудка.

– Ля, сеструха, вот это везение. Мне тебя искренне жаль, – отозвалась она, когда я закончила пересказывать вечерние похождения. – Попасть на воспитание к этому оленю… Может, подадим апелляцию?

– Это еще не понятно, кто к кому на воспитание попал, – заявила я, расправляя листочки у плюща. Тот стал обычного зелёного цвета, то ли из желания стать как все, то ли из презрения к окружающей действительности. – Глядишь, через месяц будет в слезах кататься по кабинету как малыш пуфалун.

– Уже видела этих уродцев?

– Ты о ком? – не поняла я.

– Пуфалунов. Мерзкие ребята. Я почти не удивилась, когда узнала, что из них потом получаются ырки.

– Подожди, – помнится, я зареклась удивляться, но это уже выходило за рамки клятвы. – Мелкий, которого мы встретили тогда в Братстве – это бывший пуфалун? Они же совсем не похожи. Ну да, булькают одинаково. Но у них совершенно другие глаза, анатомия там, и в конце концов они живут на листе. Они же его коренные обитатели или что-то типа того.

– Ну так они с него выбираются на поверхность. Мутируют и выползают, выскакивают. Как и все остальные. Откуда ты думала выскочки и навьи берутся? Монстрами не рождаются. Ими становятся.

– Ты говоришь, остальные? То есть, все, кто обитает на листе может выползти в обычный мир? Даже, если он…ну…очень большой?

– Чую дух интересной истории, – протянула она и я вообразила, как в ее глазах заиграли озорные огоньки.

– Только это страшная тайна, – голос перешел на театральный шепот. – Короче, …

Поворот не туда?

Каждый день на протяжении нескольких лет в переходе станции метро Якуба Коласа стоял странный дедушка. Неизменная синяя куртка выдавала его в толпе в любую погоду, а в руках всегда была маленькая деревянная дуда, непрерывно играющая одну и ту же мелодию, ненавистное многим минчанинам, тоненькое ре бемоль, до, си бемоль, фа. Мало кто знал о нем больше, чем мог рассказать внешний облик, но все так привыкли к его присутствию, что и интересоваться казалось делом ненужным.

Так происходило практически со всем. Вот Братство вактаре, старое как миф, в куче стран по филиалу, а всем все равно. Прикидываются вполне простыми вещами, сотрудничают, с кем получится. Многие до сих пор думают, что курьеры действительно возят в этих огромных рюкзаках еду, а не пойманных выскочек[1], что сан-инспекция действительно проверяет наличие тараканов, а не злыдней, что, и тому подобное. Прикрылись себе иллюзией, старшим спасибо, рун защитных нарисовали, пару бумаг оформили и работают себе тихонько, никто им слова не скажет. Люди свои везде есть – прикроют, а где люди не помогут – старшие на помощь придут.

Вы полюбопытствуете, за что мы так несправедливо? А нечего всем подряд все знать. Когда товар у всех – он ценность, так уж выходит, теряет. Да и бисер не каждому нужен. Жили так все эти годы, редко кто жаловался на простую жизнь. А на магию вот плевались часто, да через плечо. А если и жаловался кто на скуку, так это читатели-мечтатели, но не стану же я хлеб у писателей отбирать – скажу, что драконы в самом деле любят манную кашу, а те и расстроятся. Так что жили себе тихо, и пусть, обязанности всем известны. Любые нестыковки тщательно скрывались. А если не скрывались, то не замечались. А если замечались, то не интересовали. А если интересовали, то, знаете ли, вы задаете слишком много вопросов, послушайте-ка лучше сказку.

Так вот дедушка. Был он вактаре? Лоргом, вэкстом, навьим, сиаре, старшим? Не совсем. Он был лишь человеком, которому доверили одно важное дело. Он, как и многие другие люди, подобные ему, играл. Музыка шла по мировым струнам, успокаивая вибрации или же, когда необходимо, заряжая энергией. На разные случаи требовалась разная мелодия. И как же радовало игравших, и раздражало непосвященных прохожих, что случаи на один человеческий век разнились редко.

Конечно, этим могли бы заниматься старшие. Старшие вообще могли бы заниматься всем, чем хотят. Проблема в том, что они не хотят. Они, разумеется, могли бы заменить собой и вактаре, и лоргов, и людей. Но, к моему великому счастью, большинство из них все-таки предпочитают оставаться собой, на положенном им судьбой месте, не возлагая себе на струны слишком многое, как любят делать, возомнившие себя моим подобием.

Выбрали его, как и выбирали других, по абсолютной случайности, а если быть точнее, по моему четкому указанию. Причин у меня довольно, однако вашему бедному разуму я замечу просто – дедушка был одинок, странен, никому не нужен и всеми забыт, что делало его достаточно удобным инструментом оркестра.

И вот он играл. Переход уже опустел, метро закрылось. Мелодия вела свой последний пируэт перед ночным перерывом, когда смену подхватят в другом часовом поясе. Но тут стену накрыла тень.

– Не бойся.

Зубы на миг сжали дудочку. Музыкант убрал её от губ и чуть повернул голову.

– Гавриил? Чем могу служить?

– Необходимо призвать одно существо. С глубин листа.

– Княгиня Бель просила это баюкать. Воля Начальства на то...

– Им известно о моем решении.

Пальцы пересчитывали отверстия на корпусе.

– Оно смерть несёт, – шепнул музыкант куда-то в дудочку. – Если Яви навредит?

– Было Явью станет былью, – ответил тот, а заметив ужас на лице, добавил: – Это не план. Это один из вариантов развития событий.

– А мы?

– Правь.

– Спокойно не стало.

– Спокойствие людей – не моя ответственность. Моя задача – передавать информацию. Тебе есть что передать?

Музыкант так и не поднял взгляд, ничего не сделал, ничего не сказал. Дудочка запела свое вечное ре бемоль, до, си бемоль, фа...

Как видите, заниматься чужой работой старшим не нравится, а вот командовать – за милую душу, можно одну. Впрочем, так же им не нравится, когда командам этим не подчиняются.

Итак, Гавриил ушёл. Вечером было большое событие. Наконец план был приведен в действие. Вот поляна, костёр, бюллетени, девушка. Подвязать узы с Константином, там подменить нити времени, убрать мастера при помощи ранаре и готово – он сможет вернуть ее. А с ней и порядок, и покой. По плану все шло довольно просто. В масштабе вечности, конечно.

Шло, но споткнулось. Точно неприглашенная злая фея, с опозданием и отвратительными новостями явился этот шведский магистр.

Теперь Гавриил стоял в зале модели мироздания. В пустоте вокруг него вращались, поблескивали и медленно плыли мимо сферы реальностей, среди которых его подопечная тройка – шарик, укутанный оболочкой листа, потертый или вовсе рваный кое-где зонами аномалий. Такая мелочь, а сколько проблем. Приблизим картинку. Галактики, системы, планеты и наконец Земля, многодетная мать на марафоне. Она справляется, но ей тяжело.

Разговор с Вельзевул крутился в памяти надоедливым насекомым, не давая сосредоточиться.

***

– На тебе лица нет.

– Какого именно?

– Сброшенного до заводских настроек.

Серебро скрылось за веками.

– Зачем он пришел нам мешать?

– Ах, так, приемыш рода человеческого набирает себе новых врагов, – с удовольствием заметила Вельзевул, поджигая сигарету.

Другой бы сморщился, но Гавриил остался при пародии гипсовой маски.

– Вредные шутки, – только и заметил он.

Вельзевул выдохнула дым сквозь зубы.

– Это между нами.

– Между нами только работа.

– Тц, как я ненавижу твои психи. Жалкие аж тошно.

– Мои планы были сбиты, а ты просишь меня улыбаться?

– Я никогда никого ни о чем не прошу, – с легким отвращением произнесла она. – А ты уже очень давно совсем не улыбаешься. И скоро совсем перестанешь думать.

– Что ты предлагаешь?

– Включить разум и выключить истерику. Графа всегда можно убрать. Пока он ничего не знает – мешать не будет. Сергеевич будет поблизости, они, вроде, как шерочка с машерочкой, доверие крепкое. Я бы скорее проследила, чтобы он лишнего кому не нашептал. В остальном же, посмотри на план с новыми условиями. Лесного выродка уберём при помощи ранаре, как планировали убрать Костю. Или любым другим монстром. Девушка эта любопытна – любому водяному в лапы полезет. Подмастерья всегда всюду лезут, а мастера за ними. Как только рогатый умрет – поставим на место Костю и решим с ним позже. Что до Рыжего и опекунов – все остается в силе.

– Уберешь графа тем, отчего тот должен был умереть раньше? Чего здесь больше, символизма или обиды?

– Обиды, мести, злопамятности, гордости, расчётливости, – перечисляла Вельзевул, помахивая мундштуком, – и прочих вещей, наслаждения которыми я заслужила за потраченные нервы.

***

Он не сказал тогда ничего. Ему и правда нужно было подумать. Но мысли только шли по кругу и точно уроборос жрали сами себя. Им нужна была новая пища, новая информация.

Пустоту зала обрамляли зеркала. Каждое из них собирало все, что видело на себя, создавая внутри отражения бесконечные ломаные коридоры. Минуя сферы, Гавриил подошел к одному из них. Серебристая поверхность чуть затуманилась и спустя миг уже показывала кабинет, башни тетрадей и черную клетку рубашки меж ними.

– Константин?

Тот шарахнулся, чуть не кувыркнувшись через стол, развернул стул за спинку. Заметил Гавриила, с силой выдохнул, отпуская хальсбанд.

– Чёр... – он запнулся, обрабатывая ошибку. – Среброглазый?

– Что?

Константин отмахнулся – вспомнил, с кем говорит.

– Ничего. Просто, начиная со следующего раза, можешь, пожалуйста, сигнальные ракеты выпускать?

– Зачем?

– Пф-ф... ну, я мог быть топлес или вроде того.

– Пытаясь меня удивить?

– У тебя дело или просто увидеться захотелось? – от волнения Константин начинал сердится.

– Захотелось узнать, что это было?

Незаметный глоток, ручка свалилась со стола.

– Не знаю.

Это была ложь.

На самом деле «переживания» Вельзевул, как шокирующе, сбылись уже давно. А точнее ночью, примерно после отправки посылки с формой для будущей вактаре.

Они стояли на балконе Братства. Константин курил, Хальпарен слушал. Константин рассказал про то, как с ним связался Гавриил, про то, как хотят поступить с подмастерьями – Хальпарен слушал. Константин высказал свою просьбу: Хальпарен слушал.

***

– …Ты ведь почти не был мастером, может, тебе понравится.

– Кость…

– Ты ведь такой прекрасный учитель! – воскликнул тот, взмахнув рукой – алая искорка с кончика сигареты улетела во тьму. – Ты лучший из всех вактаре, которых я знал. Ты столько способен рассказать. Ты всегда придешь на помощь и вступишься за своих. Может, она раскроет твой потенциал, а там и другие заметят в тебе больше, чем старую неудачу. Я бы очень хотел видеть тебя как мастера, уважаемого и понятого всеми. Все детство для меня ты и был таким!

Слова эти могли бы задеть душу, но Хальпарен лишь все так же молча слушал. Смешно. На него глядел взрослый мужчина, преподаватель, мастер, за плечами которого достаточно пыли с работенки, а он снова видел перед собой пакостливого, неловкого, но до жути любопытного мальчишку, прицепившегося за ним хвостиком в надежде на защиту от утомившейся администрации. Только договоришься, а этот опять под столом спрячется: «Магистр, не выдавайте! Я этого духа случайно призвал, чес-слово! В книжке нашел, ну и кто вообще знал…»

– …что так получится? – продолжал Константин, вырисовывая сигаретой психоделические рисунки в стиле какого-нибудь мага из комиксов, если бы тот был пьян в стельку. – Который раз уже, а все одно и то же.

– Со старшими нужно быть осторожным, – заметил Хальпарен, словно бы в первый, а не пятьдесят шестой раз. – Потому-то и запрещены с ними несанкционированные контакты.

– Не напоминай, – сморщился он, поправляя часы на запястье. – Мне и без того эта дрянь изо дня в день, из часа в час, из секунды в секунду, чтоб их пробрало, напоминает какой я придурок! Дебилом был и им остался! Но я ничего не могу с собой сделать. Мне не к кому пойти кроме тебя, Брат. Мне некого больше просить.

«Присмотри за ним, Брат, – наставлял Хальпарена старый товарищ, дядя Константина, подливая молоко в чай при их последней встрече, – он дурак, но умен достаточно, как ты был, может быть, с тобой he will master trickery[2]». А он и смотрел. Сначала из вежливости, а там уже и по привычке. Приятно, когда привычка негласно становится другом.

– …Я не говорил с тобой все прошлые разы, а ты бы мог меня предупредить. Я думал, что справлюсь, когда с тобой бы не думал, а знал. Сейчас я хочу обойти грабли и попросить тебя о помощи. Я уже терял брата и не хочу отдавать его снова. Он… – тут приостановился, стряхнул пепел, – он ведь и правда мне как… как младший братик. Знаю, это не педагогично, – тут же вернулся в темп, поднося фильтр в зубы, – я и не вежу шебя шоошвешвуюше, тс… но где-то в глубине души все равно знаю, что он будто бы замена… – опять помолчал и, вздохнув в очередной раз, наконец выбросил сигарету во мрак, – будто бы возможность все-таки побыть старшим братом.

– Это нормально. Так человеческая психика объясняет мастерские узы. Подменяет высокое чувство чем-то более понятным, пережитым. Подменяет фигуру подмастерье на что-то более ясное. Будь то ребенок, брат, друг или еще кто-то, о ком хотелось бы заботиться. Упрощает то, что доступно не всякому сознанию. Как и общий язык. К тому же, кто знает, быть может Начальство и правда сжалилось над тобой, подав тебе в ученики именно брата, а не сестру. Как ты и сказал, возмещение ущерба.

Улица слушала, не перебивая. Константин глядел вдаль и, сам того не сознавая, игрался с зажигалкой.

– А кто подмастерье для тебя? – осторожно спросил он.

Темнота скрыла дрожь левой руки, но Хальпарен решил перестраховаться и принялся поправлять шнуровку хальсбанда. Потом уложил рукав блузы, плаща, сложил пальцы в замок, и только опершись локтями о край балкона выдал, как бы возвращаясь к разговору:

– Я уважаю твою смелость. И как магистр, не могу не поощрить.

Зажигалка замерла. Константин повернул голову.

– Ты придешь?

***

Но Гавриил об этом не узнал. Вместо этого он получил перечень оправданий и заверений на тему всеобщего неведения.

– Походу, вообще никто не подозревал, что он явится. Он ведь не брал подмастерье уже века два…

– Меня интересует, – перебил Гавриил, – почему твой бюллетень сгорел.

Если бы взглядом сверлили со звуком, под окнами Братства собралась бы вся милиция Беларуси. Константин пожевал язык. Хоть что-то выдать было нужно.

– Рома говорил мне кое, о чем, – начал он, подбирая мысли по крупицам из общей каши. – Есть шанс, что она завязала узы раньше.

– В каком смысле?

– Она называла магистра мастером на Купалье. Рома слышал. Может, магистр об этом узнал.

– От тебя?

– Что ты!

Уроборос выплюнул хвост и пополз охотиться на нормальную еду. Гавриил скрыл зеркало туманом. Как же много проблем с теми, за кем следить по праву посвящения запрещено. Как же много проблем вообще. Сколько можно?

Сколько нужно.

Позади послышался стук каблуков. В отражениях зеркал заблестели золотые лучи волос.

– Рагуил?

Та остановилась на пороге.

– Зеркала свободны? Слышала ты с кем-то говорил.

– Работа.

– Помощь?

– Нет.

Кивок, подойду позже, благодарю.

Она развернулась к нему спиной, и в этот момент будто что-то развернулось внутри. Будто несчастная цепь на его сердце вдруг сорвалась под тяжестью давления, зацепилась звеном за эти каблуки и потянулась следом за старшей, не желая оставаться в зале.

– Рау? – беззвучно позвал он, но тут же поправился громче: – Рагуил.

Та остановилась вновь.

– Ответь, – он уже успел пожалеть о каждом произнесенном звуке, но замолчать было бы глупо. – Все в порядке?

Идёт бычок качается, вздыхая на ходу.

– О чем ты? Конкретно.

Не получив даже реакции, Рагуил прикрыла глаза, мысленно открывая отчётный список.

– В масштабе вселенной тотально расстроены струны, вибрации вызывают аномалии в пространстве, пошел процесс истончения листа. Впрочем, у людей все стабильно – войны, эпидемии и иллюзорная готовность к концу времен. Но, – точно печатью прижала она в заключение, – ты и так это знаешь.

Короткое моргание было всем спектром эмоций, выданным на его лицо. Что, на самом деле, уже хорошо. Но вдруг, выдержав секунду, Гавриил не выдержал и выдал ещё пару слов.

– Ведь так было всегда, – заметил он.

Ой досочка кончается.

Будь здесь Рафаэль или кто-то подобный, он бы услышал тонкий призвук жалостливой надежды в однотонной мелодии его слов. Услышал и, возможно, придумал способ словить ее, не убивая. Но Рагуил была из тех, для кого правда превыше чувств.

– Во времена Метатрон было иначе.

Все, срубили. Сдох бычок. Садитесь на поминки. Но вместо того, чтобы упасть на колени и зареветь, Гавриил поднял взгляд на окно прямо перед собой.

– Благодарю за ответ, – произнес он.

– Гавриил, – начала Рагуил, в недоуменном раздражении качнув головой, – ты хочешь поговорить со мной как...

Но тут же, в который раз, остановилась – тот приподнял руку.

– Благодарю. Ответ был услышан. У тебя есть дела.

Он остался один.

***

Константин же остаться один не смог. Пробежав по коридору, он сосчитал каждый угол и наконец уперся в дверь кабинета. Потер лоб, лицо, почти успокоился. Постоял так ещё. В принципе, можно было идти назад, вроде, уже не так страшно. Снова потянулся поправить волосы и застрял – застежка часов зацепилась за челку. Выругался, рванул руку, постучал.

– Войдите.

Хальпарен раскладывал по полкам флаконы, наполнением которых были бы не довольны особенно брезгливые. Услышав скрип, он не обернулся, но незаметно посмотрел в отражение на стеклышках. А заметив Константина, принял вид невозмутимо приветливый.

– Как дела?

– Хотел тебя поблагодарить.

– Пожалуйста.

– Не знаю, чем это обернётся, – начал Константин, проходя наконец в комнату.

Пузырёк со стуком опустился на полку и подпер книгу «О комбинации рун и сигилов».

– Просто так уже не обернутся. Дело сделано.

Тут Хальпарен все-таки отвлекся от своего невероятно важного дела и содержательным жестом с кивком пригласил друга присесть. Константин повиновался. В отсутствие другого дела, помолчал, сложил руки в замок, подергал ногой. Затем едва не произнес что-то вроде «пу-пу-пу» или «м-да», но вовремя додумался до нового вопроса и так этому обрадовался, что вздернул не только брови, но и нос.

– Как она?

Ещё пара флаконов заняли свое место на полке.

– Она умеет молчать.

– Было, о чем?

Полка заполнилась, а руки как назло опустели. Хальпарен поправил хальсбанд на запястье. Прислушался, чуть повернул голову, вынул из кармана телефон и, уставившись в него, понизил голос.

– Мы видели аспида. Нет-нет, то ерунда, – успокоил он тихое "тс-с" друга. – Сдадим лоргам, как вылезет, те сожгут. Я думаю о том, что может пойти за ним. Будь так добр, что она пишет?

На экране висело сообщение от командора лоргов, отчего-то на белорусском языке.

– Хочет, чтобы кто-то домового в Навь забрал. Они нашли случайно, – перевел он на общий.

– Прекрасно. Можешь Рому отправить с Петром и Катериной. Они, насколько я понимаю выходки нынешней молодежи, негодовали отсутствию работы.

Молчаливая переписка кое-как заполнила время раздумий. Константин ковырнул чехол телефона.

– Ты будешь хорошим мастером, – наконец заметил он.

В ответ на это Хальпарен лишь отвернулся. Отошел к столу, что-то записал.

– Не желаешь в сентябре в Мольвактен? Мне кажется, детям вместе будет веселее.

Примечания:

[1] Кстати очень удобная вещь эти кубики-холодильники. В них и существу комфортно, и не видно ничего. Молодцы, кто придумал. Главное посылки не попутать. Если вам доставят лохматое нечто вместо пиццы – подождите немного. В ближайшее время вам сотрут память, и вы решите, что это носки.

[2] Он овладеет искусством хитрости (англ.)

Глава 6

Пара старых фонарей подмигивала друг другу сладко-паточным карамельным светом, прерывистым от теней тонких крылышек любопытных мотыльков. Потертый вензель на воротах переливался серебром. Рюкзак оттягивал к земле уставшие плечи. Искушение бросить его на дороге пришлось перебороть – на встречу вышел вэкст-охранник.

Судя по виду, мутировал и переселился по такому случаю сюда он совсем недавно. Каштановые пряди только слегка позеленели у корней, пальцы ничем не отличались от человеческих. Он наклонил голову набок, приветствуя гостей. Мы повторили традиционный жест и предъявили талисманы. Вэкст рассмотрел их и коснулся переносицы, одобряя заявку. Хальпарен взял меня за руку и толкнул кованные створки.

Лес встретил приятной прохладой. Стволы деревьев укрывал плотный плед мха и лишайника, кое-где точно далекие искорки звезд светились гнилушки. Из-за темноты и близости к выходу создавалось ощущение абсолютного одиночества. Хотя наверняка в глубине чащи кипела жизнь. Издалека доносилась неразборчивая какофония шорохов, скрипов, звериных наречий.

– Добро пожаловать в Мольвактен[1]. Надеюсь, вы с ним поладите.

В голосе Хальпарена вспыхнуло и тут же погасло что-то необычное для магистра. Умиротворение что ли? Вижу лес изнутри, и ничего не вижу. Расслышать эти уютные нотки не получилось. Мастер опомнился и повел меня за собой по протоптанной узкой дорожке. Я развлекала себя тем, что забиралась на поваленные бревна и балансировала подобно канатоходцу, придерживаясь за руку спутника.

– Н-да, забыл предупредить, – и без того резкие черты лица исказились от отвращения. Правда ли «забыл» или «откладывал неприятное пока оно не стало неизбежным»? – Этот год припас для нас крохотное неудобство. Мне придется отдать часть твоего законного внимания одному индивиду. Будем надеяться, что он с нами долго не протянет.

– А где его мастер?

– В Правь вызвали. Дежурным для проверки. На тамошних паранойя напала. Давно такого не было, чтобы навьи и листовые толпами в мир лезли.

– Правь? – переспросила я

– Высший мир. Спроси опекунов. Обобщённо рай и ад. Уточнять нет смысла. Все равно пространство упрощают и не пустят дальше, чем положено по заданию. Не разберёшь где находишься.

– Кстати об этом, – я вскочила на очередное бревно и продолжила: – А здесь, в Нави, как разобрать? В плане, лес огромный. Мы не заблудимся? Ой, мастер, смотрите! Там дерево улыбается, – воскликнула я, указывая на ствол с изогнутым дуплом посередине.

Хальпарен поддержал меня возле нового пня и чуть сощурился. Край губы дрогнул.

– Да, точно. Кажется, Мольвактен рад видеть нового друга. Или добычу. А напарника можешь потерять, разрешаю. Сама, думаю, привыкнешь быстро. Человеческих троп не так много, как кажется. Чуть что, просто иди вперед. Рано или поздно, выйдешь либо к дороге, либо к границе. А если… Оп-ля!

Нога скользнула по влажной коре. Небо покатилось в сторону. Я вцепилась в плащ мастера, не удержала и свалилась в траву.

– …А если свернешь себе шею до начала практик, пеняй на себя. Смерть за уважительную причину не считается, а в гипсе работать некомфортно. Идти можешь?

Я кивнула. Последняя фраза стерла из головы колкий ответ. Участливый и заботливый тон никак не вязались с образом магистра. Впрочем, он тут же вернул свою репутацию.

– Вот и иди. Ножками, ножками. А то с твоей везучестью, учебу мы так и не начнем.

Насмешка в адрес везения почти приелась. А вот наезд в сторону практик был вполне справедлив. Потренироваться в Братстве у нас не вышло. Не позволяло то расписание мастера, то мои способности. Нет, энергии хватало с лихвой, а вот проблемы с контролем и направлением – мой личный крест. Хальпарен объяснял, что нужно напрягать исключительно пятую струну и не трогать остальные, не то выйдет грязь. Легко ему говорить. Поди разберись где та самая нужная, когда у тебя главных больше пяти. И не пожалуешься ведь – раскроют. Особенность мест вроде Мольвактена – тонкая оболочка листов, либо вовсе листовые дыры, а потому он сиял для нас лучиком надежды. Все в Братстве поголовно твердили, что работалось тут легче, трава зеленее, воздух свежее, в реках – молоко, на кисельном берегу – радуга и поросята с крыльями. Классическое начало слащавых баек о жизни в деревне. Опыта пребывания там, на даче или хотя бы в летнем дворце у меня не было. Но даже в пятом измерении в быту крестьян меня привлекало обилие растений в той же степени, в какой отталкивало все остальное. Так что мысли о целом месяце учебы в подобном месте периодически бередили душу. Хотя Катя и обещала, что будет круто. Пока все шло согласно ее обещанию, несмотря на неуклюжее приземление в местную флору и необходимость соседства с неизвестным юношей. Зря мастер драматизировал, хороший напарник всегда полезен. Будет кому убирать хижину. Да и веселее вместе. Наверно.

Мы вышли на опушку. Здесь одичалость леса шла на спад. Полянку будто причесали, траву скосили, трясину подсушили. Прямо перед нами примостилась на четырех невысоких балках маленькая хижина, окруженная ягодными зарослями. Из-под закрытых ставен пробивался робкий лучик, один фонарь висел под самым коньком.

Одиночеством избушка не страдала – вдали, за кустами прятались похожие домики.

Хальпарен не выразил особого желания осматривать жилище, оставил у дверей и, пожелав пережить эту ночь, скрылся во мраке. Я постучала. Меня проигнорировало даже эхо. Дверь, правда, была открыта, и, так как дожидаться дворецкого показалось бессмысленной затеей, я вошла в дом.

Воздух сплетали ароматы специй и кофе. Полки вдоль стен пухнут от книг, колб с маслом и цветными порошками. Дверцу платяного шкафа украшала плотная паутина. На столе кроме основного хлама, блестела в свете лампы медная клетка, сейчас пустовавшая. Больше всего места занимала расписная печь – единственное более-менее опрятное место в комнате. Возле нее, вычищая угли корявой кочергой стоял мой знакомый с грязно-рыжей шевелюрой и россыпью веснушек на носу и щеках.

– Петька? – воскликнула я. Тот ухмыльнулся.

– Сюрприз-а-тьфу ты! – Петя сморщился, уклоняясь от облака пепельной пыли. Присмотрелся в очаг. Сплюнул. Затем взвизгнул задвижкой, оставил кочергу в углу. – Ну че? Норм добрались? Поздно так, – он вытер руки о штаны и хлопнул по карманам, оглядывая меня. Вытер нос. Пожал плечами. Кивнул куда-то, то ли на окно, то ли на потолок. – Прилично тут, да? Ну, типа… жить можно… Кста, – озарило его, – мы тут не одни будем. От, поздоровайтесь. Кузьма Батькович.

Он стащил с печки меховую шапку, оказавшуюся большим серым котом. Тот уделил мне ровно столько же интереса, сколько достойна дохлая муха на подоконнике. Погладить себя тоже не разрешил, вырвался из объятий и, переваливаясь с ноги на ногу, прошествовал на улицу.

– Ниче, вернется. Пойдем, спальню покажу. Ты извиняй за бардак, я, типа, сам приехал недавно. Уже спать собираюсь, а тут.

Мы прошли во вторую комнату. Здесь стояли две кровати со стеганными покрывалами и комодами для личных вещей у изголовья. У противоположной стены тлел камин. Под окном ютился круглый столик, с забытыми чашками и тетрадками. Петя подкинул дров и завалился на постель. Я, не разбирая, оставила рюкзак на полу, кое-как накинула пижаму и свернулась калачиком, вслушиваясь в тихую колыбельную спящего леса.

Прямо около виска пролетает графин с водой. Дрожащее тело обдает ледяным душем. Волосы и платье прилипают к коже. Звон хрусталя тонет в крике боли. Ладони жжет, но это чувство вызывает такой восторг, какого не чувствовала никогда прежде. Счастье, ликование и страх. От последнего крутит живот. Он не дает мне сделать то, что так хочется. Сковывает судорогой пальцы, застилает глаза мутной пеленой слез. Но сквозь этот туман вырывается смех. Яркий, отчаянный, свободный…

– Проснись и пой! – Петя распахнул ставни, заливая комнату золотистым светом. Особенно смелый луч скользнул к ресницам за что тут же был сбит подушкой. Я натянула покрывало до макушки.

– Заткнись и спи.

– Э, солнце встало.

– А это уже не я виновата.

Ответом был шелест сминаемой бумаги, стук бревен, а позже и запах дыма. Забренчала посуда. В нос ударил тонкий, едва уловимый аромат бергамота.

– Тебе сахар сыпать?

– Не надо.

– А кашу надо?

Вопрос заставил чуть-чуть приподнять спасительную ткань и выглянуть на свет. Над огнем уже висел черный от копоти чайник. Петя возился с баночками, рассыпая заварку с видом искусного кулинара.

– Из топора с машинным маслом?

– Не, вы гляньте! Мы нашли тебя в лесу, ты молилась колесу, а, оказалось, в каше разбираешься.

– Делай что хочешь.

Я снова укрылась с головой и сомкнула веки. Ранняя рань, душевная дрянь или что-то вроде того. Или духовная? Душно. Откройте окно. Спать. Еще пять.

Спустя какое-то время сквозь сон послышался скрип двери и все стихло. Должно быть, Петя отправился завтракать на улицу. Из распахнутого окна в комнату влетал, подкидывая кружевные занавески, легкий ветерок. Воздух отряхивался от пыли, звенел птичьими трелями, уханьем сов или кого еще, дрожал перекличкой голосов.

Сладко потянувшись, я все-таки решилась встать и, наслаждаясь одиночеством, так необходимым в первые минуты после пробуждения, села на пол у камина. Без должного внимания он трещал уже не так весело, но все еще дарил тепло. Пижаму сменила униформа, хальсбанд снимать запретили. Мелькнула идея пролистать конспекты перед практиками. Но сперва – чай и каша. М-да, чай – всегда хорошее начало.

Поток приятных мыслей прервали возмущенный писк и грохот вперемешку с хрустом стекла. Я вскочила на ноги, вылетела из комнаты и застыла на пороге.

Рядом с опрокинутым столом среди кучи бумаг и осколков взъерошенный и перепачканный цветным порошком сидел мой напарник, сжимая в руках маленького горбатого до боли в шее зверька. Тот визжал, едва не срываясь на хрип, и царапался, стараясь при этом не выпускать из лохматых лап блестящий камешек.

– Что тут происходит, леший вас дери?!

Оба как по команде повернули головы и притихли. Злыдень сморщился и еще сильнее вцепился в краденное сокровище. Петя попытался ослабить хватку и потянул камень, чем вызвал новую волну воплей. На крики пришел и сел у моих ног серый хозяин дома. При виде его воришка прямо-таки сошел с ума, извернулся и цапнул Петю за палец. Он выругался и ударил того по морде.

– Не бей его, придурок! – запротестовала я.

– А что мне с ним сделать? Обратно под печь сунуть?

– Не знаю. Вообще, кто из нас взрослый? Первый раз что ли?

– Да в том то и дело, что первый. Не получилось у меня. Типа, по инструкции надо в коробку заманить и вынести. А он приманку спер и побежал. Хотя… – Петя на секунду задумался. – Его еще можно, типа, веником вымести за дверь.

– Ну так вымети. И перестань сжимать, ему же больно!

– А мне, типа, не больно? – разозлился Петя. Но руки ослабил. – Метлу подай.

Я открыла глянцевый шкаф и отскочила в сторону, уворачиваясь от лавины освобожденного, пахнущего сыростью хлама. Порывшись пару минут в куче тряпья и банок, удалось выудить растрепанный веник из березовых прутьев. Судя по виду, собирал его лично Хальпарен еще до того, как стал магистром. Если не раньше. Зажав одну из веток кончиками пальцев, я передала артефакт напарнику. Тот принял его одной рукой, а второй усадил злыдня на пол, придерживая за шкирку. Затем, оценив расстояние до порога, замахнулся и с видом заядлого игрока в гольф вымел незваного гостя на улицу. Кот с интересом наблюдал за этой буффонадой. Петя запер дверь, повернулся к зрителю и состроил гримасу.

– Че зыришь? Смешно тебе, морда?

Тот не удостоил его ответом ни на один из вопросов. Вместо этого, лениво помахивая хвостом, прошел мимо гор бардака с видом героя, не обернувшегося на взрыв, вспрыгнул на подоконник и разлегся на нем как огромная пушистая подушка.

А вот нам с таким же успехом проигнорировать руины не удалось. Петя тут же сунул мне веник и сам принялся за уборку, запихивая барахло обратно в шкаф. Я стояла со связкой веток и видом оскорбленного до глубины души человека. Неужели он действительно думал, что удастся так легко припахать мою королевскую кровь к работе прислуги? Впрочем, я все же воспользовалась этим чудом техники – все так же сжимая одними пальцами, начала играть им с котом. Животное пару раз стукнуло метлу лапой и потеряло ко мне всякий интерес.

– Надо бы нам еще одного домового завести.

– Да ну, кормить его еще, – Петя прижал коленом дверцу шкафа и запер на ключ, пока вещи не вывалились назад. – Тебя, кстати, Катька искала. Походу у них там че та интересное случилось.

Приехали. Только добралась до Нави, а уже «случилось». Еще и с Катей – та, услышав, что Рома и, конечно-разумеется-кто-мог-сомневаться, я едем в сентябре, поменяла свои даты на три шоколадки.

– Что? У Лукоморья дуб срубили?

– Да не. Круче.

Я с опаской покосилась на кота. Он перевернулся на другой бок и облизнулся. Петя признался, что тоже еще не успел поесть.

Мы расположились на ступенях в тени старой яблони среди пожухлой, но приятно шуршащей листвы. Каша получилась неплохой, без лишних щепок топора и привкуса масла. Пожалуй, стоило взять у повара пару уроков, потому что у меня на тот момент даже кипяток нормально в чашку залить не получалось.

Вдруг Петя загадочно улыбнулся. Я вопросительно вскинула брови. Причина веселья тут же легла мне на плечи и зазвенела над ухом знакомым голосом.

– Лиличка! Приехала наконец-то, дорогая моя. Я те щас такое расскажу, – Катя повесилась мне на шею и скороговоркой защебетала: – Там короче у сиаре какая-то дичь на территории поселилась. Вэксты думали кто-то из навьих границу перелез, а там, походу, выскочка наш. Большущий главное и…

– Да погоди ты, котяра. Дай людям закинуться углеводами, – Рома подсел к нам. – Здравия желаю, товарищи. В первую очередь морального. За остальное выпьем.

– Сразу видно хорошего чела с хорошими мыслями, – Петя пожал ему руку. – Так че у вас стряслось?

– Да непонятно еще ничего. Котик подслушала что-то на рынке с утра, а верить или нет…

– Да говорю тебе, там замут какой-то, – возразила Катя. – Я у местных спрашивала. И Лиличка еще видела какую-то здоровую штуку на посвящении. Ли, скажи им. Да не бойся, я Ромке уже все рассказала про тень. Он никому не скажет, на крови поклялся.

– Ты уверенна, что это правильно? – засомневалась я, игнорируя немой, но очень настойчивый вопрос Пети.

– Ну а что? Тебе можно обсудить это с опекунами, а мне и пискнуть нельзя. К тому же он разбирается в этом всем получше, сможет наши факты и домыслы разобрать по полочкам чуть что. Ты не обижаешься?

Я покачала головой. Подругу можно было понять. Да и не такая уж это страшная тайна, чтобы держать ее за семью печатями. Наоборот, чем дольше скрывать правду, тем большей грязью она обрастет. Петю тоже посвятили в подробности моего посвящения, пока шкала его ступора не пробила стратосферу. Рома заинтересовался упомянутыми опекунами. Пришлось рассказывать, как предки еще в роддоме «потерялись», и тогда старших направили меня удочерить ради некой неизвестной даже им цели. Правда, они очень не любят обсуждать эту тему, а потому лучше воздержаться от расспросов при встрече. Сказка получилась достаточно складной, чтобы беседа перетекла в другое русло.

– Прикольно, что тебе не нужно промывать мозги, как другим новичкам, – заметил Рома. – Может, поэтому олень тебя и взял. Меньше возни.

– Промывать по поводу чего?

– Ну нейтральность вся эта. – Петя закатил глаза. – Типа, вактаре должны быть беспристрастны к заказчикам. Как врач или еще какой рабочий. В том числе и к старшим. Помощь всем нужна.

– Точно. Если будем симпатизировать одной стороне или отвергать другую из-за личных принципов, убеждений, то нарушится равновесие. А там все. Финита ля комедия. Нас даже от суда освобождают по праву посвящения, чтобы под влияние не попадали.

– Да оно не только на новеньких действует, – вставила Катя. – Просто потом привыкаешь и перестаешь обращать внимание.

– Это ты просто уже преисполнилась нейтральности, – Рома изобразил просветление и вскинул руки к небу.

– Не знаю. От листовых меня все еще подташнивает.

– Это ничего. У меня вот от людей иногда тоже рвотный рефлекс. Говорят, взаимный. Аж гордость за себя берет… Ой-ой, – Рома смотрел куда-то вдаль на тропинку, и на лице его проступило недовольство. – Кажись, сейчас нам действительно станет нехорошо. Ветер воет, дол трясется, ваш рогатый сюда прется. Миледи, валим. Товарищи, до скорого.

С этими словами Рома схватил Катю за руку, и парочка скрылась за кустами ежевики. К нам действительно шагал Хальпарен. Петя при виде него поперхнулся чаем и мне пришлось похлопать беднягу по спине.

– Godmorgon barn[2]. Очень мило, Петр, что Вы решили избавить меня и себя от грядущих страданий прямо за завтраком, но, боюсь, чай в таком деле не помощник. Нет-нет, оставьте посуду до лучших времен. Только что освободилась площадка, я бы хотел начать работу как можно скорее. Нет, брать с собой тоже ничего не нужно. Разве что мозги, но это уже по возможностям.

Бросив избушку на попечение домовому, мы поспешили за мастером. Ниточки троп сплетались в замысловатое кружево, прерывая попытки запомнить дорогу. Впрочем, напарник выглядел увереннее, и, казалось, хорошо знал путь.

Наконец мы вышли на площадку. Земля здесь была нарочно выжжена, кое-где остались бороздки от рисунков. Петя и я уселись прямо на пол, по-турецки скрестив ноги, а Хальпарен закатил длинную лекцию-наставление о теории направления энергии и сути грядущих упражнений.

Из его монолога я заключила вот что. Формула – это сочетание энергии, руны, которая ее активирует, надрывая мировые струны, и направляющего жеста. По назначению бывают атакующие, защитные, восстанавливающие. Первые используют реже всего и только чтобы ослабить особенно резвого выскочку. Вторые – самые популярные, третьи – самые сложные. Благо, для последних спешка необязательна. В общем-то, суета в принципе вещь вредная. Даже если в бою откусили голову, терять ее категорически запрещается. Так что мы решили работать на внимание.

Хальпарен заранее приготовил для нас ящик клубочков-путеводителей. Катя как-то рассказывала, что раньше на них мода была, так наделали кучу, чтобы и в лесу, и за его пределами ориентироваться. Только спустя пару сотен пропавших без вести оказалось, что если спутанные лешими дороги они еще распознают, то с влиянием блуждающих огоньков справиться уже не могут – те раз и навсегда сбивают самодельные навигаторы с пути. Так что их понизили в должности до чего-то вроде теннисных мячиков или заводных мышат для практик подмастерий.

Так начались наши мучения. Золотые и алые шарики пряжи вывалились и стали носится по полю. По заданию их полагалось отловить – заморозить, прибить щитом или еще чего выдумать, обнулить, не наблюдая, как блестящие нити испаряются пушистой пылью, – моя ошибка, или притащить назад в ящик, чтобы «лечить». При этом следить, чтобы ни один подопытный с площадки не сбежал, и уклоняться от внезапных насмешек со стороны мастера – брошенных формул, к примеру. Безобидных. Наверно. Меня просто ветром сдувало. Что до напарника – спросите сами, если встретите. Жив.

Быстро вспомнить нужный рисунок мне особых усилий не стоило, а вот словить поток и вовремя остановить, мгновенно переключаясь на следующий, пока клубок катиться прочь – повод выжимать форму уже через полчаса. На Петю и вовсе смотреть было невыносимо. Пусть практическая часть получалась лучше, но теория осталась для него таинственным символом на пыльных страницах забытых учебников. Первое время я пыталась ему подсказывать, но после еще одного часа тренировки единственным словесным сопровождением для нас стали комментарии Хальпарена вроде: «Грязно», «Раздавишь так», «Лови-лови! Сейчас в траву искать пойдешь» или просто «Бред. Неси сюда».

Напоследок он предложил проверить полный цикл, не прерывая нас. У него хватило милосердия не задавать по очереди сразу все формулы, известные нам на тот момент, а взять выборочно по одной на каждого.

Для меня досталось восстановление поврежденной струны. Измучили мы их в округе достаточно – луг вдоль и поперек перекопали росчерки рун. Начертив очередную, я сложила пальцы для активации. Вслед за жестами по телу растекался приятный холод. Земля под ногами заискрилась слабым изумрудным отблеском. Повинуясь мысленному направлению, медленно, но верно загорался каждый виток. Мастер кривился от неровностей волн, но пока молчал. Дуга заклинила. Энергия в потоке пошла на спад и стала выливаться в пространство. Запахло паленым. Я попыталась сбить проклятую линию, но та застряла намертво. Руки свело судорогой.

– Доведи до конца, – приказал магистр.

– Не могу!

– Через не могу.

– Но…

– Все не могут, а ты смоги.

– Мастер!

– Лили! – он спародировал мою плаксивую манеру. Получилось очень похоже – талантище, чтоб его. Я поджала губы.

– Профессор! Магистр Хальпарен! Эгей!

К нам, собирая ветер под рубашку, мчался Рома. Мастер перехватил мою формулу и остановил поток. Я потерла ноющие запястья. Хальпарен не выглядел встревоженным появлением гонца-паникера – дал тому перевести дух, не донимая допросами. Только состроил недовольную гримасу, так, на всякий случай. Наконец Рома заговорил.

– Магистр, там Вас спрашивают. За рыночной площадью кто-то большой засел. Аспид, судя по всему. Вэксты просят…

– Давно сидит?

– Походу, не очень. Мы с Катей мелочи смотрели, а тут местные накинулись, мол, чудо-юдо прилетело. Он даже не рычал пока. Так, паники нагнал. Ну а Вы тут ближе остальных были.

Хальпарен хмыкнул – причина выбора явно задела его самолюбие. Уверена, в другой ситуации он бы в обязательном порядке бросил что-нибудь колкое в ответ, но то ли время поджимало, то ли собеседник не заслуживал напряжения остроумия. Так или иначе, он просто разрешил Роме увести нас с площадки на площадь, где наказал ждать, а сам отправился на разведку.

Судя по карте Мольвактена, Главная площадь – она же рынок и место собраний-голосований, а лучше сказать, воплекричаний, – залегла в пятачке между выходом к реке и кучкой поселений навьих, мне пока неизвестных. Местная архитектура – забавная перекличка традиций разных человеческих эпох и плохо изученной игрой дикого сознания. Идею с мощенными дорогами и каменными мостами там, где первые не спасают, явно принесли мутировавшие при жизни или посмертно люди – вэксты. А вот, спасаясь от влаги, сажать мох на стенах и острых крышах жилищ, рассыпанных здесь в том же порядке, в каком с незапамятных времен растет в лесу все, что способно расти, густые паутины на окнах от лишних насекомых, арки-тоннели под корнями высоких деревьев – причуды бывших листовых или коренных жителей.

Посреди этого карнавала зеленоватых или рябых от кристальных прожилок камней, объеденной лишайником и жуками древесины, вязкой от ряски болотной воды и липко-тягучих щекочущих кожу, оставляя на ней слизкие следы, колтунов травы высился дуб. Сейчас он пустовал, и только златая цепь, надкусанная стариной и следами когтей, да бледные, как хладные и скользкие лица утопленниц, гнилушки украшали его узловато-витиеватый ствол. Местная ратуша, полагаю.

На прилавках громоздилось такое количество всякой всячины от кристаллов и астрономических карт до витиеватых посохов и охранных амулетов, что душеньку кольнуло сожаление. Особенно крепко цеплялся взгляд за наборы кинжалов, дол которых оружейники по дурной привычке заклеивали драгоценной пластиной. Просить у старших средств на личные расходы я постеснялась, и теперь оставалось только глазеть на все эти рукотворные чудеса лесных хранителей. От части из них мне бы конечно толку не было, природа магии не та, но, вспоминая пользу бусин Кати.

Сама Катя уже вовсю забалтывала одного из торговцев. Этот вэкст был явно старше виденного у ворот. Волосы стали похожи на клочья мха, пальцы вытянулись на несколько фаланг и потемнели, обувь по устарелому обычаю перепутана. Мы подошли ближе.

-… Казаў ім адразу майстроў клікаць. А яны сумеліся і ўсё. Як зараз ад яго пазбаўляцца без гвалту? Пакідаць жыць толькі што. Але гэта ўжо смех.

– Не хвалюйцеся, пані, – улыбнулась Катя. – Мы не лоргі якія-небудзь. Можа, абыдзецца простым абнуленнем.

– А почему всем можно жить в Мольвактене, а ему нельзя? – спросила я.

– Мальвактэн? – поморщился вэкст. – Ты выхаванка Хальпарэна, ці што?

– Ну да. А что?

– А тое, што толькі ён так Навь называе. Графу яшчэ дазволена. Ён тут зрабіў шмат. А ўсялякім дурнічкам-пераймальнікам лепш бы запомніць: Навь гэта, а не Мальвактэн. Зразумела табе? А пра змея... Не разумны ён. Прыроду сваю не падпарадкоўвае. І лячэнне не дапаможа. Тут тольк…

Договорить он не успел. Из темноты чащи послышался клокочущий рык. Звук сработал на нас как боевой клич вождя. Не сговариваясь, вся четверка бросилась вперед, продираясь сквозь обезумевшую от страха толпу.

Все навьи от мала до велика сваливали с площади, сбивая с ног менее ловких беглецов. В очередной раз уворачиваясь от чьего-то локтя, я потеряла своих из виду, нырнула под мостик рук и протолкалась под сень деревьев.

Здесь кислорода было больше, но друзья все еще не нашлись. Рев стих, освобождая место паническим воплям убегающих, но иного шума не было, значит змей оставался на месте и пока невредимым.

Минуя окраину рынка, я сбавила шаг. Он должен был быть где-то здесь. Совсем близко. Кусты будто назло сомкнули ряды, не давая заглянуть вперед. Причудливые очертания растительности, игра теней, хруст хвороста под подошвой, даже легкий ветерок все это заставляло сердце отплясывать дикарский танец. Позвать кого-нибудь не хватало духу. Подозрительная тишина и отсутствие товарищей здраво оценивать ситуацию не помогали. Возможно, стоило уйти прямо сейчас. Вактаре гораздо опытнее меня и вообще, для чего рисковать жизнью? Чтобы что?

Позади что-то шевельнулось. Я обернулась, но ничего не заметила. По спине побежали мурашки. Может, птица вспорхнула? Или разыгралось воображение? Волосы колыхнул очередной порыв ветра. Горячего ветра.

Медленный поворот головы встретил колючий взгляд узких рубинов глаз. В сказках обычно упоминалась нестерпимая вонь, сопутствующая всякой «нечистой силе». Возможно, от страха у меня атрофировались органы обоняния, но пока я ощущала только щадящий запашок ромфанта. К сожалению, моих социальных навыков в таких ситуациях не хватило на то, чтобы подмигнуть или улыбнуться.

Аспид разочаровался в принцессе и обдал меня жарким дыханием. В недрах длинной черной глотки закипал яростный рев. Под кожей всколыхнулась жгучая волна и перетекла в кисти. Страх бурлил наравне с другими неразборчивыми чувствами.

-Пр-р-рочь, – лоб потяжелел, как если бы изнутри его залили свинцом. Фокус зрения поплыл. – П-шел прочь! Я говорю… Ай!

В районе солнечного сплетения противно укололо. Наваждение сошло, голова остыла. Драгоценный блеск гнева померк. Змей умолк. Я согнула руки в локтях и попыталась отступить. Аспид наблюдал за моими движениями.

Под ногой хлюпнула вода. Мы замерли. Вроде, раньше вокруг было сухо. Аспид прервал тишину неуверенным рыком. Я вздрогнула, ступила назад и со всего размаху нырнула в глубокий омут.

Ледяной шелк окутал плечи. В носу защипало от соли. Сердце билось в такт бешенным волнам. Хотелось кричать, но вода хлестала так, что все силы уходили на тщетные попытки удержать голову выше беспощадных всплесков. Сквозь завывания ветра со скалы раздался чей-то вой.

Я открыла глаза и закашлялась. От недавнего безумия остались только мутные воспоминания и полумрак. Тесная коморка без единого окна освещалась только беспокойным лепестком синего огонька.

Его держало над ладонью существо с очень длинным и тонким телом, приплюснутой головой и большими, нет просто огромными глазищами со сверкающей радужкой в тон пламени. Этот некто склонился над постелью и прошептал:

– Вижу тебя, сестра.

– Кт… Кто Вы? – плохое получилось начало разговора с точки зрения вежливости. Хорошее с точки зрения безопасности.

– Нас видят, как сиаре. Ты смотреть тоже? – спросил он, тыча пальцем мне прямо в глаза.

– Смотреть? Я? Я – нет. Я вактаре. Скажите, пожалуйста, Вы не видели моих друзей? Или мастера? Магистра Хальпарена, знаете?

– Вактаре не смотрят. Глаза другие надо. Ты не вактаре. Я вижу. Друзей видел. Они видны снаружи. Показать?

Получив утвердительный ответ сиаре крикнул «Смотрите!». В дом ввалилась вся компания с мастером во главе. Все в целости и сохранности, даже следов борьбы замечено не было.

Оказалось, я ничего не пропустила – бой таки не состоялся. Ребята наткнулись на Хальпарена, а тот потерял аспида на листе. Рома сокрушался, что не удалось помахаться со змеем и что успей они вовремя он бы показал ему как вэксты осенью гуляют. Его энтузиазма почему-то никто не разделил.

Примечания:

[1]Målvakten – вратарь, хранитель (швед.).

[2] Доброе утро, дети (швед.).

Трудно быть, ну, короче, да, очень трудно

Азар был зол. День шел просто отвратительно. Как и все дни, которые ему приходилось проводить на службе в Прави.

Вот, он пришел, чтобы за бокальчиком вина заполнить бумаги. Вот, наорал на какую-то заблудшую душу, сбившую его со счета. Вот, сквозь уговоры и одну оторванную пуговицу утащил ее на место. Вот, рвал и метал в попытках найти того, кто ее пустил разгуливать по ярусам. Вот, спустя минуту необычайно продолжительного разговора, во время которого он пытался по-дружески объяснить коллеге, что тот – козел, паскуда и дегенерат, от него наконец отстали. Но тут же к душе прицепился Рыжий.

– Занят?

– Что на этот раз?

– Да ничего серьезного. Просто скоро сдохну, – заявил он, с разворота плюхнувшись в кресло. – Мне дед этот, Елисей, на мозги капает. Начал вот кристалл смотреть, руны свои мажет. И мазал бы, язык под гирей, губы уточкой – так нет. Он как рот откроет – могилу тебе роет. Экзорцист, мать его женщина. Не вактаре, а лорг, чтоб ему жилось лучше всех.

– Хаед, – скривился Азар, потирая лицо, – давай ты тоже лопату в зубы и пошлепал, у меня последние минуты мук.

Тот размазал губы в подобии улыбки.

– Белый заждался?

Азар сдержался, но пнул в ответ:

– Волнуешься о нем сильнее, чем я.

– Друзья все-таки, – Хаед блеснул острыми зубами и тут же состроил печальную гримасу. – А вы даже в гости с дочкой познакомиться не зовете. Напомни-ка, как там ее окрестили?

– Обойдешься.

– Мне с ней еще работать, – напомнил тот, подхватывая оставленный бокал. – Как и всем нам. Мало ли что случится, а я и обратиться не смогу. Не дай Начальство, конечно, мне твою доченьку тронуть, однако ж.

Азар скривился.

– Лили. И она нам не дочь. Просто подопечная.

Сказал и принялся внимательно изучать страницу, текстом которой никогда бы не заинтересовался. Страницу, которую никто никогда не читает из ненадобности. Но сейчас был тот самый редкий момент, когда она все-таки пригодилась.

Не дочь. Он очень хотел ребёнка, но знал, что этой мечте, как и многим другим сбыться не суждено. У высших существ не может быть детей. А брать из приюта – все равно что обрекать малыша на травму брошенности. Не с их работой. Да какой работой? Службой, где нет времени даже на себя.

А теперь ему, будто бы из злой насмешки, подсунули это. Девочка. Она мила, правда, очаровательна, но Азар знал – все, что Начальство даёт легко, отбирается почти сразу. Всегда есть подвох. Он не смел к ней привязываться, даже если очень хотелось.

Недавно наблюдал как Рафаэль разбирал с ней одну из глав той забавной книги про почки и метемпсихоз. В лучах закатного солнца, как всегда словно произведение искусства, он вдохновленно разъяснял ей суть неотменимой модальности зримого. Она глядела на него большими глазами, кивала, грызла карандаш. А Азар, прислонившись к косяку двери, едва заметно улыбался, пока внутри от сладкого тепла подтаивал доспех, обнажая душу, надрывая ржавую рану.

Они могли бы быть обычной семьёй. Обычной, счастливой семьёй, как у других.

Рафаэль, конечно, как и всегда, прав – они могли показать ей очень многое из того, что недоступно простым людям. Но насколько оно ей нужно?

Она умный ребёнок. Более того, ребёнок необычный. Ребенок, который одной вспышкой обнулил энергию в струнах мертвеца и растворил его в воздухе. Который знает об устройстве вселенной больше, чем положено, хоть и пытается это неуклюже скрыть. Нормально ли? По крайней мере, странно.

Азар наконец оставил страницу в покое.

– Ты ведь летопись ее чистил, – вспомнил он. – Кто родители настоящие знаешь?

Вопрос Хаед пропустил мимо сознания, зато не упустил возможности растянуть новое:

– Пр-рос-сто подопечная. Как вы с Белым пр-рос-сто друзья.

– Закрой рот.

– Вы даже не спите! – деланно возмутился он и тут же переключился, подмигнув Азару: – Давай научу.

– Ты храпишь, а у меня слух музыкальный, – бросил тот, и, прежде чем его перебьют, добавил: – И слышу я, что тебе пора чай дохлебывать. Валя в здании.

Впрочем, Хаед почувствовал это и сам – выгнувшись, соскользнул с кресла и махнул бокалом на прощание, исчезая с разворота на каблуке. Азар собирался было последовать его примеру, но тут из-за угла появилось кислое личико темноволосой леди греческой натуры.

– Бледный, разговор есть.

– Нет.

– Что? – ошалела она.

– Нету разговора. Меня дома ждут.

Он собирался было шагнуть в коридор пустоты, но едва не задохнулся – Брюнетка втащила его назад.

– Бледный, чтоб тебе струны выдрали, княгиня ждет!

– Азар.

Этот голос был низким, бархатным и звучал откуда-то из глубин, если быть точнее – с восьмого яруса. Отпираться было бы самоубийством.

Тот спустился, заранее подготавливая самое раздражённое выражение лица.

Зал встретил его гудящей мглой. Ближе к середине, в роскошном черном кресле сидела закутанная в шаль и сизый дым от сигареты женская фигура. Правда не одна.

– Гавриил? – невероятно вежливо поздоровался Азар. – А кто за Явью следит?

– Сариил на замене все эти семь минут и тридцать секунд, – ответил на приветствие тот. – Я планировал связаться с Елисеем. Оставлю вас.

И исчез. Вот теперь они остались одни.

Откуда-то из мрака вылетела огромная жирная муха. Вылетела и вдруг вспыхнула, точно к тонким крылышкам поднесли зажигалку. Продолжая гореть, она села на серебристый край спинки, слабо, но метко освещая хозяйку.

Азар чуть склонился.

– Чем могу быть полезен?

Одно из кресел в комнате само собой развернулось и гостеприимно придвинулось к нему. Вельзевул затянулась, припудрила дымом тёмные губы.

– На территории Нави было замечено кратковременное энергетическое облако от обломка камертона. Четкую ориентировку дать не могу – вспышка пропала. Однако.

– Хочешь, чтобы я его поискал?

– Вовсе нет. Я требую, чтобы ты его нашёл. Можно на пару с Рафаэлем.

Азар кивнул.

– Отказаться невозможно. Это все?

– Не совсем, – Последовала новая затяжка. Вельзевул коротко осмотрела матовый маникюр. – Ты общался с Рыжим?

– Мы, – он сделал секундную паузу, подбирая слово, – ладим.

Слова о дружбе отчего-то на язык не ложились. Но и о простом сотрудничестве речь здесь идти не могла. Слишком много непростого произошло за время их работы.

– В таком случае, заметил, что лучше ему не стало.

– Рафаэль в свое время сделал что мог, – мгновенно отрезал Азар. – От дельнейшей помощи Рыжий все это время отказывался, а теперь вы спохватились?

В темном камне мундштука отразились чёрные глаза.

– Присядь, – пригласила Вельзевул, а когда ей повиновались, продолжила: – Все эти годы Явь была в слишком шатком положении, и налаживать дела в Прави не представлялось достаточно необходимым. Теперь ситуация в мире людей не лучше, но появились новые обстоятельства. Струны в тройке колеблются сильнее, чем должны. Братство жалуется на загруженность, лист рвется чаще обычного, к тому же есть опасность разрыва границы между Правью и Явью.

– Боитесь восстания мертвецов?

– Я не боюсь ничего, кроме Начальства, – ноготь постучал по мундштуку. – А Начальство не любит беспорядка. Армагеддон однажды произойдет, но он не должен наступить завтра. Кристалл пока держится в норме, но, если из-за этих колебаний по нему пойдут трещины, Рыжий может не справиться с потоками энергий. А потому, – тут она замолчала, поднесла сигарету к губам, но не затянулась, а взглянула на Азара, – мы надеемся, что его должность займешь ты.

Пауза. Тот едва заметно сглотнул. Выдохнул. Хмыкнул, оттягивая время:

– Моя воля имеет смысл?

Но к его несказанному удивлению, Вельзевул склонила голову.

– Мы бы хотели, чтобы это решение основывалось на твоём желании.

Молчание. Азар наблюдал за ней исподлобья, перестукивая по столу всей пятерней.

– И давно вас милосердием тошнит?

Та медленно выпустила дым.

– Пытаемся быть демократичными.

– Предлагая мне иллюзию выбора?

– Тц, хочешь превратить диалог в псевдомудрую критику политики, или мы поговорим нормально? – Вельзевул стряхнула пепел с сигареты на пол – вместо падения он медленно растаял воздухе. – Азар, ты не человек, чтобы возмущаться.

Тот едва заметно фыркнул в сторону.

– И чувства мне не свойственны.

– Отчего же. Системе свойственны ошибки.

Ножки кресла взвизгнули по мрамору.

– Знаете, что? – вспылил Азар, подрываясь с места.

– Знаю, – покладисто кивнула Вельзевул. – А ещё я знаю, что он сейчас не дома, хотя Правь покинул. Потому предлагаю работу. Дуэтом у вас выходит эффективнее.

– А у вашего дуэта все святость в каждом слове. И кого мухи покусали?

– Не сотвори себе монстра, дитя моё. Иначе придётся творить новых "светоносных" во славу равновесия. Перед тобой лишь я, выбор и некоторый отрезок времени для размышлений. А теперь ступай и не действуй мне на нервы.

– Было бы неплохо сотворить новую Метатрон, – припомнил Азар.

Припомнил и приготовился к удару. Взгляд черных глаз пробрал насквозь, в глубине черепа ударило резкое:

– Вон.

И не успел он глотнуть воздуха, как тьма сперла дыхание – жестким порывом жаркого вихря его вышвырнуло прочь, прямо в коридор первого, верхнего круга. Эхо финала повисло в ушах.

Азар коротко ухмыльнулся, довольный своей колкостью, поднялся на ноги, а затем, утирая кровь с разбитого о мрамор носа, как ни в чем не бывало прислонился к колонне и открыл избранные контакты.

Рафаэль не дома, не в Прави. В другую реальность его оправить не могли. Значит, гуляет. Если его кто-то расстроил.

***

Ветер трепал пепельные волосы, рвал шёлк полураспахнутой блузы, уносил мысли далеко-далеко прочь, подхватывал ритм сердца, захватывал дыхание, наполняя лёгкие чувством острой, прохладной как глоток вина со льдом свободы.

Иллюзорной.

Все равно за ним следили.

Струны тянули не пойми куда. Места не найти.

Азар в Прави. Скоро позвонит.

Рафаэль соступил с камня на воду. Туфли подмокли с подошвы, но не утонули. Ему этого не хотелось. Пляж был пуст.

***

Прозрачно, а может и призрачно, голубая вода лизала мраморные бортики большого бассейна. Видите его? Нет? Ну, представьте хотя бы тот, что видели во снах, где все так странно знакомо, жутко и обманчиво уютно. Да-да, представьте эти никуда не ведущие завороты, эти пустые залы.

А теперь представьте Рафаэля. Вы не видите, но знайте, он там был. Сидел у самого края, опустив ноги по колено в прохладную голубизну, а разум в океаны размышлений. Шелк одежд сонно вился и льнул к коже, точно плавники золотых рыбок или русалок северных морей. Вы и их не встречали? Похоже, мне и правда пора заняться Землей.

Но пока представляйте, что получается. И теплую пелену света на его плечах, и мрачный холод глубин, и затуманенный взгляд, и хрупкие руки с длинными ногтями на мраморном полу, и тень позади.

А, да, тень. К нему подошел Михаил. Расслабьте, чтобы Вы там не напрягали. Даже Азар никогда не переживал. Знал, что они хорошие друзья.

Подошел и хлопнул по плечам.

– Грустишь? – а когда тот дернулся, выплывая из транса мыслей, придержал: – Не падай.

– И не думаю, – отозвался Рафаэль, оглядываясь. – Ты куда-то собрался?

– Обход по измерениям. Будем осколки камертона искать и причину этой всей проблемы. Этот вактаре, Елисей, сколько это ему уже веков? И жить же не надоело! Короче, он все посмотрел, чутка струны подклеил, там потом к коллегам пойдёт, так сказал, что надо другие реальности смотреть – где-то всплеск энергии был яркий. Может, война или еще какое диско. Вот идём на обход, у меня все-таки опыт на такое. Сказал, нужно им подобных там искать и их просить пограничные струны клеить, если не начали ещё. Валя сказала, что последние проблемы шли из пятерки, но общим консилиумом, – эти слова без передразнивания не остались, – решено было проверить все. Гаврюша одобрил. Надеюсь это сработает, потому что я работать не хочу. Тебе все еще холодно? – спросил он вслух, одновременно посылая невербальное: – Кстати о Гаврюше. Азар тебе новость передаст. Его хотят на роль Хаеда поставить.

Рафаэль застыл. Вода стала незаметно подмерзать у борта.

– За нами следят, – напомнил Михаил, продолжая. – Уже должно потеплеть. Здесь все струны подремонтировали.

– Холодно тем, в ком нет теплых чувств, – с усилием улыбнулся Рафаэль, собирая мысли в поток. Лед обломками полетел на дно. – Хотят или требуют?

– Бежал бы в Явь уже, а то как заметят – припахают. Опять девочке вашей одной оставаться. Пока надеются, что он согласиться сам. Но ты же их знаешь.

– Она в Нави. Учится, – покачал головой Рафаэль, поднимаясь на ноги. Михаил подтащил его под руку. – Если Начальство даст волю...

– Жаль я с ней все познакомиться не могу, – пнул локтем в бок, – Не рыдай, пока не хоронят. Во Вненаходимость никто не ходил, с Начальством лично не говорили. Азару подумать дадут. К тому же у вас подопечная, пусть и не оформленная официально. Заявились бы вы на нее как хранители... Азар по потолку от счастья не бегает?

– Они друг друга побаиваются, – с усмешкой в аккомпанемент уколу в груди отозвался Рафаэль. – Азар боится, что узы станут новым рычагом давления.

Михаил захохотал, откинув голову назад.

– Детей бояться – в сад не ходить. Ну, ничего, адаптируетесь – будете родителями года. Не знаю, что с этим можно сделать, но пока просто не соглашайтесь. Там за поворотом кто-то идет.

– Будем верить, – кивнул Рафаэль, останавливаясь. – Ты знаешь, как я тебе благодарен.

– Ладно, до встречи, arrivederci, – Михаил вновь потрепал того по плечу. – Держитесь. Я постараюсь вернуться поскорее.

***

Море выплескивало волну за волной. Он стоял на осколке скалы.

Хранителями. Узы – вещь серьезная. Одна из душевных струн привязывается к тому, кто оказался достоин любви, ответственности или попросту места в мыслях, и с тех пор лишь смерть способна оборвать ее. И будет она тянуть, когда вы далеко, и будет она дрожать – достаточно одного упоминания имени. И может их быть много, и свяжут вас так, что отойти невозможно. И можно ее разрезать, но боль будет нестерпимая. А бывает истончаются и исчезают сами, но то, если силы почти не было.

Стать кому-то хранителем, мастером, родителем, супругом или чем-то подобным – тоже самое, что приковать себя к кому-то, получив возможность найти его, где бы ни был, помочь, передав часть своей энергии, или, к примеру, понять друг друга без слов. Если вам известен принцип работы струн, само собой. Это долгий процесс настройки может занять от пары секунд до нескольких веков. Люди редко пользуются подобным.

Это полезно, но опасно. Не слишком разумно привязываться к каждому встречному камню, особенно, если он слишком близок к краю берега.

Где-то в небесах вскрикнула чайка.

Гавриил. С тех пор как умерла Метатрон он сам не свой. Жутко, похоже, было брать на себя её должность дежурного.

Брызги окропили кожу.

Он должен понять, должен пожалеть Азара. Что ему делать на этой должности? Да, тот неплохо обращается с мелодией струн, с их очищением. Но Кристалл обнажит его больные после двух выходов во Вненаходимость струны и сожжет окончательно. Это попросту опасно. А ведь он ещё нужен, как глашатай судного дня. Они оба были нужны.

Новая волна с шумным вздохом разбилась о воду.

Должен он пожалеть и Хаеда, которому доставалось с тех пор едва ли не больше всех. Многие винили его в смерти дежурной, но Гавриил ведь обязан был понимать весь абсурд этой клеветы. А отобрать у него должность – все равно что лишить последних крох репутации и смысла в существовании.

Еще один вал, удар, миллионы капель, пена[1].

Да пожалеть хотя бы его, Рафаэля. Уж кому еще, как не Гавриилу, знать, какого потерять ту или того.

Тут он зажмурился. Слишком больные мысли шли на очереди. Не стоит.

Звонок. Мир будто подтаял. Ветер на миг стих.

– Да?

Из трубки донесся до пьянящего глубокий, с нотками резкой терпкости голос. Тот трепетно, как всегда замирая выдохом на последнем звуке, произнес его имя. Тепло пролилось на грудь, протекло по спине и выплеснулось на губы нежной улыбкой:

– Привет.

– Как ты, любовь моя?

– Гуляю.

– Если покажешь примерные координаты, буду рядом через четверть мгновения.

– Помнишь, где мы вышли?

Сильные руки обняли со спины.

– Не забуду, – Азар провел кончиком носа по шее к мочке уха, осторожно коснулся ту губами. – Океан и тогда подстроился под нас.

– А корабль мы так и не украли, – согласился Рафаэль, пряча кисти в широкие рукава его пальто. Затем вздохнул и склонил голову чуть назад, почти ложась Азару на грудь, в закоулке сознания с удовольствием примечая как чаще забилось о спину скачущим пульсом мелодичное сердце. – Ты с новостями?

– К сожалению. Задание дали. В Нави. Там энергетический след камертона сиял. Пропал почти сразу, по правде сказать, но проверить, говорят, стоит, – он прильнул щекой к его виску и спросил тише: – Сходим?

– У нас есть выбор?

– Если ты не в настроении – пошлю Валю на, кхм, поиски кого-нибудь еще.

Улыбка снова согрела губы. Зная причину каждого раза, когда Рафаэль выходил "погулять", неудивительно, что Азар приучился вычислять настроение. Шторм – значит тревожится. И хорошо бы в самом деле остаться здесь, где «воздуха хватает». Но сейчас нужно было поговорить. В квартире небезопасно. А вот Нави обычно лист гудит, отчего ушей меньше.

– Я скучал, – просто сказал он. – А так прогуляемся без лишних вызовов.

Они исчезли. Только чтобы через миг оказаться у серебряных ворот территории Нави. Азар толкнул створку, пропуская Рафаэля, проскользнул следом, словил того под руку и повел под сень узловатых деревьев.

Идем ли мы за ними? А почему бы нет? В конце концов, как заметил ранее Хаед, ничего острого от их дуэта ждать не стоит, моя работа – следить за происходящим, а Вы книгу все еще не закрыли, из чего получается, что наблюдать мы продолжим.

Итак, они шли. Останавливать их никто не стал – дежурный вэкст высунул нос из избушки-домовины и тут же скрылся. Эти сразу видят, что гости заявились необычные. Старших они не допрашивают. Честно? Страшно. Ну их.

Если меня спросят зачем нужны руки, так затем, чтобы чесать брюшко морским котам. Вы не спрашивали, вам, очевидно, все равно, но вот навьи задаются этим вопросом постоянно. Особенно те, у кого конечностей больше стандартных двух штук. Особенно те, кто никогда в жизни моря не видал.

А я вам так скажу. Каждый хоть раз в жизни обязан побывать на море. Иначе зачем его создавали?

И закаты. Я ужасно обижусь, если они проигнорируют все закаты в их жизни. Столько сил положено было на разработку, а им все равно. Нет, вы подумайте, в мире неравенства все равно.

К чему я это? Да к тому, что заката здесь было не видно из-за древней кровли древесных крон. А морских котов никто не привёз, потому что Смородина занята, и вместо них в лесу развелось светлячков. Один из которых решил усесться прямо на плечо Азара. Но тот замедлил шаг.

– Ты тоже это слышишь?

Рафаэль улыбнулся, уже представляя какой скандал начнётся с минуты на минуту.

– Только не горячись, – на всякий случай промолвил он, приманив светлячка себе на ладонь. – Мы все-таки в лесу.

Фортепиано. Откуда в лесу фортепиано? Какой же лес без фортепиано? Если в вашем лесу нет фортепиано – это определённо неправильный лес. А если вы считаете, что навьи не умеют играть на музыкальных инструментах – то у вас все прекрасно с математикой, что бы там не говорили в этих школах. Но ведь навьим и не нужен такой навык. А музыка нужна всем. Впрочем, это уже глубокий разговор.

Глубже, чем чаща, куда пробирались наши герои. Какие переходы! Думали я не умею писать? Вы правы, не умею. Но буду, потому как лишь я и могу поведать вам о том, что происходило в тот день.

И вот они шли, влекомые звуками расстроенных как желудок Кроноса струн. Неудивительно. На поиск камертона-то мои милые "старшие" положили все кроме усилий. Даже сейчас отвлечь их оказалось проще, чем ребёнка с синдромом дефицита внимания.

Достаточно было Нави однажды отвоевать в свои владения античного вида беседку, которую давным-давно строил здесь, на обрыве, как смотровую площадку для увеселений некий богатый пан. А пану, в свою очередь, оставить в ней чудесный рояль, мебель и вазы.

А ещё мне скучно. Да, представьте себе, и я могу заскучать. Чем вы обычно развлекаетесь? Помню, мода была на разное. Для кого-то казни, для кого-то огород. А мне вот по душе театр. Давайте-ка попробуем представить это пьесой. Итак.

Старинная беседка на склоне, внизу река Смородина, чуть левее от центра пошарпанный рояль с поднятой крышкой. Вэкст на стуле, навий внутри рояля, на струнах.

Вэкст

Вылазь, каму кажу!

Навий

Да ты нічога не разумееш у піянінах!

Вэкст

Я скончыў музычную школу!

Навий

Таму і здох?

Входят Рафаэль и Азар.

Навий

(В сторону.)

Бруд і мухаморы!

(Вслух.)

Чым абавязковыя?

Рафаэль

Мы нешта страцілі. Калі б вы дапамаглі нам гэта адшукаць – было б хвалебна.

Азар

Але паперш – вылазь з раялю.

Навий

А тое што?

Шкура Навьего загорается. Навий с воплем катится с рояля и, кувыркаясь, бежит прочь из беседки, роняя по пути бумажный сверток. Азар косится на Рафаэля. Рафаэль улыбается, но чуть взмахивает пальцем. Огонь затухает.

Вэкст (радостно)

Так яго! Атрымай, гнілата балотная!

Навий грозит кулаком и скрывается в траве. Сверток лежит на полу, внутри что-то блестит.

Рафаэль (поднимает сверток)

Здаецца, нешта згубіў.

Вэкст (прячет язык, вытирает рот)

Сабе пакіньце. Яму не патрэбна, калі збёг.

Азар (подходит к роялю)

Давайце ў шэсць рук. Цара ляснога. Шуберта.

Вэкст

Бязглузда. Наладзіць трэба. Мы спрабавалі, а я без камяртона нот не чую.

Азар

Дарэчы пра гэта…

Ладно. Мне снова скучно. Ну не могу же я просто сбросить на сцену метеорит. Это уже клише. Тогда окончим. Что же выдумать? Пусть будет комикс. Рисовать словами тоже можно. Посмотрим-ка.

Картинка первая.

Азар, сидя за роялем, с приподнятой рукой вопрошает. Вэкст указывает на реку. Рафаэль глядит в сторону его жеста.

Картинка вторая.

Рафаэль стоит в арке, опершись о бортик. Позади силуэты у рояля.

Третья картинка.

Вэкст с поднесенным к губам пальцем. Около него облачко с изображением рогатой головы в короне.

Четвертая.

Азар оглядывается на светлую фигуру в солнечных лучах.

Ладно. Поиздевались и довольно. Просто расскажу вам, что было дальше и пойдём.

Итак, вэкст, скажем, их покинул. Рафаэль полулежал на бортике и, прикрыв глаза, слушал шепот реки.

– Говорит, – тихо молвил он, почувствовав взгляд Азара. – Если что-то и было, то давно не здесь.

– А где, не знает?

– Молчит, – просто ответил он. Вздохнул, сладко выгибая спину и добавил: – А я не люблю, когда допытываются силой, – а затем соскользнул, садясь, и спросил: – Мне кажется, с нас довольно?

– Навестим Ли?

Рафаэль прислушался.

– Она будто бы занята. Пусть успеет соскучиться.

Из мятой обертки выглядывал острый кончик серебристого кинжала. Рафаэль постучал по нему кончиком ногтя.

– Оставим?

Азар пожал плечами, опускаясь на колени у его ног.

– Знаешь, я подумал, может, мелочи нужно? Она обрадуется. Люди обычно радуются подаркам. Будет и на нашей улице праздник.

– А то мы все время переезжаем…

Звонок телефона перебил его. Рафаэль убрал звук, но в экран заглянул. Заглянул и вздохнул.

– Среброглазый ищет.

Если бы глухонемой наблюдал за этой сценой, мог бы решить, что Азару показали счет за коммуналку одновременно с напоминанием о долгах на работе. Словно мученик с картин какого-нибудь Караваджо прислонился он виском к краю бортика и шепнул, моляще:

– Посиди со мной, пожалуйста.

Длинный ноготь оцарапал корпус телефона.

– Мне нужно идти.

В изумрудах потух огонек. Последовал смиренный кивок.

– Конечно.

Слово якорем придавило к месту. Рафаэль увел ему прядь за ухо, по пути проведя по щеке и около носа – отёк от ушиба мгновенно исчез. Помолчал, любуясь, и наконец решил. Послал он всех, вот что. Вежливо, но будем же называть вещи своими именами. Он остался, но попытался ткнуть беседу в другой бок.

– Тебе тоже рассказали про Рыжего?

Азар вновь сморщился, опустил голову тому на колени.

– Не сейчас. И надеюсь, никогда.

Здесь мог быть поток мыслей, но его не будет. Лучше оставим их наедине. В конце концов мне тоже милосердие не чуждо.

***

А в Нави тем временем преспокойно гоняли чаи.

Вы следите? Это хорошо. Глядите внимательно и поймете, что я творю. Так, именно, запомните эти сухие веточки на покрытом ветошью старом столе. Заварку в темно-золотом болоте настоя. Влажные страницы дневников и учебников, где впечаталась или застряла закладкой трава. Запомните, иначе для кого это все? Вы не унесете с собой эту тонкую ряску с ботинок, мох, что так приятно соскребать с дряблой коры, или белые ниточки грибов, которые проросли прямо на ступенях. Одни только воспоминания останутся с Вами. Запомните это все, пока я с Вами. Запомните чистым, не задымленным от жара чужого сознания. Почувствуйте, пока живы. Это не так долго, как кажется.

Послушайте стрекот насекомых, послушайте тишину, послушайте разговор. Ах, да, тут сидели двое. Время и безвременье. Тот, кто смертен внезапно, и тот, кто смертен не скоро. Сидели, отдыхали от работы. Идиллия.

Константин закатал рукава фланелевой рубашки, снял чайник с печи и понес к столу.

– … но просил маякнуть, когда выйдем.

Хальпарен отломил последнюю, как ему показалось, невероятно необходимую для верного вкуса бусинку ломкого от сухости зверобоя и отвернулся, повесить связку трав назад, под потолок.

– Тогда передашь, что аспид ушел на лист.

– А для своих?

Журчание воды перекрыло небольшую паузу размышлений над словами.

– Сиаре по имени Ух её спас, ему видение пришло вот и выловил котлом. Сказал, что листовой её не тронул. Мол огня напугался. Странно. У неё с собой ничего не было.

– Может выбила руну какую-то? Лагу, там, шустрая в начертании.

– Может. А может и любую другую. У неё часто руны подгорают.

– У Пети такого нет? – осторожно спросил Константин, подавая чашку.

Хальпарен скривился, обдумывая, стоит ему быть вежливым или честным.

– Его вообще ничему не учили? – уточнил он, отпивая.

– Не всем быть такими хорошими преподавателями. Зато Лили будет подготовлена, – едва прикрывая шуточную лесть сказал Константин и сдул жар над кружкой. – Как ей практики здесь?

Новый глоток, новые размышления.

– Ей тяжело, но я не могу понять, почему. Работа такая, будто бы она пытается рисовать сразу охапкой карандашей, не понимая, какой взять, а я не могу подсказать, потому что не понимаю, что это за карандаши.

Константин напрягся.

– Ты имеешь ввиду, что энергии много? – спросил он, припомнив слова Гавриила.

– Будто что-то со струнами. Думаю, стоит спросить Азара. Пусть Рафаэль посмотрит, все ли в порядке. Может, что-то запуталось или зацепились одна за другую.

– Дядя говорил, такое бывает, – согласился Константин. – Может, она абсолютница?

Хальпарен скривился.

– Надеюсь нет.

Кхм! Дамы, господа и прочие уважаемые товарищи, разрешите представить вашему вниманию эту любопытнейшую картину "Беседа, прерванная возмущенным криком". Здесь вы можете наблюдать этюд в зеленовато-золотых тонах, в тени заметен спокойный силуэт с короной ветвистых рогов, с легким интересом склоненных к плечу, у стола взволнованная фигура молодого мужчины, чья рука только что отодвинула за спинку деревянный стул, и гвоздь программы – лохматое существо, свесившееся с оконной рамы прямо на подоконник. В комментариях к работе художник указал дальнейший диалог:

Мужчина: Што за…?!

Лесовик: Граф! Вось Вы дзе! Я шукаю-шукаю, нідзе няма! Жах! Жудасць адбываецца, а Вас няма!

Леший: Што здарылася?

Лесовик: Жах! Жах и вэрхал у лесе! Упыры нападаюць!

Мужчина: Адкуль у нас упыры?

Лесовик: Пачым ведаю адкуль! Дзяўчынка нейкая ў дрэве дом будуе, нікога не слухае. Кажа, будзе тут жыць, таму што сябры яе крыўдзяць, і наогул яна ваша чалядніца, і ішлі б мы да самі ведаеце чаго!

Леший вздыхает, демонстрируя тем самым всю тяжесть преподавания.

Короче они пошли разбираться. Разрешите ещё раз откашляюсь, кхм-кхм! Итак, те же уважаемые, кто не разошёлся, взглянем теперь сюда. Экспозиция "Допрос мальчишки с точки зрения домового, наблюдавшего за сей сценой у порога часть первая".

Ах, как удобно, что в избушке нет прихожей! В бревенчатой рамке видна печь с мягкими волнами пледа на ней, а в дверном проеме – свет, рыжий мальчишка в рваном полосатом свитере и два силуэта на пороге.

О чем они болтали Кузя не понимал, да и не слишком хотел. Зато я вам расскажу.

– Да говорю я, – оправдывался Петя, – сама виновата! Психанула с утра, типа, я ей спать не даю. А сама всю ночь то ноет, то ворочается. А вчера, типа, вообще, как завопит! Кошмары у нее. А я, типа, ключи от машины утром потерял. Ну… как, п-ф, – раздраженную насмешку тут считал даже домовой и дернул усами, – типа, потерял – тварь это все домовая-ай! – вдруг воскликнул тот, отскакивая – не пойми откуда взявшаяся у ступеней крапива больно мазнула листом по голой голени. – Леш-ш-ш-няя тут ерунда какая-то, – выкрутился он под пристальным взглядом золотых глаз. И добавил: – Скосить надо.

«Смотреть надо. И под ноги, и за языком», – подумал Хальпарен, а вслух:

– Так, Кузьма у Вас ключи отобрал, а Вы…

– Ну я, типа, и искал. Думал сначала, это она сперла себе, типа, на бусики. Ну, растормошил, ну, выпытывать стал... Ну! – вскинулся Петя от слишком уж пристального взгляда. – Ну, может, типа, и прикрикнул на нее разок! Я на нервах, типа, понимаете? Все-таки машина. Нам еще в город ехать и вообще папина она была, а эта мелочь и обиделась. Вот и все. Что я за каждый псих ее отвечать должен?

Силуэты переглянулись. Константин развел руками. Хальпарен коротко вздохнул, кивнул.

Ну короче он пошёл ее искать. Нет, правда, у меня уже заканчиваются идеи, как себя развлечь. И почему ваше время тянется так медленно? С точки зрения вечности глядеть гораздо веселее. Вот вам начало, вот конец – и все встало на свои места. А мы дурью маемся. Ну да ладно.

Смотрите – фишка Хальпарена, раз-два-три-четыре-пять, приблизилась к нужной точке. Он часто проходил мимо этой поляны, даже часто останавливался отдохнуть. Очень уж место красивое – деревья здесь выросли такие, что меж корнями арки прорезались, ходить можно. Чем тут и воспользовались – на одном из стволов виднелись следы недавней стройки. Некоторые окошки-проплешины заложили веточками, пристроив каждую в углубление между складками коры, а к самой большой просто привалили бревно.

Фишка было направилась прямо к нему, но подойдя ближе, замедлила шаг. Из глубины недо-хижины доносились тоненькие призвуки. Кто-то пел. Пел тихонько, не слишком стараясь, будто бы сочиняя слова на ходу:

Встанет солнце над лесом наконец для меня.

Потому что принцессы не бояться огня.

Потому что нашелся для меня новый дом.

А последнюю строчку слух не ухватил.

Картонная табличка на бревне гласила:

"Не входить! А то укушу".

Хальпарен дождался пока песня дойдет до некого логичного перерыва и коротко постучал.

Голос оставил мелодию и тут же откликнулся звонким:

– Кто там?

– Лили? – позвал Хальпарен, отступая назад. – У Вас все в порядке?

Внутри послышалась возня, а затем бревно откатили в сторону. Лили отряхнула руки от лишайника.

– Мастер? – удивилась она. – Здравствуйте, – и тут же отскочила, – заходите.

– Остерегаюсь, – заметил он, постукивая по табличке согнутым пальцем.

– Вам можно, – разрешила Лили, поманив за собой.

Внутри ствол был полый. Мрак и влагу слегка расшивали пробившие себе путь сквозь дыры-проплешины солнечные лучи, а запахи сырой древесины немного перебивал аромат грибов, некоторые из которых не стеснялись расти и здесь. Под своеобразным потолком красовалась мутная штора паутины. Ровно по центру земля изгибалась небольшим углублением с кучей сухого хвороста. Маленький паучок опустился на один из сучков и тоже приготовился строить себе новый дом.

Лили словила его на руки, пересадила себе в волосы. А заметив взгляд Хальпарена, пожала плечами.

– Сдохнет, дурашка. Между прочим, – продолжила она, отворачиваясь, чтобы докинуть пару веток, – хотела Вас спросить. А костер рунами разжигать можно? Тут ночью холодно будет.

– Вам необязательно ночевать здесь, – заметил Хальпарен.

– К Пете не вернусь! – отрезала Лили, встряхнув волосами – паучок удержался в кудрях, но порядочно обалдел от жизни. – Он отвратителен!

– Представляю.

– Не представляете, Вы с ним не жили.

– Я проведу беседу с ним и его мастером, – пообещал Хальпарен, уже кривясь в предвкушении. – И прослежу, чтобы такого не повторилось.

– И не повториться. Я остаюсь тут и точка. Не хватало еще, чтобы всякие мальчишки указывали, что мне делать, – подумала и прибавила с достоинством: – Но благодарю. Ну, – с чуть меньшим, – за помощь.

– Значит, Вы предпочитаете пока остаться здесь? – он дождался кивка и не посмел больше настаивать. – В таком случае, завтра подойду сюда. Постарайтесь не замёрзнуть.

Новая сценка кружка художественной самодеятельности. Место действия – ствол дерева внутри.

Лесовик (появляясь в арке): Вы яе прабілі?

Хальпарен: Не трэба, я ўсё кантралюю.

Лесовик: Граф! Яна Вас зачаравала!

Лили: Вы меня прогнать хотели?

Хальпарен (поставив бревно перед лесовиком): Ни в коем случае.

Лесовик (залетая в окно): А-а-а! (упал в хворост) Апчхи! Тьфу!

Хальпарен: Коцьку ў лапку.

Лесовик (выкарабкиваясь): Я Вас выратую!

Хальпарен: Мы ўжо сыходзім. (к Лили) Я провожу Вас к поселению. Поживете в моей избе.

Но она тут же вылетела наружу. Пересекла всю поляну, а затем, точно истратив все силы, рухнула на бревно и обняла руками колени. Хальпарен опустился рядом.

Мизансцена. Лесовик показался у дерева, увидел жест графа, смылся подобру-поздорову. Паучок осторожно сполз по рукаву на кору. Лили поджала губы.

– Мне и здесь не место? – тихонько спросила она.

– Откуда такие заключения?

Многозначительный взгляд исподлобья. Позади одна из веток, закрывавших проплешины в стволе, соскользнула, увлекая за собой остальные. Многочасовая работа с шелестом осыпалась кучей мусора. Хальпарен склонил голову к плечу, молчаливо признавая глупость вопроса. Помолчал, наблюдая за бегущим прочь паучком, поправил плащ на колено.

– Лес не причинит Вам вреда, – произнес он, как бы возвращаясь к мысли. -Мало кто к нему привыкает. А он к людям привыкает ещё труднее.

– А ко мне привык?

Хальпарен посмотрел на неё, двумя пальцами убрал паутину с её волос.

– Привыкает.

Словно в подтверждение этому где-то вдалеке подала нежную трель маленькая птичка. Лили приподняла голову, прислушиваясь. Затем поежилась, натянула рукава до костяшек, уперлась щекой о колено и снова заглянула в золотистые глаза.

– Как думаете, я ему нравлюсь?

Веком ранее Хальпарен бы усмехнулся. Теперь же ответил просто:

– Думаю.

Дав этому слову повиснуть и растаять в воздухе, он оперся о бревно, собираясь подняться, но Лили вдруг выпрямилась в струнку.

– Посиди-ите, – почти жалобно попросила она. – Мне одной… – замялась, – грустно.

"Выбор повлияет на историю в будущем".

– Мне нужно идти.

Лили поджала губы. Птичка продолжала петь. Очень знакомые мелодии. Похоже, соловей.

Руку кольнула судорога. Тем ранним утром, тоже пел. Ингрид попросила посидеть еще, но они так спешили.

– Будет скоро, – будто бы продолжил он. – А пока, раз такое дело, повторите руны.

– А они же из вашей родины пошли? – увильнула Лили. – С вашего языка.

– Да. И с общего тоже. Я бы сказал, шведский, как и многие другие языки взял обрывки общего, но ушел в иную стезю. Люди общий забыли, что печально. Словно потеряли связь со внутренним «я». Он позволяет нам понимать и объяснять вещи, которые другие языки описать не способны. Был такой вактаре, из первых, кто исследовал лист и знал о силе рун. Звали его Один. Как и многих других мудрецов прошлого его запомнили богом. Мы же в Братствах почитаем его как родоначальника основ мастерства вактаре, – тут он приостановился и спросил на всякий случай: – Вам уже известна легенда о том, как открыли руны?

Та помотала головой. Хальпарен оперся локтями о колени, вспоминая.

"Этот выбор повлиял на отношения с Лили".

До следующей главы ждать еще семь чашек кофе. Пойду и себе заварю.

Здесь Вы со мной попрощаетесь. Вы, не я. Я с Вами всегда, пусть того и не видно. Вы встретите меня в будущем, когда волосы поседеют, после огня, воды и хоть одной трубы, когда земля запахнет по-новому, а ушедшие напомнят о себе вновь. Вы встретите меня, здесь или там. А я буду ждать. Теперь же идите. Идите и смотрите.

Примечания:

[1] Думаю, стоит уточнить, дети мои, что отвлекаюсь я не из дефицита внимания, но из любви к вашим извилинам и деталям мира мною сотворенного. Все, теперь же читайте.

Глава 7

– Мне очень жаль.

– Чт... Нет! Ты этого не сделаешь!

– Я должна. Покончим с этим раз и навсегда.

– Нет! Дай мне шанс!

– Прости, – Катя со скорбным видом выложила карту с командой сопернику набрать ещё четыре и прошептала. – Uno.

Рома засопел и взялся тасовать колоду. Катя откинулась на спину и прищурилась, вглядываясь в крошечный кусочек неба, пробивший себе место среди хвойных зарослей.

– Поздравляю, что ли, – сказал Петя. Сам он участия в последней партии не принимал. Вместо этого сидел на углу покрывала возле сумки с едой, смешивая в бутылке какой-то коктейль из мяты, газированной воды и собственной фантазии. – Счёт 2:1 в пользу Кати. Ли пока по нулям.

– А ничьи?

– Ничья не считается. Никто ж типа не выиграл. Все сдались.

– Разве это не значит, что все выиграли? – Рома уже раздавал новую партию.

– Ну, сейчас-то вы проиграли, – Катя перекатилась на живот и подперла руками подбородок. -Так, вопросы. Ну, про Рому… Пит спрашивал, пусть теперь Ли спросит.

Я задумалась. Знали мы друг о друге совсем мало, несмотря на то, что шла уже вторая неделя практик в Мольвактене. Кое-какими сведениями снабдила Катя, но тут нужно было быть осторожнее, вряд ли о некоторых вещах мне действительно полагалось знать.

– Хм...ну...скажи, допустим... Какая у тебя мечта?

– Водить машину, – сразу ответил он. – Как представлю: закат, окна открыты, ветер, музыка в колонках орет, ревет мотор, трасса..., – его взгляд устремился куда-то далеко.

– Один поедешь? – спросила Катя. Старательно подкрашенный ноготок кокетливым жестом убрал прядь за ухо.

– А зачем мне кто-то еще? Люди приходят и уходят, а я себе лучшая компания.

– Ну так, типа, сдай на права и вперёд, – сказал Петя. Катя шикнула на него и посмотрела на Рому так, будто тот сейчас включит газ или захватит Польшу. Ни того, ни другого не произошло – он только пожал плечами.

– Не могу. С психикой проблемы. Ну, точнее, как, – тот откусил заусенец и потер подбородок. – Старшие говорили, что со струнами. Иногда бывает такое, знаете, как приступ. Тогда, товарищ, за лишней жизнью в карман не тянись. Лучше валить.

– Это из-за чего так?

– Да леший его знает. Говорят, струна какая-то мелкая погнулась. Восприятие у меня хромает или что-то такое. Сложно. Не объясню. Не разбираюсь. Можешь опекунов спросить. Я обычно отмахиваюсь мол, проклятие родовое или ещё какой бред. Но вам, думаю, можно, правду сказать. Вот только жалеть меня не надо, – запротестовал он, видя, что, Катя собирается что-то сказать. – Ты знаешь, я это не люблю. Аж противно. Другим хуже бывает. И вообще...

Мы посидели в траурном молчании, прерываемом разве что плеском напитка в бутылке Пети. Наконец он встряхнул ее последний раз и протянул Роме. Тот отхлебнул и благодарно качнул головой. Катя будто очнулась:

– Ладно. Теперь Ли. Так... Какую супер-способность ты бы хотела иметь?

– Способностей вактаре недостаточно?

– Это другое. Я имею ввиду что-то более традиционное, простенькое. Типа летать, лазерами из глаз стреляться...

– Уклоняться от налогов, – вставил Рома. Потом подумал и добавил: – Без последствий.

Я задумалась. Последний вариант звучал, безусловно, отлично. Но толку от него на данный момент особого не было. Полет и лазеры – детские игрушки. Вот если бы выбрать что-то действительно достойное, что-то, что помогло бы в жизни. Знать будущее? Но, если мыслить здраво, знание становится оружием, только если закрыть глаза на парадоксы. Да и успокоительное от такой способности сомнительное. Будущее творят люди, значит лучше знать, о чем они думают, что чувствуют на самом деле. Да, этот вариант казался самым подходящим. Я поделилась им с остальными.

– А если узнаешь что-то такое, чего не хотела знать? Правда бывает горькой.

– Лучше съесть горькую таблетку правды и запить ее принятием, чем закидываться сладкой ложью, пока болезнь не возьмёт свое.

– Цитата в стиле сиаре, – сказал Рома. – Ты у него тогда не заболела? Осторожнее, мудрость — это заразно. Особенно среди друзей. Берегитесь, товарищи.

– Кстати о сиаре, – вспомнила Катя. -Ты его не навещала ещё?

– А должна?

– Ну, это вопрос вежливости. У них принято заглядывать к друг другу после знакомства. А учитывая, что он тебя ещё и спас...

Мне стало неловко. Соблюдать общий этикет не то что вошло в привычку, это текло по венам с самого рождения по праву кровных уз, от которых я не могла просто так откреститься, хотя очень хотелось. Следовать обычаям каждой встречаемой расы раньше тоже не составляло труда – перед приемом я всегда дотошно изучала их правила. Не будучи подготовленным легко попасть впросак. Думаю, здесь, за пределами светской жизни, все это понимали и не осуждали других, но сейчас от стыда и тревоги хотелось провалиться на дно листа и не вылезать оттуда до великого суда-туда-чего-нибудь.

Катя согласилась проводить до общины после практик. Оставалось надеяться, что нас с Петей не загоняют до полуобморочного состояния, как бывало обычно. Впрочем, оно того стоило. Результаты стали гораздо лучше. Петя под моим контролем подтягивал теорию, я наловчилась подавать энергию чуть чище, хотя Хальпарен продолжал недовольно фыркать. Меня это не обижало. Даже смешило. От Ромы поступила идея записывать самые гениальные и едкие афоризмы магистра в тетрадочку, снабдить комментариями насчет фольклора и издать в приличный ураган. Правда, в таком случае Мойрам пришлось бы обрезать наши нити гораздо раньше запланированного. Так что пока ограничились жалобами за домашними делами или во время пикников в узком кругу великолепной четверки.

Занятие посвятили блокирующим фигурам. Полезная вещь, особенно когда бить самому не особо получается. Мои щиты не имели ничего общего с аккуратной вязью мастера, но работали, так что я осталась собой довольна. Катя застала меня с полотенцем в руках возле общего деревянного душа, устало вздохнула и принесла расчёску. А лучше бы приволокла бойлер – вода в бочке за день так и не прогрелась.

Вообще о цивилизации здесь говорить не приходилось. Территория, отведенная Братству на несколько избушек, от остального леса отличалась только привезенной человеческой мебелью. Даже электричества провести не разрешили – сиди на батарейках, смекалке и воспоминаниях о прогрессе.

Поселения сиаре занимали западную, самую заросшую и темную часть Мольвактена. Мне объяснили, что видящим, как их по-простому называют вактаре, много света не нужно. К тому же их услуги провидцев были нужны и тем, кто жил за границей реки. Мы шли, окутанные золотистым облаком свечи, спрятанной от ветра в небольшой череп. Тот зубами белыми, конечно, сверкал, но смеяться уже все-таки не мог. Чей – неважно, здесь иногда находились ненужные прежним хозяевам. Главное, что заряжать не требуется. Хотя в кармане на всякий случай лежал старый электрический фонарик.

Влажный воздух пропитал одежду холодной пленкой. Каждый шаг отдавался хриплым хрустом хвороста под ногами. Среди неприступного зелёного моря то и дело мелькали тусклые огоньки любопытных глаз. Но стоило свету подобраться ближе, как они исчезали за пушистыми волнами мха. Иногда подруга останавливалась у какого-нибудь дерева, касалась его ладонью, к чему-то прислушивалась к глухому уханью и снова возвращалась на тропинку. Один раз она замерла прямо посреди дороги, рассматривая тени ветвей, которые отчего-то удивительно походили на слова или стрелки. Затем кивнула в пустоту, оттащила меня в сторону и повела дальше.

Говоря откровенно, ходьбой наше передвижение мог назвать разве что плохой шутник. Местами это больше походило на игру в твистер или лимбо. Каждый сучок приходилось отодвигать с должной осторожностью. Повредишь ненароком хоть один мелкий отросток – вэксты сломают тебе шею. Или жизнь, зависит от ситуации.

Каблук стукнул о каменную ступень. Лишайник расступился в стороны. Лестница явно стояла здесь ещё до первого договора. Кривая, грубо выбитая прямо в породе, похороненная под тонким налетом еловых веток. Здесь Катя проверила свечу в Йорике, щелкнула языком и, оставив меня на пару с фонариком, скрылась в дымчатой сырости – сиаре не любят лишние лица. Я вздохнула, поежилась и, ощупывая подошвой каждый срез, только бы не оступиться, стала подниматься на холм.

Поляна походила на смятый, расшитый бисером кусок темно-зеленого бархата. Неаккуратные, прибитые плоскими булыжниками землянки набухли над ровной площадкой дворов. К каждому жилищу прирастал небольшой с виду, но, если верить исследователям, очень глубокий колодец. Заборы здесь были не в почете, зато место для костра отведено даже около самых крошечных и невзрачных строений.

К одному из таких я и направилась. Некоторые прохожие подозрительно косились на незнакомку, разгуливавшую по их территории в такое время, но, разглядев голубую радужку, тут же без лишних вопросов возвращались к своим делам.

Все, кто был на улице, бродили несколько сонно, точно околдованные, невесомо переставляя тонкие длинные ноги. Один из местных едва не задел меня узким коромыслом без единого ведра. Хорошая ли примета? Обернулся на извинение, мигнул поочередно слезящимися глазами и тут же отвлекся на что-то во мраке леса. Этим чем-то оказалась группа других таких же вытянутых фигур, блуждающих меж деревьев. Окликнули его. Собрали что-то. Грибы или траву. Может, камни, кости. Не мое дело.

Стены нужного дома ласкали синие отблески пламени. Хозяин возился у костра с тонкой веткой в руках. Он размеренно водил ею по краю котла, в котором бурлила темная жидкость. Рядом в корзине лежал одинокий пучок травы с бусинками ягод. Сиаре махнул рукой, отгоняя назойливый дым, взглянул на меня и склонил голову в качестве приветствия.

– Видел, что ты покажешься. Но не смотрел, когда.

– Приятно, что Вы ждали.

Сиаре взял чашку, начертил прутиком на дне невидимый символ и зачерпнул воды.

– Посмотришь? Черника.

Я с благодарностью приняла напиток. Темно-фиолетовое варево кружилось ленивым водоворотом, растворяя в воздухе горячий пар. Сиаре опустился на корточки и похлопал по полу, приглашая сесть рядом.

Земля давно отдала тепло. Вдобавок со всех сторон точно шелковая вуаль на верёвках в прачечной развесилось полотно тумана. Я снова поежилась и отпила чай. Ягодный вкус едва угадывался, но шанс согреться остался. Видящий сдул призрачное облачко над чашкой и проводил его глазами. На минутку он уставился в темноту, а затем ткнул пальцем туда, где за густым переплетением веток скрывалось небо.

– Смотрят, – сообщил он. – Долго уже смотрят. Спрятать надо. Посмотреть, как вактаре.

Я проследила за его взглядом, но ничего не заметила. Отвечая на недоумение, сиаре помотал головой и постучал по ушам. С минуту я смотрела на него как на формулу основного логарифмического тождества – Роме пришлось объяснять ее восемь раз, на девятый он сдался и продолжил разбирать кучки зверобоя в безопасном молчании, пока Петя вешал ружье на место, – а затем хлопнула себя по лбу и спросила:

– Гудит?

Ну как можно было не догадаться? Второй том по теории уровней, страница пятьдесят три, низкочастотный гул или тиннитус – первый признак листового беспорядка. Скорее всего, здесь давно не заказывали чистку, и без того тонкая граница прохудилась, и теперь струны вибрируют и мучают особо восприимчивых жителей деревни. Надо бы ее руной нарастить, восстановить.

– Гу-дит? – он подумал. – Да. Смотрят.

– Как долго?

– Долго, – сиаре сложил из пальцев римскую цифру пять, показал и продолжил. – Не все видят. Но те, кто видят, не хотят, – он снова стукнул себя по ушам. – Гу-удит.

– Могу провести Вам чистку, если хотите, – предложила я. Очень хотелось как-нибудь отблагодарить нового знакомого. – В качестве подарка от Братства вактаре.

– Ты не вактаре, это вижу. И ты видишь. Они не видят, но ты сама покажешь.

Ощущение от такого заявления было сравнимо с внезапным и не слишком заслуженным ударом бейсбольной биты по лицу. Чашка едва не вывалилась в костер. Захотелось вскрикнуть, расплакаться, услышать, а если не услышать, то выбить слова силой, что это "всего лишь шутка", "предсказание не точное", "будущее зависит от действий в настоящем и восприятия прошлого", "всё ещё можно исправить" или что-то в этом духе. Но сиаре молчал. Я сглотнула и спросила, стараясь звучать спокойно и вежливо:

– А если не покажу? Если буду осторожна? Если смогу сохранить все в секрете? Они же мне верят?

– Покажешь. Сама покажешь. Увидишь и покажешь.

В голове не осталось ни одной мысли. Нужно было продолжать уточнять, но отчего-то сил хватало только на безмолвное созерцание беспокойной воды. Сиаре, не мигая, наблюдал за самозванкой. Потом всё-таки моргнул и коснулся пальцем моего носа.

– Не смотри в будущее. Глаза дрожат. Ух показал то, что видел. Но ты смотришь, а не видишь. Посмотрим.

Я улыбнулась. Нет, не от успокоительных речей и даже не в истерическом припадке. Просто у сиаре такие прелестные ушки. Пока он говорил, они складывались и обвисали к плечам. Когда же замолкал – вздрагивали и снова поднимались. Интересно, смог бы он закрыть ими глазки, если бы захотел?

– Пусть так. Но всё-таки я учусь в Братстве и провести чистку первого уровня труда не составит. Вы позволите?

– Буду болгараден, – сказал он. Последнее слово явно далось с трудом. Он послушал несуществующее эхо фразы, подумал и поправился: – Балгедарен.

Мы допили чай. Как ненормальные, да-да. Время чаще не заулыбалось, а просто прошло мимо нее, поэтому не обиделось, не замерло, и пора было приниматься за работу. Сиаре одолжил нож. Я выровняла площадку, нанесла рисунок и сложила жест.

Пара мучительно долгих мгновений и наконец свежий шрам на лесном теле вспыхнул зеленью, не такой яркой как у мастера, но энергия прошла ровно по границе. Я почувствовала, как вздрогнула и пропустила лекарство пленка листа. Неужели получилось? Да, точно – земля вокруг чуть потемнела. Ну и кто из нас не настоящий вактаре?

Только теперь я заметила собравшуюся вокруг толпу. Сиаре с любопытством наблюдали за моими махинациями. Кольнула тревога, что, если им не понравилось, как я разрыхлила дорогу у всех на виду, объясняться ещё. Но, походу, местным не было особого дела до аккуратности, все смотрели на меня. Смотрели и перешептывались. Мой знакомый провидец выскочил из общей массы, схватил за рукав и потянул за собой к лестнице. Один из видящих что-то спросил у него, но в ответ получил только раздраженный возглас.

Ещё какое-то время он оглядывался на своих. Потом провел до подножия холма, где догадался отпустить мой рукав, все ещё блуждая в чащобе мыслей. Я попрощалась и собралась было уходить, когда услышала вслед тихое:

– Меч в руках носят. А спичку зажигают о коробок.

Я обернулась, но сиаре и след простыл.

Сумрак вступил в законные права. Батарейка фонарика не менялась уже больше месяца и работала на одной только вере в чудеса. Я шла, не разбирая дороги, все дальше и дальше уходя в пучины тошнотворной тревоги и никуда не ведущих размышлений.

Насчёт советов, видящих меня уже просветили, они считались надёжнее швейцарского банка и часов вместе взятых. Что до непрошеных предсказаний, здесь мнения разнились. С одной стороны, получить подобное предупреждение означало сворачивать планы и возвращаться домой пока секрет не раскроют. С другой, как раз такое поведение означало бы "показать" свою суть. Пускай для Братства я была бы бесследно потеряна, но старшие сняли слепок струн при первом входе на лист и теперь наложить его на полную картину труда не составит. Да и способа сбежать я не знала – захватить запасной портал мозгов не хватило. Однако, сиаре ничего не советовал. Значило ли это, что ситуации ничто не поможет или наоборот выход найдется сам? А может, вся проблема в том, что я не продолжила спрашивать? Что бы он сказал? Нет, одно напутствие все же прозвучало, но смысл, как оно обычно бывает, пока оставался подернут завесой нечеткости слов и недогадливости слушателя.

Электрический луч лизнул траву и отыскал что-то блестящее. Я не обратила внимания на его находку, мало ли какие "сокровища" завалялись в лесной глуши. Остановиться заставил хруст картона под ногой. Вэксты очень трепетно относились к чистоте. Любая брошенная обёртка обращалась скандалом и запретом на возвращение в Мольвактен.

Я почувствовала себя на месте преступления. Кто бы не устроил этот кошмар – скоро пожалеет. Утром, а то и сегодня ночью, если совсем не повезло. А если еще никто ничего не заметил и обвинения падут на меня, как на единственного свидетеля без четкого алиби? Нужно было срочно убрать улики.

На земле, укрытая папоротником и иглами во влажном пластилине земли покоилась примятая коробочка из-под валерьянки. К нетронутому подошвой куску корпуса прижалось бледное, почти стертое алое пятно. Рядом лежала маленькая баночка. Очень похожая на ту, что хранил в кабинете Хальпарен. Этикетку кто-то содрал, зато сквозь коричневое стекло виднелось содержимое. Внутри блестела серебром тонкая палочка с надломанными концами. Открутить крышку не получилось, так что я просто отправила обе вещицы в карман. Свет предательски дрогнул. Стоило поторопиться.

Петя уже во всю храпел. А может только разминался перед концертом, кот его знает. Кузька лежал у него на груди, то ли охраняя от сонного паралича, то ли провоцируя, на радость мастеру. Беруши домовой не признавал и явно сходил по ночам с ума. Не удивлюсь, если уже припрятал под печью вырванный лист с надписью «ч.1 ст. 21 ук РФ». Я забралась под одеяло, свернулась комком и закрыла глаза.

Гулкий вой пронзает Мольвактен острой стрелой. Следом за ним с хрустящими выстрелами рвутся корни, крошатся ветки, а может и чьи-то кости. Больные деревья с беспорядочным плеском падают в черную реку. Местные умеют развлекаться.Странно. До закрытия человеческого сезона еще достаточно времени, нас бы успели выпроводить. Один вэкст выскакивает из дупла, хватает за шиворот, отдает мятую коробку и с диким хохотом уносится прочь. По картону расползается красное пятно.Надо бы бежать, но ноги не слушаются. Пульс настолько громкий, что давит на уши. По запястьям стекает кровь. Щекотно и горячо. Внутри баночки в ритм сердца бьется о стекло серебряный мотылек.

Размашистый стук по дверям. Неразборчивый клекот на улице. Кто-то стиснул плечо. Петя стоял надо мной. Через футболку протянулась полоска ремня, за спиной красовался черный ствол ружья. На подоконнике, сверкая парой зеленых фонарей, сидел взъерошенный Кузя.

Шустрый топот по крыше разбудил окончательно. Ребята тоже взбодрились. Один плотно прижал приклад к плечу, ворочая корпусом как сломанный аниматроник, второй выгнул спину и завыл – не перепутайте.

Доски потолка натужно застонали. Скрип. Глухой удар в стену. Пушистый Алан Скотт юркнул под лавку и ругнулся по-английски, а, может, просто зашипел. По лунному ковру на полу поползла кривая тень. За окном, растопырив сучковатые длинные пальцы, показалась рука. Проскользила мимо, вцепилась ногтями в край рамы. Следом за ней подтянулся острый, вывернутый локоть, впалая ключица, голо-

Щелкнул спусковой крючок. Выстрел. Запах пороха. Стекло звякнуло и пошло трещинами. Из укрытия с яростным воплем выскочил кот и вцепился в Петины джинсы. Отчаянное мяуканье перебил сумасшедший визг гостя. Тощая кисть собралась в кулак, под оглушительный звон влетела в комнату. Часть осколков осталась на обвисшей коже. Свет заслонила скрюченная фигура. Тело обвивали лохматые лоскуты. С них на подоконник спрыгивали крупные капли.

Я пнула дверь, вывалилась в мастерскую. Из нее на улицу. Прочь. Куда-нибудь, лишь бы дальше от дома. Следом, чуть прихрамывая, бежал Петя. Ружье он не выпустил. А домовой не выпустил его. Тот болтался на голени, невольно подметая следы хвостом. Лес принял нас под сень деревьев. Покров темноты разрешил отдышаться. Со стороны избушки долетали клекот, треск и жужжащее трение мебели об пол.

– Сними эту паскуду, чтоб вас всех отодрали! – заорал Петя, потрясая ногой. Глаза каким-то чудом еще оставались в пределах орбит. – Отраву распылять, типа, не? Типа, никак? Мрази! Паразиты! Чтоб вы…

Я встала на цыпочки и хлестнула ладонью по конопатой щеке.

– Что надо делать? Делать, спрашиваю, что? Еще ударить? – допытывалась я и для виду еще раз замахнулась. Ответ тем временем постучался сам. – Мастер. Мастер где живет, знаешь?

– Не надо нам никто. Сам уберу. Щас только…

– Не можешь! – я встала на пути. – Мастер разберется лучше и быстрее. Что сложного попросить?

Петя стиснул зубы, и, потирая щеку, потянул за собой. Кот общими усилиями отцепился от джинсов и теперь сидел у меня на руках, ворча и хрюкая, как старые жигули. Мы побежали вдоль кромки леса, сшибая по пути ледяную росу. Пижама намокла и зябко прислонилась к телу. Разноцветные огоньки соседних хижин с удивлением мигали вслед.

Избушка показалась призраком. Слепой, бездушной имитацией того, что называют жилищем. Вроде все как положено, застеленная кровать у стены, белоснежная печь, кухонная утварь на полках. Да только на покрывале с порога виден пушистый слой пыли, посуда увита паутиной, а вместо дров потрескивают сжатые холодом челюсти. Не встреть я хозяина, принесла бы в гостинец четное количество цветов.

Хальпарен сидел в кресле. Забавно узнать, что неизменный плащ не приклеен к спине. Вместо него сегодня дежурила старомодная пышная рубашка. Руки сложены перед собой, пальцы уперлись в подбородок, взгляд буравит в стене пару круглых дыр. При нашем появлении он даже не шевельнулся, только из вежливости спросил:

– Кто здесь?

– Да здравствует король! – заявила я и глянула на Петю: – Ты сведущ – обратись к нему, Гораций.

– Магистр Хальпарен, там эти твари опять полезли, – отрапортовал он и, не встретив отклика, продолжил: – Богинка. Влезла на крышу, разбила окно и засела в доме. Чего делать, а?

– Вернуться и выпроводить, – сказал мастер. Встал, стянул с печи плащ, накинул на плечи. – Сначала по-хорошему.

– Я в нее… – Петя замялся, ковыряя дырку на ремне. – Ну, в общем, мы, типа, в ссоре теперь. Да и мелкую стремно тащить, мешаться будет и, типа, вообще, ребенок, сами понимаете. И еще напугается там, девчонка все-таки.

– А старика вам пугать не жалко, – бросил Хальпарен, закалывая серебристую брошь-застежку. – У меня, быть может, в последнее время давление ни к черту, – он без лишней спешки поправил рукава. – А за «девчонку» даже в моей молодости некоторым claque au visage[1] доставалась. Итак, мне понаблюдать или в сторонке посидите?

– Ма-астер, – захныкал кто-то. Надеюсь, это была не я. – Мы спать хотим.

– Так спите. Ныть к чему? – магистр повернул ручку. В комнату протиснулась промозглая влажность. – Постель не тронута, за собой не тяну.

Вактаре спустились во мрак. Оставаться наедине с призраком убитого уюта не захотелось. Я догнала Хальпарена и спряталась в его тень от любопытных отражений звезд среди мокрой травы. Ступал он как-то непривычно грузно, то и дело слегка заваливаясь в сторону. Может и правда нездоровится? Разве леший умеет болеть?

К нашему возвращению дом уцелел. Более того, гостья присмирела. Даже не поприветствовала нас летящим в лоб стулом. Петя опять взялся за ружье, но дуло пока опустил. Мастер отстегнул брошь, протянул мне, велел приколоть. Пошел впереди. В первой комнате снял с потолка связку сухого зверобоя, повесил над замочной скважиной спальни. За стеной застонали пружины матраса. Кузя перестал урчать.

Дверь отворилась. На кровати сидела богинка. Теперь ее можно было рассмотреть получше. Голые груди свисали на вздутый живот. Длинные распущенные волосы почти прикрывали скрюченное истощенное тело. В подбородок упиралась пара свиных клыков. ‌‌‌Она, сощурившись, глядела на нас.

– Мадам, будьте так добры покинуть помещение, – Хальпарен указал на остатки окна приглашающим жестом лакея. – Здесь нет того, что Вам нужно.

«Мадам» всосала слюну с зубов, замычала. Трехпалые лапы захрустели, сжимаясь в кулаки. Поросячьи глазки вперились в желтые сухоцветы.

– Выход там, – подсказал магистр, вновь вывернув кисть в сторону противоположной стены.

Богинка тряхнула головой и перевела взгляд на меня. Кузя зашипел. Шерсть встала дыбом. Петя поднял дуло автомата. В ответ навья осклабилась. Хальпарен загородил нас рукой.

– Здесь нет того, что Вам нужно, – повторил он. – Вас обманули.

Все это походило на какой-то спектакль. Мастер знал, что общего местные не понимают, и все же продолжал вещать с любезной улыбкой. То ли забавлялся, то ли забылся, то ли просто выпендривался. Каждый из пунктов богинка, судя по всему, сочла за личное оскорбление. Морда исказилась. Глаза сузились пуще прежнего. Она схватила подушку, швырнула в нас. Тут же вскочила на стену, оттолкнулась, прыгнула. Брошь похолодела. Выстрел. Крик кота. Зеленый свет. Навья наткнулась на щит, вздрогнула и упала на кровать. Тело скрутила судорога. Пуля прошла сквозь лапу. На одеяло брызнула темная жидкость.

Хальпарен зацокал языком, изображая искреннее сожаление. Я поджала губы, сунула ему домового и подошла к кровати. Из кривой слюнявой пасти выскальзывали и били по сердцу жалобные стоны. Кровь толчками струилась на постель. Стоило поторопиться. Кусок простыни оторвался легко, пусть и неровно. Я поймала пострадавшую за локоть. Та оскалилась сквозь липкие слезы и зарычала. От боли желания драться поубавилось. Серебро снова укололо морозом. Минута настойчивых стараний и повязка перекрыла рану.

Богинка вырвала лапу, лизнула ткань. Оглядела нас, обнажила десны. Затем что-то тявкнула, вскочила на изголовье, с него к столу, на раму и прочь в кусты. Ни здрасте, ни до свидания, как говорится. Только ветки хрустнули. Просить отзыв за обслуживание никто не стал. Дар речи в принципе на минуту взял отпуск.

По полу рассеялись блестящие льдинки стекла. Петя откинул их подошвой и всмотрелся в дыру окна. Нахмурил брови, перевесился через перекладину. Тут же вынырнул назад и позвал магистра.

Сквозь траву поблескивали два желтых огонька. Я приложила пальцы к переносице. Хальпарен закрыл глаза, потер веки и произнес:

– Люты. Перадай братку, яшчэ раз маіх кране – кару аддзяру.

Огоньки мигнули. Послышалось неразборчивое ворчание.

– Усе пытанні вырашаюцца праз мяне, – ответил Хальпарен. – Не ён тут гаспадар. Не яму псаваць … – он на мгновение сомкнул губы, глядя в никуда, а затем закончил. – Mitt rykte[2].

Ветки качнулись и замерли, скрывая за собой отплывающие огоньки. Шелест листвы приглушил мягкий топот.

Кузе надоело сидеть на руках. Он спрыгнул, отряхнулся и важным шагом направился к порогу. Дом был чист. Спать у разбитого окна под шепот сквозняка – штука для романтиков. Я же вскарабкалась на печь в мастерской. Петя постелил себе на полу и занялся дровами. Хальпарен прошелся по комнате, поправил обереги, выудил из раковины миску, поставил ее у стены, налил молока. Цветы тоже не остались без внимания. Похозяйничал на славу. Все, лишь бы не дать подзатыльника за эксплуатацию деревьев.

Из топки тем временем приятно затрещало. Взвизгнула задвижка. Петя наконец стянул ружье, положил рядом с подушкой и повернулся на бок. Мастер выждал пару минут и задул свечу.

Ни стук двери, ни лишний шорох не выдали бы его уход. За них справился лес. Вдалеке, сперва робко, а затем с наглой угрозой завыла стая голосов. Домовой, как и я, с интересом наблюдал за лешим из окна. Хальпарен встряхнул рогами и вышел на середину поляны. Иллюзия это или уставшее воображение, но он будто стал выше ростом. Макушка теперь могла бы коснуться соседних крыш.

Луна на миг показалась из-за туч. Серебристый свет приласкал узкие пальцы над поднятой ладонью. Изящный знак, требующий заткнуться сию минуту к чертям собачьим. Мольвактен понял его правильно. Всю следующую ночь тревожить нас никто не осмелился.

Примечания:

[1] Пощечина (франц.)

[2] Мою репутацию (шед.).

Смородные песни

«І схіляе трава

Над ім пасмы-брыжы,

А ён, жэўжык-пястун,

Гучным смехам дрыжыць.»

Якуб Колас «Ручэй», 1909г.

Значится, развалился каля Смородки, никого не чапаю. И тут гляжу – летит, ушы-хвост назад. Глазищи о такие! Что у филина, коль просраться не в мочь. Летит, значится, чуть, гляди, не ляснется.

– Кудысь ветер дует? – я ему. Этот шарахнулся как дурной, под корни на меня зыркает.

– Жевжика видеть, – это он мне. – Смотреть ему.

А эти хворые они ничего как мы шелестеть не могут. Только и знай себе: «Видишь, видишь, посмотри». Коль пожрал – так рот утри. Тьфу!

Нашего ему надо, рыжего. А кудысь оно его задуло? По Смородке шастает, ясен пень. Коль рявкнуть, как надо, так прискачет.

– Так это, – говорю, – кликну щас, гаркну. Ты тут постой, дрыгву мне не топчи ножищами своими. Утопнешь.

Это я ему про дрыгву так ляпнул. Чтоб подхвостники свои не расслаблял. Ходют-то они здорово. Как жуки эти водяные или комар, коль ему кусануть охота, славненько-ладненько так. Откудысь это они еще взялись чудные? В Нави то. И давнёхонько же. Ай, лешак их знает! Что я, значится? А, так этого ж свистнуть.

Ну вылез я, значится, из-под корня своего, тряпки стряхнул, да как заору. От вам зубом гнилым клянусь, в Дремучей слыхать!

Гляжу. Так оно ничего не было, а потом глазенки я сузил, так видать – палка над камышами тычется, да слыхать, как вода знай себе булькает. Плывет главный наш. Всей речной живности живный Жиж.

– Чую-чую, – бормочет. – Навошта так лямантаваць? Жывёл мне пужаеш.

– А как мне не голосить, коль гость к тебе пришлепал? От, гляди, прискакал, как блоха на медведе, зенки чуть не выпали.

– Ух? – признал он видящего. – Што ў цябе здарылася?

Этот голову на бок, здоровается, да пошел балакать:

– Девочка у нас видна. Привиделась. Хальпарен смотрит. Невиданная. Кожа – что снегами присыпанный, кудри – что смолой хвойное, а глаза…

– Да шо…щрсь… глаза? – это я сплюнуть хотел, да не хватило. – Они у всех этих на одно. То под кору, то под землю, а то перья ястребиные. Это коль голову набок склонять. А коль нет, и дурень кто – так и хуже оно сравнить можно.

– …А глаза, – перебивает, – не вактаре.

– Як не іх? – хотел меня Жевжик по переносице ляснуть за сравнения такие неголовонаклонные, да тут и ляскалку опустил – диву дался.

– А так, – говорит, – глаза как мы! Как водой смотрит речная. Ни веток не видать. И невиданная. Змей смотрел — глаза дрожат. Огонь, – палец поднял. – Огонь видно.

– Дык а хто ж гэта яна тады?

Видящий уши так и опустил. От мозгов поляна! Ни шиша понимания, одни глазищи. Это ж надо не знать и не узнать!

Ну Жевжик о колено локтем уперся, бороду свою ржавую щиплет. Оно сразу ясно – думающая живность! Не зря перед ним все утопленницы щеки о плечи бьют, да в нос себе тычут. Головонаклонный он дед. Ведает.

– Вось што я табе параю, сябар мой, – говорит. Важно так, голосом глубоким, что из колодца пучеглазого. – Прыйдзе яна да цябе – ты кацёл свой памешвай, ды паглядай, што табе вочы твае пакажуць. Параду ёй пашукай, вяшчунства якое-небудзь. Як атрымаецца нешта, ды яна дадому трапіць – ты да нас вяртайся ды распавядай. Будзем разам думаць. А пакуль не крыўдзіце яе, не чапайце. Асабліва, калі яна Хальпаренава выхаванка. Я з графам, калі што сам пагаманіць… Да. Лепш праз яго усё вырашаць. Так бяспечней. Зразумела?

Ну покивали, носы потрогали, да разошлись. Я назад под корень лезть хотел, травы пожевать, а тут на тебе! Ни лизнуть, ни плюнуть! Дай, думаю, поброжу, авось где еще обедать сели, так приткнусь. Ну и забыть уже эти песни успел. Солнце по небу прокатилось раз уж не считал, сколько.

Думал, вот и сказ весь. А тут на тебе по второй! Снова затянули!

Ночь то была. Потемки. Слышу – ветками хрустят. Гляжу. Две девки разгуливают, с черепом. Одна наша, Котом ее звали. А вторая… Вот то-то и оно. Принес лютый на спинке, котелок заварился, дымовые духи полетели. И впрямь: снег, смоль, да харкнули дважды водой речной, вот и вся вам магия. Шли хорошо, по тропкам положенным. Ну, плюнуть хотел. А тут дальше глянул, и чтоб мне дубиной по носу! Хальпарен! Ну, граф наш, сын Дядьки, выходит. Идет себе тихохонько так, в тряпье свое замотанный, так что и не признаешь сразу. Умеют они, лешие, в лесу бродить, получше видящих.

Ну идет, значится, что плывет-летит, хоть бы за что уцепился, зараза, ан нет же, чешет по зарослям, да еще и лапой своей суковатой поводит, длиннопатлым дороги распутывает. Спрашивается, на кой мы работаем, узлы вяжем? Нет, придет главнее кто – все в Смородину под осень! А пёхал он, вообще-то, не за детенышами, а будто даже кудысь в сторонку, ко мне ближе. Но этих двух провел, до ступеней, что к лупоглазым подымаются. А я все сижу, значится, под корнем своим, да гляжу, кудысь ветерок подует.

А подул! Подул так, что я, вот вам на пень все мои четыре зуба, до сих пор тех песенок не забуду. А коль забуду – так то не я, а браток мой будет, его бейте. И дунул он в самую, чтоб ей бревна перекрутили, Дерьмучую.

А мы, я вам так скажу, в эти дерьмощобы не то что ни ногой, так даже носа тудысь не кажем. Неча. Своих мухоморов обожраться можнО. Свои они, знаете, виды ясные покажут. А что там эти одичалые дурни себе понаращивают, так тьфу его трижды!

Прошел граф наш, значится, к берегу, Жевжика манит. Я пока по камышам валандался, они уже и сговорились обо всем.

Речи у него речные, холеные. Ползут, что слизняки по дереву гладкому. Все то у него «любезны», да «боголрадны», да еще чего такого наповоротит, что и змей язык завяжет. А как забудет чего – так на своем птичье-певчем шпрехает. И понимай, как понял.

А я так и так понял все. Переправа ему запонадобилась. К братцу. Ну Жевжик, он живность добродуховная, хоть и бездушная. Повез его, значится.

Ну, значится, своим маяться поперся, жратву какую там, туды-сюды. Тихо было все. А тут оно как рявкнет во всю голосину с того берега! Честное мое вам съедобное! Аж птицы повылетали.

Побёг я сам да них, на плоте. А то что за дела, мне на Меже выплясывают? Только подхожу – швысь! Бревно в меня летит. Или ветка то была, я что знаю, по-вашему? И все шелестит, шумит, трещит. Хоть ты уши выкручивай. Совсем, думаю, Пущевиков котелок прогнил. Бегу к Жевжику. Тот из лодки своей, да так же на землю.

– Че буянит? – ору.

– Да каб я ведаў. Размова няўдалая, ма…

– Ш-ш-ш! – шумит из лесу. А листья! Листья с лишаем так и сыплются, что блохи с лозника.

– …быць.

– Чему быть? – опять ору. Осинка плюх почти по мне! А я чуть вижу что в ночи этой!

Тут граф на нас выбегает. Да что выбегает! Шатается, как та осинка, что в Смородку канула, чуть-чуть – так и кубарем покатиться следом, в речушку нашу. Мы к нему, подхватили, а в спину ветерок-то так и дунул. Так дунул, что патлы дыбом.

Жевжик встал, значится, да как весло задрал, да как заладил свою говорку:

– Быць табе дрэвам, птушыным распевам, быць табе змрокам ды пылам пад бокам, быць табе зеллем, гнілою травою, а сыходзь да спакою!

И как ляснул веслом оземь! Такую силищу за ним, щуплым дедком, мало кто ждет, а я, хоть и знал, да все одно шандарахнулся, прям в воду, чтоб ее в котле запузырили! И граф за мной следом. На колени плюх – плащ в хлам. Хотел, было встать, да в бой кидаться, а руки чуть держат. Да и не надобно оно уже было. Стихло все. Как подморозили. А чего? Думали, брешу? Славный у нас дед. Головонаклонный.

Ну да он тут же к Хальпарену, значится, того-сего, на ноги поставил и говорит, мол, шел бы ты куда подальше, ну, дадому, значится, и лег бы ты там, покимарил, покуда сверчки не заткнуться. Тот за все откланялся, взял плот мой. А я смотрю, значится, у него, когда падал тот, штукенция в кулаке блестящая звякнула. И плывет он, значится, на плоте моем, все так ровненько-ровненько. И тут опа! Остановился, из кармана бутылочку вынул да и вон ее, в Смородку. Прям, где поглубже было, абы не нашел никто. Хотел я Жевжику донести, да думаю, ну его. Граф, все ж оно. Сами пускай.

Гляжу, значится, дальше, в тьму эту, в чернь приглядываюсь. Жевжик весло опустил, оперся на него да спрашивает, на кой такие беспорядки.

– Укра-крали, – хрипят ему из чащи-черни. – Железо укр-крал, Акс-сель проклятый! Мое железо.

– Як так?

– Ук-к-кр-рали, – трещит. – С-с-с-спер-р Аксель, пр-пр-прок-клятый. Мое было. Дай, забр-бр-брать-ть назад! Пош-ш-шлю к-к-кого. Из-с своих-х-х-х.

Задумался дед. Из Дерьмучей народ тот еще дерьмучий. Темнота. Да только и воров мы не жалуем, а графа спросить — он и скривиться может. Надолго так. Ну, бороду пощипал и говорит:

– Адну. Не болей. Аднаго, каб паглядзеў-пашукаў асцярожна, а калі трэба — схапіць назад. Ды яшчэ другога – на размову. Больш не дазволена. Чуеш?

Выдал, а сам мне шепчет, мол, поди за ними хвостиком, абы не вышло чего.

А я и рад бы слушаться. Поперся сразу на тот берег, где, значится, наши все. Сел в траву да слушаю-прислухваюсь. Сперва оно сверчки одни балакали. Тут раз-раз-раз, гляжу, братки Лютого побежали. Ну, я за ними, раз — под корень. Скачу, значится, по кочкам своим, дорожками, лазейками, где сам себе чего навыковыривал. Оно в Нави все так делают. Всехние тропки мы-то путаем, а своих не цапнет никто. Ну, иду себе, под кореньчиками-норками, где лапы стукают, хвостами митусят.

Пришел когда, смотрю. Вкруг дома – волки. В доме Кузьма. Меня заприметил – моргнул. Это потом он мне рассказал, как в избе его стреляли, как он в лужу чуть не упал, пока на штанах того конопатого висел, а пока так, сидит-сиднем. Патлатый, как всегда. Девка эта тоже с печи зыркает, что кошка черная или упырица какая. А перед домом – граф. Стал, значится, во весь свой рост. Чуть не до самых макушек рога вытянул. Глазами сверкает, злобно, коль не сказать жутко, что Дядька наш в дни нелегкие. Того и гляди – лес с землей сравняет. Руку поднял, пальцы свои узловатые в кулак смял. Тихо, значится, надо. Это всем ясно.

Лютый, ясен пень, долго мозги перемешивать не стал. Он у нас вообще зверь понятливый. Побежал назад, с весточкой. А мне чего? Так и мне донести чего надо было. Попехал прям ко графу, покумекать, как, да чего. Тот уж и росту стал положенного и плащ свой, кажись, отжал от слез Смородкиных. А только морщится все, твар кривит, что пень перекрученный. Пошли мы вон с поляны, а он шелестит, мол, богинку ему подослали. А я и говорю, что Жевжик дазволение дал, поглядеть, чтоб не крали чего. Так он мне про девицу скрипнул. А ему снова говорю, что упырицу эту чернокурую сам аспид, как в глаза увидел – язык завязал да хвост поджал, мне Ух нашептал. А он все кривится, да думу думает.

Хотел я еще чего-сь в котел накапать, а тут слышу — воют по новой. Мы так и встали.

Глядим — от Смородки туман отступает. А на месте его из черни ветви лапистые тянутся, лоза ползет шипастая, ветер колет. Пущевиковы забавы.

Я так сразу под корень, чур меня с такими делами дерьмучими. А граф-то! Граф! Что творит! Плащом махнул, руки вскинул, ну своей магией круги рисовать. Глазищи так и светятся, похлеще месяца в полнолуние. Лоза к нему острия тянет, шипами своими опутывает, а он, что в танце диком, вертится, огни свои в паутину плетет, чернь пламенем скребет.

Кружится-пляшет, рукавами машет. Златом да зеленью сверкает, ветки, что кости, сбивает. И хрустит все, потрескивает, округу искрами осыпает.

– Дядьку кликнуть надобно, – ору. – Батьку своего, а?

– Сам, – скрипит. Скрипит да воздухом на «ф-ф-фан» шипит.

А лоза его раз! По самым сапогам хлестнула, потянула. Да ладно бы оно потянула, так он только-только с магией своей руку поднял. Слетела у него паутина, да по самой переносице искрами хряснула, да и шлепнулся наш граф со всего размаху на спину. А встать не дают, шипами опутывают, сучьями бьют его слабого, час только как шатавшегося, что осинка та.

Тут уж я не стерпел. Прыг на пенек лицом на восток[1], да как гикну: «Дядька! Покажись ни серым волком, ни чёрным вороном, ни елью жаровою, покажись таким, каков я!»

И тут чую – жутью пахнуло. Ветер разошелся, в чаще захрипело. Да все как загудело, затрещало, заскрипело. Слышу — хохочет, что филин орет. Смеется наш Дядька да землю трясет. Свистит, заливается, уши дерет.

– Ша, Пуща, ша, – шумит. И эхо ему вторит «ша-ша-ша-ш-ш-ш». – Неча брату сучья дергать. Спать.

А я все гляжу, понять не могу, откудысь он то идти должен. Ветер все дует, туман закрутил-завернул, а кудысь оно дует — один леший знает. Знает, свищет, да приговаривает: «ша-ша-пуща». Или то эхо за ним откликается?

А Пущевику хоть бы хны! Хлещет и хлещет шипами своими затрещины по поляне, да по графу нашему. Тот по земле катается, что червяк от палки спасается, да искрами своими сучья поддевает. Ну, Дядька взял, да как ляснул сына младшего по всем его рукам силой своей. Так ляснул, что те к земле прибились, в траву вжались. Ляснул, что я палкой лозников-дурней, коль они под корнями моими жрут кого. Сколько ни гаркаешь, чтоб голубей не таскали, нет, так и так найду кого. Сидит хрумкает прям с вещами посланными. Никакого понимания.

Ну, ляснул, значится, а этот взвыл, как дитятко малое. Слышу следом — хрустит что. То Дядька его наотмашь по макушкам! Аж валежник посыпался. Я мордой в землю, а как поднялся, так пусто уж все было. Тихо. Назад пополз, кажись. В Дерьмучую свою.

Вылез я графа искать. Гляжу — лежит, мхом-травой перемотанный, да траву эту кровью своей что водой студеной поливает. Ну я подорожника на ладони ему. Жевжик тут с реки своей прискакал-приковылял, давай помогать-причитать.

– Трэба вось што, – говорит. – Наступнай вясной рун гэтых памацней намаляваць. Хай не шкадуюць.

Граф кивает, донесет, мол, передаст. Кивает и просит, пошлите, мол, кого за избой присмотреть, пока солнце не встанет, чтоб загривкогрызы спали спокойно. От голова бедовая! Да коль сам Дядька спать наказал, так и будут они спокойные! Весь лес будет. Вся наша Навь великая.

Ну, Жевжик его послушал, мотылька ночного послал. Словил в кулак, пошептал, да выпустил. Полетел тот, крыльями замитусил. А Хальпарена мы взяли под руки, значится, да в избу его.

Думал, вот и сказ весь. Да так-то оно так. А только чудится мне, что не конец то песни был, ох, не конец. А пока вот оно как. Верьте-не-верьте, а так было все. А коли и приукрасил або приврал где — то не я был, а браток мой. Его бейте.

Примечания:

[1] Не то чтобы навьи точно определяли стороны света, не то чтобы они вообще знали, что такие вещи можно точно определить, но раз уж в инструкциях сказано «на восток» – значит надо соблюдать и куда-нибудь повернуться. Леший — дед не глупый, поймет, что, раз встали на пенек и зовут его, откликаться следует.

Глава 8

Книга выскользнула из руки, свалилась мне на нос и впечаталась в кровавый ворс ковра. Леденцы, цукат и тянучки-с-с-с! Один вред для детских лиц от этих кулинарных кирпичей-фолиантов.

– Неправильно, Вы, леди, чужое имущество кидаете, – заметил Азар, сопроводив фразу ленивым выпадом – старшие играли в фехтовальщиков. – Надо с размаху и в окно.

Майский ырка наверняка бы поддержал идею. Крошка-лестригон. Я потерла ноющую переносицу, подобрала тяжелый том и забралась с ногами на диван.

Этот сборник рецептов притягивал взгляд уже давно. Даже не знаю, можно ли теперь такой купить в обычном магазине. Все иллюстрации здесь нарисовали акрилом от руки, страницы переложили тонкой пергаментной бумагой, да и шрифт такой вычурный, что читать иногда тяжело. Спустя неделю тонких намеков и откровенных просьб Рафаэль согласился помочь с какой-нибудь простенькой выпечкой. Выбор остановился на имбирном печенье. Зима – самое подходящее время для килограммов сладостей, исчезающих за чтением милой сказки или просмотром очередного фильма. Азар на первых парах кивал, но вот уговорить его присоединиться оказалось не под силу.

Рафаэль заметил мое разочарование и, отбив клинок, произнес:

– К горячим просьбам и мольбам угрюмый лед был равнодушен.

– Он эти слезы пил на ужин, – без запинки досочинил Азар.

– И в этом вечная беда всех тех, кому мороз был нужен.

– Верно, cielo[1]. Но сейчас конкретно Ваша беда в том, – он поднял гарду на уровень глаз, – что Вы по привычке работаете шпагой на манер меча. Оп! Вот так хорош.

Тот сделал перевод, батман, опустил лезвие, но тут же вывел наверх, сымитировав укол в лоб. Азар кое-как уклонился и нанес рубящий удар. Клинки скрестились и закрутились под визг металла. Рафаэль надавил своим, шагнул вперед, и, уложив свободную руку на спину напарника, точно в вальсе, привлек его к себе.

– Но лед ломается, когда любовью он обезоружен.

Азар опустил шпагу и попытался изобразить раздражение. Но при взгляде на нас решительность пошла на спад, расслабляя зажатые в качестве эмоциональной обороны плечи.

– Голубоглазые манипуляторы! – буркнул он. – Ладно. Бегом на кухню, пока не передумал.

Раньше я никогда не готовила. Но здесь, на Земле, начитавшись о еде разных народов и традициях, связанных с ней, захотелось попробовать. Петя в Мольвактене так искусно управлялся с самыми разными продуктами, неужели ее величество не разберется с каким-то несчастным печеньем?

Сперва полагалось приготовить ингредиенты: масло, мед, апельсиновая цедра, имбирь, молотые орехи, лимон. И почему бы не съесть это все по отдельности? Мне поручили достать муку из шкафчика. Все шло прекрасно, пока я не взялась за дело. Спустя мгновение на голову осыпалась белая пыль высшего сорта. Коробка зависла в воздухе и поплыла к старшим. Я исподлобья глянула на них и чихнула.

– Ничего. В интернете говорят, ее можно наносить на волосы. Сухой шампунь получается.

– У нас теперь свой пряничный человечек, – заметил Рафаэль.

– Скорее колобок, – сказал Азар, собирая волосы в высокий хвост. – Пришлось бы сейчас по сусекам скрести.

Потом оказалось, что рецепт предусмотрел похожие ситуации и даже оправдал – муку рекомендовалось высыпать на стол перед началом готовки. Добавив ее уже как положено – в миску, к остальным составляющим, я замешала липкую песочную массу. По крайней мере, сначала месила точно я, а потом, когда она стала слишком густой для вилки и баловства, пост сменили.

Пока старшие вспоминали, как выглядит скалка и можно ли найти ее в квартире, я за неимением другого дела успела попробовать сырое тесто, которое кстати вышло не хуже готовой выпечки, и вывести на ровном полотне мучной пыли портреты и инициалы всех троих. Вернувшись, натурщики немного поправили детали, но в целом остались довольны работой. Стирать совместное творчество просто так не хотелось, поэтому перед тем как продолжить решили запечатлеть результат на фото.

Форму для печенья мы так и не выбрали, так что делали все, что приходило в голову. Первыми на пергамент улеглись: динозавр, человечек, елочка, медвежонок, котенок и самая многозначительная в мире клякса. Азар всё-таки втянулся в процесс и теперь вырезал фигурки почти с тем же энтузиазмом, что я. Черная прядь выбилась из прически и повисла перед его глазами. Рафаэль, не прикасаясь к ней, слегка провел пальцами по воздуху. Локон вернулся на место. Азар поднял взгляд на него и тут же получил белую полоску муки на кончике носа. Я хихикнула и нырнула под стол, уворачиваясь от клейма пекаря на собственном лице. Снова захотелось чихнуть – непонятно как, но до меня добрались.

– Так нечестно! Нельзя бить в домике! – утираясь рукавом возмутилась я.

– Честность – не мой конек, – Азар нарочно отвернулся в поисках противени, но голос выдавал игривую улыбку. – Зато теперь все квиты.

Следующие минуты растеклись по полу перед духовкой в терпеливом ожидании. Руки все еще пахли пряностями. Желтая гирлянда на окне и полках бросала на стекло акварельные отблески. Вообще, висеть ей полагалось на потолке, вышагивая по которому Азар даже начинал приклеивать кусочки скотчем, но в итоге запнулся о люстру, шлепнулся на ковер, да так и лежал, пока Рафаэль, как и положено, со смеху валясь на колени, помогал ему распутаться.

Посуду мы пока не убрали и теперь это гора напоминала миниатюрный город будущего, жители которого совсем недавно прятались по домам от снежной бури. За нашими стенами тоже хозяйничала и немного фальшиво подвывала метель, отчего комната казалась еще теплее. Азар вспомнил о спасенных мною от участи мусора еловых ветках и теперь разламывал большую лапку на более мелкие и аккуратные, передавая готовые Рафаэлю, что сидел на кухонной тумбе, принимал и собирал хвою в прозрачную вазу.

В коридоре зазвонил домофон. Мы в недоумении переглянулись. Кого могло принести в такую погоду? Мои знакомые обычно предупреждали заранее, да и код знали наизусть. Коллеги старших вовсе игнорировали подъезд, вторгаясь сразу в прихожую. Азар отряхнул джинсы от иголок и вышел встречать незваного гостя. Через пару минут к букету кулинарных ароматов прибился еще один знакомый, смоляной.

– Хальпарен? – удивился Рафаэль. – Рад тебя видеть. Välkommen[2]. Заходил бы сразу по листу, зачем мерзнуть?

– Tack[3], – ответил мастер, поворачивая голову так, чтобы рога пролезли в узкий дверной проем. – В следующий раз обязательно попробую ворваться без приглашения. Но сейчас дела. Лили, подъем. Тут в одном супермаркете ансикта завелся. Надо вытравить до утра.

Ветер оказал услугу и взвыл вместо меня. Яростный рой снежных пчел ударился в стекло и продолжил бесцельно метаться по улице. Сейчас бы зарыться под плед, а никак не бегать по переулкам в поисках твари, которую необходимо избить и побыстрее. И чего ее трогать? Некрологи пока не пополнялись, значит не мешает. А кому мешает пусть сам разбирается и не отвлекает порядочных людей.

Я представила, как скажу это мастеру в лицо и прикусила язык. Печенье уже позолотила аппетитная корочка. Человечек даже немного потрескался. Стало как-то обидно оставлять его без присмотра.

– Это обязательно? – спросила я.

– Да, – ответил Хальпарен.

– А без меня никак нельзя?

– Нельзя.

– Нельзя, но можно и обойтись, в крайнем случае?

– Нет.

– А если, предположим такой вариант, я, вдруг, чисто в теории, не хочу?

– Так хоти.

Желания не прибавилось, но кто об этом спрашивал? Из груди вырвался тяжелый вздох. Суставы будто заржавели и теперь отзывались противным, слышным только мне скрипом. Я нарочно выдвинула ящик с приборами так, что те жалобно звякнули, и взяла большой нож.

– Зачем тебе это? – с неподдельным интересом спросил Азар.

– Рисунок наносить. Руну.

– А, точно. Ладно. Погоди.

Он мельком глянул на Рафаэля. Тот кивнул указал взглядом на шкафчик с посудой, дотянуться до которого мне не удалось бы даже со стула. Азар потянулся, подвигал по полкам что-то стеклянное и вынул наружу, как сказали, подарок к грядущим праздникам.

Я с трепетом размотала бечевку и вытащила из бумажных объятий короткий кинжал. Ромб изумруда на головке рукояти, изящная крестовина, была даже подпальцевая выемка. Все это вызывало восторженный писк и смутное недоумение.

Лезвие делила пополам несуразная полоска серебра, а на упаковке красовалась печать с одной из букв белорусского алфавита. Значит, покупали точно в Мольвактене. Но когда? И зачем им туда ходить, когда можно купить похожую безделушку в любом из ближайших супермаркетов?

Все эти мысли разбились об одно простое чувство благодарности. Меня хотели порадовать, нашли такую полезную вещь и кому какое дело, где ею обзавелись. Я прижала клинок к себе и ткнулась лбом в грудь Азара. Всего на секунду, а затем схватила мастера за рукав, вытащила его в прихожую, накинула плащ-униформу и, крикнув что-то на прощание, скрылась в тамбуре.

Мороз приятно остудил румянец. Метель еще не угомонилась, но сбить прохожих с ног и закопать в сугроб до весны уже не пыталась. Закутавшись поплотнее, мы побрели по скользкому асфальту, хрустя остатками соленого песка. Хальпарен шел рядом и даже старался поддерживать беседу. Вопрос о самочувствии как обычно проигнорировал, хотя выглядел бодрее, чем на последних практиках. Не могу представить, что могло случиться тогда, в Мольвактене. С тех пор как наутро после инцидента с богинкой он явился с костылем – изогнутой веткой, под мышкой и перебинтованными ладонями каждый встречный, включая нас с Петей считал своим долгом выяснить причину такого состояния. По итогу уровень язвительности в крови магистра превысил норму, а внятного ответа получить так и не вышло.

Когда дорога вывела нас к нужному зданию, ветер совсем утихомирился. Снег комьями скапливался на рогах и мастеру приходилось то и дело встряхивать головой. Скрывать необычную внешность теперь было нечему, и мы вышли на лист. Здесь с лета ничего не изменилось, растения даже листьев не сбросили.

Хальпарен изложил подробности заказа. В данный момент магазин закрыли. На территории никого из посторонних не наблюдалось. Сам ансикта бродит по продуктовому отделу – устроил там что-то вроде гнезда. Просили ничего не сжигать и по возможности обойтись без разрушений.

На последнем пункте губы магистра скривила усмешка. Значит зажигать сегодня всё-таки суждено, но в целях безопасности не мне.

Мы обсудили набор формул, и я вышла обратно на пустынную улицу. Воздух теперь казался хрустальным. Коснешься и все разлетится в мелкие осколки, открывая обзору мир листовых. Забив легкие до отказа, я села на землю и выдохнула, собираясь с мыслями.

Итак, мой первый заказ. Почти как первая любовь. Казалось бы, столько книг прочитано, столько советов услышано, пора бы знать, как действовать и все равно где-то около желудка просыпается пьяный Джои Джордисон. С одной стороны, ансикта далеко не агрессивный и обнулить его энергию особых усилий не стоит. С другой, я не вактаре по природе, к тому же новичок. Чтобы отправить меня беседовать с Гавриилом тоже много ума не надо. Несмотря на то, что Хальпарен ожидал где-то рядом и пришел бы на помощь в любой момент, ощущение беззащитности и паники росло как воздушный шар с каждым вдохом.

Рукоять кинжала впилась в ладонь, успокаивая дрожь. «Всё нормально. В любой непонятной ситуации можно добежать до стенда с приправами и устроить соляной бунт. Или сесть там с самого начала и пусть сами разбираются» – подумала я, встала, поправила хальсбанд, стянула волосы резинкой на затылке, шмыгнула носом и зашагала в сторону тусклых неоновых вывесок.

Камеру я у входа не заметила, подступила вплотную к зданию, вошла на лист, сделала шаг и вынырнула обратно. Зал встретил гостью гудением ламп, оставленных работать специально для моего удобства. Безжизненный ряд стеклянных дверей и витрин тупо таращился на шеренгу касс напротив. Отличный выбор, между прочим. С собаками, которых ансикта так боится, в магазин не пускают, на ночь все расходятся, а днем энергетических доноров достаточно для целой стаи навьих. Правда, наш клиент пока компанией не обзавелся, значит совсем свежий и далеко от гнезда не отходил. Всегда оставался вариант просто позвать его по настоящему имени и не мучиться, но предугадать реакцию на такой жест не представлялось возможным даже самым опытным вактаре.

Плавно перекатываясь с пятки на носок, останавливаясь даже от шороха собственной одежды, я пробиралась вдоль стен, придерживаясь свободной рукой за полки. Может, нужно было поставить пару формул-капканов по пути? Но тогда бы пришлось жертвовать драгоценные силы на их поддержку. Вот если бы.

– Внученька, подкажи старой. В колико ныне хлеб станет?

Я крутанулась на каблуках, сбив с места пакет молока. Тот упал на пол с грустным шлепком и лопнул. Громкий звук и брызги заставили зажмуриться, но страх неизвестного тут же открыл глаза. Поблизости никого не было. Только маленькая белая лужица растекалась вокруг, облизывая прилавок и подошвы. Держа кинжал наготове, я медленно обернулась и тут же отшатнулась.

В конце ряда у перекрестка стояла пожилая дама. Совсем старушка. Она опиралась на корявую трость и с улыбкой разглядывала неуклюжую наемницу. Но стоило мне занести кинжал для удара, дружелюбие пропало. Следом исчезла и бабушка.

Я кинулась прочь из отдела, не пробежав и пары метров, схватилась за прилавок и снова замерла. Мокрые сапоги противно скрипнули.

В районе с заморозками послышался размеренный стук. Я отвела руку в сторону так, чтобы легче бросить блок, поднесла рукоять накрест к плечу, как показывал Хальпарен, и пошла на звук.

«Атаковать или попробовать что-то из разряда щитов? А вдруг ему будет больно? Нет, нужно выбрать что-то щадящее. А если кусаться полезет? Ну, это же просто защита. Ты сильнее и больше, будь благороднее! Самое время прибегнуть к тактическому отступлению. Соберись, дура. Что мастеру скажешь? Смотри, он же маленький совсем».

На холодильнике с мороженым сидел мальчишка лет семи и болтал ногами, выбивая тот самый ровный ритм. Ботинки, хоть и были крепко зашнурованы, висели на пальцах, будто у малыша не было части ступни. Он заметил меня, нахмурил брови и с укором помахал пальцем.

– Чевой-то ты молоко бросаешь? – пропищал беспятый. – Молоко, его беречь надобно. И вострием махаться не хорошо это. За что это ты на старших то так?

– А хорошо на чужой территории селиться? Нашел бы себе дом какой-нибудь. Вот в Нави деревня есть хорошая. Полечился бы.

– Да мне и тутово хорошо. А чевой-то чужое? Не живет тут никто ночами. Зато я живу теперече. Значится мой дом. Мой, видишь, как, не ихний. И вострие-то ты убери. Ты кто такая, шоб с железом в дом к приличным гар-жада-нинам ходить?

– Налоговая, – буркнула я и опустила кинжал к животу. Потом, как бы между делом прокрутила его в пальцах, очертив в воздухе полукруг. Мальчик следил за моими движениями, но пока ничего не понимал. Насторожился только, когда я подняла рукоять ко лбу. – Жарко тут, – пояснила я, колющим жестом перенося клинок к бедру.

Вспыхнул свет. Ломанная вязь руны рассекла воздух. Малыш вскрикнул, кубарем покатился с холодильника, шлепнулся на пол, тут же вскочил на корточки. Голова его облысела. Руки обрастали шестью, похожей на спутанную обугленную проволоку.

Я сложила пальцы для следующего броска. Блеснули жучки глаз. Ансикта исчез. Просто взял и испарился, будто его и не было. Запоздалый щит пролетел к кассам и потух. Армия торговых рядов проглотила остаточный треск.

Горло зажали сгибом локтя. Черные жесткие кудри щекотали подбородок. Я заметалась из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть с шеи хотя бы эту ответственность. Но беспятый клещ вцепился с новой силой. Не помня себя от боли, я вывернула кинжал, пырнула им куда-то за ухо.

Воздух пронзил оглушительный визг. Воротник освободился. За спиной что-то хрустнуло. По плитке прошлись острые когти. Новый бросок. Я развернулась вслед за жестом, выставила клинок перед собой.

Формула достигла цели. Призрачная панель щита прилипла к шерстке, прибила ансикта к земле. Тот извивался, корчился, стараясь дотянуться языком до покрасневшей от удара лапы. Клинок не попал прямо в мясо, лишь прошелся по коже. Обычное железо бы не помогло. Серебряная пластина все-таки сыграла свою роль.

Интересно, вэксты в самом деле предусматривают такие ситуации? Может, мы их зря ругали? Отвратительно, конечно, что без ран не обошлось. Будь на моем месте более опытный вактаре, бедняге не пришлось бы причинять боль.

Я опустилась на колени, достала заготовленную бутылочку с каплей крови, занесла ее над хальсбандом и прошептала неразборчивое «прости». Вряд-ли ему стало легче после извинений. Признание вины лишь попытка очистить совесть, но никак не лекарство. Для обиженного это скорее мыло против въевшейся крови.

– Стой! – вдруг заверещал беспятый. – Не надо!

Меня точно ударило током. Не надо.

– Что?

– Не бей! – пищал он, заливая пол слюной. – Я тебе еще пригожусь!

– Чем это?

– Откуплюсь чем только пожелаешь! – продолжал упрашивать ансикта. Даже попытался повернуть голову, хотя щит мешал ему двигаться. – Все исполню! Любую службу сослужу! Но пусти пожить в Яви пару годков, а? Ни слуху, ни духу обо мне не будет. А коли туго придется, свистни, кликни – мигом примчусь. Пожале-эй ты сироту бесприют-ную-у, – завыл он.

Ноготь скользнул по деревянной пробке. Вообще, если так подумать, мастер не говорил, что выскочку обязательно обнулить. Всего-то вытравить, чтобы людей не пугал. И, в теории, никто бы не остался обиженным, если бы беспятый просто улизнул и спрятался подальше. «Не надо» – сильные слова. Почти как «не хочу». Сжав поудобнее рукоять кинжала, я согласилась:

– Договорились. Но учти, вздумаешь баловаться…

– Не думаю! – уже хрипел от воплей ансикта. – Не думаю. Не подумаю. Пусти ты меня, дочь человеческая!

– Пускаю. На счет три. Раз, два…

Щит испарился. Ансикта вспрыгнул на корточки, лизнул наконец раненную лапу, посмотрел на меня, так и не спрятав язык, показал щербатый ряд зубов и исчез.

Я убрала бутылочку в карман и подняла голову. По спине пробежала стайка слонов.

Из-за ближайшего стеллажа вышел мужчина. Состриженные почти под корень волосы и черная кожаная куртка создавали впечатление типичного бандита или детектива в отставке из сериалов местного телевидения. Он замер, поддерживая молчаливый обмен настороженными взглядами. Охранник? Еще один навий? Случайный прохожий? Галлюцинация?

Ответ пришел в голову незамедлительно, но совсем не тот, что ожидался. Не пуля, но молниеносный жест, яркая вспышка и сильная энергетическая волна. Затылок ударился о стенку холодильника. Лицо похолодело, а потом обожгло так, будто к носу приложили раскаленную кочергу. По нёбу расползался соленый привкус. Трещинки на обветренных губах ущипнула горячая жидкость. От боли навернулись слезы. Сквозь их дрожащую пелену на меня пялилось острие ножа. Грубый голос что-то затараторил по-белорусски. Кинжал отлетел совсем недалеко, под ножку прилавка. Но на попытку дотянуться до него, незнакомец заорал и замахнулся. Я пискнула, съежилась в комок и закрылась ладонями.

Послышались возня, чье-то раздраженное шипение, а следом возглас Хальпарена.

– Vad fan?![4] Ваня, твою налево, какого драного упырем белуна ты творишь, я тебя спрашиваю?

– Магистр Хальпарен? – мужчина побледнел и даже как-то осунулся. – Батюшки, я…

– Ты сын русалочий, кадука тебе в жены. В Ордене вообще не учат смотреть в кого ножи тычешь? Или Баюн глаза выцарапал? Так я тебе сам их вырву, Вий ты недоделанный! Лили, встать можешь? Давай-давай. Нечего на полу сидеть.

Пока мастер хлопотал надо мной, Иван стоял в стороне, заново наливаясь жизненными красками. Оружие сложил, убрал в карман и теперь только переводил взгляд полный досадного раздражение то на меня, то на Хальпарена. Встретившись глазами с последним, он опустил голову, порылся в куртке, нашел зубочистку, закусил. Затем спрятал левую руку в карман, оставив правую поблескивать массивными перстнями, на открытых среднем и большом пальцах.

Магистр остановил мне кровь, убедился в общей сохранности, потрепал по голове и снова обернулся к Ивану. Но тот заговорил первее:

– Позвольте принести мои извинения. Меня отправили избавиться от анчутки. Никто не предупреждал, что может возникнуть конфликт интересов. Поспешил, не разглядел кулон, каюсь.

– Спешить безобидно на людях. Мне по генетике смеяться не положено и не хочется. Единственное, чем могу успокоить – ошиблись не только Вы, но и заказчик. Ансикта сошел с листа в последних числах сентября. Вашим он стал бы только в конце следующего месяца. До четырёх считать умеете?

– Но кто тогда снялся в августе? То есть, я понимаю, сейчас некая аномалия в данном вопросе, и, возможно, не вся информация поставляется достоверно, если поставляется вообще, но… Я имею ввиду, мне говорили, это некто из глубин. Как анчутка. Могли напутать в отделе.

– Очень любезно обвинять управление в халатности, при этом не шифруя кодовое имя ансикта[5]. Нового накликать хотите? – осмелилась вставить я.

– У нас свои правила на этот счет, – отмахнулся Иван. – Так кто же августовский? Как вы их называете, выскочка?

Чудовищный грохот ударил в барабанные перепонки. Свет дернулся. На голову посыпалась пыльная штукатурка. Мы замолчали, выскребая из тишины остатки звуков. Пока взрослые выясняли отношения, я думала, что на фоне шумит холодильник, метель или же просто кровь в ушах. И теперь готова была отдать все, что угодно, лишь бы это оказалось проблемой старого здания и плохого ремонта.

Но мои дары вселенную не интересовали. Знакомый рык и ворчание сыграли роль приветствия. На крыше хозяйничал дизайнер-новичок, пробивая место для люка на второй этаж.

– Мангал прилетел, – сказала я, следя за реакцией мастера. – А он нас полюбил. Ручной что ли?

– Бежим или стреляем? – с нервной усмешкой на искаженном лице поинтересовался Иван.

Ничтожное эхо вопроса повисло под люстрой рядом с надеждой на незаметное отступление и обвалилось на пол, отвечая стуку со дна наших скромных возможностей. Из трещины в потолке глядела мечта офтальмолога. Тусклый рубин и ржавая полоса зрачка ничуть не изменились с последней встречи в лесу. Разве что стал ярче, будто бы живее, реальнее. Или это накатила радость неожиданной встречи? В самом деле, давно не виделись, грех не обнять старого знакомого. Вот только дыра для змея маловата, а выходить навстречу, на мороз не очень хотелось. Да и не пришлось. Аспид решил проблему сам. Глаз утонул в небесной синеве, уступая место чешуйчатой лапе.

Коготь зацепился за край, пробивая пластмассовую панель лампы. Ливень искр, снега, осколков и пыли освежил затуманенное сознание. Магистр оттянул меня за шиворот подальше от обломков. Иван потянулся в карманы, но мастер оттащил и его.

С очередным взрывом звуков обрушилась крыша, не выдержав веса драконьей ноги. Плитка треснула, обнажила фундамент. Двери завалило. Можно было уйти по листу, обрекая Ивана на роль углей, но Хальпарен усилием воли отыскал в душе каплю совести. Мы бросились к аварийному выходу.

Маленькая зеленая табличка над косяком мерцала спасительным маяком. Иван добежал до нее первым, дернул ручку. Еще раз. Сильнее. В отчаянии ударил кулаком, схватился за нож. Мастер отпустил меня, вырвался вперед, оттолкнул Ивана, сложил жест. Спину согрел горячий ветер. Аспид содрал часть потолка. Теперь нам вслед глядела вытянутая шипастая морда.

Я вытащила кинжал, вытерла его об окровавленный рукав, начертила руну. Серебристая вязь вписалась в размеры открытой пасти. За рядами зубов разгорались две тонкие нити желез. Позади чертыхались взрослые. Клинок и сам щит ходили ходуном, подражая дрожащим рукам.

На запястье сомкнулись теплые пальцы. И прежде, чем огонь растворился в пустоте, где-то рядом мелькнули голубые искры радужки. На веки прохладной ладонью пустилась темнота.

Примечания:

[1] Небо (итал.). Обращение по типу русского «солнышко».

[2] Добро пожаловать (швед.).

[3] Спасибо (швед.).

[4] Какого черта? (швед.).

[5] Считалось, что, если произнести вслух имя анчутки, он тут же появится перед тобой. Поэтому вактаре шифруются, употребляя шведское слово "ansikte" – морда, грозить.

Глава 9

В следующую секунду по ресницам прокатился желтый свет фар несущейся мимо машины. Звук мотора заглушил запоздалое ругательство ошалевшего от такой телепортации Ивана. Рафаэль отпустил мою руку и принялся его успокаивать. Хальпарен скривился вслед облаку выхлопного газа и оглянулся на стройный ряд рыжих сосновых стволов.

В десятке метров от нас лес обрывался белой табличкой. Мастер дождался пока глаза коллеги вернутся к принятым природой размерам и обратился к старшему за разъяснениями. Тот поманил нас за собой, вдоль дороги к просвету. Я ухватила его за рукав, чтобы случайно не потеряться, в конце концов кто ее знает эту новую местность: чаща, лёд, трасса, автомобили. Нет, не страшно, но чуть-чуть непривычно. Под ногами хрустит, а кругом такая тишина, что на уши давит. Лучше было держаться ближе к опекуну. Рафаэль вел нашу скромную компанию мимо деревьев и потихоньку объяснял:

– Не переживай. Все под контролем. Вы просто попали в дым от пожара, если можно так выразиться. На самом деле все очень просто. Во время заказа на ансикта за аспидом следил Елисей. Он, Анечка и Костя собирались увести его из города, когда оказалось, что он слишком стар для выскочки и формулы не работают. Ордену сообщили почти сразу, там выслали команду. Наша встреча не планировалась, но, когда вокруг магазина собралась такая толпа многострунных, наши забеспокоились и попросили разобраться. Азар сейчас следит за ребятами. Лорги сказали, что помощь вактаре нужна будет позже. Пора бы закрывать это дело.

Тут он на секунду остановился и огляделся. Все это время мы брели, держась полосы леса. Прямо за табличкой по полю рассыпалась стайка крохотных избушек. Как в Мольвактене, только без балок-ножек. Над некоторыми крышами вилась к небу серая лента дыма. Убедившись, что никто из обитателей поселения не решился выбраться на свежий воздух, Рафаэль продолжил:

– Здесь поблизости есть пустующий дом, вот как раз подходим. Его уже как-то использовали твои товарищи, Вань, может, помнишь. При деле одном. Там даже следы барьера остались, поэтому я не рискнул нести вас прямо к порогу. Так, да, тут калитка сломана немножко, а двери открою, не волнуйтесь, – он как ни в чем не бывало повернул скрипучую ручку и впустил нас в брошенную лачугу.

Стены здесь пахли сыростью, холод пропитал потускневшие рваные обои, замученный ковер на полу тоже не украшал прихожую. Но, по крайней мере, ни посторонних, ни потусторонних, кроме самых близких, не наблюдалось. Снимать плащ в пример остальным не хотелось, и я просто продолжила слушать, все еще цепляясь за рукав.

– Здесь три комнаты всего, не потеряемся, главное окна занавесить, чтобы людям.

Рафаэль вдруг замолчал и прислушался.

– Ази?

– Да, солнышко?

Азар объявился за нашими спинами и обнял Рафаэля за плечи. Иван обернулся на голос, вздрогнул и отшатнулся. Задним умом я порадовалась, что не перекрестился.

– Как дела со змеёнышем? – спросил Рафаэль.

– Орден наказал сжечь, но сначала помучить, а в процессе подержать, чтобы не дергался. По классике. Братство согласилось помочь. Сейчас кинул всех на поляну за лесом, так развлекаются. Как притихнет – вактаре подойдут сюда ждать, а лорги свою свистопляску продолжат, мол, его надо минимум пару часов тискать, пока не уснет.

– А это ты когда стащил? – уточнил Рафаэль, кивнув на пузатый пакет у стены.

– Только-только, – отозвался Азар, забрав и повесив его пальто. – В их очередях и бессмертный подохнет. Подумал, народ усталый, голодный. Никто не хватится – работа чистая.

– Вот и умничка.

Пакет принесли на кухню. Я набрала воды и ткнула выключатель электрического чайника. Захрустели упаковки.

Дальнейший план был пока неясен. Зачем аспида мучить? Ну, да, если времени много прошло, значит он уже не выскочка, а навий, и обнулить его не выйдет. Мы вообще ничего с ним сделать теперь не можем, только держать под каким-нибудь барьером как в клетке. Но неужели лорги, эти странные ребята, которые, как мне рассказывали, вместо рун и струнной энергии используют подручные средства вроде серебра и подорожника, не смогут придумать змеенышу судьбы получше? Хотя, чего ожидать от тех, кто не ходит в Правь и боится старших, пусть и говорит на общем.

Общий язык. Мастер учил, что он подсознательно понятен всем, но использовать могут лишь те, кому это необходимо. «На нем проще выразить смысл вещей, что выше человеческого понимания. Учитывая, что нам приходится с ними работать, старшие дали возможность объясняться, если не получать объяснения». Точно ли он в таком случае нужен этим недоволшебникам-инквизиторам?

Четыре месяца. Всего четыре полнолуния и обнулить выскочку, вернуть тело или его энергию на лист больше не выходит. Приходится бить, как всех. Уже не наше дело, «лоргам сдали». Нечисть. А если они весьма опрятные? Чего сразу драться, если можно отвести в Мольвактен? Пусть живут. А интересно, долго это выясняли, подсчитывали? Сколько правил прописано кровью? И почему четыре? Число как число.

За полупрозрачной пластмассой подпрыгивали пузыри. Раздался щелчок. Я стала рассыпать заварку по кружкам, оттягивая этап с кипятком. С координацией дела пошли в гору, а вот твердости в руках ещё не хватало.

Вдалеке запищал звонок. Невнятная возня развеяла тишину прихожей, и в следующую минуту в комнату ввалилась моя дружная троица. Прямо в куртках и мокрых от снега сапогах. Взрослые без особого энтузиазма крикнули вслед что-то вроде протеста, но он так и застрял в стенах коридора. Грязные лужи не преграда тем, на чьих щеках отпечатался возбужденный румянец.

– А вот и наш цветочек! Лилия кудреватая, – Рома изящно взмахнул руками. – Как поживает Олень Благородный?

– К лешему Хальпарена! – отмахнулась Катя, захлопывая дверь. – Что за мужик к вам прицепился?

– Мастер назвал его Иваном.

– Видели перстни? – Петя сделал страшные глаза. – Две штуки. Мелочь, а важная, типа, как жаба бумажная.

– Перстень?! – воскликнула Катя и тут же скривила гримасу. – Не шикайте на меня. Дело серьёзное. Чего тут лоргам понадобилось? Ты куда влезла, заюш?

Я вкратце поведала о первом деле. Умолчав про то, что решила отпустить беспятого, конечно. Не поймут. Все побросали верхнюю одежду на стол и слушали с тем вниманием, о котором, даже не подозревало большинство учителей из их обычных школ или университетов. Петя помог с чайником, расставил кружки по подносам, и мы вышли в коридор, сопровождаемые нервным позвякиванием.

Окна гостиной спрятались за плотными шторами. Над единственной рабочей парой ламп клубились пыльные облака. Взрослые, как это принято, изображали искреннее дружелюбие. Анна отсела от Хальпарена настолько далеко, насколько позволяла расстановка мебели в комнате. Елисей и Константин налаживали контакт с Иваном. Тот так же предпочел занять кресло подальше от младшего магистра, и теперь рассказывал про своих коллег и ситуацию со змеем, которого, по его словам, как раз дурили травами и звуками труб. И только старшие выпали из растянутой паутины обмена вежливыми улыбками: оба сидели на ковре. Азар заботливо настраивал непонятно где найденную гитару, Рафаэль дремал, прислонившись спиной к белой плитке печки.

С нашим появлением обстановка заметно изменилась. Кто-то выдохнул, кто-то ахнул, кто-то схватился за шанс развить беседу.

– Мамочки! – воскликнула Анна при виде меня. – Хальпарен, ради нави и листов, почему я уже второй раз вижу Вашу подмастерье в таком виде? Что случилось, деточка?

– С такой расцветкой лучше по стране не шастать, – согласился Рома. – Ну ладно кровь, молоко откуда, вот в чем загадка.

– От верблюда, – буркнула я, передавая чай мастеру и опекунам. Затем стянула плащ, бросила на печь и пристроилась к старшим, на случай, если Азар потеряет в ворсе медиатор. Когда такое произошло в прошлый раз, мы покупали новый ковер и тушили паркет. Хальпарен против обыкновения промолчал и даже не взглянул на коллегу, сосредоточив все внимание на подданной кружке.

– О, этот южный колорит! – Рома забрался с ногами на диван, уселся по-турецки и пристроил на щиколотках миску со сладким. – Помню, как познакомился с ним первый раз. Но-но не закатывайте глаза, укатятся. История на самом деле одна на миллион, слушайте все! Итак, давным-давно прибыл в наше царство-государство лорг из какого-то арабского Ордена с просьбой. Сказал, мол в гости к родственникам приехал, а одна племянница ведёт себя странно. Я тогда буквально первый год подмастерьем у Константина был, ну так он меня и взял с собой, так сказать, наглядный урок провести. Ну пришли мы, значит, а там лист прорвало, энергия хлещет, вот девочка мутировать и начала. Мастер все починил, а будущую вэкст…ку или шу? Ну, племяшку, значит, решили в гостиную на ночь отвести, а утром в Навь отправить.

– Какую гостиную? – не поняла я.

– Это ты припоздала маленько, – встрял Елисей. – На пару деньков всего. У нас ранее в Братстве была общая комната, где все от мала до велика могли часы скоротать. Хоть уроки пиши, хоть с товарищами обедай, хоть ночуй – никто слова не смолвит. Да только ее накануне, за день, выходит, до твоего зачисления ранаре разворотил. Отколь взялся – лес его ведает. Чисто было все. Слава Велесу, не помер никто. Но пока наново отстроим… – он неопределенно махнул рукой.

– Да, великие страницы нашей истории, – драматичным тоном произнес Рома. – Придет время, и костяные дверцы этого шкафа вновь откроются и примут нас, творцов завтрашнего дня, ибо все в мире циклично. Кот, хватит ржать. Я тут серьезные вещи говорить пытаюсь. Короче, вернулись мы в Братство, осмотрели вэкст...синю? Ну, будущую навку. Она вродь как спокойная, на адеквате пока. Отвожу ее в гостиную, а там девки пьяного ёжика вызывают.

– Какого-какого ёжика? – переспросил Петя.

– Пьяного. В хлам, – повторил Рома и для выразительности разрезал воздух диском печенья, крошки которого тут же улетели в бархат подушек. – Сидят, понимаешь, вокруг блюдечка с какой-то палёной жижей и бормочут: "Пьяный ёжик, приди! Пьяный ёжик, приди!" И что я гостье должен сказать? Вот, полюбуйтесь, домашнее задание по теме "Взаимодействие с духами и телесными сущностями". Спиритология во всей красе. Точнее, спиртология.

– Ложь, брехня и провокация! – запротестовала Катя. – Не было такого.

– Как не было? – взвился Рома. – Как не было, когда было? Как не было, когда это мой журнал был вообще? Я специально его вам подложил, думал, будете гномика сладкоежку вызывать, а я потом конфеты доем. А вы...

– Так бы гном к вам и примчался. Через границу, таможню и без визы, – подал голос Иван, проглотил зажатый между зубами кусок сахара, запил чаем и продолжил поучать несмышленое поколение: – Это вам не шутки. Ордену потом разбираться, с людьми работать. А рук сейчас, простите, итак: раз, два – обчелся.

– Не то, что в восемьдесят шестом, – хмыкнул Рома. – А че? Будем как в старые добрые времена до унии, когда всех выскочек и навьих видели. Эх, книг понапишут, в психбольницы набегут… – он мечтательно закатил глаза и вдруг опомнился: – Кстати про «пишут», не подскажете ли, товарищ, имя-отчество-номерок? Связи такие полезные надо сохранять.

– Вам сейчас работы меньше, – заметил Константин. – Люди верить перестали. А когда не верят, так и замечать перестают.

– Бред, – скривилась Катя. – Существа же есть. Как можно не замечать, то что носится у тебя под носом?

– Да, не, он все верно говорит, – с полным неохоты вздохом признал Иван, возвращая Роме телефон со своими контактами под его шепот «Честь. Большая честь, товарищ». – Во что веришь по-настоящему, то и существует. Для тебя. Оно и без тебя существует, конечно, но тебе-то какое дело? Человеческое восприятие – странная штука. Вот скажи, – обратился он к Рафаэлю, как к наиболее дружелюбному лицу из пары старших, – у них на самом деле такие тоненькие струны? Ну так калечно, простите, чувствуют. Одни и в сломанной лампе увидят предзнаменование. А другим аспида на колени посади – не заметит. Благо, первых редко слушают.

Все на секунду замолчали, наверное, размышляя над тем, как долго можно игнорировать зубастое нечто, вцепившееся когтями в штаны. Я бы не выдержала и погладила.

– Вообще, никогда не понимал, – внезапно выдал Иван, отхлебнув чай, – как можно детям столько информации поставлять. Несовершеннолетних на задания отправляют... Ну, ладно мастера, но родители!

– Мои не против, – пожала плечами Катя. – Даже рады, что доча такую пользу миру приносит. Ну, и деньги в семью, конечно. И вообще, прикольно, когда в семье есть "волшебница". Немножко сказки в серые будни. Не со всеми так просто конечно. Вот к Роме, – она ткнула парня в бок и выхватила из его рук очередной пряник, – магистр домой приходил.

– На разъяснительную беседу, – поддержал Рома. – Со всякими там бумажками, как положено. Но тоже договорились. Это же вроде призвания, ничего не поделаешь. Может, с кем-то и драться приходится.

– Выдумщик! – усмехнулся Елисей. – Хотя вот с Петром тяжелее за всех было, пожалуй.

– А что было?

Петя вдруг перестал улыбаться, опустил глаза и стал выдирать катышки со свитера. Осознав, что народ продолжает ждать ответа, он пригладил бровь, выдохнул в сторону и пробурчал:

– Какая разница? Это... Типа... Вас вообще не касается. Все.

Он сунул целый пряник в рот и принялся сосредоточенно жевать.

– Ладно... а что вы? – Иван обернулся ко мне. – Я так понял, ты не родная дочь. В смысле, я хотел сказать... Ну, может, и родная, не знаю, хотя, как такое может быть? Такая тема просто необычная пока. То есть, я ничего не имел ввиду такого, просто… Короче, ну... Неважно. Что вообще, как?

Он замялся, явно жалея, что открыл рот. Я откашлялась в кулак, потерла губы и понадеялась, что щеки не вспыхнули, как у Кати. Мальчики еще громче захрустели печеньем. Петя подавился и Роме пришлось совмещать жевание с оказанием первой помощи. Азар, к счастью, уже минут десять как пытался вспомнить или придумать какую-то заковыристую мелодию и потому не реагировал на внешний мир. А вот Рафаэль, как и всегда, принял выпад совершенно спокойно. Не настолько, чтобы объясняться, но достаточно, чтобы ответить правду – краткое: «Мы не против».

Молчание крайней степени неловкости было почти мгновенно убито звонким хлопком ладоней Константина.

– Так, уважаемые, если память не гуляет налево, на повестке дня у нас аспид. Как насчет, наметить стратегию?

Все с удовольствием перебрались на спасительную шлюпку. Хальпарен наконец оставил кружку в покое и выпрямился, из-за чего Роме пришлось вжаться в спинку дивана, уворачиваясь от рогов.

Итак, план. Поскольку для выскочки змей уже слишком старый и давно перешел в категорию навьих, вся ответственность за него лежит на Ордене. Конечно, на случай непредвиденных обстоятельств поблизости останутся старшие. Однако главная задача вактаре – удержать змея в пределах поля. Таким образом, лоргам будет проще его убить. Стоп. Поток мыслей превратился в водопад и разбился о череп.

– Убить? – воскликнула я громче, чем собиралась.

– Конечно. А ты что думала?

Я помотала головой и притянула колени к груди. Разговор продолжился. Значит, удержать. Для этого решили накинуть поверх поля щит-купол и держать до тех пор, пока лорги змея не испепелят. Иван одобрил и вышел позвонить – разузнать у своих про запасы пиротехники и горючего.

– А че бы ему, типа, голову не рубануть по-быстрому и все? – спросил Петя.

– А вторая вырастет ты что делать будешь? – отозвалась Катя. – Мало ли какая у него генетика.

Все шесть струн запели по команде пальцев и тут же умолкли, прикрытые ладонью. Азар вышел из транса, зажал медиатор в зубах и с демонстративно скучающим видом оглядел комнату, разминая усталые кисти. Рома принял это за приглашение, сполз на пол и подсел к музыканту с деловым предложением, с, так сказать, ненавязчивой просьбой сыграть что-нибудь эдакое для нашей скромной публики, если это, разумеется, никоим образом не утомит и не заденет маэстро. Катя ткнулась мне в плечо, дожигать испанские костры на щеках. Петя перестал жевать и застыл с набитым ртом, в жадном ожидании ответа.

«Маэстро» опустил веки, прикидываясь размышляющим, давать ли ответ на столь дерзкий вопрос, выдержал паузу и опустил подбородок ровно на пару градусов. Почти маниакальный блеск зрачков вспыхнул с новой силой, Петя замычал, порылся в карманах и подкатился к нам, махая телефоном. Катя схватила его за запястье и подслеповато всмотрелась в экран, где светился черный столбик текста:

Тихо скрипнула дверь незаметной избушки,

Что укрыта от глаз кучерявой листвой

На окраине лешим забытой опушки,

Где нас ждёт после боя малыш-домовой.

Но с порога опять вызывают на дело.

В ритме танца трахаг пляшет сердце в груди,

И железо на коже опять охладело -

Значит жаркая ночь у гейду впереди.

В жуткой пляске теней больно дрогнули струны.

Отрекаться не смей – мы ещё поживём,

Выпьем браги, споём и зажжем наши руны

На кристалле вселенной бессмертным огнём.

Рвутся узы. Свинцом наливаются веки.

Но душа не уйдёт как всегда к небесам.

Ты останешься присно и ныне, вовеки,

Как потерянный призрак бродить по листам.

Рома, пробормотал под нос первых два слова и присвистнул. Катя тоже с одобрением закивала. Петя сделал чудовищный глоток и наконец озвучил просьбу нормальной речью.

– Она, типа, очень популярная в Братстве, я и подумал, хорошо бы… Аккорды, типа, легкие, старая, там все на один мотив, – пролепетал он. – Последняя строчка каждая, типа, на повтор. Ну, типа, как припев.

Хотелось бы знать, что для Азара считалось сложным. А еще, чтобы все эти «популярные» вещи доходили как-то побыстрее. Текст я, естественно, видела впервые. И когда все, включая мастеров напевали мелодию, мне оставалось только молча держать телефон и медиатор, пока Азар подбирал подходящий перебор.

– Вы чего, петь собрались? – Иван замер в дверях. Человек, различающий слова только по тону, решил бы, что мы взялись восстанавливать Речь Посполитую. На вопрос о проблеме лорг смягчил голос до роли ясельного воспитателя и произнес: – Я только хотел сказать, что в нынешней ситуации не считаю правильным шуметь. Эта игрушка не стоит нашего спокойствия.

Где-то за стеной замолк дребезжащий холодильник. Дальняя лампочка содрогнулась под абажуром. Ближняя и вовсе погасла, передав пост двум острым зеленым огонькам. Рафаэль тут же ухватил Азара за локоть и одними губами промолвил что-то, чего за вуалью темноты разобрать не удалось. Тот прикрыл его руку своей, успокаивая то ли себя, то ли его, и обратился скорее к пустоте за спиной Вани, чем к нему самому.

– Говорю тебе, искусство куда дороже спокойствия, здоровья и целой жизни. Ибо оно вечно и несет в себе смысл, а остальное уже через миг может кануть в небытие. Итак, вот вам проигрыш.

Ядовитый лёд фраз растаял с первыми нотами мелодии. Вактаре в который раз за вечер стряхнули с плеч напряженное оцепенение. Иван простоял на пороге всю песню и посмел занять место только после припева следующей композиции, а точнее заказанного Катей «человека, продавшего мир». После «человека» по комнате прошёлся «лесник» прямиком в «проклятый старый дом» в поисках «батарейки». Я старалась запомнить названия, а потом найти и, хотя бы к следующему разу, выучить часть слов. Некоторых песен в интернете не было, их вспоминали на ходу, и тогда вместе со мной замолкал Иван.

Стрелки циферблата уже три часа подряд показывали десять вечера. Когда Елисей обратил на это общее внимание, взрослые засуетились и приказали нам ложиться спать. Хальпарен снял поломку со стены и унес во тьму коридора. Старшие во сне не нуждались, а потому, чтобы не мешать нам, сложным смертным, решили прогуляться по окрестностям.

Под сиденьем дивана нашлась пара одеял, в кладовке завалялись плед и покрывала. Здорово, что печку натопили. Если бы еще вместе с дровами сгорела моя брезгливость, вообще было бы замечательно. Я кое-как пристроилась на краешке дивана и накрылась до ушей. Впрочем, это не мешало слушать шутливую перебранку Кати и Ромы по поводу преимуществ пухлых подушек над плоскими «ковриками». В конце концов Анне пришлось на них шикнуть.

– Спокойной ночи, товарищи, – зевнул на всю комнату Рома.

– Наши ночи такие же спокойные как у молодых родителей с новорожденным, – заявила Катя.

Спустя примерно полчаса шорохи угомонились. А спустя еще четверть сменились осторожным сопением. Только меня сон решил проигнорировать. Плед возомнил себя пятимерным существом и извернулся так, как при дневном свете никогда бы не осмелился. Легким перестало хватать воздуха, а тот, что все-таки проникал в ноздри, по ощущениям, оседал внутри толстым слоем пыли. Так и не найдя удобного положения, я встала и на цыпочках выбралась в коридор. Под кухонной дверью лежала тонкая палочка лунного света. Если старшие еще не успели вернуться, комната должна была быть пуста и открыта для тех, кто решил сойти с ума на часок-другой.

План провалился. За столом склонился над кружкой сгорбленный точно древний одинокий вяз Хальпарен. Острые плечи и выпирающий даже из-под плотной мантии позвоночник отпечатали на стену синюю тень, похожую на горную цепь. Я села рядом, будто бы мы нарочно заранее наметили очередную практику. На стене среди холмов выросли очертания одуванчика. Или репейника, тут по настроению. Дерево продолжало глядеть в чайное озерцо, цветок крутил на палец лепестки-колючки. Говорить в таких ситуациях либо излишек, либо необходимость. И пусть ночные беседы не сравнимы с самым искренним молчанием, искусства и тонкости последнего мне не хватило. Выдержав достаточную паузу, чтобы завязать узелок задумчивой тишины, я сложила ладони перед носом и шепотом спросила у них:

– А обязательно его убивать?

Мастер не уточнил кого. Только склонил голову, заглянул в глаза и, словно бы найдя в них ту меня, которая сумеет уловить смысл, ответил:

– Да.

– Зачем?

Этот глупый наивный вопрос вырвался помимо воли и отразился на лице магистра эмоцией, которая всё никак не давалась сознанию. Сперва она казалась подозрительностью или удивлением, потом проявились оттенки страха или печали, а теперь из глубины поднялось что-то теплое и очень тихое. Ее нельзя было прочитать по одной лишь мимике или выражению глаз. Будто сами струны передавали свою энергию, наигрывали мелодию, приглушенную больной душой. Почему именно больной? Догадка. Но что еще можно так бережно и ревностно укрывать как не глубокие тяжелые раны?

На этом сердце скопились три сотни лет, по нему прошлись войны, революции, падения империй, смерти тех, чей век короче. Мое пока немного чище, оно не понимает, всего, что чувствует. Надеется, что он поймет за двоих, решает подумать о чем-то позже, размышляет о том, что попроще.

Сказки научили, что положено уничтожать ужасных, по мнению писателя, чудищ. Но неужели никого из ловцов кошмаров не пугала даже сама мысль об убийстве? Лес с ними, с остальными вактаре, но Хальпарен как наполовину навий должен был почувствовать мою дрожь. А, может, монстры тоже читают детские книжки? Пугают ли они своих малышей человеком на кровати? Бояться ли они светлых комнат? И какого это, пустить кровь своему страху, глядя, как он превращается в жалкое ничтожество, скулит и в предсмертных слезах уползает прочь? Я не помнила. И не очень-то хотела вспоминать. Только пролепетала с верой в мудрость мастера:

– Просто, ему же будет больно. В смысле, он же живой. И... Как всё живое, он, наверное, не хочет умирать. А мы с чего-то решили, что можем выбирать его судьбу за него. Как-то это все неправильно. То есть, понимаю, он очень опасен, но что, если он не хочет быть плохим, просто по-другому он не умеет. И... Может... Его можно вылечить или научить быть другим.

– А если он не хочет лечиться или быть другим?

Вопрос поставил в тупик. Как можно не хотеть лечиться? Как можно не хотеть избавиться от того, что губит тебя? Особенно, когда надежда на восстановление не знала запаха ладана. Когда есть выбор – ставить рядом свечи или капельницу. Я почти завидовала тем, для кого есть лекарство. Но это мои чувства и мысли, а что в голове у дракона? Может, а точнее, даже наверняка, он должен думать по-другому? У него даже тело устроено иначе, значит и внутри все шиворот навыворот. Я ухватилась за эту идею.

– Ну, тогда в его понимании мира это может быть и не проблема. Наоборот, он молодец, это мы дураки. В смысле, что, если это мы делаем неправильно?

– Я не знаю, что правильно и что неправильно. Я знаю, как делать нужно, и как не нужно, чтобы поддерживать порядок.

– Но кто сказал, что это порядок? Кто сказал, что все хорошо, в смысле, что все идет как надо?

– Никто. Но все поддержали.

Мастер чиркнул ложкой по ободку кружки и сжал ее в руках, согревая вечно холодные ладони. К чаю он не притронулся, но оно и неудивительно. Вся заварка всплыла на поверхность, разрезая круг на четыре части кривым крестом. Можно было бы соскрести ее, но толку дергаться, когда вода остыла? Я подтянула одну из курток и легла, обводя взглядом узкие полоски жалюзи поперек темного квадратика окна.

Почему даже в более простой реальности все остается таким сложным? Нет, все гармонично и относительно постижимо, но вопросов то меньше не становится. А, может, проблема не в мире, а его зеркалах? А, может, проблемы нет, и все надуманно, для баланса.

Импровизированная подушка поползла прочь из-под щеки. Ну что на этот раз? Ногти смяли ткань. Кто-то потянул еще сильнее. Я обняла болоньевый рукав и подняла голову, собираясь возмутиться. Из груди вырвался панический крик. Они стояли надо мной, держа алую мантию, за которую я цеплялась все это время. Стояли за их спинами и те, другие, многие. Стояли и смотрели. Шелк выскользнул из пальцев и, превращаясь в огненный шлейф, обжег их. Мимо полетели мраморные колонны. Пламя отдалялось, заполняя собой потолок. Ветер холодел, путал кудри, бил в спину. Хорошо бы падение оказалось больнее, всего этого.

– Какая холера открыла тут окно? Заморозите мелкую, прибью, не разбирая!

– Кто мою резинку видел? Я вчера на диване оставляла.

– Погоду вродь нормальную обещали, проблем быть не должно. Да, четыре ложки, п-жал-ста.

– Ли, типа, спит еще или будить уже можно?

Каждое утро у нас на Земле начинается одинаково. Я выпрямилась, натянула рукава до костяшек, поёжилась и оглядела суматоху, щурясь от зябкой серости зимнего утра. Народ носился по дому. Азар захлопнул окно так, что стекло едва не вылетело прочь из рамы. Катя как раз влетела обратно в комнату с найденной пропажей в руках и подсела ко мне за помощью с прической, параллельно так активно пересказывая сон, что даже Рома в итоге взмолился о секунде тишины. К несчастью, Петя только что нашел в кладовке старый магнитофон с парой кассет и как раз ради интереса ткнул на кнопку. Техника отозвалась радостным шипением. Петя виновато глянул на Брата и соединив два указательных пальца громким шепотом спросил:

– Ты не против, если я, типа, включу музыку?

– Ясное дело, – Азар посмотрел на него, как на идиота. – Надо все с музыкой делать!

– Ну, давайте тогда с музыкой, хорошо, – вздохнул Рома. Ему то хватило ума сообразить, что спорить со сверхъестественным существом вредно для здоровья. К тому же, умирать под королевский рок гораздо веселее, чем в тишине.

Пару минут сакральных манипуляций с карандашом и магнитофон съел кассету. Прерывисто заворчал бас. Как долго я смогу выносить жару? Ох, Фредди, милый, мы сидим на кухне[1].

Все пили чай, ожидая ушедших на разведку мастеров и Рафаэля. Катя взялась наточить кинжалы. Добравшись до моего, она закатила глаза, пробормотав что-то про безруких древоруких. Под напором ногтей, ножей, ругательств и черной магии пластина сдалась, отошла от лезвия и полетела в мусорное ведро. Как эти пытки сказались на инструменте думать не хотелось.

Петя стал собирать грязные чашки в раковину. Азар было протянул ему свою, как вдруг застыл, омывая ножку стола пустым взглядом. Мы замерли, перекидывая недоумение друг на друга. Где-то поблизости, будто бы мимо затылка, прошла легкая вибрация, по спине побежали мурашки, в ушах звякнул и умолк вялый колокольчик. Старший выслушал, моргнул, щелкнул пальцами у виска и указал на выход. Вактаре встрепенулись. Катя убрала волос за ухо, Петя бросил на посуду замызганное полотенце и без особой надобности поправил хальсбанд, Рома вытер ладони о штаны и кашлянул. Пора.

Народ расхватал куртки и высыпался в коридор. Я не разобралась как выключить магнитофон по кнопкам, так что просто выдернула из розетки.

– Эй, подожди! – вскрикнул он напоследок. – У меня новая жалоба. Я в вечном долгу за твой бесценный совет[2].

Вечный долг — это как-то слишком серьезно. Особенно для тех, кто этот самый век не доживает.

Мой плащ, по общему мнению, выглядел хуже самого чахлого пуфалуна, так что на улицу я вышла в пальто Азара, рукава которого прежде на четверть закатали. Сам Азар брел впереди всех, прокладывая какой-никакой путь в объятиях белых горбов. Скорее, конечно, никакой. Но жаловаться никто не смел: сами от телепортации отказались.

Про здешний снег, я, в общем-то читала, да и на родине зимы никто не отменял. Но чтобы вот так цеплялся к одежде и обуви – это уже чересчур. Стало интересно, примерзает ли он к коже? Я украдкой соскребла немного в кулак. Холод опалил ладонь, пальцы покраснели. Снег не прилип, только скомкался в фигурку, похожую на маленького ежа.

Катя заметила мой жест, почему-то взвизгнула, украла верхушку ближайшего сугроба и запустила в мою сторону. Я пискнула и отскочила. Маленький еж выпал и затерялся под ногами. Снаряд промахнулся и приземлился прямо в капюшон бредущего впереди Пети. Тот ахнул, схватился за шею и крутанулся в нашу сторону.

Мы подняли руки в знаке мира, а Катя на всякий случай ткнула пальцем в сторону плетущегося позади Ромы, который как раз присел завязать шнурок. Очень небезопасное дело для обвиняемого. Петя махнул нам разойтись в стороны, слепил шар и запустил другу в макушку.

Ядро ударилось о цель и рассыпалось по волосам. Раненый и ошалевший от такой дружбы Рома вскочил на ноги, отряхиваясь как мокрый пес.

Мы бросились прочь настолько быстро, насколько позволяли снежные завалы. Со стороны это бегство, наверное, напоминало ритуальный танец обкуренных шаманов. Ощущалось именно так.

Поравнявшись с Азаром, все снизили скорость. Запыхавшись и окончательно запутавшись в длинном пальто я на мгновение остановилась и оглянулась.

К нам со злорадной ухмылкой от уха до уха приближался Рома. К груди он прижимал огромную снежную тыкву. Уже готовая упокоиться здесь, под серым небом и ледяным тыквенным пюре, я села на землю. Рома замахнулся, отклонившись всем телом, и обрушил холодную месть на обидчиков. Ребята заметили мою капитуляцию как раз вовремя, чтобы успеть разбежаться в стороны. Ком пролетел мимо и попал прямо в спину Азара. К алому пуловеру прицепилась наглая белая клякса, на плечах заискрился сахар. Все замерли.

Старший медленно обернулся. Уголки его губ дрогнули, но лицо осталось нарочито раздраженным. Он оглядел нас и вдруг резко шаркнул подошвой по снегу, окатив всю четверку пушистой лавиной. Визг почти сразу перешёл в смех. Отряхиваясь от мокрых хлопьев, я успела заметить игривый блеск в темной глубине изумруда. Редкое тепло, адресованное кому-то кроме Рафаэля. Такое надо бы в альбом собирать.

Вдалеке замаячили знакомые фигуры. Сугробы сменились расчищенной равниной. Мастера заметили наше приближение и замахали кто руками, кто кинжалом.

– Мы уже думали посылать за вами орлов – усмехнулся Рафаэль, выходя к нам навстречу.

– А мы привидения! – заявила я, наблюдая за реакцией старших и взрослых, и, только уловив намек на улыбки, продолжила. – Ди-икие! Но очаровательные.

– Вактаре-привидения – это почти ранаре. А ранаре с любым монстром расправятся, правда, дети? – сказал Константин.

– Если что-то пойдет не так, мы будем поблизости, – предупредил Рафаэль. – Ответственным за сигнал назначается Халь…

– В следующий раз, – отказался мастер, искоса глянув на Елисея. – Ты же знаешь, я… не слишком удачлив в таких процедурах. Осмелюсь предложить эту роль Константину.

На этот раз спорить никто не стал. Старшие удалились.

Вдоль кромки леса, обвивая деревья, тянулась красно-белая лента. Со стороны это можно было принять за стройку или еще какой проект. К нам подошел патрульный лорг, поговорил с Елисеем, поднял полосатый барьер и пропустил «к объекту».

Аспид спал далеко впереди на просторной поляне, свернувшись клубком, как огромный черный кот. Крылья одеялом укрывали бока. Шипастый хвост, перекрутившись у ближайшего ствола, лежал на вытянутой морде, спасая глаза от назойливого утреннего света. Вокруг, точно муравьи у подтаявшего мороженного, сновали люди в кожаных куртках. Ходили, переговаривались, таскали какие-то канистры. Немного, от силы пять человек. У всех короткостриженые волосы, массивные перстни на пальцах и серьезные лица. На наш приход те особо не отреагировали. Так, кто кивнул, кто поднял руку. Только самый младший на вид выделил целую минуту странного взгляда на прически мастеров.

Патрульный жестом пригласил занять позиции.

– Вам же недолго? – спросил он Елисея. – Сколько тут рисунков надо?

– Руны – дело нехитрое. Сил-то в нем сколько оставили?

– Его тут гонять особо негде было – домов понастроили. Трубами чуток приглушили и трав наверх. В Ордене одобрили. Но Вы не парьтесь особо, мы тоже не детсадовцы, работу знаем. Минут за двадцать точно дотлеет.

– Сговорились. Работайте. Дети мои, – обратился он к нам, – расходимся кругом. На земле без снега от всех по руне с кровью. Струны разогреть хорошенько, головы тоже. Как пепел собирать начнут – все в Братство, в Смотровую. Чистить не будем.

– А если, – чуть слышно спросил Константин, – что-то пойдет не по плану?

– Коли что, – так же тихо ответил Елисей, – поток снять, подмастерий прочь куда убрать. Пусть бежит себе. Все лучше, чем тела считать. Не те времена нынче. Отложили в памяти? Все.

Он развел руками, приглашая разойтись по позициям. Из-под снега проглядывала темная полоса окружности. Анна с Катей остались у ближайшей точки линии. Константин и Хальпарен увели нас с Ромой дальше. Остановившись почти у края поля, мастер указал мне место для рисунка. Кинжал с кротким звоном вышел из ножен, и к влажной дуге земли прирос след вроде птичьей лапки.

– Поставь нож нормально. Ты руну наносишь или колбасу режешь?

Я вонзила лезвие по самую рукоять и ещё раз прошлась по линиям. Затем сложила жест и оглянулась на своих. Катя тоже справилась, заметила меня и подмигнула. Мальчики заканчивали работу: Рома вытирал клинок, Петя подчищал края надрезов кончиками подошв. В висок ткнулся пистолет пальцев Хальпарена, разворачивая голову обратно к рисунку. Да на секундочку всего отвлеклась, что такого?

Лорги тем временем тоже разделились на группы. Одна пара притащила двузубые вилы на длинной рукояти, которыми, точно скобами степлера, но со всей возможной осторожностью, закрепили шею и середину хвоста змея на снежной глади. Вторая стояла в стороне с трубами и пиротехническими пистолетами наготове. Последняя тройка с Иваном во главе ходила вокруг аспида, поливая того жидкостью из канистр, как груду углей. «Груда» подрагивала от холодных всплесков, но пока спала.

В уме отчего-то закрутились стишки из английской книжки:

Он стал под дерево и ждет,

И вдруг граахнул гром –

Летит ужасный Бармаглот

И пылкает огнем!

– Запомнила, что сказал Елисей? – едва двигая губами спросил мастер. Я кивнула. – Так вот забудь и уходи с первыми искрами, – сказал он еще тише. – Поток сам подержу.

– Да ладно Вам, – рассеяно прошептала я, наблюдая, как аспид повел задней лапой, почесывая бок. – Справлюсь, не переживайте.

– Благодарю, но предпочту пережить, – возразил Хальпарен. Поправил мою руну носком обуви и повторил: – Просто сделай как я прошу.

Он выпрямился и, подобно всем остальным, сложил жест. Воздух задрожал, словно его нагрели, и над кругом, собравшись на уровне макушки самой высокой из ближайших сосен, надулся прозрачный купол – наш скромный барьер.

Канистры бросили к деревьям. Кто-то крикнул. Лорги разбежались. Вактаре сложили жесты. Раздался выстрел. Крыло вспыхнуло.

Змей открыл глаза. Взвыли трубы. Дрожью отозвались струны. Из черной глотки вырвался яростный рев. Хальпарен толкнул меня назад, перехватывая жест в свободную руку.

Я шлепнулась в снег, тут же вернулась на ноги и схватилась за кинжал, прикрывая лицо. Кожу жгло от жара. Аспид метался в агонии, пытался вырвать шею из-под вил, прикладывая к земле то одно, то другое ухо. Пламя перетекло на спину, обхватило все тело. Свободный конец хвоста бился о тающий снег, выплескивая в воздух яркие искры. В дыму носились люди. Лорги, что работали с канистрами, бегали по кругу, уклоняясь от огня, бросались черными ядрами. Одно из таких ядер ударилось о чешую и взорвалось.

Новая вспышка. Рев стал хрипящим визгом. Змей взбрыкнулся, взмахнул крыльями. Те уперлись в купол. Струны заскрипели. Хальпарен сгорбился, зажмурившись, уперся в стену. Лорги разбежались в стороны. Вновь взвыли трубы.

Аспид встряхнул головой, словно пытался избавиться от ушей, выгнул шею под железом и распахнул пасть. На клыках блеснуло золото. Струя пламени вырвалась из глотки прямо в нашу сторону и влетело в барьер. Тот дрогнул, начал таять. Хальпарен зашипел, но жест не опустил. Я подскочила к нему, нарисовала щит, прибила его как заплатку.

– Вос-с-станови, – выдавил мастер.

– Что? – сквозь рев, трубы и нервные голоса переспросила я. По ладоням забарабанило отдачей энергии.

– Восстановление струн в барьере. Fort![3] – приказал он.

Очередная вспышка – лорги бросили ядро. Я сняла щит, начертила руну, повела волну. Как и сотню раз в Мольвактене, по пальцам потекла приятная прохлада. Купол стал зеленеть. Труба на мгновение умолкла. Змей сглотнул. Пламя сбилось до мелких синих языков на чешуе. Хальпарен прерывисто выдохнул.

Воздух все еще дрожал от жара, но дым чуть рассеялся. В мутно-серой пелене вновь показалось ружье. На этот раз за него взялся Иван. Крикнул, вскинул дуло. Аспид открыл было рот, но курок спустили быстрее. Искра юрким шариком влетела в черную пасть, взорвалась.

Пламя, лизнув морду, заструилось по языку. Змей взревел, и рев этот был как скрежет ножа по стеклу бутылки, только с громкостью сирены воздушной тревоги. Взревел и, обезумев от боли, рванулся вверх. Вилы выскользнули у лоргов из рук, налетели на купол, упали, едва не задев хозяев. Те разбежались в стороны, вновь закружили хоровод, что-то поочередно выкрикивая друг другу. Завыла труба.

Аспид махнул хвостом, уложив одного из обидчиков на землю, опять потянулся к небу. Горящие, уже отчасти дырявые крылья толкнули барьер. Вся энергия восстановления отдала волной в локти.

Я ахнула, упала на колени. Формула слетела. Купол треснул и с протяжным хрустом разорвался. Дым черным облаком вышел на волю, пропитывая воздух сажей. Сквозь мутную пелену показались очертания фигуры Елисея. Тот вскинул руки.

– Spring![4] – крикнул Хальпарен.

Я бросилась к лесу. Скорее. Туда, где можно спрятаться. Отсидеться, скрыться. Тихо, без страха. Скорее. Куда-нибудь.

Добежав до деревьев, я схватилась за одно из них, дыша как пес, притащивший хозяину палку, оглянулась на поле.

Честно сказать, никогда бы не подумала, что можно смешать майский шест с чучелом масленицы. Мастера, вопреки договору, не разбежались и теперь удерживали змея в кругу, накинув на него блестящие нити, похожие на струны. Лорги же набросили вдобавок пару цепей и продолжали носится хороводом, швыряясь черными ядрами.

Аспид полыхал, рвался прочь, плевался огнем и ревел. От крыльев остались только тонкие линии изогнутых костей. Взлететь он бы больше не смог.

– Лили! – Катя едва не повалила меня с ног. Задыхаясь от бега, она одной рукой утирала с лица сажу, другой трясла мое плечо. – Лили, они там остались! Рома с Петей. Они там. Надо их забрать. Бежим!

– Какое бежим? – я вырвала руку из хватки. – Никто не бежим! Елисей сказал…Ай!

Мы прыгнули за дерево, пряча головы в снег. Аспид дыхнул огнем в нашу сторону. Струя не достала до леса, но кожу обдало жаром. Одежда взмокла от стаявшего льда. Катя тряхнула волосами, диковато озираясь. Затем снова подскочила ко мне, вцепившись в пальто.

– Идем! – громким шепотом упрашивала она. – Идем! Бежим! они там!

– Ну и дураки! – пискнула я, упираясь. Аспид извернулся, закусил зубами одну из цепей, рванул на себя. Послышался целый хор криков.

– Лили, они же умрут! Они вс-ах ты ж черт! – завизжала Катя, стянув меня за шиворот.

Змей вырвался из пут. Точно огромное сбитое черно-алое одеяло он метался и катался по полю, разгоняя людей. На земле оставались тряпочки следов. То ли кожа с чешуей, то ли талые проплешины. Ближе. Очень близко.

Катя взялась за кинжал, нарисовала руну, не сводя глаз с аспида.

– Лили, встань за мной! Нужно его оббежать. Давай!

– Уйти надо! Котяра! – я с силой дернула ее за локоть.

Формула сорвалась. Короткая желтая вспышка сверкнула около змея. Тот вскинулся, заверещал, бросился к нам. Над ухом ругнулись. В мыслях мелькнуло:

Взы-взы – стрижает меч,

Ува! Ува! И голова

Барабардает с плеч.

Я нащупала на груди хальсбанд, с силой дернула цепочку. Маленький клинок остался в кулаке. Лезвие расцарапало воздух. Цепочка летала за ним, била по запястью. Послышался крик. Похоже, Константина. Катя рванулась в сторону. Аспид приближался. Круговой жест. Кисти обожгло. Огонь. Свет. Взрыв. Мрак.

Мир содрогнулся. В позвоночник ударила горячая волна. Мимо проплыли клубы пара. Следом – струны листов. У самого носа проскользнул кончик чешуйчатого хвоста.

Проскользнул и пыльной дорожкой осыпался на землю.

Лес застыл как околдованный. Над полем, теперь похожим на грязную разноцветную кашу, повисла настороженная тишина.

Блокировка листа. Кажется, так это называлось. Стало ясно кого звал Константин. Рафаэль успел как раз вовремя. Вряд-ли простой щит мог нас спасти. Правда энергии много вытянуло.

Ноги уже не держали, колени утонули в снегу. Катя лежала рядом. Я похлопала ее по руке. Все кончилось. Можно отдохнуть. И отметить. К нам как раз подходили остальные.

Хальпарен обогнал коллег, замер, подбежал ближе, словил мою руку, коснулся плеча, словно не верил, что перед ним действительно его ученица. Я не выдержала и прыснула – так непривычно видеть взъерошенного магистра. Тот мгновенно отстранился, изображая негодование.

– По-твоему, это смешно?

– Да ладно Вам, мастер, – я потянулась вперед и взяла его руки обратно в свои. – Зато теперь будет, что в Братстве обсудить, скажи, Кать?

Катя промолчала. Уснула, что ли? Пришлось позвать громче. Никакой реакции.

– Лили… – начал было Хальпарен.

– Кать. Катюш, эй, – я потрясла ее за плечо. Подруга не произнесла ни звука. Я дернула настойчивее. – Катя. Котяра. Котик! Вставай, не дури! Нам выбираться отсюда надо.

– Лили, – мастер потянул меня за локоть. Я все еще не разжала пальцы, и Катя перевернулась на спину.

Кофейные капельки карих глаз задумчиво разглядывали серую бесконечность. К подбородку, размазав помаду, глупый шутник провел маленькую красную полосу. На груди, впиваясь в куртку и кожу под ней, чернел обугленный металлический медальон – сломанный хальсбанд.

Холодные руки оттащили меня куда-то в сторону, так чтобы в поле зрения осталось только рыже-зеленое пятно. Они же держали мои плечи, пока где-то далеко, словно за широкой стеной, шелестели голоса. Один раз сквозь этот шелест прорвалась яркая, протяжная нотка. Крик знакомого голоса разрезал воздух, мир, кости ребер, добрался до органов и сжал горло. Колени приросли к земле, словно бы всегда являлись ее частью. Веки опустились, свет больше не мешал. Звуки снова утонули в вязкой дали. Осталось только тупое постукивание под пальто.

Потом кто-то толкал в бок, звал, поднимал на ноги, куда-то вел или нес. Спина оперлась на мягкое. Щеки погладило тепло. Рядом что-то падало, хлюпало, сморкалось.

Опять повторили мое имя. Очень близко. Я открыла глаза и встретилась взглядом с двумя серебряными кольцами радужки. Гавриил ждал ответа. Осознав, что ждать придется долго, он повторил:

– Хальсбанд, Ли. Нам необходимо его рассмотреть. Ты ведь его не потеряла?

Ладони почему-то сильно болели. Оказалось, кисти все это время были сжаты в кулаки. Над рядом красно-белых полумесяцев в одной из рук лежала заветная железка. Я сглотнула, помотала головой и протянула амулет.

Гавриил поднял его за цепочку, придерживая пальцами крошечное лезвие, покрутил и передал Вельзевул. Та постучала ногтем по рукояти, вскинула брови, снова стукнула и долго прислушивалась. Ничего не происходило.

– Поздравляю, – сказала она наконец. – У нас абсолютница. Везет тебе на них, сохатый.

– Но она сняла хальсбанд.

– Снять сняла, да бросить забыла. Плохой ты мастер, быстро палишься. Надо бы ее кому другому передать, а то будет, как всегда. От камертона до кристалла доберешься, а там и без второго пришествия…

– Довольно смеяться, – перебил Гавриил, возвращая мне амулет.

«Она не может по большей части удержаться, чтобы не говорить».

Во лбу начинала оттаивать невидимая льдинка. Мозг заработал. Это был кабинет Хальпарена. Его кресло. За спиной хрустел ветками камин. Кроме мастера и двух старших рядом стояли Азар и Рафаэль. Мальчиков увели. Катю.

Я вскочила, с силой оттолкнувшись от подлокотников, пошатнулась и срывающимся голосом взмолилась:

– Можно выйти?

Последовал кивок. Затем какие-то слова, но до ушей они не долетели.

Добежав до туалета, я хлопнула дверью, схватилась за ободок раковины и открыла кран. Вода хлынула шумным потоком. Ногти со скрипом расцарапали керамику. Руки дрожали. Дыхание прервалось.

Поиграли. Посидели в сторонке в тишине и спокойствии. И кто теперь виноват? Ребенок, который просто хотел спрятаться, девушка, что надеялась его защитить, змей, вылезший непонятно зачем, или законы природы?

Ребенок? Человек. Человек ли я вообще? Можно ли так назвать чудовище, которое глядит из отражения? Чужое для этой реальности нечто. Лишнее, незваное, вредное. Кто ты, существо без имени, возраста, родины, дома, семьи? Кто ты, создание без лица, души, памяти, надежды? Кто ты и что ты делаешь?

На меня смотрела девочка. Мокрые спутанные кудри цвета сажи снова в грязи и пепле. Опухшие от ветра глаза прикованы к отражению. Им бы в пору быть черными, а никак не невинно-голубыми. Отчего же не красными? Заткнись! Огня боишься? Нет, просто стоп! Ненавижу, ненавижу! Замолчи! Девочка, которая не в состоянии спасти и защитить друзей, которая подставляет тех, кто с ней добр. ПОТЕРЯННАЯ БЕСПОМОЩНАЯ ДРЯНЬ!

***

Холодная плитка жгла щеки. Легкие будто слиплись, в горле щипало при каждом вздохе. Искры исчезли. Вены и ладони еще покалывало. Все вокруг точно в тумане. Только пульс нарушал молочную меланхолию. Тук. Тук. Тук.

– И часто ты так?

"Нет, только когда хочется сдохнуть" – подумала я, но ничего не сказала.

Рома закрыл дверь, выключил кран, вода из которого текла мимо раковины, откинул подошвой осколки зеркала и лег рядом. Разбитая лампочка разинула на нас стеклянную пасть. Мокрая со спины рубашка прилипла к телу. Я облизала соленые губы, снова невольно всхлипнула и закашлялась. Рома смотрел в пустоту. Кашель перешел в визгливый смех. Он раздирал горло, но звук быстро затухал. Тонул в грязной краске потолка. Темного, как изгиб гробовой крышки. Если это смерть, почему так больно? Если это конец, почему так плохо? Рома молчал.

Примечания:

[1] Песня «Another One Bites the Dust» Queen.

[2] Песня «Heart-shaped box» Nirvana.

[3] Быстро (швед.).

[4] Беги (швед.).

Глава 10

Солнце жгло изогнутую раму так, будто решило отработать все пропущенные этой зимой смены. Плотных штор на круглые окна, наверное, пока не придумали. Как и я не изобрела ни одного способа вытянуть себя из болота липкой тоски.

Возвращать человека с того света – идея не самая благородная и даже эгоистичная. Особенно, если вспомнить, в каком состоянии было тело. Подумать только, вышел ты на заслуженный отдых, и тут приходится заново жить, страдать, лечиться и продолжать работать на благо вселенной.

Но все произошло так смазано и быстро. Будто у положенной точки потекли чернила, дорисовав ей хвостик желаемой запятой.

На похороны меня не взяли. Списали на возраст. Что творилось в Братстве, как там мальчики – все это будто бы осталось на предыдущей странице, которую никто не разрешал перевернуть. Вроде бы на следующий день после церемонии звонил Хальпарен, но ни про Анну, ни про ее подмастерья не сказал ни слова. Разговор получился одним из самых коротких в истории телефона, с единственным выводом – у мастера распаковались зачатки эмпатии.

Пока общее молчание не закопало катастрофу под пески забвения, я бросилась к старшим. Обсуждать чувства в этой стране было не принято, но задавать вопросы пока законом не запретили. Все, чего мне, как казалось, не хватало – увидеть душу, призрак, образ, что-то похожее на подругу. Просто посмотреть, понять, мысленно попрощаться и стереть наконец этот лживый пробел.

Меня бросили через прогиб.

Нельзя.

И не потому что неэтично, неправильно, не положено. А просто нельзя. Невозможно. Души нет. Не спешите трясти духовными книгами, с людьми иначе. Да, вактаре не могут уйти в Правь, не могут остаться на земле. Как только струны обрываются, энергия отходит листу и растворяется в них, оставляя оболочку гнить в деревянной коробке. Никто не следит за тобой «с небес», никто не придет к тебе ночью в ржавых цепях, не за кого просить высшие силы, никто не получит ни света, ни покоя. Из хорошего – стал понятен юмор. На этом хорошее кончилось. Вообще.

Как писал местный классик:

Идёт четверг. Я верю в пустоту.

В ней как в аду, но более херово.

Здорово наконец достигнуть дна, от которого можно оттолкнуться. В полете это сделать иногда гораздо труднее. Только вот на толчок нужны силы. Желательно свои.

Раздался тихий стук. Дверь, чуть скрипнув, приоткрылась, впуская гостя. По блестящей смоле волос скользнул солнечный зайчик. Сейчас они завязаны в низкий хвост, края которого прильнули к фиолетовому атласу рубашки. Должно быть, у старших выпала свободная ночь и даже утро. Редкое счастье в последнее время.

Азар, сунув руки в карманы, прошелся по комнате с видом заказчика, оценивающего готовый объект. Заглянул в окно, поднял с пола и усадил на подоконник бумажную лягушку, остановился у вазы с декоративным плющом. Растение, как и положено по природе, свесило побеги на воздух. Листья, похожие на следы птичьих лап, сейчас скукожились и пожелтели.

– Надо бы пересадить. Или полить чем, – сказал он. Отрезал ногтями самый короткий отросток и поднес к глазам, разглядывая стебель.

– Кислотой?

Азар усмехнулся, сел на край дивана, поправил плед. Обычно дальше меня спрашивали: «Спустишься позавтракать?». Только для того, чтобы в очередной раз услышать: «Благодарю, что-то не хочется». Но сегодня он молчал. Новая тактика? Интересно. Веточка крутилась в пальцах, разбрасывая по коленям сухую крошку.

– Предлагаю сделку, – сказал Азар. – Условия просты и сложны одновременно. С тебя, – он коснулся моего носа крайним листком плюща, словно кончиком волшебной палочки, – требуется встать с постели, поесть и позаниматься какой-нибудь ерундой, чем там дети развлекаются. Продержаться в режиме жизнерадостного существа нужно минимум до вечера. Потом можно продолжить реветь в подушку.

– А что мне за это будет?

– Любая просьба. В пределах разумного, конечно.

Я смотрела на опекуна из-под вязанного пледа, который за прошедшие дни почти сроднился с кожей из-за чего попытки расстаться с ним ощущались как снятие скальпа. Смотрела и думала. Думала о том, как много усилий придется приложить, чтобы встать. О том, для чего старшим эта суета. О том, сколько проблем приношу, если они снизошли до такого предложения. И на всякий случай о том, как мила и приятна их забота в целом.

Подслушивали мысли или нет, прочитать по лицу было невозможно. Веточка продолжала вертеться. Видимо, ей очень хотелось жить. Хотят ли того же дети? Наверное, должны. Ну, ребенок так ребенок. Кнопка жизнерадостного режима немного заела, но, если хорошенько стиснуть губы, те могли и собраться в улыбку. Я подтянула локти, села на колени и посмотрела на Азара. Потом состроила капризную рожицу и протянула ладони к нему. Неси, мол. Тот устремил взгляд в потолок, точно искал там календарь с датой и заметкой, когда он на все это подписался и в трезвом ли был уме. Вспомнил, смирился, вздохнул, поднял меня на руки и понес прочь из комнаты.

Плед остался на мне, замотавшись вокруг как кокон, и теперь подметал пол свободным краем. Следом почистил лестницу, где едва не влез своему курьеру под ноги, вызвав неразборчивое бормотание. И наконец зашуршал по паркету гостиной, где нас уже ожидали.

Рафаэль сидел за роялем, разрисовывая страницу сборника черными закорючками. При нашем появлении он оторвался от работы и прикусил губу, удерживая смешок.

– Поговорил, – отрапортовал Азар, усаживая меня на диван. – И цветов тебе нарвал.

– Какая щедрость, – Рафаэль принял несчастную веточку и уложил себе за ухо. – Что скажет мудрая гусеница? Так хорошо? – спросил он меня. Я вывернулась из одеяльного кокона, пристально прищурилась, крякнула одобрительное «Да!» и снова спряталась. – Чудно. Так и оставим. Ази, взгляни, я тут начеркал немного, может, на свежую голову. Ну, ты понял.

Он сел рядом, по привычке поглаживая клавиши.

– На этих украшениях можно повеситься. Лучше почистить.

– Это рококо, – фыркнул Азар.

– Это, Ази, грязь и безвкусица, – возразил Рафаэль. – Сейчас в моде минимализм.

– Угу. На эмоции и мысли, – отозвался тот, потянувшись за ластиком. – Видимо, я слишком много чувствую, чтобы вписываться в рамки столетия.

– Душа моя, душа искусств, что не идет на компромисс с общественным вкусом, – нараспев произнес Рафаэль, слегка подув на покрывшие пюпитр ошметки резины. – Что я в ней, в тебе, и ценю, – он склонил голову набок, наблюдая за сосредоточенной беготней зеленых глаз. Губы расцвели ласковой улыбкой. – Da keiner dich ergründen mag, und alle deine hohen Werke[1].

– Не пугай, – пришел черед Азара сдерживать смех.

– Если очень хочешь, можно вот здесь только добавить что-то вроде реверанса к тому ходу, этому, –голос его сошел на нет в попытке догнать мысль, заблудившуюся в подвалах памяти.

– Это который с этим? – подхватил Азар. – Из той увертюры, где это вот?

– Да-да, я поищу тебе оригинал. А ещё, – добавил он, постукивая карандашом по строчке, – тут тональность куда?

– Не может быть, – Азар уставился на нотный стан как на контурную карту, где по заданию учителя нужно непременно отыскать алюминий. – М-хм. Наиграю, послушай.

Я вышла на кухню, открыла холодильник. Готовить старшие не особо любили, но продукты приносили исправно. Аппетит все еще сидел на забастовке, но привычка заставила достать сыр и буханку хлеба. В итоге бутерброд замотался в фольгу и лег на дно сумки в надежде, что его все-таки съедят.

Атмосферу умиротворения испортил телефонный звонок. Прежде чем его постигнет кара, я успела снять трубку, прижать к уху и пискнуть деловое: «Алё!».

-Лили-и-и, – проскрежетали в ответ. – Дорогуша! Как выживаешь? Ази "занят", я погляжу? Ну да плевать, я твой голосок услышать хотел. Дело есть.

– Какое? – только и додумалась спросить я.

– О, крошечное легонькое дельце. Ты приходи ко мне, обсудим условия. Ази проведет, думаю, как занят не будет, только попроси. Очень жду.

Связь прервалась. Я в растерянности оглянулась на старших.

– Азар, тут этот...

Я поняла, что до сих пор не знаю имени абонента и всмотрелась в экран. Над номером латинскими буквами чернела надпись Hides.

– Тут Га-дес звонил. Просил, чтобы ты меня привел к нему для дела. Какого – не говорит.

Логичная реакция на вышесказанное – пнуть коленом диван. Да так, чтобы тот отскочил, сделал тройное сальто, вылетел в окно, свалился звонившему на макушку и вспыхнул огненным столбом. Азар вдохнул так, словно собирался вытянуть весь воздух из комнаты. Задержал его, успокаивая кипение, и выпустил на волю со звуком раздраженного кота. Листы на пюпитре задрожали и прижались друг к дружке. Рафаэль похлопал его по плечу и прошептал что-то про старых друзей.

Через час с лишним мы уже шли по улице. Вести меня прямиком из квартиры Азар не захотел. Сказал, что так безопаснее и правильнее с точки зрения воспитания – леди не должна вваливаться с черного хода. Еще посоветовал далеко не отходить, никого не слушать и держать хальсбанд на виду. А также проверить перцовку, зарядить автомат и вообще вернуться домой пока не поздно. Но это уже я додумала. Больно серьезно он раздавал указания. Можно было подумать, что собрались на прогулку после одиннадцати, а не в какой-нибудь ад.

Трамвайные пути проходили недалеко от парка. Народу на остановке столпилось немного. Азар не обращал на них никакого внимания, только то и дело ворочал головой, сверяясь с часами и расписанием. Главную фишку маршрута из Яви в Правь он выдал только когда я начала капризничать, пропуская очередного водителя мимо. Заключалась она в том, чтобы совпали все цифры – номер, время и иногда дата.

Спустя мучительные минуты скучного ожидания или, как говорят взрослые, вскоре, впереди замаячил зеленый вагон. Азар оставил телефон в покое и уставился на рельсы. Масло сегодня никто не купил, пассажиры к тому моменту разъехались и пока не собрались заново. Транспорт спокойно затормозил, чуть взвизгнув старыми колесами в качестве приветствия. Я словила опекуна за рукав, и мы вошли в пустой салон.

Вместо того, чтобы занять место, старший потянул меня за собой к противоположной стене, где ряды сидений прерывались еще одной парой выходов. Затем сделал то, что мне всегда хотелось, но не хватало ни духу, ни веской причины, – зажал кнопку «стоп» на поручне.

Трамвай не остановился, зато двери отворились. Разъехались в стороны, задели окна, оторвались от крыши, сворачивая корпус. Вагон складывался в гармошку, как заковыристое оригами, открывая глазам новый вариант реальности.

Сперва нарисовался знакомый пейзаж: многомерная пустота с панелями призрачных зеркал. Стекла и материя расступались или собирались в что-то более плотное. Пара мгновений, и можно было различить каменные своды. Тройка – под ногами разлился и застыл темный мрамор.

– Что скажешь? Нормально? – спросил Азар, критично осматривая подобие человеческой архитектуры. – Упростилось так себе. В первозданном виде выглядит приличнее, поверь.

– Коврик постелить и хорошо, – ответила я. Подумала и с энтузиазмом добавила: – Розовый, с единорогом.

Азар пообещал передать мои предложения Начальству и повел вглубь коридора.

Зеркала теперь впивались в изгибы темных колонн, отчего отражения искажались, пучились, сжимались. Я высунула язык, заглянула в одно из них и тут же отшатнулась, едва не свалившись на Азара. Из-под стекла на нас пялился кто-то красный. На щеках вздулись обугленные язвы, вместо волос острые уши лизали пламенные ленты. Существо тоже испугалось и отплыло вглубь. Теперь я смотрела строго перед собой.

Мы прошли всего пару метров, когда коридор повернул к большой арке, за которой открывался небольшой круглый зал. За столом сидели трое. Очаровательная брюнетка с покатыми плечами и носом, который бы оценили в Древней Греции возилась с каким-то прибором вроде позолоченной горелки. Когда мы вошли она как раз протянула руку за отверткой к мужчине рядом. Тот пригладил назад тонкие седые волосы, собрал игральные карты в одну охапку и, выбрав нужный инструмент, передал ей. Потревоженные гайки и шурупы покатились в стороны и под расхлябанный хлопок прибились под ладонь последнего старшего – взъерошенного карлика с выпирающей парой острых зубов. Азар спрятал руки в карманы, освободив только большие пальцы, и склонил голову, чтобы глядеть на коллег как бы свысока.

– Хаед сегодня где? – сходу спросил он.

Брюнетка назвала место, но, судя по реакции Азара, не то. Седой зевнул и с выражением глубочайшей душевной усталости вперемешку с зудящим раздражением, с какими смотрят в любом пункте выдачи документов, сказал:

– Бледный, включай разум. У нас тут с годами меняется только количество недовольных цоканий языка Вали, не к ночи будь помянута. Где сидел там и сидит всегда.

– Его же на другую должность по инвалидности перевели, – возразил Азар. –Летописи вактаре чистить. Он сам говорил.

– На его место кандидата не выбрали. Да и камертон вы пока не нашли, так что ему и работы кроме книжонок нет. Балду гоняет, зараза.

– А вы, я так зыркнул, дитенком обзавелись? – осклабился Взъерошенный, обводя меня взглядом, как журнальную раскраску. – Взяли где или как?

– Приказ от Начальства.

– Да ну, – тот кивнул коллегам, не прекращая демонстрировать билет на Бали для стоматолога. – А вы и рады корчиться, так что ли? И похожую какую подкинули, хоть ты в дочки зови. Гляди теперь, косяки обходи. А то ж отведут на раз два, Белый твой один останется. У ихнего смотрителя, кажется, уже планы были какие, если я Валю нашу правильно подслушал.

– Знаешь, что надо делать, когда кажется? – огрызнулся Азар.

– Это тебя Рафи научил?

Последний слог слова «научил» дополнился в мыслях, которые так любят быть завершенными. Сам же старший его не произносил. Вместо запланированного «-чил» раздалось сдавленное «ых», а следом приглушенное «бух» – Взъерошенный, схватившись за горло, свалился под стол и задергался в конвульсиях. Лицо исказилось от боли, на губах вспенилась слюна, мешая осыпать зал ругательствами.

Брюнетка наклонилась, подняла упавший стул, закинула на него ноги и продолжила мешать колоду. Седой вздохнул так, словно бросил на землю два мешка картошки, которые нес через все поле на себе, и пожаловался:

– Как ты уже заколебал со своими закидонами. Глянуть в сторону Белого нельзя, чтобы по морде… Слава Начальству. Чем можем быть полезны? – сменил он тон, обращаясь к кому-то за нашими спинами.

Под шорох бархатных одежд к нам приблизилась Вельзевул.

– Проклят будь, – с почти материнским теплом сказала она. – Слышу перья петушиные в стороны летят, человеческим духом тянет. Словом, не могу оставить без внимания. Чем обязаны визиту вактаре?

Пауза. Я стояла, ожидая пока кто-нибудь из старших объяснит в чем дело. Но они молчали. Азар поводил рукой перед моим лицом, то ли прочищая обзор, то ли обновляя систему. Наверное, спрашивали именно меня.

– Хаеду нужна помощь. Ну, – я задумалась, для пущей серьезности нахмурив брови, – по крайней мере, есть какое-то дело.

– Ясно, – бросила Вельзевул, мгновенно потеряв интерес. – Да, Азар, как освободишься – задержись ненадолго. Есть пара вопросов.

Тот кивнул. Взъерошенный, все это время полировавший пол судорожными подергиваниями, тявкнул.

– Пустил бы ты его – добавила она, взглянув на скрюченного мукой страдальца, как на коврик в прихожей. Слова не звучали приказом или просьбой. Скорее походили на совет, брошенный не по нужде или искреннему желанию, а просто потому что так принято говорить в подобных ситуациях.

– Обязательно, – ответствовал Азар. – Когда до его тупой башки дойдет значение слова «уважение». А пока разрешите откланяться.

Он действительно поклонился и щелкнул мне пальцами, указывая следовать за ним. Стараясь лишний раз не оглядываться на старших, я поспешила прочь из зала.

Коридоры были совершенно пусты, и так же от угла до угла заполнены топотом чьих-то шагов. А может, и ничейных, здесь не поймешь. Мы шли, дополняя этот беспорядочный гул мерным постукиванием лаковых туфель и скачущими шлепками маленьких кед. Азар о чем-то крепко задумался и собеседником получился не самым лучшим. Только и сказал разок, что, если слишком резво прыгать по скользкому мрамору, есть шанс изменить форму носа. В ответ я изобразила балерину и покружилась на носочках. Почти завершив оборот, локоть врезался во что-то очень похожее на живое тело. По спине пробежали мурашки. Ни один прохожий в ближайших зеркалах не отразился. Зато рукав опекуна внезапно показался вещью, в которую непременно стоило вцепиться.

В конце концов, миновав пару лестниц, мы добрались до очередного зала. Колонны заканчивались у стены, а некоторые расступались еще раньше, освобождая дорогу к огромным дверям. От порога до арки по ним тянулись, извивались и путались между собой металлические тернии. Чуть выше середины они оплетали хрустальный ромб, изображавший кристалл. Створки делили его пополам узкой полоской, из которой выбивались робкие лучи мутного сияния.

– Мне хода дальше нет, – предупредил Азар. Глянул на меня и почти виновато, но, разумеется, сохранив в целости маску высокомерного безразличия, добавил: – Уходить не собираюсь, подожду поблизости. Этот тип, – он кивнул в сторону прохода, – относительно адекватный.

– И куда он относит адекватных? – невпопад ляпнула я, не спеша отпускать рукав. – Ты мои крики оттуда услышишь?

– Тебе вынос не грозит. Максимум разнос, но позже, если не справишься с заданием. Тут уже вступлюсь, куда деваться? Мы с Хаедом работали часто вместе. Он знает, под чьей ты опекой. Да и пропуск на шее висит не для украшения, – Азар немного подумал, но все-таки похлопал меня по спине: – В любом случае, чуть что. Ну, ты знаешь.

Он потрепал меня по голове. Потом, видимо, решил, что нежности получилось многовато, и наддал легкого подзатыльника. Я поджала губы и ткнула его в бок кулачком. Прежде чем прилетит сдача, отскочила, высунула язык и, схватившись за железный шип, толкнула створку. Чем страшнее переступать порог, тем решительнее нужно открывать дверь. Лучше всего – с ноги и под песню. Иначе скрип жалоб и сумасшедший пульс могут задержать.

Когда выход с размашистым грохотом перекрылся, я протерла глаза, приучая их к новому освещению. Новый зал был еще выше предыдущих. Вместо потолка над макушкой простиралось ночное небо. Его глубокая синева будто бы сочилась в комнату, заполняя пространство. Барьеры расстояния стерлись, смешав густую космическую тьму с прозрачным земным воздухом. Наверху, вокруг и в отражении мрамора под подошвами мерцали маленькие звезды. Посреди зала, как центр вселенной, висел кристалл. Под ним на каменной подставке, точно на подзарядке, проглатывала и надламывала лучи стеклянная шкатулка. Внутри располагалась бархатная подкладка, где, судя по изгибам должна была лежать вилка о двух зубьях. Но сейчас там покоилась только одна серебряная палочка с надломанным концом. Я склонилась, чтобы рассмотреть ее поближе. Свет коснулся пальцев, лизнул костяшки. На какой-то момент показалось, что руки изменили форму. Вернулся объем, натуральный оттенок, обозначились мелкие детали. Словно их на секунду окунули в пятимерную реальность.

– Рад видеть, Ваше высочество.

Сердце ухнуло в глубины Тартара. А лучше бы остановилось. Из облаков цвета нигредо вразвалочку вышел Рыжий. Тот самый старший, что уговаривал Азара и Рафаэля взять меня под опеку и чей воротник едва не сорвали за развязное «оскорбление». Лицо его выглядело еще хуже, чем в нашу первую встречу. Глаз заплыл, кости скул добела врезались в кожу щек, которая то и дело стекала по шее и застывала, точно капли воска на плачущей свече.

– Или величество? Сиятельство? Светлость? Милость? – он сдвинул почти алые, точно два изогнутых шрама, брови ближе к переносице. – Нет, по-моему, к отпрыскам правителей все-таки высочество. Впрочем, я привык к слову «дорогуша». Звучит вкусно, не правда ли?

Я сжала хальсбанд в кулаке.

– Как?

– О, – протянул Хаед, – мой любимый вопрос. Нет, правда, ты даже не представляешь какое удовольствие мне доставил такой интерес. На самом деле, проще простого. Стоило заглянуть в твою летопись перед ее генеральной чисткой, как все вскрылось само собой. Вся Ваша биография, дорогуша. Нет, ну, честное слово, какова история! А ведь пошла бы к лоргам – никто бы эту пыль до смерти не трогал. Даже обидно было такое стирать, – вздохнул он. – Но вы, вактаре, люди бесцветные. Ни пятнышка, ни черни, ни белизны, все убираете. Дало же вам Начальство такую привилегию…

– Поздравляю, – прервала я бессвязный монолог. Голос слегка осип, но остался твердым. – Вы нашли мафию. Предлагаю сразу перейти от Ваших вкусовых предпочтений к делу. Какие у меня варианты? Сами казните, домой отправите, своим сдадите или договоримся?

– Малышка с деловой хваткой, – Хаед артистично поклонился. – Ну если с тобой можно договориться, то давай не будем медлить. Жаль пригласить Вас на променад не получиться. Тяжело надолго отходить от этого мерзавца, – он погладил кристалл кончиком пальца. Тот загудел словно бы недовольно. Рана на щеке дрогнула, по коже прошлась тревожная волна.

– Досадно, – согласилась я. – А то бы подсказала Вам одно место для прогулки.

– Ишь Хальпареновы узы, – ухмыльнулся Хаед. – Экая новость, однако, была: леший подмастерье взял! Двести лет почти не брал, а тут бросил карточку. Ну да оно и понятно, такую смышленую ещё поискать. Это же надо додуматься создать связь ещё до посвящения...

– Понятия не имею, о чём идёт речь, – отрезала я. – Ничего не думала. И мастер не должен ничего додумывать. И знать. И...

-... И главное же не поправил старик, принял ниточку, завязал узелок над костром. Ну-ну не поджимай губки, дорогуша, ты же такая умничка. И на нижние струны быстро переключилась, и абсолютницей притворилась для отвода глаз. Ну, с твоим иномерным происхождением многое тут удастся легче. Струночек больше, качество лучше. Хорошо новые реальности прокачали, не правда ли? У-умная, смышлёная девочка. С такой и переговоры легко пройдут. Прямых угроз как-то не хочется. Шантаж – слишком низко, не правда ли? Мы в конце концов существа интеллектуа-альные, ты из монархов, я при должности...

– Лев Николаевич, заткнитесь. Чехов бьётся в истерике.

– Пускай. Сопереживать ему не собираюсь. Меня бы кто пожалел.

– Жалею. Уже жалею о Вашем существовании, – произнесла я самым теплым тоном, на который способны голосовые связки. – Этого достаточно?

– Увы, – с наигранным сожалением вздохнул старший. – Поможет лишь одно средство. И ты его достанешь. Не виляешь пока? Чудесно. Мне нужна такая милая штучка… Камертон называется.

– Камертон?

– Верно расслышала.

– Достать для Вас?

– Именно так, дорогуша.

– Хаед, ты дебил? – сдалась я. К тому моменту запас красивых ответов опустел, а на его место завезли чан отчаяния. Показалось, что все терпение, выданное природой, иссякло. Надоело думать по-взрослому. Надоело даже обращаться на «Вы». Без толку. Чего хотелось, так это куда-нибудь всех послать и лечь назад в постель, завернувшись угрюмой гусеницей. – Эту штуку Азар и Рафаэль уже почти год ищут, не находят. И это только те твои коллеги, о которых мне известно. Что там у вас с ним творится понятия не имею и не хочу. А даже, если надо, чего ты ожидаешь от маленькой девочки? Ну, да, погоди секунду, сейчас пойду ваши проблемы порешаю, всей Прави нос утру и мир еще спасу между делом, на всякий случай. Так получается? Вот просто разум включи, или что у тебя там вместо мозга, и скажи, что я могу сделать такого, чего не можешь да хотя бы ты, большой сильный старший?

– Не догадываешься?

– Нет, – продавила я, едва удерживаясь, чтобы не начать трясти этого придурка за плечи. – Нет, я блестяще тупая. Да, – повторила я, сбавив выпад размашистым кивком, – тупой ребенок, который напуган и дико хочет домой. Хорош строить из себя кучу пафосного дерьма, как будто вылез из любовного романа для подростков. Объясни нормальным человеческим языком: че тебе надо и как это достать, чтобы отделаться?

– Вот так, значит, – после небольшой паузы сказал Хаед. – Стараешься, мультики смотришь, учишься быть таинственным злодеем к твоему приходу, а на выходе все по-старому. Ладно, нормальным, так нормальным. Значит смотри, дорогая моя, камертон мне нужен позарез. Совесть пусть не мучает, мир завоевывать не собираюсь. Здесь личная корысть. Так что достать его тебе придется по любому. В память о старой дружбе с Рафи и Ази, дам подсказочку, так и быть. У тебя, милая, два варианта. Либо бегать по листу, искать железку самостоятельно, трясти магистров и навьих. Либо поступить проще – украсть ее у другой пафосной кучи, которая, как ты уже сказала, активно включена в наш квест. Украсть и принести мне раньше, чем до нее доберутся Гавриил или Вельзевул. Только и всего. Уловила суть?

Если говорить откровенно, то скорее суть уловила меня. Подловила и вцепилась в зад, как бешенная овчарка. Подставлять старших – следующая инстанция сразу после плана С – смерть. Что-что, а доверие и благополучие опекунов – слишком высокая цена для душевного спокойствия рыжего манипулятора.

– Ну, не только ради моего, – протянул Хаед. – Ради общего блага, в том числе твоего. А насчёт предназначения не переживай. Сказал же, для себя беру. У меня... Говоря кратко... Мало времени, – он в очередной раз потёр щеку.

Скрипучий скрежет голоса надрезал кашель. Старший поднял указательный палец и отвернулся. Отвратительно всё-таки беседовать в Прави. Даже воду не предложить. Просто стой и наблюдай за тем, как сердце разъедает кислота жалости. И я стояла. А что ещё делать? Отказаться не могу, вилять – глупо, надеяться – бессмысленно.

– Так ты согласна? – просипел Хаед, приглаживая назад растрёпанные волосы. – О, нет, гарантий, – перебил он мои мысли, – кроме моих честных глаз и руки у сердца не будет. Разве что, – тот вывернул кисть и протянул неизвестно-откуда-взявшийся свёрток, – договор можем чирикнуть, как о работе. Слышал, бумажки людей иногда успокаивают.

В неровном сиянии кристалла свиток казался сокровищем на дне океана. Там же, где сейчас были мои мыслительные способности. От резкого выдоха хальсбанд стукнул о пуговицу.

Решающий кивок. Всего пара градусов, а ощущение будто треснули позвонки. В ушах заложило.

Я взяла лист в руки и принялась читать, ведя пальцем вдоль строк, по нескольку раз перечитывая каждое слово. Затем перевернула – другая сторона была пуста. Подняла его к кристаллу, просветив каждый уголок. Потом на минуту присела, уложила на колени и погладила поверхность, выискивая рельеф. Встала, ещё раз наискосок пролетела по тексту и подняла взгляд на Хаеда. Мои действия его явно веселили.

– Химический анализ проводить будем?

– Ну что ты, зачем? У тебя такие честные глаза, как им не поверить? – я встряхнула пергамент. – Тебе подписать, крови накапать или просто плюнуть?

– Железкой царапни, дорогуша. Ее, как-никак, носят не для красоты, – Хаед постучал ногтем по солнечному сплетению.

Пальцы будто бы сами ухватились за тонкую рукоять миниатюрного меча и по привычке начертили маленькую защитную руну в углу. Лист продавился под острием лезвия. Сперва рельеф просто смял бумагу, а затем вдруг начал обрываться по краям. Точнее мне показалось, что он рвется, на самом же деле загорелся и стал тлеть, сжигая лист. Края рисунка обуглились, чернь методично поедала буквы. С минуту я смотрела как пламя подбирается к кистям. Опомнилась, бросила договор под ноги. Что-то внутри не давало затоптать костер, но лезть в мысли пока не торопилось, будто опасаясь лишних наблюдателей. Хаед тоже разглядывал свиток. Не то, чтобы с любопытством, скорее с ностальгией, быть может о сотне таких же огней других глупых душ. Когда же в лучах кристалла остался только тревожный пепел, старший поднял глаза на меня.

– Постарайся, сестренка, – то ли попросил, то ли наказал он. Его тело медленно погружалось во мглу, отдавая ей свои части. – Постарайся как следует, прекрасный ребенок. Буду очень ждать.

Заключительное слово повисло эхом в космической дымке и перекатилось в скрипящий грохот. Врата отворились. А Хаед пропал. Возможно, не отвлеки меня шум, его зубы с потрескавшимися губами еще висели бы в воздухе под хриплое мурлыканье. Не удержался, артист, от финального салюта. Вместо аплодисментов от резкого одиночества заколотилось сердце. Я сделала шаг в сторону, другой, и на третьем бросилась к выходу.

Прозрачный, ни с чем не перемешанный воздух сперва почудился пустоватым. Действие камертона здесь сошло на нет – организм снова выглядел, как и все остальные трехмерные копии клеточных собраний. А вот обстановка в зале изменилась.

По коридору, отталкиваясь от зеркал, летали знакомые голоса. На скамье у одной из колонн сидела Вельзевул. Между укрытых перчатками пальцев поблескивал длинный мундштук из гагата. Азар стоял напротив, сложив руки на груди, и с плохо скрываемым гневом возражал:

– … одного не брошу. У нас вымолено право на неприкосновенность.

– Я лишь говорю то, что сейчас вынесено на обсуждение, – меланхолично поправляя складки бархата, ответила Вельзевул, – то, о чем соизволили предупредить.

– Соизвольте сходить… куда подальше! – выкрутился Азар, заметив меня. – Ли, ты закончила? Пойдем домой, здесь сегодня не день, а сплошная комедия.

– Неправильная Правь, – согласилась я. – Меня тоже обидели.

– Кто Хаед? – нахмурился Азар.

– Имеет полное право в его положении, – сказала Вельзевул. – Будь я на его месте, одного вактаре Братство бы сегодня не досчиталось.

– Рад, что это не так, – отозвался Азар. – Слишком мелочно с Вашей стороны уничтожать полезное подмастерье, только чтобы отомстить Хальпарену за травму, в которой он почти не виноват.

– Очернить можно кого угодно, если подобрать верные чернила. Шутка лишь в том, что смертные часто подбирают их самостоятельно, что и сделало это рогатое ничтожество. И если вы трое кое-как пригладили передо мной свои перышки, то наш паскудный олененок мало того, что продолжает сидеть в чернильнице так еще и брызгает оттуда мне в глаза.

В следующий момент произошло две вещи. Первая была вполне обыденной и представляла собой мою обиженную мысль с предложением выколоть эти самые глаза или на крайний случай отвернуться. Вторая же – менее приятной. В голове будто бы столкнулись два локомотива. Взрывом составов отдало в виски и лоб. В носу стало жарко. Я ахнула и закрылась ладонями, надавив на веки.

– Азар? – требовательно спросила Вельзевул.

– Ребенок хотел глупо пошутить, – на лице Азара можно было забивать гвозди. – Я предотвратил неловкость.

Вельзевул цокнула языком, прикусила мундштук и выдохнула.

– Начальство с вами всеми. Все, – она поднялась, изящно скинув подол на пол, – Я устала. Я ухожу.

– Мухо-что? – переспросила я, готовая к очередной аварии интересов.

В принципе, этим взглядом можно было и пытать, и убивать, и поджигать города. Иногда все сразу, если хорошенько постараться. Статус вактаре меня уберег. Меня и эти самые города под буквой «N». Вельзевул просто отвернулась и исчезла под шорох одежд.

«Жу-жу-жу, я с вами не дружу!», – мысленно передразнила я. Азар прикрыл лицо всей пятерней, выдохнул, зачем-то взъерошил мне волосы. Почти ласково. Странные эти старшие. Впрочем, приятно, что взрослые здесь улыбались, когда слышали глуповатые замечания.

Из кармана пальто раздался очередной звонок. Пока я пыталась вспомнить, когда же это мы посмотрели столько проклятых кассет, Азар поднял трубку.

– Да? – устало спросил он. Узнал абонента и тут же смягчил голос. – Нет-нет, радость моя, не занят… Со мной сейчас, да… А, понял, минуточку, – он сбросил и сообщил: – Нас с Рафи по делу вызывают. Тебя надо куда-то деть по-быстрому. Может, к Хальпарену заглянешь? Тот уже соскучился. Давай.

Он взял меня за руку, вывел прямо к воротам Братства и испарился, как если бы дома кончились хлеб с сигаретами.

Я сунула руки в карманы и оглядела ставшее почти родным здание. Оно тоже смотрело на меня. В окнах, как тысячи узких зрачков, ходили люди. Точно шумное дыхание слышался гул голосов и шагов.

Если мастер и соскучился, то вряд ли бы это показал. И ещё менее вероятно ждал моего появления. По сути, я сегодня никому была не нужна. А может, и не только сегодня.

Ноги сами понесли меня к старому кабинету. За стеной слышалась мешанина разговоров, обычная детская возня. Дверь скрипнула. Толпа подготовишек подняла головы. Народ сидел перед Константином, занявшим одну из подушек с раскрытой книгой на коленях.

– Какие люди до сих пор не в Голливуде, – протянул он в качестве приветствия. – Заходи, не бойся. Ты к своему? Слушай, посиди пока с Ольгой, – Константин махнул на втиснутую между стеной и шкафом дверь лаборантской. – Сейчас все решим, добро? Так, – взгляд опять упал в учебник, – опять мы галопом по листам. Раньше эта тема на три параграфа была разделена, а теперь спихнули все в одно. Кошмар. Ну, да вы у меня умнички, все успеем, правда? Так, – он выпрямился, взял мел и прошел к доске. – Значит, что мы сейчас делаем: вы слушаете и помогаете работать. Сейчас рыбку набросаем, а дальше…

А дальше все пошло как обычно. Я прошла мимо ребят под возбужденные шепотки и нажала на ржавую ручку.

Воздух здесь напоминал теплое загустевшее тесто. Лёгкие потяжелели, в нос забилась пыль. В углу на подоконнике шуршал и плевался мелкими косточками старый сокол Валерий. В Братстве говорили, что Валера прибыл сюда вместе с хозяином и настолько обжился, что гонит в шею любого, кто посмеет нарушить его покой. Из правды было только одно – предупредительный "щелк" острым изогнутым клювом.

– Валик, друг, ну кто себя так ведёт с девушками? – проворковал полузнакомый голос. За столом сидела Ольга. Честно признаться, я едва узнала ее, хотя ничего – ни небрежный ежик каштановых волос, ни даже серебристые тени на веках – не изменились с нашей последней встречи на посвящении. Одной рукой она помахивала жестяной банкой энергетика, другой – пересчитывала кровяные бутылочки из картонной коробки с эмблемой медицинского центра. Пальцы задержались где-то посередине – вактаре посмотрела на меня и кивнула на Валеру.

– Покорми его, – предложила она. – Наш пылесборник, поди, всех мышей своих пережевал.

С этими словами она ткнула ботинком шкафчик в столе. Внутри оказалась упаковка какой-то мясной нарезки. Я вынула кусочек, протянула соколу. Тот посмотрел на меня как на воронье пугало, поочередно моргнул карими глазами, вытянул шею и схватил угощение. Затем положил на подоконник и, придерживая когтистыми лапами, принялся кромсать.

Молча стоять перед взрослой вактаре под птичье чавканье было немного странно, и я решила прояснить:

– Вы не против, что к Вам так ворвались? Мастер просто не пришел пока. Константин Сергеевич сказал тут посидеть.

– Да знаю, – отмахнулась Ольга. Прикрыла коробку, зубами открыла маркер, подписала картонную крышку и продолжила: – Тут слышимость как горах. Чертенок какой из подготовишек тявкнет – шкаф упадет, скажите, Елисей Всеславович?

Магистр захлопнул за собой дверь, втащив следом новую коробку с рисунками змеи над чашей. С приглушенным «звяк» опустил ее на стол и охнул.

– Да-а, Олечка, с ремонтом у нас, право слово, не важно. Ну, да ничего не попишешь – дел много нынче. Все никак с этой чумой не справимся, чтоб им пусто было. Уже и Орден и навьи до меня, как ты говоришь, дорезались. Как бы в других Братствах не прознали, а то ж такая паника начнется, Велес, упаси.

– Так и хорошо, если бы знали, – возразила Ольга, принимая новую партию крови. – Вместе бы проблему порешали. И вообще, может, у них такой же геморрой, а сказать друг другу боимся, авось само пройдет. Если Хальпарену верить, эта дрянь вообще с Хельсинборга началась, когда камертон сломали. Лист его знает, чего затишье такое долгое вышло, но Вы бы все-таки в Скандинавское отправили кого, поспрашивать туда-сюда. А вдруг помощь нужна?

– Да мне бы, дети мои, наше Братство защитить кой-как. Только сегодня двоих с подмастерьем в Полесье отправил, так и не отметились ребятки. Уже думал врачей ближних пособирать, на охоту выстроить, а только кто ж лист чистить будет, да вэкстов лечить? Молюсь, хоть бы сейчас ранаре какой не полез. Мы без камертона вообще загнемся. Ещё и Аньки лишились...

– Она все-таки ушла? На звонки не отвечает

– А ты её не мучь сейчас. И не гляди так. Не зверь я, гнать сам бы не стал. Больно это, когда подмастерье уходит. Больно и стыдно. Пусть в миру живет, на мастера отучилась уже как-никак. Право имеет.

– Ну, абсолютница у нас теперь своя имеется, звать никого не надо, – Ольга подмигнула мне. – Вот тебя магистр наш натренирует, лучше всех выйдешь. Справимся и без вилки этой серебряной. Да что ж они там так разошлись? – внезапно спросила она, прислушиваясь.

Возня за стеной все росла. Строгий возглас Константина ненадолго сбил градус, но до абсолютной тишины было далеко.

– Что за дети пошли? –возмутилась Ольга. – Сталина на них… кхм, да.

– Ну не бранись. Себя вспоминайте. Я-то в свое время таким сорванцом был, ой, намучался мастер, покой ему на листах. Деткам что? Им бегать хочется, лезть куда не надо, они же не знают, что надо. Когда ещё околесицу вершить, как не в молодости? И нам, старым, не скучно, – он усмехнулся. – Ой, Господи, где я, что я? Эге... Эта зима у меня уже о тут уже, – он постучал по горлу и огляделся. -Так, вот, значится.

Он сел за стол. В ушах заскреблась симфония хруста то ли от кресла, то от костей. Образовалась небольшая пауза, которой срочно нужно было воспользоваться. Я скормила очередной кусок мяса довольному Валере, вытерла пальцы о джинсы и как бы между прочим спросила:

– А вам старшие никаких сведений про поиски не поставляют? Ну, где он быть может? Камертон, в смысле.

– От этих павлинов дождешься, – фыркнула Ольга, закрывая коробку. – Ни шиша не скажут, хоть распинай, как партизаны, ей Богу. Елисей Всеславович, эти свежие совсем, в запаску кинуть?

Взрослые занялись бутылочками, забыв обо мне. Но сдаваться так просто я не собиралась.

– А зачем он вообще нужен?

Елисей поднял бутылочку на свет, поболтал, поставил на место и проговорил:

– Как пойдет. Струны настраивает, коли что не так. Замыкает их, когда порвутся от всплеска сильного. Сплетни ходят, что путь в другие миры открыть может, как пользоваться научишься, – он выловил пару свежих бутылочек и передал мне. – На, припрячь у себя. Чует сердце, пригодиться. А про дребедень эту не думай. Пользы никакой. С нею старшие маются, нам даже глянуть не дают. Я за свою жизнь только четыре раза его вживую видал. И то, сам тогда полуживой был.

Сокол вскинул крылья и переминаясь с ноги на ногу затопал по подоконнику. В окне показалась рогатая фигура. Зеленый плащ подмел ступени и скрылся в здании Братства. Тут же распахнулась дверь, впуская Константина.

– Оль, будь другом, подмени меня минут на тридцать. Отойти надо по делу, – бросил он и сбежал в коридор.

Ольга залпом осушила остатки энергетика, со стуком опустила банку на стол и вышла. Я собиралась было тоже поспешить к мастеру, но Елисей поднял руку.

– Обожди. Минут тридцать.

Он заговорщически подмигнул. Затем будто бы спохватился и предложил: – Давай-ка я тебя чем попотчую. Ты кофею не пьешь, кажись, ещё? Чаю накипятим. Гляди, – он открыл банку и показал мне. – Здесь травы сборные. Вы молодежь сейчас все подряд эту пыль в пакетах хлебаете, а вот это! Вот, такая лепота знаешь, как называется? Это Иван да Марья. Хочешь заварим?

Магистр зазвенел кружками. В чайник с задумчивым журчанием потекла вода. Зашуршали сухие цветы.

– Елисей Всеславович, – позвала я, – скажите, пожалуйста. Вот Вы магистр, да?

– Да вот уже который век. Велес даст – и на двадцать третье столетие полюбуюсь, – ответил тот, перекрывая ворчание чайника. Поднял голову и помахал мне ложкой: –Ты, внучка, с царя Гороха не заходи, я мальчонкой был при нем, вспоминать нечего. Спрашивай сразу, о чем струны скрипят?

– Расскажите, как с ранаре борются.

Елисей посерьезнел – выпрямился насколько позволяла спина, перестал щуриться. Сейчас из-за пара казалось, что по золотистой яшме глаз смутной дымкой протянулись воспоминания. Магистр моргнул, смахивая ее ресницами, закрутил крышку, поставил на полку и вздохнул:

– Да по-разному, внучка, по-разному. По-доброму, знамо дело, стараются их не создавать. Да только сложно это, не каждый вактаре в силах за своим подмастерье уследить, не у каждого отречься выходит. Аксель вот, не успел, бедный. Девочка его ранаре обнулила, хальсбанд потеряла прямо на границе, так всплеск не выдержала, а он и вмешаться не мог. Как наяву вижу, долго в себя не приходил, да и теперь порой нелюдимый ходит. А все-таки, как случается такое, выход один. Знаешь, что наши братья из Кельтского говорят? Коли пес кусает, надо его же шерсть на рану класть. Вот и выводят абсолютника на душу неспокойную.

– Это понятно, – перебила я. Нужно было добраться до главного, прежде чем сама начну спрашивать про какого-то Акселя и иностранных союзников. – А чем он так страшен и что делать надо, чтобы на листе не остаться?

– Ловить нужно, как всегда, – ответил он. Подал чашку на блюдце и повторил: – Ловить и обнулять. Загвоздка в том, что коли простого выскочку ловишь, так он по Яви носится. Ансикта может на миг-другой на лист сойти, чтоб напугать кого, а только ж за собой не тянет. Ранаре тем и страшен, что, как почует недоброе, врага своего в такие глубины утащит, где Макар с телятами зазимует, когда гонять их продолжит. Оттуда не воротишься, помрешь скорее. А простого вактаре так и вовсе в порошок сотрет. Вы, абсолютники, посильнее будете, струны у вас, слава Начальству, гибкие. Даже, коли хальсбанд потеряешь, так давление среды выдержишь. Лист он как море-океан, какой. Мы погружаться с амулетом научились, да без опыта тяжко телу все равно. А коли тебя эта дрянь стрелой на дно уносит, потом без отдыху наверх, и так раз за разом, то и помереть немудрено.

– Короче, мне на такой лошадке кататься безопасно, – подытожила я. – А после того, как мы энергию из тела забрали, за кулоном следить, чтобы не слетел.

– И обязательно на листе обнулять, – добавил Елисей. – Ранаре, знаешь, сильные жутко. Миру нашему хрупкому тяжко будет.

– А хитростей никаких? – я попыталась подмигнуть, но получилось только скривиться и прикрыть оба глаза. Магистр помешал сахар.

– Есть и иной способ, да я о нем только от отца слыхал, сам не ведаю, рабочий он иль нет.

– Какой?

Елисей хрустнул креслом и отхлебнул чай.

– Молвят люди, что коли избавиться от ранаре не выходит, так можно на него хальсбанд чужой надеть. Душа успокоиться, сама обнулиться. Да это легенды, – он улыбнулся и вновь прищурился. – Ты, внучка, не переживай так. Переживешь. Никто тебя на бой с таким выскочкой не пустит. Не в мою смену, как молодые говорят. Маленькая еще. Ума набраться надо, опыта, зубы молочные все сменить. А то ж так и положишь все за раз на поле, феи зубные обанкротятся. Помню, история была такая, мне лорг рассказывал, с феями этими…

Так начался долгий путаный рассказ. Чай потихоньку заканчивался, трава оседала ко дну, выкладывая там крохотную полянку – след прошлого лета.

В коридоре зашумели голоса. Вернулась Ольга. Сделала страшные глаза, что-то беззвучно проговорила, провела пальцем вдоль горла и села обратно к бутылочкам. Елисей спохватился, оставил чай и стал собираться. Я тоже встала, отдала честь обоим и поспешила на выход.

К кабинету магистра приходилось подниматься на четвертый этаж. Как этот трехсотлетний каждый раз туда добирался оставалось для меня загадкой, которая переставала интересовать уже на третьей площадке. На третьей площадке было куда интереснее не помереть. Чем выше поднимаешься, тем меньше, в общем то, тебя занимают какие-либо насущные темы. Бытовые тревоги остаются у подножия лестницы, и в голове вертятся только философские вопросы по типу «Сколько можно?», «А оно мне надо?» или на крайний случай пара изысканных ругательств.

Вдоль коридора белели узкие полосы окон. Табличка на двери туалета просила не входить в связи с проведением ремонтных работ. Кто именно стал им причиной, никто почему-то не выяснял. Я повернула за угол и уже собиралась стучаться, когда поняла – у мастера посетитель. За стеной шелестели голоса. Проигнорировав упреки совести, я прижалась ухом к створке. Делать так, конечно, очень некрасиво, но и задерживать практику тоже невежливо. К тому же собеседник оказался мне знаком.

– Послушай меня, – чуть слышно просил Константин. – Ты же знаешь, я желаю тебе только добра.

– Не могу я вернуться в Скандинавское, Кость, – ответил Хальпарен. – Если что-то случится, я могу рассчитывать только на помощь Азара.

– Если что-то случится, тебя выгонят из Славянского.

– О, нет, – мне показалось, что мастер усмехнулся, – если это случится, я сам уйду. На лист. Навсегда. Первым. Больше такого не повторится.

В комнате что-то разбилось. Звон стекла перетек в неразборчивую возню. Я на всякий случай отошла на безопасное расстояние. Еще несколько минут тишины и решение оправдалось. Дверь распахнулась, с грохотом ударилась о стену и едва не закрылась обратно. В коридор вылетел Константин. Каштановый хвост взлохмачен хуже обычного, пальто наброшено на плечи явно наспех. Придерживая ворот, учитель пронесся мимо и скрылся за поворотом. Поток ветра заставил вжаться в стенку и откинул кудри назад. Интересно, станет ли дежурный возмущаться нарушению скоростного режима?

Когда шаги затихли я осмелилась заглянуть в кабинет. На полу блестели останки бокала. Другой бокал остался в живых и теперь с опаской рассматривал брата с края журнального столика. Рядом с ним лежала стопка бумаги. На краю некоторых листов краснели винные капли. Хальпарен стоял лицом к окну, сложив руки за спину. Я остановилась на пороге и покашляла в кулак.

– Входите, фрекен, – отозвался он, не двинувшись с места.

Меньше всего мне нравилось, когда мастер возвращался к прохладно-вежливой манере. Особенно в тех случаях, когда к причине этого возвращения моя особа отношения не имела. Однако сбежать следом за Константином наглости не хватило. Я обошла осколки и примостилась на краешке дивана. Хальпарен наблюдал за метелью. Наблюдал долго.

В отличие от призрачной избушки в Мольвактене, здесь жила память о скандинавском уюте. Конечно, советские времена тоже оставили свой отпечаток. В вечно открытой шкатулке из темного дерева покоилась жестяная банка из-под кофе. Теперь там лежали дымовые бусины. Раньше рядом еще стояла коричневая бутылочка для лекарств. Сегодня та отсутствовала.

Чтобы хоть как-то разбавить молчание, я спросила:

– Мастер? А как правильно говорить: мастаре или ляраре?

– Mästare и lärare[2], – поправил тот. – Думаю, вернее будет первое. Я профессионал, а не педагог.

Ответив, он снова умолк. Впрочем, льдинки в воздухе чуть подтаяли, разрешив обоим расслабить осанку. Хальпарен продолжал пялиться в окно, с таким любопытством, точно на улице кого-то вешали. Я устала смотреть на него и открыла рюкзак в поисках бутерброда. Когда последний кусок хлеба поплыл к желудку, мастер наконец подал голос.

– Решил тебе показать один приём, – начал он. – Представь: задание с выскочкой. Допустим, есть выбор: обнулять или изловить. Однако экземпляр оказался чересчур резвым – простой атакой цель не утихомирить. Что будешь делать?

– Сплету рунную сетку, – протянула я, мысленно листая конспект.

– Энергии на которую тебе не хватит, – возразил Хальпарен. – Сеть оборвется, выскочка, пардон за тавтологию, выскочит и дело завалено. Устраивает? Нет. Ещё варианты? – он дождался пока я покачаю головой. – Смотри.

Мастер взял хальсбанд и резанул по воздуху кончиком стрелы. Следом за жестом словно бы из ниоткуда показалась блестящая струна с надорванным краем. Полупрозрачная, мерцающая изнутри трубка опустилась на ковер. Хальпарен поймал ее, продемонстрировал поближе и прибил на место.

– Это называется лассо, – сказал он. – Удобный прием, если на сеть или простую атаку не хватит сил и времени. Единственная сложность в том, чтобы выбрать правильную нить. Ты уже знаешь, что наш мир – полотно, растянутое по прослойке листа. Кромсать это одеяло можно без зазрения совести. Но стоит задеть наполнитель... – он выдержал драматичную паузу, послушал мое многозначительное "угу" и предложил: – Давай пробовать.

Хальпарен обернулся к шкафу, взял банку из-под кофе, выудил дымовую бусину и проткнул ногтем. Та лопнула, выпустив в кабинет бирюзовое облако. Пока мастер возился с крышкой, порошок стал потихоньку оседать, проявляя тонкие силуэты вселенской канвы.

Хальсбанд для начала заменили ножом.

Стоило слегка коснуться острием ближайшей струны, как та вздрогнула, задев остальные. В руку отдало вибрацией. Я отпрянула, разминая запястье.

– Резче, – скомандовал Хальпарен. – Который раз говорю, жесты жёсткие, точные. Не хочешь страдать – не размазывай. Вперед.

Новая попытка. По пальцам будто бы пробежал ток. Я выронила нож и стала тереть их о джинсы, прогоняя покалывание.

Мастер сжал челюсти, выдохнул, сел передо мной. Затем достал из кармана шнурок, растянул на уровне глаз.

– Режь, – сказал он.

Нитки, конечно, поддались легче. Хальпарен скомкал обрывки, после чего нарисовал любимую защитную руну. Серебряная вязь повисла между нами, переливаясь на солнце на манер хрустальной посуды.

– Режь, – повторил он.

– Разве так можно?

Если бы взглядом можно было касаться кожи, то в тот момент я бы заработала аллергию на золото или пару хорошеньких круглых тиснений на лбу. Лезвие послушно рассекло одно из кружев щита. По ощущениям, руна походила на фольгу. Отработав упражнение ещё несколько раз, Хальпарен снял формулу, взял меня за руку и снова поднес к струнам.

Мастерская кисть плавно повела мою вверх и тут же стянула вниз. В ладони кольнуло, но холод скрыл боль от вибрации. Тоненькая струна у самой поверхности сплетения надорвалась и спустила край на воздух.

Хальпарен разжал пальцы, точно обжегшись, встал и махнул, приглашая делать самостоятельно. Спустя еще несколько этих самых «самостоятельно» он сделал долгий тяжёлый вздох, и выговорил:

– Уныло, отвратительно, но мысль есть. Давайте так…

В дверь постучали. Хальпарен обернулся, кашлянул и немного сиплым голосом разрешил войти. На пороге появилась незнакомая взрослая вактаре. Мастер поник сразу после того, как узнал коллегу в лицо.

– Магистр, в Смотровой сказали, что у Вас… О, Лиличка вернулась, – заметила она. – Давненько я вашу четверку не видела. Как там ребята?

– Предлагаю не тратить общее время, – с нажимом вмешался Хальпарен. – Если Вы за берестой, – он взглядом указал на стопку бумаг у бокала, – этот кошмар в Вашем распоряжении.

– Откуда пятна?

– Пот и кровь. А теперь будьте так любезны, – мастер снова залюбовался окном. – Наши пытки еще не окончены.

Она кивнула, спрятала документы в дипломат и покинула кабинет. Хальпарен выждал полторы минуты и махнул мне рукой. Пытки все-таки окончились. Пожелание хорошего дня ткнулось мастеру в спину и осталось без ответа. Я вышла, плотно закрыла дверь и помчалась прочь.

Вактаре была права. Стоило поговорить с друзьями. Желательно, пока они еще в Братстве. Только вот о чем? От одной мысли об объяснениях начинало подташнивать. А больше всего страшил разговор с Ромой. Поэтому, прогуливаясь по коридорам, я надеялась встретить его в последнюю очередь.

Петю я нашла в пустой аудитории. Он сидел на учительском столе, перебирая мелки в коробке.

– Ты чего тут?

Петя подскочил от неожиданности и выронил коробку. Мел с сухим стуком покатился по полу. Брат выругался, поднял голову, узнал меня и переспросил:

– Ась?

– Чего ты тут, говорю. Наказали?

– А, не, это типа так, – он махнул рукой и полез под стол, собирать мелки. Подобрав пару, вынырнул, взял коробку и спросил: – А ты чего?

– Соскучилась, – хмыкнула я, проходя мимо доски. На ней белели полузнакомые символы. Забавно, что около года назад я называла их закорючками. Как быстро летит время. – Это вы сейчас проходите?

– Ужасает, да? – донёсся из-под стола приглушённый голос Пети.

– Не то слово. Записки сумасшедшего.

– Моя работа, – Петя встал, спрятал коробочку в шуфлядку и наконец встретился со мной глазами. – Как дела?

"Уныло, отвратительно, но мысль есть" – пронесся в голове голос Хальпарена.

– Хотела поговорить с тобой и Ромой. Ты его сегодня не видел, случайно?

– Ни сегодня, ни вчера, ни позавчера, – нараспев протянул Петя. – Я его, типа, уже неделю не видел. На сообщения, типа, отвечает, а на практики не ходит. Нет, не знаю, и не спрашиваю, – отрезал он на опережение. – И тебе не советую.

– Это еще почему?

– Вот у тебя умирал кто-нибудь? – спросил он. И тут же, прежде чем я успела задуматься, отмахнулся: – Да че там. Даже если и так, ты малая, не понимаешь ничего. Типа, просто не трогай его лишний раз и все. Лучше будет, уж поверь.

– Эксперт нарисовался, – фыркнула я. – Говоришь, будто все свое семейство похоронил.

– Сиаре нарисовалась, – передразнил Петя. Взял тряпку и стал мыть доску. Белые узоры и буквы уступили место мокрой зелени. Стоило ей просохнуть, как меловые следы возвращались, медленно поедая чистую дорожку. Я наблюдала за их борьбой. Как вдруг до меня дошел смысл сказанного.

– Ты это сейчас серьезно?

– Я тебе что объяснял только что? – он тер рисунки так словно собирался добраться до стены. – Вот не понимаю реально, типа. Че все, кого не встречу, как увидят рану, так сразу давай царапать, корочку сдирать. Нет, блин, я тут шутки шучу. Это ведь, типа, очень смешно, когда предков ырка жрет. Приходишь такой домой, там кровища, тела и эта тварь лыбу давит, чтоб ее через Смородину ссаными палками гоняли. А потом, типа, как послушают, так, типа, глазки выпучат, мину страдальческую состроят и давай, типа, на все лады, типа, причитать: «ой, как же!», «ой что же!», – голос его на секунду стал тоненьким и противным, но тут же вернулся в нормальную тональность: – Да идите вы да лихоматери со своим всем этим вот! – Петя стукнул кулаком по доске так, что я подскочила. Мел слетел с полки и снова покатился на пол. – Вы ни черта не представляете! Только и можете все: «ай-ай-ай», «а почему ты не говорил?», «А как ты справился?» Как-как? Да никак! Надо блин просто перестать себя жалеть. Работа у нас такая – чуму эту в дерьмо ногой втаптывать. А смерть, да лес с ней, – это последствия. К ней привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Главное – себя, типа, в кучу собрать. Именно самому, а не ждать, сидя в крови перед уже тремя трупами, пока мастер прибежит, пока кто-то разберется, потому что никто не разберется. Никто не поможет. Ни-кто. Будешь реветь, вопить, брыкаться, потом хату драить, зад рвать за лишнюю копейку, чтоб не сдохнуть, и всем будет пле-вать. Тупо плевать, поняла?

На конопатых щеках проступил лихорадочный румянец. Петя не смотрел на меня. Подошел к умывальнику в углу, включил кран. Звенящая тишина сменилась приятным шумом.

– Запомни это. Запомни на всю жизнь, – повторил Брат. Встряхнул тряпку, стал развешивать на краю раковины. – Вспомнишь об этом еще. И с вопросами завязывай, достала, честно.

Он вытер руки о джинсы и вышел прочь.

***

Домофон не работал. Дверь едва держалась на петлях, а стоило ее тронуть зашлась мерзким скрипом. Я без особой надежды зажала ключом кнопку лифта. Вопреки ожиданиям тот отозвался пронзительным писком и задребезжал, разевая измалеванную беззубую пасть. Благо нужный этаж был невысоко.

В ответ на звонок зашуршали шаги. На пороге показалась незнакомая девушка. Карие глаза сощурились в настороженном подозрении. Про сестер Рома никогда не заикался.

– Детский сад через дорогу, кисунь, – с пафосом заметила она. А когда реакции на выпад не последовало, смерила меня очередным взглядом от носков до макушки, отклонилась назад и позвала. – За-а-ай, это что за куклу доставили?

В глубине квартиры что-то бухнулось. «Зай» влетел в прихожую с маленькой дамской сумочкой и приветственной улыбкой. Пригласил меня заходить, а сам сунул вещи незнакомке и вытолкал ее в подъезд.

В его комнате пахло противными цветочными духами. Хрипло пел старый магнитофон. Я опустилась на табуретку и поскорее отвлеклась на поиск чего-нибудь жутко важного в недрах рюкзака. Рома вернулся, закрыл дверь, хлопнул в ладоши и снова улыбнулся мне.

– Устраивать спектакль с чаем или сразу нести пиво?

– Кто это? – я кивнула на дверь. – Не узнала, что-то.

– Да так с Братства, – отмахнулся он. – Мы с ней… эм… встречаемся, можно сказать.

– Давно?

– А голбешник ее знает. Неделю, наверное.

Рома говорил в своей обычной манере, только улыбка показалась то ли вымученной, то ли предостерегающей. Я понадеялась на первое и попыталась спросить:

– Ром, ты уверен, что… что это правильно?

Понадеялась зря.

– А правильно, что она умерла? Правильно, что у мня забрали дорогого человека? Правильно, что другие имеют право играть чувствами других без зазрения совести, а я нет? Правильно, что мы остались живы? Правильно, что кто-то смеет решать за нас кому умирать, а кому решать моральные вопросы? Правильно, что теперь я должен сам…? Сам все это. Один!

– Люди уходят. Сам говорил, – не удержалась я.

– Уходят, но не так же! Не такие!

Только сейчас он заметил, что повысил голос. К переносице подбежал предательский ручеек. Рома упал на стул и провел ладонью по лицу. Свитер гармошкой сполз к локтю. От того, что открылось под ним, по коже от пальцев к плечам пробежали мурашки.

– Кем еще я должен быть? – пропел магнитофон. – Тысяча извинений. Что еще я могу сказать?[3]

– Слушай, а тебе случайно не нужны бутылочки? – спросила я. – Могу одолжить, если что.

– Не, спасибо. Своих еще на стаю упырей хватит.

«А вид, будто ты с такой стаей недавно дрался» – подумалось мне. Слушать нотации Рома бы не стал. Одна попытка уже провалилась. Но бросать подобное на самотек смог бы только тот, кто никогда не совершал ошибок.

Над ворохом бумажного мусора возвышался стакан с отбитым краешком. В нем теснился пластмассовый букет разноцветных стержней. Я потянулась к ним, вытащила одну штуку и сняла колпачок. Носу почудился химический запах винограда.

– Твои фломастеры?

– Угу. С ароматами. Помню, в детстве, владельца такой диковинки народ готов был короновать. Я любил их пробовать на язык, надеясь, что в следующий раз точно будет вкусно.

– А знаешь, как я любила делать, когда было грустно? – я взяла фломастер, закатала рубашку и нарисовала на руке веселую рожицу. Улыбка немного расплылась из-за слоев тонального крема на запястье, но это не играло роли. Я взяла руку Ромы и, делая вид будто не замечаю царапин, нарисовала на живом месте маленькую ромашку.

– Меня с такой татуировкой пацаны уважать перестанут, – хмыкнул Рома. – Давай лучше череп. С ушками.

И череп, и кости, и жутко похожий на деда Мороза пират благополучно скрылись под свитером. Мы выпили, обсудили всякую ерунду и распрощались. Повторная социализация прошла успешно. Будь я классическим попаданцем из местных фантастических книг, могла бы отметить в дневнике что-то вроде: «Не принимая во внимание факт длительного отсутствия процессов коммуникации, особи продолжают реагировать на меня как на себе подобных» или еще какой-нибудь заумный бред, какой пишут и наши ученые.

Вообще я так и не заметила особых отличий. Люди они и в тройке люди. Ну культура, ну наука, ну языки, ну внешность, ну пусть разные, тут спорить не смею. Вообще трудно спорить с тем, для кого твое сознание – лишь набор букв. А все-таки все чего-то плачут и смеются, пытаются мыслить и даже немножко жить. Даже Ваш покорный «набор букв». Вот куда-то иду, думаю, могу разрыдаться хоть сейчас. Это хорошо. Значит живая. Живая ведь, да?

Лестница изогнулась на восемьдесят одну ступень. Такие факты полезны для тех, кому нужно заглушить тянущее чувство тревоги и фоновой вины. Помогали и граффити на стенах. Ничего хорошего, правда, не написали. Самая позитивная фреска гласила о том, что в этом захолустье кто-то побывал.Возможно именно он сломал лампочку, которая уже не просто кашляла, а била бледными лучами по бетону. В подъезде ей явно было тесновато.

«В свете солнца. В свете солнца я чувствую себя одним целым. В свете солнца. В свете солнца. Я женат. И похоронен».

Лампочка опять погасла.

Примечания:

[1] Поскольку никто не может постичь тебя, и все твои высокие творения (нем.). Отрывок из "Фауста" Гетте, из части "Пролог. На небесах"; смотрите четверостишие, которое Рафаэль, Гавриил и Михаил говорят втроем одновременно.

[2] Мастер и учитель (швед.).

[3] Песня «All apologies» Nirvana.

Пусть помолчат

– Але. Ты где сейчас?

– Так э… ну, дома. А-а что?

– Стоишь?

– Что?

– Стоишь или сидишь?

– Ну стою.

– Сядь.

– Ты меня пугаешь.

– Еще нет. Сядь, пожалуйста.

– Сижу. Что такое?

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что случилось?

– Ты только дыши, пожалуйста.

– Да что происходит, черт тебя подери?!

– Она мертва.

Анна Васильевна покинула кабинет следующим вечером, предпочтя оставить Братство.

Елисей становился на удивление милосердным, когда дела решались сами собой. Впрочем, возможно, время смягчило правило, позволяя попросту отпускать провинившихся в мирскую жизнь. В любом случае, Хальпарен был рад за неё. Вопреки обиженным голосам прошлого.

Эти голоса, однако, оказались полезными, натолкнув его на мысль о том, чтобы связаться с, как бы ни трудно ему давалось это слово, подмастерье.

Хальпарен становился на удивление ответственным, когда дело касалось звонков. Возможно от того, что жутко их ненавидел, предпочитая взамен мучиться с коленом, давлением и человеческой тупостью, вместе взятыми. А потому специально выделил время, закрыл дверь, вышел на балкон, нашёл её номер, подумал, настраиваясь на долгий разговор, и ткнул зелёную кнопку на экране.

Спустя три минуты и сорок семь секунд он сбросил. Постоял, оглядывая пустую улицу. Постоял ещё, посмотрел на двор внизу. Потом немного постоял просто так.

Простояв для приличия свой выделенный перерыв, Хальпарен как ни в чем не бывало вернулся в кабинет.

Тем же вечером уехал в Навь. Собрал у пруда пару белоснежных бутонов и принёс к чёрному камню.

Бутоны эти сменялись новыми каждую неделю. Хотел сделать что-то еще, но не знал, что. Возможно, и эта мысль душила хуже слова "подмастерье", сделай он что-то чуть раньше, все бы обошлось. Совсем немного раньше, когда только подумал об этом. Той ночью, где вдруг дернуло сердце. На темной кухне.

Старшие и коллеги тогда ушли на улицу. Хальпарен же воспользовался шансом остаться в одиночестве. После вечера общения с уважаемыми имя-отчество, когда идея апокалипсиса кажется не такой уж плохой, этот шанс всегда был ему необходим.

Чай стоял нетронутый, как декорация для живости сцены. Лунные лучи застыли на воде серебристой плёнкой отражений.

Она вошла тихо, он притворился, что не услышал. Села рядом, и это было так естественно. Хотела поговорить, и это было заметно.

Что же ты? Страшно?

– А обязательно его убивать?

Свет. Теплый мягкий свет осторожно расцвел во мгле крохотным бутоном солнца, словно кто-то, долго и заботливо опекавший брошенные угли, выходил плавно подрастающий огонек. Так это ощущалось. Мысли напуганной дикой стаей замерли и затаились в глубине сознания. Хальпарен боялся дышать, хотя наконец заново нашел зачем.

Милая, милая девочка. Ты ещё не знаешь. Совсем ничего не знаешь об этом мире. О том, какой он злой, какой добрый, какой странный и сложный, какой простой и обыденный.

Я тоже был таким. Был? Остался. Да, милая моя, я тоже, тоже совершенно не понимаю, совершенно ничего не понимаю. И мне очень жаль, жаль, что я не могу тебе ничего объяснить. Я могу только оставаться рядом и показывать то, что вижу сам, а вижу я немного, да и слишком близко подходить не смею.

Она уснула так же внезапно, как окончился разговор. Бездомным черным котенком, сладко спящим даже там, где рассыпали соль. Он снял плащ, накрыл ее плечи. Тихо, лишь бы не разбудить. Утром заберёт. Утром.

Мальчишечий бред.

Прости пожалуйста. Я не хочу тебя расстраивать. Я хочу, чтобы у тебя был выбор.

Вздох перекрылся смятым скрипом снега под дверью.

Биться со змеем ей нельзя. Не в его смену. Да ранаре раздери, даже через его труп. С листа вернётся, а не пустит. А кто спрашивал? Елисей одобрил.

Нет. Нужно увести. Нечего начинающим на поле делать.

Холода он не чувствовал, только легкое покалывание искристого воздуха вокруг посыпало кожу цепкими поцелуями. Черные полосы деревьев впереди все гуще и гуще впивались в мертвенно-сизый покров земли. Обморожено-красная царапина ленты преградила путь.

– Имя?

– Свой.

– Не узнал без плаща, – усмехнулся своему бескрайнему остроумию Иван.

– Без мозгов вообще мало что можно узнать, – подумал Хальпарен, а вслух спросил: – Подходил кто-то еще?

– Кто тут ходит? В эту глубинку на зиму полтора землекопа раз заедут за картошкой, да все. Духи разве что шатаются.

– Живут.

«Шатаетесь только вы».

Белой солью искрился снег. Черным углем мерцала чешуя. Ватным урчанием сопели узкие ноздри под одеялом шипастого хвоста. Аспид не спал, хотя очень хотел – глазки-капельки щурились и слезились, прохаживаясь взглядом по полукругу. Хальпарен на всякий случай уколол ладонь наконечником стрелы, но хальсбанд не среагировал – поздно, выскочка стал слишком реален, чтобы уйти на лист.

Духи. Наверняка кто-то жил и на этих полях. Сейчас распугали всех – вот и не видно. Впрочем, он духом родился лишь на половину – бояться было не в его привычке. Стоило попробовать.

Одно колено, медленно примяв ломкую корку снега, легло на землю. Хальпарен упер руку о второе и пристально, точно волк в засаде, вгляделся в сонные рубины.

– Поздравляю, пан, – вкрадчиво, почти телепатически, обратился он к аспиду. – Теперь Вы – навий.

– Хальпарен! – отозвал Елисей. Вокруг подкипала суета.

– Здесь есть лес, – продолжал тот, не отводя глаз. – Поля, даже небольшие холмы. Вы могли бы поселиться там.

– Так, – казалось, голос Елисея умел даже ворчать, отмахиваться и морщиться, – кончай эту чепуху да поди сюда.

Даже ледяная сосредоточенность не скрыла возню позади. Но аспид наблюдал. Моргнул поочередно, слушал – и это было главным.

– Вы не хороший, – Хальпарен качнул головой, все еще не отрывая взгляда. – И я не хороший.

Боковое зрение тревожило мельтешение. Руки одного из лоргов, круживших по поляне, тряслись листком на ветру от извержения вулкана.

– Но это не обязывает нас быть плохими.

С такой координацией и на курок не попадет. Почему не выведут из строя? Все испортит.

– Мы можем жить ина-

Ржавая искра стала точкой.

Выстрел. Сузились зрачки. Ударил хвост. Блеснули зубы. Взлетел снег – взметнулись крылья.

Хальпарен нырнул на лист, соскользнул по струне ниже, ухватился за плющ, выскочил назад. Придержался за дерево и, борясь с отдышкой, оглянулся.

Елисей накинул барьер – шум прикрыть. Теперь тот таял без должной поддержки, пропуская отголоски команд лоргов, которые заново облепили аспида.

Сделав еще один глубокий вдох, сглотнул и отвернулся. Снег захрустел под ногами.

Спасением утопающих он еще не пренебрегал, а вот в помощи самоубийцам разочаровался.

– Не хочет разговаривать?

Рафаэль возник рядом. Азар стоял около него, приглядывая за суетой в перелеске.

– Скучаю по временам, когда могли. Ази хотел завести домашнего Горыныча.

Вежливое подобие реакции стало ответом. Место звезд сейчас занял хаос снежного блеска. Искры метались, не создавая ровным счетом никакого космоса, где можно было бы искать ответ. Спокойное молчание перебил тихий хруст шага. Плечи мягко потяжелели.

– Ли в порядке. Плащ пригодится тебе больше.

Долгий взгляд на Азара. Кивок – все под контролем. Перевел на Рафаэля. Улыбка – будь спокоен. Он не был.

Ни тогда, ни теперь.

Время шло. Звонить больше не пробовал. Рафаэль несколько раз присылал сообщения, где уверял, что все в порядке. Азар поддерживал его версию, хотя и проговорился разок, что есть Лили отказывается наотрез.

***

Командор Ордена лоргов Олеся Алексеевна заехала в штаб всего-то забрать сумку. Но по пути к кабинету, ее окликнули в отдел информационного контроля.

– Спутники сняли активность с места ликвидации аспида, – отрапортовал рабочий.

– Ну так сотрите, – отмахнулась та. Отобрала у него кружку, хлебнула. – С трупом что?

– Голову отдали нам – сейчас осмотрят, потом в учебный корпус. Остальное поделили с Братством. Им в Навь потребовалось. Или на лист этот, или как его. А, может, оба варианта. Я так и не понял. Нужен четкий отчет?

– Да мне до фени, главное, чтобы в поле не гнило.

На самом деле, в детстве этот вопрос ее даже очень волновал. В Ордене останки чудовищ либо исследовали, выясняя, к примеру, чем бы лучше рвать шкуру или кого не берет серебро, а позже выставляли для учеников, либо попросту сжигали. Вактаре же вечно тащили их в некое пространство, называемое Навью, где, как они описывали, жили и другие подобные твари. Кормили они их или делали что-то для колдовства?

Однажды она увидела, как мастера растворяются в воздухе с небольшими холщовыми мешочками, а позже выходят без них. На просьбу вскрыть мешочек вежливо отказали, мол, он запечатан рунами, а что внутри – сами не знают, то навьи собирают, завязывают и отдают за орехи, сахар или еще какую ерунду.

Позже Олеся поняла, что и все Братство представляет собой странный закрытый ото всех мешок с содержимым, известным и понятным только тем, кто его создал или стал его частью. Работало примерно так же, но результаты приносило неплохие. И хотя к рунам и прочим фокусам призывали относится с осторожностью, на посту командора ей все чаще хотелось просто капнуть крови на какую-нибудь железку и стереть все проблемы с лица земли под сияние любимого синего цвета.

Сумку она забрала, пару раз чертыхнулась, оттирая чернильные отпечатки, и в который раз порадовалась, что в Ордене не водятся домовые. Пришлось бы еще за языком следить.

***

За идею собственного жилища зацепился Азар. Именно он натаскал в квартиру все, что в ней имелось от книг и цветов до скульптур на втором этаже. Так, в его жизни появлялось еще что-то, к чему можно вернуться, о чем можно заботиться, переживать.

Рафаэль поддержал его, но с условием, что, хотя бы раз на пару веков, они будут переезжать. И держать окна открытыми. К понятию дома он особенных чувств не испытывал, а вот стены просто душили.

Вот и сидел он на своем любимом подоконнике, пока за окном плясала фламенко беспокойная метель. Тёмные туфли же мерили комнату шагами. Ковёр готовился к казни.

– Она просто лежит. Мы должны что-то сделать. Нужно с ней поговорить, но она не хочет говорить. Можно позвать кого-то, кто бы с ней поговорил, но она и с ними не хочет разговаривать.

– Ази...

– Я просто пытаюсь выполнять обязанности опекуна. Нам сказали за следить за девочкой, чтобы все было хорошо, а все совершенно не хорошо.

– Ази.

Рафаэль улыбался. Слов было не надо, Азар прекрасно понимал причину улыбки. Но сам остановиться просто не мог.

– Нет, конечно, мне плевать на эти все приказы, на Начальство и всех их в целом. Но если с мелкой что-то случится и за это посмеют предъявить тебе... я просто не хочу очередных скандалов.

– Ази.

Улыбка становилась все веселее, а корень проблемы все ближе. Дрожащие искры ореолом окружили тёмные локоны.

– Мы уже это обсуждали. Я не могу. Она совершенно чужой ребёнок. Я не могу с ней даже говорить без мысли о том, что её могут забрать в любую секунду. Ну не Начальство, ну так и быть сжалится над нами этот план, а объявятся её родители? Мы ведь понятия не имеем, да и права знать у нас нет, кто они такие, ищут ли свое дитя. Концы уз не отследить, я вообще не понимаю, с чем имею дело. Может они вообще не с Земли или не из тройки? Откуда нам знать? Я вообще не понимаю, как во имя Начальства мы должны работать! Во времена Метатрон мы имели право спросить, Среброглазый-то ни слова в.. не суть. Я просто ничего не понимаю. Я просто... я просто хочу, чтобы все было проще. Чтобы можно было проще. Чтобы я, ты, Лили были просто людьми, просто...

– Ази.

Проникновенно протянутые руки смирили искры. Хрупкие витражи тревоги хрустнули. И стало тихо, и стало легче. Родилось искусство – в трепещущей позолоте оконной арки света замерли единым сердцем два силуэта.

– Хорошо. Проблемы по мере поступления. Я просто хочу все решить и, – снова снисходительная улыбка и вздох умиления. – Хорошо. Так или иначе, ее нужно поднять и вернуть в строй. Если бы только можно было так же влезть в голову к этим вактаре.

– В слове "нельзя" три дыры и множество лазеек, – как бы невзначай обронил Рафаэль. Задорный блеск в глазах блеснул – да и померк невинно. Азар заговорщически прищурился, вглядываясь в нарочитую беззаботность. Тут же, едва расколовшись на усмешку, уткнулся носом в пепельные локоны.

– Это запах беззакония?

– Закон есть логика свободная от страсти. Логика — это наука о правильном мышлении. "Правильно" означает в соответствии с установленным порядком. Однако порядок – сын хаоса. А дабы детям не сбиться с верного пути, нужно обращаться к истокам. Таким образом, дабы сохранить понятие порядка, необходимо возвращаться к хаосу и, исключительно в целях профилактических, законы нарушать.

Уронив голову тому на плечо, Азар захохотал.

– Поэтично.

– Я страстью заклеймен, – Рафаэль по привычке повел свободным плечом. А затем прильнул щекой к темной макушке и молвил, будто бы кому-то в стороне: – Все получится. Криво-косо, пусть, но получится.

Забвение – едва ли не самая запрашиваемая "услуга" для смертных. Память часто оказывалась бременем, тяжёлым достаточно, чтобы с размаху зашибить на смерть. Рафаэль умел забирать её легко и бесследно, как стирает пыль пушистая тряпка на гладком белом мраморе. Азар же выжигал дыры медленно и методично, но как раз это сейчас, когда нельзя вызвать лишних подозрений, и подходило лучше всего.

– Я возьмусь, – решился он. И, возвращаясь к драме, достойной софитов, покосился на потолок: – В конце концов, нужно же мне попытаться поговорить с.

– Мини-существом, обитающем в нашем доме, – и тоном, и мимикой подыграл ему Рафаэль. И пояснил, смягчив пока тяжелое, бесконечно спотыкающееся о ком в области горла слово до: – Подопечной.

***

Вначале была Вненаходимость. И Начальство было в ней, и Начальство было ей.

И были во Вненаходимости обломки лет минувших. И подобрало Начальство девять из них.

И уронило Начальство на них слезы свои и загорелись кристаллы огнем изнутри.

И вздохнуло Начальство и полетели лучи огня из кристаллов. Так появились струны.

Но не ладились струны меж собой, и тогда собрало Начальство еще девять обломков и ударило ими, и так, чистым звоном, наладило струны.

И сплело Начальство Правь – первый, высший из миров.

И сплело Начальство себе двух помощников, не по образу и подобию своему, но по идее своей.

И сказало Начальство: «Вот вам струны новые. Сотворите себе помощников».

И стала одна помощница плести себе помощников, и сплела так много, что не осталось струн им на двоих данных.

Но не хотел второй помощник гневить то, что сотворило его. Из струн собственных сплел он помощников равных по числу. И вплетя струну последнюю – исчез.

И узнало о том Начальство и скорбело безутешно.

И сказало Начальство: «Вот блин».[1]

И дало Начальство своей помощнице имя Метатрон, и сказало: «Дай имена всем тобою созданным и стань их главой предо мною».

И обратилось Начальство к помощнице, из последней струны созданной, и дало ей имя Вельзевул. И сказало так: «Дай имена всем братьям своим и стань их главой предо мною. И подели разум так, чтобы часть другой не мешала».

Так появились старшие. И были среди них те, у кого струн было больше, и были те, у кого меньше. И дало им Начальство задачи.

И сплели старшие девять реальностей и облекли их оболочкой листом. Многострунные сплели миры сложнее, малострунные сплели миры проще.

И увидело Начальство миры, и были они хороши.

И дало Начальство одному из старших в каждом мире по звенящему обломку, что назвали камертоном.

И сплели старшие растения и существ, не по образу и подобию своему, но каких хотели, и ударили в камертоны, настроив их ладно.

Не во всех мирах сплели старшие существ, но лишь в восьми, от двух счет начиная. Девятый же мир остался пуст.

И взяли они мир девятый и натянули сетью. И появилась пустота.

И отрезало Начальство от себя нити времени и дало каждому существу по нужному отрезку. Один конец нити был у хозяина, другой же конец тянулся назад к Начальству. Когда нить стягивалась целиком, Начальство подхватывало душу и привязывало ей нить новую, тело оставив в мире.

Но не все желали отдавать время Начальству. И тем Начальство позволило отдать второй конец любому, кому желаемо.

Это не божественно. Это трагично.

Когда-то Метатрон и Гавриил друзьями были воду не разлей. А вроде даже он ее любил, и тем его печали тяжелей.

Но вот она ушла, дела оставив на плечи старших в каждом из миров. И Вельзевул пришлось идти по Прави, и подбирать любого, кто готов.

И Гавриила выбрали, бесспорно. Как не противился он вольности такой, простил и занял пост ее покорно, с тех пор утратив чувства и покой.

Не отходя от серебра зеркал, стоял теперь один, кого-то ждал. Туман клубился, таял и сверкал. Но вот в тумане дали блеск метал и локон соколиный.

– Михаил?

– Всех благ, Гаврюш, скучал?

– Какие вести?

– В семерке у господ – пошел с конца. Привет передавал, а кто – не помню. Не зря мне не вверяли роль гонца. Проблем тут нет, иду в шестую.

– Скоро ждать?

– Домчусь за двадцать патерностер, если нужно.

– Смешно. Быстрей.

– Навскидку, не рычи.

И зеркало погасло на усмешке, сменяя ту на взгляд уставших глаз.

За кадром Михаил поддался спешке. Пока весь мир подобно не погас.

***

Замороженный кусок берега хрустел черными ракушками. Недавно тут осушали дамбу. Осенью стоял жуткий смрад от погибающих моллюсков. Теперь же холод очистил воздух.

Константин сел на побелевшее дерево – раньше оно окунало часть ствола в воду, – и сменил трек, с наслаждением втянув островатую промозглость. Наконец выходной себе вырвал.

Черное море ждет вечно

Волны ударились о берег[2]

Ощутив позади чужое присутствие, он только вынул один наушник.

– Ты это имел ввиду тогда ночью? Что она абсолютница?

– Я ничего не имел ввиду. Я сказал тебе то, что хотел сказать.

– А теперь что хочешь?

Есть пепел, расколотый коллективной виной.

– Тебе жаль твоего друга?

Для вас угольное черное море не представляет никакого страха.

– Мне много кого жаль.

– Передай им всем – у них не очень много времени.

– Сколько?

В какой-то момент.

– Достаточно, чтобы принять решение.

***

По улице, разрывая юбки метели, несся фургон. Вел его рядовой Ордена лоргов Иван и кратко пересказывал младшему магистру Братства вактаре, уже нам не первый день известному, последние байки с работы.

Например, история такая. Некоторые активисты Ордена уже долгие годы требовали предоставить им разрешение на опыты с клубочками. Теми самыми, что по задумке, должны были указывать верный путь, а по итогу стали тренажерами для начинающих вактаре. Надеялись, что смогут переделать их в точнейшие беспроводные навигаторы, не требующие, что самое главное, никакой связи.

Наконец получив согласие, те, как многие пытавшиеся открыть пачку таблеток со стороны без забора инструкции, и все равно обязательно попадавшиеся на эту бесполезнейшую с точки зрения здоровой, по крайней мере на голову, части человечества вещь, прокололись. Половину потеряли еще при транспортировке и отыскать до сих пор не смогли. Полетели слухи, что вновь, как в те времена, когда Братство этих тварей только отлавливало, завязался подпольный бизнес, чья суть состояла в том, чтобы продавать носки из этих несчастных не менее несчастным, которые потом предъявляли претензии всем от домового до стиральной машинки, кроме, естественно, торговцев. Слушая это, Хальпарен в который раз поблагодарил случайность, что попасть в лорги ему судьба не выпала.

Перечтя журавлиный поезд уже проверенных компаний и фабрик до середины, Иван подустал и пустился в размышления о жизни человеческой, а его собеседник в свою очередь принялся мысленно кланяться тому, как быстро едет машина, и как четко маячит впереди нужное здание.

На подходе к квартире, Иван приложился к телефону. Хальпарен же надевал перчатки, спустя пару пролетов оставил того позади, за разговором на площадке, и с легким хлопком поправив черную резину на ладони, обратился к выбежавшей навстречу девушке:

– Где мастера?

– Домовой кукушкой поехал, – радостно объявила та, поправляя шнурок металлического кулона. – Моя ловить погнала. Он по этажам поскакал, когда нас почуял.

– Хозяева довели, – присоединилась ее подруга, – вот он и, ну, в общем, гляньте.

Этим самым «ну, в общем» оказался холодильник, отворив который, Хальпарен несколько удивился:

– Первый раз в пакетах этой фирмы свежее мясо, – а затем вспомнил, что пришел работать. – Время?

– Пятнадцать-пятнадцать, магистр.

– Загадывайте желание.

На пороге показался Иван. Отвел телефон, хлопнул челюстью.

– Вы пожелали, чтобы он заткнулся? – развеселились подмастерья.

– Дети, – замахал руками тот, – ё-мое, марш отсюда! Это Вы их пустили?

– Ну вот видите, – почти искренне расстроился Хальпарен, продолжая как ни в чем не бывало осматривать кухню, – нельзя же рассказывать.

– Магистр, ну Вы ж сами видите. Нормально вообще, показывать такое неокрепшей психике?

– Бросьте, дети привыкли. Их в саду заставляли доедать молочный суп.

Признаться по совести, Хальпарен раньше не раз сомневался в такой политике Братства, но прекратил метания, когда в свои двести плюс годиков решил, в целях, разумеется, исключительно ознакомительных, посмотреть прохождение какой-то ролевой игры. Понаблюдал, подумал, пошел работать. Ну его.

– Грыз он их или что? – поморщился Иван, заглянув в пакеты.

– Частично, – отозвался второй подошедший мастер. Но вместо объяснений махнул телефоном: – Сестра попросила подмогу на чердак.

Подмастерья ринулись к лифту. Иван же отошел к окну – месиво зимнее было приятнее месива холодильного.

– А мог загрызть? – между делом выбросил из себя он.

– Думаю, все-таки решил себе помочь, – Хальпарен выудил из раковины гнутые ножницы. Повертел, бросил назад в гору липкого металла.

– И с чего так?

– Судя по всему, – теперь осмотру подверглась тумба ниже, где переполненную урну окружили, как фанаты сцену, пустые бутылки, – не выдержал неподобающего поведения.

– Ф-ф-фуф, – содержательно ответил Иван, потирая лицо. – Ч-ш. Кхм. Разобраться надо. Пусть до Совета дойдет или что.

На это Хальпарен только весьма выразительно вскинул брови. До совета магистров даже ранаре редко доходит. Эта вариация высшего органа власти собиралась только в случаях, когда собирать приходилось уже мир.

Некоторые седовласые, как, впрочем, и некоторые пыльноголовые исключительно от интереса к истории молодые, часто сетуют, мол, были времена чудные, когда Орден да Братство еще одним целым были. Мол, да мол, деление путаницы и лишней нетерпимости породило, а все так же совместно на общее дело трудятся. Когда лорги собрали свой институт порядка и едва ли не пенсию выплачивают, тогда же Братство превратилось едва ли не в клуб активистов, где половина одаренных даже не состоит, предпочитая работать на себя. Однако ж важно понимать, что так говорят, в Ордене. У вактаре же иная точка зрения из-за, как необычно логично! – иного положения дел.

Поскольку все дело это кажется непосвященным безнадежною путаницей, я в который раз поясню. Сказка ложь, да в ней намек или что-то типа того. Все.

В окне почудилось движение – у подъезда остановилась еще одна машина.

– Приехали, – выдохнул Иван. – Погнал я.

Оставшись один, Хальпарен прямо-таки медитативно начертил защитных рун, зажег благовония, отписал распоряжений. Все, как всегда. Документы по делу с клубками оставил себе и даже начал просматривать, раздумывая, кому бы поручить такую радость и придется ли подготовить навьих к расспросам, когда ему позвонил сторож.

– Магистр Хальпарен? Это вот, девчушка ваша явилась. Лили которая. Абсолютница. В лаборантскую, вродь как пошла. Заберёте или как-чего?

В следующие минуты он уже был на листе. Проходя к барьеру, чуть прищурился в попытке взглянуть на него с точки зрения простого смертного – показалось, будто что-то рябит. Заскочил на лист, поправил рунный забор и вышел к обычному, теперь точно не подозрительному. На втором этаже его окликнули к почтамту – в небольшой комнатке с железными шкафчиками, выделенными специально для пересылок через Братство[3], он забрал посылку от старого друга и повеселевший вернулся на лестницу. Где его вдруг словил Константин.

– Есть минутка?

Тот приглашающе повел рукой, но в ответ покачали головой.

– Это с глазу на глаз.

Дверь кабинета захлопнулась, как ни в чем не бывало. Документы остались на столике.

– Твой дядя подарок передал, – сообщил Хальпарен, разглядывая бутыль на свету. – Хороший год, помню, у российского отдела тогда новый магистр появился, так мы поехали в Москву, знакомиться. Это еще до того, как они Навь предлагали делить. Девушка приличная, но Елисей, конечно, до сих пор на своем, на архаичном… а ты не весел.

– Это по поводу твоей подмастерье, – выдал Константин другу в спину. Тот уже разливал вино по бокалам, а услышав его слова, только слегка повернул голову.

– Лили? Роман что-то передал? Я пробовал звонить, но, ты же знаешь, не люблю я эти телефоны. Она так из-за подруги переживала...

– Она здесь, в Братстве, собиралась к тебе прийти как раз. Но, – тут же добавил он, перебив, – сперва мы должны поговорить. Это очень важно.

Хальпарен подал бокал, не выдав на лице ничего кроме готовности слушать.

– Какова тема?

– Помнишь, мы говорили про Среброглазого? – карие глаза встретились с собственными отражениями в каждой лакированной поверхности. Тяжелый вздох. – Я рассказал не все. И еще. Сегодня, – еще более весомый глоток, впрочем, с привкусом не менее важного года, – он, кхм-кхм, подошёл ко мне. Сказал, что, – Константин облизнулся, не решаясь посмотреть выше кромки бокала. – Брат, тебе нужно отказаться от уз.

Тот сомкнул губы. Лишние чувства на лице так и не проскочили, однако взгляд тоже нырнул в вино.

– Ты знаешь, это не так просто, – уклончиво начал он.

– Брось, – теперь Константин наконец смог поднять голову. – Дядя отрежет их без жертв. Все очень серьёзно. Послушай, правда. Тебе стоит уехать. Среброглазый хочет выпустить ранаре.

Тут пришлось отпрянуть – рога едва не полоснули ему по лбу. В секунду молчаливого вопроса встрял выкрик с нижних этажей.

– Да, – в покаянии своем Константин размял шею. – Я знаю. Я дурак. Идиот. Я должен был все предусмотреть, это было так очевидно...

– Оставь этот приступ страданий. Информация точная? Не просто угроза?

– Он не из тех, кто стал бы просто угрожать.

– В таком случае нужно позаботиться о Братстве.

Вино ударилось волной о стеклянную стенку. Хальпарен развернулся к рабочему столу, но Константин схватил его за локоть, оббегая на опережение.

– А, по-моему, нужно позаботиться о себе и делать ноги, – растерянно до тревоги зашипел он. – Братство справится, а твоя репутация не выдержит нового провала.

Остаток волны лениво-паточным хвостом принялся вылизывать гладкую горку. Так, словно надеялся-таки доползти до губ и подсластить горькую усмешку. А, может, не желая падать вновь.

– Моя репутация держит сейчас только дно, дабы не провалилось. Бежать мне некуда, да я и не хочу. Не сейчас.

– Дядя даст тебе кров, – Константин потряс его за руку, точно спящего. – Только попроси. Да, это немного и придётся оставить Навь, но, уверен, твой отец и сам за ней последит, а когда все успокоится – вернёшься.

Хальпарен отвел взгляд.

– А Лили?

Константин посмотрел на него как на свалившееся перед машиной дерево.

– В плане?

– Кость, послушай, – локоть наконец высвободился из хватки, плащ прошелестел мимо. – Она, – Хальпарен слегка потер лоб, как если бы проверял его на наличие дыр, и, опершись о край стола, развернулся опять. – Я не могу её оставить. Раньше, наверное, мог. Но теперь, – и снова увел голову в сторону. Хорошо стену покрасили. Век назад. Надо заново. – На самом деле, я тоже хотел с тобой поговорить. Но эта тема несколько необычна и, возможно, не сейчас, но.

– Брат, ты не понимаешь. Это очень серьёзно. Ты можешь умереть. Гавриил, – рука встряхнула бокалом куда-то в сторону двери, словно бы старший стоял прямо за ней, – не даст погибнуть девочке, но ты! – вино выскочило на листы. – Ты ему совсем не нужен!

– Он мне тоже не нужен. Как и советы. – понял, что сказал резко, и добавил: – Ещё раз, Кость, услышь меня. Я не могу оставить Лили.

Тот опустил руку, склонил голову и на последней нервной клетке выдавил:

– Почему?

– Она мне дорога.

Спокойная невозмутимость Хальпарена в конец возмутила спокойствие Константина.

– Ты недавно!

– Да, – сдержавшись от повышенного тона перебил тот. – Но теперь все изменилось.

– Если уехать сейчас, будет проще.

– Кость...

– Нет, слушай, я смирился с мыслью, что мне придётся жертвовать собой или Ромой. Я сам в этом виноват, сам натворил дряни, сам связался с этим рыжим подонком, а теперь еще и со Среброглазым. Но я не могу, не хочу смотреть, как из-за моих ошибок по краю ходит мой Брат, мой лучший друг!

– Константин...

– Брат, ты мне как крестный отец, ты был рядом всю мою чёртову жизнь. Я не прощу себе, если что-то произойдёт. Да что я дяде скажу, в конце концов?

– Константин Сергеевич, послушайте же наконец.

Тот замолк, остановившись посреди комнаты, словно лань от выстрела в дали. Хальпарен любовался разводами вина на стенках бокала.

– Я не люблю высоких речей, но без них люди часто забывают вес чужих решений, – вкрадчиво начал он. А затем усмехнулся, и взглянул ему прямо в глаза. – Я не трус, Брат. Я граф Нави и магистр Ордена. А ещё я мастер. И как любящий отец не бросит свое дитя, как истинный творец не откажется от своего детища, как хороший король не оставит своих людей, так и я не посмею сдаться страху гибели под гнетом чьего-то великого замысла. Я благодарен тебе за заботу, но не могу возложить на твои плечи ответственность за мою судьбу. Поверь, я сам несу её с трудом.

– Послушай меня, ты же знаешь, я желаю тебе только добра...

Константин махнул головой и тут же замер вновь. Хальпарен решил, что понял намек. За дверью кто-то был, стоило говорить тише.

– Не могу я вернуться… – снова взялся объяснять он, продолжая попытки вникнуть в реакцию друга.

Тот качал головой, словно бы совсем не хотел ничего слушать.

– Если что-то случится…

Хальпарен усмехнулся, но усмешка эта была напряженной. Все время, что он отвечал, Константин уводил взгляд, а теперь вдруг закрыл глаза.

– … не повториться.

Тут он вовсе отвернулся, потирая лицо.

– Кость, – Хальпарен попытался забрать бокал из напряженной руки, – все в порядке? Мож…

– Да чтоб тебя!

Он вылетел из кабинета как ошпаренный, едва не сбив кого-то у порога, и полетел по коридору прочь.

Неужели обиделся?

Хальпарен опустил бокал на стол. Хотел опустится рядом и сам, но вовремя понял: если сядет – уже не встанет.

Нет, не из-за колена. Хотя лучше бы было так.

Вместо этого он подошёл к окну. Сжав руки за спиной, молча рассматривал то улицу, а то стекло, где отражалась вся комната.

Может, из-за Хаеда? Может, что-то произошло с нитью или над ним попросту издеваются?

Наполовину боковым зрением, наполовину в отражении он заметил ее. Лили замерла на пороге, прижавшись к косяку.

Константин уже взрослый. Справится. Не впервой.

– Войдите, фрекен.

Метель гнула к земле несчастные ряды каштанов.

Нет, какой же он взрослый? Ведет себя как ребенок, носится, ноет, лезет куда не надо. Может, стоит сходить за ним?

– Мастер? А как правильно говорить, мастаре или ляраре?

Если хотите умилить или хоть бы позабавить человека, выучите пару слов на его родном языке – это точно оценят. Вот и Хальпарен чуть потревожил уголок губ. Всю жизнь он, подстраиваясь под окружавших, учил их языки. И когда вдруг кто-то старался понять его – о, это было точно кофе с идеальным количеством сахара.

Я спешу. Надо успеть показать ей лассо, это очень важно. В любой момент. Плюс ей будет легче с ним чем с рунами. Да, быстро покажу, пусть работает.

А, нет. Она ест. Пусть ест. Проголодалось дитя. Азар говорил, что не очень-то хотела есть.

Не буду оборачиваться. Так легко смутить.

Он опустил взгляд во двор. Каким бы беспомощным иногда не оказывался его милый друг, с детьми тот всегда ладил не плохо.

Как бы поставить вопрос? Попросить рассказать про рабочую этику в школе? Что им советовали насчет общения с учениками? Дорогой интернет, объясни требования этикета при взаимодействии с подростками. Чудно. Докатились.

Не сказал бы, что она обычный подросток. Будто бы что-то не то.

Говорят, когда ученик готов, учитель исчезает. Жаль, учитель не всегда готов ни к появлению, ни к любого рода исчезновению ученика. Жаль, учитель не всегда знает, как подготовить ученика да хотя бы к своему исчезновению.

Мне очень жаль.

– Решил показать…

Лассо. Сам им пользовался редко. Гораздо веселее было изощряться на лозу и те же цепочки, а гораздо приятнее – вовсе никого не ловить. Ранаре он видел лишь раз. И, хотя прекрасно тот день запомнил, отдать дань и ввести формулу в свой арсенал как-то и почему-то, но вот не захотел, и не спрашивайте. Дымовыми же бусинами баловался часто по молодости. На территориях Нифельхейма, как называли одну из зон вроде Нави на родине[4], их крутили местные, загоняя туман в упругие капли медовых зелий и запечатывая рунами. По сей день жива мода на бои в цветных облаках, перестрелки из бумажных скруток и прочие шалости у детей. Для взрослых же те стали необходимостью – в военные годы Навь вовсе едва не превратилась в завод, – а оттого потеряло всякий шарм.

– Разве так можно?

Он понадеялся, что взгляда будет достаточно. В самом деле, с какого поколения пошла эта мода на сомнение в авторитете? Разумеется, нет, дорогая, сейчас ты разрежешь эту ниточку, на волю вырвутся все несчастья мира, победят Начальство, а потом придут новые старшие и вернут нам Новгород.

Работа шла, все получалось, но красивую картинку все еще нарушали жесты. Они были медленными, воздушными, как у нарочито романтичной девушки из рекламы акварели. Кисточка и краски могут стать лишь причиной войны, не оружием на ней. Когда-то школа отменила принцип наглядности, но Хальпарен с самого начала этому противился. А потому в конце концов придержал Лили за кисть.

Стоило ему коснуться ее руки, как от последнего узла завязки хальсбанда, до кончиков пальцев потекла щиплющая дрожь. Поджав челюсть, дабы не потерять лицо, что логично даже анатомически, он повел жест. Боль карабкалась, вгрызаясь в выступы вен и костяшек, и тут, у самого момента надреза, уколола так, что тот едва не зашипел.

Лили чуть повернула голову. Предложив выполнять упражнение самостоятельно, спрятал руку в карман.

Почему же так жутко тянет? Столько лет прошло, даже соматические боли должны однажды проходить. Душевная вот уже почти.

Вздох прервал его вранье. Может, после поговорить? Пусть он мастер далеко не в психологии, но ведь знает на собственном горле, какого терять товарищей. Мог бы поделиться. Все слова, что мы говорим в поддержку, в первую очередь нужны нам самим. Если перевернуть эту формулу?

В дверь постучали, Хальпарен выпрямил спину. Вернулся?

И тут же отмахнулся. Нет, вошла эта, как ее? Забыл.

Вошла и родила желание выставить за дверь.

Как там ребята? Как там ребята! Ребята верят в чудеса и плывут по океану, рассыпая пепел. Ребята завещали жить, спасибо им за это. Ни мозгов, ни такта. А ну, взяла документы и вышла ко всей Прави! Скажешь хоть слово про абсолютизм и.

На автопилоте сбрасывая с языка остатки слов, Хальпарен, к счастью, только морально спикировал к той самой мысли, загнанной дальше, чем ловит сознание.

За что ему одно и то же два раза подряд?

Дождавшись, пока коллега уйдет, он отпустил и Лили. Не стоит ей перенапрягаться сейчас.

Ступай, дорогая, ступай подальше от этих полудурков, которые не знают, совершенно ничего не знают и знать не хотят, а как будто кто-то хочет, о том славном, как зубная боль, чувстве обреченности. Чувстве простого понимания: если что-то случится – случится именно с тобой. Если кто-то умрет – этим кем-то окажется никто иной, как тот престранный совершенно ни к чему, ни к смерти, ни к жизни не готовый полуфабрикат, ежедневно глазеющий на тебя из зеркала. А если твое, считай, с рождения забронированное место внезапно займет другой, знай – Смерть оставит на тебе свою метку и встретит позже как старого знакомого, должного ей непомерно.

Ступай, моя девочка, а я постараюсь сделать все, чтобы никто из нас не остался в долгу.

***

Дверь врезалась в стену с такой силой, что со шкафа повалились вещи. Константин, покачнувшись, метнулся к столу, схватился за него, опершись, и, вздрагивая на каждом выдохе, процедил:

– Что я сказал? Нет. Нет, что-ты, что ты заставил меня сказать?!

– Что ты желаешь добра, и что его изгонят из Братства.

Гавриил перешагнул раму зеркала – поверхность вздохнула серебристой волной, – и остановился, оглядывая Константина точно директор психбольницы на встрече с буйным постоянным пациентом.

Звучным всхлипом тот сглотнул слюнно-сопливую массу и лихорадочно замотал головой.

– Ты придурок, – истеричный смех дернул плечи. Ногти скрипнули по столу. – Нет! Нет, ты-ты-ты псих! Ты просто конченный психопат!

Тут он упал на локти и зашелся кашлем. Гавриил молча наблюдал. Выученная маска безразличия не исказилась ни на складку.

– Успокойся.

– Успокоиться? – гримаса перекосила его лицо. – Мне успокоиться?! – с разворота он задел ноутбук – тот улетел в угол. – Ты успокойся! – схватил пенал, потрясая им. – Ты-

Резкий порыв швырнул его назад. Затылок с размаху полоснул стену. Вязкий шар удара срикошетил в лоб и нос. Красная боль застлалась чернотой.

***

– Константин?

Обои стянули рубашку гармошкой, в локте что-то тупо отбивало ритм. Сквозь мутный прищур просочились две светлые голубые капли. По коже, приводя в чувство, пробежал легкий холодок, и Константин тяжело глотнул воздуха.

– Тише-тише, – Рафаэль положил руку ему на запястье. С медленным выдохом стал снижаться и темп пульса. – Мне сказали, тебе нужна помощь.

Константин хотел возразить, пожаловаться, но не смог и шевельнуться – словно мягкой пеленой, шелестящими перьями закутали его.

– Т-ш… – тонкие пальцы коснулись лба и переносицы. Голова тяжелела, как если бы внутрь черепа мерно засыпали песок. – Поспи.

Шелковистый шепот пушистым шлейфом расстилался в ушах. Уводил куда-то вдаль эхо дыхания, пока не останется вокруг ничего, кроме пухлой подушки тишины.

Рафаэль словил его под щекой, подхватил локоть и осторожно уложил на пол. Убедившись, что Константин уснул, отступил. Бумаги робко прошуршали вслед его шагу.

– Что произошло?

– Паническая атака, полагаю, – диагностировал Гавриил, за все это время не двинувшись с места ни на дюйм. – Я считал, ты знаком с подобным.

Укол Рафаэль за достойный не засчитал, но и показывать это мимикой удовольствия никому не доставил. Только заметил, отряхивая с кисти тянущие вибрации:

– Надеюсь, это правда.

Остатки тремора слетели на последнем слове. Пальцы машинально прогладили ладонь, согревая кончики.

– Ты сомневаешься?

– Будет неприятно, если окажется, что причиной стал ты.

– И собираешься меня упрекать? – Гавриил соизволил повернуть голову и даже попытался встретиться с братом взглядом, но тот отвел свой раньше.

– Я собираюсь домой.

Разговора Константин не слышал. Он не слышал ничеговообще.

Только шорохи. Они ползли за стеной, куда-то по водостоку, кружились у порога чулана, существуя, конечно и в общем-то, не там, но в пустоте или даже на листе. Там, где другое время, другое пространство.

Хальпарен говорил, что пространство пластично. Его можно искривить если знаешь, как.

До "Нового времени" время не исчислялось механически. Оно исчислялось через человека. Сколько до того города? Ну всадник доскачет за два дня. Люди интуитивно ощущали в себе те самые нити времени. Нити времени есть и у самого мира. У пространства. Убивая время – ты убиваешь пространство и наоборот. Отчего выходит, что они, если не единое целое, то, как минимум, связаны тесно. Однако, объясняли ему, были три вещи: лист, пустота и вненаходимость. Собственных нитей у них нет, но через них идут все остальные прямо к Начальству. Так вот, в этих трех зонах им можно манипулировать.

Мятый лист заботливо служил подушкой. Боли больше не было, только пух в голове, словно спал часов двенадцать. Константин сел, поеживаясь, огляделся. Шорохи теперь прикидывались суетой в коридорах. Жизнь продолжалась. Все летело в матерный словарь.

Демократии в нашем мире быть не может. Это в мире простых людей, что видят одну только свою жизнь, стремление к власти народа еще имеет какую-то милую суть. Но когда видишь и знаешь точно, что человек смертен внезапно только с точки зрения других его собратьев, ведь иные силы: кристалл, струны, энергия – не выдумка, а самое что ни на есть истинное правительство, стоящее выше нас, чем же такие идеи кормить? Когда есть то высшее, с чем едва ли договоришься.

Константин знал слишком мало, чтобы возражать, и был достаточно умен, чтобы молчать. Ключевое слово – был.

В кабинете никого не оказалось. Смотровая же была открыта, но он все равно постучал.

– Можно?

– Ты все-таки, – начал Хальпарен, но, подняв взгляд, осекся: – Врача?

Если даже младший магистр предлагал вызвать помощь – все знали, случай на «за упокой». Пожалуй, любой, кто увидел бы Константина таким, унесся не только за медиками, но и за нотариусом, родственниками, едой и парой сотен грамм. Цвету лица позавидовал бы весь речной народец. Волосы прилипли к блестящим от пота лбу и шее. Не скрещенные, но практически сжатые в морской узел руки, тряслись так, что в глазах рябило. Утешало одно – одежда пусть и смялась, но пост не покинула.

Он медленно, почти в полусне покачал головой. Сел напротив, уперся локтями в колени, уронил голову на ладони. И в конце концов с тяжелым глотком выдавил:

– Прости. Ты говорил серьёзно?

Хальпарен из милосердия удержался от зарядки для глаз и ответил просто:

– Боюсь, что так. Я вынужден попросить тебя рассказать историю полностью.

Покивав и в качестве согласия, и в выражении раскаяния, и ради подготовки к монологу, и чтобы не блевануть себе же на колени, проще говоря, основательно так помахав головой, Константин, нет не начал, но взял чайник за ручку, попытался поднять, проиграл гравитации, дождался пока Хальпарен нальет ему воды, осушил порции три, молча попялился на пессимистичную пустоту последнего стакана и вот тогда только приступил к делу.

– Однажды мы сидели с Рыжим – прицепился со скуки. Заговорили про нить, что он мне отдал, а разговорить его на эту тему было возможно раз на голубую луну. Но тут он ответил, сказал, что Среброглазый может мною заинтересоваться. Сказал в шутку, ржал как ненормальный. Хотя он вечно ржет, а был ли когда-то нормальным? Болтал что-то про бывшую дежурную, ту, что до Среброглазого была. Оказалось, ее нить.

«А у тебя откуда?» Борозды шрамов скукожились то ли в улыбке, то ли в отвращении. «Отдала» – пьяно каркнул он, теперь уже точно улыбаясь. И тут же улыбку эту смахнул к подбородку, посмотрел на дно стакана. «И подохла, считай, для всех. Не так уж и нужна она ей была, выходит, а?» Последняя фраза стала криком куда-то ввысь. Эхо улетело во тьму. Хаед откинул голову назад и зашелся хриплым хохотом. «Не так уж нужна. А мне вот тоже не нужно, а!» Поддерживать его веселье не стал даже застывший огонь свечей. «Так это из-за тебя?» В голосе Константина не проросло ни намека на обличение, но и любопытства хватило. Хватило по голове, как битой.

Проснулся утром. От холода. Весь в крови. Часть из носу, часть с царапины от ремешка часов. Между озерами стаявшего воска к полу прилипла теперь уже коричнево-бордовая надпись:

«Я не виноват»

И Среброглазый в самом деле пришел. Сначала во сне, я тебе это уже рассказывал.

«Константин?» – позвал кто-то. Голос был знаком, а потому он не слишком испугался, решил, что коллеги будят и пора вставать – засыпать в лаборантской стало вполне себе удобной привычкой с началом работы в школе. Увидев Гавриила только слегка удивился – дежурные с ним лично еще не заговаривали, но старший не выглядел ни пугающе, ни враждебно. Скорее просто никак. Тогда до него еще не дошло, что это самое «никак» – самый опасный облик среди возможных. «Я Вам нужен?» Кивок. «Зачем?» – пока все шло хорошо, гораздо лучше, чем с Хаедом. «Вернуть этому миру то, что тот так глупо потерял». – «И что я должен делать?» – «Выполнять мои указания. Ничего сверх возможностей человеческих, как и ничего времязатратного не предполагается».

Никаких нормальных ответов Среброглазый не дал, так что я про это Рыжему рассказал. Тот сразу напророчил – дело дрянь, подмастерье не бери. Ему, говорит, нужен будет. Но я просто не мог не взять Рому. Он был так похож на брата и так одинок тогда. Ему нужен был друг, понимаешь? Как мне когда-то.

«Поздравляю, получается», – захлопали его по плечам. «Я не бросал бюллетень». – «Да ну, откуда ж она там?» – «Подкинули? Я не собирался брать…» – «Брось, Сергеич, не гуди, хороший пацан, нормально обучишь, бери и не плюйся». Худощавый мальчонка по ту сторону барьера стиснул ворот мешковатой кофты и, стараясь не встретиться ни с кем взглядами, стоял почти тенью, пошмыгивая носом.

Все было хорошо, а потом эта дрянь. Ну, ты знаешь.

«Навь и листы…» – выдала высокая тень, замирая на пороге. «Ром!» – в черную гарь комнаты влетела вторая и, обогнув развернутый, еще тлеющий диван, схватила того за плечи. «Ром, что это?» – «Я не зн-зна-а-аю-у-у-у!» – задыхаясь всхлипами взвыл Рома. Слезы и сопли размазывали сажу по щекам. Перья пепла падали с волос от дрожи. «Оно само! Мастер, я Вам клянусь! Я ни-и-ичего не делал! Я ни-ихи-ч-чего не-не-не помню!» – «Господи-Боже, звони в скорую» – вскричал было Константин, но Хальпарен стянул Брата за локоть. «Никто никуда не будет звонить. Сейчас уберем и все выясним. Ты живой?»

Я думал, что, узнав, Среброглазый хоть чего-то да выдаст по поводу, но тот даже не удивился! Будто знал, что так будет. Сказал только, что рассказывать всем подряд не советует, а на остальные вопросы ни шиша! Даже на голос в голове Ромы никак не среагировал.

– Он еще жалуется? – побеспокоился Хальпарен.

– Он давно ни на что не жалуется. Но что-то мне подсказывает, ничего еще не кончено. П-ф, так, значит, – мысль потерялась в вихре воспоминаний, но быстро нашлась: – А потом нашли Лили. Среброглазый вызвал меня, наказал брать ее в подмастерья, потому что она сильнее и лучше Ромы. Ну тут я тебе тоже рассказал. Сначала я думал, что у нее просто нет этого дефекта, а вот сейчас, после змея, оказалось она еще и абсолюница. А перед самым отъездом в Навь, опять Рыжий пристал. Сплю и вижу – лежит со мной на потолке.

«Дудка песенку сменила», – пробормотал тот, не открывая глаз. «Что это значит?» В отражениях на стекле ламп рассыпался блеском ряд острых зубов. «Манатки пакуй. Скоро пойдет жара».

В целом довольный, что получил хоть какое-то объяснение, Константин отвел взгляд и тут же шарахнулся, попятившись к люстре.

Мир покачнулся громадным шаром. Стена изогнулась колесом за край обзора и пропала. Прохладный ветер потянул за одежду и волосы. Далеко-далеко внизу вместо комнаты, словно зеленый ковер на первом этаже в дыре пролетов, шелестел размашистыми кронами лес. Высота перехватила дыхание и крепче прежнего прижала живот к позвоночнику, а ноющие, почти неощутимые теперь пальцы к потолку. Из-под темных колтунов заросшей дикости пульсировал серебром слабый, заметный только тут, во сне, свет. «Видал?» Хаед тоже рассматривал его, но с каким-то унылым раздражением. «Ну?» – «К столу нагну. В Дремучую сгоняй. Там сюрприз. И побыстрее, пока Валечка кого не послала».

Я подумал, что камертон может стать нашим козырем.

– И попросил меня достать и выбросить?

– Думал, это поможет, задержит. Нам не нужно им пользоваться. Это нужно старшим. Я подумал, если Среброглазый не найдет камертон, у нас будет время.

– Я запечатал бутыль на листе и бросил в Смородину, – успокоил Хальпарен. – Не найдет.

– Надеюсь. Ну, потом сам знаешь, вылез аспид. Я успел спросить Рыжего про дудочку, но тот сказал, что зовут именно ранаре, а змея он просто выгнал из глубин. Аспид был нужен ему для проверки. Теперь, когда он знает, что Лили абсолюница, будет действовать. Сказал, что есть некий один ранаре в наших широтах, которого нужно вытянуть. Но зачем его вытягивать, не сказал. А я знаю! Я знаю, что они тебя убить хотят! Они знают, – тут замолчал, с беспокойством покосившись на друга.

– Что дважды на гильотину не ходят, – отозвался Хальпарен. То ли смех был в его интонации, то ли еще что. Сам не понял. – А сейчас он решил поговорить и со мной.

– Милосердно напомнил, что всегда есть отступление, – пренебрежительно, едва не в омерзении, вынул сигарету Константин. Впрочем, не закурил, но стал играться. – Сейчас я без него. И я тебя поддерживаю, что бы ты не решил.

Огромная карта мирно гудела, что-то сама себе высчитывая. Метель за окном даже не думала угомонится. Мир летел вперед, и только две фигуры сидели смирно, точно в полусне после просмотра долгого, на редкость тяжелого фильма, когда в зале только-только загорается свет, а экран мотает свитки тиров.

Наконец Хальпарен медленно кивнул.

– Спасибо, – произнес он по-русски. – Надеюсь, мы друг друга поняли.

– Ты тоже хотел поговорить, – собрав все еще не выданное доверие и сочувствие в голос, напомнил Константин.

Тут последовал вздох, за время которого успела загореться и выдать первый дым сигарета. Рога склонились над столом. Хальпарен поджал челюсть, отпустил, пожевал, сложил руки в замок перед собой.

То, что его волновало не укладывалось на язык просто так. Он ругал себя за обороты мыслей, за мысли в целом, понимал весь абсурд. И все же внутри то и дело бился о череп беспокойный мотылек, которому ничто не казалось таким верным и нужным, как слово «дорогая».

А ведь такая же «дорогая» верила в его защиту два века тому назад.

А была ли та такая же «дорогая»? Нет, даже не лезь сюда. Даже не смей.

А теперь пришла она. И вот он уже советуется с другом, как бы ее не обидеть, укрывает драгоценным плащом и звонит по телефону.

А ведь и теперь сидел. И думал, как бы еще оправдать это неприемлемое, совершенно-совершенно-абсолютно до крайности неприемлемое! а все-таки любопытство к этой привязавшейся за сердце душе.

– Скажи мне, я отвратительный человек?

Константин поперхнулся дымом и уткнулся отхаркаться в локоть.

В целом, это пришлось засчитать за ответ, поскольку именно в этот момент к ним постучалась Ольга.

– Магистр?

– Войдите, – позволил Хальпарен, отбирая сигарету из рук «умирающего».

– Я по поводу цветка.

– Раз-два-три-четыре-пять! Вышел мертвый погулять! – скандировали из кабинета напротив.

– Я унесла Валерия покормить, а он, – за стеной что-то разбилось. Ольга сморщилась. – Не могли бы Вы что-нибудь сделать?

– Что-то не так? – невозмутимо осведомился Хальпарен.

– Раз-два! Будет бой! – энергично проорали на фоне. Ольга многозначительно прищурилась, отойдя с прохода.

С воплем отдалённо похожим на боевой клич индейцев по кабинету с одного шкафа к другому, оседлав люстру, пролетел цветок. Следом гнался Валерий. Хальпарен невозмутимо перевёл взгляд на Ольгу.

– Вас что-то смущает? – учтиво уточнил он, машинально поднося сигарету к губам.

Позади раздался грохот. Валерий уронил шкаф. Хальпарен одумался, посмотрел на окурок, как на побежавшего обнюхаться пса, и вернул того хозяину.

– Боюсь, что так. Он разбил колбу. И кажется ещё много чего.

– Все живы?

– Пока да.

– Рад слышать.

На следующий день цветок переехал в Навь.

Примечания:

[1] Не совсем так, конечно, трудности перевода.

[2] Cremation (Ashes to Ashes) – Lou Reed

[3] Ибо правила почты и таможни никого не устроили, а сдэком выходит дороговато.

[4] А было таких много и все по-своему поназывали. У них на каждую область по кусочку разбросалось. В Славянском меньше территорий порвалось, но тоже пробовали такое деление вводить. На бумагах до сих пор Лукоморьщина, как это именовали, сохранилась. Но в речи как-то не прижилось.

Глава 11

Солнечные лучи разорвали тучи по швам и наспех разогревали темную листву. С высоты особенно удобной ветки старого дуба виднелись блестящие от ночного дождя крыши избушек. Взбираться сюда в резиновых сапогах не очень удобно, так что они остались висеть на нижних сучках. Это ничего. В носках не очень холодно. Местные вон босиком ходят и живы-здоровы. К тому же в сумке поджидал термос с заваренным чабрецом.

Вообще сидеть на деревьях тут было как бы привычно. Они не возражали. Хотя иногда случалось, что кто-то застревал и оставался сидеть на кроне, поминая леших и дожидаясь то ли храбрости и сил, то ли удачи и помощи, то ли ещё чего. Однажды мне попался чей-то скелет. Вряд ли человеческий, своих мы посчитали. Хальпарен назвал его "неправильный Один". Который явно давал неправильный мед.

Теплый пар согрел пальцы и разрисовал воздух серой пастелью. Первый чай, который получилось приготовить без чьей-либо помощи! Пить такое дома просто непозволительно. К тому же Петя слишком устал с дороги и, казалось, всё ещё злился. Стоило бы сделать что-то по дому или извиниться, но пока характера хватало только на то, чтобы лишний раз не мозолить глаза.

Погода как раз позволяла промыть и глаза, и души, и, пожалуй, даже пару самонадеянных улыбок. В Братстве предупреждали, что весной Мольвактен напоминает землю во времена Ноя, но отменять практики никто не собирался. Благо "ножки" избушек с работой справлялись, и нам с Петей и котом было где обсохнуть. Кузьма Батькович меня полюбил. Может, разглядел в новой соседке природное обаяние, а может от того, что я накормила его кашей. Вышло это, признаться по совести, случайно. Мы завтракали на полу в мастерской, отошли на время, да и оставили тарелки под печью. Кузя решил, что это угощение. Мурлыкал, как заведённый. Только к полуночи заткнулся.

Внизу кто-то баламутил воду. Шлепал, храпел, ругался. Оно не удивительно, в лесу много народу бродит. Главное – не отзываться. Не потому что примета плохая, скорее из соображений этикета. Вот идет мимо, к примеру, дядька Боровой, сам себе под нос бормочет, размышляет который нынче час, а ему с небес: «Около восьми, дедушка». Час возьми и стань последним. Неловко получается. Так что сидели мы с дубом в вежливом молчании и умиротворенном спокойствии. До тех пор, пока его, как полагается, не нарушили – кто-то застучал по дереву. Следом сквозь листву донесся голос Ромы.

– Эй! Лотос синеглазый! – проорал он. – Ты там? Спускайся с Поднебесной. Вопрос есть.

– Уж лучше Вы к нам, – просипела я, откашливая чай.

Послышалось раздражённое сопение, затем возня и скрип ветвей. Я зацепилась за ближайший сук, наклонилась и протянула руку. Брат принял ее чисто ради приличия, но не опёрся, попытался подтянуться сам и поскользнулся на влажной коре. Пришлось придержать за капюшон. Наконец Рома, шмыгая носом точно неисправный пылесос, уселся рядом.

– Ну ты блин, русалка Пушкинская, – выдохнул он, с благодарностью принимая бумажную салфетку. – Фуф. Я чего пришёл. Помощь твоя девичья нужна. Я раньше, сама понимаешь с кем ходил, а теперь вот как вышло... Ща, погоди, – Рома шумно высморкался и сглотнул. – В общем, мне к реке надо. Мастер завтра только приезжает, просил как всегда передать тамошним пару слов о границе. Мужиков одних не пускают, – пояснил он специально для моей ленивой части. – Очень надо. Желательно сегодня. Ещё желательнее – сейчас.

Подходящих аргументов кроме веского, но неуважаемого "не хочу" не нашлось. К тому же теперь некому было водить меня по Нави. А река, широкой синей веной пересекающая карту леса, – не самое скучное место. Наверное, вода в ней очень темная, ближе к фиолетовому, что очень красиво, либо же вдоль берега растут ягодные кусты. Иначе с чего бы ей называться Смородиной?

Мы спустились на землю. Точнее раньше это называлось землёй. Теперь больше подошло бы слово "дрыгва" или любимое вэкстами "бруд" без брода. Сапоги я обвязала резинкой вокруг голени – единственный известный мне способ не потерять их в болоте. Рома шел босиком. Кое-где попадались кочки, поваленные деревья и пни, которые как умели заменяли собой асфальт. Листва гладила прохожих по макушке. За шиворот то и дело прокрадывались ледяные капли, заставляя вздрагивать от щекотки.

Скоро деревья сменились высокой травой. Рома добыл где-то суковатую трость и с отчаянным старанием изображал уверенность, которой даже хотелось верить несмотря на то, что палка все реже угадывала твердую почву, а ноги все чаще уходили в воду по колено. Первое время он тащил меня за руку, едва не вывернув ее по законам пятого измерения, но в итоге выдохся и вернул право на самоуправление.

Так мы и шли, Рома впереди, теряясь из виду в старых и новых зарослях, я прыгала по кочкам следом. Сапоги периодически норовили сползти. Одному из пары это даже удалось – он остался на кочке, не удержался на подошве и плюхнулся в лужу. Пришлось остановиться и привязывать его обратно к голени.

Кто-то с силой дёрнул за волосы. Ахнув, я прижала ладонь к голове, надеясь унять тянущую боль, и покосилась в сторону. Рядом никого не было. Похоже, зацепилась за ветку.

Впереди послышался всплеск и усталые ругательства Ромы. Опять поскользнулся. Значит есть минутка всё-таки привести обувь в порядок. Я потерла ноющий затылок и снова наклонилась за резинкой.

Рядом колыхнулась лоза. В помесь шороха и плеска втиснулось отдаленное хихиканье. Над самым ухом смачно хрюкнули. В плечи вцепились маленькие коготки. Тут же потащили цепочку. Выпрямиться не вышло – на спину навалилось что-то тяжелое. Не помня себя от страха, я замоталась из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть непрошенную ношу, и потянулась к шее.

Рука ткнулась в мокрую колючую шерсть. Ткнулась и тут же отпрянула. На пальцах остались следы зубов. Снова рванули за кудри. Из горла вырвался панический писк. «Ноша» засмеялась в ответ.

Засмеялась и вдруг крякнула, визгливо кашлянула, отпустила плечи, скатилась по спине и плюхнулась позади. Я обернулась и, закрыв рот ладонями, упала на колени.

В грязи, мордой вниз лежал лозник. Землисто-зеленая шкура прилипла к маленькому телу. В ней торчал кинжал, вода потихоньку окрашивалась в бурый. Рома встал ближе, вырвал оружие назад, вытер о штаны. Вместе с ним, пощипывая рыжую бородку, подошел тощий старичок.

– От зараза лохматая! – плюнул Рома.

– Купи себе пузырек сострадания, – проворчала я, погладив мертвеца по затылку. А он ведь просто игрался.

– Яго кропля ўжо тут, на загадзя заменчаным лязо, – сказал старичок, с почтением склонив голову. – Яно сышло хутка і без пакут. Хто ведае, што б яго чакала, дазволь яму пажыць даўжэй? Не варта перашкаджаць істотам паміраць так, як ім дазволілі.

– Мудрый Вы дядька, – восхитился Рома, хлопнув того по жиденьким плечам. Спрятал клинок, посмотрел на меня. – Все, не ной, итак берега затопило. И ближе держись, не отходи никуда. Маленькая для русалки еще. Дядь Жевжик, а много там защиты надо?

– Прыйдзеш – пабачыш, – ответил старичок, протягивая мне неожиданно крепкую руку. – Складанага нічога няма, як заўсёды.

«Как всегда». Ну и правильно. «Помощь всем нужна». Даже навьим. С них – кинжалы, бусины или советы, например. С Братства – рунная магия и все, что с ней связано. Честный обмен. А что касается защиты на реке-границе, мне Петя объяснял, то тут обеим сторонам выгодно. Почему-то ни людям, ни вэкстам, ни даже маленьким коренным жителям не хотелось бы лишний раз встречать тех, кто жил на противоположном берегу, на всех картах обозначенном именем «Дремучая».

Оставив тело загнивать в покое, Жевжик повел нас за собой, чуть дальше к лесу. Оказалось, мы свернули с пути и почти зашли в реку. Земля быстро вернулась под ноги, не брезгуя то и дело подставлять под них древесные корни. Об один из них Рома запнулся, запрыгал, схватился за старика, едва не сломав тому позвоночник.

– Ляха! Что б оно… – начал он и тут же заткнулся.

Из-под корня на дорогу выскочил карлик в одежке, плетенной из темной травы. Выскочил и погрозил кулаком.

– Ходют-ходют тут по траве, расти не дадут, а! Дурни, – сплюнул он.

– Не бранись, – осадил его Жевжик. – Гэта ж нашы вактаре, меньшыя. Як заўсёды.

Межевику, судя по выражению лица, было глубоко в Смородину кто мы такие, но спорить с главарем прибрежной живности тот не стал – отвернулся и стал собственноручно выравнивать травинки, что-то нашептывая под крючковатый нос.

Мы прошли дальше, где деревья наконец расступались. Почти у самой воды из земли торчали друг напротив друга два столба. Жевжик напомнил где именно нужно нарисовать руны, для защиты от тех, кто жил на другом берегу. Рома успокоительно поднял ладонь – не напортачим. Точнее, он не напортачит, а мне сказали сесть и пока не мешаться. Благо поблизости валялось достаточно бревен.

На одном из них сидела, расчесывая длинные зеленоватые волосы, милая девушка. При виде нее Жевжик с укором свел рыжие брови:

– Бажэна, прасіў жа, не гуляйся з грэбнем, пакуль вада не сыдзе! У нас і так дзеці ледзь не згубіліся.

– Ой, а это ж нашего графа девка, – воскликнула Бажена, увидев меня. – Ух про нее говаривал.

– Ух – это видящий, который? – уточнил Рома, раскидывая ветки ногами.

– Ну! – подтвердила она. – Видел, говорит, смотрел, кожа – снег, кудри – смоль, а глаза не ихние. Не вактаре она, видишь, а…

– А отчего они говорят так странно? – перебила я.

– Да приучили их. Люди приучили. Давно еще, как что кому знать надо было, так шли к ним и заговор читали, скороговорку, понимаешь, повторяли над ухом: «Видишь, видишь, посмотри...». Ай, не помню! Ну так привыкли они, выучили говор человеческий, как и Жевжик наш, как и многие, – сказала она и, вздохнув, добавила: – Их замучали нынче. Тут с тех пор как тамошние железо сломали, так все лезут, ищут обломки. Говорят, тут один-другой валялся. Так все допытываются, где да где.

– А, да, – отозвался Рома, отряхивая штаны, – нам тоже эти байки про камертон рассказывали. Мол, он по листу сюда мог подлететь, где струны сильнее вибрируют. Как магнит такой, смекаете?

Бажена вежливо кивнула, хотя явно ничего не поняла. Уже подравнявший всю траву межевик влез в разговор:

– Про железо чего-сьци пущевик языком молол. По берегу брожу, дык он уши мне все прошелестел. Оно ясен пень, вещица дельная. То ли папоротник, то ли еще дурость какая, что желания, верь-не-верь в жизнь переделает. Слых, сестрица, как тебя по-батьку, ножичек одолжь, будь помощью.

Я протянула свой кинжал. Межевик его взял и покачал головой:

– Вот и дай девкам, ну! Как мочь так надо оберег содрать, глянь, – он показал Жевжику расцарапанный клинок.

– Вы про пластину? – скривился Рома. – Мы ее все сдираем. Что? – с нескрываемым раздражением допытывался он. – Дол вообще-то нужен, чтобы вес оружию скинуть, а вы его драгоценным металлом заливаете! На кой леший, спрашивается?

– Вспомнили лешего – завтра повешены, – пробормотала Бажена, стуча по дереву. А Жевжик пояснил:

– Так мы яе загаворваем, каб вам лягчэй баі даваліся. І без таго ў хатках жыхары часта змяняюцца. Толькі паспявай да новых прывыкаць.

Рома кашлянул. Чтобы не смотреть на него, я подсела к Бажене и с разрешения стала заплетать ей косичку. Благо, после редких, но удачных упражнений на Азаре, прически получались все лучше. Да и чем еще отвлекать на себя внимание речной соблазнительницы? Не просто же так меня сюда через лозу тащили. Рома тоже старался быть полезным – помог убрать хворост с прохода к столбам, подрезал на пару с межевиком лишние ветки, открыл бутылочку, смазал острие и стал наносить руны, где положено. В общем, оба делали вид, что никакие воспоминания не вскрылись.

Вдруг Бажена выпрямила спину, повернула голову в сторону кустов, вырвав из рук край косы, и зашипела, обнажив острые зубы. Послышалась тихая ругань. Русалка спрыгнула с бревна, змеей метнулась на голос и через мгновение втащила за собой добычу – яро бьющегося в ее объятиях Петю. Тот извивался, кусался и крайне настойчиво требовал пустить его на волю. Довольная навья же очаровательно улыбалась, поглаживая лохматую макушку.

– А этого можно? – спросила она у Жевжика.

Тот в знак рыжей солидарности отказал и даже убедил ее, если не положить, где взяла, так хоть поставить бедолагу на ноги. Петя отряхнулся, как можно выразительнее излучая возмущение. Прежде чем я успела что-либо сказать, Рома помахал рукой:

– Петь, гони сюда, я формулу на две ладони не потяну сегодня.

Мальчики подрисовали пару последних рун прямо на столбах. Жевжик упер маленькие кулаки в худые бока и с наслаждением оглядел берег.

– Ай, малайцы! Усе. Ніхто да нас з Дрымучай без дазволу не пралезе. Ну, што, чым дзякаваць будзем?

– Э, не-не-не, товарищи, – замахал руками Рома, – не напрягайтесь, не надо ничего. Нам Братство услуги оплачивает.

– Какое ничего? – возмутился Петя. – Я за «ничего» не работаю. Мне, типа, коммуналку платить, желудок чем-то заполнять и тэ-пэ. А Братство, типа, сегодня денег даст, а завтра даст по голове, и сидеть мне на листе пуфалунов обгладывать.

– Да нельзя! Испокон веков заведено, оплату не брать.

– А то че? Духи обидятся? – фыркнул Петя. – Старое на то, типа, и старое, чтобы его на новое менять. Мы от шаманов давно отделились. Люди вон, «испокон веков» под себя ходили. Так чё теперь? А "спасибо" не то что на хлеб не намажешь, на него этот хлеб даже не купишь.

– Хлеб да, – закивал жевжик. – Хлеб ёсць. И пиць. Настой на нырках бярозавых, а?

Бажена уже расставляла на пень плошки, клала охапки черемши. Межевик приволок бутыль в три четверти своего роста, где плескалась зеленоватая жидкость с коричневыми пилюлями почек. Хлеб был круглым и плоским, как лепешка. Кто-то похвастался, что пек его из лучших корней местного рогоза. Петя пожал плечами – хоть покормят. Мальчики расселись на траве у импровизированного стола. Я примостилась рядом и придвинула поближе всего понемножку.

– Как можно де-воч-ке пить алкоголь? – деланно возмутился Рома. – Твое тело – это храм!

– Тогда это, – я отсалютовала плошкой, – литургия.

Настойка на вид походила на березовый сок. К тому моменту от чая остались только приятные воспоминания и на смену травяному привкусу пришла терпкая сухость. Я жадно отхлебнула напиток.

Мгновение все смотрели на меня. Ну, по крайней мере, это самое мгновение что-то было видно. В следующую же секунду, мир расплылся в брызнувших слезах. Щеки обожгло и защипало. Язык свернулся в трубочку. В горле точно открылось второе измерение, то самое, куда попадает еда, вызывающая кашель. Не удивлюсь, если где-то во лбу прорезался и третий глаз. В носу будто бы взорвали бомбу. Коктейль Молотова, Målvakten edition.

Мне оперативно сунули хлеба. Он ничем не отличался от обычного, зато пригасил противное жжение. Следом пошла черемша. Много черемши. И воздух вместе с отчаянными вдохами. И чьи-то всхлипы, не мои, разумеется. Наверно.

Но ни еда, ни ободряющие речи вперемешку с плохо скрытыми смешками не помогали. Тогда чей-то голос посоветовал запить речной водой.

Я встала из-за пня и, дожевывая закуску, побежала к берегу. Тот как назло весь зарос травой, заплыл тиной. Чистая гладь начиналась только спустя пару метров непричесанной зелени. Кое-как доковыляв туда, где можно было увидеть дно, я запустила руки в ленивый поток.

Спустя пару глотков разум прояснился. Оставив себе заметку никогда больше не пить никаких настоек, я побрела назад. Выходило это, честно сказать, не легко. Дно здесь было ужасно вязким, песок будто проглатывал ногу и жадно чавкал в аккомпанемент шагам. Обувь, доверху залитая холодным речным бульоном из грязи и растений, упорно норовила слезть. В конце концов резинка не выдержала – сапог сполз с левой ступни и поплыл прочь, с течением и рыбой за компанию.

Я ударила глупую реку ладошками по поверхности. Затем сняла правого близнеца беженца, заткнула его за ремень и легла на воду. Вот зачем Смородине резина понадобилась? Взяла и обворовала ребенка, дурочка ледяная. Плавать меня учили собаки и желание жить. Впрочем, на первых парах этого хватало.

Когда пальцы наконец ухватились за подошву, встать было уже невозможно, а мышцы заныли от непривычной тренировки. Земля с мальчиками и навьими осталась далеко в стороне. Ближайший, противоположный им берег почти не отличался от собрата, разве что более тихий и дикий. Чтобы не потонуть по пути, я решила отдохнуть.

Мы с сапогом легли на песок. Тяжелый выдох и суетливый плеск будто бы напугали здешний воздух – тот мягко дернулся около уха. В мокрой резине отразилось что-то белое, как маленькое привидение. Я встала и, обуваясь на манер цапли, обернулась.

Среди темных зарослей, словно пламя свечи на ветру, светлым шариком мерцал блуждающий огонек. Он парил на высоте приподнятой руки взрослого человека, дрожал, опускался к траве, приглашая последовать за ним.

Интерес как всегда победил осторожность. В Мольвактене их обычно не встретишь, местные прогоняют, да и появился рановато, первые малыши обычно в августе загораются. А тут еще и сам на контакт пошел. Ни один исследователь или увлеченный сумасшедший не отпустил бы такой экземпляр просто так.

Огонек почувствовал мое приближение, отпрянул, а затем поплыл в чащу. Стоило мне отстать или запутаться в переплетениях веток, он останавливался, зависал и снова летел туда, куда ему очень хотелось привести гостей. Будет ли там хлеб с солью или очередная пощечина матушки-судьбы, пока никто не знал. Даже лес замер в терпеливом ожидании. Тишина эта с каждой минутой становилась все менее естественной и приятной.

Не могу сказать, сколько мы прошли, прежде чем мой проводник остановился, но за все это время ни одной даже полуживой души мимо не пробежало. А потому жутко удивил внезапный, но вполне логичный вопрос хриплого голоса из глубины мрака:

– Кто?

На меня пялились два горящих желтых глаза. Очень знакомых глаза. Их свет также выдавил из темноты очертания острого прямого носа, словно снятого слепком с лица Хальпарена. Только кожа в десятки раз грубее. Если это, конечно, была кожа, а не просто изрубленная кора.

– Вактаре, – ответила я. Выпрямилась, чтобы казаться выше, уложила хальсбанд на ладонь, показала. – Подмастерье магистра Хальпарена.

– Аксель? – задумался он. – Зачем Аксель послал? Ты откуп за железо?

– А-кто? – поморщилась я. – Нет, Вы что? Говорю же, от магистра Хальпарена. Вы не злитесь только, мы тут с огоньком заблудились. Сапог, понимаете, уплыл взял и…

– Не надо сапог, – с раздражением заскрипел пущевик. На макушку посыпалась сухая листва. – За что уплыл? Не знаю оно. Аксель железо нести будет, спрашиваю? Или еда. Ты еда? Зачем говоришь про сапог, если еда?

– Детей есть нельзя, – терпеливо объяснила я, начиная сердиться. – И ни про какое железо не знаю. Потерялась, говорю, ну! Где у вас тут дороги нормальные протоптаны? Мне домой надо.

– Коль не знаешь, то еда, – заключил пущевик.

Под вязкий скрип показалась неестественно изогнутая конечность с длинными, тонкими как сухие сучки пальцами. Те растопырились и слепо потянулись в мою сторону.

Юркий зеленый луч рассек мрак между нами. Кора разошлась в стороны, обнажив светлую полоску древесины. Хрустнули ветки. Из кроны дуба вылетел и ударил в уши гулкий хрип. Крепкие руки оттянули назад знакомой хваткой. Спина прислонилась к плащу. Подбородок мастера уперся мне в макушку.

– Аксель! – взревел пущевик. – Вороти железо! Не то разворочу-у. Все, всех разворочу, назад не воротиш-ш-шь…

Новый порыв ветра. Я отвернулась, закрывая лицо. Хальпарен сжал мои плечи.

– Dra åt skogen![1] – крикнул он. – Нет никакого железа. Нет, слышишь, бревно ты прогнившее! Оставь их в покое!

В метре от нас повалилась ель. Зашумела листва. Вдалеке заорали птицы. Сквозь эту какофонию протиснулся свист. Над головой что-то пролетело и упало за спиной. Скрипы и хруст древесины сейчас походили на жалобный плач.

Хальпарен на секунду отпустил мое плечо, черканул по воздуху кончиком стрелы. Отрезанная часть струны отскочила и ударила прямо в желтый обруч глаза. Тот исчез, уступая место разинутой пасти, издавшей сиплый вибрирующий вопль.

Мастер не дал его дослушать. Подхватил меня под коленями, шагнул назад и точно оступился. Земля оборвалась.

В следующую секунду нас накрыло холодной волной. Лес пропал, ушел куда-то ввысь. Остались только прибой, неровный пульс и вода. Последняя бурлила как в огромной кастрюле. Стихия сходила с ума, если он, конечно, у нее был.

Еще миг – и в темноте загорелся синий огонек. Мастер опустил меня на пол. Утоптанная почва, знакомая лежанка у округлой стены. Сиаре разглядывал гостей. Склонил голову набок, поздоровался.

– Вижу тебя, лесной граф. И тебя вижу, сестра. Я Братьев смотрел, показать? Там, – он ткнул пальцем в дверь. Получил одобрительный кивок и вышел.

По затылку хлестнула жесткая ладонь. Не больно, но неожиданно, а от того еще противнее. Хальпарен спрятал орудие обиды в карман. Поджатая челюсть добра не сулила. Я прижала кудри к месту удара, всей подвластной мимикой изображая Цезаря перед Брутом.

– Поняла за что?

– У меня сапожок уплыл, – буркнула я, разглядывая подошвы.

– Не поняла, – заключил Хальпарен. – Значит, губы сдуй и слушай внимательно. Вот это, – он постучал согнутым пальцем мне по лбу, – дороже всех черевиков и тряпок мира. И если Это будет вечно лезть куда ей не положено, в один прекрасный день она не вылезет и останется кормить червей, где ей не было суждено. Ты – вактаре. Абсолютница. Тебе умирать без моего сведения и предварительного одобрения строго запрещено. Слышишь? С листа по электронам соберу и все в угол кучкой усажу. Доступно объясняю?

Я представила грустные электроны в углу, прыснула и подняла глаза на мастера. Тот отвернулся, вышел прочь. Плащ в растерянности махнул на прощание зеленым краем.

На дворе вилось синее пламя костра. В измазанном сажей котелке кипела вода цвета черной смородины. Ух сидел рядом и водил руками над паром. Волны маленького океана вздымались, привлеченные жестами. Брызги подпрыгивали и, уколов ладонь, снова тонули в пучине. Помнится, я с тем же пафосом смешивала в ванной моющие средства и шампунь. «Зелье» тогда здорово вспенилось, но красиво кружится, как сейчас делал отвар, не хотело. Миниатюрная воронка разрослась к краям, едва не пролившись в огонь.

Видящий взмахнул кистями, точно прогоняя назойливую муху. На поверхности, сквозь морщинистую рябь отпечаталось изображение речного берега. Сиаре снял варево, вернулся в дом. Затем поднял повыше и выплеснул на пол. Я отскочила в сторону.

Комната заполнилась жарко-влажными облаками. Те легли на роговицу плотным бельмом. Несколько мгновений слепоты и у стены зашевелились тени. Рома встряхнулся на манер собаки, шмыгнул носом и приложил пальцы к переносице. Петя закашлялся, ошалело оглядываясь.

– Какого...? – начал было он.

– Прабачце, – опередил видящий. – Мы так магия видим. Смотри, такое сухо, – он снял с изголовья кровати грубую тряпку и передал мальчикам.

Потом тоже коснулся переносицы и вышел во двор. Петя с брезгливостью отложил подобие полотенца и попытался отжать волосы руками, не переставая жаловаться как он целых четыре минуты барахтался в океане.

– А что ты, собственно, делал у реки? – спросила я. – Мы тебя, обиженного, с собой, кажется, не звали.

– Вас отпустишь, – фыркнул он, отжимая футболку. – Во чего натворить можете.

– А как же твои принципы?

– А как зэ твои пвынцыпы, – передразнил Петя. Встряхнул головой, закидывая челку назад. – В следующий раз, типа, вообще ничего делать не буду. Хоть подыхайте.

– Тих! Прекратили лаянку, – перебил Рома, разглядывая комнату. – Слышите? Скребется кто-то.

Мы прислушались. Из-под лежанки действительно доносились шорохи. Петя лег на пол, прищурился, протянул руку, тут же отдернул и сунул в рот. Стало интереснее. Рома сделал мне знак, схватился за маленькое изголовье и, чуть ухнув, приподнял.

У самой стены съежилось в комок неизвестное существо. Пучеглазое, о четырех лапах, кожа вся в каких-то волдырях, будто вспучилась. Я ткнула его рукояткой кинжала. Животное дернулось и отодвинулось в сторону. Брюхо слегка надулось.

Дверь позади открылась, впуская хозяина. Видящий подошел к нам.

– Это чмух, – объяснил он, поднимая зверушку с пола. Рома с облегчением опустил лежанку.

– А я думал, конь, – сказал Петя, похоже, не знавший разницы между жабой и лягушкой.

– Она тут смотрит, но не видит, – сиаре свел брови. – Лапти сожгла. Они так видели. Я не смотрел. Но лаптей не видно. Плохо такое. Фу!

– Лапти не вены, можно новые сплести, – заметила я. На свету существо выглядело гораздо симпатичнее. Зеленое, блестящее. Широкая линия рта будто бы скрепляла между собой тело и голову узким швом. – Красивая она у Вас.

– Тебе видно?! – воскликнул сиаре. Уши его растопырились в стороны, чуть не задев Рому. – Посмотри ты! Твое! – он протянул чмуха прямо мне под нос. – Смотри, как смотрит! Посмотришь?

– Ой, нет-нет-нет! – я замахала руками и оглянулась на Петю в поиске поддержки. – Мне нельзя. Домашние не разрешат принести. Это лишний шум и грязь, и вообще…

– Не шум! – сиаре замотал головой, продолжая потрясать несчастной жабой. Рома на всякий случай отошел подальше. – Шум не видно. Оно не шум. Жжет – да. Огонь! – он многозначительно поднял указательный палец. – Это видно. Смотреть можно. Посмотри. Он смотрит как, видишь?

Та и правда смотрела с выражением нашего Кузи, которому уже целых полчаса не доливали молока и не открывали дверей. Большие выпученные глаза дрожали то ли от эмоций, то ли от силы тряски. Я взяла чмуха на ладони и вгляделась в них. Темные, карие, словно две кофейные лужицы, прохладные ближе к молоку белков и бурлящий кипяток около замочной скважины души. Совсем как у.

– Котик, – одними губами выговорила я, а затем, отвечая общему «Че?», повторила громче: – Ее зовут Котик.

***

Мастер стоял у края обрыва. Тело скованно мыслями или их абсолютным отсутствием. Из-под плаща на траву улеглась и давным-давно уснула робкая тень. Странник над пустошью Мольвактена.

Я подошла ближе, тихо рассматривая живую картину. Острые плечи прятали меня от назойливых лучей, руки сложены за спину. Сухие, жёсткие, ледяные руки, на которых время выгравировало тонкие линии вен. Вряд-ли он бессмертен. Когда-нибудь струны износятся. У всего должен быть конец.

Захотелось почесать нос. Почему-то нарочно нагнать пафоса так, чтобы после не краснеть об этом по ночам в подушку, никогда не выходит. Спокойствие тоже выскрести нелегко. Удачный ли сейчас момент?

– Мастер, а то железо, про которое пущевик кричал, это он не про камертон случайно?

– Откуда ты знаешь?

– Предположила, – со всей возможной невинностью отозвалась я, подходя ближе. Наверное, удачный. – Опекуны просто ищут его, да и Елисей как-то упомянул. А Ольга Дмитриевна даже сказала, что Вы про него больше знаете, – я помолчала, высматривая хоть какие-то эмоции, и, не дождавшись, продолжила: – Как думаете, он может быть где-то тут?

– Я о таком не думаю, – отрезал он. – А пущевик и подавно.

Мы снова постояли в тишине. Солнце, возомнив себя великим художником, наложило на скульптурные черты теплые пятна, добавило блики в помутневшие от усталости глаза. Хальпарен опустил веки. Настал его черед спрашивать:

– На мне узоры появились?

– Нет, но цветы растут, – я сняла приставший к его рукаву листок. Затем, обняла мастера за локоть и тихо-тихо попросила: – А расскажите, пожалуйста, а как там камертон тогда у Хельсинборга сломался? Кто там такой растяпа? Вы ему класс показали?

Хальпарен отпрянул, с приглушенным стуком прижав локоть к ребрам. Затем развернулся и без единого слова умчался к лестнице. Только стряхнул по пути оставшийся мусор с такой силой и раздражением, будто отбивал осточертевший ковер. На улице. Градусов в минус тридцать.

Рога скрылись за линией первой ступени. Я села на землю, смяла в кулаке полузасохший стебель. Взгляд уперся в дырку на новеньких гольфах. По краям, цепляясь за рваные нитки, застывала кровяная корка. Может проще выбросить колени? Надоело их лечить.

– Психует, да? – Петя плюхнулся рядом. Сорвал какой-то колосок, стал терзать на тонкие линии. – Ты не парься. Это, типа, бывает. Ну нервы там, тип, или тактика воспитательная. Забей, короче.

– Елисей и Константин так не делают.

– Ну… – он отбросил ошметки зелени, сорвал новый цветок и продолжил: – У всех же, типа, разные подходы. От препода зависит. От характера там… Короче, мой те совет, как от старшего Брата, ты на него главное долго не дуйся, а то знаешь, как потом бывает. Работка у нас опасная, все дела, – Петя снова умолк, надкусил кончик очередной травинки, поморщился и, собравшись с духом выдал: – У меня ж батя тоже по психовать любил. А щас, типа, все. Вот так раз и нету никого. А чувства то, типа, не свалили никуда. Слова все эти, вот они, в зубы скребутся, аж язык чешется. Так бывает в горле столпятся, что тошно. А выдать некому. Елисей, ясен пень, говорил, что оно пройдет, семейные узы – штука гибкая. Не мастерские, те крепче по струнам хлещут, прям по всем пяти, все-таки завязываешь самостоятельно. А все равно так, знаешь, типа… Вот как канат за собой тянешь какой. И мешает, и крепкий, зараза, а кинуть никак. Оно же, типа, было все. Следы груза на земле еще. И его тянули ж, типа, сколько лет. А щас, типа, и тащить некому, только я и остался. Понимаешь?

Я глядела как бегают лучи по редким медным ресницам, как дергаются веснушки на конопатом носу и кивала. Кивала потому, что так надо. И еще, наверное, надо было хлопать по плечу, вздыхать и всячески сопереживать. Но что-то в его речи замораживало изнутри. Петя почесал подбородок и спросил:

– А что твои? Ты хоть узнавала, что с ними, живы ли?

– Понятия не имею. Надеюсь, нет. Знаю, звучит дико, – добавила я, увидев выражение его лица. – Но я правда не считаю их родней. Они висят на мне грузом сомнения, обиды и какой-то навязанной ответственности. Если бы они умерли, мне стало бы легче.

– Ты на них тоже сердишься?

– Да. Видишь ли, я понимаю, что они не виноваты, что они такие. Их такими сделали. Не знаю кто, но не я. А может и сами себя довели. Вообще обвинять кого-то очень глупо. Мы никогда не будем знать всей подоплёки. Что стояло за тем или иным поступком, поведением, настроением? Что думал и что чувствовал предполагаемый виновник, а главное, как почувствовать это в той же степени, когда все чувствуют и думают по-своему? Чтобы понять кого-то нужно пройти в его шкуре весь путь начиная с материнской утробы, потом подумать, выспаться, принять душ и снова обсудить проблему. И это мы говорим об одной персоне, а есть ещё миллиарды других существ, материй, природных явлений, которые влияют на мир и его историю. Замысел этот непонятный в конце концов. Возможно, их поведение было задумано таковым, чтобы я начала работать на какой-то неведомый мне результат, который в будущем запустит новый непостижимый процесс. По итогу все будет правильно. Значит неправильно просто не может быть? Виноват тот, кто поступил неправильно, но, если все, что мы делаем укладывается в историю, и никто не останавливает нас, значит все верно, а, следовательно, никто не может быть виновен. Но меня злит, что они, раненые дети, заигрались в серьезных взрослых и испортили мне жизнь. Вместо того, чтобы вылечиться, разобраться в себе или хотя бы просто не вовлекать ребенка в свою грязь. Теперь ответственность за здоровье будущего переложена на меня, а я уже заражена, хоть и не так сильно.

Я замолчала и перевела дух. Так много слов наружу никогда не лилось. Самое удивительное, что Петя слушал. Слушал внимательно, не перебивая. А когда речь сменилась тишиной задал еще один вопрос.

– Ты их не простишь?

– Надо. Но не могу. Легче было бы знать, что их нет.

– Моих больше нет. Легче не стало. Обида она же, типа, в тебе. Ты злишься, не потому что они плохие, а потому что тебе нельзя так же забить. Ты, типа, себе этого не позволишь. Вообще, нечего на других зацикливаться, лучше смотреть на того, кто тусуется с тобой всю жизнь – на себя. Перестаешь волноваться о мнении людей и вообще лезть в чужие дела, типа, не очень хочется, когда оказывается своих по горло.

– На себе тоже не надо зацикливаться. А то начнёшь себя винить, или жалеть, как ты говорил.

– А на чем тогда зацикливаться?

– А не знаю. Ни на чём. Или на всем понемножку. Жизнь итак один сплошной цикл. Зачем ставить себе очередные рамки?

Мы помолчали. Петя стряхнул с бедер травяные клочья. На джинсах остались мокрые зеленые следы. Опять в хижине будет пахнуть порошком. Оставалось надеяться, что Кузя сожителя не прогонит.

***

У дверей Братства ждал Азар. Новое пальто смотрелось даже лучше, чем на фото, что странно – обычно случается наоборот. Вдаваться в детальное описание не стану, мы не в ателье, скажу лишь, что тоже до сих пор питаю слабость к гравировке на пуговицах и декоративным цепям, хотя сама в тройке носить такое еще не пробовала. Не знаю, это или в целом внешний вид старшего забили ступени стаей девчонок, однако пробраться сквозь эту толпу, да еще и с чмухом – дело нелегкое. Сестры то ли искренне считали лестничную площадку отличным убежищем, то ли совершенно не стеснялись шептаться, хихикать и откровенно пялиться на моего опекуна. Будто инкуба встретили, честное слово. Как дети малые.

Котик в отличие от будущего соседа не привыкла к повышенному вниманию и теперь съежилась в углу коробки в поисках поддержки. Дрожащие кофейные капли отразились в острых осколках изумруда. Азар перевел вопросительный взгляд на меня.

– Это Котик, – объяснила я, приподнимая коробку к подбородку.

– Ты уверена? – уточнил старший. – Мне кажется, это жаба.

– Ну да, жаба Котик.

– Жабокотик? – повторил Азар, продолжая разглядывать питомца. – Допустим, и что он... Хочет с нами жить?

Неуверенный кивок сместился куда-то в сторону, к плечу. Азар наклонился к Котику, будто собирался пожать ей лапу. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Чмух открыла рот, вытянула язык и лизнула глаз. Я погладила ее по макушке. Азар исподлобья глянул на меня, выдержал очередную многозначительную паузу секунд на шесть, но пожал плечами. Был ли он не против или прочел мои мысли о том, что скажет Рафаэль, когда узнает, как мы бросили бедное животное на произвол судьбы, знать не могу. В конце концов даже котов прогнать жалко. А жаба, если кто не знал, – это не кот, она и задушить может. В нашем случае с последующим поджогом.

Так или иначе квартира Котику понравилась. Сиаре слово держал – ни одного даже самого тихого "ква" дом не услышал. Да и воспламеняться никто пока не собирался, хотя, если подумать, старшим не привыкать. Рафаэля она тоже сразу полюбила уже за то, что тот разрешал сидеть у себя на коленях.

Сидеть, правда, получалось недолго. Старших все чаще и чаще вызывали на службу. Причем не только на разборки в городе, но и на дежурства в обоих отделах Прави. Вылазки листовых и дыры в слоях случались уже по нескольку раз на дню. На мне это пока особо не отражалось, если не считать ырку, кикимору, богинку, аспида, ансикта, ну, и, конечно, закрыть глаза на то, что первогодки вообще не должны выходить на поле боя. Жаловаться в почти военной обстановке не положено, профессионалам в любом случае приходилось хуже.

Причину беспорядка так и не нашли. Народ явно нервничал. Азар забегал на минутку и тут же уходил под сумасшедшую телефонную трель. Рафаэль и вовсе исчезал на несколько суток. Теперь дома в основном обитали мы с Котиком, и оставалось только лежать под окном и растекаться тревожной лужицей в попытках уснуть. Пока по ночам гуляют во мраке и бьются о стекло заплутавшие души, да завывают в темных переулках растерянные упыри.

Примечания:

[1] Вали в лес (швед.). Смежно с русским «иди в баню».

Хроники Нави и

Место для летописного архива мы выделили приличное. Стенки первых шкафов вырастали, прямо вырываясь и выколупываясь буграми, из черного мрамора нижней Прави в верхнюю, доходя до бывшего офиса Метатрон. Хаед тогда летописями не занимался, этим Гавриил больше, впрочем, сейчас вам это нисколечко неважно. Причину таких размеров, думаю, объяснять не требуется, она вас и так ежедневно окружает, о чем бы там не плакались демографические показатели. Для вактаре выделили отдельную секцию, куда каждую книжечку после чистки на посвящении уносили из общего зала. Летописи навьих тоже имелись, но лишь для того, чтобы сверять показания. Для забавы тоже, но это я от себя добавлю, старшим такое говорить не надо, они путаются, смущаются.

Пройдите-ка сюда. Пусть скалистые лабиринты полочных небоскребов вас не пугают. Ближе, не бойтесь – судьбы, они только символически на голову валяться. Здесь темновато, мы за экологию. Пыльно? Бросьте, это просто прах и пепел. Нюхать все равно не советую. То, что в нос бьет пригарью жженой бумаги, это прибирают периодически, стирают якобы ненужное. Тш! Послушайте. Вот этот шелест и такое как бы процарапывание, поскрипывание – это слова выписывают. Смертные, кто же еще. Если дыхание свое затаить можно чужое услышать. Похрапывание, похрипывание, покашливание, посапывание, похлюпывание, посмаркивание, пошептывание. Даже эхо разговоров. Почитать можно, конечно. Пока нет никого – любую берите, разрешаю. Главное не свою. Стыдно ж будет.

Летопись: Все коты попадают в Навь

Линяю, чихаю, все крестятся.

Печка теплая-претеплая. Вот дрова сосновые и горят хорошо, и смолой пахнут. Лепота. Переворачиваюсь, значит, на другой бок. Тепло. Хор-ро-шо. Тишина.

Редко теперь тишину эту найдешь. С кожаными этими. Девчонка эта пышногривая еще ладно, у нее голос тихий, да и вообще шуму не делает, гладит иногда. Вчера вот валялась на полу, палками этими цветными царапала чего-то. Потом лист в карман сунула, ушла. Надолго так, до вечера ее не видно не слышно. Только мальчишка этот Рыжий приплёлся, меня шуганул, ну да я ему в тапки нассал, и пошел тоже. Вечером оба явились, да не одни, а с чмухом. Ну, я к ней, нюхать. Нормальная. В ведро залезла, уснула. Я ей тоже тапки покажу как-нибудь.

А сегодня снова под вечер, сижу, получается, на подоконнике, слежу, а там этот, бритый, Костин. В щелку между ставнями пролез и наезжает:

– П-с! – лапищей своей машет. – П-с-с! Эй, п-с!

Девчонка на его хамство не реагирует, не слышит. Тот на меня глянул – я ему глазищи вылупил, сожру, мол. А все равно, паскудник, форточку открыл.

Летопись: Come as you are

Да ладно, шучу, все с ним хорошо.

– Э, блин! Я кому пысыкаю тут, а? Где Петух?

– Плюнула на плешь ему и послала к лешему, – буркнула мелкая, и со стуком захлопнула шкаф. Тут же уселась на пол перед коробкой своей и стала вещи разбирать. Сразу подмечаю нужный крючок к теме:

– Фен привезли? – штука полезная, хотя сам не пользуюсь. Хотел как-то отрастить шевелюру под Кобейна, так цены на шампунь увидел, думаю, не, проще сторчаться уже реально. Ладно мыть можно раз в год, так там срок годности, ай, ну его лесом, короче. Еще цепляется туда всякое. В будущем, мэ-бэ. Мне еще бы на гитару норм накопить. Вот у мелочи дома хорошие висят.

– Он у нас религиозный, – выпендривается. – Работает на вере в чудо, – ой как выпендривается. – Тебе надо?

– Тебе надо, – ну и я гениально, че. – В гости идешь? Не, не так. В гости идешь. Петю только надо.

– Да говорю, – откладывает фломастеры на стол. Купила-таки с разными запахами. Люди такие пешки! – У Хальпарена. На практике.

– Че я? – уточнил Петя, прямо на ходу скидывая свои «бархатные».

– А ты не пошла? – допытываюсь. Так носилась за ним, а тут резко – на тебе.

– И не пойду. Обиделась, вот что. И вообще, в гости, кажется, иду. Как раз сделала бутерброды, ну, и разбила окно.

– Ты что сделала?

– Бутерброды.

– А завтра дежурить что ли? – Петух, блин, расписание решил просмотреть.

– Товарищ, – взываю, – отвлекись от дичи, что ты сейчас читаешь и послушай ту дичь, что несёт это чудо.

Эта сразу куксится.

– Пробовать будешь или нет?

– Там попробуем, – заскакиваю-таки в комнату. Товарищ Кузя пучеглазит похлеще мухи на унитазе. И че он? Я ж свой, босиком. – Корзинку бери.

Короче, туда-сюда, тыры-пыры, мелочь накинула плащ, положила хлеба с вареньем и варенья с хлебом, так пошли мы.

– А что там будет? – не унимается. Переглядываемся с Петей. Меня, честно, на два фронта тянет.

1. Добровольно-принудительная вербовка в БРСМ

2. Принудительно-добровольная запись в профком.

Решаю в молчанку играть:

– По прострелам смотри, они сейчас растут, куда надо.

Язык цветов нельзя подслушать, так тут выражаются. Идем аккуратно, тенью. Сейчас на солнце нельзя. Местные чуют, мы и так человеки слишком для Нави. Тенью нужно «пропахнуть», как говорят. Чувствовать.

Вообще, помню, меня ребята старшие убедили, что сидеть в тени надо три дня и три ночи. А не то приду – съедят. Сам бы их съел. Я ж реально сидел. Болел потом, блин.

Да в принципе тут заболеть – мозгов не надо. Сыро, хоть ты фондю делай. Буква к: кал-амбуры. Болота одни. Вот и теперь шли, я, вроде, эти топи другими помню, а сейчас разлили тархуна, ступить негде. Мы с Петушилой по бревнам ползти старались[1], а мелочь «вайб» словила, так, по кочкам. Красиво ей. Конечно, красиво, не спорю, особенно, когда мастер – леший, который уже, ставлю свой пароль от почты, чапалахов оптовых раздал всякому, кто не так на нее зыкрнет.

У самого обрыва тени сложились в стрелку. Раньше пробовали на доску бумажки крепить, но их есть начали. В лесу свои порядки, им и следуем.

Темный кончик указывал в сторону, где начинался заворот деревянных шпал заброшенной железной дороги.

– Окей, но сомнительно, – Петя попробовал их ногой.

– Над пропастью не ржи! – заявляю и иду первым.

Сначала они идут по земле, а дальше начинается.

– Как палатка на ходулях, – выдала мелочь, рассматривая чащу ржавых столбов.

Мы пошли прямо по ним, придерживаясь за балки. А вид внизу! Е-мое, ну вот хотел в детстве пилотом работать! Потом, конечно, понял, что это все не только про картинку красивую и передумал.

Идем, а там поля эти, болота, деревца. Красота, короче. Тут чую, ветер тёплый в спину потянул, позади свист послышался. Мелкая обернулась, ойкнула.

– Машина...

Только никакая это была не машина. А поезд. Просто поезд для душ. Чёт он поздно едет.

Ну, руку поднял, голосую. Остановились, успели. С пыхтением дверца отворилась дверца, а на лесенке бабушка. Прелестнейшего вида мадам, хочу я вам сказать, так и подчеркните! Путешествия ей к лицу.

– Товарищи, – ору, – не подбросите ли добрых молодцев? И девицу. Тоже ничего такую!

Бабуля меня взглядом чуть не обнюхивает.

– А билетики-то есть у вас, касатики? – скрипит.

– А у нас в лесу не было места для кассы.

– Оплатим, – Петух терпение теряет. Мелкую под подмышки и в вагон. – Посторонись.

Ну залезли мы, получается, эти все на нас как на террористов каких поглядывают. Мелкая к дипломатии:

– А у меня бутерброды есть, – говорит, – хотите? Я старалась.

Неуклюжие ломти хлеба с вареньем, сыром и маслом, намазанными так, что масло стало фоном для алых мухоморов и желтых лисичек. Сразу видно, что не врет.

Ящерки, я их голубятами зову, потому что они такие, прозрачно-синеватые, сразу к ней стеклись, облепили. Обжоры мелкие, все жрут от продуктов до энергий. Хотя вот думаю, грустно, походу, быть духом. Вроде ешь, а вкуса нет.

Души же человеческие сидели как будто в обычном поезде. Кто в окно смотрит, кто курицу точит, кто в телефоне или книжке засел. Духов будто бы не видят, а, может, и правда не замечают, тут я знать не могу. Может, сидят и думают, что едут к родственникам, домой или в отпуск. Все это верно, конечно, но не совсем. Даже интересно было бы однажды узнать, как выглядит последний тур. Жаль, не судьба. Маршрут-то красивый. Вот едем мы, никого не трогаем, Петя с Ягой договорился, что зайдет к Бае молока передаст, мелкая с голубятами играется, картинку им показывает – нарисовала что-то, а вокруг лес. Пропасть мы давно проехали, холмы пошли, а впереди рукав Смородины маячит. Я знаю, как поезд поедет – прямо по воде. Чтобы после утонуть. Очень красиво. Ну, ладно. Пора.

– Прыгай! – кричу.

– С ума со-а-а-а!

Летопись: Сесть, сюр идет!

Суета вокруг гриба.

Динь-тили-динь-тирли-буль-дон-дон-дон. Шу-топ-чик-фью! Ква-ух-звон-хрусь-звяк-дон.

А восеньскай ноччу збірала я лісце.

Дзяўчынкай жывою каб з гушчару выйсці!

Ха-а-а-а! Ш-ш-ш. Топ-стук-стук-шлеп-щелк.

У багнi балотныя кінулі дрэвы,

Каб чулі смяротныя восенню спевы.

Каб людзі баяліся, ў лес не соваліся.

Косткі зімовай парой не ламаліся

Ха-а-а-а! Хлоп-топ-щелк-свист.

Стук, звяк, тук-тук-тук.

– А дзе то мае маслякi?

Стук-тук-шурх-звяк!

– Уху! У-х-ху ху-ху…

– Ты з'еў мае грыбы? – шух-звяк. – Ты з'еў мае грыбы?! А як жа гарбаты выпіць! – фьють-плясь-звяк-тук-хрусь.

Шурх!

– П-ш-ш-ш…

Ай збеглі грыбы на балоце.

Патонуць пачвары ў журбоце!

– Забі зяпу!

– …Глядел за ней, как жевжик го-во-рить. Смотрю – глаз да глаз за ней нужен! Я водой ее раз, высмотрел, и графа. И этих кареглазых туда. А лупоглазая луп-луп! А ей приглянулась…

Плыве жевжик па рацэ.

У яго вясло ў руцэ.

Хто спакой парушыць -

Хай хавае вушы!

Свист.

– Чуж-чуж-чуж!

– А ну адчапiся ад мяне!

– Чуж-чуж!

– Да дзе?

– Чуж!

– Ах-х-а-а! То не чакалi нас? А мы прыперліся!

– Рома! – звяк. – Прыйшоў, жабяня ты паскудны. Дай абдыму хоць, колькі не бачыліся! Столькі гарбаты выцякло! Да закрыйся ты, не чуж!

Шурх-шурх-шурх.

– Это кто?

Топ-топ-топ. Стук. Чирик? Пш! Звяк-звяк.

– Ты мне спорамi не раскідвайся! Сам у сваіх гушчарах засеў, носа да нас не кажаш. Пабач каго прыцягнулi.

– Что он сказал?

– Что съест тебя. Учи беларускую мову уже, на ней почти все навьи местные говорят. Да и вообще, чего ты все время на общем говоришь?

– А вы куды гэта? Я вось гарбаты зараз, а?

Шурх-стук-звяк. Буль-буль-буль.

Гарбата на смакi багата.

Насушыш адборных грыбоў –

Змяшай іх з палонкай ды мятай

Ды ляж пад наглядам дубоў

Памрэш ты спакойна ды хутка

Пабачыш цудоўныя сны…

– Я в вас зараз нешта кiну!

Летопись: Только не делай ничего плохого

Как здорово, что все мы здесь сегодня напились

– А пойдем с ними? – попросилась мелкая, заглушая слова утопленниц про гниение до самой весны.

А мы, типа, только приехали. Особняк как стоял на берегу, так и на месте. Нормальный, ничего не скажу. Старый весь такой, заросший.

– Иди, – говорю.

Рома с Межевиком руками напожимался, чуть чаевничать не сел. Куда? На ужин сразу к этим хладным? Тьфу на них десять раз, носятся как ненормальные по трясине, хуже мотылей. Хищных.

– Я одна… не хочу, – хнычет. – И слов не знаю.

– Учи язык, кому сказали. На общем, типа, не уедешь.

Хотя сам бы в таком не жил, честно сказать. Ремонта не оберешься, машина пока доедет – так вся подвеска к лешему на подарок, отопления нет, магазинов нет. Классно, типа, что лес-природа, но тут же и тишины никакой. То звери, то эти слизкие, чтоб они волосы себе гребнями повырывали, достало уже реку обходить. То вообще люди. Вот как сейчас, идут и не заткнутся.

– Я теперь ещё английский знаю.

– Оу, вы из Англии? – у Ромы аллергия на молчанку началась – язык чешется. Ну не всегда ж таким был, что за фаза? Хотя ладно, чего я, полезно иногда. Вон недавно хальсбанд машину перестал облучать – так он мне адресок местного вэкста скинул и красота. Надо ему еще молока занести. И написать кому, чтобы докупили. А то блохастая морда опять все выпила. Не соседка, что удивительно, кончилась, типа, фиксация на чернично-молочном супе. Теперь жди новую беду.

Чего-то услышал, хотя толком не слушал, пробормотала она: «ну не отсюда же». И тут чего-то вспыхнула:

– И вообще! Сколько тут вообще этих языков учить надо на этой планете?

– Сколько есть на планете.

Че вспыхнула? И так уже поняли мы, что эмигрантка. Откуда только, лист тебя возьмет? Почему не сказать? Вдруг полезно. Внешне так толком не вычленишь. Еврейка, типа, какая что-ль? Мастер говорил, они умные. Эта тоже бывает периодически. Если дело до нормальных дел не доходит. Хотя акцент у нее пробивается иногда странный.

Короче, опередил я их давно, ворота потянул – закрыты. Черепа с частокола на меня глазищами тырятся. Че уставились? Что я, в гляделки играть пришел? Люди деловые, открыть можно было бы уже. Показал хальсбанд ближайшему. Вдруг тут камеры какие?

– Только что мне эта планета нравилась.

– А мне давно разонравилась. Лучше бы на Марс.

Или, типа, позвонить куда-то можно? Веревок, типа, не висит нигде.

– А ты знаешь марсианский? Мне кажется он очень странный. Слишком много местоимений и никакой логики в падежах. Кого, куда, зачем. Откуда мне знать зачем? Я даже не знаю, что.

– Это потому что ты не марсианин. Вот земляне куда привычнее. Всё-таки живём вместе. Ты че стоишь? – приплыли, блин, картина Репина.

– По приколу.

– Так это, избушка-избушка, – начал Рома, передавая мне сумку, – к лесу задом давай, – приговаривает, а сам на ворота подскочил, влез, да как заорет со всей дури: – Бая! Бай, котик, кис-кис-кис! Ты куда делась, радость моя?

– Чтоб тебя! – я его за штанину. – Роняли в детстве?!

– Открывай, – орет, – тут хрен в пальто, дед Пихто и бабка с пистолетом!

Смотрю – поехал он куда-то в сторону. А это ворота открыли. Наши. Сестра из Ольгиных, типа, – по стрижке видно.

– Че орете?

– О-о-о! Товарищи! Бая дома? Мы к ней на чай.

– Валяйте, мы тоже по делу. Э! – с разворота крикнула в коридор. – Шрамированный! Иди руку пожми! Где его уже задушили? – полетела куда-то в зал, чуть вазу заросшую не зацепила.

Тут хвать! Аж сердце не прихватило! Когтями в плечи! И пухом по носу. Вот гостеприимство. Кто так скачет с потолка? Дырявого тем более.

– Байка! – Рома, как идиот, лыбиться, по коленям хлопает. – А киса-киса-кис, ай и не надо! – та с меня спрыгнула, села, смотрит. – Мы за чаем, отсыпь горстку, а?

А эта смотрит, главное, так, будто прибьет кого. Достали, типа. Понимаю, котофеевна, понимаю. А чаю, все-таки надо.

– С нас пирог, – говорю. – Со сметаной.

Ну, это уже, как говорится, другое дело. Повела нас за собой на веранду. Тут светлее от улицы, только тиной несет и деревом мокрым. Блин, лак еще кошмар как облупился. Хоть ты двери уже меняй. Да все подряд меняй – все сожрали. Даже люстры бронзовые и те в паутине, погнутые.

– Зато на Марсе один язык, а у вас... – мелкую как заклинит – не закроется. Болтает и болтает свое. Там мир уже разрушился, а ей объясни, почему. – Я же никогда все не выучу. Меня что, не поймут?

– Это вы к чему все? – поинтересовался подошедший «шрамированный». Не помню его имени, хоть убей, но он, типа, из тех, кто навьих таскает, как прикажут куда. Именно что таскает, сам не ловит да не лечит. Вон подбородок расцарапанный.

– Учим мелкую разговаривать, – Рома руку первым пожал. Я следом. – Тебя и так не поймут. Никто никого не поймёт. Таково бы-ти-е-е-е, – завис у печки. – Баинька, кипячу?

Кошка молча посмотрела на него и отвернулась. Села на подоконник, ждет. Я парней в сторону и сам стал огонь разводить. Дрова сырые, ни шиша тебе хозяйственности. На распалку книжку надорвал. «Схемы для вязания спицами. Что делать, если пряжа убегает?» Бить, естественно.

– Есть тут одна лилия, которая, к сожалению, научилась говорить, – сморщился Брат, прислонившись к косяку. – Магистр притащил в деревню, а там попросили сюда притащить. Усыпить, похоже.

– Говорить-то я умею, – скорбно всхлипнули из-за двери, – было бы с кем.

– Я его сейчас унесу, расслабьте булки, – пообещала Ольгина, едва не сгибаясь под тяжестью старомодного горшка, из которого высовывался ярко-желтый цветок.

– Забавно, – продолжал всхлипывать тот, – как частица «не» никому не нужна, а? И в этом такая трагедия! – шмыгнул не знаю, чем, носа вроде нет, и тут же зыркнул искоса: – Секрет хочешь скажу?

– Будет не секрет, – говорю. Докатились, уже с подсолнухами всякими разговариваю. Или что это за сорт вообще? Знакомый.

– Так в том и смысл! – лепестками махает. А зубы есть. Не всеядный ли? – Ты слушай. Все, что тебе говорят, в одно складывай. Ай! – забрали мы у Сестры горшок, поставили на землю, так что цветку пришлось задрать бутон. – Как это низко с вашей стороны!

Мелкая сразу к нему присела, голову набок.

– И что ж ты мне скажешь?

Этот задумался, лепесток под сердцевину подложил. И тут как встрепенется!

– Как вам игра? – чуть с горшка не выпал, так разволновался. Ли плечами жмет.

– Смотря какая.

– А вот запомните, какие бы ни были, побеждать в них не надо. И проигрывать тоже.

Тут я фыркнул, за сервизом потянулся. Старый он, времен панов, наверное. Хотя и на советский тянет. Зато целый. Не хватало еще чаем обжечься.

– А ничья?

– Да-да, ничья не считается! Но смысл тогда от игры?

– А че вы там набрали? – вникать в речи шизофренической горячки в план не входило.

– Машина на границе заглохла. Пытаемся достать. Мы как раз за инструментами, – потряс коробком. – Мэ-бэ чего будет. И этого заберем. Сразу Яге покажем, а то она войдет домой – инсульт схватит с такими питомцами.

– Кстати о питомцах, я видела ты чмуха приручила, – эта Сестрица всегда у нас милой старается показаться. Не то чтобы из этих, выбери меня, но близко. Хотя, может, просто не хочет горшок тащить.

– Да, эм, – чего девушки волосы за ухо постоянно тянут? Мозг там включается или что[2]? – Ну, он, вроде, решил со мной жить. Только вот держать их дома кошмар как неудобно.

– Так и жить неудобно! – вмешался Рома. Хорошо, что вмешался, а то я уже хотел по рукам дать, опять он к вазе какой-то потянулся. – Подумать только, как отвратительно оборудованы наши дома и улицы для самых простых вещей. Вот, к примеру, захочу я влететь в дом, да хотя бы на метле. И ведь не получиться, просто врежусь в косяк и останусь без головы!

– А у тебя есть метла?

– А наличие головы тебя не смутило, – пробормотал самый лучший и любящий друг – я.

– Неа, но если бы была, то стояла бы она в ожидании окончания ремонта, читай веками. Опа! – чайник свистнул, что готов. – Ладно, товарищи, счастливо.

– Сладких снов, – махнули да ушли. Надеюсь, с машиной все норм.

– А они продаются? Ну, чтобы в нашей стране, – гнет свое мелочь.

– Сняли, кажись. А где, говоришь, бутерброды с ножом? Чай съедим, ими запьем. О!

Голубята что-то да оставили. Я тоже попробовать взял, не каждый день она нас дома травит. Считай, даже в первый раз что-то сделала.

– Ну как?

– На пятерочку, – говорю. Нет, ну в самом деле, неплохо. Масла бы поменьше. – Пятерочку из десяти.

– Я тебе эту пятерочку сейчас пропишу в.

– Так-так-так, – Рома руками замахал. Бая когти показала – невежливо мы. – Что в дурке был день открытых дверей? Че тут выходит? Успокаиваемся.

– Вот и успокоюсь! – метнулась к двери и вышла.

– Ли! – этот рванулся, а я его за локоть.

– Да пусть идет, куда хочет. Что с ней станется? – попалась же подруга, обидчивее не знаю кого. Гордая больно. Ну иди попсихуй, слова тебе сказать нельзя. Успокоится – вернется. – Заливай.

Бая хвостиком махнула, жестянку с полки сбила и в зубах на стол поднесла. Села снова. Смотрит.

Ну и мы друг на дружку. Цветы эти – мелкие скрутки фиолетовые, такой цвет, вроде, психически больные любят. В воде горячей расплываются, что тряпки в растворе, кружатся.

– Боишься?

Смеется он. Знаю я, что не смешно тебе ни черта! Иначе мы бы тут не сидели оба. Лили что? О чем ей плакать? Родителей своих, типа, не знала, не видела, не скучает. На Катю ей вообще все равно! Даже на похороны не пришла, ни слова, ни вздоха.

– Боюсь, что не сработает, – говорю. Говорю, а мало. За плечо его потрепал: – Передай привет ей, ладно?

В глаза не посмотрел, не могу. Ну их вообще, эти глаза! Врут не хуже остального. И слова их со вздохами. И так все знаем. Такого никто не скажет, что мы знаем.

– Вздрогнем.

Чай с целлофановым привкусом тюльпанов утяжелил дыхание. Веки потяжелели.

Высокая зеленая трава щекочет воздух над холмами. То тут, то там в землю впиваются белоснежные зубья-руины мраморных колонн.

– Пап? Мам?

Я бегу вперед, не чувствуя ни ног, ни земли под ними, трава хлыстами рвется, подгоняя ветер. Он становится все громче, почти подхватывая под грудью, но крик, сумасшедший, сбивчивый, детский, почти как первый младенческий вопль, перекрывает его.

– Папа! Мам! Я здесь!

Голос обрывается на смех. Я задыхаюсь. Горло сжимают острые слезы.

– Мама! Папа!

Летопись: Песня песням Песни песней[3]

Заклинаю вас, дети заблудшие, не засыпайте в лесу

Сидели мы косы Смородке плели, вдруг слышно, как мох мнут людские шаги. То девочка. Девица? Кто их поймет. Косы не плетет и платок не берет. К полыни! Не взяли б такую нигде, мертвячку. Загадка, на кой же к воде ступает такая? Позвали.– Сестра! Не графа ли ищешь?

Сверкнули глаза.

– Вы видели? – Нет. – Вот и я не хочу.

И тенью мелькая, сбежала. К ручью слетел огонек, мол, ловите скорей. Не то пропадет между темных корней. Все шишки на нас полетят, коли что. Да граф будет зол. А я вспомнила. То парни, выходит, остались одни. Молчит договор, ну а мы голодны.

– Лети на все стороны, свищ да вопи, ай-да к Яге матушке, сестры мои!

Стоит у Смородки ее особняк особый особо. В нем молодцы спят. Лежат, мирно дремлют под сонной травой и видят во снах мир иной, им чужой.

Заклинаю вас, дети заблудшие, не засыпайте в лесу.

Чуть мы подступили, как слышится хруст – то Жевжик, наш царь. А с ним Кузя да чмух.– Что надобно, пан?

– Да хворы у iх дух. Спалiу Кузе хату. Дзе хто?

– Дзецi тут. Два хлопца – дзяучына кудасьцi сышла.

– Будзiце. Кузьма, патрымай жабяня.

Кот выгнулся, хвост приподнял, заворчал и на ноги встал домовым. А наш пан пошел прямо избу. Мы следом за ним. Вактаре лежат, видят сны. Не съедим. Могли бы, но Жевжик не даст – договор.

Заклинаю вас, дети заблудшие, не засыпайте в лесу.

Тут чмух скорчил морду, прищурился кот. Да рот как разинет. Да вдруг как чихнет. Секунду глядели, как пламя летит. Почти прикурили, авось не сгорит. Но нет, кто-то вскрикнул, взметнулись огни. Схватились за гребни сестрицы мои. С волос покатились Смородкины слезы. Вактаре оставили Баины грезы.

Заклинаю вас, дети заблудшие, не засыпайте в лесу.

Тут слышу, наш граф на порог подошел! Руками махнул, позолотой сверкнул и к нам.– Что случилось?

– Мы только пришли. Вот чмух расчихался, а парни одни.

– Хальпарен, магистр, мы просто в гостях. На чай…

– С сон-травой? На кой лист? Где Лили?

Глядят друг на дружку, а девочки нет. Глядим так и мы, дать ли графу ответ?

– Бажена, скажи, – мне сестра говорит. А мне почем знать? Как пошла, так ушла. Граф хищно прищурен, так злобно глядит. А парни растеряно по носу трут. Получат по ним же, как только уйдут.

Заклинаю вас, дети заблудшие, не засыпайте в лесу.

Граф веки прикрыл, шепчет заговор в тень. Зовет огонек – тотчас тот под плетень явился, сверкает пушистой звездой. А Жевжик моргнул нам вернутся домой. Сидим мы, стирая под глазом росу.Кляну вас, блуждая, не спите в лесу.

Летопись: Дневник самого прекрасного существа на планете.[4]

– Чем Вы занимаетесь?

– Вечностью.

– Филолог?

– Слово я знаю, не только люблю.[5]

Дневник мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта дрянь. Сезонная тоска. С тех самых пор, как прозвали меня причиной всех бед, нападает на меня этот прескверный гость. Сегодня мне было с ума сойти как тошно, если, конечно, с моего ума еще можно куда-то сойти, не разбившись на рельсах в фарш. Даже коллег не достанешь – все заняты. Спросит меня кто, на кое Начальство доставать-то всех надо? Посидел бы, да сам бы кто подошел. А вот врут. Не предложат, не дадут. Сами – только отберут. Магомеду я так и сказал. А неудобно оно только срать в почтовый ящик, остальное – дело надобности. Пришла вот Валя. Хотел с ней поговорить, как друзья в конце концов, а она как всегда, видите ли, занята. Ну я за ней.

А она решила сама Навь осмотреть на камертон. Не прогнала, решила, что тут уж пригожусь.

Заговорил с ней про Серебрянку, мол, как она с ним, таким душным, так ладно уживается. А она мне, мол, лучше с душным, чем с бездушным. А я что, бездушный разве? Можно подумать у меня под костью вороньей ритма нет.

– Очень даже слажено мы работаем, – говорю.

– От слова лажа, – языком цокает.

Цокает, а все равно меня больше того же рогатого любит. Хотя не виделись они уже сколько, а все равно, как говорится, тяжело забыть лицо, что хочется разбить. Коллектив «Серебряные» со мной вон, считай, вовсе не разговаривает. Да и шли бы они к воронам, в самом деле, с этой любовью. Один вред.

Так обошли мы все, ничего не нашли, допроменадили до кладбища, зашли часовню эту заброшенную. С ней история такая превеселая была в те годы, когда еще трупы выкапывали, изучали. Миша, может, помнит, мы тогда здорово напились, как все закончилось.

Ну вот вернулись в Правь. Идем по коридорам, смотрю – не хватает чего-то. Валечка, смотрю, тоже ладонью по плечу провела – шали нет. А где? А где? Тра-ла-ла.

А тут позади шорох какой-то, оборотился, а там эта принцесса.

Поздоровалась, извинилась, по классике базовых настроек человеческой речи, и шаль тянет, мол, нашла.

Княгиня предпочла уточнить, за что такая радость?

А она за нами в Нави шла, говорит. Ну, не прямо за нами, ну, просто по одной дороге. А шаль зацепилась, на кустах осталась. Было бы грустно, говорит, если бы Вы ее оставили. Вам она очень идёт. И серёжки тоже. И бла-бла-бла.

А Bell’ у нас из тех, кому в старости бокал шато-мутон принес бы не ребенок, но исключительно бизнес, и тех же твердо уверенных, что типу лица одной половины человечества подойдет только пластическая хирургия, а другой – вразумительная пощечина. А их мозг создал леший.

– Шучу, – добавляет она постоянно. – У них нет мозгов.

А тут и говорит, мол, чтобы не вешали лапшу на уши, уши стоит чем-то занять. А потом приглядывается искоса и спросить изволит, не у твари ли этой старо-рогатой наша гостья в подмастерьях, и не Лили ли ее имечко. Запомнила, похоже.

А эта обижается, как всегда, мол, он не старый, он винтажный. И все спрашивает, с чего она так обозлилась.

Ну Валю только спроси, она тебе за все пояснит, вот мастер твой отвратительный, гордец, дурак и трус. Но ты мила, говорит. Хотя так же горда. Впрочем, для женщин это даже хорошо.

– А для старших? Или стоит быть умными и бравыми?

– Выбери то, что больше бесит, – говорит.

А тут принцесса все-таки спрашивает, что мы в Мольвактене, ну, Нави, подмастерья вечно из-за уз за мастерами повторяют, делали, а главное, как ей теперь выйти, потому что ей вообще-то надо котика какого-то дома кормить.

Так. Я тут записи полистал. Откуда у нее уже кот? Вот так оглянуться не успеешь, смертные себе уже зверей заводят. Нет, что б наоборот.

Говорит, может, лифт есть какой. Не, лифтов у нас как-то нет. А то застрянешь между четвертым и третьим мирами да жди себе, пока мы бумажку неделю из одного зала в соседний будем нести, чтобы подпись поставить и народ на починку собрать.

Впрочем, занесу в книгу предложений для Начальства. Хорошая пытка.

Тут слышу – туфли стучат по коридору, а это истеричка моя любимая зеленоглазая. Доченьку свою заметил, вот и подошел, похоже.

– Что так тихо? – говорит. – Я слышу соло бас гитары. Рыжий? – друга драгоценного заметил. – Думал, ты уже подох в своих архивах.

Изломанным витиеватым своим жестом я так уж и быть здороваюсь, что ж мне прятаться? Улыбаюсь обаятельно, спрашиваю:

– Если я сдохну обещаешь плакать?

– Если я заплачу обещаешь сдохнуть?

А княгиня тем временем уточняет дежурно, чего он забыл. Ну а тот стелет мол, навестил одного парня, который как-то решил, что Рафаэлю безумно нравится улица. Теперь он наш, так что может и поболтать. Его. Пару часиков. До готовности.

Я к нему, помнишь мол, шутку такую, как берёшь ты сандалии да их человеку на руки надеваешь, пока тот спит и щекочешь ему лицо.

– А потом я тебя по всему Риму ищу, пока они ему "сандалии" выдать пытаются.

А девушка эта все молчит. Так обиделась. Не верю, что боится. Не из той породы. Отпустили ее назад в часовню. Найдется.

Вернулся к себе. Набрал этому, соколу, блин, брату Белого. Так, поболтать. Он малый ничего, помнится. Мы с тех пор, как медаль второго места пост дежурного оккупировала, созваниваемся иногда ни о чем. Пошутить, пожаловаться, обругать всех подряд. Одиноко ему, видно, как и мне. Вот недавно только про поход свой говорил, мол, планировали, дай Начальство, на пару месяцев – Начальство не дало. А сейчас не ответил. Занят, похоже, не будет же он просто так игнорировать. Или будет? А если случилось что, а я тут в своей каморке? Ай, тьфу! Куда поехал?

А приехал к тому, с чего начал. Разлагаюсь тут вороном на стенках сосуда, пока Начальство создаёт философский камень. Новый, не те обломки, что я и мне подобные храним. Уж он-то наделает злата. Уж с ним-то будем бессмертны. Или погибнем вновь. А пока сижу, никого со мной нет. Свободный, важный, почти что поэт. И никому ни на том, ни на этом, ни на каком ином свете не нужный. Вожу тут пальцем по грязной книге среди таких же грязных, грязных бумаг. В грязном архиве посреди пепла паленых душ. Да разве я это? Что за дурак пишет тут от моего лица? Врезать бы ему по этому самому лицу, что за мерзость? Томная дохлятина. Довольно. Finio[6].

Летопись: Из древней были[7]

Отыщи его в пути, где бы не бродил он

Пыль в воздухе закружилась от долгого выдоха. Поспать даже из принуждения совершенно не вышло. Говорят, бревна не просыпаются, так не оттого ли, что не засыпают, но сразу кладет их старшая сестрица смерть. Будь она трижды проклята эта отцовская природа. От одной мысли о выходе из дому воротило нещадно, от идеи же оставаться в четырех стенах – тошнило того хуже.

– Граф? – блуждающий огонек опять замельтешил над ухом. Как он надоел со вчера. – Там Ваша девочка вдоль реки ходит.

По пальцу на каждое веко да один на лоб в триединстве. Широкий рукав сполз к локтю, обнажив запястье. Хальсбанд словил блеск огонька. Какая «моя» девочка, лес тебя храни? Она сама не своя. Как и я, впрочем.

– И что же? Кто-то почил или планирует?

– Да нет пока, – судя по тону, он явно смутился. И прекрасно. – Но вы просили сообщать после Дремучей.

Ах, ну да. Дерьмучая.

Ссылка на запись от вчерашнего вечера

Хрусталь воды с переливчатым журчанием обволок обнаженные плечи и скользнул по ключицам, заронившись в ямках. Проведя ладонями ото лба, я убрал волосы с лица и слегка прищурился проглянувшим сквозь ветви лучам. Крохотные капли прокатились по рукам и с шумным звоном спрыгнули в озеро, сейчас такое чистое, что даже самые темные уголки глубин приоткрыли солнцу заросшие липкой зеленью камни. Свет золотыми лепестками рассыпался по поверхности, по пути пощекотав в озябшую в туманах листву. Возвращение в Мольвактен всегда своего рода праздник.

Вскоре все наладится, весна всегда возвращает дела на круги своя. Братство разберет завал, как снег сошел – и работать проще, и навьих сюда привезти проще. Зимой пока до местных достучишься, пока они примут, пока пятое-десятое – проще прибить и самому помереть.

Полулежа, одними пальцами приласкав сверкающую гладь, я набрал пригоршню воды и дал ей просто просочиться по коже.

И Лили уже освоилась. Вчера у ворот выглядела вполне себе жизнерадостно. Стоит поинтересоваться, не пожелает ли сходить за трын-травой. Это ночью, довольно красиво и, возможно, будет любопытно. Не все же из-за ранаре переживать. Лассо у нее почти получается.

А затем наконец прикрыл глаза и со вздохом откинул голову назад, опершись о гладкий камень. Шелковистый поток подхватил выгнутую на миг спину, обвил талию и успокоился. Наконец никого.

– Граф!

Кого.

– Хм?

Шепот блуждающего огонька был едва различим в чистом сознании и все-таки портить настроение они горазды.

– Там Пущевик странно себя ведет.

– И?

Бросьте, неужели бывали времена, когда тот вел себя подобающе?

– Он как будто съест сейчас кого-то.

– Пусть.

Не ждете ли Вы, наивный, что буду я каждого птенца из его зубов выдирать?

– И там Ваша…

ВАКТАРЕ. ПОДМАСТЕРЬЕ МАГИСТРА ХАЛЬПАРЕНА.

Плеск сбил эхо ее голоса. Прихватило узы. От тянущей боли перед глазами мелькнула вспышка: Дремучая, поляна за терновником, брат.

АКСЕЛЬ?

Плащ вихрем взлетел за спину и взметнулся по ветру. На ходу вскинув кисть подхватил нить и потянул на себя. Шаг, весь мир метнулся мимо, сжался через лист и на поляну, жест на руне. Формула хлестнула кору, едва не задев Лили. Чтоб тебя Смородина затопила, гнилье ты несчастное!

Ух, как и всегда здорово помог тогда, выловил. Заодно одолжил рубашку, надо бы послать голубя, вернуть с гостинцем каким, он, помнится, мармелад из той посылки, Лондонский, похвалил. Кстати, старую, похоже, как оставил у озера, так и. М-да, уже и забирать не стоит, наверняка некто да присвоил. А то и съел. Проблема в другом. Ее зовут не Лили. Должно быть, родители назвали иначе, старшие перекрестили, а она не приняла? Это нужно выяснить. Если ранаре действительно явится.

Ссылка на запись от 1785 г.

– А если я захочу разорвать узы? – решился поинтересоваться я.

– К чему такой вопрос? – удивился мастер.

– Ну, – нашелся, – ты ведь упоминал, что в случае смерти подмастерья, нужно отрекаться, чтобы узы не держали его дух на листе или вроде того.

– Нужно знать имя. Произнести его в краткой клятве отречения на общем и тогда все оборвется, тебе ее знать пока не нужно. Но помни, имя дает нам великую власть. Не называй своего кому попало. И о чужих не допытывайся. Это не всегда хорошо кончается.

Расстроился. У отца имени нет.

– … по правде говоря, сказала, что видеть Вас не желает, но там еще двое одни остались. А утопленницы…

Ах, ну, да. И еще одна беда, вещь она социальная, компанию ищет. Характер. Мой, к сожалению. Костя, разумеется, попытается меня переубедить, якобы, о, как же это слово, триггер? Может, и даже весьма вероятно, у нее тоже есть какой-то триггер. Но кто из нас должен себя в руках держать? Не тот ли, кто обязан был за годы в этом наловчиться? Извиниться, безусловно, следует, сюда бы тоже голубя с письмом, просто так поговорить не захочет. А вот объясняться. Нет, пока нет сил. И к чему? Кто старое помянет, как говорят, а мне глаз нужен, мудрость все одно как не далась, так и не приживется.

А двое, смею полагать, вечно-приклеившиеся. Петр и Роман. Что ж с ними делать, этим господам попасть на съедение нежелательно.

Особняк у конца путей, помню. Давно около него не бывал. Первое время, когда еще только предложил его вместо избы – чего стоять пустому, раз забросили? – как-то неловко было лишний раз на благодарности натыкаться, теперь же все дела-дела. Ягиня матушка души на сегодня уже провезла к отцу, если не ошибаюсь. Хорошая женщина.

Ссылка на запись от 1830 г.

– Брось, – скомандовала Яга. – И сюда поди.

В избушке было темновато да тесно, точно в печь затолкали. Однако ж тепло. Уже давно как непривычно тепло.

Не смея ни к чему прикоснуться, я прошел за бабушкой к лавке, повинуясь ее жесту, сел и положил плащ рядом.

Круглая жестянка гулко причмокнула, открываясь путанными внутренностями разноцветных мотков ниток и игл. Яга хлопнула в ладоши, подгоняя. Парочка булавок тут же подхватила плащ и принялась штопать, покусывая и потягивая ткань так, будто пыталась разбудить раненного зверя.

Нужно было что-то сказать. Хотя бы попробовать голос.

– Спа-съи-бо.

Постарался как смог. В детстве, я слышал это слово много раз, в основном от отца, хотя приезжали и гости. Прозвучало правильно. А больше ничего не знал. Но этого хватило – бабушку омолодил почти ласковый прищур.

– Что? – спросила да в сторону кивнула. – Нравится так?

Тогда я не понял ни слова. После перевел. А она головой покачала, на плащ пальцем махнула и на меня.

– Нра-ви-тся говорю, а?

Чтобы не показаться грубым, решил ответить хоть что-то.

– Дэт-то тил… бытъ… эм, – глоток, как же это по-русски? Приложил руку к груди. – Min mamma[8]…

– Ма-а-ма? – повторила Яга, благосклонно. – Ну, коль мама, то и верно. Обижать негоже. Подошью так – не заметит, сделаю похоже. А где-то мама?

Знакомое слово. Склонил голову еще раз послушать.

– Где?

«De» или «der»[9]? И явно была еще буква. Запутался. Она думает, что мать сейчас в Швеции? Herregud, как же тяжело. Постучал пальцем по воздуху, указывая на землю, и на всякий случай, если вдруг слово звучит похоже, произнес:

– Dog[10].

Позже подойду поздороваться. Главное, чтобы опять про отца не начала причитать.

Уже на подходе к частоколу дела оказались неладны. Под ногой чавкнула вода. Утопленницы разбаловались. Вот попадет им от хозяйки. Разрешила она им играть поблизости, так танцуют меж деревьями бледной паутинной мутью, шлейф волос по ветру бросают, не подойдешь – закружат.

А в особняке не то что хоровод, целое сборище. Бая на шкафу кувшин перевернула – на последний сухой участок молоко вылила, дым выдохся. Тут меня заметили.

– Мне следует что-либо выяснять или?

Утопленницы было отвечать собрались, да вдруг встрепенулись и с визгом белесой метелью бросились в лес. Тут же позади стукнул оземь тяжелый посох. Хозяйка вернулась, Яга матушка.

– А ну п-шли отсюда прочь! Вот же трупоедки! Жыж, куда же ты глядишь? Чуть проснулись детки. Что пришел?

– Ды вось, – махнул на домового тот. – Кузьма скардзіцца, чмух ледзь дом не спаліў, чхае не спыніцца. Можа, знойдуцца ў цябе лекі якiя?

Яга подобрала шерстяную юбку, переступила порог. Все молча наблюдали за ней. Подумав, я поманил воду к себе. Та с покорным журчанием собралась в пузыри и по велению нового жеста мелкими брызгами растворилась в воздухе. В ответ мне сверкнул одобрительный прищур.

– Бай, коток мой, поднеси бабке ее ступку. Отольем вам мази каплю, будет спать голубка.

Кошка, все это время обнюхивавшая чмуха с Кузьмой на пару, влезла на стол и подбила лапой черную емкость. После чего вскочила хозяйке на плечи и, помахивая хвостом, заурчала в такт ее напеву: «Если ветки по лицу, значит ты в чужом лесу, к лесу выйди на поклон, сразу добр станет он». Старая присказка.

– Чаще всего люди погибают во сне от курения и огнедышащих жаб, – попытался разрядить обстановку Роман. – Хорошо, что Вы за нами пришли, магистр.

– Что? – приподнял брови я. – На помощь? Не слыхал, вот тропинкою речной по делам себе шагал. А вас стоило спасти? Спали бы себе бестревожно. Вам явно хотелось кое с кем повидаться. Почти преуспели.

Петр молча встал, собрал чашки и перенес к умывальнику. Стыдно. И поделом. О мастерах своих подумали? Что с ними будет? Или только мне c навьими за ваши могилы отчитываться?

Острый травяной запах перебил ягодный. Яга растерла бирючину, постучала по краю ступки.

– Сон трава – вещь опасная. Во снах раз оглянешься – навеки останешься. Да ты тоже не бранись, сам себя припомни.

Как тянула я тебя коридором темным, утомилась. Было. Однако же под присмотром. Да и с мастером мы тогда расстались давно.

Ссылка на запись от 1831

Смолистый чад пара заполнил легкие. Луна равнодушно глядит серебристым оком. Высокая трава примята по всему полю. Морозный луч льется на нее, разбиваясь в алой луже. По плечу ударила тяжелая капля. Еще. И еще. Дождь разошелся как следует. Избивая спину, царапая кожу, сдавливая горло в тошнотворной судороге. Ее тут нет. Ее нигде нет. Никого нет. Никого. Землю заливает слизистыми потоками, растворяя темную кровь в таком же темном-темном трупно-черном пруду.

Вдох. Кашель.

– Ай-ай-ай, ты влез, сынок. На воды тебе глоток. Что же там тебе приснилось? Аль с настоем что случилось?

Кое-как вернувшись на стул, я принял плошку. Приторный привкус фиолетовых лепестков, казалось, разъел зубы.

– Прост-и.

Яга махнула рукой, что от назойливой мухи, да потянулась за блюдцами.

– Не топишься и ладно.

Собрала звякающую стопку, убрала к печи, сплюнула на стол да стерла платком, пришептывая. Затем покрутила визжащий носик самовара, доливая себе пар над чашкой.

– А только, знай, – продолжила Яга, отпив да вздрогнув: – Ай, хорошо! Да, сынок, далей я тебе ни капли не отолью. Коли так отужинать пожелаешь – милости прошу. А заклятий не проси. Сам чародей, сам себе и ворожи.

– Вот, – в руках ее переливался чернильно-синий пузырек. – Возьми, по капле в рот. Два заката и пройдет.

– Магистр, простите, – поморщился Роман в явной попытке поскорее закрыть тему. – Мы просто хотели попробовать. Больше такого не будет.

– А больше и не нужно. Следите за чмухом. Грибы сегодня кто-то уже украл. [11]

Надеюсь, эта искра выкурит хоть часть дури из ваших голов. Так, теперь.

– Лили где?

Позови меня тихо по имени, ну же. Уже ведь не успокоюсь, пока не пойму, что звать еще можешь.

– Пошла по тропинке в ту сторону, – шепнул огонек. – Может, след словите.

– А, дык гэтае, – припомнил Жевжик, – мы міма праходзілі, там быў. Яна шаль нейкую на могілкi, якiя старыя вясковыя, несла.

Сердце ёкнуло, но дежурно. Чутье молчало. Старшие, пусть бы тот самый заклятый дуэт, не посмели бы нарушить право посвящения. По крайней мере, явно. По крайней мере, как хочется верить всем, кто когда-либо сталкивался с угрозами смерти, прямо сейчас.

Забытое людьми кладбище лес приютил так же радушно, как и все ему подобное. Таковых здесь нашлось много, это – самое крошечное. Всего пара-тройка пористых каменных губок, что, точно маленькие тролли, застыли в траве. Лили тенью сидела там, под крестом, склонившемся с поцелуем к большому надгробию. Слава листам.

Парни ринулись к нему.

– Глянь чего скоммуниздил! – потряс пузырьком Роман.

В качестве ответа Лили вынула откуда-то из кудрей палку карандаша подобрала с земли листок и нарисовала на нем злую рожицу.

– Да ладно тебе, мелочь, – начал было Петр, но тут Роман встрял, схватив обоих за локти.

– А мы Катю видели.

Петр вырвался и раздраженно заоглядывался то на меня, то на Брата. Лили же нахмурилась, отодвинулась и протянула на сей раз вопросительный знак. Переглядку как заморозили. Мне потребовалось моргнуть.

Роману же потребовалось около минуты, в течение которой он повторил за мной, проверил наличие нас около себя, облизал губы, нервно улыбнулся и, покрепче сжав уже в обеих руках пузырек, сглотнул, чтобы пояснить:

– Ну, – дернул головой, – Кота.

В этот момент из кофты вывернулась чмух.

– Котик! – воскликнула Лили и тут же потянулась к ней, едва не ударившись о камни.

– Еле вытащили, – кивнул Петр. – Все сожгла.

– Что ж мне с тобой делать, глупенькая, – вопрошала та, вытирая чмуху все еще слезящиеся глаза.

– Сказали, поить вот этим, – Роман отдал пузырек. Лили перекатила чмуха поближе, приоткрыла пробку и принюхалась. Чутье дернуло тревогой.

– Советую быть аккуратней. Лично, уж будьте добры, не принимать. В определенных дозах такая нагрузка на струны может привести к смерти.

«Кстати об этом, у меня к Вам будет небольшой разговор», – думалось еще, но разговор уже перехватили.

– Я была бы рада, если бы кто-то привел меня к смерти. Мы бы поладили. Сладкий какой-то очень, – она продолжила оглядывать настой. – Мне кажется, Котику сладкое нельзя. И что, всегда поить?

– Дрессировать было бы полезно, – вновь подал я голос. – Что-то мне подсказывает, крохотная фрекен довольно разумная.

«А еще» – а ничего больше, слишком хотелось ей поговорить про питомца.

– Очень, – согласилась Лили, пусть и не поднимая головы, как обычно. – Она все понимает. Просто ничего не умеет.

Чмух вертела глазами по орбитам, словно моторчиком заведенная. «Да, между прочим» – уже вдохнул я, но тут опять.

– А мы Катю видели, – повторил Роман.

– Ко-?

Шух!

– Ай, ты! – вскрикнул Петр, шарахнувшись от вспышки пламени.

– Петя! – воскликнула Лили, прижимая к себе сморщенного аллергией Котика.

– Что Петя?! –тот, чуть не катясь прочь, избивал пламя. Я слегка махнул пальцами на руну иса в его сторону. Холодный поток сбил пламя, заставив вздрогнуть всем телом. Уж извините сердечно, побочный эффект. В ответ он как-то рвано кивнул и кой-как вернулся на ноги, потирая свитер, будто бы этот тоже был в сговоре. – Она достала уже меня жечь по поводу и без!

– Ли… – Роман странно нахмурился, попытавшись словить ее за руку.

– Да не ругай ты ее! – с дрожью в голосе перебила та, забиваясь назад под арку камней. – Она старается, ясно тебе, – эта фраза прозвучала слабее, почти совсем расстроено. Или задумчиво? Сонно? – У нее просто не получается ничего.

– Ли, все норм? – снова, уже гораздо громче позвал Роман, ухватившись за край плаща.

В первый миг, мне подумалось, будто бы он уточняет насчет Екатерины. Но буквально следующий хлестнул по шее.

– Отойдите. Фрекен, разрешите, будьте так любезны.

Ее плащ остался на земле, точно мертвая птица с истекающим кровью крылом. Разве что не кровью, а противным соком из треснувшего в суматохе пузырька. В кармане быстро нашелся платок и стер синеватый след с ослабевшей ладони. Лили полупьяно пошатнулась.

Голос остался профессионально спокоен, а только хлыст досады так и повис наготове. Отвлекли, не заметил сразу.

– Ступайте домой, подобру-поздорову, пока еще чего не случилось, – а на новые вопросы бросил только: – Нож-ка-ми. Ножками.

Пока еще кто в эту дрянь не влез. Не до вас, ей Богу.

– Магистр!

Нет, ну до чего глухие.

– Поспит и вернется. Под моим контролем. Котик идет со мной. Ступайте прочь сию минуту, кому сказано. Петр!

Тот дернулся прочь от пузырька, который только собирался поднять и который тут же полетел в траву под камнями с подмоги носка моих туфель. А мать говорила, я дурью с мячом маялся. Любая дурь не будет лишней, когда тебя окружают идиоты.

После этого Рома-таки стащил друга за шиворот. Чтоб вас с практик так же прогонять приходилось! Пока только тащить подобным образом случается.

– Мастер? – Лили вдруг пошатнулась вновь, едва не сбив меня с ног. – Надо задержать это дерево.

– Что-что? – ослышался?

– У него ствол.

– Не волнуйся, я его посадил, – уверил я со всей найденной невозмутимостью и тут же подхватил опять.

– Вы такой молодец, – пробормотала она куда-то в небо.

Соглашаюсь, как не согласиться? Нет, фрекен, Вам определенно стоит преподавать дисциплину вроде спиртологии, о которой Ваш друг так настойчиво твердил однажды зимнею порой. Доза маленькая, разве что опьянит. Наутро прояснится. А мне определенно не стоит когда-либо вновь брать себе на душу подмастерье. Бальтор, упаси меня споткнуться. И почему Бальтор? Почему мы обращаемся к древним вактаре? Будто бы нас слышат, herregud, переступи через порог, ради Нави и листов, не свались.

Дома, названым так исключительно из привычной формальности, было темно и, смею предположить, жуть как холодно – Лили зябко поежилась.

– И почему у Вас все-таки нет домового? – зевнула она, оглядываясь на пыльно-паутинные полки. А затем, как ни в чем не бывало, точно по старой привычке или вовсе у себя дома, прошла к постели, кое-как, с усилием стянула одеяло и закуталась, лишь вздрогнув слегка напоследок, и спросила еще: – Не хотите?

– Хотел, – признался я, а чтоб занять и себя, потянулся к балкам, выудил черную, битую уже, оттого и заткнутую под крышу уже сколько лет, не помню, лампу, и, нарочно возясь со спичками, хотя мог бы уже чиркнуть руну, продолжил: – В детстве особенно, но в нашем доме толком никого не водилось. Помнится, я тогда сам сделал, слепил из теста, но отец его съел. Смешно? – улыбка ее спряталась под одеялом, но синева предательски-озорно сверкнула в ответ теплому блеску огня. – Теперь мне тоже. Слава Начальству, с настоящими так не поступали на моей памяти. А теперь у меня толком и дома нет, чтобы домового заводить.

– Я тоже шила как-то, – поделилась она, смяв в объятия подушку. – Его звали мистер Хрусь. Точнее, звала его только я, больше он никому не понравился почему-то. Надеюсь, у него все хорошо.

И без того затуманенные сон-травой глаза тут задрожали. Лили поджала губы.

– А где он? – поинтересовался я, чтобы как-то перевести тему. Быть может, его еще можно забрать и принести.

– Не знаю, – просто, точно во сне пожала плечами она.

– А где был?

– Дома.

Беседа стала походить на допрос, но вот как раз-таки этой информацией хотелось бы располагать. Документов, кроме разве что паспорта вактаре, сделанного, как заведено издревле, по принципу «кто, чей будешь?», у нее не было. Может, где-то в старом доме остались другие бумаги? С верным именем.

– А дом?

Она на миг задумалась, разглядывая полосы пола.

– Вы такого места не знаете.

Вновь поведя рогами, я тоже отвернулся, уставившись туда же, словно среди темных бревен, где-то в подвале прятался суфлер.

– Я много чего не знаю. Даже твоего имени.

– Как и я Вашего.

– И не нужно, – рога дернулись почти инстинктивно, как вздрагивает рука от удара в ту самую забавную кость локтя. – О нем я позабочусь.

– Вы хотите позаботиться о моем? Не нужно, оно плохое.

Здесь, уж простите великодушно, пробило на улыбку.

– Плохое тоже нужно защищать, разве нет?

Она снова притихла, на этот раз подольше. Я оставил суфлера в покое и оглянулся на нее.

– Это другое. Оно просто… оно мне жить не дает.

Свое я тоже не люблю. Слишком много грязи свалилось на него за последние, да что последние, и в первые годы жизни. Одним лишь прозвищем едины, о как благосклонна оказалась судьба, не подав людям идею фамилии раньше двадцатого, а может, девятнадцатого, века! С каким же отвращением пришлось бы идти по свету, неся на себе еще одно семейное клеймецо. Впрочем, забавно. И оно будто бы казалось неподходящим. Струны дергались со зла или из привычки, но никак не на естесственный, почти родной манер, как было со словами «мастер» и «брат». Однако ж и тут, ах к листам! Намучиться всегда успеем.

– Ладно, – сказал я не без лишнего вздоха, которым отчаянно попытался сдуть с орбиты тревожного мотылька. – Но давай договоримся, что жить – это очень важно. Я не стану спрашивать тебя о том, чего ты не хочешь, но за это ты пообещаешь мне оставаться живой.

Сказал и протянул мизинец. Оглянулась и она, слегка нахмурилась, анализируя, протянула указательный. Котик чебурахнулась со стола. Я зажмурился, теперь уже точно смеясь.

– Мастер?

– Да?

– Это Вам. Я нарисовала, – совсем засыпая, пролепетала она, протягивая мятую бумажку.

Осторожно, лепестками, я развернул комок-бутон. На увядшем, а некогда белом листе старательно-четкими линиями, сохранить бы эту четкость в формулах, пророс силуэт. Обращенный ко мне спиной, он глядел куда-то в пустую сероватую даль. К малахитовым разводам оттенков плаща приклеилась травинка – это уже подарок Смородины. А на ветвистых, пожалуй, слишком аккуратно прорисованных рогах застряли снежные завитки крохотных лилий.

Я не люблю фотографии, что уж говорить о часах муки перед художниками, а потом веках того гаже, когда на тебя глазеют без согласия. Но этот ненавязчивый листок. Это.

– Это... – повернул было голову. Но осекся. Уснула.

Утром нужно вернуться пораньше все-таки. Помочь. Можно и послать кого-то, но хочешь сделать хорошо – сделай сам. Мальчишки да навьи ещё натворят дел.

Я никогда не топил печь, может, стоит? Впрочем, это лишний шум сейчас и дым. Пусть хватит одеяла. Уже весна.

Спит. Не притворяется? Если отойду? Следует воды оставить, пожалуй. Не холодно ли? Не узнаю. Только бы дверь не скрипнула. Чудно. Итак, лес.

Kristallen den fina som solen månd skina,

som stjärnorna blänka i skyn.[12]

И все-таки имя. Как же тебя зовут? И почему это так нужно скрыть.

Когда-нибудь придется спросить ее об этом. Что б этих людей с их именами! Когда-нибудь придётся узнать правду.

Оклик? Нет-нет, птицы. Все в порядке. Если что – почувствовал бы. Почувствовал и мигом примчался на помощь. Только потому что так положено, конечно. Магистр, мастер – это большая ответственность.

Лес бы не посмел ослушаться. Не посмел бы чинить козни подмастерьям. Так что незачем лишний раз мешаться [13]. К тому же, это до возмутительного грубо.

Нога ступила в траву. Чтоб их! Опять тропы запутали своими играми. Завтра потеряются будут рычать друг на друга. Повел рукой, разрывая паутину мыслей и следов. Дорога вновь легла под подошвы, листва расступилась, обнажив щербатый блин луны.

Нет, так тоже не пойдет. Не уснут. У Лили кровать прямо под окном. Еще один жест. Ветки спрятали лучи. Теперь хорошо.

Даже слишком хорошо. Везде. На рынке, во всех ближайших селениях, у моста, в заповедных закоулках. Всюду тишь, да гладь. Порядок.

Темный, почти черный, захваченный в объятия растительности пруд блестел зеркальной гладью, сплюнув к берегу пену острых лепестков белых лилий. Остановился у него. Убрал руки за спину. Закрыл глаза. И наконец позволил себе вздохнуть. Тяжело, протяжно, по-настоящему.

Всем было хорошо той ночью. Всем кроме него.

Примечания:

[1] Он, естественно, навернулся волчком в трясину по самые уши. Я пока угорал, пока его доставал, пока от комаров отбился – сам влез, «надримкорился». Малая словарный запас пополнила. Короче, налево возле поляны к склону не идите. Берем такси. И домой, маме помогать.

[2] Нет, не часто я челку назад зализываю. Я считаю. Иногда набок. Это другое.

[3] Русалочьи. Думают, что сочиняют лучше всех. Их никто не переубеждает. И вас не советую.

[4] Ибо старшим летописи, видите ли, не положены

[5] Адаптированное и развитое мною до дерзости замечание преподавателя по античной литературе.

[6] Заканчиваю (лат.)

[7] Которая могла бы быть Песней Песням Песни Песней, но хозяин ее слишком сдержан и, в чем-то, адекватен.

[8] Попытка сказать «Det tillhörde min mamma» – «Это принадлежало моей матери» (швед.)

[9] «То» или «Там» (швед.)

[10] Умерла (швед.)

[11] Сам не понял, зачем вспомнил про Чуковского. Слазить с валерьянки все-таки оказалось делом опрометчивым.

[12] Кристалл мой бесценный, ты светоч Вселенной, полночных мерцание звёзд (швед.) – Песня Kristallen den finna.

[13] Он слышал, что девушки любят, когда столетние нелюди наблюдают за их сном, но оставался с собой честен – ему не сто, а двести с накипью, да и повторять судьбу этих наблюдателей он ни в коем, даже самом сумасшедшем из случаев не собирался.

Глава 12

Свеча горела на столе, свеча горела. Медовые отблески огня стекли по спутанным волосам, капнули на плечи и впитались в темную ткань. Ветер остудил фитиль. Один из огарков потух. Азар поставил минорное трезвучие. Подумал. Прокатил его арпеджато. Дважды повторил. Зажал квартсекстаккорд в большой октаве. Пролетел указательным пальцем по всей клавиатуре и захлопнул крышку. Ноты повалились с пюпитра. От Рафаэля не было известий уже второй день. Забытый телефон остался лежать на подоконнике.

Азар успел сменить струны всем инструментам и в целом старался изображать спокойствие. Но у того, кто восьмой раз за ночь исполняет "Полет шмеля" в ускоренном режиме вряд ли все в порядке с нервами. Конечно, он и в обычное время радовал слух длительными концертами. Обилие музыки омрачала только жалость к соседям, но ни меня, ни тем более Рафаэля это никогда не раздражало. Играл-то хорошо. Что называется, вкладывая душу. Возможно, чужую, но сам факт. В конце концов, каждый имеет право раскачивать психику в удобной для себя манере. Только когда к утру он зациклился на "Лестнице" Лигети, я решилась поставить на рояль ненавязчивую чашку чая с ромашкой.

Несколько раз его тошнило, ещё пару – безудержно рвало, о чем мы без слов договорились забыть.

Другие отвлекающие маневры тоже сработали неплохо. Лучше всех оказался вариант с учебником истории. Азар заметно оживился, ругая авторов, погружаясь в воспоминания и размышляя на тему того, насколько возможно и необходимо достоверно передавать все узлы временной ленты. Решили всё-таки, что абсолютная истина не поддается ни перу, ни человеческому восприятию. Под конец он даже смог пошутить. Но, когда я вернулась из Братства, рояль опять оскалился жалобной чёрно-белой улыбкой.

Не обращая внимания на сборники, Азар вернулся за инструмент, поднял крышку и уставился на клавиши. Не могу сказать, чего именно он от них ожидал и сколько бы это продлилось, если бы у окна не послышался стук. Мы синхронно вскочили с мест. На подоконнике, отряхиваясь от каких-то серых хлопьев сидел Рафаэль.

Вид у него был довольно потрёпанный, взгляд задумчивый и очень усталый. Кое-как избавившись от неизвестной грязи, он, словно видение, невесомой дымкой приблизился к роялю, опустился рядом с Азаром, положил голову ему на плечо и закрыл глаза. Тот замер и затаил дыхание.

– Сыграй что-нибудь, пожалуйста, – прошептал Рафаэль.

Левая кисть медленно опустилась на клавиатуру. Осторожно, чтобы ни в коем случае не дрогнули плечи. Секунда раздумий, и по комнате разлилась простая, чувственная мелодия, явно собственного сочинения. Она то взмывала ввысь, то слетала в малую октаву, кружилась на форшлагах, вилась вокруг знакомых аккордов. Ветер подхватывал ее и уносил сквозь открытое окно в небесную даль, где ей вторил шелест листвы.

Пальцы остановились на тонической терции. Азар покосился на пепельные локоны, взял за руку с той бережностью, с которой опытный археолог извлекает из земли хрупкий артефакт, и тихо спросил:

– Рафи, свет мой, все в порядке?

Рафаэль не ответил. По крайней мере вслух. Я почувствовала знакомую вибрацию у затылка и встряхнула головой. Они общались по-своему. То ли так было морально проще, то ли не хотелось вмешивать меня в разговор, то ли по каким-то ещё непостижимым причинам, но слова сейчас совершенно не подходили. Я сосредоточилась на домашнем задании.

Вибрации прекратились. Некоторое время старшие молчали. Я теребила исписанную тетрадь, поглядывая то на них, то в открытое окно. Тишина мне нравилась только как глоток свежего воздуха. Но когда она пожирает тебя изнутри и давит на уши, отнимая последние капли самообладания, пора включать патефон. Я провела пальцем по странице и как бы между прочим пробормотала:

– Какие же звёзды сегодня красивые. Жаль дома много не увидишь.

– А пойдем на крышу? – предложил Рафаэль.

– Прыгать будешь? – спросил Азар.

– А есть повод? – попыталась допытаться я.

Рафаэль задумчиво рассматривал небо за окном, поводя пальцами по воздуху, как если бы пощипывал арфу, а потом медленно промолвил:

– Коллеги, солнце, все вьются вокруг да около вопроса, который может неприятно отразится на тех, кто того не хочет. А уровень моего терпения уже пробил Землю с Южного полюса и падает в вакууме, продавливая чёрную дыру, и если она однажды разорвёт вселенную, помни, Ази, что квартиру я переписал на тебя, – он чуть повернул голову, коснувшись носом острой линии его подбородка. – Если боишься за асфальт – держи меня ближе к сердцу. Пойдёмте, пожалуйста. Воздуха тут мало.

"То-то ты любитель окна везде открыть, чтобы Котика сквозняком унесло", – подумалось мне.

Мы вышли в подъезд и поднялись к лестничной клетке. Что дверь, что люк поддались без ключей. Дрожащая стремянка вывела на свежий воздух. Прохладный шершавый бетон показался поверхностью другой планеты. Небо черным куполом повисло над макушкой. Я задрала голову, пытаясь различить созвездия. Смешная эта ваша тройка. Вроде и объем есть, а все равно похоже на рисунок в атласе. Кривая линия антенны впилась в яркую точку на изгибе тела Персея. Месяц вышел из тумана, вынул ножик из кармана и запутался в проводах. Пегас обскакал их всех и улегся у коленей Андромеды. А может это не колени, кто знает где там греки чего нафантазировали.

Старших пучки газа не интересовали. Они смотрели вдаль, на каменные джунгли города, где давно погасили фонари, и только в отдельных одиноких окнах теплилась жизнь, решались чьи-то судьбы. Где каждая лампочка надеялась, что она самая важная.

– А вам не скучно на Земле? – едва слышно спросила я. Зачем-то отодрала кусочек штукатурки и принялась крошить его в пыль. – Ну, то есть… Там, за границами атмосферы, солнечной системы, пути этого молокоподобного столько всего. Звезды рождаются и тухнут, цветные дыры так никто и не зашил, горизонт событий жрет свет или что он там делает в свободное время, а вы тут… со мной возитесь, – последняя фраза так и осталась скомканным шепотом около губ. Она не должна была звучать как упрек или насмешка. Скорее, как случайный вопрос в прозрачной обертке неловкого страха. В конце концов, меня приютили по приказу, а не из желания. Неприятно, наверное, тянуть на шее чужой балласт, пока в соседней комнате вселенной шумит вечеринка.

– Да какой ты балласт, – фыркнул Азар. – Максимум мелкий поплавок. А от вечного шума, знаешь ли, голову кружит. Иногда даже самому заядлому кутиле хочется отойти в соседнюю комнату.

– Зачем ты чужие мысли вечно подсматриваешь? – в очередной раз обиделась я. – Своих не хватает?

– Таково бремя. Чтобы склонить кого-то к определенному поступку, следует знать болевые точки. А где же еще разглядеть слабости, как ни при свете энергии ваших маленьких нейронов?

– То есть вы еще и балуетесь с сознанием.

– Ни в коем случае, – ответил Азар и, уловив мое недоверие, добавил: – Принцип свободы воли не позволяет. Рафи как-то сказал про это, еще люди на татуировках теперь набивают: «Astra inclinant, non necessitant»[1]. Можешь выпендриться в компании. К тому же, человек — полноценный проект, а не кукла для забавы.

– Проект для чего?

Он усмехнулся Рафаэлю. Тот витиеватым полушутливым жестом приложил палец к губам и снова уставился на здания. Где-то вдалеке прожужжал мотор автомобиля. Я посмотрела на звёзды. А звёзды смотрели на нас. Забавно, что издалека мы кажемся друг другу маленькими и ничтожными, при том что и люди, и небесные тела способны уничтожить все, что создано вокруг них. Хотя, человек и правда меньше звезды. Так что очень милосердно с их стороны именно подталкивать его к краю окна, как непослушную муху, а не пинать в шею с риском раздавить.

Во дворе разбили стекло. Прокуренный, придушенный от сипа голос стал несвязно возмущаться. Мне кое-что вспомнилось.

– Азар, – позвала я, – слушай. Помнишь про нашу сделку? Я придумала просьбу. Ответь, пожалуйста, только очень-очень честно. Что связывает тебя и Хальпарена? И почему Вельзевул так... ну...

– Бесится? – с ухмылкой подсказал Азар. Я пожала плечами.

– И кристалл тебя наверняка интересует, – продолжил старший, – и камертон. Ты любопытствуй, не стесняйся. Так и до сотворения мира дойдем... Ну все-все, – он похлопал меня по руке. – Не поджимай губы. Договорились – отвечаю. История, на самом деле очень длинная и мутных пятен многовато. Зато Рафи соврать не даст. Мы там вместе были. Мы, вактаре и ератник. Ранаре, по-вашему.

***

Шел 1815 год. У окраины Хельсинборга собирались кучевые облака. Прохладный ветер перебирал черные локоны. Он ждал. Ждал долго и уже начинал сердиться. Мало того, что с утра вытянули, так еще и раньше оговоренного срока приказали прибыть. Толку? Тишь, гладь. Нормальные люди в такой час еще спят, ненормальных не ждали. Стой и любуйся природой. Как бы тучу всем на радость не прорвало. Камзол жалко. Да и вактаре дольше провозятся.

Позади хлюпнул и заткнулся пуфалун. В спину уперся чей-то взгляд.

– Tjenare![2] – улыбнулся молодой мастер и, сняв перчатку, протянул тонкую длинную кисть. – Так надеялся, что кого из знакомых пошлют и-и вот! А это моя подмастерье, помнишь, рассказывал? Ингрид, милая, поздоровайся, это наш помощник и мой старый друг – Азар.

– Я тоже рад тебя видеть, Хальпарен – сказал старший, пожимая руку. На застенчивый поклон Ингрид он лишь учтиво кивнул. – Для чего же в такую рань?

– Morgonstund har guld i mun![3] Тебе то какое дело до времени? Вот зато сейчас отработаем и можно заглянуть куда, отдохнуть. Десять лет тебя не видел, в конце концов!

Тогда ему от силы перевалило за сорок, и число десять еще казалось чем-то существенным. А уж убив пять из них на преподавание, никаких сомнений в сегодняшнем успехе не посмело и родиться.

Что ранаре? Призрак. Сгусток энергии, бывший некогда душой абсолютника, от которого не успели или не смогли отречься до ухода на лист. Кто-кто, а он не допустит и царапины, ни единого синяка на своей первой подмастерье. Напротив, только и разговоров будет в Братстве, что об их профессиональной работе. Все обязывало пройти прекрасно. Иначе просто нельзя.

Азар отошел в сторону, а Хальпарен принялся наставлять Ингрид. Та теребила маленький кулон в виде изогнутого птичьего когтя и активно кивала в ответ. Малая совсем. Даже к форменным брюкам еще не привыкла. Хотя злато-карие глаза уже начинали светлеть у белка. Закончив лекцию, мастер напоследок потрепал каштановые кудри и отступил. Осталось только одно: он смочил кончики пальцев в крови из бутылочки, обвел по воздуху круг. Над полем повис зеленоватый барьер. Теперь все как положено.

Вактаре выдохнула, подняла хальсбанд с груди, поцарапала ладонь, сложила его между рук. Хорошенько промазав железо кровью, развела кисти. Вслед за ними заскользила тонкая пленка. Скользила как-то дёргано, будто знала, что ее сейчас стянут в кулак и как следует встряхнут.

Ткань листа растянулась над землей, вспучилась у самого края поля и разорвалась. С заунывным воем из дыры показалось бесформенное облако. Мутная желеобразная капля с кипящим мраком внутри. Не слишком угрожающее обличие для тех существ, на чьих счетах столько душ, унесенных и искромсанных в глубинах слоев. Можно было хоть зубы отрастить.

Мозг ранаре отрастил быстрее – тут же бросился назад. Ингрид сплела рунную сеть, накинула на скользкое тело, уперлась каблуками, потащила на себя. Выскочка рванул наискосок, нырнул на лист. Сеть потянулась следом. Вактаре ахнула, выпустила, отлетела на спину, перекатилась на живот, немедленно вскочила, бросилась вдогонку. На секунду оба исчезли. Хальпарен было дернулся на помощь, но сдержался. На другой стороне поля вспыхнул свет. Раздался яростный рев. Щелчок. Ударная волна примяла траву. Снова тишина.

В паре метров от взрослых разошлись струны. Опоясанный зеленой нитью ранаре выскользнул наружу, увлекая за собой Ингрид. Та изловчилась, освободила одну кисть, бросила резкий жест. Воздух заискрился, сухой ветер обдал жаром. Облако задымилось, заметалось из стороны в сторону. Затем издало громоподобный гул, ударилось оземь. Врыв. Старший согнулся пополам. Сила толчка застала его врасплох. Мастер пошатнулся, но устоял. Схватился за кинжал, кинулся в бой. Сверкнула сталь. Хлопок. Изумрудная вязь осветила небо. Послышался детский крик. А сразу за ним надрывистый возглас Хальпарена. Грохот.

Мир содрогнулся. Азар принял его дрожь на себя, уперся ладонями в поверхность листа, потянул тепло. От кончиков пальцев к локтям, плечам, позвоночнику и прочь по венам вместе с дыханием. Энергия шла непрерывным потоком, переливаясь за край сознания. Вактаре исчезли. Волны нарастали, превращая пространство в смазанную рябь. Они хлестали по запястьям непрекращающейся дробью, грозясь пробиться под кожу и захлестнуть, расщепить изнутри на крохотные кусочки. Он закрыл глаза, не в состоянии больше соображать. Пульс сбился. В горле пересохло.

Теплые руки перехватили вибрацию. Дышать стало легче. «Ты как всегда вовремя. Как раз собирался умереть».

– И без меня? – Рафаэль изобразил обиду. – Ази, мы же договаривались. В один день, после эпичного монолога.

– Я репетирую. Речь только не.

Вспышка. Лист отошел в сторону. Азар зацепил ускользающую ткань мироздания, потащил на себя. Воздух растянулся точно резиновая тряпка. Местами показались трещины, из которых ручьем потекла энергия. В лицо брызнуло что-то горячее. Рафаэль вывел ладонь вперед, прибив струну на место, и повернулся к самой большой дыре. Только послал напарнику в голову насмешливое: «Тогда я запрещаю нам сегодня умирать».

В стороне показался Хальпарен. Он лежал на земле, зажав в левом кулаке грязную повязку. Рога, рукава и кинжал точно окунули в бочку с вином. Встать он и не пытался. Ингрид поблизости видно не было. Азар закрыл очередной разрыв и вытер наконец нестерпимо зудящую щеку. На костяшках осталась алая полоса. По спине побежал холодок. Он глянул на пепельные локоны впереди. Рафаэль не бросил ни одной мысли. Старшие пришли к соглашению и без телепатии. Спустя несколько миллениумов и она становится бесполезной.

Хаед словил призыв почти мгновенно. В общем-то он уже семь зептосекунд наблюдал за беспорядками, но вмешиваться не спешил. Коллеги ой как не любят, когда покушаются на независимость и самостоятельность. Теперь же, получив официальную просьбу можно и откликнуться. Серебристый камертон с неслышным шорохом выполз из футляра и блеснул в ответ пульсирующему мерцанию кристалла. Пора за работу.

Он выскочил на поле и тут же пригнулся, уклоняясь от жгучей волны из новой трещины. Ситуацию порядком запустили. Смешно думать, что бы случилось, сними мастер энергию с охранного круга. Но пока земля вздымалась только в его пределах, а леший, хоть и слег, продолжал держать оборону. Выяснять причину таких масштабов времени не нашлось. Хаед сгреб часть пространства поближе так, чтобы на нем отпечатался струнный рисунок, выхватил одну из ниточек огромной воздушной простыни и намотал ее на металлическую рукоять.

В лишних атрибутах камертон не нуждался. Свое имя он получил только из-за формы. По факту его стоило бы назвать крючком или на крайний случай отверткой. Инструкцию по применению если и печатали, то, как это и положено, благополучно потеряли. Хаед на первых парах брался всего за один метод – замыкание узла. Главное тут – ловкость и точность жестов. Больше всего это похоже на момент со смесителем в душе. Когда кажется, что до идеальной температуры достаточно повернуть кран всего на полградуса. Но один неверный шаг и вы отскакиваете прочь от струй крутого кипятка, поливая ванну проклятиями.

Последнее что успел заметить Рафаэль – яркий ореол вспышки над рыжей макушкой коллеги. Остальное произошло бессознательно, почти на автомате. Он словил Азара за локоть, прижал к себе и выключил материальную оболочку. Не до конца, насколько успел. Удобная способность. Для здоровья полезно. Хаеду повезло меньше. Не удалось даже как следует выругаться.

Камертон повернулся. Узел замкнули. И все было бы хорошо, если бы не вышло плохо. Отдача зажатой энергии разбила блокировку и вышла за пределы поля. Со стороны это выглядело так, словно с неба скинули невидимый снаряд. Жестокий порыв ветра. Оглушительный треск. Отдаленный скрип накренившихся деревьев. Дым, песок, ошметки травы, свет и тупая паника превратили все вокруг в неразборчивую кашу. Время споткнулось и остановилось рядом с сердцем. Стук. Звон. Тишина.

Лучи померкли. Встревоженная пыль стала потихоньку укладываться на место. Над полем разлилось неловкое молчание. Ошарашенные таким представлением облака уронили в грязь холодные капли. Не встретив возражения, дождь пошел увереннее.

Первым решился очнуться Азар. Кожа кое-где смазалась, ключицы теплым воском стекали на грудь. Он болезненно поморщился, вцепился ногтями в почву, кое-как перевернулся на спину. Рафаэль, вернувший телу нормальный вид, помог ему встать.

Неподалеку послышался стон. Хаед распластался на земле как пластилиновая кукла. Со стороны могло показаться, что раздробленные в вязкое месиво конечности пробрала судорога. На самом же деле так он собирал материю воедино. Боль и избыток эмоций процесс не ускоряли.

Рафаэль опустился около пострадавшего и взялся лечить, как умел. Боясь помешать, Азар замер рядом и оглядел место происшествия. Вспомнил про Хальпарена, направился к нему. Изумрудный плащ пропитан грязью. Жесткая кисть точно вросла в измятую повязку Ингрид. Старший подхватил лешего за предплечья и попытался поднять. Тот вздрогнул, вырвался. Встряхнул рогами да так и остался сидеть. Напряженные пальцы царапнули брюки до жалобного скрипа. Черные дыры зрачков вперились в небытие. Прерывистый выдох колыхнул прядь челки.

– Убей меня, – прошептал он. – Просто прибей. И все… Сейчас… Да что «что»?! – голос вдруг сорвался на отчаянный вопль. Хальпарен вскочил, бросился к Азару, упал на колени и вцепился в край камзола. – Убей! Уничтожь! Молю тебя! Все равно это конец! Все! Да в самом деле, жаль тебе что ли! Я не хочу! Не могу! Нет! Господи! Herregud![4]

Золотые глаза покраснели от слез. Мастер бил себя кулаками по лбу, потрясал измучанным платком, взывал к высшим силам. Последнее старших напрягло – нечего понапрасну тревожить начальство. К счастью, связок надолго не хватило. Тогда вактаре принялся драть на себе волосы. Азар схватил его за запястья и как следует тряхнул. В качестве эксперимента. Для разрядки.

Хальпарен вскрикнул, снова сел, обнял себя руками. Будто удерживая под плащом что-то невероятно хрупкое, готовое в любой момент разлететься на тысячу осколков и растерзать внутренности. Сквозь сжатые зубы обрывками вылетали всхлипы.

– Ну и как прикажете это понимать?

Забавный факт: если сдать эту фразу в металлолом, то выручки хватило бы примерно на тринадцать лет безбедной жизни. Вельзевул стояла перед ними, с обманчивой меланхолией поправляя на пальце бриллиантовое кольцо. Азар собирался было начать оправдательную речь, но тут же отхватил хлесткую пощечину. Покачнулся от силы удара и едва не наступил на Хаеда. Белый след под скулой стремительно наливался краской.

– Тебе что делать приказали, дрянь ты такая? – вкрадчиво начала она. – Сказано было вактаре уберечь. Было сказано? С какой дури вы сюда камертон притащили, когда узы не разорваны? Кто замыкать разрешил, я спрашиваю? Ты, – выстрелило в сторону Хальпарена, – тварь рогатая, почему не отрекся, когда девчонку потеряли? Жизни своей пожалел? Да какой ты мастер, ты просто малодушное ничтожество! Позор Скандинавского Братства! Сломать! Сломать артефакт по какой-то дурости, нет, ну вы подумайте. Да что думать, вы, верно и не знаете каково это! Околотни! Недоумки!

– Что мне было нужно, то и берёг, – огрызнулся Азар. – Мир на месте. Хаеду я не сторож. Хальпарен жив, а вассал моего вассала.

Он замолчал и ухмыльнулся, мысленно продолжив фразу в той манере, привести которую автор постеснялась. За что, кстати, тут же получил невербальный подзатыльник и очередную тираду о том, какие они все кретины, и сколько придется заплатить за его безрассудство.

– Наше безрассудство, – подал голос Рафаэль. – Мое в первую очередь. Азар не виновен. Хаед лишь выполнял служебный долг. А позвал я его сам, – добавил он. – По собственной инициативе.

– И ты считаешь это оправданием? Кто тебе разрешил лезть? Зачем ты вообще пришел, куда не просят?

Рафаэль поднял голову и перевел взгляд на нее. Лицо не выразило ни единой эмоции. Только глубоко в глазах вспыхнули две холодные молнии – предвестники грозы, почуяв которую Тор, Зевс и Перун отошли бы нервно закурить в уголке. Метать их он, конечно, бы не стал. До конца света времени еще многовато, а мода на обгон сроков планировалась только сто тринадцать лет спустя. Если что и можно усвоить за тысячелетия так это то, насколько бессмысленны любые перепалки. Одно утомление. А зная наперед исход каждой брошенной фразы, становится еще и скучно. Но, что раздражает одних, то глоток воздуха для иных. Кому-то лишняя возможность поспорить кажется единственным шансом ощутить себя живым. И так же как никто не мог помешать ему защищать самое дорогое, так и он не запрещал другим существовать в свое удовольствие. Главная цель достигнута – от виска этого самого дорогого отвели пулемет. Теперь осталось притвориться слушателем. Рафаэль выдержал паузу специально для коллег, разрешая немного выдохнуть и собраться с мыслями. После чего вздернул брови и ответствовал бесстрастное: «Захотелось».

– Ах захотелось! – заходилась Вельзевул. – Вы гляньте, ему захотелось! А в омут? В пекло тебе не захотелось?

– Да как Вы смеете! – взорвался Азар. Забыв о ранах, он сорвался с места, стянул перчатку и, потрясая ей потребовал: – Извинитесь сейчас же! Не то.

Ученые до сих пор гадают, что именно «то» должно было произойти, ведь именно в этот момент угрозу, точно раскат грома перебил строгий вопрос.

– Что здесь происходит?

– А вот полюбуйся! – на грани истерики взвизгнула Вельзевул, оборачиваясь к Гавриилу. – Эта четверка самодуров только что сломала камертон для канала к двухмерной реальности. И не просто сломала, а раскроила к праматери на три части, две из которых вынесло в листовые глубины. Что с самим каналом я даже лицезреть не желаю. Хаеда придется на другую должность переводить. Мало того! – она разрезала воздух зажатым в пальцах краем шали, приказывая всем закрыть рты ради своего же блага. – Мы лишились абсолютницы, коих в Скандинавском итак на это столетие по пальцам человеческой кисти пересчитать. И ладно бы просто лишились, так этот олень еще и отречься не додумался. Моргнуть не успеем как новый ранаре полезет! Что в Братстве будет? Ты знаешь, как это влияет на людей. Да что люди! Мне как перед Начальством оправдываться? – голос едва заметно дрогнул, но тут же укрепился раздражением. – Я даже не знаю было ли это предусмотрено планами.

«Раз произошло – значит предусмотрено» – подумалось каждому. Значит так нужно. Для будущего. Хорошего ли, плохого ли – вопрос даже не стоял. Жизнь не математика, точного результата ждать нечего. Тем более от такого примитивного действия как деление на два. Уж кто-кто, а старшие познали это на личном опыте.

Хаеда унесли. Гавриил подобрал кулон Ингрид, похлопал Хальпарена по плечу в знак участия и скрылся. Слишком много предстояло уладить. Слишком дорого стоил промах. Слишком мало значили соболезнования. Дождь разошелся как следует. На поле остался только мастер. Он все еще сидел на земле. Капли прогуливались по острой линии плеч, катились рваными струями с рогов. Жилистые руки мертвой хваткой сжимали окровавленный платок.

***

Мы посидели в тишине. Старшие замерли во льдах воспоминаний. Здорово, когда есть истории, которые можно в один удобный момент вынуть из шкафа на радость друзьям и в наставление детям. Особенно, если грязь уже пообсохла. Вечно держать их взаперти неудобно – замок ржавеет. А выставлять напоказ страшно. Взять хотя бы мою правду, шершавый скелет в дорожном чемодане. Не обломает ли он хрупкие кости подрастающего доверия?

А правда ли это вообще? Корабль давно не тот, что раньше. Новый дом, семья, профессия, внешний вид. Даже другая планета, что уж там, реальность. Достаточно ли внешних перемен? Если клетки обновляются каждый раз, то человек уже не тот? Да вроде тот же самый. Но в организме материал примерно одинаковый, а если изменить материал. Тогда изменяется и опыт ощущений. Да, опыт, пожалуй, и отличает людей друг от друга. Отличает прошлое от будущего. Тот решительный шаг создал Лили и изменил ее дорогу. Изменил или оно было задумано таким изначально? Тогда и никакой новой меня нет, и старой тоже нет. Что такое вообще новое? Что-то, чего раньше не было. Была ли я? И есть ли я сейчас?

В конце улицы вспыхнул желтый шарик фонаря. Под ним покачивалась на несуществующем ветру человеческая фигура. Лица с такого расстояния не разглядишь. Только длинная шерсть из-под платка да длинное платье колыхались вслед за движениями тощего тела. Существо медленно ворочало головой, осматривая улицу.

Я вскочила на ноги. В ответ удивлению старших получилось только неопределенно махнуть рукой. Мысленный поток мог бы соревноваться со скоростью света. Перед глазами замелькали страницы бестиария. Разумный навий, выскочка или видение? Даже если это была галлюцинация, стоило проверить прежде, чем она уложит меня на лопатки.

– Ну что, – поинтересовался Рафаэль. – Включаем мозг или Carpe Diem?

Существо повернуло голову в нашу сторону – под платком блеснули белые шарики. Встряхнулось, пригнувшись, коснулось лапой фонарного столба и пригляделось. Вдруг встрепенулось и, сгорбившись, затрусило прочь.

Медлить было нельзя. Я сжала хальсбанд, резанула им по воздуху, не обращая внимания на боль в пальцах, словила блестящую нить струны, один край которой улетел к первому этажу и спустился на асфальт. Затем с силой взмахнула ей, ударив в сторону беглеца. Лассо нагнало его и, хлестнув по спине, прилипло. Меня дернуло следом и потянуло к другой крыше.

– Помогите! – пискнула я.

– Что тут помогать? – фыркнул Азар, ухватив меня за локоть. – Беги.

И мы побежали. Нет, сперва то я, конечно, дернула струну назад. Существо перестало тянуть и, наверное, упало. Рафаэль успел заметить, что он имел ввиду ловить мгновение, а не прохожих. И только после этого погоня началась нормально. В полумраке и нервной спешке.

Первый скачок был самым страшным, но, как можете заметить по количеству оставшихся страниц, не летальным. Старшие подстраховали. Они в принципе не выглядели взволнованными. Скорее слегка заинтересованными. Отставать не отставали, но, если меня периодически приходилось придерживать за капюшон пижамы, чтобы случайно не исполнила прыжок веры, то они ступали легко, почти танцуя, словно гуляли так каждый день. Хотелось верить, что город не планировал сегодня омыть улицы свежей кровью, а потому мог помочь. И он помогал. Ловил, подставляя большие бетонные ладони. Играл с нами, как с божьей коровкой, перегоняя с пальца на палец, с одного строения на другое.

Нить струны в очередной раз отдавила на коже белый браслет. Мы пробежали уже пару улиц, когда своеобразный поводок стал поскрипывать от натуги. Несколько раз тот дрожал и дергался, едва не утащив за собой в бездну. Стоило мне подумать, что пора бы ему порваться, как тяга ослабилась. Беглец, остановился внутри одного из домов.

Железные листы образовали высокий накренившийся к асфальту забор. Между парой таких листов пробила себе место узкая щель. Я наудачу просунула руку на ту сторону. Пальцы зацепились за изогнутую ржавую палку. Она впивалась в землю, изображая замок. Я потянула ее вверх и толкнула импровизированные ворота.

Перед нами выросло серое, потрепанное здание о двух этажах. Старшие назвали его детским садом. Мне объяснили, что это вроде колонии мягкого режима для очень маленьких. Осталось понять, кто из местных выскочек связан с детьми и любит селиться в домах.

И тут осенило. Кикимора. Наш клиент.

– Кого тащим за шкирку? – уточнил Азар, листая список номеров в телефоне. – Мальчишек этих хватит? Петр и Роман, так?

Мальчишки подъехали к нам уже через двадцать минут. Обошлось без возмущений и лишних уговоров. Только при виде здания шалость нервных клеток удалась – Петя оттянул воротник и предложил дождаться утра прямо под окнами. Для перестраховки. В ответ по рыжему затылку ударило советом – не бояться.

– Не бойся?! – вскинулся тот. – Слышьте, я знаю, люди стремаются ходить в заброшенные места, потому что думают, что там, типа, кто-то есть. Но я-то знаю, что там кто-то есть! И этот кто-то, типа, страшный! И он, типа, хочет меня сожрать! И мне, типа, не бояться?! Типа…Серьезно?!

– Да, – Рома посмотрел на старших с выражением опытного профессора, представляющего студентам любопытный экспонат. – Именно так выглядит мандраж новичка.

– Я не новичок, – буркнул Петя. – Просто дом, типа, реально стремный. Как в игре. Только там у тебя много жизней, а тут, типа, одна единственная и уровень hardcore. Просто ад какой-то.

– Не обольщайся, – усмехнулся Азар. – Чего тебе, Ли?

Я уже минуту дергала его за рукав и теперь наконец шепотом попросила позвонить. Поддерживать Петину панику было как-то стыдно, да она и исчезла бы под защитой Хальпарена. И почему мальчики до сих пор не позвали мастеров? Неужели не научены личным горьким опытом?

Азар нашел нужный контакт и передал телефон. Спустя череду нудных гудков из трубки вылетело сонное «Hallå»[5]. Магистр выслушал скороговорку про дом без единого звука. Потом еще помолчал и, судя по всему, шумно выдохнул – динамик зашуршал как сумасшедший.

– С радостью бы помог, но я только что нашел удобное положение для сна.

Я отняла телефон от уха, смерила его взглядом от разъема до динамика и приложила обратно. Нет, сон – это, конечно, святое и жизнь с ним ни в какое сравнение не идет. Особенно чужая. Но когда-нибудь все же придется проснуться и соскребать мои внутренности со стен дома.

Многозначительное молчание мастер понял правильно, но сопереживать не собирался.

– Не знаешь, что делать, – глубокомысленно изрекла трубка, – делай, что можешь.

– Я ничего не могу.

– Ну, не моги.

– Мастер! – я едва не топнула ногой, как маленькая девочка.

– Двести десять лет уже мастер. Думай. Доживешь до восхода солнца – пошли телеграммку.

Он повесил трубку. Губы задрожали от обиды. На мою растерянность Рома тут же отмахнулся и уверил, что это совершенно нормально и мастера нарочно бросают нас в пекло ради проверки. Проверки общей воспламеняемости тела, как я поняла.

Идти все равно пришлось. Первым делом решили, что разделиться, как это обычно делают в фильмах – тактика крайней степени гениальности и потому придерживаться ее мы не будем. Друзья принялись обсуждать капканы вокруг дома. Из разговора я поняла только то, что ставить много нельзя, потому что струн рвется больше и нашему клиенту станет проще сбежать на лист. А поскольку я, хоть и абсолютница, догонять его пока не умею, лучше обойтись четырьмя штуками на каждую сторону здания. Но тогда держать щиты и другие формулы наготове у них не получится, а потому эту ношу переложили на «хрупкие женские плечи».

Итак, Петя и Рома разошлись по площадке. Старших, к моей приглушенной обиде, и след простыл. Действительно, что им тут делать? Кикимора – существо небольшое, убивать ее никто не собирается, лист блокировать не придется. И все-таки отвратно оставаться без чьей-либо опеки. Будто вышла на улицу в буран без пальто.

Здание молча созерцало небо пустыми глазницами окон. Я подошла ближе, погладила потрескавшуюся штукатурку. Бедняжка. Что-то тебе придется сегодня вытерпеть? И почему тебя бросили? Хороший садик. Даже игрушки внутри остались – к одному из мутных стекол прислонился носом кучерявый плюшевый мишка. Может, забрать потом? Ему наверняка очень грустно одному.

– Что за клумбы? – возмущался Рома. – ни одного можжевельника для добропорядочных граждан! Все с собой носить приходится. О как! – он вытащил из кармана три мешочка и передал нам. – Ну, что, товарищи, погнали отбеливать свет.

Петли отозвались заунывной хриплой нотой. Весенняя оттепель оставила на полу и стенах влажные следы, которые кое-где с удовольствием пожирала плесень. Кроме лестницы на второй этаж разглядывать было нечего. Крошится бетон еще не начинал, но друзья все равно несколько раз притопывали ногой то место, куда собирались встать.

Ближайшие комнаты были открыты и, за исключением пары столов и поваленных двуногих стульев, пусты. Одна из дверей была притворена, но стоило ее коснуться тоже заходилась жутким скрипом. Меня это не особо смутило, а вот Рома дернул капюшон и зашептал:

– А-ть, погоди. Громко будет. И мину не криви. Поверь, если что я и выучил за все мои задания в заброшках...

– Это твоя вторая, – заметил Петя. Достал из рюкзака масло, накапал на палец и стал смазывать петли.

– За все мое целое выполненное прекрасное задание на заброшке, так это никогда не шуметь. И вещей не ломать. И двери за собой не закрывать. А также не брать ничего, особенно если это "чего" только что было в другой комнате, и не оставлять свои вещи, а оставив не возвращаться.

– Это ещё почему?

– Они, типа, взяли что хотели, – ответил Петя, вытирая руки о джинсы. – Держи свет нормально, а то у него приступ.

– Кто они? Бабайки?

– Садись два, – Рома отобрал у меня фонарь и стал размахивать им сам. – Ну, какие бабайки в заброшке? Да, кстати, света они не то, чтобы очень бояться. Это просто чтобы кому на хвост не наступить. Невежливо, понимаешь? Ты всё-таки в гостях. Ну чё, песни отменяются?

Петя потянул дверь на себя. Та отворилась почти без жалоб.

В раздевалке осталась всего пара изъеденных червями шкафчиков, а вот игровая выглядела почти нетронутой. Только обои от сырости чуть подгнили, да обеденные столы устилал слой грязи. На подоконнике сидел тот самый мишка. Я обогнула маленькие стулья, стянула его и стала отряхивать. С кудрявой шерсти полетел песок. Рома подошел, поднял пластиковую коляску. Следом подобрал кукольное одеяло и скривился.

Кто-то пытался собрать кота. Без инструкции. А когда в очередной раз перепутал местами левую и правую плечевые кости, забросил дело. К нашему приходу конструктор успел подпортиться – слишком натуральные материалы. В уличных забегаловках такой товар уже не примут. Я нарочно резко поправила волосы за ухо, незаметно вытирая щеку. Мало того, что замучали, так еще и недоели. Жаль у выскочки нет бабушки, нам было бы меньше работы.

Лунный свет на секунду заткнула юркая тень. Суетливый топоток нагнал мурашек. Рома мгновенно собрался, точно пружина, готовая в любой момент вылететь из механизма и оставить неплохой фингал. Петя замер у стены, почти слившись с обоями. Из угла на нас пялились две блестящие жемчужины, которые неумело пришили к скрюченному лохматому силуэту. Вся конструкция нервно подрагивала. Едва уловимо скрипнул паркет. Я из вежливости коснулась переносицы и попросила существо представиться.

– Смерть твоя, – отозвался голос. Очень знакомый голос. Вот только откуда?

– Глупости. Реплики Смерти всегда пишут заглавными буквами. А еще он любит кошек, – с укором добавила я, вспомнив обглоданные кости. Рома сделал страшные глаза и стиснул губы так, будто удерживал в зубах гирю.

– Так или по-иному, мне надобно тебя убить.

– Зачем?

Алая вспышка заставила на миг зажмуриться. По белому жемчугу скользнула кровавая полоса. Руна рассекла силуэт на крупные куски. С противным «шмяк» они упали на пол и раскатились в стороны. Растечься в лужу забыли? Петя так и застыл с вытянутой рукой. С кисти устало ползла на локоть темная жидкость. Бутылочка осталась валяться у стены. Рома вперился взглядом в свежезарезанный мясной салат. Все зависли.

Резкий треск фейерверков хлопьями осыпался в уши – капканы сломались. Запахло газом. Дым от слетевших формул потянулся сквозь щели с улицы, раскрашивая комнату. Дикий, чуть не дотянувший до ультразвука визг разбил стекла. Где-то задребезжала посуда. Рома схватил меня за капюшон и поволок прочь к выходу.

Дверь захлопнулась прямо перед носом. Шкафы с грохотом рухнули. Рома и я одновременно замахнулись амулетами. Петя ругнулся и сгреб нас в охапку. Мимо плеча пролетел стул. Пролетел и врезался в перекладину над проходом к туалету. Мы ввалились туда. Лязгнул замок. Мальчики одновременно подсунули в щель мешочки с можжевельником. В стену ударили. Вибрация стука превратилась в возню, похожую на копошение крупных насекомых. Она становилась все отчетливее, превращаясь в шум неисправного телевизора. А приблизившись к порогу, уже перешла в сиплый шепот: "Не ушиб, не ушиб, только шамшурку сшиб". Подол платья загородил свет. Откуда-то сверху донесся заискивающий клекот. Выскочка зашипела и отпрыгнула. Заскрежетали когти. Послышалось поскуливание. Оно поползло глубоко в коридор и удалялось до тех пор, пока не стихло совсем.

Здесь сильнее прежнего несло чем-то кисловатым, мерзко-сладким, похожим на испорченный сыр. Бледно-зеленую плитку украшали серые подтеки. У противоположной стены равномерно роняла звонкие капли толстая труба. Дверцы покосились, некоторые и вовсе держались на одной петле. По полу вдоль них тянулась грязная полоса. Рома дошагал до поворота и на секунду застыл. Затем вздрогнул, согнулся пополам, закрыл рот кулаком и скрылся в кабинке. Раздалось сдавленное покашливание. Петя поудобнее взялся за ручку кинжала и посмотрел на меня. Не заметив причин нестись за нашатырем, он вздохнул и пошел впереди.

Представшая перед нами картина напоминала «Офелию», полежи девушка в таком положении пару-тройку месяцев. Под рядом умывальников в мутной луже лежала бывшая некогда человеком маслянисто-белая масса в рваных тряпках с темно-бордовыми пятнами и парой липких нитей волос на голове. Будить спящую красавицу явно пытались, но далеко не поцелуями. Опыта в этой сфере не имела, но, по-моему, кожу исключительно из любви откусывают редко. Никаких воспоминаний или галлюцинаций на этот раз не мелькало, должно быть крови осталось маловато. Да и судьба кота все еще скреблась о душевные струны.

Судорожный выдох колыхнул кудри. Падать в обморок Петя не собирался, хотя цветом лица едва ли уступал бетонной крошке. Я вытащила бутылочку, протянула ему и покрепче обняла мишку. Брат вылил содержимое на лезвие, растер по всей длине и, сглотнув, проколол трупу живот. Ткани с легкостью поддались, плоть колыхнулась, из раны потекла какая-то слизь. Вслед за первой царапиной показалась другая, третья, и вот на теле загорелась красным рваная руна. Вспыхнула и погасла, оставляя слизкие лоскуты оседать к позвоночнику. Вактаре передернул плечами, встал и вытер клинок о край раковины. С неосторожными исследователями такое случается. Ну что ж. По крайней мере эта жертва точно не причинит другим вреда.

Позеленевший, но пришедший в себя Рома выбрался из кабинки и сел на холодную плитку, прислонившись спиной к дверце. Петя снял рюкзак, вынул термос, открутил крышку, налил в нее чай, передал другу. Едва заметно запахло мятой.

– В любой непонятной ситуации пей чай в женском туалете, – заключил Рома. – Выходит, насаженная, паскуда. Она к куколке привязана, вот и обнулиться не может. Надо сначала эту дичь тряпичную найти и сжечь, а потом уже обнулять. Слышь, товарищ, а у тебя второго фонарика в чемодане не завалялось. Че темно так?

Действительно. Как небо имело наглость быть темным? И почему выскочкам нравиться гулять именно в это время суток? При том, что многие из них, частично благодаря людскому воображению, частично из непостижимой прихоти творца, обзавелись лишней парой конечностей, хромотой и прочими не очень удобными качествами для передвижения во мраке. Не буду спорить, после захода солнца мир и правда становится привлекательнее. Улицы пустеют, разговоры умолкают. Тихо, будто все померли. Можно спокойно заниматься своими делами. Нет, конечно, некоторые света совершенно не стесняются. Но большинство все же предпочитает отсиживаться в шкафах и пыльных чуланах, пафосно и загадочно сверкая оттуда кристаллами зубов. Или когтей, кто чем может. Когда-нибудь я тоже уйду на лист, обязательно стану «чудищем» и выясню почему так, а пока спросила мальчиков.

– Не знаю, – отмахнулся Петя. – Может, типа, правило приличия или по приколу. И вообще, кто сказал, что сейчас ночь? Типа, для меня ночь – это когда спят. А я щас, типа, поперся отлавливать эту тварь, которую какая-то мразь сунула в эту вонючую заброшку. И пока не отмудохаю ее о стену ни о какой ночи не заикайтесь. И брось уже этого медведя. Дался он тебе.

– Не брошу. Он хороший, – пробормотала я, вычесывая ногтями грязь из кудрявой шерстки. Спорить с Петей в таком состоянии – затея не лучшая, но что поделать, если у меня никогда в жизни не было такой игрушки?

– А ну-ка дай мне его, – попросил Рома, отставляя крышку. – Да не бойся, проверить надо, – он посадил мишку на колени, достал нож и, прежде чем я успела возразить, распорол ему брюшко. Внутри показались мятые полоски сена. На джинсы посыпались мелкие щепки. Брат присвистнул. – Вах! Предупредительный в голову, господа. Петро! К хапуну фонарик, ищи спички, этой ночью будет жарко.

– Если ты собрался палить моего медведя… – начала наступать я.

– Не твоего, а ведьмовского, – сказал Петя под шорох вещей в рюкзаке. – Тупая форма какая-то, но че делать теперь. Может, типа, и хорошо, иначе ты бы его с собой не потащила, рылись бы сейчас в этой помойке.

Вместо спичек нашли зажигалку. Игрушку разложили на полу. Лапки раскинулись в стороны. Рома взял из мешочка сухую ветку можжевельника, подпалил и поднёс к разрезу. Пламя отразилось в черных бусинах глаз. Вышитый на мордочке нос нервно дернулся, хотя, возможно, дело в игре света. Или в дрожащей пелене под ресницами. Я сложила руки на груди и отвернулась. Сперва запахло паленым. Потом за спиной послышалась возня, а следом пронзительный вопль и ругательства мальчиков. Уши заложило.

Я крутанулась обратно, хватаясь за хальсбанд. Полыхающего мишку друзья прижимали к плитке кинжалами. Тот бился, извивался, издавая тот самый звук, от которого дрожали зеркала. Говорят, именно так реагируют дети, когда пора стричь ногти. Одно из лезвий скрипнуло и сместилось в сторону. Мишка вырвался, оставив железу правую лапу, протанцевал пого до ближайшей стены, уперся в нее, споткнулся и упал. Петя вскочил и прижал его термосом. Еще пара минут оглушительного крика и воцарилась тишина.

Мы замерли, разглядывая неподвижную кучку пепла и кучерявых нитей тряпья. М-да. Великие маги прошлого наверняка пробили бы лоб ладонью, глядя на наши методы. Хотя что такого? Для каждой эпохи свои развлечения. Век-другой и выскочек будем отслеживать по компьютеру, высылая за ними дрон. И вряд ли в те времена, когда писали учебники плюшевые звери держались на пике популярности. Интересно другое, давала ли необычная форма новые качества для кикиморы? Животное чутье или что-то в этом роде?

Я вспомнила, что обиделась и всхлипнула. Рома цокнул языком.

– Ну, не начинай, а? Выберемся отсюда – купим тебе игрушку. Нормальную. Хоть десять купим. Что теперь?

– А вам не кажется, что голос какой-то странный? – спросил Петя, осматривая испорченный термос. Сделал паузу, огляделся и сунул его в уцелевшую мусорную корзину. – Вот так, а то беспорядок. Так чего? Мне, типа, даже кажется, что давно слышал… – он снова замолчал и уставился на нас. С минуту рассматривал мой лоб и вдруг резко хлопнул по умывальнику. – Цветок! Да! Этот, ну… – он замахал пальцем, поворачиваясь то ко мне, то к Роме, в поисках потерянных воспоминаний. – Да чтоб вас! Ну летняя хтонь… Купальская, о! Ли, тебя ж, типа, тогда цапнули.

Я медленно наклонила голову, а потом закивала энергичнее. Мозг решил поработать. В самом деле, именно этот скрипящий визг почти год назад едва не лопнул барабанные перепонки. Как приятно, который раз встречать старых приятелей. Новых то пока запомнишь тебя десять раз либо совесть сожрет, либо сам приятель. Правда, не всегда приятно с ними общаться. А иногда они настолько старые, что вежливым приветом не отделаться. В таких случаях может помочь, например, другой очень хороший знакомый, который сумеет придумать вескую причину срочно куда-нибудь спешить. В теории такой человек был. Загвоздка в том, как связаться с ним на практике.

– Если ты про Ваню, то я у него номер взял. На всякий. Никогда не знаешь, когда в жизни пригодиться грозный лысый мужчина – сказал Рома, выуживая из кармана телефон. – Звоню?

Мы еще немного посидели в тишине. Оперативность, как вы понимаете, – понятие чересчур мудреное для скромного подросткового сознания. Рома дождался сонного мычания из трубки, в двух словах передал наше положение, прослушал ряд довольно раздраженных, если не сказать нецензурных, возгласов и с довольной ухмылкой продиктовал по буквам адрес садика.

Опять ожидание. Петя с удивительной педантичностью считал плитку на полу, ступая ногой четко в центр очередного квадрата. Чтобы тоже заняться чем-то серьезным, я вскрыла оставшиеся мешочки с можжевельником и попыталась плести венок. Веток хватило бы только на узкий браслет, но и такая мелочь помогала пережевать вязкую массу времени. Один узелок. Второй. Третий. Спустя еще шесть запел Курт Кобейн.

– Да, Иван Александрович! Че? … Вань, ты дурак? Да как она может быть заперта?! Тут двери уже чисто предмет декора. Дерни сильнее! ... А, ну тоже вариант. Жду, – он опустил телефон и пояснил: – Будет ломать.

– Ты же сказал... – хотела было возразить я, но вспомнила про мишку и замолкла.

Следом за словами внизу раздались удары, треск и подбадривающие дух выражения. Затем минута тишины, неразборчивая возня и звон стекла. Внезапно захотелось помянуть миллионеров. Петя приложил ухо к замочной скважине и сделал умное лицо. Последняя веточка можжевельника скрепила венок. Вышло криво, ну, да ночью не видно. Мне снова стало скучно. «Ах ты, гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее».

На первом этаже что-то грохнулось на пол. По дому прокатился уязвленный писк. За ним быстрый топот по направлению к нам. Друзья подорвались с мест, оттянули меня за капюшон подальше от выхода и схватились за кинжалы. Заскрипели очередные петли. В комнате пнули стул или что-то вроде него. Затем посвистели. И наконец постучали к нам.

– Ром, ты тут где? – спросил голос Ивана.

– Какую историю я рассказывал, когда мы аспида стерегли? – спросил тот, показав мне и Пете указательный палец.

– Ты про тот дурдом с ежом и гномами? Когда ты прокаженную в Братство привёл?

Рома поджал нижнюю губу и поднял брови, изображая уважение. После чего повернул ключ и впустил лорга.

– Ну вы тут вонь развели, – поморщился Иван.

– Это не мы, – возразил Петя. – Это кто-то сдох.

– Да я не про то, – отмахнулся лорг, оглядывая то туалет, то игровую, – дыма напустили, как в кальянной.

– Зато кикимору наверняка выкурили. Куколку-то сожгли, значит и ей тут делать больше нечего, – предположила я. – Можно домой?

– Не, сидит ещё тварь, – Иван поднял глаза к потолку, словно ожидая, что оттуда сейчас спрыгнет целая стая навьих или выскочек. – Сидит, зубы точит. Наверх сбежала наверняка. Идём, – скомандовал он, – познакомимся.

Я со всем возможным изяществом вытянула руку вперед. Трое джентльменов собралось, а помочь даме встать никто не предложил. Оплошность исправили проще – Иван подхватил меня под подмышки и поставил на ноги.

Мы прошли по коридору к другой лестнице. Дырявую крышу этому дому пока не снесло, а кукушкам на нем делать было нечего. Подтаявший снег сполз с потолка и схоронился в коридоре. Но и здесь днем солнце постепенно находило его, размазывая в липкие лужи. Стараясь не утонуть в одной из таких, наша компания мерно продвигалась вдоль стен. Слух напрягся настолько, что даже трение одежды о кожу жутко мешало. Пару раз сквозь плеск капели и хруст шагов протиснулось копошение и чихающее хихиканье.

Петя, сам уже запачканный кровью, отдал пару бутылочек Роме. Тот принял их, заранее смазал кинжал. Затем оглядел лорга с макушки до подошв и как бы между прочим шёпотом уточнил:

– У тебя кроме кулаков имеется что в запасах?

Иван отвернул кожаную куртку, демонстрируя армию внутренних карманов.

– Арсенал против мелкой нечисти. И ещё тут, – он вытащил маленький кулон с круглым пузырьком-подвеской, – какой-то дротик. У одного вэкста отобрал, Лили знает, я ее случайно однажды такой ударил.

– Подожди, – Петя порылся в рюкзаке, достал дымовых бусин. – В Нави накупил, держи.

– На что мне твоя чертовщина? Убери.

– Так клин клином вышибают. Навьи лучше знают, чем своих утихомири-х ты ж, – выдал Рома на тормозах.

Мы замерли почти одновременно, как в детской игре. Дурацкий паркет под ногой очень своевременно пискнул.

Из-за угла виднелась волосатая рожица. Жемчужины глаз сверкали в свете фонаря. В голове закрутилась одна единственная мантра: "Не моргать. Только. Не. Моргать".

Дротик стрелой улетел в коридор. Хлопок. Морда пропала за стеной. Иван кинулся вдогонку. Петя пнул ближайшую дверь, побежал в обход. Рома прыгнул к лестнице, скатился по перилам. Я осталась одна.

Чтобы сделать хоть что-нибудь, зашла вслед за Петей. Кажется, здесь раньше был актовый зал. На одной из стен висели лоскуты выгоревшей ткани, у другой собралась армия уцелевших стульев. Рядом с кулисами виднелся дополнительный выход. Парня и след простыл. Я решила, что теряться и блуждать по этажу не хочу, развернулась к двери и.

И, докрутив полный круг, понеслась к шторам. За мной вприпрыжку побежала кикимора.

Коридор резко ушел в сторону. Я схватилась за дверной косяк, чтобы не врезаться в стену. По пальцам царапнули когти. Я пискнула, отскочила, что есть мочи помчалась прочь. Под ногами хрустел песок. Стены утонули в тени. Показался перекресток. Впереди были окна. Я проехала по скользкой плитке прямо к ним, вцепилась в раму.

– Стой!

Я рванула ручку на себя и подняла руки. Нож упал на пол. Ветер с улицы обдал холодом. В локте от резкого движения кольнуло. С кожи точно стянули пластырь. Кикимора застыла, напуганная потоком воздуха. Снизу послышался оклик.

– Иди! – крикнуть не получилось, но драмы в голосе хватило. – Уходи, беги! Спрячься в лесу. Ты свободна.

Застучали шаги. На носатой морде от ветра дрожала шерсть. Мутные глаза сузились, привыкая к свежести. Кикимора по-птичьи дернула головой.

– Есть? – спросила она. Лапы сжались, словно пытаясь буквально ухватить суть. Шаги приближались.

– Нет, – я помогала головой и ещё раз ткнула в окно. – Беги. Не надо никого есть. Иди, спасайся, пока не.

Дверь в углу со стуком отлетела к стене. Формула разбила стекло. Я вцепилась в подоконник. Иван прыгнул на кикимору, повалил ее на пол. Мальчики накинулись следом. Все смешалось: люди, нелюди. Сверкнул металл. Блеснули когти. Отчаянный визг сплелся с криком боли. Рома отлепился от клубка, скрючился, закрывая лицо. Иван толкнул Петю в сторону, прижал навью к плитке за горло. Та ударила, разодрав куртку. Лорг отдернул руку, тут же схватился за лапу. Кикимора извернулась, укусила его за палец, вырвалась, ринулась к окну. Петя бросил в нее кинжал. Промахнулся.

Все произошло слишком быстро. Чтобы описать все в деталях, пришлось бы включать замедленное воспроизведение, а в идеале, упросить оператора снять сцену с разных ракурсов. Проще говоря, мозг пропустил часть с испугом, острым клинком в паре сантиметров от груди и жёсткой кистью, которая словила и ткнула металл в лохматое тело. Кикимора крякнула и затрепыхалась как рыба на крючке. Иван сгреб ее за загривок и швырнул в стену.

Навья ударилась, тявкнула и рухнула нам под ноги. Замертво. Передние лапы прижались к груди, из которой выпирало оружие. По платью расходилось пятно из всего, что организм накопил за время жизни. На обоях остался слабый отпечаток. То, что я издалека приняла за кинжал, оказалось острой железкой, поперек которой была приварена еще одна покороче. Если вактаре отделились от шаманов довольно давно, то лорги от инквизиции, видимо, всего пару веков назад.

Душа выбралась из пяток. Выйти покурить не решилась, иначе пришлось бы объясняться перед мастером. Хальпарен стоял рядом и все ещё держал руку передо мной, заслоняя от остальных.

– Вы все это время в шкафу прятались? – спросила я, разглядывая грязную лужу.

– Не за что, фрекен, я тоже себе благодарен, – ответил он и добавил остальным: – Отряд, у вас потеря бойца.

Рома, все ещё лёжа на полу, поднял над головой большой палец. Петя и Иван подошли к нему, подхватили под руки, зашипели, зацокали языками.

От переносицы по щеке ползла рваная полоска будущего шрама. Кровь смешалась со слезами, влажные от слюны губы давили бодрую улыбку. Иван повел парней в сторону, к перевернутой тумбе. Усадил на нее страдальца, достал из своих запасов какие-то пузырьки, стал капать их содержимое на кожу. Петя морщился с Братом за компанию. Мастер предложил травы для выскочек. Я протянула свой венок.

– Это что, ёлка? – он растер между пальцами ветку, понюхал, сморщился. – Йоль для выскочки устроили?

– Это можжевельник, – пояснил Рома, сглатывая рвотные позывы. – Для кикиморы. Она ж его боится.

– Может веник, а может не веник, а может просто надо что-то кроме букваря в этой жизни почитать. Есть нормальные веками проверенные средства. Плакун-трава, папоротник, на крайний случай. Нет же, вырастили того-не-знаю-чего. Понапридумаете дури, а курить нечего. Вот поживете с мое – будете придумывать. Да, Иван, – обратился он к лоргу, уже набравшему воздух для очередного спора. – Вы можете идти. Оплату за содействие Братство переведет завтра до полудня. Еще раз благодарю, – с нажимом и любезнейшей улыбкой добавил мастер и снова обернулся к нам. Сейчас все в Смотровую, оттуда по домам. Лили задержится, есть разговор.

Наша понурая троица с магистром на хвосте покинула детский сад в покое и, пожав руки Ивану, расселась в Тате. Хальпарен кое-как занял вместе со мной, как с самым малогабаритным грузом, задние сидения. Скрючившись, чтобы влезли рога, он все еще пытался сохранить достойный вид, и, стоит признать, у него это получалось.

– Мне баллы в деньги сразу переведите, – попросил Петя, не оборачиваясь. – Все, что заработали, с учётом вычтенных за слетевшие формулы и вот это все так далее.

– Так и будешь до старости в подмастерьях ходить? – хмыкнул Рома.

– А что, типа? Магистров, мастера своего с поста пихать? Далось мне это повышение. На баллы, типа, термос новый не купишь, бензин не оплатишь. Или ты хочешь своих деньжат подвалить? Вот. Так что сиди и не вякай.

В напряженном молчании, которое постеснялись разбавить даже музыкой, мы добрались до Братства, а после и до комнаты, именуемой Смотровая. С момента пряток от ырки, в ней почти ничего не изменилось. Синие огоньки плавали мимо нас, бросая отражения на парящее стекло. Сейчас здесь включили лампы и можно было разглядеть две карты. Одна из них, более понятная и привычная, светилась внутри столешницы, как на экране телевизора. Вторая, больше напоминавшая карту звездного неба или просто объект современного искусства, была нарисована на потолке.

Мастер подрисовал нам балов в книжках, пообещал перевести оплату.

Мальчики ушли. Дверь осталась нараспашку. Хальпарен уперся ладонями в столешницу.

– Как тебя зовут?

– Что?

Склероз прогрессировал или маразм сопротивляется? Нет, но не могло же что-то вскрыться.

– Какое твое настоящее имя? – повторил он.

– С чего Вы взяли, что оно поддельное? Мне не идет?

– Кокетничать необязательно, – сказал Хальпарен тоном учителя, класс которого не может осознать, что дважды два – четыре. Седьмой урок подряд. – Будьте так любезны, отвечайте по делу. Без Вашего имени, не получится в нужный момент разорвать узы в случае непредвиденных сложностей. Я уже не молод и не могу постоянно бегать за Вами, защищая от пуль, под которые Вы самостоятельно подставляетесь. Но могу следить за Вашими передвижениями через Смотровую и предотвратить лишние проблемы. Проще говоря, прошу содействовать и не устраивать лишних сцен.

– Вы тоже своего не называете, – нашлась я, пряча сведенные панической судорогой руки за спину. – Будьте так любезны, представьтесь первым, как взрослый.

– Я же сказал, кокетничать необязательно. Вы прекрасно расслышали мое… – мастер выделил на кривляние отдельную паузу. – Имя. Мой обаятельный братец обошёлся с Вами куда вежливее.

– То есть Вы... – протянула я, быстро расставляя мысли по полочкам. – Аксель?

– Для посторонних – Хальпарен, – выдавил он сквозь зубы.

Приехали. Вот так, значит. Нет. Все-таки маразм победил. Причем победил давно и прятал кубок за лучами наивных фантазий. Какой же он мне мастер? Параклет рогатый. О каких узах шла речь, когда я, видите ли, – чужой человек? От усталости и разочарования задрожали губы. Гордость заплакать не позволила. Только разогрела кровь. Вздох. Попытка замедлить кипение. Счет до четырех. Голос мягче. Спокойный вопрос.

– Почему? Каких посторонних? Я, вроде, Ваша подмастерье. Вон – Петя и Рома мастеров по имени зов...

– Потому что я магистр и гораздо старше Вас, – перебил он, словно откусывая каждую букву брошенной фразы. – Проявите хоть каплю уважения. Если что-то не устраивает, можете перейти к кому-то другому.

– Вы готовы уйти на лист только бы я не называла Вас по имени? Не дожидаясь, пока наберу баллов на мастера? Когда узы можно будет развязать? Настолько противно?

– Если продолжите лезть куда не надо, их придется разорвать. Чтобы спасти Вас.

– Врите больше, – меня уже начинало заносить. – Вы честь свою спасти хотите в первую очередь.

Губы Хальпарена скривились в вежливой улыбочке.

– К сожалению, приходится думать и о ней тоже. Долг перед Братством – хорошая мотивация. А то, знаете ли, всю жизнь мечтаю умереть. Родился с одной только навязчивой мыслью. Оставалось найти маленькие часики, которые выберут время вместо меня.

– Вы сами эти часики в подмастерья взяли.

– Я не... – магистр осекся и, глядя в стол, выкрутился: – …планировал приобрести бракованные. Не спорю, – перебил он мой возмущенный вдох, – этого следовало ожидать, когда в сопровождающих бумагах не прописали ни производителя, ни название экземпляра. Но все же мы знакомы чуть больше года и мне хотелось бы наконец узнать Вас ближе. Начнем с имени.Я, – губы на миг сомкнулись – признак поиска верных слов и возвращения самообладания, – пригласил Вас на диалог не ради скандала…

– Диалог – это когда люди не только говорят, но и слушают друг друга. Вы злитесь на меня, но тоже не отвечаете на вопросы. Почему решили, что я вру? Почему не разрешаете называть Вас по имени?

Хальпарен опустил веки.

– Первое, – ответил он, будто выдавливая слова из остатков пластилина терпения, – Ваши струны на слово «Лили» не откликаются. Второе – да, противно. Почти в той же степени, сколь отвратительна наша несуразная перебранка.

– Бедный-бедный Ак-с-сель, – издевательски вязко протянула я, точно пробуя каждый слог на вкус. – Аксель-Аксель. Аксель Хальпарен, – повторило вместе со мной ускользающее эхо. В стекле одного из стеллажей отразилась наглая ухмылка. – Надоело ему со мной разговаривать. Противно. Так давайте разорвем узы прямо сейчас, чего мучиться? Отречься могу сама. Мне все равно. Смысл жить в Яви, где ты даже для мастера посторонняя? Что, кроме имени, говорить нужно? Продиктуйте, будьте милы.

Над тугим воротом плаща дернулся кадык. Магистр едва заметно облизнул губы.

– Мне кажется, мы несколько погорячились…

– Да? А мне кажется, мы наконец-то разговариваем, выясняем то, чего нет.

На лице не дрогнул ни один мускул.

– А братик у Вас хорошенький, – без остановки продолжила я. – Как Вы с ним так железо не поделили, что он нас чуть не сожрал? А, простите, забыла. Сначала по-хорошему договаривались. Сперва он богинку подослал с волчком, а только потом проголодался. Правильно?

Хальпарен открыл глаза и позволил взглядам встретиться.

– Вы умны, но не разумны. Полны мыслей, но не вдумчивы. Да и я не отличаюсь мудростью, раз трачу время на споры с упрямой девицей…

– Конечно, – вырвалось у меня, – неприятно Вам, несчастному, возиться. Ингрид была гораздо лучше. Не лезла ни на рожон, ни в душу. А я плохая. Неправильная.

Тело все больше и больше наклонялось вперёд в попытке достучаться до того молодого вактаре из рассказов Азара. Слова отскакивали от его жёсткой скорлупы и прилетали обратно острыми копьями. Руки смяли край формы. Ногти впились в плотную ткань. Сопли добрались до носа, а горло опять отвратительно зажалось, срывая голос на жалобный писк.

– Конечно! Первая подмастерье всегда самая-самая. Другие уже не то. Это Вам уже не важно, не интересно. Куда мне! Вы такую никогда не примете. Никогда не полюбите!

Слеза всё-таки выскочила из глаза. Я развернулась так резко, что едва не повалилась обратно на лешего, и бросилась прочь. Из зала к лестнице, минуя ряды колонн и темные полосы окон. Вниз по ступенькам, чудом ни разу не поскользнувшись. Пнула локтем ни в чем не виноватую дверь, споткнулась о порог и, ахнув, скатилась на асфальт.

Алая вспышка. Тело жжет. Жжет, жжет, печет, как от укусов сотен пчел. Как на поганой засаленной сковородке, к которой липнет кожа, срывая скальп с каждым новым движением. Остается только беззвучно орать, выпуская давление из-под горящих ребер. Чтоб вы все… Тихо!

Серое полотно дороги собирало с щек противные слезы. Опять ее высочество на дороге разлеглось. Да какое высочество? Разрыдалась тут как маленькая. За год подросла, а вести себя достойно не научилась. Я подобралась с земли, села на ступени. Колени щипало, но пижама каким-то чудом уцелела. Открытым царапинам помогло экстренное лечение слюной.

Рядом встала пара черных ботинок, из которых вырастали темные брюки. Константин Сергеевич сел рядом. Из кармана показалась глянцевая коробка с рисунком искалеченного органа. Внутри нее выстроились в два ряда белые палки. Одна из них выскользнула на волю. Чиркнула зажигалка. Желтый лепесток облизнул пальцы. На краю палочки загорелась красная точка. Послышался долгий вдох. По губам спустилось на воздух серое облако.

– Если тебя это успокоит, он тоже сегодня поплачет. Не в асфальт, так в подушку.

Новая затяжка. Дымное колечко улетело исследовать улицу. Я в ответ только шмыгнула носом. Подавилась соплями. Кашлянула.

– Отставить умирать. Все на меня подумают, – Константин стряхнул пепел в сторону. Подумал. Придавил палочку к ступеням. Красная точка исчезла. – Не переживай. Можешь плакать. Он мне маленькому знаешь, как говорил? Представь, я психую, а он подходит, пока моего мастера нет, и меж прочего говорит: «Каждая слеза – доказательство твоей силы. В ее серебре отражается вся горечь и соль того, через что ты проходишь». Прямо так. До сих пор иногда вспоминаем, хотя он о прошлом болтать не любит, если честно. Ну не дуйся уже, лопнешь, – он потрепал меня по плечу. – Все. Возвращаться не будешь? Ладно, – он встал и глянул на экран телефона. На фоне разводящихся мостов светились цифры 23.23. – Пойдем, отвезу тебя. Родители, наверное, волнуются.

«Если бы волновались, то давно забрали бы домой», – подумала я, смакуя свое расстройство. Даже не знаю, какие именно родители вспомнились в тот момент. Возможно, это был первый момент, когда подсознание приняло старших за настоящую семью. А может, просто вылез старый страх. В любом случае мысль была тут же прибита к стенке черепа.

Мы вышли к парковке. По радио рассказывали про пожар. Спецслужбы заявили, что дело в неосторожном обращении с электроприборами, в то время как очевидцы винили странную птицу. Константин встал на светофоре и переключил канал. «По оперативным данным, с 6.00 29 апреля до 6.00 30-го поступили сообщения о 7 пропавших гражданах в лесных массивах на территории…» Раздраженный щелчок кнопки. На фоне инопланетного звона застучали барабаны. Мужчина запел про самолеты и провода.[6] Дальше ехали спокойно.

Примечания:

[1] Звезды склоняют, а не связывают (лат.).

[2] Приветик (швед.).

[3] У бога утра золото во рту (швед.). Смежно с русским «кто рано встает, тому Бог подает».

[4] Боже мой (швед.).

[5] Алло (швед.).

[6] Песня «Выхода нет» Сплин.

«Алло? Жалуйтесь» или «Как атаковать панику» с козинаками

Слух – штука полезная. Здорово в свободное время послушать космос, выжидая, когда прилетят ножницы. Но иногда можно услышать совсем не то, что хочется, и тогда бороться с желанием схватить-таки эти самые ножницы и оставаться глухим следующие сто миллионов лет, пока не появится другой орган. Случается услышать только то, что как раз очень хотелось, ну да вы уже и не следите за моими рассуждениями. Умные больно. Сами все знаете. А знаете ли вы, что в Прави примерно в момент, который точно был, где-то в зале, который, наверное, есть, покуривала очередную сигарету княгиня Вельзевул? Вам все равно? Ничего. Ей тоже на вас все равно. У неё были другие заботы.

– Я размышляла над нашим планом, говорила она, расправляя шаль на плечах. – Как считаешь, девушке он сильно навредит?

– С каких пор ты размышляешь? – изобразил интерес Гавриил.

– С тех самых, что даже тебя вышибли из психической комы. Системе свойственны ошибки, вопрос в том, как на них реагировать. Итак, какова твоя реакция?

Реакций у Гавриила в запасе никогда не было достаточно для нормального разговора, но ответ был всегда. Даже если ответом становилось молчание.

Он действительно помолчал. Но потом изволил сплюнуть остатки эмоций с последней заваренной сознанием каши и прокомментировал:

– Вредить я никому не хочу.

– А придётся?

Под взмах руки в тумане огромного зеркала, заменившего здесь витраж окна, появилась женская фигура, точно соломенная кукла, сотканная тонкими струнами, опутанная нитями уз. Часть уже оторвалась, но часть держалась крепко. Фигура эта шла, уходила куда-то вглубь отражения, не двигаясь при этом с места. Шла неуверенно, как и ходила бы кукла, если бы куклам было положено куда-либо ходить. И все же она шла. Спотыкаясь, покачиваясь или твердо топнув, чтобы вздрогнуть опять, точно пританцовывая слышимой лишь ей мелодии.

– На сборку камертона мы возлагаем неоправданное количество надежд и стараний. Разумеется, остановка данного процесса планами на данный момент не предусмотрена. Однако, стоит работать с тем, что имеется в доступном арсенале. Когда ранаре приблизиться к выходу, мы, будем вынуждены забрать Бледного. Если не хотим смерти Рыжего, а я подобного не хочу. Однако не предполагаю, что уход опекуна негативно скажется на девушке. Бледный не слишком старается укреплять узы, попыток налаживания не замечал. Следственно, ощущать его адаптационные страдания через узы она не будет.

– Насчёт Белого ты уверен?

Гавриил уверен не был, чего, правда, показывать не собирался. В общем-то, даже на то, чтобы подумать об подобном сборы не начинались. Все эти тысячелетия волнений и шторма Рафаэль плыл по течению безмятежным парусником и никогда не тревожил слух треском крушения или хотя бы мелкого ремонта. А потому лишний раз сверять его курс казалось делом даже вредным.

– Белый умеет брать себя в руки, – в который раз убедил он внутреннее я. – В моем представлении, ситуация с графом обстояла сложнее.

В ответ на это Вельзевул только в очередной раз изобразила на лице все свою лесть относительно упомянутого персонажа и сцокнула с языка пару капель яда.

– Этот дикарь никогда не даст такой девушке столько тепла, сколько ей нужно. Вообще не понимаю на кой он ей дался. Такая прелестная леди при должном воспитании могла бы стать княгиней или занять достойную должность, да хоть бы в Прави.

– И она займёт, – на этот раз непоколебимо уверенно сказал Гавриил. – Пусть и не совсем она, как только отвяжутся все узы, я позову её. Болевых ощущений ее мозг зафиксировать не успеет, откроет глаза она уже абсолютно иной. И все наладится.

Уточнять детали дальше Вельзевул не стала. Зла для Лили та не желала, но и защищать ту пока не собиралась. Не удержалась только от возражения-поправки:

– Все изменится.

– К лучшему.

Звон, не звонок, стекла, не телефона, стал колкой точкой его фразы. Прилетел он из маленькой башни зала Рагуил, что дежурные легко определили и, не сговариваясь, не переглядываясь, ушли.

Ушли, так и не узнав, что все это время за углом стоял и слушал их разговор скрытый собственным желанием Рафаэль.

Тот правда оказался здесь не нарочно. Просто шел с задания, где попал под раздачу щедрой на замечания бабушки, которую настолько поразили его не слишком спартанская прическа и вполне себе греческий стиль одежды, что опрокинуть на них целую кадильницу показалось делом более чем праведным. Встряхнув волосами для возможной тут рекламы, отшутившись про пепел на голове и улыбнувшись на прощание, он подчеркнул в уме пару сообщений на будущее и вернулся в Правь. Не желая тревожить таким видом всяк входящего и проходящего, решил срезать путь мимо тихих обычно залов особо наблюдаемых душ и очутился здесь.

Когда же вернулся домой, в городе была ночь. Одной мыслью попросил Азара остаться на месте, сам сел рядом и только тогда дал себе вздохнуть.

Услышанное его не испугало, не разозлило, не расстроило. Он будто бы и ожидал подобного с самого момента сотворения, но все эти годы не понимал деталей. Будто бы знал, все, что должно произойти, но старательно прятал в глубинных льдах подсознания, чтобы не сойти с ума. А теперь, когда лёд проступил на поверхность, его точно охватил шок обморожения. Обхватил за горло, не давая двинутся и сказать что-либо даже в мыслях, даже самому близкому существу, что у него было. Но все же вздохнуть он себе позволил – если покатятся слезы, есть тот, кто удержит их до падения.

Только Лили держаться было не за что. Пока она умела только цепляться, а потому потянулась за тем, что зацепило внимание.

Старшие побежали за ней, дождались пока приедет Хальпарен, что тот сделал спустя несколько минут после звонка, хоть и не спешил показываться детям на глаза, но сразу пошёл следом в дом.

Они стояли снаружи и наблюдали как в здании ползали тени, а затем вспыхивали кометы рун. Ровно так же, как вспыхивали фейерверки на каждый праздник и «Безвкусица. Мне тоже не нравится». Как вспыхивали города и «Ты знаешь, а красиво горит». Как вспыхивали звезды в первые дни творения и «Смотри – мы». Как впервые блеснули поблизости два родных теперь изумруда и «Прости, я заслушался». Такие глубокие глаза и «…αστέρι μου[1], видишь ли, только не пугайся, прошу тебя, все в порядке, это мое решение, и я нисколько о нем не жалею ни в коем случае, просто Хаед наконец убедил меня, что тебе стоит знать, и я подумал, что так будет правильно, ведь я не могу держать от тебя секретов, только не переживай, καρδούλα μου[2], я правда все обдумал, но, дело в том, что, понимаешь ли, Метатрон, только не тревожься, все правда хорошо, но, так вышло, что она была не единственной, кто».

Однажды он это потеряет.

Нет.

Нет.

Нет.

Взгляд улетел куда-то в сторону. И замерз.

Его стало трясти. Сначала лёгкий озноб. Но каждый вздох сбивал в припадок. Глаза затуманились и заблестели. По щекам, шее, затекая за воротник покатились слезы.

– Рафи!

Азар словил его на руки, маниакально расшвыривая панические мысли, в поисках решения. На горизонте Иван. Шаг в пустоту. Шаг вне. Дома.

– Рафаэль! – Азар крепко держал его руки, вглядываясь в лицо. – Дыши. Раз. Два. Три. Четыре. Раз. Два. Так. Говори вслух. Где ты сейчас?

– В гостиной нашей квартиры, – одними губами промолвил тот.

– Что ты слышишь здесь и сейчас, только в этой комнате?

– Хруст камина, дыхание, пульс, твой го-, – пришлось вздохнуть и собраться. Не думать. – Голос.

– Что ты видишь перед собой в пределах двух глаз человеческого спектра?

– Кресло. Рояль. Тебя и вибрационные волны. Я тебя в панику опять...

– Закрой третий, так нечестно, – усмехнулся Азар, прикрыв его лоб. Затем бережно убрал волосы тому за ухо, промокнул след сбежавшей слезы и продолжил уже спокойнее: – Хорошо. Я и правда тут.

– Надолго ли?

– Рафи! – голос снова твёрже. – Какие запахи ты чувствуешь сейчас? Абсолютно все в этой комнате. Давай.

– Дерево, пыль, дым, парфюм. Душно.

– Это из-за нас, – смешок, а взгляд к окну. Открыть больше нечего. Вынести на крышу можно, но не сейчас. – Что ещё?

Рафаэль тихо смотрел на него. Затем потянулся, ласково коснулся его лба дрожащими губами.

– Прости.

– Рафи, – снова начал было успокаивать Азар, но замолк. Тот покачал головой и, прильнув к нему, закрыл глаза.

– У меня жуткое предчувствие. Будто что-то назревает.

– Слышу, солнышко. Но я тут.

– Раньше оно было обоснованным, – согласился он. – Не могу понять.

Азар немного помолчал.

– Не хочешь поговорить с Начальством?

От вздоха Рафаэля по коже полетели мурашки, в костяшках, точно разлили кипяток.

– Хочу, – шепнул он. – Очень. Вот только ответов я не получу. Было бы положено – уже бы знал.

– Может, ждут твоей просьбы. К тому же, пусть ничего не выйдет, но станет легче, если ты просто поговоришь. Ненадолго. Или можем вместе.

– Тебе не страшно?

– Я вижу, как страшно тебе. Давай бояться вместе?

Рафаэль усмехнулся. Он сказал эту фразу давным-давно, когда учил успокаивать. Азар помнил все прекрасно, распределяя мысли по полкам, точно ноты по стану, легко подбирая и озвучивая нужную, что успокаивало само по себе на фоне вечных метаний туч размышлений в его собственном разуме.

– Ази, а помнишь ту гармонию, что ты забросил в прошлый раз?

Тот закивал.

– Хорошая идея, – поцеловал его в макушку. – Сейчас, – встал и прошёл к полкам. – Скажи, тебе тепло? Вслух.

Они ушли в работу. Ушли, но так и не узнали, а может, просто не хотели знать тогда, что все это время за ними из окна наблюдали звезды. Наблюдали они и за другими, конечно. Это одно из их любимых занятий – наблюдать. Они умеют это делать тихо, красиво и совсем неподозрительно. А главное, они никому и никогда не расскажут нарочно, ни детали из того, что видели. А видели они, что в стенах Братства Константин уже совсем закончил работу и собирался вернуться домой, выкурив по пути еще пару сигарет, поглотить хорошенькую кастрюлю пельменей со сметаной и уснуть под успокаивающий бред об инопланетных разработках вроде плантаций плесени в мавзолее Ленина.

Но ровно на мысли про плантации на его пути выскочили два вполне себе живых землянина потрепанной наружности.

– Мастер! – с миром поприветствовал Рома, поправляя половину Андреевского креста на лице. – А Вы чего тут?

– Да я бы тоже самое у вас спросил. Это как ты так, партизан?

– А мы за зарплатой, – в качестве доказательства тот взмахнул паспортом. – Кикимору вот прибили, мне красоту навели. Да Вы того, не это, мои все на дачу съехали, как вернутся уже и заживет и женюсь. Завтра еще разок к медикам нашим зайду и все, думаю. Или в Нави кто поможет. Главное, что дом уже не из КиШа.

– Это вы вдвоём?

– Тип того. Там еще с мелкой и Ваньком, из лоргов. Ну и магистр младший подбежал. Ну и Господь с нами. А так вообще прям сами.

– А где всех потеряли?

– Да в банке из-под кофе с надписью «соль». Поговорить видимо решили, ну, мы ушли, мало ли какие страсти...

В этот миг страсти тоже решили подойти, а, выражаясь точнее, вылететь чернокудрой девушкой в другом конце коридора, вихрем метнуться по холлу и хлопнуть дверьми.

Выделив этому моменту выражение лиц для мыслей то ли о высоком, то ли об обеде, мальчики было двинулись на помощь, но Константин прищелкнул их за воротники.

– Идите через внутренний двор. Я разберусь.

Улица молчала. На ступенях главного входа сидел черный барашек копны волос. При ближайшем рассмотрении это все-таки оказалась девушка, снова как одинокий волчонок зализывавшая мелкие ранки на ладонях. Константин сел рядом, автоматически следуя остатку плана на вечер заглянул в пачку.

Ну и как бы он с ней справлялся? Рома вот изначально казался домашним щенком, который везде следует хвостиком, пусть и огрызается штормимой порой. Лили же скорее представлялась диким лесным зверьком, приручить какового мог бы только сам лесной хозяин.

Правдивы были его выводы или нет – неважно. Как мастеру и преподавателю, ему важно было что-то делать.

У машины он пропустил Лили вперед, а пока та разбиралась с ремнем, перевел стрелки. Миг противной дрели – и сознание поделилось.

01:07 Ароматизатор лаванды почти кончился, а по новостям передавали всякую ерунду, которую ему, как вактаре, слушать требовалось, но, как человеку, не хотелось. Луи Рид был где-то далеко, так что, он просто включил Сплин.

23:23. Хальпарен все еще был в кабинете и, услышав щелчок стрелок, лишь выпрямился, готовясь ко всему.

– Что произошло? – спросил голос в его голове.

– Кошмар! – сокрушался старший, на первый взгляд похожий на пушистый огонек. – Ужас! Трагедия!

– Не преувеличивай, – остановила его Вельзевул, появляясь в дверях.

Призрак звона, очевидно, родился из битой линзы. Не главной, нет, одной из спутников. Огромная куполообразная шапочка была цела и спокойно блестела отражениями других маленьких хрустальных тарелок, круживших по ее орбите на тонких позолоченных лучах-проволоках. Один из лучей сейчас осиротел, уплывая вместе с братьями прочь от останков.

Гавриил молча прошел к осколкам, оглядывая последствия.

– Причина?

– Уронили, – отчиталась Рагуил.

– Не нарочно! – плакал огонек. – Я лишь хотел поправить, хотел, как лучше…

Линзы эти помогали разглядеть истину и ложь. Разбей одну, дерни за веревочку – дверь и откроется. Вся правда наружу выскочит. Жаль, не исключено, что выскочит впопыхах, толком не одевшись.

Использовались они очень аккуратно и довольно редко – считалось, что очень не нравилось их хозяйке, мол, обе благодетели отлично друг друга оттеняют, и делить их насильно было бы столь же губительно, как навек уничтожить одну из.

– Что делать? – спросила Рагуил.

– Вид, что все нормально. Как всегда, – просто ответила Вельзевул.

За ремонт взялись мгновенно, и так же мгновенно дежурные выскочили в Явь, проверять порядок. Линза была маленькой, вряд ли задела многих, разве что особо восприимчивых.

23:23\01:08. Разобраться в произошедшем Хальпарен не успел, хоть и встретился взглядом с собственным отражением в столешнице. Сидя теперь в пустоте, будто не кабинета, но зала суда, он сам не понимал, когда, что, зачем и как наговорил. Вроде бы хотел узнать одно, точно в тумане ушел в другое, а нашел себя только на хлопке двери с послевкусием странной беспомощности. А потому только тихо, почти мысленно спросил:

– Она в порядке?

– Я везу её домой. По радио про Жар-птиц говорили.

– Сильно плакала?

– Почти сразу перестала, когда я пришёл.

– Спасибо.

– Если бы пришёл ты...

– Она бы убежала опять, – отрубил Хальпарен, разрезав воздух случайно попавшейся папкой, лишь бы чем-то заняться. – Не пытайся меня наставлять теперь.

– Ты извинился за подзатыльник?

Папка не хотела развязываться настолько, что Хальпарен словил мысль помочь себе зубами. Но взял себя в руки, подковырнул узел кончиком хальсбанда и продолжил с достоинством королевского палача мучить веревку.

– Я помог ей, – заметил в свое оправдание он.

– Слово "извинение", по крайней мере, на моём языке означает сказать: "Прости, я поступил ужасно". Вслух.

Узел наконец поддался, папка открылась, но ответчик потерял к содержимому всякий интерес. На вершине стопки теперь красовалась маленькая картинка с мятой полянкой, фигуркой в плаще и подписью знакомым порхающим подчерком. Сохранив лицо, чтобы не пришлось сохранять остальное, он положил папку на место, прикрывая поличное, вынул другую с самого низа. Но открывать не стал. Для виду прочел дату – прошлогодняя весна, дело с ыркой, и глупое милосердие, и сердечко-мотылек, и «Мастер, там сторож», и слезы. И всегда-то она плакала. Как будто и не стоило ее спасать. Будто воплощение кошмара она считала лучше себя. Лучше воплощения тихой печали и жалости. Хальпарен провел пальцами по лицу и замер, поддерживая подбородок.

Тогда он не думал, что чего стоило. Просто делал свою работу. И только теперь глядел на чек, зная четко, что не просто должен, но хочет заплатить за каждую пророненную слезу.

– Я… – устало потер щеку, глаз и уперся виском о пальцы, словно репетируя выстрел. – Не понимаю, как с ней общаться. Словно бы каждое моё слово, действие, само моё присутствие выводит её на эмоции. В мои годы девушки так себя не вели.

– Ты сам дерганный в последнее время. Можешь поговорить хотя бы со мной?

Успокоительный вдох прервал. Как думаете? Звонок телефона. Как заметила Лили, изобретение полезное, но несущее в себе силу разрушительную.

– Ало?

– Жалуйтесь, – позволил Хальпарен.

– Выполнили все пункты от А до Б, – сообщила Олеся Алексеевна, пнув носком берцев остатки сожжённого мишки.

– Благодарю, командор. Труп опознали?

Лорг судмедэксперт уже прятала по карманам кожаных штанов пакет с использованными перчатками. На кивок та развернула планшет.

– Я дурею в этом цирке, – выдохнула Олеся, а в трубку сообщила: – Походу та бесследка из холодных. Да и до фени мне, честно. Короче, надо нашим и вашим в милиции маякнуть. Пусть наряжаются.

– Наличие выскочек в здании по-разному влияет на людей, – заметил Хальпарен. – Хрупкая граница листа обычно надламывает сознание, заставляет место избегать, забывать или игнорировать. Если из правила есть исключения, смею предложить снос.

– Тут один элемент уже смел, но как-то сдулся. Валяйте, вошь только вашу всякую подмойте и границы эти, или как их, латайте, а то мне эти ваши всякие фейерверки нечисти на пустыре потом ни в причинное, ни в красную армию.

Связь прервалась. Было ясно, что откровения, как и пельмени, что достойно слез отдельных, отложены.

– Мне идти? – спросил Константин.

– Поспи, пожалуйста, – отказался Хальпарен. Дождался пока ощущение чужого присутствия исчезнет под щелчок стрелки и ушел на лист.

Ушел, так и не узнав, что все это время за дверью сидели и слушали двое мальчишек.

– Че думаешь? – почесывая кожу возле повязки поинтересовался Рома.

– Что конспект по кельтской добить ещё надо как-то. Меня этот Ктулху-хулин уже успел за…

– Не, бать, я думаю, что надо их мирить.

А я думаю, что всегда нужно быть внимательным. Потому что они ушли, но так и не узнали, что все это время за ними наблюдали вы.

Примечания:

[1] Звезда моя (греч.)

[2] Сердце мое (греч.)

Глава 13

Котик с грязным "брямц" свалилась на клавиши. Скатилась на стул, подобрала под себя лапы и снова уснула. Это было самое впечатляющее событие всего утра. Настроение скорее подходило для водки и Достоевского. Но первой дома не нашлось, а идиоты с топорами стояли на самых верхних полках.

Все были заняты очень важными делами. Я вырезала из старых упаковок одежду для жабы. Рафаэль сидел на диване, оперев подошвы о края кофейного столика, и украшал нотную тетрадь рисунками оливковых веток. Азар измывался над гитарой, в который раз за утро исполняя Omnia sol temperat[1]. К счастью, играл на свой манер, как следует ускорив. Петь не пел, лишь иногда шептал слова, искоса поглядывая на Рафаэля. В конце концов не выдержал, прислонился щекой к грифу, заискивающе подмигнул и одними губами выговорил:

– Споешь?

Тот откинул со лба невесомые пряди и слегка поморщился:

– Коллеги не любят.

– Я люблю, – возразил Азар, но гитару отложил. – Давно не слышал уже.

– Без бокала нет вокала, – ответил Рафаэль, чуть усмехнувшись. Улыбка нарочно осталась на лице.

Страницу он не переворачивал уже полчаса. Только время от времени в попытках зацепиться за уголок сжимал пальцы и снова замирал.

Азар одарил его долгим задумчивым взглядом. Затем подхватил под ребрами и притянул к себе, зарывшись носом в серебристые волны.

– Ази, – засмеялся Рафаэль. – Я из-за тебя страницу потерял.

– А я из-за тебя потерял голову. Причем уже слишком давно, чтобы пытаться найти, – он поправил его воротник. – Ну чего ты тревожишься? Никто нас не тронет. Неприкосновенность, помнишь? Про меня, да это могут быть простые сплетни. Учитывая, что мы так или иначе приложили руку к порче камертона, будет просто глупо допускать нас еще и к кристаллу. И Хаед, видел его как раз недавно, выглядит не ахти, далеко от артефактов не отойдет по своей воле. К тому же, ни слова Вали, ни намеки твоих, не имеют веса перед волей Начальства. Чуть что – вновь обратимся напрямую. Тебя это точно не коснется, гарантирую.

Я надела Котику готовую картонную корону и подсела ближе. Что-то необъяснимо приятное было в таких моментах. Мне нравилось молчать под их беседы. Внимать неторопливому журчанию ручейка долгих размышлений о том, чего не понимала, но так хотела запомнить. Закрыв глаза, слушал и Рафаэль. Иногда он едва заметно кивал. И лишь когда служба психологической поддержки истощила баланс всего, что возможно сказать вслух, тихо промолвил: «У тебя так красиво бьется сердце. Словно бы мелодично».

Котик вдруг моргнула левым глазом и вперевалочку зашагала к дверям кухни, уронив по пути мой самодельный подарок. Послышался стук каблука, а затем звон цветочных горшков, которые мы еще вечером оставили на полу, так и не пересадив несчастный плющ.

Не глядя на старших, я побежала на шум, поздоровалась с Вельзевул и, подобрав вещи в охапку, предложила чаю. Та цокнула языком, поправляя перчатку:

– Придется отказаться, – соизволила ответить незваная гостья. – Чтоб вас, Азар, вечно путаюсь в этой квартире.

– То ли дело замки, – согласился Рафаэль, прислонившись плечом к дверному косяку, – всего десяток опочивален.

– И столько же пыточных, – то ли парировала, то ли поддержала Вельзевул и кивнула на Азара: – Одолжишь на энное время? У нас что-то вроде дежурного совещания.

– Кто сказал, что я одолжусь? – фыркнул Азар, подойдя следом.

– Начальство, – ответила она, уже отвлекшись на телефон. Посмотрела на экран, цокнула языком и спросила: – Мелочь, который час сейчас в Москве?

Опекуны ответили вместо меня. Вельзевул поджала губы, отправила сообщение, а затем с раздражением махнула рукой.

– Все, Азар, б-з-з отсюда! Не выбешивай лишний раз. Мобильник, – обратилась она к Рафаэлю, – не выключай. Наберу скоро – дело будет.

В прихожей зазвонил домофон. Я побежала встречать друзей. Встретиться мы договорились еще вчера. Пете нужно было доделать какое-то задание из теории, которое он уже месяц откладывал по принципу: «не практическое – значит необязательное». Роме надоело сидеть дома на больничном после шрама. Тот почти зажил. Когда компания разместилась в гостиной, старшие уже разбрелись кто-куда.

Я все-таки заварила чай и теперь гоняла заварку по дну кружки, начитывая Мабиноги. Петя, скорчившись над тетрадкой судорожно марал листы под диктовку. Рома шуршал картами Таро, которые, как он с удовольствием похвастался, стащил в Мольвактене перед отъездом.

– Да нечего там смотреть, – я лизнула кончик пальца и зацепила уголок страницы. – Леший знает… Да куда! Леший сам не знает, что в его рогатой голове творится.

– Что он думает о тебе, – кивнул Рома и, изящно вывернув кисть, выудил картинку солнца с растянутой между румяными щеками улыбкой. – Во! Нормально он думает. А может на тебя просто смотреть невозможно и надо за километры обходить. Ай! – воскликнул он, увернувшись от летящего карандаша. Изогнулся назад, поднял его и с сожалением оглядел. – Вот так всегда. Предсказываешь людям судьбу, открываешь тайны, а тебя графитовыми кольями р-раз.

– Ромыч, завались на секунду, лан? – попросил Петя, не поднимая головы. – Как ещё раз эту телку звать?

– Рианнон, – повторила я, забирая карандаш. Мабиногион съехал с коленей на пол. – И она не телка, а богиня, между прочим. Рафаэль, ты в Москву надолго?

Последняя фраза улетела в сторону коридора, где мелькнули пепельные локоны. Старший склонил голову назад, придержавшись на дверь.

– Тридцать три года и пара столетий. Моргнуть не успеешь, – он подмигнул и скрылся в пустоте.

– Конфет надо было попросить, – очень своевременно пробормотал Петя.

Я моргнула. Опустила глаза к тексту. Как раз не вовремя, чтобы пропустить появление гостя, чей голос вывел в воздухе учтивое: "Учитесь?"

– Опа, здравия желаю, чё как оно? – поздоровался Рома, одной рукой убирая карты под ягодицы, параллельно протягивая вторую навстречу Гавриилу. – А мы тут да, прилежные такие.

– К Рафаэлю я не успел, – заметил он, отрешённо коснувшись поданной ладони.

– Буквально миг назад вышел, – отозвалась я. – Что-то передать?

– Это вновь о камертоне. Кажется, мы его отыскали, – как бы нехотя признался он и тут же добавил, разворачиваясь: – Нет поводов для беспокойства, отправлю, как только вернется.

– Стой! – воскликнула я. Вскочила на ноги, побежала за ним. – Стой…те, кому говорю, пожалуйста! Может, мы чем-то поможем? Быстрее будет. Где он там валяется?

Гавриил остановился. Он был из тех, чей взгляд так просто не забывается, а возвращается после во снах, кошмарах, видениях и остается отпечатком на душевных струнах. Взгляд, который, точно хирургический скальпель, вскрывает душу, вкладывает туда что-то или наоборот вынимает нужное, а после выходит не оставив даже боли. Только странное послевкусие от наркоза.

E quando vede l'uomo l'attosca[2]. Впрочем, это уже перебор.

– Источник указал на Навь, – тихо ответил он. – Дремучую, если говорить точнее.

– Ну вот! – обрадовалась я и все-таки отпустила его рукав. – Мы же вактаре. Нам этот лес как родной. Найдем – моргнуть не успеете. Разрешите?

Старший окропил комнату взглядом серебристых глаз и снова посмотрел на меня. Ни с лица, ни с тона голоса нельзя было снять ни следа эмоции.

– В глубине души, – начал он, – ты ожидаешь отказа. И, спроси меня твой мастер, – я бы запретил. Спроси Азар – промолчал. Спроси Рафаэль на публике – разрешил. Спроси он наедине – умыл бы руки. Тебе же, – он слегка склонил голову набок, точно размышляя и едва заметно повел плечами, – даю право выбирать путь самостоятельно.

– А если вылечу в кювет?

– Позови, – сказал тот и скрылся в пустоте.

– А если не дозовусь? – спросила я у пустоты.

– В смысле не дозовешься? Он же этот... – Петя защелкал пальцами, пытаясь вспомнить определение. – Ну, типа, как заведующий. Земля под его контролем. На пару с этой... Ну, смуглая с татуировками. Эти двое, типа, на связи должны быть всегда, в Правь почти не выходят. Хоть один из них должен в Яви тусоваться, если вдруг другой свалил, а то вдруг, типа, что пропустят, ну, ты сама со старшими живешь, видишь, что их дергают то телепатией, то еще как. Мастер говорил, что после аварии с камертоном у них типа глючит совсем и из Яви в Правь сообщения не идут без дополнительных штук. Пришлось телефон изобретать... – он на секунду задумался, почесывая маркером за ухом. – Странный тип какой-то, вам не кажется? Рафаэля ищет, хотя, клянусь вам, знал, что тот свалил. И легко так, типа, сразу информацию сдал. Типа, как с самого начала задумал нас отправить.

– А чего это Вы, гражданочка, артефактами заинтересовались? – спросил Рома. Мало того, что спросил, так еще свел брови и нахмурился, погладив подбородок.

Я не спеша подобрала книгу, перелистала, нагоняя загадочности. Знать о моей сделке с Хаедом Братьям было необязательно и даже вредно. Зато легендарные, пусть и непроверенные свойства камертона – хорошая удочка для тех, у кого есть проблемы в жизни. То есть, для всех.

– Помните, как межевик в лесу рассказывал? Эта железка умеет желания исполнять. Ну, если красиво говорить, реальность меняет. И! – добавила я, сгоняя скепсис с лиц. – Елисей Всеславович тоже об этом твердил. И старшие, – само привралось у меня, – много-много раз упоминали. Вы подумайте, сколько загадать можно, а главное – что! Он же круче какого-нибудь захудалого Грааля. И вылечит, и воскресит, и что придумаешь! Вот мы его найдем, попользуемся чуть-чуть, ну, что нам, много надо разве? Поделаем, значит, чего хотели и отдадим.

– Знаю я эти ваши желания, – сплюнул колпачок изо рта Петя. – Сплошное кидалово. И че ты будешь делать? Предков старых возвращать или с новыми, типа… Ну чё ты зыркаешь так, типа, я дом твой сжёг?

– Тебе съездить сложно? – в очередной раз захлопнув книжку, возмутилась я.

– Ты прям туда перется хочешь? – спросил Петя.

Рома, к его чести и, конечно, моему глубокому уважению, тут же согласился. Нам всего-то и нужно было, что пробраться в лес. По его прогнозу, мы управились бы за полчаса.

– Придурки, – диагностировал Петя.

– Ой, чё сразу пессимиздишь? Прогноз надо? Нате, – Рома принялся мешать карты со рвением, способным разжечь костер. – Я замучу и сигнификацию ситуации, и совет ещё по акции.

– Ага, а хочешь акцию "получи люлей от мастеров без смс и регистрации"? Типа, если попадём.

– На, смотри, – Рома вытащил карту и кинул на ковёр. На нас глазел перевернутый темный жнец. – Красавчик, а? И шестерка пентаклей ещё на дне. Тоже вверх ногами. Блин, мэ-бэ я всю колоду перевернул. Не суть, короче, классно все. Пентакли это деньги, а Смерть она вообще милашка. Готическая вся такая. Не паникуйте. Нам бы только колесницу ещё где взять, – пробормотал Рома, почесывая подбородок краем "шестерки".

Я машинально отпила чай и поморщилась. К зубам приклеилась трава – заварка решила отомстить за беспокойство.

– Я поведу, – отозвался Петя, отрываясь от конспекта. – Но только поведу. Сяду в машине и буду ждать под воротами, пока вас не выпинают. Так как ты сказала?

– Пуйл, – устало повторила я.

– Будь здорова, – кивнул он, зачеркнув написанное. – Нет, честное слово, типа, если бы бумага меня лично оскорбила, я бы не стал ее такими словами портить. И на кой мы это зубарим?

За стеной кто-то знатно чихнул. В следующий момент в нос ударил запах гари. Мы подорвались с мест и бросились искать источник.

В коридоре жарился мой многострадальный форменный плащ. Рядом, с наслаждением прикрыв глаза, грелась жаба. Я тут же подобрала Котика с пола, чтобы не задавили. Рома помчался за водой. Петя стянул одежду с вешалки и принялся топтать пламя. Огонь точно игривый зверь, выскальзывал из-под подошв, прижимался к ткани, подскакивал в воздух, плевался до мороза горячими искрами. Один его вид завораживал, не давал двинутся с места. Чудо. Маленькое чудо.

Шипение и плеск привели меня в чувство. Мы молча пялились на чёрное мокрое месиво. Наконец я решила спросить:

– И в чем мне теперь ехать?

– Давай поиграем в царевну лягушку? – отозвался Петя. – Читала сказку? Сейчас шкуру срежем... Ой, какая грозная! Да ладно, шучу.

Он примирительно поднял руки. Я расслаблять брови не спешила и только сильнее прижала Котика к себе.

– Знаете, чего думаю? – произнёс Рома, поигрывая пустым стаканом. – Пускай живность в качестве наказания с нами едет. Скажем, что нашли чмуха и хотим отнести на родину. А ты пока во, напомни Азару про коммунизм. Его пальто тут осталось.

Мы покинули дом почти налегке. От каждого движения клацали пуговицы. Тихо бряцали друг о друга цепочки. В кармане шуршал моток старых струн. По пути я со скуки стала вязать их в один длинный канат, чтобы получилась скакалка. Рома здорово помог, откопав в бардачке плоскогубцы.

Не знаю, все ли возят с собой железо для хальсбанда, дымовые бусины и всякие острые штуки. Наверное, нет, ведь не каждый умеет водить на листе, не каждому хочется сгонять на выходные в Навь, не каждого туда пустят. Разрешат ли пройти нам – вопрос слишком большой для скромного салона потрепанного автомобиля.

Петя припарковался у забора. Сунув Котика в коробку, я и Рома приблизились к воротам, за которыми виднелся домик охранника. Брат замахал руками:

– Эй, фьють! – свистнул он. – Избушка, родная, выплюнь Ягу на пару минут. Нам тут одну жабу надо в печь сунуть. К лесу задом там… че там.

Я постучала по прутьям. На шум из дома вывалился вэкст. Потирая лицо темнеющими пальцами, он доковылял к нам и, хмуро глядя сквозь серебряную решетку спросил:

– Чего орете?

– Мы чмуха нашли, – заявила я, протягивая коробку.

– Поздравляю, – буркнул вэкст, подслеповато всматриваясь за наши спины. – А мастера где?

– Заняты, – быстро соврал Рома. – Велели Вам самостоятельно отнести.

Охранник хмыкнул и, сощурившись еще сильнее, склонился к коробке.

– Плохо чмуха в картоне держать, – заметил он и вдруг спросил: – А это, часом, не тот детеныш, которого вы увозили недавно?

– Что Вы! – пожалуй, чересчур ярко возразила я. – Да этот совсем не похож. Не зеленый, а какой-то... И глазами лупает. Да моя Котик так никогда! И вообще, он в канаве сидел, – непонятно зачем вылетело у меня.

Вэкст вздохнул так, будто одним своим существованием делал нам великое одолжение, и потянулся за ключами.

– Ну, в канаве так в канаве. Идемте. Не-не, – остановил он Рому, – один кто-то. Нечего толпами шастать. Девушка, за мной.

Даже в панике оглянуться на Брата я не смогла – вэкст шел позади. Только на пороге глазам открылась картина маслом: забор, Рома, повисший на нем, и Петя, махающий его телефоном. Видимо, тот выпал, когда хозяин полез на прутья.

Охранник, слава всем, кому можно, ничего не заметил, оставил нас с жабой на пороге, а сам зашел в дом за умными бумагами. Я вынула Котика из коробки и прижала к себе, как маленького ребенка, продолжая наблюдать за мальчиками.

Петя тем временем психанул, плюнул под ноги и полез следом за другом. Рома спрыгнул в кусты и махал мне оттуда, загребая воздух.

– Стойте! – шикнула я и прижала дверь локтем. Сняла с пальто цепочку и перевязала ей ручку двери и ближайшего окна. Затем слетела на землю и понеслась к деревьям.

Мы бежали так, словно за нами гнались псы с фоторужьями. Перепрыжками через кочки и бревна, куда-то вглубь, подальше от тропы. Хуже всех приходилось конечно Котику. Бедная жаба очень старательно сидела на руках.

Чем дальше в лес, тем дольше ищут. С каждым метром деревья сходились гуще, скрывая итак хмурое небо. Дыхание не то чтобы сбилось, его в принципе свергли. Какая-то часть меня внезапно сочла гениальной идею закрыть глаза и так хоть немного передохнуть. Естественно, именно в этот момент под ногу подлез очередной корень, и я вместе с Котиком плюхнулась в траву.

Мальчики, окликнутые кваканьем, затормозили. Рома словил в охапку поскакавшую прочь жабу. Петя приблизился ко мне, подтянул за шиворот, вглядываясь в заросли позади.

– Хвоста вроде нет, – пробормотал он.

– И крыльев тоже, – отозвалась я. – Зато ноги на месте. Это чьи, кстати?

Друзья вздернули носы туда, куда я указала пальцем. Рома протяжным шепотом оценил ситуацию, хотя, по-моему, она не заслуживала каких-то особенных грубостей. Просто мимо нас шел огромный навий.

Длинные лохматые волосы прикрывали спину и падали на лоб, где, едва касаясь линии переносицы, поблескивал один единственный глаз. Плечи, локти и грудь оплетала цепь. Лапу тот согнул, прижал к животу, удерживая на ладони что-то серое.

Я встретилась глазами с каждым из команды и махнула головой. Петя замахал своей в десять раз быстрее и ткнул пальцем в обратную сторону. Рома же, пересадив жабу в одну руку, стал показывать целый спектакль. «Лихо, круг, два, щекотка, кулак, мы, смайлик». Я кивнула, хотя насчет смайлика не очень понятно вышло. Петя показал фигу.

Лихо тем временем уже отошло за деревья, повалив часть из них. Далеко-далеко впереди забрезжил просвет и, как показалось, заблестела вода. Рома перепрыгнул через корень и затараторил:

– Если идти к пущевику, то через Смородину. Этот же прется в сторону Дремучей. Если мы его догоним, то можно залезть ему хотя бы на ступню и перелететь на ней. План?

– Чел, вынь уши из задницы и послушай себя заново, – сказал Петя.

– Не трогай уши, оно уходит! – от паники разозлилась я, схватила Петю за локоть и потянула следом за Лихом. Рома поступил так же.

– Да вы… – неожиданно громко вскрикнул Петя и прикусил язык.

Лихо обернулось. Постояло пару минут, в недоумении рассматривая лес, что-то ухнуло и зашагало дальше. Теперь уже никто не сопротивлялся, хотя этот самый «Никто» и продолжал оглядываться, норовя сбежать.

Одна из цепей свисала и волочилась по земле. Рома отпустил друга, опустил Котика в траву и вспрыгнул первый. Петя в очередной раз что-то шепнул себе под нос и влез на толстое звено. Я, оглядываясь, сняла с пальто новую цепочку, накинула на жабу, как ошейник, и оставила одну. Затем с силой выдохнула, разогналась и забралась следом за мальчиками. Навий вроде ничего не заметил. Чтобы не потонуть при переправе мы стали карабкаться выше.

Скользкий металл перемежался со ржавыми пятнами, от которых краснели ладони. Подобравшись к бедру, Рома пересел на суму великана и помог заползти нам. От каждого шага и сумка и вся наша троица мерно подпрыгивали на месте. Чтобы не съехать с дубленой кожи Петя обнял ремень и, на удивление, разрешил вцепиться в его куртку. Я наконец выпрямилась и огляделась.

Лихо, не подозревая что ненадолго превратилось в бесплатный фуникулер, действительно шло в сторону Дремучей. Вот уже и Мольвактен остался за спиной, у ног заплескалась Смородина. Огромные ступни под взрывы брызг зашлепали по дну. Капли долетели до нас, но без энтузиазма – никто даже не поморщился. Зато возмутилось нечто иное – в районе груди перевозчика недовольно мяукнули.

Только сейчас я обратила внимание на законного пассажира – на широкой ладони все это время восседала серьёзная серая кошка. Жутко похожая на нашего Кузю, но на коготках леди сделала укрепление железом. А так, даже манера ворчать напоминала маленького домового. Петя заметил мое любопытство и попытался в юмор, спросив:

– Можно считать, что нам показали Кузькину мать?

По настойчивой просьбе пушистой госпожи, Лихо приподняло ее к груди. Шаг, другой, и мы официально ступили на чужую территорию. Я похлопала друзей по плечам, мол, пора бы слезть.

Мы стали потихоньку ползти назад по скользким звеньям, уворачиваясь от веток-хлыстов. Пуща обволакивала нас мраком, проглатывая эхо.

Когда Рома умудрился спрыгнуть на землю, навий остановился сам. Из-под темной кроны ближайшего дуба донесся раздраженный вопрос:

– Кто? Зачем?

Кошка заурчала. Петя прямо-таки скатился с цепи и замахал мне, делая страшные глаза.

– Не дам! – скрипнули в ответ. – Мое. Сам нашел. У беспятого отобрал. Играть буду. Сам. Вот.

Я притормозила и кивнула в сторону кошки. Петя состроил страдальческую мину и махнул так, будто кого-то бил. Урчание наверху сменилось ворчанием. Лихо тоже что-то замычало.

– Пш-ш-шли, – зашелестел пущевик. – Не хочу оно. Устали.

Петя словил меня прежде чем в кудрявую макушку прилетело кулаком. Лихо замахнулось свободной ручищей и смяло верхушку одной из елей.

Подгоняемые хрипом и треском мы бросились куда-то во мглу зарослей. В глубине корней блеснул кинжал Ромы. Я скользнула туда, стянув за собой Петю. Следом, перекрыв выход прилетело бревно.

– Сегодня, походу, черная пятница, – сказал Рома. – Что за очередь? На раздачу волшебных люлей?

– А где мы? – спросила я, озираясь. В щели посыпался песок.

– Лично я в шоке, – громким шепотом заявил Петя. – Ты че творишь?

Рома пилил ветку над собой.

– Выход, – бросил он. Клинок взвизгнул, наткнувшись на камень. Где-то совсем близко рухнул ствол. – Нас тут затопчут. И вообще, тьфу, блин, дрянь! – сверху вновь полетела пыль. Рома сплюнул и продолжил: – Пока эти заняты надо железку найти. Она явно…

От скрипа побежали мурашки. Дерево над нами потянули из земли. Со всех сторон полетели грязь, мох, щепки. Один из корней оторвался, показался проход.

– Валим, валим, валим! – заорал Петя, пнув наши спины.

Мы ринулись на волю, пригибаясь и уворачиваясь от песка и сучьев. Рома затормозил, проехав по земле, развернулся на ходу, рисуя руны прямо в воздухе. Формулы полетели в навьих, разбиваясь о тела ярким фейерверком. Лихо отпустило шею одного врага и пошло на другого. Петя бросился другу на помощь. Мальчики побежали к берегу, уводя великана за собой.

Кошка прыгнула на пущевика, перебежала к шее, где на веревке болтался кусок камертона. Навий заметался, замахал лапами, пытаясь сбить живность, точно комара, и невольно отступал куда-то в сторону.

Идея пришла глупая, но кто кому здесь обещал интеллектуальные игры? Я вынула из кармана моток струн и побежала туда, где по расчётам, должен был пройти братец Хальпарена. Завязать узел вокруг хотя бы одного ствола длины не хватало. Я вспомнила, что вообще то учусь на вактаре, и нарисовала маленький щит, прижав с его помощью медный кончик к коре. Другой конец оставила в руках и отбежала подальше.

Навьи, кружась в одичалом танце, приближались. Шаг – ступня зацепилась за растяжку. Струны выскользнули из хватки, едва не содрав кожу. Руна сорвалась, наддав пинка выбросом энергии. Меня толкнуло на землю и тут же откатило в сторону. Пущевик споткнулся, запрыгал на одной ноге, не удержался и рухнул на лес.

Дремучая отозвалась аплодисментами треска, гула, скрипов, всплесками щепок. Ухнуло Лихо. Следом заверещала кошка. Я вскочила и побежала на звук.

Огромное тело примяло под себя часть деревьев и сейчас лежало почти неподвижно, точно без сознания. У повернутого подбородка мелькал пушистый хвост. Кошка скреблась под грубую грудь, пытаясь выудить из-под нее кулон-обломок. Мое появление встретили шипением. Я подняла перед собой пустые ладони и предложила:

– Давай вместе?

Серая шерсть встала дыбом. Спина изогнулась. Показались блестящие клыки. Я покачала головой:

– Дурочка. Мы же так ничего не достанем. Ему бы плечо приподнять и…

Мир потемнел. Сверху, точно клетка-ловушка меня накрыла огромная кисть. В щели меж костяшек показалась ступня. Пальцы стали сжиматься в кулак. Я пнула ближайший из них носочком кед. Как не удивительно, ничего не изменилось. Сперва. А затем Лихо вдруг взревело и отдернуло лапу. Вспыхнул зеленый свет.

Я бросилась к кустам. Хальпарен на бегу словил меня и оттащил с дороги. Новая вспышка, но уже иного цвета. Сияние плавно растворялось во мраке, очертив силуэт Рафаэля.

Он стоял, как та остро-хрупкая, стойкая по-солдатски, но безмятежная до безразличия фигурка в ладье над отражением взвинченных кипарисов Острова мертвых, приложив пальцы к переносице склонившегося на коленях Лиха. Единственный глаз будто запылился, зрачок был неподвижен. Как и сам навий. Тот сидел в сонном оцепенении и пялился на руку у носа. Старший оглянулся на тело пущевика.

– Встань, пожалуйста.

Он очнулся, закряхтел, приподнялся на локте. Желтая радужка затуманилась, переносица искривилась от удара.

– Друг мой, будь так добр, – Рафаэль протянул ладонь. Пущевик, точно заколдованный медленно положил в нее железо. – Вот и славно, – старший склонил голову набок, Лихо повторило. – Ли, солнце, хочешь поиграться? Ах, ну да, – поправился он, вспомнив о нашем состоянии, – тогда в следующий раз. Спи, лесное дитя, отдыхай, мой хороший.

Огромное тело легло на землю с облегченным "уф".

– А ты… – мягкий голос закутался в тон напускной задумчивости. – Скройся пока подальше в пущу.

Лихо послушно поднялось с колен и, точно под гипнозом затопало туда, где деревьев еще не наломали. Рафаэль подкинул обломок камертона в руке, поймал и, пряча в карман, развернулся на каблуках. На шелковой блузе не уснуло ни единой пылинки.

– Как дела? – поинтересовался он. – Души в пункт выдачи никто не отнес?

– Планируют! – позвал Рома, согнувшись над Петей.

Рафаэль парящим шагом приблизился к нему. Опустился на колено, убрал ему волосы со лба. Глаза Брата были закрыты, но дыхание, вроде бы, еще волновало грудь.

Хальпарен дернул меня за рукав пальто:

– Какого тебя носит по мирам? Ни с первого, ни с десятого раза не доходит.

Я подняла взгляд на него. Опустила, молча оценив гримасу гнева на четверочку, и на выдохе произнесла:

– Простите, Хальпарен.

Он открыл рот, собираясь ответить, и замер. Рома как-то рассказывал, что так же реагировала его мама, когда тот в шутку развал ее по имени-отчеству.

– Как... – начал было он.

– Хальпарен! – позвал Константин, придерживая голос в низкой тональности, чтобы звучать спокойно. – Брат, у нас проблема. Петя, – сделал паузу, зачем-то схватившись за свое запястье. – Он спит, а значит Елисей... – поднял голову, встретившись глазами с магистром. – Отрекся?

– Нет.

Это было одно из тех утверждений, которое бросает мозг в ответ на любую катастрофу. "Нет, этого не может быть. Люди не умирают. Друзья не предают. Этого не существует". И тому подобное

– То есть… – поправился Хальпарен, оглядывая нас, точно ожидая нападения.

– Тело в Смотровой, – молвил Рафаэль. – А душа, – он на миг замер, прикрыв веки, как если бы что-то вспоминал, а затем покачал головой: – Нет, души не вижу.

– Он ушел? Ушел на лист? – допытывался Константин, хотя итак знал ответ, продолжая сжимать запястье, точно искал собственный пульс. – Навь и высшие миры… Аксель, ты, – он заморгал, поглаживая лоб на этот раз, похоже, в поисках взлетевших к челке бровей, – ты же теперь единственный магистр.

– Вы возглавите Братство? – воскликнул Рома. Будь Петя в сознании уже бы обматерил весь лес.

– Нет, – повторил Хальпарен. Спину он держал так, будто позвоночник заменили на трубу балетного станка.

– Больше некому.

– И потому мы будем собирать пир из объедков? Славянскому Братству нужен нормальный магистр, а не ходячее проклятие.

– С тех пор прошло два столетия. Ты изменился, Брат. Все изменилось.

– Ничего не меняется. Ничего не изменилось. Я снова мастер, с малюткой-абсолютницей, которую придется отправить на бойню с ранаре, где она снова погибнет, а я не успею вымолвить и слова. Мир покатится в тартарары, а без камертона и вовсе расколется до конца.

– Аксель, – воззвал к нему Константин.

– Нет, – твердо повторил он. – Мы сейчас вернёмся в Братство и там спокойно решим, все вместе. Такие вещи так просто не делаются.

Магистр твердой рукой вытащил телефон и, взмахнув плащом, унесся к еще живым деревьям, подальше от нас.

Мяукнула кошка. Рома все еще держал ее в курточном коконе.

– Пусти Баю, – сказал Константин. – Вы ее замучали.

– Это мы-то? – вскинулся Рома, но куртку бросил. Взъерошенная Бая выкатилась на траву, фыркнула и скрылась в лесу.

– Котик! – вдруг вспомнила я, чуть не задохнувшись от внезапной паники.

– Быстро ты соображаешь, – сказал Рома. – Но вообще, технически, это уже кошка, взрослая.

– Да нет! Жаба моя. Чмух! Ее надо найти. Мы ее бросили. На ней цепь накинута, как ошейник, чтобы не потерялась…

– Лили, сейчас нет времени, – осадил Константин.

– Мне не надо время, мне надо Котик! Она одна! Она же плачет! – зашлась в истерике я. Рафаэль оставил Петю, положил руку мне на макушку и заглянул в глаза:

– Цепь с пальто? – спросил он. Получил десять кивков и шепнул: – Сейчас.

В чаще послышался шум, мяуканье Баи, чих, и наконец из кустов выкатилась, увлекаемая ошейником жаба. Рафаэль словил ее и прижал к себе одной рукой.

Вернулся Хальпарен. Из-под штукатурки раздражения легкой, едва заметной дрожью начинало струиться отчаяние. Как и все взрослые в страхе и растерянности он начал злиться.

– Петра на спину и все к Рафаэлю сию же минуту, – скомандовал он. Выговор стал похож на пулеметную очередь.

– Мы так все и оставим?

– На каком языке мне повторить?

Спустя пару мгновений мы уже были в Братстве. С порога на нас накинулись мастера. Вактаре, уже прознавшие об уходе старшего магистра, столпились в коридоре и ждали зрелищ.

Хальпарен жестом остановил особенно активных вопрошающих и поднял ладонь, как когда-то в Мольвактене. Все умолкли. Он не повысил голоса, даже наоборот, но от эха его слов, казалось, тяжелел воздух.

– Петра к дежурным, подмастерья – вольно, мастера – в Смотровую сию секунду. Ждем меня. Тех, кто на заданиях не трогать, панику отставить. Ушли.

Под суетливые шепотки ряды постепенно редели, толпа перетекла к лестнице. Магистр повернулся ко мне.

– Лили, ради Нави и листов, побудь сейчас с Рафаэлем. Никуда не лезь, не подставляй меня хоть раз за год. Мне придется много решать, так что еще раз – ни шагу из дому. Поняла?

– Да, магистр Хальпарен.

– Не зови меня так, – поморщился он.

– Имя Вам не нравится, прозвище не нравится, может мне с Вами вообще не заговаривать?

– Так прекращай этот детский сад, – он потянулся к моему плечу, но я отступила и указала на лестницу.

– Идите.

Хальпарен собрал пальцы в кулак, поджал челюсть. Затем спрятал руку в карман. Развернулся. Двинулся к ступеням.

– Зря ты так, – с налетом сожаления произнес Рафаэль.

– А он не зря? – снова зашлась я, под внутренний звон слетевших тормозов. – Он вечно, постоянно недоволен, вечно на меня… А я! Детский сад! Я стараюсь, слышишь ты?! Стараюсь так, как умею. Разве я виновата, что у вас тут постоянно случается какая-то… Да! Я, может, вообще! Не хочу! Никаких этих ваших штук! Я хочу нормальную! Спокойную! Жизнь! Как у всех детей. Чтобы меня любили! Опекали, учили играть в куклы, смотрели со мной мультики. Почему меня не любить? Почему я не могу играть? Я хочу, как все, как все маленькие. Почему все у меня это забирают? Я ребенком хочу. А не-не стоять над трупами друзей, зверушек и получать-получать, лист, блин, возьми, еще за это подзатыльники! Молчи! – пискнула я, закрывая уши ладонями. Старший с интересом склонил голову набок. – Даже, даже и… и не говори ничего сейчас, а то и на тебя накричу. Что, думаешь не придумаю за что? Хороший такой? Все вы тут хорошие. Суперестесственные идиоты! Решить ничего не можете, живете, как будто времени нет. А для меня существует! Я скоро вырасту, и никто меня так и не полюбит. Совсем. Потому что большая. А сейчас что? Все! Достали. Иди домой давай.

Я крутанулась на носках и первой зашагала прочь из коридора.

Мы прошли всего пару метров, когда Рафаэль вдруг покачнулся, приостановился и коснулся виска, словно боролся с головокружением. Я словила его за рукав.

– Ты чего?

– Что-то случилось, – промолвил он. Взгляд помутился. Старший прикрыл веки и потянул меня за руку: – Идем.

Он ступил в пустоту и вывел в гостиную.

Я мгновенно отскочила к шкафу, схватившись за хальсбанд. Котик свалилась на пол и покатилась под рояль. Беспорядочная многорукая тень коснулась подошв.

Гавриил и Седой оглянулись на нас, отвернувшись от Азара. Тот вертелся посреди комнаты, отбиваясь от тройки маленьких существ, похожих на летучих мышей. Они цеплялись ему в волосы и одежду, непрестанно вереща и хихикая. Брюнетка держала вокруг них блестящий купол, поглаживая воздух напряженными пальцами.

Резкий гул. Стену заслонила мутная панель, перекрыв выход. В комнате воцарилась тишина. Все посмотрели на Рафаэля.

– Друзья, разрешите предложить, – мягко молвил он, опуская еще мерцающую кисть. – Сейчас мы все остановимся и успокоимся. Затем вы отпустите своего коллегу и объяснитесь в цивилизованной манере, после чего мы обсудим происходящее. Согласие можно выразить дыханием.

– Ты против княжеской воли? – крякнул один из тройки.

– Я против несправедливости. В этой стране законы подразумевают демократию. Немного странно выходит вести диалог пока одного из его участников пытаются разорвать на кусочки. Итак, будьте великодушны.

Седой нехотя махнул тройке, оперся о стену, закурил. Брюнетка опустилась в кресло, закинула ногу на ногу и в почти терпеливом ожидании уставилась на Рафаэля. Азар с показным отвращением отряхнул рукава, подошёл к нему, обнял за плечо. Существа, повинуясь жесту, отлетели в сторону и теперь поглядывали на меня. Я прижалась к стене, скрестив пальцы за спиной.

– Итак? – повторил Рафаэль.

– Ты знаешь, у нас сейчас решается важный вопрос, – начал Седой. – О должности хранителя кристалла. Княгиня предупреждала Азара о возможном выборе…

– И я предельно ясно обозначил свою позицию, – стараясь сохранять спокойствие отчеканил тот.

– Твоя позиция, – вмешалась Брюнетка, на эмоциях упершись в подлокотники, – слуга воли Начальства.

– И по воле Начальства он должен находиться на Земле, выполняя свои обязанности, – заметил Рафаэль. – Не проигрышно ли будет оставлять пост мне одному? Я вашим приказам подчиняться не обязан.

– Поставим другого, – пожала плечами она, снова откинувшись на спинку. – Что у нас, по-твоему, работников не хватит?

– А почему бы не выбрать этого прекрасного «другого» хранителем?

– Все так решили. Не слишком занят, раз времени на жизнь хватает, да и по стихии огня лучший специалист, что будет полезно в конце времен. Гораздо полезнее подпорченного Рыжего. Ты не нагулялся?

– Решили! – фыркнул Азар. – А с Начальством вы свое решение, – на последнем слове он сделал акцент, – обсудили? Что-то мне кажется там крайне удивятся.

– Позвать Рагуила? – спросил Гавриил.

– Не надо! – хором отозвались старшие.

– Я сейчас не Рагуила, – вновь стал закипать Азар, – я сейчас само Начальство и призову. И будете объяснять какое право вы имеете нарушать разрешение, которое было этим самым Начальством выдано!

– Вас обещали не разлучать, – ответил Гавриил, – и преступать клятвы никто не планирует. Технически, вас не разлучают. По поводу уз... Не глядите на меня так, – добавил тот, обращаясь к опекунам, – лезть в мысли нет надобности. Ваши лица сами по себе – трагическая пьеса со знаком вопроса. Я превосходно знаю теорию струн – наслушался за свое время достаточно историй от вактаре. Ваши узлы вышли крепче, чем у мастеров с подмастерьями, но беспокоиться не стоит. Расстоянием разорвать их невозможно. Да, безусловно, тянутся они больно, но к боли привыкаешь, ведь так? Терпели и нам велели. К тому же видеться все еще разрешат. Именно благодаря просьбе с твоей, Азар, стороны, Рафаэлю позволят спускаться к тебе. Верно? – уточнил он у Седого.

– Ну, ты можешь заходить время от времени. Не часто, конечно, для пространства вредно, сам понимаешь. Но как свободная минутка найдется, и у нас особого потока не будет, и, если никого твое появление не смутит, и так далее.

– А можешь просто к нам перейти. Пару струнок чикнем, это не боль...

Крышка рояля с оглушительным грохотом рухнула. Лампочка моргнула. Брюнетка подскочила и царапнула ногтями несчастные подлокотники. Седой выронил сигарету на пол и тут же придавил ногой. Гавриил прикрыл глаза. Рафаэль словил Азара за плечо.

– Постой, – шепнул он. – Это шутка.

– Я тоже сейчас пошучу. Так пошучу, от смеха подохнут.

– Бледный, не дури голову, – сморщился Седой, пряча пачку в карман. – Давайте по коням уже. Рафаэль, убери барьер.

Азар загородил того рукой и встал чуть впереди.

– Приказы отдаем, значит? Просить, – с нажимом перебил он оправдание коллеги, – на коленях будешь.

– А вы уверены, что нам такой хранитель нужен? – с насмешкой в голосе спросила Брюнетка, демонстративно отвернувшись от моих опекунов. – Ещё с катушек слетит – кристалл наш спалит к праматери.

– Ничего, приструнят, – хихикнул кто-то из тройки.

– Если ваши струны первыми с узлов не слетят.

– Рафаэль, успокойся, – сказал Гавриил. Тон его потерял покрытие безразличия, обнажив беспокойство, отчего улыбка на губах опекуна стала ещё лучезарнее. Как в рекламе зубной пасты.

– Спокоен. Как пульс покойника, – в реплики стал пробиваться мягкий смех. – Как фантазия у Гете.

– Это не наше дело, Рафаэль, – Гавриил, не обращая внимания на реакции коллег, – Лучше не вмешиваться...

– Не вмешиваться? – переспросил тот и дал себе волю наконец посмеяться подольше. Тихий, почти шепчущий шелест его истерики нагнал мурашек откуда-то изнутри. – Начальству ты тоже предлагал не вмешиваться две тысячи лет назад?

– Рафаэль, – Гавриил заговорил тише. Вид стал очень взволнованный. – Успокойся, пожалуйста. Ты на грани. Прошу тебя…

– Это я тебя прошу. Одна единственная просьба за все тысячелетия. Нет, не, даже, даже не думай, – ласковым шепотом перебил он возражения, – напоминать про «неприкосновенность». Иначе мне придется упрекать ваши безразличные спины. Но если тогда мы все-таки выстрадали разрешение самостоятельно, то теперь, спустя века молчания, я впервые взмолился о поддержке. И ты отнимешь у меня голос? Хорошо. Прекрасно, подойдем к вопросу иначе. Пустите, уйду с ним. Или вместо? Как угодно.

Звонок телефона перебил его речь. На вечно безразличном лице Седого нарисовалась жуткая паника. Он мгновенно поднял трубку, раз десять повторил торопливое «да-да-да», прижал динамик к груди и шикнул.

– Пора. Уже! Ведите, как хотите.

Брюнетка нервно прикусила губу и щелкнула пальцем в сторону Азара. Тот ахнул и согнулся пополам. Существа подлетели к нему, снова цепляясь в одежду.

– Стойте! – воскликнул Рафаэль и, хотя Гавриил словил его за руку, взмолился: – Ради всего святого, ради Начальства и великого замысла.

Едва уловимый жест кисти коллеги стал последней каплей. Старший замер, уронил голову на грудь. Будто лопнула верёвочка, державшая навесу куклу-марионетку. Колени ударились об пол. Лицо скрылось за волосами. Ни слово, ни стон, ни единый вздох не выдали слёз. Только жуткое серое пятнышко на белоснежных брюках. Ещё одно. И ещё. Лицо же Гавриила я видела прекрасно, но намек на эмоции не нашли бы и всем отделением полиции. Он кивнул коллегам. Затем подхватил Рафаэля под локоть и исчез вместе с ним.

Азар зарычал как раненный пес и рванулся было туда, где они только что стояли, но тройка потащила прочь. Я не выдержала. Бросилась наперерез, словила его за рукав и потянула на себя.

– Так нельзя!

Кто-то схватил меня за шиворот и дёрнул назад. Воротник резанул горло. Ткань выскользнула из-под пальцев, и я шлёпнулась на пол.

– Не трожьте ребёнка! – вскричал Азар.

Но ни его, ни меня уже никто не слушал. Тройка возбужденно пищала. Седой подскочил к ним. Брюнетка стянула Азара за рубашку, махнула рукой в потолок. Барьер с жалобным звоном рассыпался. Мгновение и все шестеро скрылись в пустоте.

Примечания:

[1] «Солнце согревает все» (лат.). Песня из сборника Carmina burana.

[2] И когда взглянет на человека, отравляет его (ит.).

Глава 14

Когда на улице зажегся первый фонарь, я встала. Подошла к двери. Зачем-то закрыла на цепочку. Потом вернулась в гостиную. Выбросила недокуренный бычок. Подняла разбросанные листы, уложила их ровной стопкой на крышку рояля. Забрала смятую картонную корону Котика, отнесла в урну. Включила чайник, хотя пить ничего не собиралась. Очень хотелось спать.

Наверху было пусто и тихо. Из спальни по полу тянулся шлейф света. Не уютного и домашнего, а чужого, городского, вечернего.

Безнадега для каждого подбирает особое обличие. Для кого-то она предстает в виде заляпанного дождем оконного стекла, которое, чтоб оно треснуло, вы только недавно набрались храбрости вымыть. Для другого это пустующие комнаты, где из красок вечерней палитры налоги не взимают только с оттенка трехслойной пыли. Для меня была улица, окутанная ночным, до удушья плотным туманом. Местами его разрывают оранжевые кляксы фонарей или черные нитки тонких деревьев. А больше ничего. Остальное сожрала тьма. И кажется, что так будет всегда. Что ничего кроме этой размазни не существует. Остаётся только идти дальше, чтобы в какой-то момент упасть от усталости в холодную лужу и отоспаться лет на вечность.

Кроме моей комнаты была открыта еще одна. Здесь хранилась часть инструментов, пылились всякие древности: от кривых подсвечников до часов, мерно размахивавших тяжелым маятником, подгоняя время. Около одного из шкафов висела пробковая доска с фотографиями, вырезками и остальной макулатурой. Среди прочего к ней прикололи страницу с кривыми палочками – мое первое «произведение», которое когда-то развеселило старших. Та весна теперь казалась далекой, мимолетной, нереальной. Удивительно как выгоревший на солнце лист может оживить в памяти целую картину: маленькая девочка подглядывает из-за угла за парой высших существ, позабавленных неловкой попыткой подружиться.

Оба окна спрятались за плотными шторами. Всю стену между ними занимал портрет. Позолоченная рамка выглядела много младше холста. В углу автор нацарапал год – 1512. Эпоха, когда человек обычно позирует так, будто к художнику его затащила мама, ведь надо же запечатлеть какой он красивый в этом парике. Обязательные атрибуты: выглаженные и слишком белые лица, обшитые бисером костюмы с пышными рукавами и воротники вроде тех, что вешают питомцам ветеринары. Но ни пошлость моды, ни краска не могли испортить Их. Грязные тени не сумеют скрыть нежность жестов. Тепло взглядов не смажет время. Я подошла ближе и коснулась светлого кружева, покрывшего кисти Рафаэля. Он сидел в красном бархатном кресле, сложив руки на подлокотнике, и слегка склонил голову, с насмешливым любопытством рассматривая противоположную стену, где когда-то корпел за мольбертом неизвестный мастер. Рядом, положив ладонь ему на плечо, стоял Азар. На поясе висел длинный меч, жутко похожий на тот, что служил мне хальсбандом.

Я села на пол. Прислонилась к полотну. Среди всего что сейчас хотелось: спать, есть, на ручки, и чтобы все стало хорошо – получилось только ныть. Слезы потекли сами по себе. Будто бы не душа кровоточила, а тело соблюдало настроенные природой правила. Если все плохо – надо плакать. А еще как следует причитать и вспоминать трогательные моменты. "Мы тебя в обиду не дадим". А кто же спасет от обиды вас? Ребенок? Испачканный соплями несмышленыш?

***

Высокая зеленая трава щекочет воздух над холмами. То тут, то там в землю впиваются белоснежные зубы-руины мраморных колонн. Впереди маячит неряшливый рыжий огонек. Петя сидит спиной ко мне на одном из обломков, что-то напевая себе под нос.

– Петя, – зову я, подходя ближе.

– …поступай так, как считаешь нужным, но если все отвернутся от тебя, уплывай, милая сестрёнка…[1]

– Петь! – я протягиваю руку к нему, но тут на плече сжимаются тонкие пальцы, и кто-то с силой тащит назад.

– Не смотри туда, сестра. Заглянешь раз – не оглянешься.

Сиаре стоит рядом. В его невероятных голубых глазах видно мое отражение. Только оно. Кругом мутная пустота. Жуткое ничего с привкусом одиночества.

– На что мне оглядываться? Что у меня осталось? Ничего. Все ушли. Даже глупый голос, который перебивает мои мысли. Все.

Видящий кладет ладонь мне на глаза. Мираж растворяется в приятной тьме. Остается только звук.

– Вот так свет не видно, но оно есть. Надо смотреть пока не видишь, – он опускает руку обратно на плечо и шепчет: – Тебя ждут.

«Прелестный ребенок, разве ты не знаешь, что ты юна – у тебя вся жизнь впереди, и ты можешь расстаться с этим слишком скоро. Чересчур скоро».

***

Сквозь сон донесся треск звонка. Я откашлялась, вытерла нос рукавом и пошла открывать. На пороге стоял Рома. На секунду он показался галлюцинацией – очень странно было видеть перед собой живое существо со знакомыми чертами. И еще страннее, что оно двигалось и говорило.

– Ли, я тебе, – Рома сходу потянулся к рюкзаку. – Привет, ага. Короче, это – суп, – он протянул пластиковый контейнер с густой жижей внутри и наконец встретился со мной глазами. – Все плохо?

В голосе не сквозило ни жалости, ни трепета, ни обнадеживающего тепла. Просто терпеливая готовность ко всему, что последует за таким вопросом. Будь то истерика или сухое «да». Я пожала плечами. Рома кивнул, зашел в квартиру, закрыл дверь, повел меня на кухню. Там он перелил суп в тарелку, погрел, поставил на стол и сел рядом.

От полутеплого бульона пахло так, что сводило желудок. Несмотря на голод, прожевать один несчастный кубик картошки оказалось непосильным трудом. Мысли будто столпились где-то в горле, мешая проглотить еду. «Кто же вас от обиды спасет?» А кто же на них эту обиду накликал?

Опять потекли слезы. Прямо в суп. Рома похлопал меня по руке.

Сколько раз ты себе обещала перестать ныть после лёжа в луже собственных соплей?

Я с силой замотала головой, прогоняя голос. На Ромин вопрос только вскинула ладонь, выхватила из подставки салфетку, вытерла лицо, шумно высморкалась. Затем бросила ложку в суп – та для большего драматизма звякнула о тарелку, – и выпалила:

– Мне нужен Хаед. Старший такой, рыжий-инвалид, раньше, говорят, с камертоном работал, – пояснила я. Дождавшись пока Рома припомнит, продолжила: – У меня к нему дело есть. Надо вызвать как-то. Желательно без пентаграмм и свечей.

– Этого не позовешь, – возразил он. – Может в Прави сидеть. А туда даже старшие сами не дотягивают. Тут только если звонить.

– А что делать, если парень не дал номерок?

– Обращаться к подружке-хакеру, – ухмыльнулся Рома, выуживая из рюкзака телефон. – Запомни, братан, в контактах каждого уважающего себя человека должна быть пара-тройка чертил.

– Заметано, – сказала я. Отодвинула тарелку в сторону и предупредила: – Но прежде, мне нужна одна вещь.

Мы поднялись ко мне в комнату. Самые секретные сокровища хранились в картонной коробке из-под обуви, чтобы никто не догадался трогать ее без повода.

Я открыла ее. Выгнала оттуда Котика. Стала разгребать шуршащие башенки вещей: чьи-то красивые кости из Мольвактена, фотографии друзей, скомканные стихи Рафаэля, которые тот хотел выбросить, разрисованный рунами камень – недоделанный подарок Хальпарену, – и прочие очень важные предметы. Снова вытащила Котика, с напором усадив ее на пол. Выловила в уголке коричневый пузырек и сжала в кулаке. В очередной раз вытянула раздражённую жабу и сунула ее Роме, чтобы больше не лезла. Спрятала пузырёк в карман и сложила вещи назад. Подумала. Забрала Котика, посадила обратно в коробку. Можно было выдвигаться.

Полуживой плющ внезапно шевельнул побегом. Листья позеленели и потянулись к нам. Рома посмотрел на него, затем на меня и просто набрал номер. Не время сейчас было разбираться в природе листовых плющей и их отношений с куском камертона.

Из трубки потянулись рваные гудки, а затем цифры: "7-23-23". Когда связь оборвалась, я в очередной раз закатала рукава пальто, схватила друга за руку и повела к выходу.

Все фонари уже погасили и над остановкой светилось только несчастное расписание на четыре номера. Всю дорогу Рома послушно следовал за мной и теперь снова молчал, ожидая неизвестного. Я задрала голову. Шея приятно заболела. Ком в районе носа перекатился куда-то к горлу. Небо ленивой мглой растянулось над землёй, не выдавив на сегодня ни звёздочки. Сейчас склонять меня было не к чему, а вот повязать и потянуть без спроса следовало. Так удобнее. В конце концов, из детского сада я едва выросла, а думать самостоятельно – очень тяжёлая работа. К тому же у Начальства все равно были планы на каждую мою мысль. Неужели высшие силы настолько обезумели от скуки, что даже ход предсказуемой пешки интересен достаточно, чтобы пустить ее идти самостоятельно?

Я закрыла глаза. Тут же, как назло завизжали рельсы. Мы вошли в вагон как к себе домой, зажали кнопку и ступили на застывающий мрамор.

Рома подскочил, отряхивая подошвы, словно ступил в лужу. Затем топнул по полу. Вроде что-то понял. Отошёл в сторону от вырастающей колонны, зачем-то оттягивая и меня, и ошалело закружился, оглядываясь.

– А можно тут натянуть какой-нибудь фильтр адекватности? – спросил он, ворочая головой, как филин на приеме у ветеринара. – Это трогать можно? Опа! – Рома ткнул зеркало. То прогнулось на манер резины и выдавило палец назад. – Зацени, мы тут реально отражаемся. Ли, смотри, ты кривая!

Я потащила его прочь по коридору, стараясь не замечать того, что из серебристой глади за нами теперь наблюдало два искалеченных ифрита. Один, правда, чуть повыше.

Долго искать не пришлось. За столом нас встретила все та же компания, но без Брюнетки. Седой курил, Взъерошенный мешал карты. Хаед сидел с ними, выжидая.

– Роман-Романович, – протянул он, расплываясь в улыбке, – Вы теперь такой же красивый как я? Прелесть. А это вышел кто из-под земли? По-видимому, царственного рода, с короной на младенческом челе…

Я подошла к нему почти вплотную, сложила руки на груди и, придав лицу самое грозное выражение, на которое была способна, приказала:

– Встань!

– Чего?

– Встань, сказала.

Хаед усмехнулся, подмигнул коллегам и, с показной манерностью опустив ноги, поднялся из-за стола. Теперь, чтобы увидеть его глаза пришлось задрать голову едва не перегибаясь назад. И чего встать попросила? Лучше бы лег.

– Где Рафаэль и Азар?

– Рафаэль у своих, Азар у наших, – растягивая слова, ответил он. Унизительная ухмылка уверенности не придавала. Хаед рассматривал меня как миниатюрную собачонку, решившую облаять фонарный столб.

– Значит так, ты сейчас зовешь всех, кого надо, рассказываешь им про камертон и это свое «дельце», а потом, – здесь пришлось остановиться, перевести дух и сглотнуть. – А потом. Потом, в общем, сделаешь все, чтобы их вернули мне. Понятно?

Последнее слово эхом закружилось меж колонн и растворилось в издевательской тишине.

– Ишь как! – рассмеялся он, оборачиваясь к коллегам. – Ну, верите теперь? Говорил же, вся в лешего своего.

– А по мне, так натуральный Азар, – отозвался Взъерошенный. – Та еще истеричка. «Я бы с восторгом весь мир к милым повергнул стопам», – издевательский тон его карикатуры скрутился в ухе поросячьим хвостиком, – тьфу тебе в чакры, чертохульник! А если, говоришь, с ней вся троица работает, так лучше заранее застрелить, – тут он задумался, выбросил карту на стол, почесал нос и спросил: – С чего вообще кипишь? К Кристаллу еще прижиться надо, особенно ему после веков на Земле то. А за то время Белый слово за слово уши своим да нашим выкрутит, и дела как не было. Что он, ненаглядного своего не отмажет? Этот одуванчик и Начальство заткнет, только волю дай.

– В смысле? – перебил Хаед. – Его на мою должность что ли переводят?

– Ну а чью? У нас кристаллов много в трехмерном набросали? Хотя «волю» могут и не дать. Слышали, что Вальке пересказывали? Среброглазый его чуть что, так под ручку и домой на замок. Еще возьмут и не пустят назад к смертным, если психи свои не утихомирит.

– Вернут, – возразил Седой, выдыхая серое облако, – он подопечную взял.

– Ах ты ж, точно, – вздохнул Взъерошенный. Закусил уголок карточного веера и уставился на пиковую восьмерку. – Слышите, народ, может и нам уже какую петицию подписать, крещение придумать? Чтобы тоже закрепляться, а не меняться каждый раз? Вахта около века, зато делай что хочешь...

– А может вам уже заткнуться и помочь мне наконец?

Тут Рома, весь разговор ожидавший в тени, отлип от колонны, подошел к нам.

– Хаед, друг, слушай. Малая, вишь, капризничает. Сейчас еще струну больную на нервах замкнет, огнем плеваться будет. Оно надо? Ты тут шаришь лучше нас, замолви словечко по-братски, а? Сам знаешь, за нами не заржавеет. А если поможет Азара отмазать, так и он в должниках не останется.

Старший будто бы присмирел – раздумья успокоили ухмылку, свели брови чуть ближе друг ко другу.

– Ладно, дорогуша, – медленно, едва ли не по буквам, произнес он. Потом провел языком по зубам, будто очищая их от слов и более бодро заявил: – Если сам подмастерье моего прекрасного Костеньки просит… Сейчас вернём тебе семейство.

Мы вышли в коридор. И тут было бы конечно в пору задаться вопросом, насколько безопасно вот так следовать указаниям того, для кого наша смерть – бальзам на душу. Но задаваться вообще вещь нехорошая, свойственная скорее домашнему заданию, чем приятным вещам. Кое-какого задаваку, по слухам, когда-то выгнали из дома с похожими ребятами, один из которых сейчас вёл нас за собой к огромной лестнице.

Широкие ряды ступеней простирались далеко вниз, во мрак. Тьма скрывала их от глаз отчего казалось, что спускаться придется как минимум столько, сколько старший уже прожил. Каждый шаг отдавался коротким вибрирующим эхом, на который иногда словно бы отзывались другие неразборчивые звуки. То ли рык, то ли крик, то ли копошение. Свет из коридора уже не доставал до зрения. Своих спутников я различала только по отголоскам дыхания и стуку подошв. Вытянуть руки вперед было слишком страшно – мало ли на кого наткнуться пальцы. Спрашивать же что-либо не позволяла гордость.

Когда показалось, что нога вот-вот сорвется в пустоту, впереди показались гигантские двери. Скорее даже ворота, по которым ползали алые отблески несуществующего огня. Подойдя к ним, Хаед махнул рукой и попросил:

– Постойте у стенки.

– Товарищ, Сталин, не смешно, – пробормотал Рома то ли в шутку, то ли абсолютно серьёзно, опасаясь за сохранность наших лбов.

Но его уже никто не слушал. Хаед постучал. Спустя пару мгновений, перебивая дребезжащее эхо, послышался звук каблуков. Двери отворились и на пороге показалась Брюнетка.

– Рыжий, чтоб тобой цербера кормили, какого…

– У меня важное дело, дорогуша. Не мелочь, не драхма, не тридцатка, но целый соверен. Сначала оно, а потом и кормили, и что хочешь.

– А остальные, по-твоему, взяли отпуск? Сидим с княгиней, мате потягиваем.

– Дорогуша, – проворковал он. – У нас конфликт может возникнуть с секунды на секунду. Межмировой. С достаточно развитой цивилизацией. Видишь ли, тут беглянка из другой реальности затесалась.

Я едва не подскочила от возмущения и шока. Пнула Хаеда в бок, чуть не отлетев к стене и завопила:

– Предатель! Ты…

Рома притянул меня к себе, зажимая рот ладонью. Брюнетка скрылась за дверями. Старший снова улыбнулся, как будто у него нервы в щеках защемило.

– Ну зачем сразу комплименты? Я поступил как ты просила – сделал все, чтобы их вернули. Сейчас обоих приведут как законных представителей. Рафи дадут слово, вы все порешаете и пойдете домой. Или нет, – пожал плечами он. – Как повезет.

– Хорошо! – с вызовом отозвалась я, вырываясь из объятий Ромы. – Только, раз уж ты все равно сегодня такой разговорчивый, не забудь вставить и свое словечко про дельце с камер…Ай тсс!

Хаед выкрутил мне ухо. Я зашипела и схватила его за руку. Впрочем, тут же выпустила и в ужасе отскочила, едва не взвизгнув на весь коридор.

Старший и раньше красотой не отличался, а сейчас состроил из себя обложку хорошенького ужастика. И кто только ввел у них моду на горящие красным глаза? Не слуга тьмы, а студент во время сессии.

Насладиться этим зрелищем не вышло. Створки разошлись сами по себе. Выйти к нам Вельзевул не соизволила. Она стояла посреди зала, окружённая беспорядочным хороводом летающих бумаг. Листы то и дело попадались в цепкую хватку блестящих ногтей и тут же вылетали на волю, поднимая лёгкий ветерок, от которого тёмная ткань её одежд подрагивала и шла волной. Услышав скрип дверей, старшая словила очередной документ и вглядываясь в него вкрадчиво промурлыкала:

– Хаед, мы не так договаривались.

– Она хочет вернуть своих, – пожал плечами тот, изображая чистейшую невинность. – Неужели я мог отказать малышке?

Тяжёлый раздраженный вздох. Бумаги упали на пол и загорелись. Вельзевул слегка повернула голову и прошипела:

– Скрылся с глаз моих.

Хаед поклонился, отступая. Затем крутанулся на каблуках, подмигнул мне и вышел вон. Брюнетка закрыла за ним дверь и воззрилась на коллегу. Та, все еще не оборачиваясь к нам, сдержанно спросила:

– Итак?

– Я ничего не буду говорить пока не приведут моих опекунов, – сразу уперлась я.

– Это невозможно! – возразила Брюнетка. – Они...

– Значит устройте мне чудо, – я решила в край обнаглеть и не обращать внимания на шипение и пинки от Ромы. – Мне нужны Рафаэль и Азар.

– Я здесь, солнце, – отозвался знакомый и такой спокойный голос. Рафаэль положил руку мне на плечо. Гавриил отпустил его локоть и спрятал телефон в карман.

– Вы с ума посходили? – заверещала Брюнетка, отскакивая от нежданного гостя.

Вельзевул не обратила на это внимания. Она тоже блеснула экраном телефона, закрывая раздел с сообщениями, и посмотрела на меня.

– Довольна?

– И Азара, – повторила я, цепляясь за рукав опекуна.

Старшая цокнула языком и перевела взгляд на Брюнетку.

– Кликни Седого, – приказала она.

Та прикусила язык, отвернулась к выходу, сморщилась и, громко стуча каблуками, вышла. Тут же в зале появился перепуганный старший. Он поклонился, пряча за спину руку с зажатой сигаретой и произнес:

– Слава Начальству. Вы изволили узнать...

– Что он? – перебила Вельзевул. – Ещё психует?

– Передают, что приструнили вроде. Слег. Только бредит. Опять про своего Белого бормочет, как тогда, до разрешения. Может это... – он слегка замялся, – полегче сделать? А то Начальство снова дернется, снизойдет. Я-то, не подумайте, не против ни сколько, только уж очень оно тяжко выходит...

– Ведите его сюда.

Седой заткнулся, откланялся, вышел. Спустя пару секунд уже вернулся на пару со Взъерошенным, втащив за собой едва живого Азара. На щеках еще блестели слезы, проточившие узкие дорожки прямо в белом воске кожи.

– Рафи.

В покрасневших мутных глазах точно зажегся огонёк. Он рванулся вперед как жаждущий к прохладному источнику.

– Сокровище моё, – только и успел выдохнуть Азар, прежде чем ноги подкосились. Тело обмякло. Рафаэль подхватил его на руки.

– Ази. Что вы натворили?

– Я же говорил перебор, – проворчал Седой.

– Нечего было сопротивляться. Шёл бы себе смирно и все. Э! Кто тебе?! Агрх! – сморщился Взъерошенный, укрываясь от яркого света. Рафаэль опустился на колени, уложил Азара и, прикрыв рукой его лоб, пародировал лампочку накаливания.

– Ему нужен камертон, – сказал он, – или Кристалл. Один не справлюсь.

– Их нельзя трогать без позволения Начальства, – возразил Гавриил.

Рафаэль едва заметно усмехнулся, а затем поднял глаза к потолку и стал что-то шептать.

– Остановись! – с долей паники воскликнула Вельзевул, дернувшись в его сторону. Гавриил словил её за плечо и, качая головой, посмотрел на меня.

Был ли это случайный взгляд или самый прямой намек – знать не могу. Да и времени на раздумья никто не оставил. Я выбежала к опекунам, упала на колени и вытряхнув из бутылки серебряную палочку, уложила её на грудь Азара.

Мерцающее космическое сияние густым пузырем наполнило зал. На мгновение мир вокруг изменился. Всего на мгновение показались скрытые ранее барельефы и зеркала. Всего на мгновение старшие приняли свое истинное обличие, где опекуны узнавались только по путанной сети струн – уз, перевязавшей их тела. Всего на мгновение моё собственное тело стало таким, каким его привыкли видеть на родине только с блестящей ниткой на запястье, чей край уходил далеко за пределы зала, куда-то, где сейчас находился Хальпарен.

Всего на мгновение, после чего пузырь лопнул, ударившись о стены и впитался назад в обломок, а Азар глубоко и надрывисто вдохнул. Всего на мгновение, которого было достаточно.

– Жертва Ради Человеческого Блага, – медленно, с призвуком торжественности произнес Гавриил. Я поджала губы – никто не любила дословный перевод своего имени. Встала, выпрямилась, чтобы казаться выше, отряхнула ставшие вновь трехмерными руки от противной дрожи, с гордостью и вызовом вскинула голову, оглядывая присутствовавших.

– Предпочитаю, чтобы меня называли так, как окрестили при первой встрече. А то дети, знаете ли, тяжело переносят частые перемены.

– Как угодно, – повел плечами Гавриил. – Итак, Лили. Не хочешь ли ты нам что-нибудь рассказать?

– Сказку или стишок?

– Правду.

– Быть может, – предложила Вельзевул, – стоит сперва позвать её биологических родителей?

– Р-ха-ди ч-хе-г-хо? – прокашлял Азар. Дыхание к нему уже вернулось, а силы на то чтобы сесть ещё нет.

– Поговорить. Узнать детали. Показать дочку, наконец. Насколько помню, в их реальности прошло не больше нескольких суток и поиски пока не прекращались.

Азар собирался что-то возразить, но Рафаэль переложил руку со лба тому на щеку и ответил:

– Отлично. Зовите.

– П-шли все! – скомандовала Вельзевул, взмахнув одними пальцами.

Азар перехватил кисть на щеке, поднёс к губам и, криво улыбнувшись, прохрипел:

– Все – значит и нам пора домой?

– Заткнись и выздоравливай давай, – шикнула я.

– А давай без давай.

– Попробуешь сесть? – шёпотом спросил Рафаэль, оглядываясь на коллег.

Зал опустел. С нами остались только Гавриил, Вельзевул и Рома, теперь в тихом шоке сидевший у порога. Азар зашелся кашлем, сглотнул и, задержав дыхание, подтянулся к колонне.

– Жутко выгляжу? – просипел он.

– Напрашиваешься на комплимент? –усмехнулся Рафаэль, подкладывая ему под спину свернутый шелковый шарф. – Не знаю. Я вижу тебя настоящего.

– Чудное крылато-многоглазое нечто? – полюбопытствовала я.

– Примерно так, – сказал Рафаэль. Затем убрал Азару волосы с лица и спросил: – Может, тебе воды?

– Лучше вина, – захотелось пошутить мне.

– У нас одно другому не мешает. Хаед? – воскликнул он, оглянувшись.

В дверях действительно показалось алое пятно прилизанных волос. Их обладатель осклабился.

– Подумать только, – проскрипел он, вальяжно подходя ближе, – Бледный целую секунду не строил из себя ходячую истерику. Рафи на тебя прекрасно действует, хочется заметить.

– А мне вот отчего-то хочется тебя прибить, – спокойным тоном признался Азар.

– Зачем же грех на душу брать? Сам скоро сдохну.

Я потянула Рафаэля за рукав, кивнув на Хаеда:

– Можно его ударить? Он меня обидел.

– Нет, Ли, драться нехорошо, – отозвался Рафаэль. А затем, пожав плечами, добавил: – Максимум застрелить из милосердия.

– Милосердие и ко мне? – умилился Хаед.

– К окружающим.

– Нет, ну ни на секунду они заткнуться не могут, – пожаловалась Вельзевул Гавриилу, едва не задев того взлетевшим за рукой краем шали. Он поймал ткань двумя пальцами, отпустил, глядя ей в глаза, и напомнил:

– Нам нужна реальность пятого измерения.

– Тц! Рыжий, сюда, – приказала она, щёлкнув пальцами.

Тот подскочил ближе, поклонился и подошёл к центру зала. Затем с разрешения коллег деловито поддернул рукава, ударил камертон о запястье и провел им дугу.

Серебро загорелось холодным светом. Воздух пошел волной, точно мираж в пустыне. Я отвернулась и ткнулась носом в плечо Рафаэля. Знаю, такие моменты, как и все необычное простому человеку, положено описывать, но к тому, что последует дальше нужны были моральные силы. И вообще, что вам рассказывать? Ну открылся портал и открылся, Хаед с ним.

Старший заговорил на моем языке. Что-то про ребёнка, про планету, попросил о визите. Я зарылась в нежный шёлк блузки насколько смогла, но отблески света все равно добирались до ресниц. Он налетал импульсами, будто раздавал пощечины каждой новой волной. Следом за ним раздался гул. Такой, как если бы сама галактика решила помедитировать. Звуки тоже накатывались волнами, набирая обороты. А когда показалось, что они сейчас превратятся в цунами или разбудят ребят из морских глубин, вдалеке что-то щелкнуло. Будто кто-то нажал на кнопку большого выключателя и на миг перекрыл все лишнее. Все, кроме хрупкой тишины.

Которую тут же перебило грязное эхо движений, шагов. И вот послышался знакомый голос. Страшно знакомый. Отцовский голос.

– Что за реальность?

– Трёхмерная, – ответил Гавриил. – Млечный путь, солнечная система, планета Земля, вам что-нибудь говорит?

– Местные названия. Наши бывали пару раз...

Его перебили – мать позвала меня по имени. Сказала она и что-то ещё, но я не слышала. Уши заложило, точно их заткнули ватой. Зато протиснулись другие звуки. Каждый глоток, вздох, удар сердца, движения одежды и волос – громкость всего этого увеличили настолько, что, если бы у вселенной были колонки – наш мир разорвался бы под их звон.

– Она попросила называть себя Лили, – заметил Рафаэль, поднимаясь на ноги.

– Такое случается. Просьбы. Важно на них верно реагировать. – ответила мать, разглядывая старшего. Это она сказала в слух. А затем, как всегда, чтобы сохранить лицо, пробралась ко мне в мысли, выбросив: – Рассуждать она научилась. Сучка бессовестная. Все дети как дети, а ты посмотри на кого похожа. Я так в могилу скоро слягу с тобой, эгоистка несчастная. Ревешь? Правильно! Реви! Только сопли пускать и умеешь, да мать родную дурой выставлять.

Я и правда плакала. По-настоящему. Давясь слезами, всхлипывая и хлюпая как какой-нибудь ырка. Кулачки плохо вытирали щеки, но разжать их не хватало сил. Руки итак дрожали как стиральная машинка в режиме отжима. Рома поднялся, пробежал вдоль стены и подсел ко мне, потирая плечи. Рафаэль, опустившись обратно к нам, гладил меня по голове. Азар приподнялся на локте, прижимая к груди осколок камертона.

– Ответьте-ка мне, дураку, на один крохотный вопрос. Как произошло, что ваш, – это слово он выделил акцентом и странной интонацией, – ребёнок оказался в другой реальности?

– В стране произошли некоторые беспорядки, – объяснил отец. – Которым, как бы ни было неудобно это признавать, наша дочь явилась причиной, из-за чего, насколько я понимаю, решила удалиться.

Гавриил вновь посмотрел на меня.

– Лили, это правда?

Да-да. Именно с этого момента мы с вами и начали. Старый добрый приём. Уже и не вспомню у кого именно его подсмотрела, но работает он, как и все проверенное годами, неплохо. Врут, как пишут, чаще всего в начале и в конце. Это была середина. Уже не ночь, о которой сейчас пойдет речь, но и до полудня, где я могу начать врать, история не дошла. Это был рассвет. Распутье. Чтобы не мучить вас прологом по второму кругу, просто скажу: да, мать действительно стала возмущаться по поводу свободы слова, попутно отчитывая меня телепатией, Вельзевул мило иронизировала о святости и ценности честности, а Рома наконец подал голос. Я же шмыгнула носом – под покровом поддержки опекунов уверенность решила вернуться, – посмотрела на старшего и, изобразив на личике лёгонькое сожаленьице, ответила:

– Ну, почти.

***

Я знала, что означает моё имя. Знала и причину, по которой его дали. Эта самая причина в виде фресок, гобеленов, скульптур и икон, изображавших бога струн, встречалась в замке на каждом шагу. Жрецы утверждали, что ему иногда нужно отдавать плату за все его благодеяния в виде скромных подношений. Иногда не очень скромных. В конце концов, скромничать богам не пристало.

Тот вечер прошел довольно мило. Тряпичный Мистер Хрусь, сшитый мною из чего нашлось, смирно сидел рядом и слушал сказку. А потом, как любой хорошо воспитанный ребенок, а воспитывала я его очень хорошо, лег спать и не баловался.

Когда нас разбудили, на часах было около четырёх. Солнце потихоньку поднималось, но ответственность за свет пока отдало свечам. Их принесли немного – семь штук, по количеству струн, и все темных оттенков. Платье тоже выбрали очаровательное, с орнаментом и всякими бусинами-монетами, которые, правда, после оторвались. Даже жаль было его выбрасывать здесь в тройке.

Никто не говорил, для чего устроили весь этот маскарад, не отвечал на вопросы, но я потихоньку начинала понимать. Понимать, не реагировать. Как вообще нужно себя вести перед смертью? В моих мультиках и книжках такого не рассказывали. Взрослые вокруг не плакали, не ругались, испуганными не выглядели. Я брала с них пример, как и всегда. Просто тихо стояла перед зеркалом, пока они вешали украшения. Иногда незаметно сжимала кулачки, чтобы не дрожали.

Родители не пришли. Они ждали там, на улице.

Постель заправили. Мистер Хрусь остался лежать на подушке, отчего-то мне это запомнилось. Просить взять его с собой было, наверное, неправильно. Я не попросила. Только понадеялась, что ему найдут хорошую маму в моё отсутствие.

В коридор проник ветер и едва не задул свечи. Мы шли в молчании, но вскоре тишину разбавил гул толпы.

На площади гремела ритуальная музыка. Люди кричали, стучали какими-то палками о землю, махали руками.

В первый раз за ночь мне по-настоящему не захотелось идти. Наоборот, ноги будто бы сами остановились, отказываясь шагать за порог. В спину ткнулась чья-то рука. Я поджала губы и замотала головой. Бусины зазвенели, и звон этот был жутким. Странная горячая сущность внутри, о которой не разрешали рассказывать посторонним, вдруг очнулась и полезла в мысли. Ей стало страшно умирать.

Одно из поленьев упало на землю. В небо взвился сноп алых искр. Толпа ликующе взревела. Меня схватили за руки и потянули вперёд. Я зажмурилась, захныкала. Плакать громко было нельзя, это мне объяснили. Людям не нравится, когда дети плачут. Но разве можно вот так тянуть кого-то по ступеням? Разве правильно бросать кого-то живого огонь?

Жар от костра уже начинал обжигать кожу. Взрослые отворачивались от него, а потому не замечали и не могли поругать за слезы на щеках. Те потекли сами, наверное, из-за дыма. Крики и музыка становились все громче. Уши болели. Я снова сжала кулачки, уперлась каблуками и обернулась на родителей.

– Мам! Мама! Не надо! Я не хочу!

Сквозь дым их лица были не видны, только две фигуры. Неподвижные фигуры. Никто не отозвался. Так положено. Только меня опять пнули в спину, схватив теперь за локти, толкали в огонь. Я взвизгнула, заметалась, вырываясь, запищала:

– Не надо! Там Мистер Хрусь! Он один! Он же плачет!

Я знала, что делали потом. Вещи делили, раздавали народу. Все на благо. Ради Человеческого Блага. Ради светлого будущего. Но ведь Мистер Хрусь всегда так стеснялся незнакомых людей!

Я не помню, как это произошло. Помню сильную руку, толкнувшую меня в плечо. Помню боль от ожога. Помню панику, ушедшую в злость. Помню искры в глазах и брызги на коже. А больше ничего.

Я не знаю, через сколько очнулась. Костра уже не было. Кое-где ещё горели желтые огоньки, а где-то остался только пепел. Вокруг лежали тела. Таким цифрам меня тогда еще не научили. Много. Крови тоже. Струйки текли с колонн. Это запомнилось. Родители убежали. Как и другие. Ворота остались открыты. А ещё хотелось пить. И домой.

Я никого не встретила в замке. Добралась до хранилища. Открыла ящик с порталами, взяла один наугад, включила и перенеслась сюда.

***

В зале воцарилось молчание. Все думали.

– Мне правда очень хотелось домой, – само собой вылетело у меня. – Я просто не знала, где это, и решила найти. Вот и все. Это правда.

– Твари, – прокомментировал Азар.

– Вы знали, – спросил Гавриил, нажимом заглушая разгорающийся спор, – о данной особенности вашего ребёнка? О "сущности", как она выразилась.

Они молчали. Мать прикрыла лицо рукой, потирая лоб.

– Да, – наконец ответил отец. – С рождения. Тогда произошла катастрофа в одной из реальностей. Мы зафиксировали это на датчиках, но сделать ничего не могли. Что-то сломалось на уровне струн, и она родилась... больной. Именно поэтому мы решили, что так будет лучше для всех.

– Какой это год по Вашему календарю? – поинтересовалась Вельзевул.

– 450, – ответил он. – Новой эры.

Старшая подняла глаза в потолок, а затем прикрыла веки, бормоча:

– Тысяча на пять, да на семь, плюс... – шепот сошёл на нет. Тут она открыла глаза, посмотрела на Гавриила и довольно заключила: – 1815 по-местному.

– Год аварии с камертоном, – сказал Гавриил.

– Какая у тебя хорошая память, – съязвила она.

– Мне, безусловно, приятно, – слегка повысила голос мать, – слушать столь мудрые выводы, однако же извольте перейти к сцене, где нам дадут возможность увести дочь. Не хотелось бы обременять вас жалобами, но волнения в стране за минувшие несколько суток пока не улеглись, и наше отсутствие могут счесть некоторой безответственной вольностью. Вот Вы, – обратилась она к Вельзевул, – Вы как женщина, и, возможно, тоже мать, должны меня понять.

Та приподняла одну бровь, смерила ее взглядом психиатра. Затем закусила кончик мундштука, скрывая хохот, слегка отклонила голову и, давясь помесью приторной вежливости и насмешки, произнесла:

– Увы. Не должна. Но и удерживать лично я никого не собираюсь, – она махнула в мою сторону. – Извольте.

– Нет, постойте, – вмешался Рафаэль, поднимаясь на ноги. – Простите мне мою наглость, однако я считаю, что эти люди не подходят на роль родителей.

– Прощение может следовать только после объяснений.

– Злоупотребление родительскими правами. Совершение умышленного преступления против жизни и здоровья, – старший раскачивался на носках, сунув в карманы большие пальцы, и, казалось, невероятно забавлялся, припоминая законы.

– А что насчет ее поступков?

– Она несовершеннолетняя. Ответственность за ее поведение несете вы, – чуть ли не напевая, парировал он. – Вас уже можно лишить родительских прав.

Все молчали. Рафаэль изобразил очаровательную улыбку. Глаза его сверкнули.

Отец вздохнул.

– Не могу знать, – начал тот, – какую роль она играет в новой реальности, однако на родине эта девочка могла быть потенциальной наследницей престола, если бы не вышеупомянутая проблема, которая нам, как правителям, оставила два пути. Первый – оставить ребенка в живых, подвергая риску ее и народ, который в любой момент мог поднять восстание против перспективы ненадежного человека у власти. Второй – принести жертву богу струн, что успокоило бы людей, избавило бы ребенка от страданий, передав ее душу в лучшие руки, или, на что мы надеялись, уничтожит лишь сущность, оставив дочь в целости и сохранности. И мы выбрали последний вариант. Мы хотели лучшего. Лучшего для нее, для себя, но самое главное, и я говорю это как монарх, – для народа. Мы родители, это верно, но лишь в очереди после основного статуса, который накладывает гораздо больше ответственности и заставляет принимать жестокие решения. Это тяжело, и этому мы учили тебя всю жизнь, – он глянул на меня. – Такова судьба. Я не прошу прощения, ты его не дашь, но мне жаль. Жаль, что другого выхода не нашлось. Правда.

Внутри меня точно поставили очень старый холодильник. Он то морозил, то нагревался, то подтекал гадкой жидкостью, а то просто беспрерывно дрожал и гудел. Хотелось кого-нибудь обнять. Хотелось, чтобы все уже кончилось. Хотелось действительно простить, но получилось только сказать:

– Я понимаю. Правда.

– А ты понимаешь, – внезапно спросила Вельзевул, отведя в сторону мундштук, который она все это время то и дело покусывала, – что именно из-за твоего перехода, из-за твоих больных струн, их вибраций, из-за твоих похождений туда-обратно по слоям реальности, и прочих глупостей у нас всех, включая твоих ценных опекунов и Братства, и набралось проблем? Что само твоё присутствие здесь нарушает общий порядок? Что в этом мире, этой вселенной тебе не место? Что целая реальность пытается изгнать тебя, выплевывая на свет тех, кто на это способен? Вся эта эпидемия выскочек, из-за которой мы вновь подорвались искать камертон, все ее последствия – это исключительно твоя вина.

Азар ругнулся. Я притворилась, что не запоминаю, хотя словарь пополняла.

Больше никто не ответил. Отец настороженно смотрел на волосы Рафаэля. Те раскачивались вслед движениям, рассыпаясь по его плечам, и слегка мерцали, словно над макушкой или внутри черепа включили фонарь, отчего пепельный цвет стал ближе к серебру. Глаза уже не просто сверкали, а горели синим огоньком. Работать адвокатом ему явно нравилось до пугающего восторга.

– Ну прямо-таки «исключительно», – сладким голосом промолвил он. – Камертон сломали, тем самым повредив струну, мы. Побег спровоцировали люди.

– Появление на свет – оплошность природы, и вообще все это – замысел Начальства. Как удобно. Взяли и сняли ответственность, – в тоне Вельзевул не было запала, желания спорить или хотя бы интереса. Она выглядела скорее, как экзаменатор, ожидающий пока ученик ответит билет, чтобы наконец отпустить его со спокойной душой. – Насчет провокации – согласна. Но мы говорим о поступках. Все-таки именно за них смертным воздается, и за них же наказывают.

– Не спешите вершить правосудие. Особенно над той, кто по праву посвящения от него освобожден. Нам ведь не нужен конфликт с Братством.

– А нужна ли нам эта девочка в трехмерной реальности?

– Нужна, – подал голос Гавриил. – Но сейчас мы это обсуждать не будем.

Издерганная отчаянием мать выдохнула:

– И на кого вы ее повесите? Кто возьмёт ее под опеку?

– Я, – пожал плечами Рафаэль. – Меня уже назначили опекуном.

– В духовном плане, – напомнила Вельзевул.

– Однако я могу и даже обязан находиться в материальном мире. К тому же, легкие пожары нам привычны.

– Вы будете воспитывать её в одиночку? – спросила мать. – Ребёнку нужна полная семья.

– Я не один, – с оттенком трудно скрываемого удовольствия возразил Рафаэль. – Со мной мой напарник, который также был назначен на роль опекуна.

– У нас эта позиция не закрепляется, – заметила Вельзевул. – Смена происходит по мере роста личности.

– Откуда ему знать? – фыркнул Хаед. – Он первый раз хранителем работает. Но! По сути, – тут же с противной улыбкой добавил он, поймав взгляд Азара, – наш Белоснежный прав. Пусть лучше с ребёнком сидит на старой службе, чем сейчас с камертоном и кристаллом возится. Мало ли что натворит неумелая ручка с заново собранным артефактом. Он его даже найти не мог.

– Кстати об этом, – поинтересовалась Вельзевул. – Почему? Вы ведь были в Нави. Говорили с местными, даже взяли оттуда что-то. Кинжал, как мне передали. Неужели ничего не чувствовали?

Рафаэль покачал головой. А Азар чуть посерьезнел.

– Возможно действовала листовая магия, – предположил он. – Я имею ввиду, кто-то из вактаре мог спрятать его под рунами. Вопрос – зачем?

– Ли, будь добра, скажи, где ты нашла...

– Это неважно, – перебил Гавриил. А затем ужесточил голос, перекрывая новые вопросы, и добавил: – Не сейчас.

Вельзевул посмотрела на него. Тот стоял, держа руку у губ, как если бы о чем-то напряженно размышлял, и по очереди поглаживал холодным взглядом каждого, кому посчастливилось оказаться в зале. Добравшись до коллеги, он только встретился с ней глазами и, ничего не ответив, продолжил пялиться на нас.

– Азар, – вздохнула старшая, – ты согласен с этим решением?

Тот кашлянул так, будто сейчас выплюнет лёгкие. Затем сглотнул, посмотрел на Рафаэля, собрался, с запалом и вызовом ответил:

– Да! Да, более чем.

– Девочке нужна мать, – возразила та, кто, по ее мнению, была мне нужна. – Как иначе вырастить в ней женственность? Кто научит её тому, что должны знать...

Концовку фразы я могла бы и не услышать – так громко прыснул Хаед. Но объяснять проблему с половой принадлежностью старших никто не стал.

– Лили, – опять спросил Гавриил, – что скажешь? Предпочтешь остаться или вернуться на родину?

"Зачем спрашивать, если знаешь сам?" – нарочно чётко, почти посылая эту мысль на прочтение, подумала я. Старший молчал. Переиграть его тут было невозможно – он бы так и пялился на меня ближайшие века, пока мир не развалится и оба не потеряют оболочку, которую удобно сжигать взглядом. Пришлось озвучить ответ, приправив его сладенько-вежливой интонацией:

– Лили предпочитает жить с Рафаэлем, Азаром и Котиком. Благодарю, что поинтересовались.

Гавриил развёл руками, словно бы подводя итог.

– Прекрасно, – проглотив остатки паузы, сказал отец. – Если вы снимаете эту ответственность с наших плеч… Полагаю, мы сумеем придумать легенду, – тут он позвал меня по имени. – Не хочешь попрощаться?

Тишина. Мне странно.

– Прощаю, – ответила я, не двинувшись с места, не поднимая глаз. А затем добавила еще тише: – И вы меня простите.

Я снова отвернулась, похлопывая по коленям, чтобы успокоиться. «Ладушки-ладушки. Где были…»

Загудел портал. Пришлось зажать уши ладонями. До чего же все-таки весело мы живем. Что ни день так помереть хочется. Рома заметил мои поджатые губы, скорчил смешную гримасу. Потом молча согласился, что он – дебил, и просто похлопал меня по макушке, поглядывая за спину, откуда на нас падали сияние и неуклюжие тени. Эта темная мазня из проплешин света то вырастала, приближаясь, то уползала по полу под беспорядочные звуки. Еще миг – все смолкло. Блеск потух.

Слегка опустив руки к щекам, я обернулась. В зале остались только старшие.

– Жесть, – разбавил тишину веским комментарием Рома.

Впрочем, к нему тут же присоединился звонок телефона. Гавриил поднял трубку, послушал, сбросил.

– Что опять? – спросила я.

– У нас – ожидание, у Братства – проблемы, у тебя – работа.

– Твою ж светлейшую персону… – прошептал Рафаэль.

– Нормально сказать можно? – поинтересовалась я.

– Олень только что сообщил нам о ранаре, – ответила Вельзевул. – Ему нужна помощь. Мы собираемся привести тебя. Раз уж остаешься – будь мила, докажи полезность. Право свое, волю свою…

– С каких пор дети обязаны доказывать, что они в праве существовать? – вспылил Азар.

Старшие стали спорить, но могли и не продолжать. Я сама начинала думать по-другому.

Меня оставили в этой реальности и ее важно было спасти. Иначе пришлось бы искать новую или умереть вместе со всеми, кто старался сохранить мир до моего прихода. Если поддаться панике и попытаться сбежать, можно лишиться важных людей. Потому что у любого действия и решения есть цена. Чтобы что-то получить, нужно сначала потерять. Чтобы жить в спокойствии, нужно иногда бороться с драконом. Чтобы найти друзей и семью, нужно оставить на кровати любимую игрушку и устроить террор. Мне доводилось слышать об этом и раньше, но дошло, как всегда, только в последние пару часов.

– Меньше текста, – сморщилась я, чтобы не выдать другие эмоции. – Ведите.

Примечания:

[1] Песня «Sail away sweet sister» Queen.

Глава 15

В Смотровой теперь было не протолкнуться. И это при том, что Хаед предпочел вернуться к кристаллу. Вактаре столпились около стеклянной столешницы, где теперь точно на экране монитора вырисовывалась карта с кучей точек. Моя только что запоздало перепрыгнула из графы «Правь» в область Братства. Перепрыгнула и тут же померкла на фоне одной алой пульсирующей точки, метавшейся между графами «Лист» и «Явь».

Константин непривычно нервным голосом диктовал Ольге координаты ближайших операций. Та, прожигая планшет немигающим взглядом, монотонно, но очень быстро набирала текст, судя по всему, отзывая людей. Незнакомые мне дети то и дело забегали в комнату, распугивая блуждающие огоньки, набирали из сундука камешки с прорисованными рунами и уносили их прочь, стараясь не спугнуть сосредоточенность Хальпарена. Тот водил руками по воздуху, посматривая на потолок, линии на котором горели серебристым светом.

Почувствовав наше присутствие, он обернулся. Руки уронили формулу. Мерцание погасло, но даже полутень не смогла прикрыть ядреную помесь гнева, отчаяния, страха, разочарования и ощущения, что его только что продали за тридцать сребреников. Причем трижды, разным людям, по инициативе лучшего друга.

– Какому драному упырю вы продали свои мозги? – начиная трястись от бешенства, прошипел Хальпарен.

– Вы сообщили о проблеме – мы привели абсолютника, – невозмутимо разъяснил Гавриил. – Все по правилам. Осторожно, – он остановил магистра, коснувшись пальцами его груди, и как ни в чем не бывало прошел мимо него к окну, рассматривая двор, что кишел подмастерьями. Вельзевул прошелестела бархатом за ним, задержавшись у экрана с картой.

– Вы привели мою подмастерье, – воскликнул Хальпарен, оттягивая столешницу от старшей с такой силой, что ногти скрипнули о стекло. – Мою маленькую… Да, Господи, Боже, ты мой! Рафаэль, Азар! Скажите хоть что-нибудь, это ведь ваша подопечная.

– Лили сама захотела к Вам прийти, – промолвил Рафаэль. Он уже сидел на ближайшем подоконнике и играл с самым смелым огоньком, словно бы вокруг ничего серьезного не происходило. – Мы не можем ей запрещать по статусу вактаре. Сам знаешь.

– Ты ведь уже научил ее работать с лассо, – сказал Азар, наливая себе чего-то красного из найденной в шкафу бутыли. – Мы видели совсем недавно. Неплохо получается.

– Подождите, – вмешался Рома, – у меня мозг не мозгует. Лили должна обнулить ранаре? Она же мелкая. В смысле первогодка всего лишь.

– Вот! – Хальпарен ткнул пальцем в его сторону. – Даже подросток это понимает!

– Магистр, все отозваны, – сообщила Ольга. Тот мельком глянул на потолок и попросил:

– Проконтролируйте подмастерий. Пусть положат камни вдоль здания. Забор к лесу. Кость, – добавил он, наблюдая, как за коллегой закрылась дверь, – укрепи струны вместо меня. Пойду сам.

Константин забрал и отложил планшет, вскинул руки, стал рисовать руны. Линии снова загорелись серебром. Вельзевул прислонилась плечом к оконной раме.

– Ты не абсолютник, – заметила она. – А ранаре не вегетарианец, оленятиной не побрезгует.

– Это тебе подарок, – съязвил Хальпарен, закатывая рукава. – Но сперва сделайте одолжение – уведите девочку.

– Забудьте о лешем, – сказал Гавриил, вновь оборачиваясь к нам. – Поговорите кто-нибудь с ребенком.

– Ребенок, – спохватился Азар, отставляя стакан, – слушай, – он взял меня за плечи и повернул к себе.

– Вы не смеете ей приказывать, – отрезал Хальпарен, оттягивая меня за руку. – Она вактаре, это нарушение права посвящения и политики нейтралитета. Да в самом деле, разбудите свою совесть. Девочка носится из-за вас всех как пришибленный рататоск. Из Прави в Навь, из Нави в Правь, туда-сюда с этим проклятым камертоном. А теперь, после всего, что вы устроили с ходу на верную смерть?

– Ну отчего же сразу на смерть? – возразил Рафаэль.

– Вы там скоро? – позвал Константин. В голосе прорезалась легкая паника.

– Хальпарен, чтоб тебя! – разозлилась Вельзевул. Оттолкнулась от рамы, взмахнула шалью. – Из Братства изгоню!

– Изгоняйте! – вскинулся тот. – Гоните в шею! Проклинайте – я привык. Но Лили! Лили оставьте в покое.

Я смотрела на них, не произнося ни звука. Взрослые продолжили пререкаться. Все очень нервничали, но также хотели только лучшего. Для кого предназначалось это «лучшее» – уже другой вопрос. В идеале – для каждого.

Конечно, Хальпарен переживал, но у нас не хватало времени объяснять, что его подмастерье – не вактаре по рождению. То, что моих струн из-за происхождения больше, чем у простых людей здесь, не вынуждает меня уходить на лист после смерти. Скорее всего, душу выкинуло бы в Правь, а оттуда вернуться, судя по некоторым книгам, проще. Самым главным было – обезопасить мастера, чтобы тот ни в коем случае не отрекся, не расстался с жизнью. Да и сам в бой не полез, рискуя застрять с пуфалунами.

Да, стоило в первую очередь позаботиться о нем. И других вактаре. Я бы кое-как перетерпела остановку сердца, если бы это гарантировало мир для всех.

Хотя нет. Такого пафоса история бы не выдержала. Но кто кого спрашивал?

Мастер. От его слов начинали дрожать губы. Обида понемногу сменялась пониманием и стыдом. Сколько же хлопот принесла «его маленькая \ девочка». Если бы не стычка с ыркой и моя глупость, стал бы он завязывать узы? Если бы мне не пришлось бежать из пятерки, взял бы он новую ученицу? Если бы успел отречься от Ингрид, родилась бы сущность? Спасла бы она меня?

Главный магистр. Будь здесь Елисей, чтобы тот сказал? Ведь старик знал про ранаре. Видел, как их обнуляют. Даже рассказывал как-то. Каким бы теперь был от него совет? Бесценным, конечно. Как у сиаре. О том, что меч надо держать в руках, как в английских стишках, которые мы со старшими учили наизусть. О том, чтобы снять оружие, отдать его врагу и быть на равных.

Решение скрывалось в одной простой просьбе:

– Мастер, дайте свой хальсбанд.

Все замолчали. Хальпарен обернулся, опустился на колени, став со мной одного роста, и полушепотом переспросил.

– Vad?[1]

– Хальсбанд, мастер. Дайте пожалуйста. У меня есть план.

– Är du galen?[2] – после очередной паузы поинтересовался он, на эмоциях окончательно перейдя на родной язык. Голова задрожала, точно китайский болванчик.

– Mästare, – я положила ладони ему на щеки. Тот застыл как замороженный. – Просто сделайте, как я прошу. Быть может это последнее желание.

Он молчал, сжав челюсти так, будто лицо вот-вот сорвётся с черепа. Острые булавки зрачков чуть расширились, вылавливая свет последней надежды. Золото вилось вокруг них точно его взболтали ложкой. Магистр опустил подбородок, выдохнул. Затем медленно отвернул рукав, обнажив темное, изрубленное шрамами запястье, раскрутил шнурок и вложил мне в ладонь прохладную железную стрелу. Жёсткие ледяные пальцы крепко обхватили кисть.

– Kom tillbaka levande,[3] – едва двигая губами, произнес он. Сглотнул оставшиеся на языке слова, встал, широко расправил плечи и оглядел присутствовавших.

– Ты уверена, что справишься? – голосом полным родительской заботы спросил Рафаэль. Своевременное и очень полезное уточнение, позволяющее снять ответственность и остаться хорошим. Учитесь, друзья.

– Кто в детстве кушал много каши, тот и дракона в грязь размажет, – решительно заявила я, мысленно сокрушаясь, что как раз кашу никогда не любила.

– Можешь считать, что его труп – твоя индульгенция, – выказал неоценимую поддержку Гавриил.

Оставив его выпад без ответа, я отошла от стола подальше, отвела рукой опекунов и позвала:

– Анчутка!

Беспятый тут же показался в воздухе, плюхнулся на ковёр, отряхнулся уборщикам на радость от какой-то сажи и диковато огляделся, выискивая знакомое лицо. Не обращая внимания на восклицания вактаре, я подскочила к нему.

– Анчутка, скажи, ты ведь можешь выходить на лист?

– Можу, – кивнул он, утирая нос. – Но не очень. Человеков только что пугать чтобы.

– А сможешь там по моей команде на одного чудика бусы накинуть?

– Бусы эт могём. А чего оно за чудо?

– Да так, – я пожала плечами, – просто небольшой ранаре. Значит, договорились?

– Так э … – начал было он, но запнулся и замолчал, с ужасом глядя мне за спину. Хальпарен как бы между прочим выбил пальцами зелёную искру.

Я протянула кулон.

– Вот тебе хальсбанд. Как только снова позову, ты прыгаешь на лист и надеваешь его на ранаре. Как получится, главное, чтобы он на нем оказался. Возьми. Но смотри, если вздумаешь удрать..., то...– я в растерянности оглянулась на взрослых и шёпотом спросила: – То что?

– Пожалеешь, – выручил Азар.

– Да, вот, – поддержала я. – Понял?

Беспятый сглотнул и нервно кивнул, не сводя глаз со взрослых.

Раскатистый грохот, такой, точно где-то обрушилось здание, привел всех в чувство. В чувство паники, если быть точнее.

Бранясь и поминая всех, кто отчасти итак уже присутствовал в комнате, вактаре бросились на звук. На столе загорелась яркая красная надпись. Я побежала к лестнице. Рафаэль нагнал меня у ступеней, словил за плечо и вывел прямо в гущу событий.

Задний двор в данный момент оправдывал свое название, потому что творилось здесь все по тому самому месту. Здание обволакивала полупрозрачная пелена барьера. Она же перекрыла небо вплоть до забора. Ранаре метался под ней, бился о преграды, гнул деревья. Двери заперли. Из Братства никого не выпускали. Слишком легко было сейчас стать ужином в глубинах листа. На улице остался только Хальпарен.

Он стоял за фонтаном. Поднятый выскочкой ветер трепал его плащ. Широкие рукава сползли к локтям и летали вслед за отточенными жестами. Вспышки формул золотым блеском скользили по скулам, рукам, рогам. Налюбоваться им не получилось – долг в виде тёмного беззубого, но опасного желе позвал звуком летящих кирпичей.

Я отрезала лассо, швырнула его край в сумасшедшее облако и дернула на себя. То загудело, налетело на стену, осыпав меня пылью и порослью, а затем, взревев как пароходная труба, ударилось о землю, уходя на лист. Сопротивляться было бесполезно. Холодная пленка налипла на кожу. Каблук запнулся о плющ, колени ударились об упругую струну. Ударились и тут же соскользнули – ранаре рванул в глубину.

От моего визга у бедных пуфалунов наверняка осталась моральная травма. Стыдиться этого не собираюсь. Падение может показаться приятным только, если скатился в кроличью нору, а не хвостиком за бешенным выскочкой, стараясь не выпустить блестящий поводок. Кто кого выгуливал – вопрос для владельцев непослушных собак.

Ранаре метался из стороны в сторону, врезаясь в узлы, как муха в стекло. Меня же болтало вместе с ним.

Раз! Макушку погладила листва.Воздух забил легкие. Два! Нить натянулась вверх. В запястьях кольнуло. Затылок познакомился с позвоночником. Три! Мы дернулись влево. Ребро ударилось о стенку струны. От боли брызнули слезы, тут же подсыхая на ветру.

Иногда везло, проносило мимо. Иногда плющ проходился по коже, пробирая до противной дрожи. Точно «спичку зажигают о коробок». Если бы только получилось освободить одну кисть и бросить формулу! Но лассо и так едва не выскальзывало из онемевших пальцев. В какой-то момент стало подташнивать. Нет, все-таки стоило попробовать. Я сжала кулак до боли и потянулась к кулону второй напряженной рукой.

Согласно всем законом подлости, именно в этот момент выскочка рванул вправо. Сейчас со знанием дела могу не только заявить, но даже прочитать подробную лекцию о том, что занос при повороте у этой машины сравним с хорошеньким автобусом. Но тогда не вышло даже вскрикнуть.

Лассо выскользнуло. Меня бросило куда-то вперед. Живот ударился об изгиб струны, вырвав сбитый всхлип с придыханием. Руки сами сжались, цепляясь за растения, царапая побеги. Следом в ход пошли зубы и ноги. На секунду получилось повиснуть. Но лишь на секунду.

Плющ с треском оторвался и полетел вместе со мной в глубины листа. Голова снова запрокинулась назад. От неожиданного кувырка в воздухе в глазах потемнело. Когда показалось, что сознание покинет хозяйку и уйдет искать себе терапевта, я, ахнув, свалилась на очередную трубу. Тут же, прежде чем соскользнуть дальше, вытянула руки, словила ткань границы, потащила на себя и выкатилась на двор.

Народу здесь прибавилось. Рядом стоял Рома. И не просто стоял, а, как и остальные, держал на лассо вылетевшего обратно ранаре. Он скосил взгляд на меня.

– Можешь сущность выпустить? – сходу спросила я.

– Че? – скривился он, натягивая струну на себя, – выскочка сделал оборот над двором.

– Огонь на лист надо, – выдавила я, схватив Рому за рубашку, чтобы тот не упал.

– Понял. На счет… черт!

Он выпустил лассо и шлепнулся на землю. Ранаре вырвался и снова врезался в барьер. Я отрезала очередной поводок, закинула, промахнулась, чертыхнулась, хотя Азар приучил этого не делать. Снова бросила струну, хлестнула ею по стене. И только на третий раз, когда Брат уже пропал из виду, накинув идиотскую нить на цель, прыгнула на лист.

Мы пролетели мимо Ромы. Тот, кажется, отдал нам честь. «Питомец» его проигнорировал и продолжил привыкать к ошейнику. Туда-сюда. Сюда-туда. Сюда-сюда-туда-туда-суда-присяжных-да. Сквозь приступ тошноты подумалось, что Джон Тейлор, явно, подрабатывал абсолютником.

Мысль выбилась из головы ударом струны по макушке, сменилась на смазанную брань. От нового рывка череп едва не слетел с позвоночника. «Устану от Братства – пойду в космонавты» – решила полусознательная часть меня. Но и эту идею развить не удалось. Ранаре затормозил.

Я повисла под ним, точно часовой маятник. Несчастье маятников в том, что их жизнь зависит от механизма. Мое «несчастье», казалось, напряженно ворочало шестеренками мозгов. Желеобразная масса прямо-таки бурлила тьмой внутри, что-то просчитывая. Спустя секунду до слуха дошла причина нашей остановки. Наверху закипало помесью звуков гулкое эхо. Сначала был короткий вскрик. Затем рев. Треск.

Ранаре неуверенно булькал. «Ну, давай же, – мысленно упрашивала я, – лети, проверь: что там такое? Неужели не интересно? Смотри, там даже светится что-то» – гладкое тело выскочки лизнули оранжевые пятна отблесков. Тот издал непонятное «Блуп» и изогнулся как наполненный водой воздушный шарик. Меня тряхнуло вниз словно на резинке, которую люди бросают с моста. Мелькнуло подозрение, что мы сейчас просто сбежим прятаться в глубинах. Нужно было срочно выкручиваться. Но как?

Американские горки хорошенько перемешали гениальные идеи с откровенным бредом. Разбирать, что именно пришло мне на ум, времени не оставалось. А потому я поддалась, подтянулась на лассо, зажмурилась и взвизгнула как одуревшая.

Ошалев от такого сюрприза, ранаре пулей метнулся вверх. Туда, где уже тянуло жженой травой и обволакивающим жаром.

Плющ полыхал. Черный дым заполнил лист. Но даже сквозь эту пелену можно было разглядеть Рому. Точнее того, кто занял его место. Голова его рывками прокрутилась на шее. Существо уставилось на нас пустыми глазницами. В груди всколыхнулась горячая энергия. Точно все органы решили переехать на этаж повыше. Захотелось избавиться от остатков супа. Лоб потяжелел. Пришлось опустить взгляд и закусить губу, подавляя счастливый, но совершенно чужой хохот.

Впрочем, знакомится с нами этот «кто» не хотел. Кривые пальцы со скрипом изогнулись, сорвали охапку травы и швырнули ошметки в выскочку. Тот рванул в сторону, потершись об охваченную пламенем струну.

«Спичка» чиркнула. Бок загорелся. Ранаре взревел. Нервная система уже привыкшая к происходящему вокруг кошмару даже не дала команды лишний раз моргнуть. Я просто сжала лассо с той силой, с которой люди держаться за прошлое, и, зажмурившись, опять приготовилась болтаться как ленточка на велосипеде.

Размышляя об этом некоторое время спустя, мне стало еще более стыдно перед пуфалунами, чей дом подожгли, не спросив разрешения. Вот если бы они умели говорить и оказались не против небольшого пожара, жить было бы легче. Но в тот момент сил хватило только на жалость к себе-несчастной.

Что-то колючее, вроде сухой ветки, поцарапало лодыжку. Щиколотку защипало жгучей болью. Я приоткрыла глаза и скосила их на ноги. Тут же пискнула, едва не ослабив хватку, и стала сбивать огонь с горящих носков, растирая их подошвой.

От дыма хотелось кашлять. Ранаре несся вниз, сдувая пламя с нас обоих. Внизу показалось что-то вроде дна. Лететь до него пришлось бы не так много, чтобы переломать себе кости, но выскочка мог в любой момент сменить курс. Пора.

– Анчутка! – что было мочи крикнула я.

Беспятый показался на спине ранаре. Вцепившись одной лапой в кончик лассо, он обернулся и осклабился мне. Затем, ударив ногами, точно пришпоривал коня, взмахнул второй.

Блеснул метал. Свободный край нитки, которую Хальпарен постоянно обматывал вокруг запястья, полетел вниз. Ансикта скатился по другую сторону, словил его и стянул концы вместе.

Облако лопнуло. Душный черный туман заполонил все вокруг. Рев и гул превратился в тонкий детский крик. Лассо погасло. Держать меня в воздухе было больше нечему, и я полетела вниз.

На роль дна попавшееся под тело нечто взяли явно по знакомству. По сути, оно оказалось очередным, но более плотным переплетением струн. Возможно, под этим ковром лист продолжался. А может, начиналось что-то новое.

Ладони противно ныли – разодрались до крови. Я сглотнула, подтянулась, садясь на колени и осмотрелась, откашливаясь.

Рядом зашевелился человек. Девочка, примерно моя ровесница. Она была даже чем-то похожа на меня, если бы не цвет кудрей и глаз – оба ближе к оттенку дубовой коры.

– Ингрид? – тихо спросила я.

Она вздрогнула, оглянулась на меня. Вдруг вскрикнула, отскочила прочь и вскинула руки, точно собиралась задать формулу. Я подняла пустые ладони.

– Vem är du?[4] – спросила она. Голос звучал на удивление твердо для того, кто только что вернулся в человеческое обличие. Воин с характером.

– Друг, – ответила я, мысленно оставив заметку, что друзей обычно не поджигают. – Даже, верней сказать, Сестра. Извини, плохо знаю шведский. Но, может, ты помнишь общий?

Она сглотнула, протерла лицо, оставив пальцы у губ, словно они могли помочь сохранить самообладание, спросила с сильным акцентом:

– Что это?

– Лист. Помнишь? Слой реальности. Мы, вактаре, можем на него выходить.

Ингрид помотала головой. Ее губы тронула странная улыбка.

– Я помню только пустоту. Такую как здесь, но страшнее. И одиночество. И боль. И ненависть. Ненависть ко всем, кто виноват.

– Но ведь по сути никто. Мне рассказывали твою историю. Старшие просто поспешили нести камертон. Хальпарен…

– Он еще жив? – внезапно спросила она.

– Он теперь мой мастер, – осторожно ответила я. Ингрид с пониманием кивнула.

– Он немного странный, – медленно произнесла она, как будто размышляя, стоит ли вообще говорить такое о бывшем наставнике. – Я думала это оттого, что наполовину русский, еще и тролль.

– Леший?

– Ну да, как вы их там называете? Но забавный, – Ингрид села рядом, краем глаза поглядывая на меня и в особенности на мои кеды. – Учит хорошо, скажи? И заботливый. В Братстве кто-то говорил, что больно пылкий и эмоциональный, знаешь, амбициозный. Но мне казалось, что это даже хорошо. Такой и без силы уз бы отрекся. А выходит…

– Он не успел. Он сам это признал. Что не смог ничего сказать, настолько быстро все произошло. Он… он сожалеет. Я думаю. Такое случается.

– Случается! – фыркнула она, сдувая со лба кудрявый локон. – На кой лес оно случается? Как там старшие говорят? Начальство? Так почему это самое Начальство нас настолько ненавидит, что «такое» случается? Чем я заслужила ваше «случается»?

– У меня тоже много вопросов. Но, боюсь, пока мы не сможем понять ответы.

И сидели так двое. Две девочки. Два чудовища, что были обычными детьми, но из-за чужих ошибок стали плохими. Плохими ли?

– Знаешь, что думаю? – очередной выдох напомнил моему телу о его существовании. -Ты была вактаре, но после катастрофы изменилась. Старую форму не вернуть, а нынешняя болезненна для всех. Стоит… в смысле, может, нужно попробовать… В общем, мне Брат как-то сказал, что надо брать ответственность за свою жизнь. Грубо звучит, но я подумала, ну, то есть, лучше ведь будет исправится, вылечиться, не обвиняя других, не жалуясь, не уничтожая все вокруг. А то сама видишь, тебе и было плохо и сейчас не хорошо, и будет не лучше, если и дальше только злиться на тех, кто поступил с тобой так, как получилось. Это, конечно, наверное, тоже тяжело. Все-таки взять нужно целую жизнь и еще такую пока сложную и больную, но, если ее возьмут другие люди, то они сделают не пойми чего, и ты опять расстроишься.

Я не хочу больше расстраиваться. Не хочу быть плохой. И хорошей тоже не хочу. Плохими, хорошими и теми, кто пытается ими быть легче управлять. Я не хочу, чтобы мной управляли. Не знаю, как ты, а я нет.

Ингрид странно смотрела на меня.

– Сколько тебе лет? – спросила она. Я пожала плечами.

– Все говорят, маленькая.

– Я бы так не сказала.

Мы помолчали. Ингрид поежилась, оттянула плащ, осмотрела его. Затем приподняла с груди кулон, воззрилась на серебристую стрелу, провела по ней тонкими пальцами.

– Это хальсбанд мастера? – спросила она. А дождавшись моего кивка, сжала кулак и неуверенно, но с надеждой попросила: – Можно оставить?

– Конечно.

– Спасибо.

Ее глаза снова заблестели. Губы задрожали. Она закрыла лицо руками и прерывисто выдохнула:

– Я устала. Так устала, Господи…

Она плакала. Я сидела. Сидела и не знала, что делать. Сидела и обнимала незнакомую, но отчего-то невероятно родную девочку. Сидела и молча наблюдала за тем, как на рукав непонятно почему спрыгивали собственные слезы.

Свет наверху почти сник. Эхо треска уже не долетало до ушей, оставив только скорбные всхлипы на растерзание вечной тишине. Те, впрочем, тоже начинали угасать, дыхание потихоньку успокаивалось. Ингрид перестала дрожать и как будто бы уснула.

Я хотела было ее разбудить, чтобы выйти вместе, но вдруг около груди похолодело. Сначала потянуло точно сквозняком, а затем ладони защекотало от ветра. Под подбородком что-то замерцало. Руки словно бы сами разжались.

Кудри, тело и даже одежда Ингрид сияли. Бледная кожа мерцала, словно под ней протянули новогоднюю гирлянду. Странный поток воздуха можно было принять за дыхание, но вактаре не двигалась. Она лежала точно хрупкая фарфоровая куколка, которую вынули из упаковки и почему-то забыли в парке. Совсем одну. Как что-то ненужное.

Неземной блеск становился все ярче. Тело засверкало как глаза пуфалунов и вдруг вспыхнуло.

Вспыхнуло и рассыпалось на тысячи маленьких светлячков. Или звезд, я так тогда и не поняла. Маленькие искрящиеся шарики света просочились сквозь пальцы, уплывая к листьям плюща.

Мне стало страшно. Так, словно весь тот ужас, что накопился за год, внезапно вылился из воспоминаний ледяным душем. Грудь сжало, воздух будто бы кончился. В голове закрутились неразборчивые мысли, из которых нельзя было вычленить нормальных слов. Только одно паническое, а оттого невероятно искреннее: «Помогите!»

***

Я лежала на дорожке во дворе. Рядом плевался и кашлял Рома. Он обернулся на звук и уставился на меня как на макаку в аквариуме.

– Ты что?

– Я все. Дело сделано.

Рома выпучил глаза, провел пятерней по волосам, вытер лицо.

– Что-то мне даже стыдно за "мелкую" теперь, – пробормотал он.

– Брось, – я ткнула его в бок. – Это не оскорбление. Я ведь правда сильно младше тебя.

– Маленькая да удаленькая, – усмехнулся Рома. А затем вдруг опустил взгляд на траву и добавил чуть тише: – Спасибо, что решила не уходить.

– Ну все-все, выучил урок, молодец.

– Дай хоть руку пожму. А то налетят сейчас, – он кивнул в сторону здания.

Налетать, правда, особо никто не собирался. Барьер исчез. Из некоторых окон виднелись любопытные лица, но двери все еще не открыли. Взрослые столпились возле лавок у самых ступеней. Разделились по группкам, точно дети в старшей школе, а на нас внимания не обращали. Рукопожатие плавно перетекло в «помоги другу вернуть вертикальное положение», и мы сами поспешили к ним.

Уже издалека стало заметно: что-то не так. Азар сидел на коленях перед Рафаэлем и мучил воздух брызгами искр, как от бенгальского огня. Подбежав поближе, я охнула и прикрыла ладонями рот. Рукава светлой блузы были расстегнуты и свисали там, где раньше находились запястья и кисти. Неровное мерцание дергало ткань, отчего старший невольно морщился.

– Что случилось?

– Тебя доставали, – улыбнулся Рафаэль. Заметил, что я испугалась и быстро добавил: – Нет-нет, все хорошо. Это ерунда.

– И не больно совсем, – скривилась от собственного сарказма Вельзевул. А получив очередную обворожительную улыбку в ответ, добавила: – Да брось. Дай людям себя пожалеть, в самом деле.

– Пусть соседей по планете жалеют. Мне поддержки хватает, – кивнул он на Азара. Тот поднял на него блестящие глаза и прошептал:

– Пару минут, нежность моя. Пару минут.

– А где мастер? – все еще нервно спросила я.

Вельзевул махнула в сторону, где стояли Константин с Гавриилом, и обратилась к коллеге:

– Подними оленя для девчонки.

Хальпарен спал, откинувшись на спинку скамейки. Веки судорожно подрагивали, словно он хотел проснуться, но отчего-то не мог. Константин убрал с его лба мокрую тряпку, проверил температуру и чуть потряс за плечо. Чуда не произошло. Даже пяти минуточек не попросил. Тогда Гавриил по-птичьи склонил голову, подбирая момент, и сам коротко, но настойчиво попросил магистра встать.

Не посмев спорить без сознания, тот открыл глаза, вздрогнул, уставившись куда-то в траву, как если бы вспоминал, какой сейчас век и кто теперь правит Речью Посполитой. Потом посмотрел на коллегу, на Рому, затем на Гавриила и наконец перевел взгляд на меня.

С мутного золота спало оцепенение. Он вскочил, пошатнулся, бросился ко мне, упав на колени, прижал к себе и зашептал, как заведенный:

– Du är tillbaka, min kära. Du är tillbaka. [5]

– Надеюсь, это значит «молодец», – хмыкнула я. Хальпарен отстранился, убрал со лба назойливую прядь и, подобрав со дна весь выученный скепсис, заметил:

– Молодец, это когда возвращаешься цела и невидима. Но это, – быстро поправилась его совесть, – если с профессиональной точки зрения. Для начала же не так плохо. Боже, – вырвалось у него при взгляде на мои руки, – Хель выглядела живее. Ещё и замёрзла, – он снял плащ, накинул мне на плечи.

– Всего пара царапин, – возразила я, натягивая рукава до пальцев.

– Скоро не будет ни одной, – пообещал Хальпарен то ли мне, то ли самому себе, зачем-то повторив: – Ни одной, – а затем попросил старших: – Отведите нас в кабинет.

– В моем есть аптечка, – сказал Константин. – Можете туда. Мы с Ромой пока найдем людей на уборку. Там еще не все потушили.

– Веди ты, – обратилась Вельзевул к Гавриилу. – Не то лечить придется обоих. Я проконтролирую оставшихся.

Хальпарен только и успел что скривиться на выпад, после чего старший вытянул нас сквозь пустоту в незнакомый кабинет. Здесь, как и когда-то в машине, успокаивающе пахло лавандой и почти не различалась суматоха на этажах ниже.

Взрослые, к моему удивлению, нашли нужную коробку без навигатора. Гавриил предложил было помочь, но в ответ получил настойчивую просьбу выйти за дверь и покараулить коридор от любопытных.

Проследив за ним до самого порога, магистр наконец расслабил осанку. Приподнял мне подбородок, разглядывая лицо на предмет царапин, осмотрел руки и потянулся к аптечке. Затем, выудив оттуда черную банку с мотком ваты, отчего-то тихо, почти шепотом предупредил:

– Может быть немного неприятно.

Перекись защипала кожу. Я сморщилась. Хальпарен тут же слегка подул на ранку.

– Полегче? Давай заклеим. Так... – мастер нашел в аптечке пластырь и ножницы, отрезал тонкую полоску. – Осторожно... – рыжая ткань спрятала царапины. – Все хорошо? Что там? – все так же тихо спросил он, заметив, что я отвлеклась.

Около огромного, почти во всю стену, окна стоял журнальный столик с кучей книг. Всю эту башню венчали сломанные часы стрелки, которых остановились на времени 23:23. От циферблата на пол соскочила маленькая светлая точка.

– Солнечный зайчик. Так рано проснулся. Мы его разбудили. Мастер?

– Да?

– Вас зовут.

Он оторвал взгляд от меня и повернулся в сторону коридора. На секунду прикрыл глаза, собирая по организму остатки терпения, и вышел, притворив дверь. Послышался голос Ольги. Взрослые обсуждали уборку и старших.

Из окна тянуло холодом. Я хотела было его закрыть, но в итоге просто села, свесив ноги с подоконника. Рафаэль так все время сидел дома, значит мне тоже можно.

Спустя пару минут петли, как заведено у всех здешних петель, скрипнули. Послышались шаги. Помедлив, Хальпарен все-таки опустился рядом. Поправил рукава рубахи, сглотнул, кашлянул и как бы между прочим уточнил:

– Хочешь поговорить?

Я почему-то помотала головой. Мы смотрели на город. На сонные улицы, лохматые деревья, синеватые тени от домов.

– Вы возглавите Братство? – неожиданно для себя спросила я.

– Придется. Больше некому.

– Ясно.

Мы снова посмотрели на город. Город толком не знал, что сказать. Мигнул неисправной вывеской, прожужжал мотором машины и тоже умолк. Хальпарен вздохнул.

– Я далеко не лучший мастер, – начал он. – Я… давно не работал с детьми, по-настоящему. Да что детьми, я и взрослых понимаю не слишком хорошо. А сейчас старший магистр… Раньше мы работали вдвоем и делить обязанности было проще. Но даже теперь я найду время и силы… то есть, бросать тебя никто не станет. Иногда я… о многом забываю. А чему-то так и не научился за прожитые века, – рассуждал Хальпарен, то и дело кивая. Словно пытался себя убедить, что говорит правильно, что именно так нужно объясняться. – Страхи и гордость, возможно, убили мудрость. И мне жаль, что из-за них… пострадал невыразимо важный человек. Я… – губы сомкнулись, чтобы не выпустить лишние мысли, оставив место дрожащему дыханию. А затем произнести неуклюжее кроткое: – Прости.

Он замолчал. Я не улыбнулась, не расплакалась, не разозлилась, не сказала ничего в ответ. Только выдержала паузу, достаточную, чтобы выглядеть осознанной, и прильнула к его плечу. Пахло смолой, хвоей, далёкими заповедными просторами Мольвактена. Думать не хотелось. Далеко-далеко впереди между небом и бетонными крышами растягивалась алая лента. Поднимался занавес будущего дня.

Хальпарен тоже выждал пару ударов сердца, сдержанно погладил меня по голове. Да, мастер, это рассвет. Хотите, пришлю телеграмму?

Примечания:

[1] Что? (швед.).

[2] Ты с ума сошла? (швед.).

[3] Вернись живая (швед.).

[4] Кто ты? (швед.).

[5] Ты вернулась, дорогая моя. Вернулась (швед.)

Оплата у психолога не прошла

В подвале какого-то наверняка очень большого и красивого здания, возможно, даже видевшего лично дедушку Сталина, было совершенно скучно и обычно для глаз простого человека. Но вот для тех, кому не посчастливилось стать героями этой истории, открывалась иная картина.

Здесь, на листе, располагался полукруглый зал. За темноту, пустоватость и жуткие в определенные моменты вещи его прозвали пещерой Полифема. Посередине стоял стол, во главе которого, сложив руки в замок, сидела кареглазая девушка – глава русского отдела Славянского Братства. Звали ее Елена, но даже такое красивое имя не стало для Елисея поводом смягчить предрассудки. Тот ждал рядом и с таким неудовольствием читал газету, будто каждое слово в ней написала женщина. Наверняка, еще и молодая.

Стол этот стоял в притык к противоположной от двери выгнутой полукругом стене, что проели три дыры в пустоту. Две из них были огромными арками, выраставшими из пола, но все-таки не достающими до потолка. Потому лишь, что над ними сияло чернотой круглое окно – эдакий глаз великана, сейчас слепой.

В арках же полагалось появиться дежурным. Один уже сидел на своей стороне, держа в руках круглое, но мутноватое зеркальце. Начать сеанс спиритизма он не мог – все ждали вторую.

Та, оставив на своем посту недовольного и не спрошенного Азара, в связи с предвиденными обстоятельствами, которые прекрасно могла контролировать, решила прийти, когда нужно, то есть позже остальных.

– Дела идут? – поинтересовалась она, усаживаясь на свое место.

– Ждали Вас, – отозвалась Елена и кивнула Гавриилу. Тот потянулся к столу, уложил зеркало, уперся в рамку кончиками пальцев и четким движением крутанул его.

Муть пошла спиралью, заворачиваясь точно смерч куда-то вглубь отражения. Тут же из этой самой глубины тонкой нитью потянулся серебристый свет. Он становился все ярче, заполняя собой всю поверхность, и наконец показал новую картинку.

– Какие новости, Михаил?

– Второй свежести, – ответили из зеркала. – Проблема у нас под носом. Если коротко – в Братстве самозванка с бракованными струнами. Девочка, местная из монархов, вроде наследницы престола, устроила тут некоторые беспорядки и сбежала через одноразовый портал прошлой весной. Инородный объект раздражает листы и бла-бла-бла. С деталями пока разбираюсь. Родителей звать?

– Я свяжусь с тобой по мере надобности, – ответил Гавриил, вдруг смахивая отражение.

Все в недоумении поглядели на него. Вельзевул цокнула языком и потянулась к мундштуку. Елена развела руками.

– Почему?

– Сперва дождемся общего вердикта, – выкрутился тот.

– Итак, значит, нам нужно исключить ее из Братства и отнять право посвящения, – взялась за дело Вельзевул. Сигарета все никак не поджигалась и это жуть как раздражало. – Сколько времени это займет?

Елена протянула ей свой портсигар и задумалась. Во главе Братства она была не слишком долго, а позориться перед Елисеем не хотелось.

– Нуж-но вызвать ее. И мастера, – она достала телефон, открывая заметки. – А также лорда.

– Из Англии-то? – скривился Елисей.

– Насколько мне известно, у старших есть пустота, если будут любезны, – заметила она, незаметно листая вниз. – С камертоном было проще, но, насколько мне известно, его нам не видать.

– По поводу камертона, к слову, имеется предложение, – встрял Гавриил. – В данный момент необходимо занять делом одного из наших. А след камертона продолжает излучать световые волны на территории Нави. Полагаю, смысл попытаться вновь присутствует.

– Да, так и поступим, – благосклонно согласилась Вельзевул. Портсигар вернулся хозяйке, а над столом змейкой пополз сладковатый дым. – Подмастерью обязательно присутствовать рядом с мастером?

– Если вы все же решили пользоваться камертоном, то нет. Лорду же, насколько мне известно, нужно видеть обоих.

– Чудесно. В таком случае, Хаед пока займется нашей девочкой и подведет ее к кристаллу под предлогом провести к Бледному.

– Кажется, ты заговариваешься, воды? – внезапно заботливо поинтересовался Гавриил. – Ты сказала это вслух.

Та цокнула языком и закусила мундштук до боли. От деления разум иногда шалил и выдавал совсем не то, что следовало сказать. Впрочем, случалось такое очень редко, а Вельзевул была не из тех, кому знакомо чувство неловкости. Елена же была четко уверена, что ей ничего не показалось.

– Бледный теперь у кристалла? Прошу прощения, могу уточнить? Насколько мне известно, кристалл находится на листе Прави. Елисей Всеславович, не там ли Вы чинили?

– Так, на границе миров, – подтвердил он так устало, будто бы его уже часа три допрашивали, не плоская ли Земля. – Где ж еще, дочка? Ты на такие вопросы время не трать – кончится.

– Но, насколько мне известно, – с нажимом продолжила Елена, – нахождение на листах для вас, мг-м, несколько неприятно.

– Потерпит и привыкнет, – пожала плечами Вельзевул и поправила на них ускользающую шаль. – Струны растяжимы. Рыжий в свое время привык, и тысячи звёзд не зажглось. Пройдёт время – сменим снова.

– Разве ему не предназначена иная роль по плану?

– Нам всем своя роль предназначена. Однако же его стреляет в конце времен, до которых нам, надеюсь, ещё страдать и страдать. А сейчас его навыки очищения огнём идеально подойдут для восстановления и поддержки энергии кристалла. Ещё вопросы?

– Сейчас позовем остальных и перепишем документы, – коротко пообещала та, поднимаясь. Елисей же поднял свою газету и уткнулся в нее, ворча под нос что-то про поколение лишних бумажек.

Когда оба скрылись за дымкой, Вельзевул требовательно покосилась на Гавриила. Тот, на удивление, с разговором не замедлил.

– Ты думаешь, это правильно?

– Разумеется. Я уже говорила, этой девочке на роду написано править. А не гнить здесь, на болотах, да еще под присмотром всякой скотины.

– Она ведь не просто так оттуда бежала.

Зрительный контакт дважды прервали уплывающие облака дыма. Во взгляде черных глаз сменялись раздражение и жалость.

– Гаврюш, – почти по-матерински позвала Вельзевул, отведя мундштук в сторону, пепел полетел в небытие, исчезая. – Ну, возьми ты Рому. Тело все равно преобразуется.

– Давай дождемся деталей от Михаила, – упрямо стоял тот. – Пожалуйста. Последний раз.

Мундштук вернулся к губам. Шаль полетела следом за взмахом кисти. А на телефоне уже шло сообщение к Рафаэлю. Что тут разговаривать?

Гавриил пошел прочь, размышляя. Можно было бы обратиться к Хаеду лично, но от одной подобной мысли ладони начинали зудеть так, что хоть зубами рви. Следом пришла идея получше, но и риск за ней плелся гораздо массивнее. Впрочем, кто не рискует, тот не воскрешает любимых. И с этим убеждением он вышел в знакомую гостиную.

***

Они вылетели в пустой коридор, и пошатнулись. Рафаэль совсем не держался на ногах, а Гавриил тщетно искал хоть какой-то опоры. Физической, ментальной, любой. Но вокруг не было никого. Никого, кто действительно мог бы помочь. А ему никогда не доводилось видеть брата таким. Он совсем не понимал, что нужно делать.

Впереди, к счастью, белела арка дверей. Ввалившись в непонятный, но, слава Начальству, пустой зал, он усадил брата на стол и сжал того за дрожащие плечи.

– Слушай, – попытался начать, но его, конечно не слушали. – Эй.

Рафаэль вырвался из рук и упал на пол, задыхаясь. В вихре чувств, Гавриил схватил того за локти и с силой встряхнул, едва не ударив головой о стену.

– Прекрати!

И тут же сам упал на колени. Он же не плохой. Он не хотел и не хочет ничего плохого. Даже наоборот.

– Рафаэль, – попытался притянуть его к себе, – успокойся. Прошу, возьми себя в руки.

Он не мог поверить, что говорит это. Он хотел сказать что-то другое, но не знал, как.

А тот все дрожал, глотая воздух. Пепельные локоны прилипли к залитому слезами лицу. Родной брат. Одна нить, разделенная ею на тела разными узлами.

– Приходил вновь?

Рафаэль улыбнулся.

– Уверял, что заслушался. Я предложил заглядывать почаще, – тут он исподтишка глянул на Гавриила, ткнул в бок. – Можешь одолжить предложение в личное пользование.

Тот задумался.

– Мой недавний вклад был ею благосклонно оценен.

По залу рассыпался искристый смех. Рафаэль ткнулся тому в плечо. Гавриил слегка приподнял брови.

– Это считается как хорошо, верно?

Щеки его обхватили ладонями. Смех пролился и в уверяющее:

– Это просто замечательно!

Точно куклу подобрал он брата с пола, снова усадил перед собой. Рафаэль молча, заморожено глядел в никуда. Уже не плача, уже не дрожа. Страшнее слез молчание такое.

Он опасен. Опасен в своем неуправляемом спокойствии. Пока Азар жив, он думает, планирует – Гавриил почти чувствовал вихри Эола внутри ледяного стекла его взгляда. Но если с ним что-то произойдет.

Тройка лишь однажды видела молнии. Замороженный воздух вокруг раскалывается тысячами трещин, а мир светит оболочками и надломами. Тогда Рафаэль был расстроен, но его было кому успокаивать, и все обошлось.

Телефон призвал к ответу.

– Да?

В трубке что-то говорили, но в ушах трещал колючий иней. Мороз пробрал до внезапного приступа дрожи.

– Я не могу сейчас подойти.

– Брат! – панически взмолился он. – Ты мне очень нужен сейчас!

– Габи, – отмашка прозвучала почти раздраженно, – я жду Азара. Что-

Рваный до озноба тяжелый вдох и сбитый в стон кашель выдоха прикрылись за ладонью. Ноги не удержали его, не выдержали и зеркала – стекло вылетело из рам, едва не задев кожу. В конец обезумев, Гавриил впился зубами себе в кисть, давясь и захлебываясь рыданиями. Вторая рука осталась окоченело прижатой к трепыхающейся груди, сжимая конец обугленных уз, всего пару сердцебиений назад тянувшихся тонким мостиком к струнам первой дежурной.

Рафаэль явился рядом в тот же миг и обхватил за плечи, прижимая к себе. Он сам понял все только-только, осознание это еще не окрепло до веры, до хоть какого-то анализа, и боялся представить, что за хаос начнется с минуты на минуту. Хватит ли сил на всю Правь?

Бархатный, но теперь будто бы натянутый мембраной на ободе самообладания голос прямо-таки встряхнул обоих, заставив замереть.

– Гавриил, – позвала Вельзевул, – просьба явиться на совет.

– Дайте ему хоть минуту! – воскликнул Рафаэль, крепче мертвого вцепившись в плечи брата. Тот уже не рвал себе кисть, но слезы и нечто вроде талого воска с ладони пульсом марали шелк рубашки. Он приподнял прибитую к груди голову и попытался было что-то ему пробормотать, что-то успокаивающее, благодарное или может молящее, но новый, уже совсем не сладкий голос воззвал вновь.

– Гавриил. Подойди в пустоту.

– Я сказал, я не могу сейчас подойти.

Он сел на колени напротив и положил тому руку на макушку.

– Брат, посмотри на меня, пожалуйста, – попросил он.

– Я устал, – безучастно шепнул тот.

– Я тоже, – он вроде как погладил его по голове, спустил руку на плечо. – Все будет хорошо.

– Обещаешь?

За стеной словно бы разбился, обрушившись на бруски ксилофона, целый зеркальный лабиринт. Звенящее эхо распушилось в шелестящую суматоху. Двери распахнулись, ударив створками, и в игольнице колких лучей проявилась сверкающая металлом фигура.

– Вечер-вечер-вечерок! Выступали на восток.

– Михаил, – Гавриил вернулся на ноги, оправляясь. За спиной брата показалась целая толпа, сбежавшихся на шум. За его же спиной тихо, морской пеной во время отлива, отпрянул Рафаэль. – Тебе есть что доложить?

– …горизонт в крови умыть. У меня? Да. Вполне.

Пинок. Стул попался под сапог, подскочил и со всего размаху полетел в окно. Стекло разлетелось в дребезги с таким острым звоном, что воздух вокруг пошел рябью. Толпа волной отвалила на три шага назад. Гавриил же, не шелохнувшись, наблюдал за братом. Не двинулась и Рагуил.

– Михаил, – строго осадила она, – такими темпами твое поведение придется пресечь через Начальство. У нас тут порядок, а ты врываешься и.

– Да что ты? – он направился к ней, игнорируя мебель, встал на сиденье стула, – моя, – на спинку, – дорогая! – слетел на инерции на стол. Стопка бумаг вздрогнула и тут же от удара подошвы разлетелась белоснежным фейерверком. – Читай! Читай вслух, нараспев, да чтобы все слышали!

Один из листов прилетел старшей прямо в руку, и та, сверкнув золотистой линзой на одном глазу, покосилась в текст.

– Ну! Ну! Ну! – поторопил Михаил, спрыгивая на пол и приближаясь вновь.

Линзу эту Рагуил любила, сделала сама, лишь закрепив право на пользование. Чудесная линза – дитя тех в ее зале, что делят правду и ложь, где вторая слегка «подсвечивается» или просто оскорбляет глядящего. Как бы то ни было, с текстом ничего не произошло и читать его пришлось.

– Отчет по аномалиям за прошлый год, район города Минска, даты не читаю, – сообщила она. – Зафиксирована активность одноразового портала из пятимерной реальности – согласованно с исследовательским объединением вышеупомянутой реальности, проверка не требуется. Замечание – обратной телепортации за год не замечено – требуется проверка разрешения. Зафиксировано появление цветка папоротника – согласовано с Начальством, проверка не требуется. Зафиксирована крупная активность на листах – согласовано с дежурными, требуется наблюдение. Обновление – требуется ликвидация. Обновление – ликвидация проведена успешно, выявлен абсолютник, требуется проверка. Под результатами проверки прочерк…

– Именно! – перебил он, пнув стол прочь – тот, взвизгнув ножками, съехал к стене, покачнулся и с грохотом рухнул на бок. – Кто писал? Не ты? Так кто? Сами же написали, сами же подписали. Так что? – тут Михаил вырвал несчастный лист из ее рук и взмахнул, едва не надорвав. – Что вы тут делаете? На кой ворон это все пишется, если поручения не выдаются? Чем вы все это время занимаетесь, я вас спрашиваю, когда в мире, в вашем собственном мире такой отвратный бардак? Что еще должно произойти, чтобы вы поднялись со своих милых стульчиков и взялись за дело?

– Может и труп сюда притащишь? – осмелел один из старших. В песочном наряде его угадывались Египетские мотивы. – Под нос сунешь для ясности? Чей на этот раз?

– Свой, если понадобится, – впечатал тот, и лист в его руке взрывом рассыпался в пыль. – Иди, – махнул он. – Иди почитай, что тут интересного, меч выскользнул из ножен и со всей силы распял на двери новый свиток. -Подошел!

Неожиданно жесткий голос резанул воздух, стены, пришибив по пути все остальные звуки. В вакуумной тишине «египтянин» покосился на клинок. Кто-то пнул его в спину, заставив ступить два мелких шага. Сглотнув настолько незаметно, насколько смог, он прочел первые две строки.

– Послание от властей, – Гавриил узнал язык. – Так это пятимерная.

– Пятимерная лижет раны, а наши братья негодуют. Кто следит за порталами? Покажите мне отдел. Выйти самим.

Смута нарастала с задних рядов. Конечно, драться никто бы не посмел, как и перечить, но и сдаваться просто так желающих не находилось. Гавриил бросился спасать ситуацию.

– Скажи, – осторожно поинтересовался он у брата, – ты сам пришел?

– Если бы! – фыркнул тот. – По слову Начальства явился. Сказано было, явиться, раздать, чего положено, а вместе с тем и указания. Так что, – снова обернулся он, – не выйдете?

– Скажи, что за указания, – почти мягко, насколько умел, попросил Гавриил. – Пожалуйста. Я уверен, наши коллеги, пусть и несколько скромны, но с готовностью исполнят любое твое задание. Тем более теперь.

Михаил смерил его тем взглядом, которым обычно прицениваются к сомнительному костюму, вызывающему то ли жалость, то ли смешок, то ли искренний интерес. А затем щелкнул языком, широко разворачиваясь к толпе.

– Вот, – сказал он, указав мечом в сторону. – Вот какой хороший у вас дежурный. Перед родным братом за вас заступается, перед Начальством. Оценили бы, – с укором покачал головой. – Ну? Идите! – махнул наконец. – Идите себе. Свитки, – сумка с плеча с размаху вылетела вперед, зацепилась за ножку стола, – на столе. Результата не увижу – не спасетесь.

Гавриил закрыл за ними дверь. Когда же обернулся, Михаил уже сидел перед Рафаэлем, заботливо убирая тому с лица пепельные локоны.

– Что ж ты, светик, – ласково посмеивался он. – Даже драться не стал? Я же знаю, как ты умеешь. Ладно, подеремся еще. Скоро все будет хорошо. Рыжий уже ведёт вашу девочку к Вале.

– К кристаллу, – поправил Гавриил.

– Нет, – задорно вскинулся тот, ложась на пол в позе на обложку журнала, – к Вале. Прости, братец, но мы с Рыжим подумали и решили, что надо бы все испортить.

Тут Михаил готовился то ли ухмыльнуться, то ли изобразить сожаление – пока не решил, может, вовсе сделать сальто, как предлагал Хаед. Но вместо этого брови его приятно подскочили вверх. Гавриил словно бы просиял.

– Ты не представляешь насколько вы мне на руку! Это-

Звук уведомления не дал ему договорить. Вельзевул крайне настойчиво звала к себе.

– Потом поблагодаришь, – все еще удивленно, но уже совсем довольно махнул Михаил. – Бегите. Я пойду назад, помогать. Вернусь, когда все поправим.

– Хорошо, – кивнул Гавриил, помогая Рафаэлю подняться. Как вдруг притормозил. – Подожди. С кем решили?

***

Шрам совсем доконал. Он чесался, подпекал, ныл, одним словом – бесил. Рома встал с койки и стал рыться в ящиках тумбочек, надеясь найти эликсир от навьих или хотя бы простое обезболивающее, а сдавшись, вышел в коридор. Петя остался лежать один. За все то время, что его принесли из Нави сюда, никакого желания вернуться из комы тот не изъявил.

На первом этаже было пусто, зато сверху доносился странный гул, будто бы все мастера разом сговорились посмотреть гладиаторские бои.

Голос младшего магистра заставил прильнуть к дверям поближе. В конце концов, любая информация была бы на руку. С той ночи, когда шрам только перевязали, Рома все не отпускал намерения помирить подружку с ее мастером. Он выучил, что за сторонние задания в видео играх дают хорошие призы, и не собирался их упускать, когда можно здорово повеселиться. Тот же камертон мог бы стать отличным инструментом – всех спасут, всех похвалят и дело в шляпе! Жаль, дело провалилось, и осталась одна эта самая шляпа.

– А второй дежурный не мог бы его забрать?

– Он занят.

– Могу я в таком случае запросить помощь Рафаэля? Или Азара? Мы работали вместе, они сейчас…

– Сейчас все заняты в Прави и в ближайшее время не вернутся.

Здесь Рома собирался ругнуться, но сборы сбил телефон. Тот странно вздрогнул, точно хотел передать сообщение или показать уведомление, но внезапно вспыхнувший экран был совершенно пуст. Только часы показывали красивое время 23:23. А в голову пришла идея. Идея настолько яркая и навязчивая, что подошедшим в ту минуту друзьям пришлось потянуть его за плечо.

– Э, ты чего тут? Мы тебе еды купили.

Он взял пакет, приложил к лицу холодную жестянку газировки и махнул на лестницу. Его поняли, и только на первом этаже спросили:

– Петя спит?

– Да пусть, – поморщился Рома, то ли отмахиваясь, то ли от холода нового бока перевернутой банки, – устал человек, а ему даже в коме полежать не дают. Ты на машине? – ткнул он одного из компании.

– Обижаешь, – встряхнул ключами тот.

– Подкинешь к подруге? Я адрес дам.

– Ну ты фраер, – вактаре с силой толкнул входные двери, – к какой из?

– Да не, к Лили мне надо, к Катиной подруге, помнишь? Новенькая, которая с жабой еще носилась.

– Ты что теперь с ней мутить будешь?

Тут Рома отнял жестянку от лица и, придержавшись за дверцу машины, пригнулся к лобовому стеклу.

– С подругой бывшей? – спросил он тоном, каким обычно уточняют, не идиот ли собеседник.

– А, ну, так-то да.

***

– Идите.

Рука остановилась на полпути как замороженная. Голубые глаза рябили алым блеском. Он сам не знал, игра это света, воображения или искр накаленных струн, но она лесным пожаром гнала прочь.

И он пошел. Поднялся по лестнице, минул пролет. И замер вновь. В спину долетела пулеметная очередь.

Стреляли в него не раз. И снарядами, и взглядами, и словами.

Но пулеметчик никогда не плакал. Им никогда не был его собственный подмастерье.

Он прикрыл рот ладонью. Впрочем, прикрыть стоило бы глаза. Золото дрогнуло. По щеке, пальцам скользнула блестящая капля.

Пулеметчиков он не обязывался защищать, не пытался с ними говорить. Пулеметчиков он не любил.

Может, она и права. Может, и нужно было развязать узы. Созвать совет, набрать дяде Константина. А те бы дали согласие? Лучше уж отречься и покончить с этим. Да только имени ее никто не знает.

И все-таки она права. Может, вообще не стоит им разговаривать. И никто бы не страдал, никто бы никого не обидел.

А представь, как было бы иначе. Представь мир, где вы не встретились. Где тебе не приходится подставляться ради кого-то, вставать посреди ночи. Мир, где тебя никто не назовет мастером, где никто не скажет: «Это Вам. Я нарисовала», «А как правильно говорить: мастаре или ляраре?», «Посидите, мне одной-

-…невыносимо! – воскликнула Ольга, пробкой выскакивая из Смотровой. Увидев Хальпарена, та тормознула и кинулась к нему. – Магистр! Я Вас прошу, подойдите уже наконец, это просто невозможно, они как с ума посходили!

Тот стрелой метнулся в комнату, минуя всех и вся, прорвался к монитору и вызвал Вельзевул.

– Чего тебе? – нарочито лениво отозвался ее голос.

– Могу я Вас попросить о помощи с Елисеем?

– Попросить можешь, но ее не будет. У нас сейчас тоже некоторые сложности.

– Магистр Хальпарен! – трясли его за локоть. – Я дико извиняюсь, но не могли бы Вы объяснить…

– Да в самом деле, как это произошло?

– Это убийство?

– Как вы это допустили?

– Как можно было это допустить?! – избивая стол кипой бумаг на каждом слове кричал магистр. – Ты хоть представляешь, что натворил? Это абсолютник. Аб-со-лют-ник, дурная твоя голова! Они не уходят на лист просто так. Нет, сэр, не уходят! Знаешь, что потом с ними делается? Ранаре, вот что!

Одна папка-таки вылетела из руки и прилетела Хальпарену по лбу. Тот не шелохнулся, не моргнул, не поморщился. Ему было все равно.

– Я уйду, магистр, – тихо начал он, но его перебили:

– Разумеется ты уйдешь! Уйдешь! Соберешь чемоданы и вылетишь отсюда пробкой. Да, сэр, пробкой! Но сперва выйдешь на совет. И перед всем советом расскажешь, какой тролль тебя надоумил втянуть в это дело старших? Бросил бы узы, пустил уже девчонку, Хель с ней, так нет! Надо камертоном, надо дежурных привлечь. Думать надо, слышишь? Ду-мать! Нет, он с лисой за ухом, что отец его! Женился б уже и жил себе нормально, нет он будет ради одного подмастерья мир на колени ставить. Герой! Мир, Братство, старших, магистра своего. Вот скажи мне, – он почти заговорщически наклонился ближе, потрясая рукой, как нищий на подаяние, – чем тебе не угодил? В Братство взял, хоть тролль, а взял, заметь!

А то бы не заметил. Каждый раз ему это припоминали. По поводу и без. Впрочем, повод найдется всегда, если есть что припомнить.

– …учебу дал, работу дал, – продолжал трястись магистр, – а ты меня на колени. Что бы сказал твой мастер, покой ему на листах? Что мать твоя скажет? А родители Ингрид? Сам с ними говорить будешь?

Зубы закусили язык до боли.

– М-да, друг мой, – осел в ухе тяжелый голос лорда. – Вы были, но выбыли.

Синяя вспышка охватила комнату, ослепила окна, охнула блеском. Константин стоял на стуле, опершись одной ногой на карту, и глядел на Хальпарена. В поднятой руке его факелом сиял окровавленный хальсбанд.

– Магистр! – громко и увесисто, воззвал он. – Что нам делать?

Все умолкли. Все слушали. Хальпарен пришел в себя, уже сознательно отвел в сторону беспокойную руку одного из мастеров и оглядел Смотровую. Оранжевая точка под ногой друга пульсировала боевым костром.

– Вы остаетесь здесь, – твердо заявил он. – И работаете как прежде. Ольга Дмитриевна, я Вас попрошу, возьмите себе помощников, кого посчитаете нужным, и займитесь оповещениями, сетью, проще говоря, повисите на телефоне, сейчас это будет необходимо. Все прочие указания вышлю по ходу. А мы, – кивок Константину, – едем в Москву. Необходимо созвать совет.

Оба вышли на лист, за пару минут оказались в пещере Полифема и как же удивились, когда увидели всех славянских магистров в полном составе.

– Магистр Хальпарен? – подняла голову Елена. – Вы вовремя. Не могли бы Вы позвать сюда Лили. Нам нужен ее паспорт вактаре.

Тот хлопнул челюстью, не успев поздороваться.

– Это еще для чего?

– Чтобы исключить из Братства. Вам не сказали?

– Где тело Елисея? – невпопад спросил опоздавший на миг Константин.

– Он отошел недавно, – отозвался кто-то из магистров, – за кофе поди.

– В смысле тело?

Хальпарен метнулся к коридору. Стоило ему распахнуть дверь, как прямо из-под створок полетел, растягиваясь по полу сизый пепел – все, что осталось от старшего магистра.

– Вот тебе, бабушка, и Елисей Чародеич, – пробормотали за столом.

– Магистр Хальпарен, у Вас, полагаю, припасена любопытная история.

– Погиб, отрекшись от подмастерья, чтобы того спасти – у нас произошел неприятный инцидент, сейчас все улажено, Братство возглавлю я, – скороговоркой отчитался тот. Рассказывать истории его не учили, а вот трупы подбирать получалось неплохо – лоза за спиной подметала пепел, связываясь в небольшую корзинку. – Что за исключение?

– А тот подмастерье сейчас…

– В целости и сохранности, – продавил он, возвращаясь к столу, – что за исключение, я вас спрашиваю?

Магистры пыхтяще-стучащим паровозиком передали ему, собирая с каждого по штуке, стопку листов.

Тот отложил телефон, где одной рукой все еще пытался отвечать на сообщения Ольги, принял листы, точно выпуск желтой прессы и, встряхнув, как бы выбивая из них лишнюю дурь, воззрился в текст.

Будь здесь кто-то из скандинавского Братства – непременно решил бы, что в Глаз Полифема заглянуло солнце. Точеные черты лица Хальпарена точно каменели с каждым новым прочитанным предложением. По итогу ему потребовалось сесть.

– Вы знали, полагаю? – спросили его наконец.

Лоза потянулась к хозяину, подхватила графин воды, пролила ее в один из стаканов. Хальпарен одними пальцами отодвинул бумаги и отпил.

– Полагаю, – с выражением повторил он, – сведения о моей подмастерье должны оставаться между нами двумя. Если подобное дошло до совета, а полагаю, дошло оно исключительно по воле старших, иначе вы бы, разумеется, не стали ворочать ее личное дело, так вот, на волю старших я это и оставлю…

– Исключение – приказ дежурных.

– Но не при мне, – рога медленно, с методичным скрипом оцарапали спинку стула. – Приказывать старшие нам ничего не смеют. Не забывайтесь, господа, мы вактаре, старинное Братство, потомки шаманов и древних мудрецов, так будьте же разумны и не позволяйте собою управлять. А теперь прошу меня простить, – изящно поклонился он, – Елисей Всеславович наверняка соскучился по родной землице.

– Но…

– Каждого лично приглашу на торжественную прощальную церемонию, где припомним все его чудные подвиги. Не тревожьтесь, нальют всем.

И с этими словами тот скрылся в коридоре. Константин побежал за ним, но догнал только в зале ожидания. Тут куча мраморных скамей хороводами окружила каменное дерево посередине. Крона дерева подпирала потолок, корни же простирались по полу, превращаясь в узоры вроде меридианов и параллелей.

Прямо под ним Хальпарен остановился. Опустился на один из корней, спрятал лицо в ладонях. Потер виски и с глубоким вздохом откинулся назад, сложив руки перед собой, точно в немой молитве.

– Брат, – обеспокоенно позвал Константин, – всё…

– Ч-ч-ч, – он поднес палец к губам, не поднимая век. Помолчал. А затем с легким прищуром глянул на друга. – Ты еще куришь?

– Я-то?

– Делись.

Они посидели в тишине, заполняемой только шипящими затяжками.

– Вот скажи мне, Брат, – спросил вдруг Хальпарен, обращаясь будто бы к ножке скамьи, – бывало у тебя такое?

Константин искренне задумался, не встречал ли он инопланетян.

– Иногда мне казалось, что девушки – сказочные чудовища, – поделился он. -Никак не поймешь, что с ними делать.

– То же, что с любыми сказочными чудовищами. Кормить, жалеть и никогда не бросать. Как чудовище тебе говорю. Кхм-кхм, вот дрянь, – в переизбытке мудрости закашлялся тот. – Кхм! Полвека не курю уже.

Из коридора застучали каблуки. Добрались до зала, остановились.

– Магистр Хальпарен, – позвала Елена, – Вы оставили, – сверху протянули телефон, – и Вам звонят.

Тот отставил зажатую в двух пальцах сигарету, и оставшимися тремя принял трубку, держа на расстоянии от уха, будто, а вообще-то, на самом деле, не хотел иметь с ней дел. Константин прислушался. А прислушавшись, ужаснулся.

– Две минуты, – ответил Хальпарен и сбросил. – Елена, мы вернемся через пару часов, нужно уладить дело.

– Ранаре? – глава русского отдела отличалась чудесным слухом.

– Самый настоящий! – подтвердил он так, будто поздравлял с юбилеем. – А самое неприятное, – кончики пальцев обхватили запястье, – что у меня нет пульса, – это подумал, а вслух: – У нас пара минут.

В Братстве подмастерья уже таскали камешки с рунами на улицу. Хальпарен одобрил коротким кивком Ольге и глянул на карту. Пульсирующее серое поле под зданием с каждой секундой разгоралось все ярче.

– Звоните лоргам, – спохватился Константин.

– Уже, – отозвалась Ольга, плотно закрывая окна. – Ближайшие улицы перекрыты под предлогом ремонтных работ. Нужно поддержать иллюзию над территорией Братства.

В тумане автопилота Хальпарен указал мастерам их места и вознес руки к потолку, нанося руны. А когда почувствовал присутствие лишних, обернулся, готовый и к расстрелу, и к параду жаб в костюмах под панк-рок во главе с Дэвидом Боуи.

Но тут пульс вернулся. Стукнул, выждал миг и врезал со всей дури.

– Какому драному упырю вы продали свои мозги?

Ладони оказались у него на щеках.

– Мастер!

Решить, что Хальпарен смутился, все равно что утверждать, будто люди не писают в душе. Повидав достаточно дерьма, можно выработать иммунитет к любому стеснению. Голосок викторианского воспитания, конечно, вякнул свой протест неприличному поведению, но его тут же придушило воспоминание. Однажды совсем маленьким он, играя, словил отца за рога. Но тот случайно отпрянул назад и оба свалились на пол. А потому здесь лучшей тактикой стало замереть и все же выслушать.

В голубых глазах плескались отчаянные «все равно», «плевать» и «во что бы то ни стало». С ней нужно было поговорить. Извиниться, объяснится. Он взял ее руки в свои. Левую пронзило иглой тянущей боли. Следом за ней в мертвую окаменела и правая. Плечи потяжелели словно их часами избивали тяжелые ледяные капли.

Он бы хотел оказаться сейчас далеко-далеко. Так же взять ее за руки и наконец хоть кому-то с чистой совестью пообещать, что все будет хорошо.

Но обещать было нечего, оказаться он мог только в могиле, а сказать пришлось лишь:

– Вернись живая.

Сказать и с одним из самых серьезных усилий в его жизни отпустить ее.

Что же дальше? Хоть кто-то из старших нас поддержит?

Лили вышла на середину комнаты.

– Анчутка!

Довольный взгляд Азара встретился с не менее довольным блеском глаз Хальпарена. Умница! Не скажу вслух, но какая умница.

Грохот на улице пнул в бегство. За спиной алым загорелось разросшееся пятно. Хальпарен ветром, в три лешачьих шага, вылетел во двор и с размаху выкинул в желеобразную массу целое ругательство на языке древних рун. Та бултыхнулась назад, будто удивившись такому гостеприимству. Барьер полетел следующим, накрывая его, как набухшее тесто накрывает тонкое полотенце.

Лили показалась рядом почти сразу, коротко оглянулась на мастера, выхватила лассо. За ней попытались побежать еще несколько человек, но их тут же подкосили лозой.

– Марш отсюда, – приказал Хальпарен. – Прочь!

От здания повеяло теплом, почти жаром, точно в каждой из комнат резко включили отопление. Камешки рун по всему полю загорелись всеми цветами, какие только различал глаз. Сияние расстилалось по барьеру, отчего тот стал походить на мыльный пузырь. Земля вздымалась мерными толчками, будто ковер газона пытались отряхнуть, взявшись с одной только стороны, когда вторую придавило фундаментом. Фонтан расплескивал брызги, скамейки подпрыгивали, чуть не кувыркаясь, а воздух разрывали все новые и новые руны.

Подошли старшие, добежали Рома и Константин. Вовремя. Ранаре выскочил с листа, ударился о барьер, заставив камешки вспыхнуть с новой силой, и волчком заметался над деревьями. Вактаре выхватили лассо и накинули на него. Блестящие нити потянулись и из окон, кое-как оплетая черную каплю.

Лили на миг показалась на траве прямо около Ромы.

– Брат! – воскликнул Константин.

Ранаре вырвался из пут и пропал. А вместе с ним пропали и двое подмастерьев.

Хальпарен махнул головой. Как не переживал он за Лили – та была гораздо сильнее Ромы. Хотя бы за счет происхождения.

– Ты уже в курсе? – удивился у него в голове Азар.

– Не знаю, где я уже, – подумал в ответ тот, – но определенно в какой-то…

С листа донесся громоподобный гул. Сила толчка застала его врасплох. Хальпарен пошатнулся, но устоял. Хлопок. Изумрудная вязь осветила небо. Эхо грохота разлетелось под барьером, разбивая его. Потянуло гарью.

Константин появился на ступенях, сбивая с рубашки языки пламени.

– Там пожар, – сообщил он, подбегая. – Идет куда-то вниз, сейчас там темно.

– Дай мне свой хальсбанд.

– Стой! – едва не задохнувшись, вскрикнул тот, хватаясь за плащ. Хальпарен отвел его руку.

– Если я умру – на мое место встанешь, – завещал он.

Как вдруг почувствовал что-то странное. Точно на запястье отвязывается тонкий резиновый браслет, ношенный так долго, что тот почти врос в кожу, а вены вдруг как подхватили у сгиба и потянули прочь.

– Брат? – позвал Константин, но поздно. Не успев издать и звука удивления, Хальпарен покачнулся вперед, попытался устоять, придержавшись за фонтан, но тут же, ослабев, рухнул на землю без чувств.

Рафаэль метнулся к нему, приподнял к себе на колени, но вдруг замер. В голову пещерным эхом ударило отчаянное:

Помогите!

– Азар, поддержи меня, если упаду, – попросил он, закатывая рукава.

– Что вы будете делать?

– Нужно вернуть детей с листа, – пояснил Азар Константину, послушно встав рядом. Помощь предлагать не стал – Рафаэль этого не любил. Однако же по двору забором закружили заготовленные искры. – Снимите обереги.

Константин отбросил свой, махнул остальным и оттащил Хальпарена к скамьям. По ногам потянуло, точно сквозняком. Мороз тонкой пленкой обволакивал кожу, одежду, волосы, ресницы, заставляя подрагивать, но не давая двинуться с места. Ветер крепчал, стягиваясь в центр двора, к замерзающему фонтану, заворачиваясь сверкающим торнадо.

Пепельные локоны бились о щеки, как в бурю бьются о скалы волны. Рафаэль улыбался, а смерч рос, поднимаясь за его руками, собирая в себя листья, пыль, песок и мелкие брызги. Рос, вспыхивая новыми и новыми искрами.

Когда же затрепетала черепица, когда пригнулись деревья, спираль замерла. Накренилась. И вдруг с оглушительным хрустом разорвалась в клочья.

Рафаэль ахнул и тут же оказался у Азара на руках. Свет понемногу рассеивался. Впереди на примятой траве лежали потрепанный мальчишка и кудрявая девочка. Над полем смирно повисла настороженная тишина. Вельзевул покрутила мундштук.

– Вот и все, – заключила она, покосившись на Гавриила.

Тот благоразумно промолчал.

Всех, ясное дело, так или иначе подняли на ноги, подлатали, увели. Вельзевул занялась любимым делом – стала командовать наведением порядков на листе и во дворе, отпустив Азара и Рафаэля. Константин и Рома остались на поле – последний ожесточенно уверял, что чувствует себя отлично и очень хочет помочь. Хальпарен же, отдав остальные поручения – пострадавших пуфалунов собрать на листе, полечить, помыть и покормить, «мешочки в кладовой, если не хватит, попросите Валерия принести из Нави…», – и все такое на голову Ольге, чем стал все больше походить на истинного главу Братства, вернулся в кабинет.

Лили сидела на подоконнике. Он подошел ближе, опустился рядом. Они поговорили и впервые за долгое время от разговора этого бежать не хотелось. Черные локоны приласкались к плечу. Хальпарен оглянулся на них, дождался решимости и осторожно погладил кудрявую макушку. В тепле солнечных зайчиков просыпался новый день.

Все было хорошо.

И боль наконец отпустила.

Эпилог

Солнечный диск едва отклеился от линии горизонта. Золотые лучи мягко поглаживали макушки деревьев. Так осторожно, словно боялись разбудить.

Плащ под щекой стал будто бы теплее. Я почти заснула, когда за спиной раздался стук. В дверях показался Гавриил.

– Прошу прощения за беспокойство, – произнес он, – жаль отвлекать, однако перед уходом мне хотелось бы обсудить с Лили пару вопросов.

– Пожалуйста, – я подвинулась на подоконнике.

– Наедине, – уточнил Гавриил с лёгким нажимом. – Магистр может пройти в Смотровую. Нечто мне подсказывает, что его ожидают.

Это нечто лично мне ничего не подсказывало. Зато показало неожиданную настороженность в манере Хальпарена. Длинные пальцы слегка сжали моё плечо. Он смотрел на старшего как глядят в лесу на большого, неизвестно на кой вышедшего к людям пса, чьи глаза отчего-то отливают медью. Ничего волчьего в образе Гавриила не было. Но и человеческое к нему клеилось с трудом. Выученная прохладная полуулыбка, аккуратный жест в сторону коридора.

– Она решила слушать, – сказал он, обращаясь к мастеру.

Тот в сотый раз за день поджал челюсть, бросил на меня взгляд, которым, казалось, пытался передать трехчасовую лекцию, отчего даже дрогнули брови, и напоследок коснувшись моей руки встал. Затем быстро, чтобы не встретиться глазами с Гавриилом, вышел за дверь. Там постоял пару секунд, понял, что его присутствие легко проверить и двинулся прочь – шаги застучали по ступеням.

Я повернулась в комнату, потянула ноги к себе, уперлась локтями в колени, а ладонями в щеки и уставилась на старшего.

– Ну?

– Как тебе измерение? – спросил он.

Я хмыкнула. В голове всплыла картинка уведомления "Оцените приложение" и полоса звёздочек. А ещё мысль, что разработчикам наверняка хотелось бы хоть раз услышать похвалу вместо ругани.

– Хорошее. Только все время боялась, что вы догадаетесь, – обветренные губы немного заболели от слабой улыбки.

– Мы знали, – сказал Гавриил.

Ответ застрял в горле и, выдержав паузу, заставил кашлянуть.

– Ты удивлена? Странно. Нет, я, конечно, сделаю скидку на возраст, но всегда считал тебя чуть умнее ровесников. Даже сделаю ещё один комплимент и добавлю, что уверились мы в этом только во время посвящения, хотя Рафаэль предположил неладное ещё в Купальскую ночь.

– Но... Почему?

– Ну, во-первых, это было забавно. Для нас, разумеется. Тебя, судя по поджатым губам, такой юмор не увлекает. За то, уверен, увлечет вторая причина. Мне нужен человек. Мы собирались выбрать кого-то самостоятельно, но раз Начальство привело тебя, то будем работать с тем, что дано.

– Про камертон Вы тоже знали?

– Мы – понятие растяжимое.

– Ты.

– Я знаю многое. Ты знаешь достаточно.

– И что мне с этим делать?

– Мы с тобой свяжемся, когда придет время, – ответил он. – А пока, возможно, пора вернутся к опекунам.

– И мастеру, – с размахом кивнула я, спрыгивая с подоконника.

– Насчёт Акселя, – внезапно остановил он меня, – постарайся наладить дистанцию. Мне известно об узах, и я не могу просить тебя прекратить общение совсем. Однако бы посоветовал держать ухо востро и мозг в черепе. Иначе есть риск попасть под влияние, которое может, кратко говоря, нарушить планы. А планы не любят, когда их нарушают.

Мы встретились глазами. Из глубин старинного серебра блестящей радужки нельзя было вытащить ни единой эмоции, подсказки или намёка на мотивы и цели старшего. Только прохладное давление несуществующего скальпеля и едва уловимая тревога. И чем дальше пыталось дотянуться моё любопытство, тем сильнее волны страха перед непостижимым раскачивали сердце. В голове отчего-то завертелись строчки старой песни:

I kunnen väl svaraendast ja eller nej

Om i viljen eller ej[1]

– Я Вас услышала, – только и удалось сказать мне. – Идемте, нас ожидают.

Они тоже сидели на подоконнике в конце коридора. Обычай у нас такой появился, привычка. Рафаэль что-то тихо говорил. Его голос, казалось, согревал воздух, укутывал, как пушистое одеяло. Азар же слушал, бережно застегивая ему пуговицы рукава на восстановленном запястье. Выскользни из зелени глаз хоть лучик тепла, и тот затмил бы солнце. Гавриил тактично кашлянул.

– Возвращаю под опеку, – сообщил он, подталкивая меня вперед. Затем решил, что вежливость себя пока не исчерпала и спросил: – Все в порядке?

– Я должен тебя поблагодарить, – заметил Азар, – за то, что ты не оставил его тогда в квартире. Хотя за руку мог бы и не волочь. Не знаю насчёт заботы там, – он поднял взгляд на Рафаэля, дожидаясь ответа, а когда тот кивнул, продолжил: – Хорошо. Тогда я признателен. За это. За остальное же.

– Мы все делали свою работу, – в качестве примирения подытожил Рафаэль.

– И будем делать впредь, – отозвался Гавриил.

– Аминь, – добавила я, качнувшись на носках.– Теперь можно домой или вы ещё не наговорились?

Гавриил ушел. Пуговицы были застегнуты. Азар склонил голову, коснувшись лбом кисти Рафаэля. Затем выпрямился и кивнул мне.

– Запрыгивай.

Я села между ними, сладко зажмурившись от золотистого света. В теплых объятиях захотелось приятно поежиться. «Ночь пройдет, наступит утро ясное»[2], – подумалось вдруг.

– Знаю, счастье нас с тобой ждет, – нежно, но тихо-тихо пропел Рафаэль. По коже побежали мурашки. Мы втроем переглянулись. Я показала Азару язык. Тот коснулся пальцем кончика моего носа и проговорил:

– Ночь пройдет, пройдет пора ненастная.

– Солнце взойдет, – подхватила я.

– Солнце взойдет, – шепнул Рафаэль.

И оно действительно взошло.

Примечания:

[1] А вы отвечайте лишь "да" или "нет" мне, лишь "да" или "нет" (швед.). Средневековая скандинавская народная баллада «Herr Mannelig».

[2] «Баллада Трубадура» из «Бременских музыкантов».

От автора:

Это эпилог, но не конец истории. В процессе вторая часть книги. Там все оставшиеся ружья наконец выстрелят. Благодарю всех солнышек, кто добрался до этих слов. Это моя первая большая оригинальная работа, поэтому оставляю ее тут с особым трепетом. Буду безумно рада любого рода комментариям и обратной связи. Советую также заглянуть в мой тгк, там можно найти разборы отсылок, мемы и много интересного. Люб-