Дождь прошлого

Пролог

Оглушительный взрыв — а затем куски плоти разлетелись во все стороны вместе с брызгами алой крови. Это было неожиданно… Нет, этого не должно было случиться. Всё, что произошло в тот день, казалось нелепой ошибкой. Неужели жизнь может в один миг перевернуться с ног на голову, подменив привычный мир на кошмар?

В тот день трое молодых людей поняли простую и страшную истину: реальность — это тонкий лёд. Один неверный шаг — и привычный мир рушится, остаются только обрывки воспоминаний. О счастье. О покое. О жизни, которая была до.

Глава 1 до того как все изменилось

— Сафонов, Смирнов, а я вам случайно не мешаю? — раздался недовольный голос пожилого лектора. Его взгляд был устремлён на двух студентов, которые, обсуждая что-то между собой, не смогли сдержать смех.

— Ой, извините, Валентин Андреевич, — ответил Сафонов, но от замечания лектора ему стало ещё смешнее. Ему часто становилось смешно в самые неподходящие моменты.

Роман Сафонов был двадцатилетним студентом с тёмными волосами средней длины и пухловатыми губами. Он учился на журналиста в Москве

Валентин Андреевич строго посмотрел на Романа. Тот тут же сделал серьёзное лицо, но через секунду губы дрогнули, и он прыснул в кулак.

— Сафонов, я вижу вам весело?

— Нет-нет, Валентин Андреевич, простите, — выдавил Роман,

С малых лет Рома интересовался сверхъестественным и мистикой. На его полках стояли книги, посвящённые темам, которые он так любил. Особенно Рома симпатизировал писателям Стивену Кингу, Сергею Лукьяненко и Рэю Брэдбери.

Он обожал пасмурные вечера: садился в тёплое кресло, заваривал ароматный чай и погружался в произведения любимых авторов. Мрачная погода создавала особую атмосферу, позволяя глубже проникнуть в сюжет. Особенно Роман любил дождь — он усиливал ощущение мистики. Порой Рома даже гулял под дождём.

Иногда ему хотелось самому оказаться героем экстремальной, почти фантастической ситуации — с монстрами и паранормальными опасностями. Он мечтал когда-нибудь написать репортаж о чём-то необычном. Пока это оставалось лишь мечтой, но ему представился шанс её воплотить.

В университете дали задание: написать репортаж с необычным ракурсом, способный зацепить внимание читателя. Услышав это, Роман чуть не подпрыгнул от радости.

Выходя из аудитории, он предвкушал, как исполнит своё заветное желание. Идя по коридору, Рома даже не слушал разговоры идущих рядом друзей — своих однокурсников.

— Ромик, а ты чего такой довольный? — спросил Андрей Смирнов, заметив сияющую улыбку друга.

— Да давно хотел написать что-то необычное, а тут такая возможность! Ох, какой я репортаж забабахаю! — радостно произнёс Сафонов, идя чуть ли не вприпрыжку.

— Дай угадаю: про летающие тарелки и каких-нибудь чертей? — рассмеялся Андрей. Он хорошо знал интерес Романа к мистике, и это часто вызывало у него улыбку.

— Ой, да ну тебя! В понедельник сам всё увидишь, — ответил Роман с ухмылкой. Попрощавшись с другом, он отправился домой.

Рома долго искал подходящую тему — что-то действительно интересное, что могло бы привлечь внимание. Перелопатив весь интернет, он наконец наткнулся на информацию о малоизвестной деревне Берёзовка в Калужской области.

Среди обрывочных сведений он нашёл историю, которая зацепила его: поговаривали, что в определённом месте люди бесследно исчезают. Всё это выглядело как обычная байка, но для Романа это был шанс написать по-настоящему захватывающий материал. Упускать возможность он не собирался.

Роман решил поехать не один, а с компанией друзей — так веселее и безопаснее. Взяв телефон, Роман набрал номер лучшего друга.

Марк Табидзе, двадцатидвухлетний грузин, был другом Романа со школьных лет. Они познакомились ещё в пятом классе. Роман впервые увидел Марка в коридоре школы: густые тёмные волосы, узкое лицо, крупный нос с небольшой горбинкой и тёплые карие глаза. Тогда он и представить не мог, что этот мальчишка станет его лучшим другом.

Марк был мягким человеком, категорически против насилия. После школы они не разошлись и продолжили дружить.

Спустя пару гудков раздался знакомый голос Марка. Едва поздоровавшись, Роман радостно заговорил:

— Привет! Слушай, вы с Виолой на выходных не заняты? Тут такая тема…. отдых на природе! Я такое место Нашёл, природа там просто шикарная!

Виолетта Лаврентьева, или Виола, как её называли близкие, была девушкой Марка. Молодые люди познакомились на первом курсе психологического факультета. Зеленоглазая брюнетка двадцати одного года, она была человеком непреклонным и порой упрямым, но ради Марка могла уступить. Она была доказательством того, что ради любимого человека можно переступить через собственную упрямость.

— И тебе привет! Да, мы свободны, — ответил Марк. — Но что за место? Ты же не фанат прогулок по лесам. Кажется, что то ты не договариваешь.

— Бинго! Угадал — ты прям Ванга, — усмехнулся Роман. — Я прочитал кое-что про это место. Калужская область, возле одной деревни. Люди там пропадают бесследно. А мне нужен необычный репортаж. Одному скучно, а вместе интереснее!

Марк недовольно вздохнул:

— То есть ты предлагаешь ехать к чёрту на куличики из-за байки из интернета? Ну Рома…

— Да ладно! Там красиво, воздух свежий, вам с Виолой точно понравится! — с энтузиазмом ответил Сафонов.

На несколько секунд в трубке повисло молчание, затем Марк сказал:

— Ладно. Я поговорю с Виолой и напишу тебе точно.

— Отлично! Тогда я позвоню Лере! — обрадовался Роман.

Валерия согласилась довольно быстро. Чуть позже пришло сообщение от Марка: они с Виолеттой тоже едут. Друзья договорились встретиться завтра в семь утра и отправиться на электричке — путь занимал около трёх часов.

Оставшийся день Роман провёл, собирая необходимые вещи.

Ольга Сафонова, его мать, наблюдала за сыном и не находила себе места. Она переживала, что он едет в такую глушь. Роман решил не рассказывать ей о слухах, но это не уменьшило тревоги женщины.

Её можно понять: Рома был единственным сыном, которого она растила одна — его отец ушёл ещё до рождения ребёнка. Но дядя и дедушка заменили ему мужчину в семье, поэтому отсутствие отца не сделало Романа замкнутым или мрачным.

— Рома, ну зачем тебе эта глухомань? Мало ли что может случиться! Передумай, прошу тебя! — причитала Ольга, тревожно переступая с ноги на ногу.

— Мам, ну не начинай! Я туда всего на один день. Там не такая уж и глушь — рядом деревня. Обещаю, всё будет хорошо. Мы вчетвером точно не пропадём, — Сказал Роман, продолжая укладывать нужные вещи.

— Ох, ладно… Всё равно ведь не послушаешь. Тогда хоть звони по возможности, чтобы я не переживала, — вздохнула Ольга, почти смирившись.

— Постараюсь, если будет связь. Мам, ну я же не в другую страну еду! Я уже вон какой лось здоровый, — рассмеялся он, вызывая улыбку у матери.

— Ладно, лось ты мой, пойду соберу тебе еду, чтобы не покупал вредную гадость, — с теплом сказала Ольга и вышла.

Ночью Роман долго не мог уснуть — думал о завтрашнем дне, о расспросах местных, о будущем репортаже. Но вскоре заснул.

Утро наступило резко: громкий звук будильника вырвал его из сна. Сегодня он проснулся легко, хотя обычно не любил ранние подъёмы. Быстро одевшись и позавтракав, он повесил рюкзак на плечо и отправился на автобусную остановку, чтобы добраться до платформы.

Глава 2 Дорога

Рома стоял на платформе, вдыхая свежий утренний воздух. Было прохладно, но не холодно; лёгкий ветерок время от времени касался его лица, придавая утру особую свежесть. Он окинул взглядом платформу и заметил знакомую фигуру — это была Валерия.

Лера, или Валерия Миронова, была лучшей подругой Виолетты. Через неё Роман и познакомился с Лерой. Ожидалось, что всё будет по классике: девушка знакомит лучшую подругу с лучшим другом своего парня, и на свет рождается новая пара. Но вышло совсем иначе. У Ромы никогда не было сестры, а Лера идеально подошла на эту роль.

Ей было двадцать два года, светло-русые волосы и голубые глаза. Она училась на преподавателя истории, работала педагогом, а история была увлечением девушки ещё с подростковых лет. Валерия была спокойным человеком и умела сохранять хладнокровие.

Девушка стояла с сонным видом, держа на плечах небольшой рюкзак.

— Опана, какие люди! — с улыбкой произнёс Роман, подходя к ней. Лера сначала его не заметила, но, увидев друга, на её лице появилась лёгкая улыбка.

— Доброе утро, Рома. Интересное времяпрепровождение ты придумал… И ещё бодрый такой! Я вот сегодня еле проснулась в такую рань, — протянула она сонным голосом. Верно, вставать так рано девушке приходилось не впервые, но по выходным она обычно спала дольше, а сегодняшний день нарушил привычный режим сна.

— Ахах, знаю, почему ты не выспалась! Видел я, как ты полночи в сети сидела, ай-ай-ай, паразитка, наверняка за сериалами, — шутливо сказал Роман. Валерия тихо хихикнула.

Спустя минуту пришли Виолетта с Марком. Лицо Виолетты выражало лёгкое недовольство: вставать так рано в выходной ей было нелегко, и она, возможно, пожалела, что согласилась на идею Романа. Марк же, напротив, выглядел бодрым и свежим.

— О, наконец-то наши голубки прибыли! Виола, а ты чего такая хмурая? Марк натворил что-то? — весело обратился к друзьям Роман.

— Рома, Лерка, привет. Сегодня с трудом встала: вчера ездили к родителям Марка, вернулись поздно, поэтому совсем не выспалась. Хотя если бы кто-то вовремя согласился ехать домой, мы бы не задержались, — проговорила Виолетта, кинув недовольный взгляд на любимого.

Марк был человеком, которому хватало совсем немного сна, чтобы чувствовать себя бодрым. От слов Виолы он неловко улыбнулся.

Через десять минут четверо молодых людей уже сидели в электричке. Виолетта почти сразу облокотилась головой на плечо Леры и начала засыпать.

Валерия положила рюкзак под сиденье и посмотрела на Романа, сидящего напротив:

— Слушай, Ром, я вот думала насчёт твоего рассказа про это место… — задумчиво начала она.

— Меня вся эта история немного напрягает. Да, я не верю в страшилки про чертей и чупакабр, но дыма без огня не бывает. Не просто так появилась эта байка. Может, там местный психопат разгуливает или дикие звери… — продолжила Валерия.

— О, нет-нет-нет, не думаю, что это звери или местный психопат, — произнёс Рома с небольшой ухмылкой.

— А может, там орудует какой-то Маньечила и ждёт, пока жертвы сами к нему придут… Или там обитает какая-то нечисть… — с хриплым, наигранным голосом шутливо сказал Роман.

Виолетта посмотрела на друга как на дурака. Она была абсолютным рационалистом, веря, что всему можно найти логическое объяснение. Черти, демоны и прочая нечисть для неё были плодом человеческой фантазии.

— Да ладно, Рома, если там реально кто-то убивает людей, ты первый побежишь с криком «япохожещасумру», а может, это школьники что-то придумали. Нет ни одного доказательства, что эти бабушкины сказки правда, — произнесла Виолетта с лёгкой ноткой недовольства.

— А вот тут ты ошибаешься. Я вчера покопался в интернете и откопал кое-что интересное, — сказал Роман, намереваясь удивить друзей.

— Возле этой деревни зарегистрировано два случая пропажи людей. Первый был в 2001 году. Дед пошёл на рыбалку с друзьями и вдруг исчез. Должен был вернуться, но так и не вернулся. Друзья хотели идти за ним, но начался сильный дождь. Когда дождь стих, деда искали, но он словно растворился в воздухе. Даже в полицию заявляли, но в такой глуши никто всерьёз искать не стал.

— Второй случай был в 2016 году. Пропала старушка: пошла за ягодами и не вернулась. Дочка сначала думала, что мать у соседей, но потом поняла, что её нет. Искали, писали заявление, но так и не нашли. Бабушка словно сквозь землю провалилась, — продолжил Роман.

После рассказа он наблюдал, как друзья задумались. Виолетта, наконец, заговорила:

— Хорошо, допустим, истории правдивы, но всё это можно объяснить. Может, люди заблудились в лесу или дикие звери их съели. По всей России ежедневно кто-то пропадает. Не стоит делать из каждой пропажи сенсацию. Всё можно объяснить логически.

— Ну какая же ты душная! — недовольно сказал Роман. — А вот мне кажется, там точно что-то не так. Люди не могут так просто бесследно исчезнуть.

Виолетте не хотелось спорить, она почти заснула.

— Кстати, а как мы доберёмся до нужного места? Я почти уверена, что интернета там не будет, и карты не помогут, — спросила Виола.

— Не переживай, у меня есть навигатор, все карты я скачал ещё вчера, — кивнул Роман.

Виолетта окончательно уснула, как и Валерия. В электричке царила тишина: пассажиров было немного, большинство спало или занималось своими делами, чтобы скоротать время.

Марк, сидя напротив Романа, погрузился в мысли, словно что-то его беспокоило.

— Марк, ты чего такой молчаливый и задумчивый? Случилось что-то? — спросил Роман.

— У меня ничего, но новости в интернете… Меня напрягает ситуация в мире: то война между Арменией и Азербайджаном, то между Израилем и Палестиной. Сколько людей уже погибло… — тихо сказал Марк.

Табидзе был эмпатом, его трогала даже смерть незнакомцев. Сердце Марка кровило от рассказов о потерях, о детях, оставшихся без родителей, вынужденых в столь раннем возрасте узнавать, что такое смерть.

— Читая это, я вспоминаю моего прадеда, который воевал в Великой Отечественной. Он боролся, чтобы мы жили в мире, но мир, за который он сражался, так и не наступил… — продолжил Марк.

Роману было трудно понять друга. Он не был таким эмпатичным и не так остро переживал войны, если они не касались лично его или близких.

— Тебе нужно проще к этому относиться. Да людей жалко, но они умирают ежедневно и по другим причинам. Любая война рано или поздно заканчивается. У всего есть начало и конец. Я не понимаю, почему тебя это так волнует, тебя лично это не касается.

— Ошибаешься, Ромка… — тихо сказал Марк.

— В чём же я ошибаюсь?

— К войне нельзя относиться проще. У неё Нет положительных сторон. Война — это грязь, ужас и бесчисленные смерти. Она не щадит никого. Для нее нет невинных, а после себя оставляет руины, горы тел и разрушенные жизни, — с серьёзным выражением произнёс Марк.

Хотя Марк не был свидетелем ужасов войны, он глубоко понимал её природу. Рома же не мог принять точку зрения друга, считая её преувеличенной. Он искренне не понимал, почему Марка волнует то, что его лично не касается. Но Сафонов решил не морочить голову — скоро у него будут дела куда важнее.

Он устремил взгляд в окно, наблюдая за пролетающими пейзажами. Марк молчал, Лера и Виола спали, и Роман закрыл глаза, последовав их примеру.

Ему снилось что-то тревожное: он с друзьями шёл по мрачному месту, словно не мог найти выход. Атмосфера была напряжённой, ощущение, что вот-вот произойдёт что-то страшное. Но Рома так и не досмотрел сон — внезапно проснулся. Он не обратил на это внимания, думая: мало ли что может присниться. Рома проснулся как раз вовремя: они наконец приехали.

Глава 3 Берёзовка

Молодые люди стояли на старой платформе, которая находилась в весьма печальном состоянии. Хотя, по правде сказать, даже полноценной платформой её было сложно назвать: ржавая, полуразрушенная, словно со времён Советского Союза, ремонтом её никто никогда не занимался.

Достав мобильник, Сафонов включил навигатор, который начал указывать студентам дорогу. Сначала они наслаждались чудесными видами. Было только начало апреля — природа ещё не предстала во всей своей красе, но даже с серыми и коричневыми листьями лес выглядел волшебно и загадочно.

Погода стояла пасмурная, небо было затянуто облаками. Но холодно не было: скорее прохладно, свежо. В воздухе витал приятный древесный запах. На середине пути лес стал заметно гуще, и пробираться дальше становилось всё сложнее.

— Ничего себе! Тут не лес, а настоящие джунгли. Ребята, осторожнее, а то здесь и нос разбить можно, — проговорил Марк, крепко держа Виолетту за руку и помогая ей пробираться сквозь заросли.

Виола с каждой минутой всё больше жалела, что согласилась на эту затею. Сейчас бы сидеть в мягкой постели с чашкой ароматного кофе, а не пробираться сквозь колючие кусты и ветки.

— Лишь бы дождь не пошёл, — заметила Валерия, подняв взгляд к небу, затянутому тучами, которые, казалось, становились плотнее с каждой минутой.

— Ничего-ничего, скоро доберёмся, — с энтузиазмом сказал Роман, чуть не споткнувшись о корягу.

Спустя некоторое время их блуждания закончились. Перед ними открылась деревня — именно та, к которой они и направлялись. Взору студентов предстали дома и избы: достаточно крепкие, но с выраженным налётом старины. На фоне пасмурного неба и сероватой листвы деревня выглядела загадочно, даже жутковато.

Поначалу показалось, что она заброшена. Но стоило им пройти немного дальше, это ощущение исчезло. Людей было немного, но всё же они были: на лавочках сидели старики и старушки, по улице носилась и играла детвора, кто-то проходил мимо по своим делам. Слышались привычные для деревни звуки — лай собак, кудахтанье кур и прочее.

— Ого! А я почему-то думал, что здесь никто не живёт, — удивился Марк, оглядываясь по сторонам. Судя по всему, деревню в основном населяли пожилые люди, доживавшие здесь свой век, и дети, скорее всего приехавшие к бабушкам и дедушкам погостить. Хотя встречались и люди средних лет.

— Так-так-так… Сейчас бы найти кого-нибудь, кого можно расспросить, — пробормотал Роман, оглядывая улицу. Его взгляд зацепился за дедушку, сидевшего на скамейке возле одного из домов.

На вид старику было около семидесяти. Одет он был просто: в фланелевую коричневую рубашку и бежевые вельветовые брюки. Одним словом, типичный деревенский дедушка.

— Здрасьте! Извините, у вас найдётся минутка? — вежливо обратился Сафонов, когда подошёл ближе.

— Здравствуйте, ребята! Ого, нечасто тут молодёжь вижу. Минутка, конечно, найдётся, — добродушно ответил старик, улыбнувшись. Лицо его было спокойным и добрым.

— Я Роман Сафонов, студент Российского государственного гуманитарного университета, факультет журналистики. Хотел бы задать вам пару вопросов для репортажа, если вы не против.

— Рад знакомству, Рома. А я — Анатолий Алексеев. Слушаю, — с той же доброй улыбкой ответил дедушка.

Роман достал из рюкзака планшет, готовясь записывать.

— Я хотел бы узнать про два случая исчезновения: Афанасия Белкина в 2001-м году и Тамары Анохиной в 2016-м. Оба так и не были найдены. После этого стали ходить слухи про одно место возле вашей деревни. Мы с друзьями тоже планируем его осмотреть. Так вот, не знаете ли вы что-то про…

Он не успел договорить. Лицо Анатолия резко изменилось. Доброта и спокойствие исчезли — его черты исказились тревогой и раздражением.

— Нет! Не скажу я вам ничего! И не лезьте туда, слышите?! Не лезьте, куда не нужно! — перебил он Романа. Голос старика стал злым и неприветливым.

Даже Валерия, Марк и Виолетта, которые не участвовали в разговоре, удивлённо переглянулись.

— Подождите… чего вы так? — растерянно пробормотал Рома.

Но старик уже вскочил со скамейки. Роман даже вздрогнул.

— Убирайтесь отсюда! Пошли прочь! Чего вам в городе не сидится?! — продолжал кричать Анатолий.

— Папа, прекрати! Ты чего на людей кричишь?! — раздался женский голос. К ним торопливо подходила женщина, рядом шла девочка лет десяти–одиннадцати.

Анатолий недовольно зыркнул на дочь, потом на студентов, после чего развернулся и ушёл в дом, ворча себе под нос.

— Ребята, извините… Человек он уже в возрасте. Вы у него что-то спросить хотели? — мягко обратилась женщина.

— Да… — ответил Роман. — Я студент-журналист, Роман Сафонов. Хотел поговорить с Анатолием Алексеевым про исчезновения Белкина и Анохиной. А также про одно место, про которое ходят слухи. Но когда сказал, что мы собираемся туда пойти… он вот так отреагировал.

Слова Ромы изменили выражение лица женщины. Оно стало задумчивым, чуть тревожным. Помолчав несколько секунд, она заговорила:

— Слушайте, ребята… Лучше езжайте домой. Это правда, у нас пропали два человека. До сих пор не нашли. Нехорошее то место. Не знаю уж, что там происходит, но мне кажется, именно там они и пропали…

Она прекрасно понимала, что её слова вряд ли остановят молодых людей, но попыталась предостеречь их.

— Что ж… Как я понимаю, вы меня всё равно не послушаете. Подождите хотя бы — дам вам карту местности. А то, не дай бог, заблудитесь, — сказала она, повернувшись к девочке. — Соня, сбегай домой за картой. Она в шкафу.

Светловолосая девочка кивнула и убежала. Минут через пять она вернулась, держа в руках небольшую карту. Мать протянула её студентам.

— Спасибо! Мы её занесём на обратном пути, — поблагодарил Роман. Карта была не особенно нужна — у него ведь был навигатор. Но отказываться он не стал: мало ли что может случиться с телефоном. Спрятав карту в рюкзак, ребята пошли дальше.

— Дурацкий дед! У меня там чуть сердце не остановилось! — проворчала Виолетта. Слова её звучали не злобно, скорее эмоционально.

— Родная, ну чего ты так? Человек пожилой, может, у него маразм или что-то подобное. К сожалению, никто в старости от этого не застрахован, — мягко сказал Марк, поглаживая девушку по плечу.

Роман же ухмыльнулся и нарочито хриплым, низким голосом произнёс:

— А может, тот дед — на самом деле местный вурдалак. И как только стемнеет, придёт за нами…

Он засмеялся. Настроение явно улучшилось — особенно после разговора с женщиной, которая лишь подогрела его интерес.

— Очень смешно, — саркастично ответила Виолетта.

Минут через десять–пятнадцать перед студентами открылся новый вид. Красота, которую они увидели, совершенно не оправдала ожиданий Ромы.

Он ждал дремучего тёмного леса, заброшенного дома или хотя бы старинного кладбища с перевёрнутыми крестами. Но вместо этого они вышли на большую живописную поляну. Рядом блестело небольшое озеро. Серо-коричневая листва, отражающаяся в воде, вместе с пасмурным небом создавали картину, словно из сказки.

Кто-то, возможно, нашёл бы этот вид мрачным, но на деле он был скорее загадочным.

— Ах, какая красота! Рома, ты был прав — здесь и правда чудесные места! — радостно воскликнула Виолетта, позабыв обо всех неудобствах.

— Лерка, Лереа! Мы сейчас такие классные фотки сделаем! — захлопотала она, и девушки то и дело останавливались, чтобы снять новые кадры.

— Странно… Я не ожидал, что это место будет выглядеть вот так. И всё же, что могло случиться в таком месте? — задумчиво произнёс Рома.

Ему всегда казалось, что что-то аномальное и мистическое происходит только в заброшенных домах, на кладбищах или в мрачных чащах.

На секунду он ощутил лёгкую тревогу — словно впереди ждало нечто совсем иное, не то, чего он ожидал. Но чувство оказалось мимолётным.

— Ромка, я, конечно, не хочу тебя разочаровывать, но мне кажется, ничего здесь и не происходило. Может, те люди и правда просто заблудились. Ты же сам видел, какие тут местами заросли, — заметил Марк.

Роман тоже начал думать, что, возможно, Марк прав.

И вдруг на лица ребят упало что-то мокрое. Сначала одна капля. Потом вторая, третья… Вначале моросило, но вскоре с неба хлынул дождь.

Глава 4 Дождь

Капли дождя начали заливать лицо. Осадки усиливались, и в голове Романа была лишь одна мысль: «Главное, чтобы техника в рюкзаке не промокла и не испортилась». Бежать до деревни казалось плохой идеей: к тому моменту, как они доберутся, промокнут насквозь.

В поле зрения сразу попал большой дуб, стоявший неподалёку.

— Туда! Идёмте скорее к дубу! — быстро затараторил Рома. — А то сухими до деревни не дойдём!

Его друзья посчитали идею разумной и как можно быстрее рванули к дереву. Но вдруг… резкая, пульсирующая боль пронзила головы всех четверых. На миг нарушилась ориентация в пространстве: кто-то схватился за голову, кто-то зажмурился. К счастью, боль оказалась мимолётной и спустя пару секунд исчезла, словно её и не было.

Когда ребята добежали до дуба и спрятались под его ветками, они уже успели немного промокнуть, но, к счастью, не насквозь.

— М-да уж… Погуляли называется по красивому месту, — протянула Валерия, глядя на небо, затянутое тучами.

Им повезло, что не началась гроза: тогда даже под дубом спрятаться бы не удалось. Лицо Ромы впервые за всю поездку стало недовольным и даже разочарованным. Он ожидал совсем другого. Но что уж теперь поделать… «Похоже, Виола была права: рассказы про это место действительно были всего лишь байкой».

Постепенно дождь начал стихать, а вскоре и вовсе закончился, оставив после себя лишь свежий, приятный запах.

— Хорошо, что не промокли насквозь, а то точно простудились бы, — произнёс Марк, оглядывая друзей. — Ну что ж, идёмте обратно?

Все кивнули. Роман же пытался вернуть себе позитив, уговаривая себя: «Зато красивые места посмотрели». Но в глубине души разочарование оставалось: вся эта поездка не оправдала его ожиданий.

Достав телефон, Роман включил навигатор, который должен был провести их назад в деревню. Но, постояв на месте, он нахмурился, глядя на экран.

— Что такое? — спросила Валерия.

— Да не знаю… Навигатор не работает. Не понимаю, что с ним. Когда сюда шли — всё нормально было, — задумчиво пробормотал Рома.

Попытки заставить навигатор функционировать оказались тщетными.

— Как это «не работает»? А дорогу назад мы как найдём?! — с тревогой в голосе проговорил Марк, которому совершенно не улыбалась перспектива заблудиться в лесу.

— Так, без паники! — оживился Роман. — О, точно! Нам же та женщина, дочка чокнутого деда, дала карту. По ней и выйдем! А там, может, и сами дорогу вспомним.

Главное, чтобы карта не испортилась от дождя: тогда ещё и перед хозяйкой отвечать придётся. К счастью, бумага промокла лишь немного, и карта оставалась пригодной.

Проблема была в другом: никто из ребят раньше не пользовался бумажными картами, и разобраться в них оказалось не так просто. Тем не менее они отправились в путь.

На удивление, погода начала улучшаться. Облака рассеялись, и на чистом голубом небе показалось яркое солнце, которое помогло мокрой одежде немного просохнуть. Правда, всё ещё оставалось прохладно.

Ориентироваться по карте было нелегко: молодые люди то и дело наматывали круги или сворачивали не туда. Спустя полчаса блужданий все порядком устали, а голод стал ощутимым. Решили сделать привал: перекусить и восстановить силы.

— Знаете, меня это всё уже начинает напрягать, — сказала Виолетта, жуя бутерброд. — Я не хочу остаться ночевать в этом чёртовом лесу.

— Не стоит так переживать, — мягко ответила Валерия, положив руку ей на плечо. — Да, ситуация неприятная, но в крайнем случае позвоним в 112. А может, и до этого не дойдёт — может, сами выйдем. Я не думаю, что мы так уж далеко ушли.

Роман уже хотел пошутить, но внезапный звук заставил его передумать — звук, от которого сердца студентов сжались. Издалека дважды раздались выстрелы.

Молодые люди замерли. Сердца забились быстрее. Пару секунд никто не произносил ни слова — казалось, даже дышать было страшно. Тишину нарушил Марк:

— Что… что это было?.. — он с трудом выдавил слова.

— Может, тут военные учения проводят… — предположила Валерия, но в её голосе тоже звучала тревога.

Больше всего они боялись, что война между Россией и Украиной добралась и сюда.

— Всё, хватит с нас! Я звоню в 112! — резко сказал Марк.

Он набрал номер службы спасения и нажал «вызов», но звонок не прошёл. Сколько бы он ни нажимал кнопку, соединения не было. На его лице выступили капли пота.

— Чёрт… — пробормотал он.

Обстановка становилась всё более тревожной: они не могли найти дорогу, не работала связь, а недавние выстрелы только усиливали напряжение.

— Слушайте, может, это просто поломка какая-то, — попытался успокоить всех Рома. — Бывает ведь такое. А выстрелы… ну, может, кто-то на охоту вышел. А мы тут зря чуть не поседели.

Слова его звучали логично, и впервые Сафонов стал искать рациональные объяснения. Но тревога всё равно оставалась.

Ребята продолжили путь, теперь внимательнее вглядываясь в карту и чаще останавливаясь на обсуждения. Чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, они шутили и говорили о чём-то отвлечённом. Им казалось, что вот-вот они выйдут к деревне и отправятся домой.

— Боже, это что такое?! — вскрикнула Виолетта.

Её глаза наполнились ужасом, лицо побледнело. Она дрожащей рукой указала на землю.

Друзья посмотрели туда же — и застыли.

На траве лежал мужчина. Мёртвый. Его глаза были широко раскрыты. Под головой расплывалась лужа крови, окрашивая землю и траву в алый цвет.

Но больше всего внимание привлекала его одежда: на мужчине была красноармейская форма времён Великой Отечественной войны.

Ноги студентов подкашивались, дыхание сбилось, сердца гулко стучали.

— Ч-что… что это?.. — выдавила Виолетта, судорожно сжимая руку Марка так сильно, что казалось — вот-вот раздастся хруст.

Она привыкла верить, что всему есть логическое объяснение. Но как объяснить труп в форме многолетней давности?

После минуты молчания первой заговорила Валерия:

— Так. Давайте успокоимся и не будем паниковать. Надо трезво подумать.

Она старалась сохранить хладнокровие, убеждённая, что спокойствие помогает найти выход.

— Может… это чья-то шутка? — предположила она. — Знаете ведь, сколько сейчас пранкеров.

— Точно! — подхватил Рома, пытаясь улыбнуться. — Сто процентов это чьи-то дурацкие съёмки. Наверняка нас для тиктока снимают. А тело… это манекен!

Объяснение казалось куда более логичным, чем иные, пугающие варианты.

Студенты решили не трогать находку, чтобы не проверять, настоящая она или нет, — и потому что они боялись, что тело окажется настоящим, хоть и не признавались в этом. Они пошли дальше, ожидая, что вот-вот из кустов выскочат «пранкеры» с камерами.

Виолетта же начинала терять самообладание. Тревога и раздражение давили всё сильнее.

— Зачем мы только сюда поехали?! Ну зачем?! Рома, как тебе могла в голову прийти такая идея?! — почти кричала она.

— Виола, ну я-то откуда знал! — развёл руками Сафонов. — Я сам бы этим пранкерам хреновым уши поотрывал! Хотя… надо признать: оригинально придумали. Даже я бы не додумался до такого.

Он хихикнул — хотя сейчас его оптимизм больше раздражал.

Марк обнял Виолетту, пытаясь её успокоить:

— Виола, милая, не нервничай так. Скоро домой вернёмся. А завтра пойдём куда-нибудь вместе, проведём время вдвоём.

— Не знаю, хватит ли у нас после такой прогулки сил куда-то идти, — мрачно отозвалась она.

— Да постарайся ты немного успокоиться… Зато какие фотки мы с тобой сделали! — вмешалась Валерия. — Есть же и плюсы: будет что рассказать компании.

— О да! — усмехнулся Рома. — Рассказать, как мы заблудились в лесу, а какие-то дебилы устроили грандиозный пранк, из-за которого мы чуть не поседели. Хотя, если честно, я до конца так и не понял суть их пранка.

— Возможно, они хотели, чтобы у нас сложилось впечатление, что мы… — Валерия задумалась. — Что мы в прошлом оказались. Ведь форма у того… манекена была красноармейская. А ещё те выстрелы…

Это казалось логичным: идея «попасть в прошлое» выглядела нереальной, поэтому предположить оригинальных шутников было проще. Люди чаще верят в то, что не выходит за пределы их понимания.

— М-да… Интересную задумку они, конечно, придумали, — сказала Виолетта. — Ни разу таких пранков не видела. Наверняка сидят где-то в кустах и ржут над нами как кони.

Она ускорила шаг — ей хотелось поскорее закончить это безумие.

Ребята, рассматривая карту, немного отстали.

— Виола, подожди! — произнесла Валерия, заметив, что подруга отдалилась.

Виола притормозила и обернулась, чтобы что-то сказать…

Но не успела. Даже не успела до конца повернуться.

Это была последняя секунда её жизни.

Последний раз, когда друзья видели её живой.

Глава 5 Всё происходит будто в самом страшном кошмаре

Оглушительный взрыв — а затем куски плоти разлетелись во все стороны вместе с брызгами алой крови. Уши заложило, мир на секунду исчез, оставив лишь высокий, пронзающий звон. И когда зрение постепенно вернулось, перед ними предстала кошмарная картина.

Тело Виолетты почти полностью разорвало. Нижнюю часть буквально разнесло; клочья тканей, кровь и внутренние органы были разбросаны вокруг. В этот миг время словно остановилось. Никто не закричал — все стояли парализованные, будто во сне.

Неужели это правда? Неужели не страшный сон? Мысли вихрем носились в головах троих друзей.

Марк потерял равновесие и упал на колени. В ушах стоял звон, сердце болезненно сжалось, в горле встал ком. Его вырвало прямо на землю — от ужаса и тошнотворного вида того, что осталось от девушки, которую он любил больше всего. Хотелось кричать, рыдать, но он не мог: словно онемел. Из горла вырвался хрип, а по щекам потекли слёзы.

Рома и Лера едва держались на ногах. Валерия медленно опустилась на землю, не веря происходящему.

«Нет… этого не может быть… пусть это сон, галлюцинация, чем угодно — только не правда…» — думала она, тяжело дыша.

Роману удалось устоять, хотя ноги стали ватными.

Некоторое время все молчали. Лишь когда Роман опустился рядом с Марком и положил дрожащую руку ему на плечо, тот внезапно смахнул её:

— Отойди от меня! Это твоя идея была поехать в это проклятое место! Зачем я только тебя послушал?! Зачем согласился на твою бредовую затею?! Я тебе этого никогда не прощу! — выкрикнул он, заливаясь слезами.

Впервые Рома видел друга в таком бешенстве. Он понимал, что тот кричит от боли, и молчал, давая выговориться.

Когда Марк замолчал, повисло тяжёлое молчание. Его нарушила Валерия:

— Это была… мина. Она наступила на мину… Но откуда? Откуда здесь мина? — выдохнула она, вытирая лицо рукой.

— Может, это украинцы… может, война добралась и сюда. Возможно, об этом говорили по новостям, а мы просто не видели… — дрожащим голосом предположил Рома.

Но версия казалась слишком странной. Да, атаки дронами случались, но мина здесь? В их головах зарождались страшные сомнения, но разум отказывался принять правду, выходящую за грань человеческого понимания.

— Нужно идти дальше… Как только вернёмся домой, вызовем полицию, — твёрдо сказала Валерия, поднимаясь на ноги.

Рома кивнул и помог подняться Марку. Тот не сопротивлялся и больше не кричал, но лицо его стало белым, безжизненным. Он шёл рядом с друзьями словно на автопилоте — изнутри его разрывала адская боль.

Ребята молчали. Лишь изредка Рома и Лера обменивались короткими фразами. Марк же не сказал ни слова. В голове у него вспыхивали воспоминания о Виолетте — счастливые моменты, годы вместе. Он не понимал, за что Бог так его наказал.

«Я ведь держал пост, посещал церковь, соблюдал Божьи законы… Тогда за что?..» — думал он.

— Марк… держись, пожалуйста. Нам тоже тяжело. Но скоро всё это закончится. Вернёмся домой, и всё будет хорошо, — тихо сказал Роман.

— Я не должен был говорить тебе те слова… Прости… — прошептал Марк и снова замолк.

Они шли, не останавливаясь, пока вдруг не заметили фигуру вдалеке.

Это был молодой парень. Но одежда сразу бросилась в глаза: форма немецкого солдата времён Второй мировой войны.

«Ну вот. Один из организаторов этого идиотского пранка. Решили довести всё до конца», — думал Роман, которого захлестнул гнев. Даже автомат в руках казался ему игрушечным.

— Эй, пранкер хренов! — выкрикнул Рома, подходя ближе.

Незнакомец обернулся. На его лице — недоумение и настороженность.

— Ну что, решил показаться под конец? Где камеры? Где остальные?! — продолжал кричать Рома.

Человек молчал, разглядывая их странную одежду и особенно устройства на руках — похожие на часы, но с необычным циферблатом.

— Рома, нет смысла с ним говорить. Давай лучше полицию вызовем — пусть разбираются, — сказала Валерия, демонстративно доставая телефон. Она знала, что дозвониться не сможет, но хотела хотя бы напугать «пранкера».

Устройство в её руке ещё больше озадачило незнакомца. Странную одежду он ещё мог списать на стиль. Но эти приборы?..

«Что происходит?.. Что это у них?..» — подумал он, крепче сжимая оружие.

Марк начал замечать, что что-то не так. Этот человек вёл себя слишком странно. Любой пранкер уже пугал бы их, размахивал оружием, смеялся — а этот молчал, и в его глазах были не бравада, а растерянность.

— Слушай, мудила, из-за твоих шуточек нам чуть инфаркт не хватило! Заканчивай цирк! — продолжал кричать Рома, сдерживаясь, чтобы не применить силу.

Он молился, чтобы тот засмеялся и признался в розыгрыше.

«Скажи, что это пранк… пожалуйста…»

Но вместо этого солдат резко поднял руку и ударил его. Рома почувствовал резкую боль, вкус крови во рту. Затем незнакомец направил на них оружие.

Теперь им стало ясно: это не пранк. И перед ними — не актёр.

— Вы кто такие?! Что это у вас?! — выкрикнул солдат с сильным акцентом. Голос дрожал. Он испытывал похожие чувства, что и студенты, но вместо ужаса на его лице читалось растущее недоумение.

В голову приходили догадки, в которые самому было трудно поверить, — разум всеми силами пытался их отвергнуть.

«Нет… не может такого быть. Но тогда как объяснить эти устройства? Ничего не понятно…»

Мысли становились тяжелее, тревога усиливалась с каждой секундой.

Студенты молчали. Сердца стучали как бешеные, казалось, что в груди просто не осталось места для воздуха.

— Год… какой сейчас год?! Отвечайте, или я стреляю!

Этот вопрос вырвался у него сам. Он надеялся подтвердить или опровергнуть свои безумные догадки.

— Д… 2025… — выдавил Рома.

Солдат застыл. Лицо побледнело. В голове у него что-то щёлкнуло: догадки начали складываться в жуткую картину.

Через мгновение лицо его изменилось: словно пришла новая мысль.

— Идёмте за мной, — сказал он.

Его лицо по-прежнему оставалось задумчивым — он явно обдумывал какую-то важную мысль. Студенты не произнесли ни слова и послушно пошли за ним, даже не спрашивая, куда и зачем он их ведёт.

Но предчувствие было тяжёлым: казалось, что ничем хорошим это не закончится. Мозг кричал, что нужно что-то предпринять, пока не поздно, но тело не слушалось. Ноги двигались сами, будто на автопилоте. Их полностью поглотил страх. Да и что они вообще могли сделать против вооружённого человека?

В этот момент Рома почувствовал лёгкое прикосновение руки Валерии к своему плечу — она пыталась привлечь его внимание. Когда он обернулся, она едва заметным жестом указала на рюкзак.

Спустя несколько секунд Рома понял: Лера жестами пытается объяснить, чтобы он открыл его и достал что-то. Но что именно, оставалось непонятным.

С дрожью в пальцах Рома начал медленно и как можно тише расстёгивать молнию. Его переполнял страх, хотелось остановиться, но внутренний голос настойчиво шептал: другого шанса может не быть.

Нащупав внутри небольшой перцовый баллончик — тот самый, что Валерия всегда носила с собой для самообороны, — Рома на секунду удивился. Ещё недавно она и представить не могла, что он пригодится в такой ситуации.

Собравшись с силами, он медленно начал доставать баллончик. Но в этот момент парень впереди, услышав шорох, остановился и резко повернулся.

Сердце ёкнуло, а из носа потекла кровь. Сделав быстрый шаг ближе к вооружённому, Рома, не теряя ни секунды, нажал на спуск. В лицо солдата вырвалась струя едкого перцового газа.

Тот закричал, схватившись за глаза.

У молодых людей словно вернулся контроль над телом. В голове билась лишь одна мысль: бежать! И как можно быстрее. Не договариваясь между собой, они сорвались с места и побежали так, как никогда в жизни не бегали.

Сзади раздались выстрелы. Солдат бросился за ними, но стрелял неловко — он то и дело останавливался, задыхаясь.

Студентам отчаянно хотелось остановиться, закрыть глаза и, открыв их, увидеть, что всё закончилось. Но остановиться было нельзя.

В этот момент Марк неожиданно споткнулся и рухнул на землю, сильно ударившись лбом о камень. В ушах зазвенело, голова закружилось, по лбу потекла кровь.

Увидев это, Лера и Рома остановились.

Рома быстро помог другу подняться и теперь придерживал его, чтобы тот снова не упал от головокружения.

Несмотря на заминку, им удалось добежать до деревни, которую они искали. Но и там реальность лишь подтвердила: они находятся далеко не в 2025 году. Думать об этом времени не было — сейчас важнее было другое.

Судя по всему, их преследователь потерял их среди местных жителей. Однако появилась новая проблема: кровь на лбу Марка текла всё сильнее.

Валерия изо всех сил старалась сохранять спокойствие и не поддаваться панике — паника лишь мешает думать. В этот момент она заметила женщину средних лет с корзиной в руках.

— Извините… — произнесла девушка, подходя ближе и заставив женщину обратить внимание.

— Пожалуйста, помогите! Он ранен, у него кровь идёт! — взволнованно добавила Валерия.

В обычной ситуации просить помощи у совершенно незнакомого человека показалось бы странным, но сейчас был исключительный случай.

Лицо женщины изменилось: она явно не была из тех, кто способен отказать нуждающемуся, особенно во время войны. Отказать в помощи раненому в такой момент было бы настоящим преступлением.

— Ох, ну как же ты так… — тревожно проговорила она, оглядев Марка.

— Идёмте — сказала женщина и направилась к своему дому.

Студенты последовали за ней, поддерживая Марка. И именно в этот момент их накрыло осознание: кошмар только начинается.

Глава 6 Страшное осознание

Дома женщина поспешно начала оказывать раненому первую помощь. К тому моменту Марк уже был без сознания. Лера и Рома впервые в жизни настолько сильно переживали за друга: они чувствовали себя отрезанными от привычного мира.

Обычно в такой ситуации можно вызвать скорую и воспользоваться лекарствами, но здесь это было невозможно. У женщины не было всего необходимого, но она изо всех сил старалась помочь. Она и сама тревожилась за парня, несмотря на то что он был ей совершенно незнаком.

За время войны погибло множество молодых ребят, которые могли бы прожить долгую и счастливую жизнь. Но война безжалостно забрала их, и в этом была страшная трагедия.

Женщина не хотела, чтобы ещё один молодой человек погиб на её глазах. Она останавливала кровотечение, промывала рану водой и накладывала повязку. Помогала ей молодая девушка – блондинка с короткими волнистыми волосами и голубыми глазами.

Под её губами красовалась маленькая родинка. На девушке было белое платье в цветочек с кружевным воротником. На вид ей было лет семнадцать. Она приносила чистую воду и ткань.

— Что же с ним случилось? Бедный мальчик, так себе лоб расшиб… — проговорила женщина, аккуратно накладывая повязку.

Очнувшийся Марк стиснул зубы от боли.

— Мы бежали… а он упал и ударился лбом о камень, — объяснил Рома.

— Какой сейчас год?.. — вдруг тихо спросил Марк.

Женщина подумала, что он бредит. Но вопрос прозвучал снова, настойчивее:

— Какой сейчас год?

— 1942-й, — ответила она.

Её слова словно ножом пронзили сердца ребят. Страшное осознание наконец пришло. Разум больше не мог отрицать очевидное. Они видели в фильмах истории о перемещении во времени, но всё это казалось фантастикой. «Такого не может быть», — твердил здравый смысл. И теперь, когда это происходило с ними, мозг будто кипел. Телу стало жарко, сердца закололо, дышать стало тяжело.

— Нет, нет… Этого не может быть! Это сон! Господи, помоги нам! За что Ты нас наказываешь?! — закричал Марк, задыхаясь. Его тело дрожало, сердце сжималось.

Рома и Лера схватились за головы, что-то бессвязно бормоча. Такого ужаса они ещё никогда не испытывали. Хотелось биться головой об стену, кричать, рвать на себе волосы — что угодно, лишь бы всё оказалось неправдой.

В глазах потемнело, и Рома с Лерой рухнули без сознания. Марк ещё минуту кричал, прежде чем замолк и он. Женщина и её племянница стояли в недоумении, не понимая, что вызвало такую реакцию.

Только сейчас они заметили странность: необычная одежда, причёски… Но время задавать вопросы было неподходящим: нужно было помогать.

Через какое-то время студенты очнулись. Сначала Лера, потом Рома и, наконец, Марк.

— Тётя Таня, они очнулись! — воскликнула голубоглазая девушка.

— Наконец-то. Ну как вы? Сейчас воды дам, — женщина поспешила к ведру, налила воду в три металлические кружки и поставила их на стол.

Ребята, сев, взяли кружки и сделали несколько глотков. Им действительно хотелось пить, но вода будто застревала в горле — внутри всё ещё было тяжело и тревожно. Сердца сдавливало, лица оставались бледными, словно они увидели привидение, а голова гудела.

— Что же с вами такое? Неужели так перенервничали за друга? Не волнуйтесь, с ним всё будет хорошо, — сказала женщина, решив, что причина — травма Марка.

Студенты молчали, будто языки проглотили.

— Вы откуда? Я ведь всех в деревне знаю, а вас никогда не видела, — мягко спросила она.

— Мы… мы не отсюда… — тихо ответила Лера, всё ещё бледная. Она не знала, что сказать. Рассказать, что они из будущего? Но кто поверит? Да и зачем?

— Так откуда же вы? — вновь спросила Татьяна.

В ответ — молчание. Татьяна задумалась, и в комнате повисла неловкая тишина.

— Ладно… Остаетесь пока у меня. Ваш товарищ ранен, я вас не отпущу в таком виде. Время нынче опасное, — сказала она.

Многие сочли бы странным впускать незнакомцев в дом, но Татьяна считала иначе: в военное время нельзя делить людей на «своих» и «чужих». Если есть возможность помочь — нужно помогать. Если можно спасти — нужно спасать. «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» — этой фразой из Евангелия она жила.

— Спасибо вам… — тихо произнёс Марк.

— В такое время нельзя отказывать людям. Меня кстати зовут Татьяна Васильева, а это Ася, племянница моя , — представилась женщина.

— Я Рома… Это Лера и Марк, — ответил Сафонов.

Весь вечер и ночь Рома с Лерой сидели рядом с Марком. По словам Татьяны, за его состоянием нужно было следить. Женщина время от времени просыпалась, проверяла раненого.

Из-за стресса Марку становилось хуже. Половину ночи ни он, ни друзья не могли уснуть. Каждый думал о своём, но всем было ясно одно: привычный мир разрушился, и прежним уже не станет.

Спустя время ребята всё же задремали. Первым проснулся Рома. Он не сразу понял, где находится, но, оглянувшись, вспомнил всё. Через десять минут проснулись Лера и Марк. Они сидели молча, боясь затронуть страшную тему, словно она была запретной. Но молчать дальше было бессмысленно.

— Что это вообще?.. Может, это галлюцинация? Групповая…Хех может, мы просто поехали кукухой, — нервно хохотнул Рома. Он верил в мистику, ожидал чего угодно — чупакабр, упырей, призраков — но только не этого. И теперь жалел о своём желании «фантастической ситуации».

— Хватит. Нет смысла отрицать… У меня в голове всё не укладывается… Как такое вообще возможно? — с трудом произнесла Лера.

— И что нам теперь делать? Что вообще делать в такой ситуации? — спросил Марк, стараясь не сорваться на крик. Он мучительно осознавал: выхода он не видит. Его охватывал липкий страх, голос дрожал.

— Мда… жизнь явно не готовила меня к такому. Вот уж будет что рассказать друзьям… если выберемся живыми, конечно, — пробормотал Рома.

Его попытка пошутить вызвала раздражение, особенно у Валерии. «Как он может сейчас шутить?» — думала она.

В этот момент в комнату вошла Ася с книгой — сборником стихотворений Есенина «Голубень».

— Доброе утро, вы уже проснулись! — улыбнулась она. Подойдя к Марку, осторожно сняла повязку. — Ну как ты себя чувствуешь?

— Лучше… Только голова болит, и в сон тянет, — ответил Марк.

— Лежи, не вставай, чтобы хуже не стало, — мягко сказала Ася. — Тётя ушла к соседке. Она вчера очень переживала, когда вы сознание потеряли. Ещё такими бледными были…

Лера поспешно натянула рукав, прикрывая смарт-часы. То же сделал и Рома. Ася заметила это, но решила не задавать вопросов.

— Если что, зовите. Я буду на улице — тётя попросила дров нарубить, — сказала девушка и вышла.

— Подожди, — окликнул её Рома. — Давай я помогу. Чего ты одна будешь, когда тут такой кабан сидит? Лера, побудь с Марком.

Он вышел вместе с Асей.

— Я понять не могу, что с ним. Почему он такой весёлый? Он что, с ума сошёл?! — раздражённо воскликнула Лера.

— Нет, — покачал головой Марк. — Но он сойдёт с ума, если осознает весь ужас происходящего… Его шутки, это защитная реакция психики. Мозг смягчает восприятие. Если эта защита рухнет, тогда он действительно сойдёт с ума...

Раздражение Леры сменилось тревогой и сочувствием.

На улице Рома помогал Асe колоть дрова. Сначала плохо получалось, он тихо ругался себе под нос — даже у бабушки в деревне ему не приходилось этим заниматься. Но постепенно он наловчился.

— Спасибо за помощь, — улыбнулась Ася.

— Это тебе и Татьяне спасибо. Чёрт знает, что бы мы без вас делали, — ответил Рома.

— Тётя всегда говорит: нельзя отказывать в помощи. Я с ней согласна. Не простила бы себе, если бы из-за меня кто-то умер…

После этих слов лицо Аси посерело. Она, как и её тётя, была человеком с сильной эмпатией, но такой стала не сразу. Война сделала её такой.

— Ты мне напоминаешь Марка. Ну… друга нашего, который лоб себе расшиб. Он тоже такой эмпатичный, всегда думает о других, хотя иногда я его и не понимаю, — сказал Рома.

— Я не могу не беспокоиться, — вздохнула Ася и на секунду замолчала, будто о чём-то задумавшись. — Мои родители погибли на войне. Я никогда не забуду ту боль… Поэтому я не хочу, чтобы другие пережили то же самое. Я думала пойти медсестрой на фронт, но тётя боится меня потерять. Вот и помогаю здесь, чем могу.

В 1941 году родители Аси добровольно ушли на войну. Они были патриотами и хотели принести пользу своей стране. Когда Ася договорила, по её щеке скатилась слеза, которую девушка тут же смахнула.

Роман молчал, задумавшись. Раньше он только читал в интернете истории о том, как война забирала у людей близких, или слышал о подобных случаях от Марка. Но теперь он слушал это лично, видя, как тяжело человеку говорить о собственной трагедии.

Внутри что-то сжалось. Он не мог почувствовать такую же боль, как Ася, но на душе стало тяжелее, а выражение лица сменилось с весёлого на серьёзное.

— Ох… прости, что нагружаю, — натянуто улыбнулась Ася.

— Да ладно тебе, что ты! Всё нормально. Просто я… баран, который не умеет подбирать слова. Это у Марка лучше получается, — неловко проговорил Сафонов. Ему всегда было сложно подобрать слова поддержки.

— Добрый ты человек, Рома, по тебе это видно, — с лёгкой, тёплой улыбкой сказала Ася. Она понимала: если бы Рома был равнодушным или жестоким, он бы не предложил ей помощь, не переживал бы за друга и не отнёсся бы к её рассказу с такой искренностью.

Было видно, что Рома хотел что-то ответить, но не знал, как продолжить.

Вернулась Татьяна:

— Молодцы, ребята! А я пойду проверю нашего больного.

Марк и Лера всё это время сидели молча. Тяжёлое осознание заглушало даже боль от смерти Виолетты. Вернулись Рома и Ася, и вскоре Татьяна занялась готовкой. Она поглядывала на студентов с подозрением: их одежда и правда выглядела странно. Но расспрашивать было неловко.

Женщина приготовила простую кашу. В военное время еды было мало, поэтому она и её племянница ценили каждую крошку и радовались ей — ведь завтра её могло уже не быть. А у некоторых людей не было даже этой крошки: многие страдали от страшного голода, например несчастные жители блокадного Ленинграда.

Студенты ели молча, через силу. Тревога ещё не отпустила их, из-за чего вкус еды почти не ощущался, да и аппетита не было. Но есть нужно было — иначе можно умереть от голода. Закончив, они поблагодарили женщину за пищу.

— Ася, нужно пойти к Марине Ивановне, помочь ей. Она хочет прибраться, а одной трудно — всё-таки старенькая уже, — сказала женщина.

— Мы скоро вернёмся. А вы присмотрите за другом, — добавила Татьяна и вышла вместе с девушкой.

Когда студенты остались одни, Лера сказала:

— Рома, пока тебя не было, мы зарядили телефоны. Хорошо, что взяли пауэрбанк.

— А зачем? Тут же ни связи, ни интернета. К чему нам телефоны? — удивился Рома.

— Затем, что мы не знаем, что нас ждёт. Вдруг понадобится фонарь. И лучше держать телефоны выключенными, включать только при необходимости, — пояснила Лера.

Рома кивнул и убрал телефон.

— Маркидзе, как ты? — спросил он, специально назвав Марка детским прозвищем, чтобы хоть немного подбодрить.

— Лучше… Но нужно срочно думать, что делать дальше, — тревожно сказал Марк.

— Если мы и дальше будем паниковать, то точно ничего не сможем придумать. Для начала нужно успокоиться, — заметила Валерия.

— Да как тут успокоиться?! — вспылил Марк.

Рома уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг в комнату вбежала Татьяна вместе с Асей — так, будто за ними черти гнались. Женщина выглядела взволнованной.

— Ребята, идёмте быстрее! — сказала она, стараясь говорить спокойно, но голос всё же дрожал.

— Что случилось? — насторожился Рома.

— Женщине, к которой мы ходили, стало плохо. Она потеряла сознание, а мы её поднять не можем. Помогите!

В её тоне слышалось что-то странное. Но у студентов не возникло сомнений: зачем этой доброй женщине их обманывать? Они быстро собрали рюкзаки и последовали за ней.

Ася хотела что-то сказать — на её лице отражались тревога и сомнение. Но строгий, почти предупреждающий взгляд тёти заставил её замолчать.

И студенты двинулись следом за женщиной и её племянницей…

Глава 7 Спасители, ставшие предателями

Студенты шли за женщиной и девушкой. Всё это время и Татьяна, и Ася молчали, время от времени бросая на ребят исподлобья взгляды — словно проверяли, идут ли те за ними.

У студентов возникло тревожное предчувствие: казалось, что что-то здесь не так. Но они старались отогнать его прочь. Им не хотелось подозревать эту женщину после всего, что она для них сделала, поэтому они списывали своё беспокойство на паранойю — ведь в такой ситуации действительно легко начать накручивать себя.

Марк, шагавший рядом с друзьями, на минуту погрузился в мысли:

«Здесь что-то не так, я это чувствую… но, может, это всего лишь паранойя? Мы не можем развернуться и уйти, вдруг я ошибаюсь, а женщине действительно нужна помощь. Мы не можем отказать после всего, что она сделала для нас. Нет, я просто накручиваю себя. Не может такой добрый человек желать зла… не может, правда?..»

Последняя фраза его внутреннего монолога прозвучала как вопрос. Но долго размышлять не пришлось: шли они недолго — и пришли совсем не к старой женщине, которой якобы нужна была помощь.

— Вот они? Вы ведь про них говорили? — спросила Татьяна дрожащим голосом.

Перед ними стояли двое человек в военной форме.

Студенты сразу узнали того самого парня, которому вчера они брызнули в лицо из перцового баллончика и от которого бежали: его лицо было сильно покрасневшим и отёкшим — по выражению было видно, что он чувствовал сильный дискомфорт и боль. Второй человек, немного старше, был им незнаком.

— Да, они, — коротко ответил первый, кинув на студентов взгляд, полный ненависти и злобы. Ему хотелось прямо здесь и сейчас пристрелить всех троих — и в первую очередь того, кто причинил ему боль. Но была у него веская причина не делать этого.

Студенты не могли поверить своим глазам: люди, которые были с ними так добры и помогли в трудную минуту, теперь обрекали их на страшную участь, возможно — даже на смерть.

Те, кому они доверяли, кто казался ангелом, протянувшим руку помощи, внезапно вонзили нож в спину и показали совсем другую сторону.

В Романе смешались страх, гнев и обида:

«Ты же говорила, что не простишь себе, если кто-то умрёт из-за тебя… Как ты могла? Ты лгала. А я дурак поверил…»

Эти мысли резали его изнутри. После истории о погибших родителях Аси он действительно поверил, что она — человек добрый, бескорыстный.

Ася, уходя, опустила глаза; то же сделала и Татьяна. В их взглядах не было ненависти — только сожаление, будто они мысленно шептали: «Простите… нам пришлось».

Валерия смотрела им вслед и думала:

«Они были так добры… казалось, для них нет чужих и своих. А теперь… ах да, мы чужие. Они знают нас всего день. Их собственная жизнь для них дороже жизней посторонних людей. Красивые слова о том, что нужно относиться ко всем одинаково… это просто слова».

В этот момент незнакомец заговорил по-немецки:

— Das sind die, von denen du gesprochen hast. Es ist offensichtlich, dass es sie wirklich gibt — deine Geschichte klang sehr seltsam.

(Это те, о ком ты говорил. Удивлён, что они действительно существуют — твой рассказ звучал странно.)

Его голос выражал недоверие. Первый ничего не ответил и шагнул к Роме. Через секунду Рома почувствовал резкую боль в голове, пошатнулся и схватился за место удара.

— Я тебя запомнил, ублюдок! Что ты сделал с моим лицом? Где та вещь, которой ты это сделал?! Говори! — кричал парень.

— У… у меня её нет, я её уронил… потерял, я клянусь! — Рома почти перешёл на крик. Паника охватила его тело, жар прокатился по коже, боль в голове усилилась.

Второй человек устало произнёс:

— Hör zu, was du tust?

(Послушай, что ты делаешь?)

Он смотрел на товарища как на идиота, который рассказал фантастическую историю о том, что какие-то люди из будущего повредили ему лицо странным устройством. Всё это звучало как бред.

— Du glaubst mir immer noch nicht, oder? Dann schau!

(Ты всё ещё мне не веришь, да? Тогда смотри!)

Парень перевёл взгляд на студентов.

— Где то устройство, что было у вас на руках?! — рявкнул он.

Лера медленно опустила на запястье — на то самое смарт-устройство, до этого спрятанное под рукавом.

Тут же её запястье схватила крепкая рука. Он сжал его так сильно, что Лера почувствовала резкую боль — будто кость вот-вот сломается. Он приподнял её руку и показал второму человеку устройство. От движения экран загорелся.

— Schau, und sag dann, dass du mir nicht glaubst — wie erklärst du das?!

(Смотри и потом скажи, что не веришь — как ты это объяснишь?!)

Паника, злость, боль — всё это вместе накаляло ситуацию. Но вдруг что-то в выражении второго мужчины изменилось.

— Was ist das? — тихо произнёс он. (Что это такое?)

— Jetzt glaubst du mir, oder? Bist du überzeugt?!

(Теперь веришь? Убедился?!) — прошипел первый, отпуская запястье.

Второй молчал, пытаясь осознать увиденное.

— Nein… das will ich nicht herausfinden. Lasst uns sie töten und alles vergessen… — прошептал он, сжимая оружие.

(Нет… я не хочу в это вникать. Давай их убьём и забудем.)

Ему не хотелось вдаваться в рассуждения. Гораздо легче было просто избавиться от студентов и сделать вид, будто ничего не случилось.

Разум отказывался принимать фантастическую версию: он не мог объяснить странное устройство, и потому проще было отбросить проблему и притвориться, что её не существует, чем мучить себя попытками понять невозможное.

Студенты не сразу поняли, о чём речь. Но когда второй сжал оружие, всё стало ясно. Мозг кричал: «Беги!» — но тело словно приросло к земле. Мускулы онемели — инстинкт защищал от резкого движения, которое могло привести к гибели. Им всем было очевидно: стоит побежать — их расстреляют.

Первый, немного успокоившись, заговорил:

— Warte… sie zu töten ist nicht die beste Idee, das wurde mir gestern klar.

(Подожди… убивать их — не лучшая идея, я понял это ещё вчера.)

Он говорил медленнее:

— Denk nach: Für sie ist das hier Geschichte. Und wenn sie diese Geschichte kennen, könnte dieses Wissen nützlich sein. Wenn nicht — мы их убьём und забудем.

(Подумай: для них происходящее — часть истории. Если они знают ход войны, это может пригодиться. Если нет — убьём и всё забудем.)

Судя по их выражениям и языковому барьеру, врать они не будут. Первый перевёл взгляд на студентов:

— У вас есть знания по истории? Вы знаете ход этой войны?

Повисла пауза. Лера тихо сказала:

— Да… да…

Валерия чувствовала, что отрицательный ответ закончится чем-то очень плохим. И она не врала: у всех троих были базовые знания истории. У Валерии же был особенно хороший багаж сведений — он появился после того, как девушка поступила на преподавателя истории.

Мужчины ещё несколько минут переговаривались, а затем первый хмуро бросил:

— Идёмте. И только попробуйте выкинуть что-нибудь, как в прошлый раз!

В этот раз у ребят даже не было попытки сопротивляться — да и возможности тоже. Может, планшет Ромы и мог бы вывести кого-то из строя, но не двух вооружённых.

Им оставалось только молча идти за ними — в неизвестность, не зная ни куда, ни зачем. Страх и неопределённость сжали их как тиски.

Глава 8 знания это сила

Всю дорогу студенты молчали. Они шли будто на ватных ногах: неизвестность — отвратительное и пугающее чувство. Человеку свойственно стремиться к стабильности и предсказуемости — это создаёт ощущение безопасности и даёт возможность контролировать ситуацию.

Но неизвестность лишает этой возможности; она приносит беспомощность перед будущим. Вооружённые то и дело переводили на студентов взгляды или переговаривались между собой.

Вскоре они подошли к одной из изб — когда-то здесь жила обычная семья.

Но однажды их заставили покинуть родной дом. Фраза «мой дом — моя крепость» в годы Великой Отечественной войны не работала: на оккупированных территориях нацисты занимали жилые помещения. В лучшем случае людям позволяли оставаться в крошечных закутках; кому-то везло меньше, семьи с детьми и стариками оказывались на улице. Если никто не протягивал им руку помощи, то через время самые слабые — дети и старики — умирали от голода и холода.

Войдя внутрь, студенты увидели мужчину в форме, сидевшего за столом и рассматривающего карты. Рядом сидели ещё двое, но разговор оборвался, когда в помещение зашли новые люди.

— Herr Kommandant, lassen Sie uns Ihnen etwas ganz Besonderes sagen…

(Господин комендант, позвольте сказать вам кое-что очень важное…) — начал один из парней, но договорить он не успел.

— Du schon wieder mit deinem Mist!

(Опять ты со своим бредом!) — раздражённо перебил его комендант, которому вчера уже довелось слушать его историю. Война истончает нервы, и мужчина решил, что парень попросту бредит.

— Warte, ich weiß, wie das klingt…

(Подождите, я понимаю, как это звучит…) — поспешно сказал молодой человек и указал на запястье Валерии, где всё ещё были заметны смарт-часы. — Это устройство. Дай сюда!

Валерия быстро сняла часы. Парень положил их на стол.

— Schau. Ich erinnere mich…

(Посмотрите. У одного из них было такое же устройство. Мы ещё не проверяли их рюкзаки.)

Комендант замер. Лицо его изменилось. Он в недоумении смотрел на устройство, будто опасаясь взять его в руки: казалось, стоит лишь прикоснуться — и он окончательно убедится, что эта вещь реальна, а значит, и всё происходящее тоже.

Но, пересилив себя, мужчина медленно протянул руку. Стоило его пальцам коснуться устройства, как тёмный экран внезапно ожил и засветился.

Комендант продолжал молча смотреть на него, обдумывая увиденное.

«Это не галлюцинация… Я держу это в руках». Рука у него едва заметно дрогнула.

— Durchsucht sie.

(Обыщите их.) — коротко приказал он.

Содержимое рюкзаков высыпали на стол: повербанк, беспроводные наушники, потрескавшийся планшет. В помещении повисла тишина.

— Gestern hatte ich Recht…

(Вчера я был прав…) — тихо сказал парень. — Sie haben selbst bestätigt, dass sie historisches Wissen besitzen.

(Они сами подтвердили, что владеют историческими знаниями.)

Комендант, погружённый в мысли, молчал почти минуту, затем заговорил:

— Warum hast du entschieden, dass sie die Wahrheit sagen? Sie können lügen, um ihr Leben zu retten.

(Почему ты решил, что они говорят правду? Они могут лгать, чтобы спасти свою жизнь.)

— Sie sprechen kein Deutsch. Als wir darüber diskutierten, ob es wert ist, sie zu töten, wenn sie kein Wissen haben — sie verstanden nicht, worüber wir gesprochen haben. Das wurde ihnen klar.

(Они не говорят по-немецки. Когда мы обсуждали, стоит ли их убить, если у них нет знаний, они не понимали, о чём мы говорим. Это было видно.) — пояснил второй человек.

Комендант перешёл на русский и, внимательно глядя на троих, спросил:

— Значит, правда? Вы знаете историю и исход этой войны?

— Да… — выдавил Рома.

Мужчина внимательно следил за каждым жестом, интонацией, выражением лиц. Недоверие не исчезало: «Нельзя полагаться на их слова… ложь можно распознать», — думал он.

— Хорошо. Если вы действительно говорите правду, скажите мне то, чего обычные люди сейчас не знают. Если вы знаете историю этой войны, вы должны знать и это, — его голос звучал спокойно, но в нём скользила угроза.

Эти слова повергли студентов в ступор. В голове лихорадочно перебирались школьные уроки, фильмы, статьи из интернета. Но времени на раздумья почти не было — каждая секунда отмеряла возможный шаг к смерти.

Лера пыталась заставить себя дышать ровнее. «Нужно успокоиться… подумать спокойно…» — повторяла она про себя. Это немного помогло собраться.

— Ваша основная цель, не Сталинград. Это лишь прикрытие удара по Кавказу. Настоящая задача захват юга СССР и кавказской нефти, — произнесла она, чувствуя, как пересыхает рот.

В памяти всплыли сведения о плане «Блау», утверждённом в 1942 году — вещи, которые обычные люди того времени знать не могли.

В обычной жизни Лера, возможно, и не вспомнила бы такие детали, но в момент опасности мозг активирует поисковые процессы в памяти это даёт больше шансов найти нужную деталь

Комендант задумался. Он сам не знал, правда это или нет: подобные планы были строго засекречены, и рядовым офицерам их не раскрывали.

Единственный способ — проверить.

Он молчал недолго и спокойно, но холодно сказал:

— Я проверю эту информацию. И если окажется, что это ложь… вам троим будет очень плохо.

Спустя некоторое время студенты оказались в подпольном помещении. Царил густой мрак, воздух был тяжел от сырости и земли. Сверху доносились приглушённые голоса — обсуждали их судьбу, но слова были неразборчивы.

Телефоны лежали у ребят в карманах. Фонарик был единственным источником света, не считая слабых лучей, просачивающихся сквозь узкие щели между досками.

Рома включил фонарик — яркий луч прорезал тьму.

— Лера… то, что ты сказала… это правда? — тихо, дрожа, спросил Марк. Сейчас его волновало только одно: что будет, если комендант поймёт, что они солгали.

— Да… правда, — так же тихо ответила она.

— То есть… если тот мужик в этом убедится, он нас отпустит? — в голосе Ромы звучала слабая надежда.

— Рома, ради бога, тише, — зашептал Марк, испуганно оглядываясь.

— Нет… не думаю, — прошептала Лера, пытаясь говорить ровно. — Когда он поймёт, что у нас есть нужные знания… живыми нас никто не отпустит.

Её голос дрожал.

— Скорее всего, они будут вытягивать из нас всё, что им нужно. А когда поймут, что мы больше ничего не знаем… — она замолчала на секунду, будто давила ком в горле. — …нас убьют. Чтобы мы не разнесли эту информацию туда, куда не следует.

От этих слов стало дурно. Хотелось упасть в обморок и исчезнуть из происходящего.

— Нельзя говорить только правду...Так мы сделаем им ещё больше жертв, — тихо заметил Марк.

Слова вызвали вспышку раздражения у Леры — сейчас его эмпатия казалась ей неуместной.

— Мне плевать, сколько людей они убьют! Ты что, не понимаешь, в какой мы ситуации?! За ложь нас могут убить! Я не хочу умирать! — сорвалась она, но, вспомнив об опасности, тут же понизила голос.

В глубине души она беспокоилась и о друзьях, но в моменте властвовал естественный эгоизм: Эгоизм есть в каждом из нас, просто у кого-то он скрыт глубже. Он таится в тени человеческого разума, терпеливо дожидаясь ситуации, когда сможет проявить себя.

в опасной ситуации человек в первую очередь думает о своём выживании. Кто-то подавляет это эго как Марк, который заставляет себя заботиться о других; кто-то отдаёт ему власть и выживание становится на первом месте.

— Марк прав… нельзя говорить одну правду. Но дело даже не в этом, — задумчиво сказал Рома. — Если мы скажем лишнего… мы можем изменить ход истории. И тогда хрен знает, что произойдёт в нашем времени.

— И это тоже, — согласился Марк. — Но и лгать полностью нельзя. Единственный выход — сочетать правду и ложь. Такой… коктейль.

— А почему нельзя просто врать? — спросил Рома.

— Потому что если говорить один бред, сразу станет ясно. Чтобы их запутать, нужно смешивать сведения, — объяснил Марк. — У них есть шаблоны: когда человек врёт, он путается, даёт либо слишком много деталей, либо слишком мало, меняет темп речи. Жесты тоже выдают: постукивание, потирание рук, нервные движения. Если мы будем говорить спокойно и не проявлять типичные признаки лжи, шанс есть. Маленький… но он есть.

Валерия глубоко выдохнула, пытаясь вернуть себе контроль.

«Спокойствие… только спокойствие. Оно всегда помогает».

Для неё это стало защитной реакцией психики на происходящее. Это убеждение зародилось ещё в подростковом возрасте и формировалось постепенно.

У Леры есть старший брат, Николай Миронов её полная противоположность. Он всегда полагался на эмоции, а не на разум: драки, ссоры и конфликты сопровождали его жизнь.

Из-за характера ему часто было трудно, и это вызывало у Валерии отторжение. Она твёрдо решила, что никогда не станет такой.

С тех пор её путь был путём к спокойствию и сейчас, в этой страшной ситуации, именно оно стало её единственной психологической защитой.

— Марк, помнишь, ты рассказывал про самовнушение? Может, это поможет. Если мы сами убедим себя, что ложь — правда… — предложила Лера.

— Да… возможно, — задумчиво кивнул Марк. — Если мы поверим в свою ложь, звучать она будет как правда.

Повисла тишина. Все понимали: это не спасёт им жизнь. Но может продлить её. Даст время подумать.

Недаром говорят: знание — сила.

Сейчас их сила была не в мускулах, а в уме.

И только знание истории и психологии могло подарить им шанс выжить.

Глава 9 Родительский страх

— Его нет, он не пришёл и трубку не берёт… Господи, что мне делать? Я уже и в полицию заявление ходила писать!— всхлипывая и вытирая слёзы, говорила Ольга Сафонова, сжимая в руках телефон.

— Марка и Виолетты тоже нет. Я уже говорила с её матерью, она сегодня едет писать заявление. Мы с Иракли думали немного подождать, но ждать нельзя: сегодня же нужно подавать заявление… Я не могу найти себе места. Ох, зачем они только поехали в эту глухомань! — нервно произнесла Кристина Табидзе.

Мать Марка и мать Ромы были хорошими подругами ещё со школьных лет их сыновей: они часто отмечали праздники вместе, ездили семьями на дачу и просто проводили время. Сейчас их объединила общая беда: их дети уже второй день не выходили на связь. Тревога разрывала женщин изнутри, будто оторвали часть их сердца.

Самый большой страх многих родителей — потерять своего ребёнка, свою кровиночку. Они были готовы отдать всё, лишь бы дети сейчас стояли рядом.

Пока женщины говорили по телефону, Иракли Табидзе метался по квартире. Обычно он курил мало, но сегодня выкурил уже несколько сигарет. Он старался держаться мужественно, быть опорой для жены, но изнутри его разъедала та же тревога:

«Марк… где же ты, сынок?..» думал он, совершая очередной обход квартиры. Остановившись возле супруги, он заговорил

— Кристин, спроси Олю, может, мы к ней приедем? Она ведь одна, а сейчас не время быть в одиночестве.

— Оль, может, мы к тебе приедем? — предложила Кристина.

— Да… да, конечно, приезжайте, — ответила Ольга, всхлипывая.

Они поговорили ещё пару минут и попрощались. В этот момент раздался щелчок открывающейся двери. В кухню вошла девочка с рюкзаком и красноватыми кончиками волос.

Это была четырнадцатилетняя Наталья Табидзе, младшая сестра Марка. Она сразу заметила тревогу на лицах родителей.

— Мама, папа… у вас что-то случилось? — настороженно спросила Наташа.

Кристина натянуто улыбнулась, не желая пугать дочь. Наташа очень любила брата. Их отношения всегда были тёплыми: когда девочка родилась, восьмилетний Марк немного ревновал, но быстро стал заботливым старшим братом. Наталья также с теплотой относилась к Виолетте, считая её почти старшей сестрой. Их пропажа могла сильно ранить девочку, и мать понимала это.

— Привет, Наташка. Нет, всё хорошо. Мы с папой сейчас поедем к тёте Оле, ей нужно помочь. Еда на плите, — поспешно проговорила Кристина, собираясь.

Наташа посмотрела на них недоверчиво, но промолчала: после школы она устала и мечтала просто лечь и посидеть в телефоне.

Николай сидел в квартире родителей. Это был двадцатипятилетний парень, внешне похожий на Леру: светлые волосы, голубые глаза. Он слушал тревожные слова о том, что его сестра второй день не выходит на связь.

— Ой, мам, не суетись. Может, она просто загуляла? Она ведь туда с друзьями поехала, — недовольно произнёс Николай.

Он недолюбливал сестру. Его раздражало её спокойствие, рассудительность и поучительный тон. Раздражало и то, что у неё отношения с родителями были лучше, чем у него самого. Казалось, что ей всё даётся легче. В глубине души это была зависть — тёмная, порождающая неприязнь.

— Коля, не зли меня! Что ты такое говоришь? — повысила голос Ангелина Миронова.

Её супруг Юрий стоял на балконе. Казалось, он просто смотрит на многоэтажки, но взгляд был пуст — мысли витали вокруг дочери. Он не верил, что она «загуляла». Слишком дурные предчувствия мучили его: что если она заблудилась? Что если в лесу звери?.. От этих мыслей у него выступал холодный пот на лбу. Он не говорил об этом Ангелине, которая и так была на грани.

— А что я такого сказал? Может, она с друзьями ещё куда-то поехала, а телефон разрядился. Не нервничайте так, — пожал плечами Николай.

— Нет, это на неё не похоже. Она не стала бы заставлять нас так волноваться, — твёрдо сказала Ангелина.

— Ладно. Вам что-то нужно от меня? Если нет, я поехал, у меня дела, — раздражённо произнёс Николай.

— Тебе как я вижу, вообще всё равно, что с твоей сестрой может что-то случилось?! — с упрёком воскликнула Ангелина.

— А вот упрекать меня не нужно! Я итак ради вас с работы отпросился, думал, у вас что-то серьёзное! — вспылил Николай. Схватив вещи, он хлопнул дверью.

— Вот паразит… Ну в кого он такой! — проворчала женщина.

Однако, несмотря на конфликты, она любила сына — со всеми его недостатками. Он во многом был похож на неё: вспыльчивый, резкий.

— Оставь его. Сейчас нужно думать о другом, — сказал Юрий, возвращаясь в комнату.

— Да, ты прав. Подожди немного: скоро Света и Артём придут — поедем вместе заявление писать, — сказала Ангелина, пытаясь успокоиться.

Мать Валерии и мать Виолетты не были близкими подругами, но отношения поддерживали хорошие. Теперь их сблизила общая беда. А вот Юрий и Артём всегда были близкими друзьями.

Через двадцать минут все четверо уже сидели в машине. Юрий молчал, сосредоточенно следя за дорогой, остальные говорили без остановки.

— Я так и знала, что не нужно было её отпускать! Юра, я же тебе говорила, а ты: «Нет, ну пусть девочка свежим воздухом подышит» на природу она видите ли хотела! —

— Мне Виолетта вообще подробностей не рассказывала. Я ей позавчера звонила, сказала, что едет с парнем, Лерой и ещё одним другом на природу. Сегодня говорила с матерью её парня, оказывается, они в Калужскую область поехали, — тревожно сказала Светлана.

— Ну и зачем им туда тащиться понадобилось? Чем их здешняя природа не устраивала? Сдалась им эта Калужская область… Туда же ехать минимум три часа, — удивлённо произнёс Артём.

Оставшуюся часть дороги они перекидывались тревожными репликами. Даже Юрий несколько раз вмешивался.

Ольга, Кристина и Иракли сидели на кухне. За это время Ольга успела позвонить брату: он нервничал не меньше её, грозился «оторвать племяннику уши», за то, что тот заставил мать переживать. Но Ольга никого не винила — она хотела только одного: чтобы с её ребёнком было всё в порядке.

— Я ещё за Наташу боюсь… Мы ей пока не говорили. А вдруг она догадается? Боюсь, как она это переживёт. Подростки ведь такие чувствительные, — призналась Кристина. Два страха терзали её: за сына и за дочь.

Ольга лишь кивнула.

— Сейчас главное не нервничать и не думать о плохом. Нашим детям нужны мы здоровыми. Не дай Бог перенервничаем, и заработаем проблемы с сердцем, — сказал Иракли.

— Как тут успокоиться? Я места себе не нахожу! В лесу с ними могло произойти всё что угодно! — воскликнула Ольга.

— Но переживания им не помогут. Этим мы только навредим себе, — мягко сказал Иракли.

— Я не могу сидеть сложа руки… Может, поехать помочь с поисками? — спросила Кристина.

Ольга покачала головой:

— Нет… Я тоже думала об этом, но в полиции сказали, что моё присутствие может усложнить их работу. И они правы: вдруг мы сами заблудимся и только помешаем?

— Всё будет хорошо. Я уверен: Господь их сохранит. Скоро наши потеряшки найдутся, — с надеждой произнёс Иракли.

Он был набожным человеком именно он привил Марку любовь к Богу и православию.

Обе женщины хотели верить этим словам. Верить, что их дети найдутся живыми и невредимыми — максимум перепуганными — и забудут всё это как страшный сон.

Глава 10 Искупление

Молодые люди не знали, сколько времени прошло — может, день, а может, два. Все это время им давали лишь немного воды.. К тому моменту разрядился и телефон Ромы: ребята экономили батарею и не спешили включать фонарики на оставшихся мобильниках.

Они чувствовали усталость и слабость: хотелось есть, спать, закрыть глаза и проснуться дома, понять, что всё случившееся — лишь страшный сон. Но надолго погрузиться в сон не давало чувство опасности. Только сильная усталость иногда брала своё и позволяла им ненадолго отключиться.

Большую часть времени они молчали, каждый погружённый в свои мысли. Все думали об одном — о словах Марка: комбинировать ложь и правду. Каждый понимал, что от этого, возможно, зависит их жизнь. Эта мысль давила на всех троих.

В какой-то момент они услышали шаги. Через пару секунд в помещение спустился незнакомый человек.

Трое студентов тут же перевели на него встревоженные взгляды. Его лицо не выражало злобы — оно было серьёзным, задумчивым.

— Если хотите сохранить жизни, слушайте меня внимательно, — заговорил он. Манера речи не была агрессивной: он говорил сдержанно, но спокойствия ребятам это не прибавляло.

— Отвечайте на все вопросы, которые вам зададут. Если будете врать — это сразу станет ясно, и вы об этом очень пожалеете, — продолжил он.

От его слов по телу молодых людей пробежал холод, на лбу выступил пот.

— Когда закончится война? Точная дата и исход? — тем же ровным голосом спросил он. Было ясно: вопрос придумал не он, он лишь озвучивал то, что ему велели.

— Девятого мая 1946 года, — произнёс Рома. Он старался следовать советам Марка, но на деле это оказалось сложнее, чем казалось: Рома боялся, что случайная деталь — дрогнувшая рука, взгляд в сторону — выдаст ложь. «Я говорю правду. Я не вру», — мысленно убеждал он себя, чтобы ложь звучала правдоподобно.

— А исход? — переспросил человек.

— Победа СССР, США, Великобритании и их союзников, — ответил Роман. Он вспоминал школьную программу, из последних сил контролируя голос и движения. «Главное — выжить… не подставить себя и других».

После его слов лицо допрашивающего омрачилось. Наступила минута молчания, показавшаяся студентам вечностью. Наконец он заговорил:

— По каким причинам случился такой исход? Какие главные ошибки совершила Германия?

Голос его стал напряжённым.

Этот вопрос заставил Рому замолчать: он не знал, что сказать. Что если случайно назовёт то, что способно многое изменить? Он хотел бросить взгляд на Леру и Марка, но опасался вызвать подозрения. Когда он не ответил, Лера быстро собралась с мыслями и заговорила:

— Неверная оценка советского народа: он до конца будет оказывать сопротивление и поддерживать Красную армию. Также ошибки отдельных командиров повлияли на ход событий, — Конечно, она недоговаривала: настоящие причины ни в коем случае нельзя было раскрывать. «Спокойствие меня спасёт. Только спокойствие», — мысленно повторяла она, удерживая себя от паники.

— Это всё? — спросил допрашивающий.

Валерия замолчала. «Что сказать?.. Если скажу, что всё, он подумает, что я скрываю. Но я не помню… не могу вспомнить другие неважные причины…» Внутри неё нарастала тревога: щит хладнокровия трещал, и нужные слова ускользали.

— Если это не всё, продолжай. Не молчи, — приказал допрашивающий.

Марк понял, что Лера не знает, что отвечать, и чем это может закончиться — он догадывался. Поэтому заговорил сам. Откуда он взял эти сведения — не понимал: возможно, когда-то давно слышал на уроке истории, а может, придумывал на ходу.

— Да, не всё. Преследование евреев и коммунистов тоже сыграло роль: ресурсы уходили на репрессии. А также проблемы со снабжением на восточном фронте. Это всё, — сказал Марк.

Ему самому было тяжелее всех следовать собственным идеям: он из последних сил удерживал себя от малейшего жеста, который мог бы выдать ложь. А ложь заключалась в том, что сказанное далеко не являлось всей правдой; были и другие причины, куда более важные. Марку хотелось замолчать, прекратить говорить, но он понимал: в нужный момент они должны прикрывать друг друга — иначе пропадут.

— Это точно всё? — уточнил допрашивающий.

— Да, — твёрдо ответил Марк.

Мужчина внимательно смотрел на них, пытаясь найти на лицах следы обмана, но не сказал ни слова и поспешно удалился, видимо, чтобы доложить.

— Фух… Ну и контрольную по истории нам устроили! Я аж вспомнил уроки у Лидии Сергеевны, такая же грымза, как и тот мужик. Марк, помнишь её? — попытался улыбнуться Роман, разряжая атмосферу. Но Марк не ответил и не улыбнулся. Лера посмотрела на друга с сочувствием: она не упрекала Рому за шутку — пусть лучше смеётся и притворяется бодрым, чем ломается под давлением.

Снова опустилась тишина.

Позже им принесли немного еды — достаточно только для того, чтобы не умереть от голода.

— Все хватит! Если мы и дальше будем сидеть здесь, эти уроды рано или поздно нас перестреляют. Нужно валить отсюда, и как можно скорее! — внезапно воскликнул Рома. На секунду ему показалось, что он герой фантастического фильма — и это придало уверенности.

— Рома, ну пожалуйста, говори тише, — попросил Марк, когда друг уже второй раз повысил голос.

— И что ты такое говоришь? Ты слышишь себя? Там наверху вооружённые люди, — добавил он.

— Может, нам повезёт, и там временно никого не будет. А если будут — будем отбиваться телефонами. Да, звучит тупо, но ими можно нанести травму, — возразил Рома, отчаянно цепляясь за любую надежду.

— Ты говоришь нереальные вещи. Так поступать — самоубийственно, — холодно сказала Валерия.

— Нет, самоубийственно — оставаться здесь и ждать смерти, — недовольно парировал Роман.

Друзья молчали. Он продолжил:

— Мы должны хотя бы попытаться. Давайте дождёмся, пока кто-то спустится, вырубим, и уйдём.

План звучал нереально: безрассудно и глупо. Марк и Лера это понимали, поэтому не хотели соглашаться. Но в словах Ромы была правда: сидеть и ждать смерти тоже было глупо. С той информацией, что у них была, им явно не собирались оставлять шансов. Эти мысли, как холодная волна, охватили каждого; спустя минуту раздумий страх и отчаяние подтолкнули их согласиться.

Они заранее подготовились: достали телефоны. Марк сжал устройство так, будто держал билет на спасение. Лера оставалась спокойной: прошлый её срыв чуть не привёл к беде, и теперь она держала тревогу под контролем. А Рома, хоть внешне и старался быть уверенным, внутри дрожал от страха — он понимал, насколько их затея хрупка.

Наверху послышалась возня. Затем — удар, звук падения. Сердца учащённо колотились; руки сжали телефоны ещё крепче.

И тут по лестнице быстро спустилась девушка, которую они меньше всего ожидали увидеть. Это была Ася. Из её предплечья текла кровь; в руке она держала чугунную сковородку, а лицо было исказено болью.

— Идёмте быстрее! — проговорила она, тяжело дыша, её голос дрожал.

У студентов возник единственный немой вопрос: она… спасает их? После всего, что произошло? Готова рискнуть собой ради тех, кого почти не знала? Но времени спрашивать не было — они поспешили за ней.

На полу лежало тело человека. Теперь стало ясно, что означали звуки: Ася ударила его сковородкой, но прежде он успел прострелить ей предплечье. Кровь стекала по руке, медленно окрашивая белый рукав платья в красный. было видно, какую боль она терпит.

— Простите меня… пожалуйста, простите и тётю Таню. Простите нас… Мы поддались страху. Но я всё исправлю. Обещаю… — торопливо говорила она, роняя сковородку: сил удерживать её больше не было. Ася схватилась за кровоточащее предплечье. «Это самое малое, что я могу сделать. Люди на фронте умирают, чтобы спасти других… меня всего лишь ранили. Я не имею права жаловаться».

Когда они выбрались на улицу, впервые за долгое время вдохнули свежий холодный воздух.

— Теперь бегите как можно дальше! — сказала Ася. Она понимала: идти вместе слишком опасно. За то, что она сделала, её саму могли убить. Но она не жалела: она пообещала себе, что если из-за неё кто-то погибнет, она этого себе не простит. Она уже нарушила это обещание, когда вместе с тётей выдала ребят… Теперь Ася хотела искупить ошибку.

Молодые люди хотели поблагодарить её — в их глазах она стала ангелом-спасителем. Но они не успели: Ася едва закончила говорить, как побежала в сторону, исчезая в темноте.

Студенты приготовились следовать её примеру, но за их спинами раздался выстрел. Они застыли. Медленно обернувшись, увидели человека, который совсем недавно лежал без сознания. Он держался за голову — ранение ещё болело. Переведя взгляд на студентов, он приподнял оружие, направляя его на них.

В этот момент у всех троих пропало желание геройствовать: телефоны выпали из ослабевших рук.

Послышались шаги, и появился ещё один человек.

Студенты оцепенели в ужасающем молчании. Казалось, сердца сейчас разорвутся.

«Почему?.. Мы были так близко к спасению…» — отчаянно подумал Роман.

Впервые за всё время он почувствовал себя по-настоящему глупо — за то, что вообразил себя героем фильма. В кино персонажи знают, что их ничто не убьёт: после съёмок они поедут домой. Роме хотелось быть таким актёром, которому ничто не грозит.

Но это был не фильм.

Это была реальность — жестокая и безжалостная.

Глава 11 Цена Искупления

Татьяна обрабатывала рану племянницы. Лицо Аси исказилось от боли; она сжимала зубы, чтобы не вскрикнуть, позволяя себе лишь тихие, прерывистые вздохи. В какой-то мере ей повезло: пуля, судя по всему, прошла насквозь, не застряв в теле.

Были задеты только мышцы и мягкие ткани — кровь не хлынула фонтаном, но всё же шла умеренно. Татьяна старалась держать себя в руках, чтобы правильно оказать помощь, но, глядя на состояние Аси, её руки всё сильнее дрожали.

— Почему ты меня не послушала, дурёха?! — воскликнула Татьяна, одновременно пытаясь остановить кровотечение.

— Мы… мы поступили неправильно, — тихо и слабо ответила девушка. — Я… я исправлю нашу ошибку…

— Ася, прекрати говорить глупости! Ты понимаешь, какой опасности себя подвергла? — голос женщины сорвался. Она знала, чем грозит этот поступок. Её самый страшный кошмар начинал сбываться: она могла потерять племянницу, которая была ей как родная дочь.

— Ты сама говорила, что в такое время нельзя делить людей на своих и чужих… что нужно помогать… — еле слышно произнесла Ася.

Татьяна промолчала. Да, эти слова были её собственными, но следовать им, когда на кону жизнь близкого человека, гораздо труднее, чем казалось. Родные всегда дороже; переступить через природный инстинкт относиться к чужим как к своим дано не каждому.

Видимо, у Аси это получалось лучше: ученица превзошла учителя.

— Меня теперь убьют… — прошептала девушка. Её голос дрогнул. Несмотря на смелость своего поступка, она не была готова умереть. После войны она хотела учиться на врача, выйти замуж, родить ребёнка и состариться в окружении детей и внуков.

Неужели судьба так жестока, что ей придётся уйти из жизни так рано?

— Сиди здесь тихо. Не издавай ни звука, — скомандовала Татьяна, заканчивая перевязку.

— Пожалуйста, не уходи… — попросила Ася. Она боялась за женщину: теперь и Татьяне грозили последствия её поступка.

— Не переживай. Всё будет в порядке. Главное — молчи. Я скоро вернусь, — мягко ответила Татьяна.

Ася хотела возразить, пойти вместе с ней, но сил уже не было: боль и слабость сделали своё. Глаза её сомкнулись, и она уснула. Татьяна посмотрела на племянницу, будто видя её в последний раз, затем спустилась с чердака. Чердак казался ей самым безопасным местом для Аси.

Прошло немного времени, как в дом вошёл незнакомый человек в форме и с оружием в руках.

Сначала он не обратил на Татьяну внимания, лишь по-хозяйски оглядывал комнату, проходил из угла в угол, явно что-то или кого-то ища. Женщина стояла неподвижно и молилась про себя, чтобы он не нашёл того, за чем пришёл. Перевернув всё, что только можно, и ничего не обнаружив, он, наконец, подошёл к ней.

— Где она? — коротко спросил нацист.

Татьяна молчала.

— Где она?! — повторил он, уже громче.

— Её здесь нет, — ровно ответила она. Татьяна не собиралась сдавать племянницу, даже под угрозой смерти. Если бы она выдала Асю, всю жизнь мучилась бы совестью. Лучше умереть сейчас, чем предать того, кого любишь — единственное, что осталось от сестры.

— В последний раз спрашиваю: где твоё отродье?! — рявкнул человек.

На эти слова в Татьяне вспыхнул гнев — тот самый, что копился с начала войны. Раньше она сдерживалась, понимая, к каким ужасам приводят открытые конфликты. Но теперь гнев прорвался наружу.

— Не смей так говорить о ней, ты, ирод проклятый! Убирайся отсюда, пока я сама не придушила тебя! — выкрикнула Татьяна.

В следующую секунду разъярённый мужчина схватил оружие и направил его на женщину.

— Значит, сдохнешь вместе с ней! — прошипел он.

Время для Татьяны словно замедлилось. Она понимала: сейчас её может настичь пуля — последняя секунда её жизни. Но она не жалела ни о чём. Если её смерть спасёт Асю — пусть так. Она лишь сожалела, что не увидит, как племянница станет врачом, выйдет замуж, возьмёт на руки своего ребёнка.

«Я прожила достаточно. А у тебя, Ася, вся жизнь впереди. Ты обязана пережить этот кошмар. Рано или поздно он закончится… и тогда ты будешь счастлива», — эта мысль стала последней.

Пуля пробила ей голову. Тело рухнуло на пол. Она умерла мгновенно, без долгой агонии.

Человек окинул тело женщины презрительным взглядом, снова прошёлся по дому, раздражённо пробормотал:

— Успела куда-то сбежать, паршивка… чтоб её…

Не найдя Асу, он наконец ушёл.

Ася медленно открыла глаза. Тёти рядом не было; вокруг стояла давящая тишина. Девушка поднялась и начала спускаться вниз — двигаться было трудно, предплечье всё ещё болело. Когда её взгляд упал на тело, сердце сжалось.

Подойдя ближе, она увидела на лбу Татьяны кровавую рану. Кровь уже почти не текла.

Ноги Аси подкосились, и она упала на колени. Её охватило ощущение, будто всё происходящее — жестокий сон.

«Почему?..» — единственный вопрос звучал в её голове.

Почему жизнь забирает у неё тех, кого она любит? За что? Она никогда не желала никому зла, всегда стремилась помогать людям. Почему же добро оборачивается болью? Почему именно с тётей — самой доброй женщиной, случилась такая трагедия?

Ася схватилась за голову. Горячие слёзы потоком катились по щекам, дыхание перехватывало, словно на шее затянули петлю. Она сидела так долго, забыв про боль в предплечье.

Наконец она заставила себя подняться. Теперь Ася была твёрдо уверена: она обязана выжить. Татьяна пожертвовала собой ради неё — эта жертва не должна быть напрасной.

Ася решила стать живым свидетельством ужасов войны. Она поклялась, что будет рассказывать о пережитом, чтобы люди знали, что такое война, и чтобы подобное больше никогда не повторилось.

Она не хотела, чтобы кто-то ещё прошёл через то, что случилось с тётей и с ней.

Но прежде — нужно похоронить тётю. А потом — выжить. Теперь каждое решение, каждый шаг были важнее, чем когда-либо.

Глава 12 Страх сильнее верности

Молодых людей снова бросили в то самое подполье, из которого они так отчаянно пытались выбраться. Они скатились по лестнице: Рома ударился головой, Марк — плечом, Валерия — спиной. Острая боль пронзила их тела, не позволяя сразу подняться.

Но человек, который столкнул их вниз, с перекошенным от ярости лицом заставил всех троих мгновенно встать.

Они были бледны, как бумага; в груди теснилось, воздуха будто не хватало. Все понимали: их ждёт расплата.

— Чья это была идея? — спросил мужчина.

Ребята молчали. У каждого в горле застрял ком. Их тишина только усилила его злость: он вскинул оружие и выстрелил — специально мимо. Грохот заставил всех троих вздрогнуть.

— Чья это была идея?! Говорите! Или я вас здесь всех перестреляю!

— Моя… — выдавил наконец Рома. Голос дрожал, будто от холода. Страх пожирал изнутри, но и вина жгла — это он предложил тот глупый план и настаивал, когда друзья сомневались.

Мужчина подошёл к Роме. Только теперь тот заметил блеснувшее в его руке лезвие. У Ромы закружилась голова. Он хотел попросить пощады, но из горла вырвался лишь хрип.

— Не… не надо… — тихо прошептал Марк, не выдерживая зрелища. Валерия тоже молчала. В груди у неё бушевало то же — отчаяние и бессилие: их друга собирались искалечить прямо перед ними.

Но мужчина остановился.

— Нет. Это сделаете вы оба. Или умрёте все, — холодно произнёс он.

Эти слова ударили Леру и Марка сильнее любого выстрела. Это было хуже физической боли. Хотелось закричать, что они никогда на такое не пойдут, что их совесть не позволит. Но страх парализовал.

Он немного солгал насчёт немедленной казни: пока что убивать их было невыгодно. Всё могло оказаться куда страшнее смерти. Их могли искалечить, лишить возможности жить полноценно, обречь на мучительную инвалидность. В таком сравнении смерть казалась менее жестоким исходом — одно мгновение боли, и всё заканчивается.

Он протянул нож. Валерия медленно взяла его — решила сделать первой, надеясь, что Марку не придётся.

О возможности напасть на мучителя даже думать было бессмысленно: он убьёт раньше, чем она успеет пошевелиться. Она посмотрела на Рому — он умоляюще смотрел на неё.

Она не могла заставить себя поднять руку. В памяти всплывали все связанные с ним моменты — попытка сознания удержать связь и не позволить причинить вред. Лера бросила короткий взгляд на мучителя: в его глазах читались холод и ожидание. Ещё секунда — и его терпение иссякнет.

«Если я буду и дальше стоять, он изувечит нас всех… но я не могу… что же мне делать?» — в панике думала Лера, ощущая, как уходит её привычное спокойствие. Мысли о том, как им будут ломать конечности по одной или превращать в беспомощных калек, давили так сильно, что даже возможное убийство казалось меньшим ужасом.

Но представление долгой, мучительной боли перевешивало.

Медленно, дрожа, она подняла руку.

«Если я не сделаю этого… нам переломают кости. Нас искалечат. Но я не могу…что мне делать?…»

Сердце билось так быстро, что становилось больно.

— Пожалуйста… не надо… — тихо умолял Рома.

— Прости меня… — прошептала Лера.

Она словно не чувствовала собственного тела. В голове крутилась одна-единственная мысль:

«Если я этого не сделаю… будет ещё хуже. Будет больно».

Её рука дрогнула, и через секунду Рома почувствовал жгучую боль в щеке — будто обдали кипятком. Он вскрикнул, схватился за рану. Тёплая кровь медленно потекла по лицу. Лера едва устояла на ногах, мир плыл перед глазами.

Она молча вернула нож.

Но мужчина не остановился — решил довести наказание до конца.

— Бери и делай, что я говорил,— бросил он Марку.

Марк побледнел. Он смотрел на Рому — друга, почти брата. И должен был причинить ему боль? У него было ощущение, будто его ведут на медленную казнь. Для него это было невозможным.

Марк не мог переступить через это ни морально, ни психологически. Страх за собственную жизнь давил, но даже он не мог заставить Марка поднять руку на друга: словно в глубине сознания стоял железный барьер, не позволяющий перейти грань даже под угрозой смерти и невыразимых мучений.

— Я не могу… я не сделаю этого… не могу… — тихо сказал он.

К его виску коснулся холодный ствол пистолета.

— Я считаю до трёх. Один… — начал мужчина.

Сердце Марка будто готово было остановиться.

— Два, — продолжил мучитель. В его голосе не было ни эмоций, ни сомнений. Для него происходящее было чем-то обыденным, почти рутинным — он не видел в этом ничего бесчеловечного.

«Меня убьют… или изувечат. Я буду мучиться… Нет, не хочу…» — отчаянные мысли заполнили сознание. Амигдала, древний центр страха, отключала рассудок, переключая организм в режим выживания.

Страх всё-таки взял верх: внутренний барьер рухнул — и рука Марка начала двигаться сама, не подчиняясь разуму.

Поняв, что сейчас произойдёт, Рома инстинктивно прикрыл лицо рукой — и в следующий миг нож полоснул по его кисти. Марк, не сказав ни слова, тут же вернул оружие мучителю. Тот, удовлетворённый, ушел.

Марк застыл, постепенно осознавая, что сделал. Когда мужчина уходил, Марк бросил на него взгляд, полный ненависти и ярости.

— Чтоб ты, гнида, сдох… чтоб горел в аду… — прошипел он себе под нос. Раньше он не позволял себе таких слов, но сейчас его переполняло желание уничтожить того, кто заставил его переступить собственные границы.

Он вцепился руками в волосы, чувствуя, как накатывает стыд — и ненависть к самому себе.

— Нет… — шептал Марк. — Это я должен гореть в аду за то, что сделал. Бог должен меня наказать…

Валерия смотрела то на кровоточащую щёку Ромы, то на свои руки, будто видя на них кровь. Она пыталась убедить себя: «Мы сделали правильно… иначе было бы хуже». Но где-то внутри уже застряло другое: «Я никогда себе это не прощу».

Она подошла к Роме, достала из кармана салфетки и, не в силах поднять на него взгляд, протянула их.

— Надо остановить кровь, — сказала она едва слышно.

Рома смотрел на неё с ужасом, словно перед ним стоял не близкий человек, а палач.

— Не подходи ко мне! — дрожащим голосом сказал он. В этот момент ему казалось, что перед ним вовсе не Лера, которую он считал почти сестрой, а кто-то, кто снова причинит ему боль.

— Прости нас… пожалуйста. Мы не хотели… правда, не хотели, — начала Валерия, но Рома резко перебил:

— А если бы вам сказали убить меня — вы бы тоже послушались?!

— Нет… нет, никогда, — поспешно ответила Лера.

Но правда ли? В экстремальной ситуации страх сильнее красивых слов. Люди редко знают, на что способны, пока не окажутся на грани.

Рома взял салфетки и прижал их к ранам. Где-то глубоко внутри он понимал: они были вынуждены. Он хотел простить. Хотел сохранить дружбу.

Но пока что — между ними стояла стена. И казалось, что эта стена может никогда не исчезнуть.

Глава 13 Надежда

После случившегося студенты не разговаривали. Марк погрузился в мрачные мысли: он ненавидел себя и неоднократно проклинал совершённый поступок. Валерия несколько раз пыталась заговорить с ним, но он будто не слышал.

В его голове не утихали обвинения: «Я причинил боль человеку… Иисус учил милосердию, порицал гнев и жестокость, а я совершил жестокость…»

Эти строки из Евангелия от Матфея постоянно всплывали в памяти Марка:

«Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место; ибо все, взявшие меч, мечом погибнут». (Матфея 26:52)

«Я не возвратил меч… и от меча я погибну, я буду наказан…» — думал Марк, уставившись в пустоту.

Лера хотела что-то сказать, но не знала, как начать; ей по-прежнему было стыдно даже смотреть на Рому. Рома же пытался уложить произошедшее в голове, старался не злиться на друзей, но это было трудно: боль на щеке и руке постоянно напоминала о содеянном.

Их снова допрашивали — тот же человек, такое же холодное спокойствие, и именно оно пугало сильнее всего. Они продолжали комбинировать ложь и правду по совету Марка: это всё ещё было непросто.

Но напрягало и другое: допрашивающие интересовались взятием Севастополя, но ни слова не говорили о Кавказе, хотя логичнее было спрашивать именно о юге СССР и планах на Кавказ. Эта странность тревожила: казалось, она предвещает что-то нехорошее.

Наконец Валерия решилась поговорить с Романом — понимала, что дальше так продолжаться не может. С Марком разговор так и не получился: он либо не отвечал, либо говорил предельно коротко.

— Рома, давай поговорим… — тихо произнесла она, подойдя к нему.

Рома мельком посмотрел на неё, но не ответил.

— Так дальше продолжаться не может, — начала Лера. — Если мы будем молчать, мы пропадём.

Марк перевёл на них взгляд и сказал:

— Мы уже пропали. Рано или поздно нас всех убьют… Или у нас случится инфаркт от этого кошмара… — в его голосе слышалось отчаяние. В отличие от друзей, его психика не имела крепкой защиты и была очень уязвима.

Рома нарушил своё молчание: казалось, его собственная внутренняя защита дала трещину, но ещё не рухнула окончательно — значит, она способна оборонять.

— Хватит нагнетать… Мы живучие, переживём, — вмешался он. Рома пытался говорить оптимистично, но в его тоне чувствовалась натянутость — будто он убеждал скорее себя, чем друзей.

— Я до сих пор не могу понять, как это вообще случилось… как мы сюда попали? — проговорил Марк. Этот вопрос волновал всех, но думать о нём всерьёз раньше мешали недавние события. Теперь пришло время проанализировать поездку в ту деревню: каждую мелочь, в надежде найти хоть что-то, что даст ответ.

— Точно! Помните, я рассказывал про пропавшую бабку и деда? Я только сейчас заметил одну деталь, — спустя минуту раздумий сказал Рома.

— В обоих случаях шёл дождь. Может, это просто совпадение, но пока это единственное, за что я зацепился.

Лицо Леры изменилось — будто она тоже вспомнила что-то важное.

— Дождь… Когда мы попали под дождь, я почувствовала резкую боль в голове, будто она начала пульсировать.

— Я тоже… я тоже это почувствовал, — подтвердил Марк. Пазл начал складываться: у ребят постепенно появилась гипотеза.

— И я тоже, — добавил Рома. — Значит, возможно, дело как раз в том проклятом дожде. Я, конечно, не уверен, но других вариантов не вижу.

— Значит, если дождь нас перенёс сюда… — задумчиво произнесла Валерия. — То, возможно, дождь может вернуть нас обратно. И нам нужно вернуться на то место.

В голосе Валерии впервые за долгое время появилась нота надежды; её голос ожил.

Хотя их догадки оставались лишь предположениями и не давали стопроцентной уверенности, это хоть как-то вселяло утешение: надежда, даже самая хрупкая, стала для них спасательным кругом.

— У меня от этого всего голова сейчас взорвётся… Но если ты права, то всё это может закончиться, — впервые за долгое время на лице Марка появилась слабая улыбка, в глазах заблестело что-то тёплое.

Мысли о возвращении ненадолго затмили Роме боль и ужас, которые он недавно пережил.

— Да! Мы сможем вернуться. Придумаем оправдание, почему нас не было. А то если скажем правду — нас в дурку упекут за такие истории, — с улыбкой сказал Рома. На этот раз Марк не сделал ему замечание за громкость — надежда лечила страхи.

Они не знали, удастся ли им снова заставить себя попытаться сбежать после последствий первого побега, но их теория стала лучиком света в темноте. Она дала шанс поверить, что кошмар скоро закончится: они вернутся в своё время, туда, где безопасно.

Конечно, следы останутся: смерть Виолетты, шрамы на лице и руке Ромы… Но сейчас это казалось преодолимым. Возможно, их дружба уже не будет прежней; трещину склеить будет трудно.

Но главное — быть живыми. Тогда их жизни перестанут висеть на волоске, они перестанут бояться случайно сказать лишнее.

Эти мысли согревали их и давали силы: студенты начали искренне верить, что надежда оправдается, и ничто не разрушит её.

Глава 14 Тонкая нить надежды

Наташа всё чаще замечала беспокойство родителей и всё сильнее ощущала, что что-то неладно. Но каждый раз, когда она пыталась поговорить, родители либо ссылались на занятость, либо переводили тему. Она звонила брату и Виолетте, чтобы обсудить это, но трубку никто не брал. Это лишь усиливало тревогу и дурное предчувствие.

Около двух часов ночи Наташа проснулась от жажды. Поднявшись, она пошла на кухню и, подходя к двери, услышала приглушённые голоса родителей. Они говорили тихо, почти шёпотом.

«Почему они не спят?..» — подумала Наташа и остановилась, прислушиваясь.

— Полиция даже зацепки не может найти... — нервно проговорила Кристина. Её голос дрожал, казалось, она вот-вот расплачется. И правда, ни одной зацепки: ни вещей, ни следов. Расспросы местных мало что дали — лишь одна женщина сказала, что студенты ушли куда-то неподалёку от деревни.

Лес и окрестности тщательно осмотрели, но так ничего и не нашли. Складывалось впечатление, что пропавшие просто провалились сквозь землю.

— Завтра пойдём в церковь, попросим помощи у Господа... Бог милосерден, он нам поможет, — тихо произнёс Иракли. Они оба держались на успокоительных: Иракли решил, что это лучше, чем выкуривать по несколько пачек сигарет в день.

— Мне кажется, сейчас только Бог нам и может помочь... — отчаянно сказала Кристина.

После этих слов Наташа решительно распахнула дверь и ворвалась на кухню.

— Наташа... почему ты ещё не спишь? — растерянно спросила мать, надеясь, что дочь ничего не слышала.

— Я всё слышала! — выкрикнула девочка. — Объясните, что происходит! Почему вы всё время такие нервные?!

Родители поняли: скрывать правду бессмысленно, иначе это только разрушит доверие дочери.

— Наташа, ты только не переживай... Марк пропал. И Виолетта тоже. Но их ищут и обязательно найдут, — начал Иракли.

В одно мгновение лицо Наташи изменилось: раздражение исчезло, уступив место страху.

— Как пропали?! Когда? Почему вы мне раньше не сказали?!

— Мы не хотели, чтобы ты переживала... Помнишь, они говорили, что едут с друзьями на природу? Так вот, они не вернулись. Но их ищут, полиция работает, и скоро всё наладится, — спокойно, насколько мог, ответил отец.

— В лесу... А если их не найдут? Если с ними что-то случилось? Вы же сами сказали, что полиция не может найти ни одной зацепки... — голос Наташи дрогнул. Один только образ возможного худшего исхода вызвал холод по телу.

— Доченька, ну что ты... с ними всё будет хорошо. Очень скоро их найдут, обязательно найдут, — попыталась успокоить её Кристина.

Наташа попыталась поверить матери, но она уже была не ребёнком, который слепо верит взрослым.

— Я пойду спать, — тихо сказала девочка и быстро ушла в свою комнату.

Иракли и Кристина ещё долго сидели на кухне. Им так хотелось верить, что с сыном всё в порядке, что всё, что они говорят дочери, правда. Но надеяться на лучшее становилось всё тяжелее. Они переживали и за Виолетту, которая за время отношений с Марком стала для них почти родной.

Наташа ворочалась в постели, не в силах уснуть. Мысли о Марке и Виолетте не давали покоя. Из-за них она даже не сердились на родителей за то, что они скрывали правду. Под утро ей всё-таки удалось заснуть.

В школе Наташа выглядела бледной и полусонной. Обычно она была разговорчивой, но сегодня сидела молча, с поникшим лицом. Даже болтливые рассказы её лучшей подруги и одноклассницы Дарьи она почти не слушала.

— Ну блин, ты меня вообще слушаешь? — недовольно спросила Даша.

— А... ага... — рассеянно ответила Наташа.

— Наташ, у тебя что-то случилось? Ты сегодня какая-то тихая... — с беспокойством уточнила Даша.

— Нет, всё в порядке, — коротко ответила Наташа. Но Дарья не поверила.

— Да ну, я же вижу — что-то случилось! — настаивала она.

Наташа поколебалась, но всё же решилась рассказать. Она знала: Даша никогда не упрекнёт подругу за откровенность. Несмотря на юный возраст, Даша серьёзно относилась к дружбе и верила: настоящие друзья должны поддерживать друг друга, уметь слушать и быть опорой. Если же дружба сводится лишь к сплетням и шуткам — это лишь пустая видимость, а не дружба.

— Мой брат и его девушка пропали... — прошептала Наташа. — Поехали куда-то на природу и не вернулись. Я вчера подслушала разговор родителей... Полиция даже зацепки найти не может. — Губы её дрогнули, и она с трудом сдержала слёзы.

На лице Даши появилось искреннее сочувствие. Она знала, как сильно подруга привязана к брату.

— Наташа, я понимаю, как тебе тяжело... Но я уверена, с ними всё в порядке. Они обязательно найдутся, вот увидишь, — сказала она, хоть и понимала, что звучит не слишком убедительно.

— Родители говорят то же самое... — тихо произнесла Наташа.

— И правильно говорят. Знаешь, я читала историю, где девушка тоже пропала, и её долго не могли найти. А потом нашли, и всё оказалось хорошо, — проговорила Даша. Она солгала: такой истории она не знала. Но эта ложь была во благо — ей хотелось подарить подруге хоть немного надежды.

— Они тоже найдутся, — продолжала она. — Может, просто заблудились. Но они ведь взрослые, знают, как себя вести.

Слова подруги будто сняли с души Наташи тяжесть. Взрослый человек бы усомнился, но для подростка они стали спасительной ниточкой.

— Спасибо, что выслушала... Думаю, ты права. Зря я себя так накручиваю, — с облегчением сказала Наташа.

— Вот и правильно! Ладно, пошли на урок, а то Мария Викторовна нас сожрёт, если опоздаем, — улыбнулась Даша.

Наташа кивнула и пошла вместе с подругой. Настроение её немного поднялось. В глубине души оставались сомнения, но надежда всё же была сильнее.

Николай сидел с телефоном в руках, набрав номер матери, но не решаясь позвонить. Он думал о сестре: «Наверное, шляется где-то, а родители места себе не находят...» — раздражение боролось с тревогой. Однако вопросы не давали покоя: «Если она просто загуляла — то где? Почему не возвращается?»

Раньше он и представить не мог, что будет переживать за Леру, которая так часто его раздражала. Но, как говорится, по-настоящему ценишь человека только тогда, когда рискуешь его потерять.

Наконец, пересилив себя, он нажал на кнопку вызова. В трубке раздались гудки, и вскоре послышался голос Ангелины Мироновой.

— Ого, какие люди! Я уж думала, ты так и не позвонишь, — сказала мать, всё ещё обиженная на сына за прошлый разговор.

— Мам, ну не начинай, — недовольно буркнул Николай. — Я хотел узнать, как вы с папой... и насчёт Леры. Нашли её?

— Нет, не нашли! — срывающимся голосом ответила мать. — Мы с отцом всё время на нервах. Эти идеоты из полиции даже свою работу нормально сделать не могут!

— Мам, вы только не переживайте так... Бывали случаи, когда люди и в тайге терялись, и их находили. А она ведь даже не в тайге... — попытался успокоить её Николай. На этот раз его голос звучал совсем иначе: в нём слышалось беспокойство.

— Надеюсь, Коля, надеюсь... — устало произнесла женщина.

— Может, я завтра заеду к вам? Если вы с папой не против, конечно, — предложил парень. Он понимал: им сейчас нужна поддержка.

Мать согласилась. Немного поговорив, Николай попрощался и, положив трубку, невольно задумался о сестре. Впервые он увидел Леру иначе — не как надоедливую девчонку, а как человека, который всегда оставался рядом.

Он вспомнил моменты, когда она выручала его, протягивала руку помощи, — детали, которые раньше тонуло в раздражении, теперь всплывали.

«Она не в тайге, её найдут… И она не глупая — не пропадёт», — повторял он про себя. Эти мысли успокаивали, дарили надежду, что Лера отыщется, родители перестанут мучиться тревогами, и вся эта тяжёлая история обернётся благополучным концом.

Глава 15 Отчаяние

Надежда — удивительно сильное чувство. Это тихий свет, который не гаснет даже в самой глубокой тьме. Она сильнее страха, потому что даёт веру в то, что утро всё же наступит.

И именно эта надежда словно оживила студентов: даже страх временно отошёл на второй план.

В последнее время их не допрашивали, и, с одной стороны, это могло означать, что всё идёт к лучшему. Но в глубине души у каждого поселилось тревожное ощущение, будто это всего лишь затишье перед бурей.

Особенно сильно это чувствовал Марк — он верил, что рано или поздно будет наказан за свой поступок. Но ни он, ни Лера, ни Роман не хотели думать об этом. Им хотелось верить, что их надежда оправдается.

— Ух, я уже представляю, каких триндюлей получу от матери и дядьки… — с улыбкой сказал Роман, но улыбка тут же сошла. — Ну… получу за дело, — добавил он, представляя, как его мать сходит с ума от тревоги.

— Нам нужно подумать, как будем выбираться, — задумчиво произнесла Валерия.

— Снова пытаться сбежать?! Нет. Нет, я больше на такое не пойду! — резко возразил Марк.

Одни лишь мысли о втором побеге вызывали у всех троих колющую боль в сердце и жар по телу. То, что произошло после первой попытки, было настолько ужасным, что трудно было представить последствия второй.

Они понимали: чтобы вернуться в своё время, нужно выбраться. Но несмотря на надежду, внутри будто что-то удерживало, не позволяло решиться.

«Что делать… Если выберемся — сможем вернуться. А если нет… страшно представить, что с нами будет…» — думал Роман.

Но даже эти сомнения не могли разрушить их веру. Главное — шанс всё ещё существовал.

И вдруг их мысли прервал спустившийся к ним человек. Все трое одновременно подняли взгляд.

— Идите за мной, — произнёс он.

Эти слова вызвали в груди студентов новую волну тревоги. Переглянувшись, они последовали за ним.

Поднявшись наверх, их ослепил дневной свет — глаза заслезились, пришлось прищуриться. После долгого пребывания в подполье свет казался почти невыносимым.

Они огляделись. Вещей, которые у них забрали, поблизости не было, но сейчас это волновало меньше всего.

Человек, который стоял рядом с ними, подошёл к коменданту и заговорил, иногда указывая на студентов.

— Sind Sie sicher, dass sie mit Ostarbeitern durchgeführt werden müssen? Und was ist, wenn sie anfangen, anderen Leuten zu viel zu erzählen?

(Вы уверены, что их нужно вести с остарбайтерами? А если они начнут рассказывать лишнее?)

— Es wurde angeordnet, sie mit den anderen zu übersetzen, damit sie nicht unnötige Aufmerksamkeit erregen, und es muss auch sichergestellt werden, dass sie keine unnötigen Worte sagen.

(Был приказ перевести их с остальными, чтобы они не привлекали лишнего внимания, и проследить, чтобы они не говорили лишнего.)

Студенты чувствовали, что разговор идёт о них. Это усиливало дурное предчувствие.

«Нет… нет… сейчас не должно случиться ничего плохого… пожалуйста…» — думал Роман, сжимая кулак.

Он никогда не был верующим, но сейчас был готов молиться кому угодно, лишь бы надежда не рухнула.

Через час они уже стояли на перроне.

Повсюду толпились люди разных возрастов — все, кроме стариков. Кто-то стоял неподвижно, оцепенев от ужаса. Кто-то пытался что-то предпринять, но вооружённые солдаты мгновенно пресекали любую попытку.

Постепенно до студентов дошло, что происходит. Во время войны нацисты вывозили людей из СССР в Германию, где не хватало рабочих рук. Людей с оккупированных территорий превращали в бесплатную рабочую силу.

Но больше всего их пугало другое — они окажутся далеко от дождя, от того самого места, которое могло вернуть их домой.

— Нужно валить, пока не поздно… — прошептал Роман, когда сопровождающий отвернулся.

— Куда бежать? Здесь повсюду вооружённые… — дрожащим голосом ответила Лера.

Роман хотел возразить, придумать план, но понимал: она права. Любое движение могло стоить им жизни.

И в тот момент внутри что-то оборвалось.

Это была надежда.

Хрупкая, как стекло… она разбилась на глазах.

Пока они находились рядом с местом аномалии, шанс вернуться существовал. Теперь — исчез.

На смену надежде пришло отвратительное, удушающее отчаяние.

— Во время дороги не рассказывайте никому, кто вы и откуда. Молчите обо всём, что знаете. Если скажете лишнее это узнается. И если вам дорого ваше благополучие, советую слушаться, — произнёс сопровождающий.

Его голос отдавался эхом в сознании. Они кивали, но мысли были далеко.

«Почему так? Неужели всё из-за разговора об аномалии? Или это просто судьба?..»

Отчаяние окончательно окутало их. Казалось, сама жизнь издевается: сначала даёт надежду, а потом безжалостно отнимает.

Говорят, за отчаянием приходит облегчение.

Но почему оно так и не пришло?

Почему вместо него появилась новая тяжесть?

Этими вопросами терзались Марк, Роман и Лера.

Рома чувствовал липкую несправедливость:

«За что?.. Почему?.. Мы ведь знали, как вернуться… Мы бы смогли…»

Он хотел убедить друзей попробовать хоть что-то, но страх сковывал волю. Инстинкт самосохранения шептал, что малейшее движение приведёт к худшему.

Сознание будто отделилось от тела. Они двигались автоматически, наблюдая за собой словно со стороны.

Очнулись лишь тогда, когда оказались в товарном вагоне, набитом людьми. Воздуха не хватало. Они молчали, уставившись в одну точку.

Валерия корила себя за то, что позволила поверить в чудо:

«Какая же я наивная дура… Зачем поверила, что всё так просто закончится…»

Роман молчал. Даже попытки пошутить не возникало. Мозг отказывался принимать случившееся.

Марк стоял неподвижно, словно статуя. Казалось, он даже не дышит.

«Теперь нам ничто не поможет… Это конец…» — звенело в голове.

Такие же мысли блуждали и у Леры, и у Ромы.

Они не ожидали, что их надежда угаснет так внезапно — и на её месте останется только безысходное отчаяние.

Глава 16 Братик и сестричка

Чувство отчаяния не покидало студентов — оно окутало их плотной пеленой, не давая даже начать разговор, чтобы собраться с мыслями и понять, с какой целью их вывезли за границу и что теперь делать. Сил не было ни физических, ни душевных.

В вагоне стояла гнетущая тишина. Люди боялись переговариваться, зная, что за лишний звук могли жестоко наказать. Лишь редкие шёпоты прорывались сквозь давящую тишину. Воздуха не хватало, из-за чего невозможно было вдохнуть полной грудью: люди дышали через узкие щели между досками или крошечные оконца.

Отчаяние витало не только над Ромой, Лерой и Марком — оно проникло в сердца всех, кто оказался рядом.

Марк, опустив голову, едва слышно бормотал молитву. Он молился искренне, всем сердцем, обращаясь к Господу с надеждой на милосердие, веря, что теперь только Бог может помочь.

— Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки. Аминь... — произнёс он почти шёпотом.

Лера взглянула на него с тихим сочувствием.

«Ты всё ещё веришь в помощь Бога… Но если Он есть, почему допустил всё это? Наверное, Он нас покинул…» — думала девушка.

Она не считала себя глубоко верующей, хоть и приходила в церковь на Пасху. Но сейчас вера внутри неё колебалась: казалось, что если Бог существует, то, должно быть, отвернулся от них, оставив без милости и защиты.

— Извините… — раздался рядом тихий, робкий голос.

Марк обернулся и увидел мальчика лет четырнадцати. Рядом стояла худенькая девочка, лет одиннадцати, прижимавшаяся к брату.

— Вы… вы тоже верующий? — прошептал мальчик.

— Что? — Марк не сразу понял его.

— Вы читали «Отче наш»…

— Да.

Мальчик едва заметно улыбнулся. «Он мой брат по вере… значит, не чужой», — подумал он.

— Я не ожидал встретить брата по вере, — тихо сказал он. В то время открыто называть себя верующим было опасно. Верующих становилось всё меньше, и чаще это были пожилые люди.

— Ты православный? — осторожно спросил Марк.

— Да… недавно им стал, — кивнул мальчик. Увидев, что Марк молчит, он смутился:

— Простите… я не хотел вас тревожить.

— Всё в порядке, — мягко ответил Марк. — Как тебя зовут?

Ему вдруг очень захотелось продолжить этот разговор — хоть ненадолго отвлечься от разъедающего душу отчаяния. Он видел этого мальчика впервые, но чувствовал с ним нечто общее: их объединяла вера в одного Бога.

— Миша. А вас?

— Марк.

Лера перевела взгляд на детей. Девочка время от времени вздрагивала, тяжело дышала. Щёчки её порозовели, а лицо оставалось бледным. Маленькие ручки крепко сжимали рукав брата. Сердце Валерии сжалось — казалось, девочке нехорошо, и она вот-вот потеряет сознание.

— Не бойся… не бойся, ничего страшного не случится, — тихо произнесла Лера. В другой ситуации она, возможно, и не стала бы утешать чужого ребёнка, но сейчас просто не могла смотреть, как девочка на глазах едва не впадает в панику.

— А я и не боюсь, — прошептала девочка дрожащим голосочком. Она изо всех сил старалась казаться смелой — как брат, который держался стойко, чтобы она видела в нём защитника. Дети часто копируют поведение старших.

Но было видно, что девочке тяжело: воздуха и так не хватало, а тревога только усиливала удушье.

— Дыши спокойно, хорошо? Всё хорошо, — прошептала Лера. Её голос был мягок, почти как колыбельная. Девочка немного успокоилась. «Она такая спокойная… как мама», — подумала она, вспомнив тихий, ласковый материнский голос. Детское сердечко сжалось, по щёкам скользнули слёзы. Она быстро вытерла их — братик говорил, что мама не хотела бы, чтобы они плакали.

Миша заметил это.

— Варя, тихо… не плачь, — прошептал он, гладя сестру по голове.

— Это твоя сестра? — спросил Марк.

— Да, — кивнул Миша.

— Можете… пожалуйста, снова прочитать «Отче наш»? Я не знаю её наизусть, но хочу обратиться к Богу, — попросил он робко.

Марк не мог отказать брату по вере. Он снова тихо начал молитву, и Миша повторял каждое слово мысленно. Когда молитва закончилась, мальчик тихо сказал:

— Спасибо вам… Мама тоже была верующей, но не успела научить нас молитвам. Я слишком поздно пришёл к вере…

Он опустил глаза. Раньше Михаил не разделял взглядов матери. После того как отец ушёл на фронт, ему казалось, что обращаться к Богу бессмысленно. Но со временем именно вера начала давать ему силы — силы не сломаться.

— Никогда не поздно прийти к вере, Миша, — произнёс Марк.

Он посмотрел на Варю — девочка напомнила ему Наташу. «Отец, мать, Наташа… Как же им тяжело. Бедная Наташенька… если она узнает о Виолетте…» Лицо Марка омрачилось.

— Вы вспомнили что-то плохое? — тихо спросил Миша, а затем продолжил:

— Знаете, я тоже часто вспоминаю плохое… про маму и папу. Маму расстреляли фашисты, а папа ушёл на фронт ещё в сорок первом. Но мама говорила: “Радуйтесь в надежде, в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны”. Кажется, это слова апостола Павла. Я стараюсь быть терпеливым. Верю, что папа жив, и когда война закончится мы снова его увидим.

Эти слова поразили Марка. Их произносил подросток, который потерял мать, а отца, возможно, никогда не увидит. И всё же он сохранял веру — в Бога, в отца, в надежду. Не каждый взрослый способен на такое. Марк почувствовал искреннее уважение.

Рома, всё это время молчавший, испытывал похожие чувства. Если этот ребёнок, смог побороть отчаяние — то и они должны постараться.

— Ты молодец, Мишка, — тихо сказал Рома. — Продолжай верить. Война закончится, и вы обязательно встретитесь с отцом. — Он похлопал мальчика по плечу.

Лера всё чаще поглядывала на Варю — девочка становилась всё бледнее.

— Солнышко, тебе плохо? — ласково спросила она.

— Неа… — прошептала Варя, хотя ей было тяжело. Без еды, почти без воды, в тесноте и духоте — она держалась из последних сил, чтобы не волновать брата.

Валерия с грустью наблюдала за ними. Такая искренняя, крепкая связь между братом и сестрой тронула её. Она вспомнила Николая. «Наверное, ему всё равно, где я и что со мной… Родители, скорее всего, переживают, ищут… а он… ему плевать», — думала Лера.

А ведь она всегда желала Николаю только добра, даже несмотря на то, что он порой её раздражал. Именно поэтому Валерия позволяла себе поучать брата, надеясь, что так сможет уберечь его от ошибок. Но в ответ она получала лишь раздражение и грубость — и это злило её ещё сильнее.

«Почему он такой упрямый, как осёл? Почему не может просто послушать? Я ведь хочу как лучше…» — думала тогда Валерия. Она не понимала брата и неосознанно выбирала неправильный подход к нему.

Но, наблюдая за Мишей и Варей, Лера вдруг ощутила желание всё исправить. Ей захотелось поговорить с Николаем, обсудить недопонимания и попытаться стать ближе.

«Может быть, если мы поговорим… и у нас будут такие отношения?» — подумала она с тоской.

Эти дети помогли студентам хотя бы немного справиться с отчаянием. Если такие маленькие, но сильные духом ребята не сдаются — то и им нельзя опускать руки. Пока они живы, они могут думать, искать выход, бороться.

Сил обсуждать всё это у них ещё не было, но появилось главное — желание снова начать думать и не сдаваться.

Глава 17 Спящий ангел

— Миша… Миша… — тихо позвала Варя. Голос её был слаб, едва слышен. Девочке становилось хуже: хотелось есть и пить, но того малого количества воды, что им давали, для ребёнка было недостаточно. С каждой минутой дышать становилось всё труднее.

— А если… если папа тоже… — она не договорила, но Миша понял, о чём она.

— Не думай о плохом, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Папа сражается. Он победит. Обязательно победит и вернётся.

Он искренне в это верил — что отец героически преодолеет все испытания и снова обнимет их.

— Он расстроится… когда узнает про маму. Не хочу, чтобы папа грустил, — прошептала Варя.

— Папа не будет долго грустить, — тихо сказал Миша, подбирая слова, которые могли бы её утешить. — Он знает, мама не хотела бы, чтобы он грустил.

— А давай… давай когда папа вернётся, — прошептала девочка, почти облокотившись на брата, — мы все вместе почитаем, как раньше… и пригласим бабулю с дедулей…

— Конечно, Варя. Я тебе обещаю: всё будет именно так, — ответил Миша, стараясь улыбнуться.

Он хотел верить, что бабушка и дедушка живы, но страшные мысли невольно лезли в голову, и он гнал их прочь, чтобы не тревожить себя и сестру.

От его слов девочка слабо улыбнулась и закрыла глаза.

«Похоже, уснула…» — подумал Миша, осторожно поддерживая её, чтобы она не упала. Сам он был измотан голодом, жаждой и усталостью. Хотелось спать, но сон приходил лишь на короткие минуты.

Он смотрел на Варю и сжимал губы. Как же хотелось исполнить обещание, чтобы всё стало как раньше: тихие вечера, книги, запах маминых пирогов…

Миша вспоминал, каким счастливым было детство до войны. Тогда ему казалось, что это счастье будет вечным. Но двадцать второго июня сорок первого года жизнь разделилась на «до» и «после».

Тогда он впервые понял: счастье не длится вечно. У всего есть начало и конец. После смерти матери он убедился в этом ещё раз. Но если у счастья есть конец, значит, и у несчастья тоже. И чёрная полоса когда-нибудь закончится.

Студенты всё ещё не имели сил обсуждать происходящее, но постепенно начинали думать о будущем.

«Нет, нас вряд ли везут как рабочую силу… Да и не думаю, что это из-за разговора о дожде. Тогда зачем? Зачем им понадобилось увозить нас?» — размышлял Роман. Ответа он не находил, и от этого тревога только усиливалась.

«Если бы я тогда не подошёл к нему… если бы поступил иначе, ничего бы этого не случилось…» — мучительно думал он, вспоминая момент, когда они приняли немецкого солдата за пранкера. Тогда ему просто хотелось убедиться, что его страшные догадки — неправда.

«Зачем я достал при нём телефон? Зачем показал, откуда мы?.. Какой же я всё-таки идиот…» — корил себя Рома.

Сознание того, что всё можно было предотвратить, терзало его. Но время не повернуть назад. Оставалось лишь бороться с гнетущими мыслями «если бы…». Ещё тяжелей давила другая вина: именно он предложил поехать туда, где всё началось.

Он не хотел признавать это даже себе и потому убеждал себя, что никто никого не заставлял. Так он пытался заглушить вину и оправдать себя.

Лера с Марком, как и Роман, пытались понять, что их ждёт, но в голову приходили лишь догадки, которые они тут же сами опровергали. Лера впервые ощутила усталость от собственного спокойствия. Ей хотелось закричать, выплеснуть всё отчаяние, но она сдерживала себя.

«Если позволю себе это, не смогу остановиться…» — думала она. Спокойствие помогало не потерять рассудок, но теперь оно становилось тяжёлым бременем. Эмоции не исчезали — они накапливались, и внутреннее давление росло, грозя однажды прорваться наружу.

Марк время от времени поглядывал то на друзей, то на Мишу, который придерживал спящую сестру. Девочка спала уже больше получаса. «Пусть хоть немного отдохнёт… бедные дети. Пусть Господь их убережёт…» — думал он. Но внезапно что-то заставило его насторожиться. Варя лежала слишком неподвижно. Присмотревшись, Марк понял, в чём дело, и едва сдержал слёзы. Сказать Мише он не решался.

Миша всё ещё держал сестру, думая, что она просто спит. Он даже почувствовал облегчение: пусть немного отдохнёт. Но заметил — за всё это время Варя ни разу не пошевелилась.

Обычно она ворочалась во сне, особенно после смерти матери. Сейчас же она лежала слишком спокойно, словно наконец обрела покой.

Сначала Миша обрадовался: значит, ей не снятся кошмары. Но его взгляд упал на её лицо — бледное, с лёгким синеватым оттенком. Губы чуть приоткрыты. Дыхания нет.

К мальчику пришло страшное осознание.

— Варя… Варя… — прошептал он, а потом громче: — Варенька, пожалуйста, умоляю, проснись! Ты же спишь! Ты просто спишь! — голос сорвался.

Он тряс её за плечи, повторяя имя, но Варя не открывала глаза.

Миша замолчал.

Он понял: Варя уснула навсегда.

Миша беззвучно зарыдал, прижимая сестрёнку к себе. Сердце рвалось на части.

«Она так хотела снова увидеть папу… а я не уберёг её…» — думал он.

Марку было тяжело смотреть на эту картину — как и Лере с Ромой.

В этот момент Роман понял, как сильно ошибался, когда раньше не относился с должным сочувствием к жертвам войны.

«Тебе бы стоило проще к этому относиться…» — именно эти слова он говорил Марку, когда тот делился переживаниями о войне и людях, ставших её жертвами.

Теперь же Рома чувствовал себя самым мерзким человеком за то, что тогда думал и говорил подобное.

В голове возникла мысль:

«Ты был прав, Марк… Для войны нет невинных. Невинные страдают первыми».

Лера отвела взгляд, не в силах смотреть. Она ведь видела, что девочке было плохо, и надеялась до последнего, что та выживет. Но голод, жажда и нехватка воздуха сделали своё.

— Миша… — тихо начал Марк, подбирая слова поддержки, но мальчик перебил:

— Почему?.. Почему, если Бог есть, Он допустил это? Почему допустил войну, смерть мамы и Вари?.. — голос дрожал. — Варя ведь ребёнок… у неё не было грехов… за что ей? Почему Бог не проявил милосердия?

Наступила тишина. В такие моменты даже у самых верующих появляются сомнения.

В голове начинают звучать вопросы: почему, если Господь есть, если Он милосерден, Он допускает подобное?

Марк долго молчал, подбирая ответ.

— Бог создал человека свободным, — наконец произнёс он. — А без свободы невозможно истинное добро. Но свобода даёт возможность и для зла. Война — это не воля Бога, а злоупотребление человеческой свободой. Бог не хочет зла, но уважает ту свободу, которую Сам дал. Поверь, Миша… все, кто творил это зло, будут наказаны. Зло никогда не остаётся безнаказанным.

Миша молчал. Но в его взгляде уже не было обвинения к Богу. Теперь он обвинял только людей, которые отняли у него родных.

— Ты не один, Миша, — вдруг сказал Роман. — Твой отец жив. Переживи войну, и всё наладится. Только не сдавайся, слышишь? Не опускай руки.

Он сам удивился, как легко нашёл нужные слова — значит, эта трагедия тронула его глубже, чем он ожидал.

Миша продолжал молча сидеть, прижимая к себе Варю. До конца пути он не отпускал её. В голове проносились воспоминания: как он впервые её увидел, как она впервые назвала его имя, как смеялась.

«Как же я хочу прожить всё это ещё раз…»

Он думал и об отце. Роман был прав — отец жив. Где-то там, на фронте. Эти мысли придавали силы жить дальше — ради того, чтобы ещё раз увидеть папу.

Теперь их осталось только двое, и им предстоит держаться вместе, стать опорой друг для друга.

«Спи спокойно, Варенька… Надеюсь, там тебе хорошо. Надеюсь, ты с мамой…» — подумал Миша, глядя на безмятежное лицо сестры, похожее теперь на лицо спящего ангела.

Глава 18 Посланник дьявола

Пришёл конец этой страшной поездке, и студенты наконец-то смогли вдохнуть свежий воздух, которого им так не хватало. Казалось, будто им вернули способность дышать.

Пожалуй, это было единственное облегчение — и то исчезло так же быстро, как появилось, когда они увидели атмосферу вокруг. Она была такой же, как и в начале их ужасной дороги: мрачной, давящей. Только теперь никто уже не пытался бежать или предпринимать хоть что-то — люди были измотаны, многие едва держались на ногах.

В толпе ребята заметили Мишу. Он больше не держал тело Вари. Глядя на него, у Леры, Ромы и Марка возникло одно и то же желание: чтобы этот мальчик выжил, дождался отца и прожил долгую, нормальную жизнь. Чтобы не повторил судьбу своей бедной сестры.

Но их внимание привлёк подошедший человек. Он остановился возле студентов и пару минут внимательно рассматривал их, словно пытаясь понять, те ли это люди. Не говоря ни слова, жестом указал им следовать за собой.

Спустя примерно пять минут они уже ехали в неизвестном направлении. Впереди, рядом с водителем, сидел тот самый человек. На студентов он не обращал внимания — просто выполнял то, что ему приказали.

На миг у Романа мелькнула мысль попытаться вырубить обоих, но эта мысль тут же исчезла: у тех наверняка было оружие, а если даже и нет — сил у ребят почти не осталось.

«А если информация о том, что мы знаем, дошла кому-то наверх?..» — внезапно подумала Лера. Она посмотрела на друзей, и по выражению их лиц поняла, что они догадываются о том же. Эта мысль ударила по ним всех разом.

Они пытались мысленно опровергнуть её, но других причин, почему их отправили сюда, просто не находилось.

Они хотели поговорить, обсудить, что может их ждать. Но сделать это нужно было раньше. Сейчас уже было поздно. Возможно, люди впереди даже не понимали русского, но студенты всё равно боялись произносить хоть слово при них. Оставалось лишь погрузиться в собственные мысли.

Из раздумий их вырвал всё тот же человек:

— Lass uns gehen, — произнёс он. (Идёмте.)

Студенты непонимающе посмотрели на него. Через секунду он понял, что они не знают немецкого, и снова жестом приказал идти за ним.

Выйдя из автомобиля, они огляделись. Судя по архитектуре и улицам, они находились в Берлине или другом крупном немецком городе.

Всё вокруг будто сошло со старых фотографий: здания, машины, люди — казалось, что они попали в чёрно-белый исторический фильм. Всё выглядело необычно, даже красиво… если бы не обстоятельства, эта картина могла бы вызвать восхищение.

Их провели по коридору здания. Тревога росла. Никто не объяснял, куда и зачем их ведут.

Но, войдя в один из кабинетов, они всё поняли сами.

В комнате было несколько вооружённых людей, но внимание студентов привлёк вовсе не они — за столом сидел человек, которого они узнали мгновенно.

Они никогда бы не подумали, что увидят собственными глазами человека, имя которого каждый знает со школьной скамьи, человека, ставшего символом зла XX века.

От вида Адольфа Гитлера у всех троих возникло странное, смешанное чувство — страх, оцепенение и глубокое ощущение неправильности происходящего. Их пугал не только сам факт, кто перед ними, но и то, что он реален. Не актёр в фильме, не фотография — живой человек.

Это ощущение напоминало эффект зловещей долины — когда тревогу вызывает нечто почти человеческое, но чуть не такое. Только здесь всё было иначе: тревогу вызывал сам факт того, что перед ними стоит человек из другой эпохи. Человек, который, по всем законам их мира, должен был существовать только в учебниках и старых фотографиях, но никак не вживую.

И даже понимая, что они сами оказались в его времени, студенты не могли избавиться от ощущения:

«Это неправильно… неправильно…»

Будто перед ними находится не живой человек, а нарушенная граница между прошлым и настоящим.

То, что они не должны были видеть.

Всё, что произошло с ними, уже пошатнуло их представления о мире и реальности.

Но именно этот момент стал последним ударом — окончательным крушением привычной картины мира.

Трудно было понять, что именно чувствует Гитлер — его лицо оставалось спокойным.

Сначала рассказ о людях из будущего казался ему нелепицей, пока Адольф собственными глазами не увидел странные устройства. И действительно: могли ли обычные люди знать о засекреченных военных операциях?

Он хотел убедиться лично — как любой человек, которому рассказывают о невозможном. Услышать одно, но увидеть — совсем другое.

Роман не мог поверить, что перед ним стоит тот самый человек из учебников — воплощение зла. Он выглядел не так, как во многих фильмах: не кричащий истерик, а собранный, холодный, спокойный.

Он говорил о чём-то с рядом стоящим человеком, тихим и спокойным тоном. Именно это спокойствие и пугало. Ужас скрывался не во внешней ярости, а в хладнокровии. Настоящее чудовищное было в его мыслях.

Годами его сознание формировали убеждения:

«Жестокость — естественный закон природы. Жестокость — сила».

Он не видел зла в войне. Напротив, верил, что совершает благо. Смерть и разрушения казались ему необходимыми мерами, в которых нет ничего бесчеловечного. И самое страшное — в глубине души он действительно в это верил. Без тени раскаяния.

Его фанатичное, искажённое мировоззрение было куда страшнее, чем безумие.

Адольф перевёл взгляд на студентов, несколько долгих секунд изучая их.

«Судьба дала мне возможность избежать катастрофы… изменить ход истории. Это знак свыше. Моя миссия будет выполнена», — думал Адольф.

Он был уверен, что избран. Что должен возродить «арийскую расу», разрушить старый мир и построить новый порядок. Всё происходящее он воспринимал как подтверждение своей «великой цели». Другие объяснения он не искал или не хотел искать.

Теперь оставалось решить, что делать с источником знаний.

«Эти сведения полезны… Они принесут пользу. Но источник опасен. В нужный момент его нужно устранить», — холодно решил он.

Студенты же испытывали то самое ощущение неправильности — даже сильнее, чем страх. Если бы они не знали, кто перед ними, никогда бы не подумали, что этот тихий человек — виновник миллионов смертей.

Марк смотрел на него и чувствовал, будто перед ним сам дьявол. Он когда-то изучал психологию Гитлера. Воспоминания всё ещё вызывали отвращение.

«Посланник дьявола… антихрист, творящий зло под видом добра. Но в конце он окажется там, где ему и место — в аду…», — пронеслась мысль.

Лера и Роман не рассуждали профессионально. Лера хоть и интересовалась историей, но личность диктатора никогда не изучала. Для неё он был просто больным убийцей, закончившим, как и все тираны.

Но Гитлер не был сумасшедшим. Его мировоззрение — жестокое, фанатичное — имело свою внутреннюю логику.

Безумцы не способны удерживать власть. А вот хладнокровные, расчётливые манипуляторы — да. Такие и есть настоящая опасность.

Адольф отвернулся, коротко что-то произнёс собеседнику. Студенты не поняли смысла — языковой барьер лишал их даже возможности узнать, что их ждёт. Вскоре им вновь велели следовать за проводником.

У Адольфа же остался вопрос, который он так и не решился задать — вопрос о смерти. О том, как и когда он умрёт. Он боялся смерти: боялся быть убитым, преданным, боялся старости и слабости, которую презирал.

Он хотел узнать истину, чтобы избежать своей гибели… но не решился спросить. Разговор о смерти вызывал в нём настоящий ужас.

Но как бы он ни пытался уйти от неё — смерть всё равно настигнет его. И придёт она изнутри: он сам лишит себя жизни. То, чего он так страшился, станет его концом.

Если бы не языковой барьер, студенты могли бы понять из разговоров, что ждёт их дальше. Но из-за него они в очередной раз оставались в неведении.

Глава 19 Ад на земле

Студенты стояли на вокзале рядом с тем самым человеком, с которым прежде ехали. Мужчина изредка бросал на них подозрительные взгляды. Он не знал, кто они и откуда, но, похоже, его это мало интересовало. Молодые люди понимали: всё повторяется почти так же, как в первый раз.

Вокруг было множество людей — дети, старики, молодожёны. Постепенно до ребят стало доходить, что их может ожидать. Сердце сжалось, по телу пробежал холодный пот.

Как и прежде, их поместили в товарный вагон, только на этот раз им дали немного воды — чтобы они не умерли от жажды. Остальные люди оставались без воды.

Атмосфера теперь была куда страшнее. Окон не было вовсе. Стало ясно, почему им дали воду: в такой духоте умереть без неё было бы проще простого.

Вокруг царили мрак и давка. Слышались только детский плач, тяжёлые вздохи стариков. Родители шёпотом пытались успокоить детей, понимая, что даже за разговор могли последовать наказания.

В воздухе стояло отчаяние.

Большинство евреев не подозревали, что их везут на смерть. Кто-то догадывался, но отказывался верить, что жизнь оборвётся так скоро.

Но были и те, кто знал. Это осознание ужасное, разрывающее душу. Мысли роились:

«Почему? За что? В чём моя вина? Что я сделал?»

Эти вопросы мучили множество евреев и цыган во времена Холокоста. Ответа не было. Спросить было не у кого, кроме самих себя.

— טאַטע, הער אויף מיט דעם נארישקייט… טראכט אליין דערפון. פארוואס הרגענען זיי די ארבעטסקראפט?

(Папа, перестань говорить глупости… Подумай сам, зачем им убивать рабочую силу?) — едва слышно прошептала женщина на идише, держась за руку пожилого отца.

Она не верила, что едет на смерть, пытаясь убедить в этом и себя.

— אסתר, גלייבסטו בכלל וואָס דו זאָגסט?.. מיר ווערן גלייך געפירט צום טויט… זיי ווילן אונדז — פֿאַרניכטן!

(Эстер, ты сама веришь тому, что говоришь? Нас везут прямо на смерть. Не спорь со мной — я знаю. Я уже слышал об этом. Они хотят нас уничтожить!) — проворчал старик.

— טאַטע, ביטע… דו שרעקסט דאָס קינד…

(Папа, пожалуйста… ты пугаешь ребёнка…) — прошептала женщина, указывая на маленького сына.

Мальчик испуганно смотрел на мать и дедушку. Он только успокоился после маминых слов о том, что если быть тихим, всё будет хорошо.

— פארוואס האסטו מורא פון זיי? איך האב נישט!.. לאז זיי מיך הרגענען. אויב איך שטארב — וועל איך שטארבן מיט ווירדע!

(Ты их боишься? А я — нет! Пусть убьют меня. Я уже своё отжил. Если умру — то умру с достоинством!)

Старик начинал бредить от пережитого, но в его словах всё ещё звучала твёрдость. Он не хотел склоняться перед палачами и был готов принять достойную смерть. Он больше не верил, что жизнь станет прежней. Надежда, когда-то теплившаяся в нём, исчезла.

«Дочка, я знаю, ты хочешь верить в лучшее… но это наш конец. Видимо, мы в чём-то провинились, хотя в чём — неведомо. И никто нам не поможет, даже сам Яхве…» — думал старик, наощупь находя голову внука и мягко поглаживая его по волосам.

«Не будет нам покоя на земле… лишь в Эдемском саду…»

Рома, Лера и Марк старались держаться рядом, чтобы не потеряться в темноте.

Роман вдруг вспомнил, как когда-то позволял себе шутить о Холокосте.

«Это же просто шутка… шутить можно на любые темы…»

Такими словами он оправдывал подобный юмор.

Теперь он чувствовал себя отвратительно — будто смеялся прямо в лицо этим людям, издевался над их болью.

«Почему я не осознавал это раньше?.. Почему был таким мерзким? Мерзко... Мне мерзко от самого себя…»

Ответ был прост: он никогда всерьёз не задумывался, через что прошли эти люди. А теперь видел всё своими глазами. Иногда человек способен понять трагедию только тогда, когда сталкивается с ней лично.

Ему вдруг захотелось подойти к этим людям, склонить голову и извиниться… но он не решился.

Марк чувствовал, как его разрывает изнутри. Боль становилась невыносимой.

«Господи, помоги им… облегчи их страдания…» — молился он.

Но за молитвой приходила другая мысль:

«Почему Ты позволяешь этому происходить? Если Ты есть — останови это…»

Он хотел молиться вслух, лишь бы не видеть происходящее. Теперь он понимал Мишу, который задавал Богу тот же вопрос.

— Нас везут в концлагерь… — прошептала Лера.

Эта мысль звенела в её голове.

Её мучил собственный стыд. Она понимала: больше всего её тревожит не ужас окружающей трагедии, а её собственная судьба.

«Я эгоистка… отвратительная эгоистка… Но разве плохо думать о себе, когда ты в опасности? Почему я должна волноваться о других? Почему совесть меня за это мучает?..»

— Зачем… Может, это конец?.. Может, решили избавиться от нас?.. — дрожащим голосом прошептал Марк.

— Нет, не думаю. Возможно, нас хотят изолировать, чтобы вытянуть информацию, — ответила Лера.

— А потом… убить, — добавил Рома.

Он хотел сказать что-то обнадёживающее, но произнёс то, во что сам верил.

Хотелось сесть, обхватить колени, зарыдать. Но нельзя было впадать в отчаяние. Они вспоминали Мишу — того, кто, несмотря на страдания, не сломался. Эти воспоминания удерживали их от паники.

Спустя сутки тяжёлая дорога подошла к концу.

После темноты свет резал глаза. Но лучше бы они не привыкали к нему… Лучше бы ослепли и не увидели ту душераздирающую картину, которая предстала перед ними.

Казалось, они попали в саму преисподнюю. Отчасти так и было.

Концлагерь Бухенвальд был настоящим адом на земле.

Людей выгружали под крики и удары охраны, которой было всё равно, кто перед ними — дети, женщины или пожилые люди. Многие падали, и за это получали новые, ещё более жестокие удары.

Студенты увидели старика, рухнувшего на землю. К нему бросились плачущий мальчик и женщина, но их оттолкнули. Старик всё же поднялся — дрожащий, но живой.

— Folge mir, wackel, steh nicht!

(Следуйте за мной, шевелитесь, не стойте!) — раздался резкий голос офицера.

Их повели внутрь виллы на территории лагеря. Она бросалась в глаза отвратительным контрастом:

заключённые здесь не жили, а лишь выживали, оттягивая момент смерти, тогда как их палачи обитали в комфорте, наблюдая за страданиями словно за представлением — как древние римляне за гладиаторами.

Проходя по коридору, ребята заметили женщину, провожавшую их взглядом.

Сопровождающий отвёл студентов в подвал и, не сказав ни слова, ушёл.

— Что нам теперь делать? Если решат, что мы пытаемся сбежать, нам ноги переломают… — торопливо заговорил Марк, потом пробормотал: — Хотя какой побег… о чём я вообще…

— Хватит. Мы что-нибудь придумаем, — твёрдо сказал Роман. — Я не собираюсь здесь умирать.

В его голосе звучала решимость. Но в голове крутились тревожные мысли:

«Как? Мы в другой стране… Как вернуться к дождю?»

Вдруг послышались шаги. В подвал спустился человек с блокнотом и ручкой.

— Отвечайте на вопросы, которые я вам задаю. Тогда у вас будет шанс сохранить жизни. Если не хотите, чтобы всё закончилось плачевно — говорите правду. Уверяю, ложь я распознаю быстро, — произнёс он по-русски, ровным голосом.

Он давал ложную надежду — и студенты понимали, что это всего лишь сладкая иллюзия. Правда была куда горче.

Когда он закончил говорить, ребята только молча кивнули.

Им нужно было одно: выиграть время.

Найти выход.

Выжить.

Глава 20 Нет существа страшнее человека

Плохое предчувствие, вызванное тем, что раньше им не задавали вопросов о битве за Кавказ, не подвело: теперь эти вопросы прозвучали. Лицо допрашивавшего оставалось спокойным — он вёл себя профессионально, лишь выполняя свою работу, — но в его голове царил хаос.

Когда-то на войне, будучи офицером, Герберт Бернхард видел многое. Став членом СД, он считал, что ничто уже не сможет повергнуть его в шок. Но сейчас он столкнулся с чем-то совершенно иным. Это было не просто удивление — это было потрясение.

«От жизни можно ожидать чего угодно. Она непредсказуема. Нужно привыкнуть и не удивляться всему подряд», — так думал Герберт раньше. Но всё изменилось в тот момент, когда ему поручили допросить людей из будущего.

Эту информацию ему преподнесли осторожно, будто боялись разрушить его восприятие слишком резким ударом.

Несмотря на подготовку, в голове Герберта роились вопросы, сомнения и непонимание — но он держал всё при себе, не позволяя себе лишних эмоций и не задавая молодым людям личных вопросов.

— Ты говоришь правду? — наконец произнёс он, обращаясь к молчавшей до этого Лере.

Несмотря на знания по истории, мысли у Валерии путались. Мало знать исторические факты — нужно было уметь смешивать ложь с правдой и говорить только то, что не способно изменить ход истории.

— Если ты врёшь, у тебя всё ещё есть возможность сказать правду и избежать неприятных последствий, — ровным тоном добавил Герберт, наблюдая за её лицом и жестами, пытаясь уловить малейшее проявление лжи.

Эти слова были сказаны не просто так. Они давали ложную надежду, будто ещё можно всё исправить. После подобных фраз многие не выдерживали и признавались.

Лицо Валерии оставалось спокойным, но внутри её будто сжигали заживо. Она ощущала удушье.

«Нужно дышать ровно… спокойно… выглядеть уверенно… уберечь себя…»

— Я говорю правду, — коротко ответила она.

Герберт замолчал примерно на две минуты. Он создавал напряжение — ещё один проверенный способ вынудить человека сломаться. Иногда молчание давит сильнее, чем крик.

«Я не могу… — думала Лера. — Какой смысл пытаться не менять ход истории, если мы можем умереть? Нужно всё рассказать… чтобы нас не изувечили… Но что, если мы выберемся и вернёмся? Я не хочу здесь умирать… Хочу вернуться к нормальной жизни…»

Роман хотел что-то сказать, разорвать тишину, которая становилась невыносимой, но понимал: любое слово может вызвать подозрение. Наконец, давящее молчание закончилось. Задав ещё несколько вопросов и записав ответы, Герберт собрался уходить, но, вспомнив о том, что забыл в самом начале, обернулся:

— Никому не рассказывайте, кто вы и откуда. Кому бы то ни было.

После этих слов он удалился.

— Лера, ты чего?.. Ты же знаешь историю, ты же учитель! Почему ты молчала и заговорила только под конец? — раздражённо выдохнул Рома. Он не понимал, что Валерия — не робот, который мгновенно выдаёт нужный ответ. Она тоже боролась со страхом, с тревогой, с паникой, пытаясь удерживать мысли в порядке.

— Я не искусственный интеллект, чтобы за секунду выдавать ответы, — произнесла Лера. В её голосе слышались нотки раздражения и обиды.

Было больно слышать упрёк от друга, который, погружённый в собственный страх, не замечал, как тяжело ей самой. Казалось, он уверен, что её знания по истории — спасительный билет, и она обязана использовать их ради всех.

— Вы оба эгоисты… — прошептал Марк, опуская взгляд. — Никогда бы не подумал, что мои друзья окажутся такими… Виолетта, родная… как хорошо, что ты этого не видишь…

Он понимал, что в этот момент Роман думал не о том, как тяжело Валерии, а о возможных последствиях её молчания — что это может стоить им жизни.

А Валерия сама признавалась: ей плевать, если они сделают лишние жертвы. Единственная причина, по которой она до сих пор не выдала всю правду, — то, что нельзя менять ход истории.

Впервые в душе Марка появилось отвращения к друзьям.

«Но разве я имею право их винить? Разве я лучше? Нет… нет… Я — мерзавец, причинивший боль другу… Не мне обвинять других…»

Рома и Лера не расслышали, что Марк бормочет, и не стали уточнять. Их внимание привлёк звук шагов — кто-то спускался вниз.

Перед ними появился худой мужчина с бледным, почти мёртвым лицом. На нём были полосатые штаны и рубашка — такая одежда сразу выдавала в нём узника концлагеря.

— Идите за мной, — тихо произнёс он по-русски.

Голос его был настолько слаб, что ребята не сразу поняли смысл сказанного. «Куда? Зачем?» — мелькнуло в голове у каждого, но спорить было бессмысленно. Видимо, он выполнял чьё-то распоряжение.

Они шли по коридору, оформленному в стиле ар-деко, и это странное сочетание вызывало ощущение, будто они попали в музей. Пройдя в комнату, студенты увидели женщину, сидящую в кресле.

Светлые аккуратно уложенные волосы, резкие черты лица — всё в её внешности придавало ей пугающую строгость.

Она холодно окинула молодых людей взглядом, затем перевела его на заключённого, всё ещё стоявшего рядом.

— Übersetze ihnen, was ich sage.

(Переведи им то, что я говорю.) — приказала женщина.

Её лицо показалось Валерии смутно знакомым, как будто она видела его раньше. И вдруг Леру словно обдало ледяной водой: до неё стало доходить, какое чудовище стоит перед ними.

Марк заметил, как Валерия побледнела. Присмотревшись внимательнее, он тоже начал понимать, кем является эта женщина.

Пусть он и не был специалистом по истории, но многие, даже те, кто мало интересовался прошлым, слышали об Ильзе Кох — «Бухенвальдской ведьме», истязательнице, которую заключённые считали настоящим демоном из преисподней.

Истории о том, как она делала перчатки, абажуры и другие предметы из человеческой кожи, ужасали даже людей двадцать первого века. Спустя десятилетия об этом не забыли — и вряд ли когда-то забудут.

Ильза Кох была человеком с извращёнными представлениями о морали. Для неё добром были только власть, подчинение и всё, что укрепляло её положение. Слабость и сочувствие она считала пороком.

Сострадание было ей чуждо; она просто не умела его чувствовать — и от этого страдали ни в чём не повинные заключённые, которых Ильза могла калечить ради забавы.

— Wer sind Sie, und woher haben Sie so wichtige Informationen?

(Кто вы, и откуда у вас столь важная информация?) — заговорила женщина.

Она не понимала, кто эти люди и почему их привели к ней. Ей лишь сообщили, что у них есть какие-то важные сведения, но подробностей не дали.

Когда заключённый перевёл её слова, Роман почувствовал напряжённый взгляд своих друзей: только он один не знал, кто перед ними стоит, но понимал, что их реакция не случайна.

— Wage es nicht zu schweigen, wenn ich mit dir rede — antworte!

(Не смейте молчать, когда я с вами разговариваю! Отвечайте!) — повысила голос Ильза, не получив ответа.

Студенты растерялись: им строго запретили раскрывать своё происхождение. Но женщина перед ними не была из тех, кто терпит отказ. Она привыкла получать ответы. Те, кто осмеливались ослушаться, узнавали на себе, что означает её «особая жестокость».

— Нам нельзя говорить… нам запретили, — тихо начал Рома.

Как только заключённый перевёл его слова, Ильза резко схватила чашку со столика и швырнула её в сторону ребят. Чашка пролетела мимо, ударилась о стену и разлетелась на осколки. У всех троих сердце замерло.

— Wenn ich Fragen stelle, müssen Sie antworten! Sonst fliegt Ihnen die nächste in den Kopf!

(Когда я задаю вопросы, вы должны отвечать! Иначе следующая полетит вам в голову!) — прокричала Ильза.

Студенты поняли: молчать нельзя. Нужно сказать хоть что-то — даже если это ложь.

— Мы… не знаем, откуда у нас эта информация… — тихо произнёс Рома. — Она просто… появилась в голове…

Звучало это глупо и неубедительно, но другого объяснения он придумать не мог.

После перевода лицо Ильзы исказилось злобой. «Они что, принимают меня за неразумную тупицу? Как они смеют…»

— Hört auf, diesen Unsinn zu reden, ihr kranken Idioten!

(Хватит нести этот бред, вы больные идиоты!) — закричала она, резко вскакивая. Студенты инстинктивно отступили назад.

— Нет-нет, мы говорим правду! Мы не врём! — заикнулся Марк, понимая, насколько опасно раздражать эту женщину.

Заключённый, переводя, смотрел на них как на обречённых, он уже видел, как заканчиваются подобные сцены.

Ильза замолчала. Её мысли были полны ярости: «Бред. Недоразвитые ублюдки думают, что смогут меня провести. Сотру их в пыль». Она хотела размазать троих по стене — но не могла. Был приказ оставить их в живых. Но никто не запрещал ей калечить их… лишь не настолько, чтобы убить.

«Я покажу им, что бывает за неповиновение…»

Студенты оказались между двух огней: с одной стороны — запрет говорить правду; с другой — жестокая надзирательница, требующая ответа.

— Sehen Sie sich diese unterentwickelten an! —

(Увиди этих недоразвитых!), — бросила она. Заключённый поспешил выполнить указание,

Взгляд Марка упал на абажур в углу. Мысли померкли; в ушах зазвенело. Он понял, из чего, вероятно, сделан этот абажур — и горло сжало тошнотой. На миг страх уступил место отчаянию, и слова вырвались сами.

— Откуда в вас столько жестокости? — сорвалось у Марка. — Те, кого вы мучили, такие же люди, как вы. Почему вы калечили их? Как у вас поднималась рука делать вещи из их кожи?

В его голосе не было злобы — только боль и непонимание. Он знал, что отношение к евреям тогда было ужасным, но то, что творила Ильза, выходило за любые границы.

«Дурак… Марк, какой же ты дурак…» — думала Валерия. Ей хотелось закричать на него, но она боялась, что гнев женщины обрушится и на неё.

Заключённый, переводя, едва сдерживал жалость: «Парень… лучше бы ты молчал».

Когда перевод был закончен, Валерия не выдержала и заговорила первой, даже понимая риск:

— Прошу вас… простите. Он сказал это по глупости. Он не хотел ничего плохого, он…

Но Ильза не дала ей договорить: резкий удар по лицу заставил Леру замолчать; щёка вспыхнула жгучей болью.

— Halt den Mund.

(Закрой рот.) — прошипела женщина и обернулась к Марку. Через секунду он получил такой же удар. Кулак женщины был сильным, и во рту появился металлический привкус крови.

— Wagen Sie es nicht, mich auf eine Stufe mit diesen schmutzigen Kreaturen zu stellen! Das sind keine Menschen, das sind Rinder. Ich habe das Recht, mit Leuten wie ihnen zu machen, was ich will!

(Не смей ставить меня в один ряд с этими грязными тварями! Это не люди, это скот. Я вправе делать с ними всё, что захочу!) — выкрикнула она.

Война дала ей чувство безнаказанности. Она видела, что жестокость поощряется — и это стало для неё зелёным светом.

Война — это тест на человечность. Кто-то проходил его, а кто-то, как Ильза, проваливал, открывая свои самые тёмные стороны.

— Oh, warum tut dir dieses Tier leid?

(Тебе жалко это «животное»?) — с наигранной жалостью произнесла она, подходя к переводчику. Положив руку ему на шею, она сжала её.

Мужчина был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он чувствовал, как воздух покидает лёгкие. Через секунду женщина отпустила его и толкнула в сторону. По телу пронзила боль.

Когда-то он спрашивал себя, за что его калечат; теперь знал — Ильзе не нужен повод. Она мучила потому, что могла. Потому что ей это нравилось.

— Steh auf!

(Вставай!) — приказала она.

Заключённый с трудом поднялся: ноги дрожали, тело болело.

На полу лежал осколок разбитой чашки. Женщина подняла его, подошла к мужчине и резко полоснула по лбу. Кровь потекла по лицу; боль ослепила. Орать было нельзя — крик стал бы приговором.

— Sehen Sie dieses einfache «Tier», das ich töten kann. Wenn dieser stirbt, kommt ein anderer.

(Видите это «животное», которое я могу убить. Если этот сдохнет, придёт другой.) — усмехнулась она.

Студенты стояли молча. Умолять было бесполезно — мольбы лишь усилили бы её жестокость.

— Nehmt sie weg, damit meine Augen sie nicht sehen, und räumt hier auf.

(Убери их, чтобы я их не видела, и приберись здесь.) — бросила Ильза и вышла.

Студенты не могли смотреть на раненого заключённого. Им казалось, что произошло это и по их вине. Но они не нашли в себе сил даже извиниться — слова застревали в горле.

Сидя в подвале, они не знали, стоит ли обсуждать увиденное. Говорить о таком было тяжело; хотелось забыть, будто этого никогда не было.

— Она не верит в Бога, — тихо произнёс Марк. — Считает, что нет существа выше неё. Её гордыня привела её к жестокости.

— А… при чём тут вера в Бога? — растерянно спросил Роман.

— Бог дал нам истинные законы морали, — ответил Марк. — А без Бога нет вечных правил. Тогда человек сам создаёт себе мораль — переворачивает всё с ног на голову, объявляет жестокость добром, оправдывает её собственными «законами». — В его голосе звучало отвращение: для него эта женщина уже не была человеком, а монстром в человеческой оболочке.

Рома замолчал. Когда-то он мечтал встретить настоящих мистических чудовищ — и встретил.

Самые страшные из них, люди. Животные убивают по инстинкту; человек же может убивать ради удовольствия. У человека есть разум, и он может использовать его, чтобы создавать новые способы для убииств, гильотины, газовые камеры, всё, что придумано людьми, чтобы уничтожать других людей.

Иногда дикому зверю удаётся жить в мире лучше, чем человеку И всё же диких зверей боятся, считая их страшными.

Но нет существа страшнее, человека.

Глава 21 Двое ищущих родных

— Даша, ну не могу я так больше! Про Марка и Виолетту по-прежнему ничего не известно. Родители почти не разговаривают, и такое ощущение, что им с каждым днём всё хуже и хуже… Ух, я скоро с ума сойду! — быстро говорила Наташа, шагая по парку рядом с подругой.

Солнечная и тёплая погода совсем не радовала её. Всё это время она держалась за надежду, верила, что брат найдётся, что нужно просто подождать.

«Многие пропадали и потом находились. И они тоже найдутся… Даша же рассказывала, что человек пропал, а потом вернулся», — этими наивными мыслями Наташа утешала себя.

Но с каждым днём вера меркла. После всех событий её успеваемость резко упала.

Наташа никогда не была отличницей, но училась неплохо. Классная руководительница пыталась понять, что случилось, почему девочка так «съехала» по учёбе, но Наташа не хотела делиться переживаниями.

Учительница вовсе не была из тех злых и строгих педагогов, что держат класс в страхе. Просто Наташа была подростком, которому трудно делиться своими чувствами — даже с теми, кто не станет осуждать.

Год назад она могла спокойно рассказать, если что-то тревожило. Но однажды ей попался человек, который притворился подругой, а оказался жестоким.

Наташа доверилась ей — делилась переживаниями о школе, одноклассниках, сомнениях. Та делала вид, что слушает и сочувствует, а потом при общих друзьях высмеяла её, выставив глупой девочкой, «которая придумывает проблемы ради внимания».

Тогда в Наташе что-то сломалось.

«Если бы я держала всё при себе, этого бы не случилось. Во всём я сама виновата…» — думала она тогда.

После того случая Наташа убедилась: подростки могут быть жестоки. Со временем она справилась, нашла новых друзей, но страх снова открыться остался.

И всё же, когда в их класс перевелась Даша, Наташа постепенно начала ей доверять. Даша старалась показать, что настоящие друзья не предают — они поддерживают.

— Ещё и тройку за контрольную получила… Мне уже самой стыдно перед родителями, — добавила Наташа.

Родители никогда не ругали её за оценки, но от постоянных троек и двоек ей самой становилось неловко. Трудно сосредоточиться, когда в голове одно — пропавшие близкие.

— Не переживай из-за этой тройки. Исправишь. Хочешь, я помогу тебе с темой, я её хорошо поняла, — сказала Даша. — А насчёт Марка…

Даша задумалась, подбирая слова. Ей хотелось найти хоть какие-то, которые могли бы облегчить боль подруги. Тяжело смотреть, как дорогой человек с каждым днём становится мрачнее.

Иногда, видя страдания близких, начинаешь страдать сам.

А Наташу Даша любила всем сердцем — той самой чистой, дружеской любовью, когда человек дорог просто потому, что он есть.

— Я хочу хотя бы попытаться их найти… Может, хоть так станет легче, — тихо сказала Наташа.

Даша остановилась. Идея казалась глупой, даже опасной. Но Наташа была подростком, потерявшим близких, — а подростки способны на импульсивные и эмоциональные поступки.

— Наташа, ты что, хочешь поехать туда, где они пропали? — тревожно спросила Даша.

— Да. Я больше не могу сидеть без дела, пока с ними, возможно, что-то случилось!

— Послушай… А если ты сама потеряешься? Как ты найдёшь это место? И что скажешь родителям? Они ведь тебя не отпустят! — Даша засыпала её вопросами.

— Я пока не знаю… — Наташа задумалась. — Но я что-нибудь придумаю. Если я правильно помню, Виолетта говорила, что они едут с другом Марка и её подругой. Может, через друзей или родственников что-то узнаю.

Наташа вспомнила, что однажды видела Валерию — всего один раз — но запомнила её имя и внешность.

— А оправдание придумаю. Придётся соврать родителям, — сказала Наташа.

Даша поняла: отговаривать бесполезно. Да и внутри неё самой что-то подсказало — возможно, это не самая плохая идея. Хоть Наташа успокоится.

— Тогда я поеду с тобой, — предложила Даша. — Не поедешь же ты одна. Так хотя бы будем вдвоём.

— Да, конечно! Только… что сказать родителям?

— Скажем, что пошли гулять. Скоро выходные. Если ехать долго — выйдем пораньше, чтобы вернуться до вечера.

— Точно! Тогда я сегодня постараюсь найти тех, кто знает, куда они поехали, и вечером тебе напишу.

Вечером Наташа зашла в профиль Виолетты в Инстаграме.

Возникло желание написать — вдруг чудом ответит? Но она понимала, что это бесполезно. Сейчас было дело важнее.

Около получаса она искала родственников лучшей подруги Виолетты.

Сначала Наташе удалось найти профиль Валерии среди друзей Виолетты, затем она перешла к друзьям самой Леры. Среди них, судя по фамилиям, были родственники — тёти, дяди, родители. Но писать им Наташа не решалась.

И вдруг её внимание привлёк профиль молодого человека с той же фамилией, что и у Леры. Она предположила, что это её брат.

Наташа долго набирала сообщение, стирала, снова писала. Но, вспомнив, ради чего всё это, решилась:

— Здравствуйте, извините, что отвлекаю, но мне нужно у вас кое-что спросить. Это очень важно.

Ответ пришёл через десять минут:

— Ну привет. А ты кто вообще?

— Я сестра парня подруги вашей сестры.

— Мда… запутано. И что хотела?

— Помните, ваша сестра с друзьями и моим братом поехали на природу? Может, знаете, куда именно?

— Неа, понятия не имею. Только слышал, что куда-то в Калужскую область.

— Понятно… всё равно спасибо. До свидания.

— Слушай, если узнаешь что-то — напиши мне.

— Хорошо.

После переписки Николай долго листал ленту, пытаясь отвлечься, но мысли снова возвращались к Лере. Он больше не мог отрицать, что волнуется.

В последние дни он всё чаще вспоминал моменты, проведённые с сестрой, но теперь видел их иначе.

Сначала от этих воспоминаний в нём поднималась злость. Он мог схватить подушку или любую вещь и со всей силы бросить в стену.

«Вечно смотрит на меня свысока… Думает, что лучше. Да просто ей всё даётся легче — и учёба, и работа. Она не знает, что такое настоящие трудности. Ей меня не понять, а строит из себя непонятно кого…»

Но когда гнев проходил, мысли менялись.

«А ведь она никогда не возвышала себя… Никогда не была грубой… В отличие от меня».

От этих размышлений Николай начинал понимать, что оправдывал собственную грубость, убеждая себя в ложном высокомерии сестры. Но была ли она действительно высокомерной?

Теперь ему казалось, что он упустил шанс поговорить, объясниться, исправить всё.

Горько понимать, что многое можно было изменить — если бы не собственная упрямость.

«Нет… я ошибаюсь. Ещё не всё потеряно», — подумал он, цепляясь за надежду, что Лера жива.

Он не до конца верил в успех своих попыток, но знал: он должен хотя бы попробовать. Тогда совесть немного успокоится. Тогда он докажет себе, что ему не всё равно.

Весь вечер Наташа переписывалась с Дашей, пытаясь понять, как узнать, куда поехали брат и Виолетта.

И наконец придумала: завтра родители идут в гости к Ольге Сафоновой. Можно пойти с ними — и, пока никто не видит, найти на компьютере Ромы то, что нужно.

Она знала, что Роман тоже поехал, поэтому предполагала, что в его компьютере мог остаться хоть какой-то след — файл, история, переписка — что угодно.

Делать подобное было морально тяжело. Наташа понимала, что вторгается в чужую личную жизнь; это некрасиво, почти подло. Но другого выхода она не видела.

Раз уж решила — нужно идти до конца.

Утром за завтраком родители решили поговорить с дочерью. Из-за всех мрачных событий они почти не разговаривали.

Но сегодня Кристина и Иракли нашли в себе силы проявить внимание.

— Наташка, как ты? Как дела в школе? — спросила Кристина.

— Всё нормально… Правда, вчера тройку по химии получила. Контрольная сложная была.

— Тройка — это ничего, исправишь, — ответил отец. — Я в твоём возрасте вообще химию не понимал. У меня целое «лебединое озеро» в дневнике было! — улыбнулся Иракли, пытаясь вернуть в дом хоть немного лёгкости.

Наташа тоже улыбнулась.

— Кстати, можно я после школы с вами к тёте Оле поеду?

— Конечно можно, — удивилась Кристина. Обычно после школы Наташа предпочитала отдыхать и сидеть в телефоне.

Всю дорогу девочка обдумывала свой план.

«Мне было бы неприятно, если бы со мной так поступили… А если меня заметят? Как же стыдно будет перед тётей Олей… Но я ведь делаю это не со зла. Я хочу как лучше. Значит… это не так уж плохо, правда?»

Но уверенности не было. Она лишь старалась убедить себя, чтобы не передумать.

Квартира Ольги выглядела мрачно. Везде пыль, запах тоски, будто стены впитали боль.

Сама Ольга была бледной и уставшей. После пропажи сына она жила словно во сне: ела без аппетита, редко убиралась, всё делала на автомате.

— Ох, Оля… — тихо прошептала Кристина, глядя на женщину.

Кристина тоже горевала, но у неё был муж, который не давал ей впасть в отчаяние, и дочь, ради которой и она, и Ираклий держались.

А вот Ольга осталась одна. Её брат старался поддерживать сестру, но работа и забота о пожилом отце забирали почти всё его время.

Пока взрослые сидели на кухне, Наташа вышла в коридор под предлогом, что хочет помыть руки. Осторожно открыла дверь в комнату Ромы.

Беспорядок, неубранная кровать, раскиданные вещи — всё было таким же, как в тот день, когда он был здесь в последний раз.

На столе стоял ноутбук. Руки Наташи вспотели. Казалось, стоит лишь вдохнуть громче — кто-то войдёт.

К счастью, пароля не было. В истории браузера она сразу заметила название деревни в Калужской области. Сделав фото, девочка выключила ноутбук и поспешно вышла.

Всё время, пока они были в гостях, Наташа не могла смотреть Ольге в глаза. Её мучила совесть. Она едва дождалась, когда они попрощаются и уйдут.

Дома Наташа сразу закрылась в своей комнате.

Открыв фото, начала искать деревню в интернете. Путь оказался долгим: три часа на электричке, а потом пешком.

На миг захотелось отказаться, но мысль о брате вернула ей решимость.

«Нет. Если решила, значит, поеду. Ради Марка».

Она написала Даше и Николаю. На свои карманные деньги купила билет на утреннюю электричку.

Утром Наташа проснулась рано, собрала рюкзак и вышла на кухню.

Там сидели родители: отец пил кофе, а мать готовила завтрак. По дому разносился приятный аромат блинчиков.

— Доброе утро! А что ты так рано встала? — спросила Кристина.

— Просто вчера рано уснула. Мы с Дашей договорились встретиться и погулять. Вы с папой не против? —

спокойно ответила Наташа.

— Не против, конечно. Может, позавтракаешь? — предложила мать.

— Нет, спасибо, я не голодна. Мы с Дашей купим булочки. Я тогда пойду, — сказала она и, попрощавшись, вышла.

Встретившись с Дашей, девочки зашли в магазин, купили чипсы и газировку в дорогу и направились к остановке.

Через полчаса сидели в полупустой электричке. С каждой остановкой людей становилось всё меньше.

Вскоре в вагоне остались только они и парень в углу, который всю дорогу смотрел в телефон, ни разу не выйдя.

Когда электричка остановилась, он вышел вместе с ними. Лицо его показалось Наташе знакомым.

— Извините… это я вам вчера писала? — нерешительно спросила она.

Николай остановился.

— Ага, видимо, мне. А вы что тут делаете? — спросил он, хотя уже догадывался, с какой целью они здесь.

— Мы… мы приехали искать моего брата… — неловко сказала Наташа, осознав, как странно это звучит.

— Ладно, я вам не родитель, делайте что хотите. Пойдёмте тогда вместе, мне туда же, куда и вам. А то одни заблудитесь или на какого-нибудь урода наткнётесь, — предложил Николай.

Он не собирался отговаривать детей: времени и сил на нотации не было. Но отпускать их одних совесть не позволяла.

Девочки согласились, и троица углубилась в лес.

Николай держал телефон с навигатором. Он заранее решил, что сначала хочет сам расспросить местных.

Лес становился всё гуще. Николай громко ругался, цепляясь за ветки и коряги, от чего девочки еле сдерживали смех.

— Где же эта поганая деревня! — ворчал он.

— Так… как вас зовут? — вдруг спросил он.

— Я Наташа, это Даша. А… а вас? — робко ответила девочка.

— Николай. Можно просто Коля. Слушай, Наташ, ты точно скинула мне правильные карты? Тут одни кусты… — недовольно пробурчал он.

— Да, всё правильно… наверное, — неуверенно пробормотала она.

— Что значит «наверное»?.. Ладно. Дойдём — увидим, — вздохнул Коля.

И действительно, после долгих блужданий они наконец увидели деревню — ту самую, возле которой пропали студенты.

Она почти не изменилась: дети бегали по улицам, на лавочках сидели старики и старушки.

Николай уловил разговор двух бабушек. Его насторожили их слова, и он остановился, прислушиваясь. Девочки — тоже.

— Сегодня снова милиция приезжала. Петровна говорила — опять наших распрашивают, — проговорила одна.

— Вот не сидится молодёжи на месте, — проворчала вторая. — Алексеев им говорил, чтобы не совались, но они же самые умные.

После этих слов Николай решился подойти. Девочки двинулись за ним.

— Здравствуйте. Простите, что вмешиваюсь… Вы про пропавших студентов? — осторожно спросил он.

— Подслушивал, паразит этакий! — фыркнула вредная старушка.

— Да ладно тебе, хватит на мальчишку ворчать, — вмешалась первая старушка, обращаясь к подруге.

— Ничего я не подслушивал, просто случайно услышал, — пробормотал Николай, стараясь скрыть раздражение, чтобы не разозлить бабушку ещё сильнее.

— Может, вы что-то знаете про пропавших? Или видели их? — осторожно продолжил он.

— Не знаем мы ничего, — буркнула вторая старушка. — Кроме того, что полезли они куда-то в лес… Наверное, заблудились. Всё, идите уже, не мешайте.

Она уловила в голосе Николая нотку раздражения — и это ей совсем не понравилось.

«Какая противная бабка», — подумал Николай, но первая старушка поспешила вмешаться:

— Галя, ну прекрати! Нет, ребята, мы их не видели. Но сосед мой видел, — сказала она, решив не раскрывать всего, что рассказал ей Анатолий: ни про то, что студенты отправились на место исчезновения двух человек, ни про то, где именно оно находится.

Несмотря на возраст, женщина не верила в мистику, но считала, что в лесу может быть опасно: дикие звери или, хуже того, наркоман, способный напасть. Последнее казалось ей самым вероятным.

— Они пошли в лес, куда — точно не знаю. Но мой вам совет… — её лицо, ещё секунду назад доброе и спокойное, внезапно стало серьёзным.

— Если вы собрались их искать — не стоит. Лес у нас местами густой: можно заблудиться или наткнуться на какого-нибудь наркомана… Знаете, сколько случаев я по новостям видела? Не рискуйте. Лучше… — продолжила она.

Обычно молодёжь не слушала старших, но иногда стоило. Николай уже собирался идти дальше, но слова старушки заставили его задуматься: если с ним что-то случится, он только усложнит ситуацию, добавит работы полиции и ещё сильнее встревожит родителей.

Наташа тоже задумалась над её словами. Страх отбил у неё желание продолжать поиски.

— Хорошо… я понял. До свидания, — произнёс Николай и повернулся.

Даша и Наташа последовали его примеру.

Они шли обратно в полной тишине. Николай больше не ругался, даже когда спотыкался.

Даша хотела что-то сказать подруге, но понимала, что сейчас не время.

Николай и Наташа думали об одном: им не удалось найти ничего, что хоть немного приблизило бы их к пропавшим.

Было неприятно признавать свою беспомощность.

Оставалось только ждать.

И надеяться, что на конце этого ожидания не будет самого страшного.

Глава 22 Вторая попытка

Студенты уже потеряли счёт времени, но сейчас это не имело значения. Их мысли занимало совсем другое. Постепенно они начинали понимать, зачем их изолировали.

Догадок было много, но главная причина казалась очевидной — их держали здесь, потому что заключённые умирали слишком быстро. А студенты были нужны живыми.

Но от этого ситуация не становилась лучше. Напротив — всё лишь усложнялось. Мысль о побеге возвращалась всё чаще.

Стоило только вспомнить о нём, как руки начинали дрожать, а сердце бешено колотилось. Они не могли забыть, чем закончилась их первая неудачная попытка: маленький шрам на запястье Ромы напоминал об этом каждый день.

Время шло, и осознание того, что смерть может настигнуть в любую секунду, всё сильнее давило.

Это ожидание превращалось в пытку. Ведь многие боятся самой смерти… но куда страшнее — не знать, когда именно она наступит. Это мучительное неизвестное ожидание и подтолкнуло их вновь задуматься о побеге.

— Нам нельзя терять время… ведь нас в любой момент могут… — начал Рома, но не договорил. Его голос ослаб, стал тише и глуше.

— Не тратить время, говоришь… А что нам остаётся делать? Мы бессильны. Сейчас нам поможет только Господь, — произнёс Марк.

Он сам же, спустя секунду, тихо возразил себе:

— Нет… Мы в аду. Здесь Бога нет. Видишь, милая, что с нами творится? Мы видели самого дьявола… наверное. Скоро и к тебе отправимся.

Он нервно усмехнулся, глядя в одну точку. На мгновение ему показалось, что там стоит Виолетта, к которой он и обращался. В последнее время Марк всё чаще ощущал её рядом.

Ему хотелось рассказать ей, как тяжело смотреть на шрам Ромы, как мучает чувство вины за содеянное… но он молчал. Не хотел, чтобы Лера и Рома решили, что он сходит с ума.

Лера и Рома переглянулись. Они и раньше замечали, что Марк мог долго молчать, уставившись в пустоту. Им начинало казаться, что друг постепенно теряет рассудок — и что сами они тоже близки к этому.

— Хватит нести эту религиозную херню! Где твой Бог, когда он нам так нужен?! — резко бросил Рома.

Его раздражало, что Бог, о котором так часто говорил Марк, никак не проявляет себя. Слова о вере казались ему пустыми и всё больше выводили из себя.

Марк повернулся и уставился на него. Его взгляд был тяжёлым, холодным — Роме стало не по себе. Но Марк вскоре отвёл глаза, ничего не ответив.

— Да заткнитесь вы оба… — тихо прошептала Лера себе под нос.

«Один — фанатик, который только и твердит о Боге. Второй — идиот, придумавший “гениальный” план побега…» — думала она, тяжело вздыхая.

Но свои мнения о друзьях Лера держала при себе.

К Марку она испытывала лишь лёгкое раздражение. К Роме — злость.

Никогда раньше она не злилась на него так, как сейчас. И представить не могла, что однажды испытает к нему такую ярость. Мысленно она винила его во всех бедах.

«Если бы он не настоял на этой поездке… Виолетта была бы жива, и мы не оказались бы здесь…» — с горечью думала Валерия.

Она злилась за то, что Рома предложил отправиться туда, где начался их кошмар. Злилась из-за смерти лучшей подруги. Злилась, потому что спокойствие — её единственный способ справляться — теперь только мучило.

Но больше всего Лера злилась на себя. На то, что тогда не осталась дома. Одно её решение могло бы изменить всё.

«Я совершила ошибку… и теперь расплачиваюсь».

— Сидя здесь, мы ничего не добьёмся. А выйти отсюда нам не позволят… Что же делать? — тихо сказал Рома.

— Значит, нам нужна помощь, — произнесла Лера.

— Помощь? От кого? — не понял он.

— От кого-то из заключённых.

— Ты серьёзно?! Как мы можем кого-то попросить о помощи? И почему этот человек вообще должен нам помогать?!

Марк, всё это время молчавший, медленно повернулся:

— Если нам удастся поговорить и убедить кого-то из заключённых, что война закончится… даже маленькая надежда может заставить человека действовать. Но если кто-то согласится помочь, нам придётся бежать вчетвером.

Лера и Рома переглянулись. Бежать вчетвером было сложнее… но втроём они точно не справятся.

— А если тот, кому мы доверимся, сдаст нас? — прошептал Рома.

Опыт с Татьяной доказал ему: страх убивает верность. Он делает людей подлыми. Здесь, где царит страх, почти нельзя ни на кого рассчитывать.

Человек может казаться добрым, принципиальным… но ужас перед смертью заставляет забыть обо всём, во что он верил.

— Если правильно замотивировать не сдаст, — сказал Марк. Хотя и он понимал: стопроцентной уверенности не будет никогда. Но хотелось верить, что даже в аду есть люди, которые не предают.

— У нас в любом случае мизерные шансы… — тихо сказала Лера.

— Да плевать! — сорвался Рома. — Нас всё равно убьют! Я больше не могу сидеть и ждать смерти!

Его голос дрогнул. Он быстро смахнул слезу.

Раньше он никогда не думал о смерти. Считал, что это глупости — он молод, ему жить и жить… Зачем забивать голову тем, что кажется таким далёким?

Но теперь всё стало иначе.

Он больше не верил в собственную неуязвимость. Ему было страшно — осознавать, что жизнь может оборваться внезапно, так рано, да ещё и в этом месте.

Страшнее всего было думать о матери. О том, что она останется в неведении — и никогда не узнает, что с ним случилось.

— Больше никаких необдуманных действий… В первый раз мы поступили как последние кретины. Больше таких ошибок не повторяем, — глухо сказал Рома.

«Не мы… я. Это была моя идея. Я их уговорил…» — подумал он, но вслух не сказал.

Раздались шаги. Все трое обернулись — перед ними стояло знакомое, мёртвенно-бледное лицо заключённого.

Того самого, что в прошлый раз пострадал из-за жестокости надзирательницы. На его лбу всё ещё виднелся свежий порез. Должно быть, ему было больно… но он давно перестал обращать внимание на боль.

В первые дни своего пребывания здесь он страдал, мечтал о прекращении мучений — готов был бы душу дьяволу отдать, лишь бы боль исчезла.

Но со временем привык. Человек способен привыкнуть ко всему… даже к боли.

Он поставил миску с жалким подобием еды и собрался уходить. И в тот момент студенты поняли — это их шанс.

— Подожди, пожалуйста! — быстро сказал Рома. — Прости нас… точнее, его… то есть нас. Нет, всё-таки его… за то, что он тогда сказал той мымре. Из-за этого тебя…

Заключённый не обернулся. Он не злился на них, но ему было запрещено говорить.

— Послушай, — продолжил Рома, — всё это скоро закончится. Через три года всё прекратится! Нужно только пережить три года, и ты сможешь жить нормально. Мы это знаем, правда!

Заключённый замер. Эти слова звучали странно, почти нереально… но что-то в них задело глубоко внутри. Его сердце забилось сильнее. Он вдруг ощутил то, о чём почти забыл.

Надежду.

Он почти потерял способность верить, что тьма когда-нибудь рассеется.

— Ты ведь тоже умрёшь здесь… как и мы, — тихо произнёс Марк, удивляясь собственным словам. — У тебя есть шанс на нормальную жизнь. Но если останешься — ты не переживёшь эти три года. Решай: либо остаёшься и умираешь… либо бежишь и начинаешь жить по-настоящему.

Голос Марка был строгим и холодным. Он не уговаривал — он ставил выбор. Не рисковать и умереть… или рискнуть и, возможно, спастись.

Он знал психологию и понимал, как слова могут толкнуть человека к решению. Он почти никогда этим не пользовался, но сейчас, в отчаянии, сознательно сделал это — осторожно, но чётко.

Заключённый молчал. Он не позволял себе полностью поверить в проснувшуюся надежду. В голове роились сомнения.

Он боялся снова испытать разочарование.

Он ушёл, не сказав ни слова. Но теперь ему предстояло всё обдумать. Студенты понимали это — и надеялись, что он поверит им… и не сдаст.

Глава 23 Решение

Слова студентов не выходили у Адама из головы даже во время работы. Вернее, «работой» это можно было назвать лишь условно.

Уборка территории или виллы, которую поручали заключённым, ещё могла считаться работой. Но то, что происходило сейчас, больше напоминало издевательство.

Людей заставляли перетаскивать тяжёлые валуны с одного конца площади на другой — зачастую без всякой практической цели. Это была пытка изнурением.

О отдыхе никто даже не мечтал: за малейшую передышку можно было получить побои или пулю. Адам уже не раз видел, как люди падали от усталости и больше не поднимались.

К этому невозможно было привыкнуть, даже спустя месяц. Особенно тяжело было смотреть, когда умирали молодые ребята, у которых вся жизнь могла быть впереди.

«В будущем они могли бы завести семьи, путешествовать, стать актёрами, врачами, учителями… прожить долгую и счастливую жизнь, встретить старость в кругу детей и внуков…»

Эта мысль часто приходила Адаму в голову, когда он видел смерть. Он мысленно спрашивал Бога: «За что?» Почему тот не уберёг этих людей? Но с течением времени вера угасла.

«Религия — красивая сказка, придуманная людьми, чтобы утешать себя иллюзией, будто есть кто-то, кто вершит правосудие и оберегает. Но человек способен на такое, что перестаёшь верить даже в сказку. А вот дьявол существует — человек и есть настоящий дьявол. Ад тоже существует, и я сейчас горю в нём…»

Вместе с этим осознанием его вера умерла. Адам перестал надеяться на чудо. Иногда ему даже казалось, что смерть не страшна, что она принесёт освобождение и покой.

Он не знал, что ждёт его после смерти, и именно неизвестность удерживала от того, чтобы покончить с собой. Но он был уверен: что бы ни было там — хуже нынешнего ада не станет.

Однако слова студентов словно встряхнули его, будто вытащили из оцепенения. Они звучали нелепо, почти безумно. Откуда им знать, когда всё закончится? Но он вспомнил, что они говорили Ильзе:

«Не знаем. Просто однажды это появилось в голове».

И то, что им запрещено рассказывать подробности. И их странную одежду.

«Что-то с ними не так…» — подумал он, перенося очередной валун. Спина ломило, ноги подкашивались, но остановиться он не мог. Ему хотелось кому-нибудь рассказать о своих подозрениях, но он боялся.

Даже тем, с кем успел немного подружиться, он не доверял: вдруг донесут? Тогда пострадают и он, и студенты. Решение нужно было принять самому.

В памяти всплыли слова Марка:

«Решай: либо остаёшься и умираешь, либо бежишь и начинаешь жить по-настоящему…»

Но откуда знать, что они не лгут? Что, если побег — чистое безумие? Что, если риск окажется напрасным и его всё равно поймают?

— Не стой на месте. Увидят, — тихо прошептал кто-то рядом.

Адам вздрогнул и обернулся. Мимо проходил пожилой мужчина — Филипп Блинкин. Он попал сюда около трёх недель назад и, к удивлению, всё ещё был жив, несмотря на измождённость и побои.

Когда-то у Филиппа был сын и двое внуков. Но 1 сентября 1939 года, когда началось вторжение в Польшу, сын ушёл на войну и не вернулся. Через год его жена, не выдержав страха и отчаяния, отравила себя и детей.

Филипп рассказывал:

«Она не желала им зла. Просто хотела уберечь от боли. Мои дорогие Джозеф и Габриэль теперь спят спокойно и не видят того, что вижу я…»

Эти слова глубоко врезались Адаму в память. Его удивляло, что старик не возненавидел её. Сначала Филипп злился, а потом понял — каким отчаянным должно быть сердце матери, решившейся на подобное.

Несмотря на всё пережитое, в глазах Филиппа всё ещё теплилась жизнь. Возможно, именно это внутреннее пламя и держало его.

Весь день Адам думал, стоит ли спросить у старика совета. Ведь сам он так и не пришёл к решению. И единственный человек, которому он мог доверять, — Филипп.

Сложно объяснить почему. Возможно, потому что он напоминал Адаму отца: добрый, понимающий, жизнелюбивый.

Поговорить можно было только ночью, в бараке, когда охрана ослабляла внимание. Разговаривать приходилось шёпотом, но это было лучше, чем молчать.

— Извините, господин… — тихо произнёс Адам, найдя старика, который уже собирался ложиться. Филипп слабо улыбнулся.

— Это ты… здравствуй, сынок, — хрипло ответил он.

— Да… хотел поблагодарить вас за то, что вы сделали сегодня, — прошептал Адам. Если бы не слова старика, его могли бы жестоко наказать.

— Только больше так не застывай, — слабым смешком сказал Филипп. — О чём то задумался?

— Да… возможно. Можно спросить? — Адам опустил голос почти до дыхания. — Если бы вам кто-то сказал, что всё закончится, но чтобы дожить до этого, нужно рискнуть и попытаться сбежать… вы бы рискнули?

Филипп задумался.

— Да, рискнул бы, — так же тихо ответил он. — Если риск оправдан, то это не безумие, а храбрость. Мы все понимаем, что смерть здесь неминуема — кого-то раньше, кого-то позже.

Он говорил спокойно, без иллюзий.

Несмотря на своё стремление к жизни, Филипп не закрывал глаза на правду.

Никто прямо не говорил заключённым, что их ждёт, но постоянный дым, тянущийся из крематория, и резкий, тошнотворный запах сжигаемых тел говорили сами за себя.

Пусть в Бухенвальде и не было газовых камер — от этого легче не становилось. Тяжёлый труд убивал не хуже газа.

— Самое ценное, что у нас есть, — жизнь. Пока человек жив, он может всё исправить. Поэтому рискнуть и побороться лучшее, что можно сделать, — тихо сказал он.

После короткой паузы добавил:

— А почему ты спрашиваешь, сынок?

— Даже не знаю… спасибо вам за ответ. Доброй ночи, — выдохнул Адам. Он не решился рассказать о студентах.

— Доброй, — улыбнулся Филипп. В последнее время он всё чаще замечал: Адам чертами лица напоминает ему погибшего сына — тот же нос, те же голубые глаза, и возраст одинаковый: двадцать семь лет.

Возможно, старик был не так уж одинок. Возможно, судьба послала ему человека, в котором жила частичка утраченного сына.

Слова Филиппа помогли Адаму окончательно определиться. Теперь он больше не колебался. Пусть он не до конца верит студентам, пусть план побега кажется безумием — но Филипп прав: за жизнь нужно бороться.

Если есть хоть малейший шанс вырваться — он обязан рискнуть.

В нём вновь проснулось забытое желание жить, и Адам был готов согласиться на предложение студентов.

Глава 24 Объединённые

«А вдруг он разболтал той мымре или ещё кому-то? А вдруг он вообще не собирается соглашаться, а мы зря надеемся…» — думал Рома, пока уже знакомый им мужчина задавал очередной вопрос спокойным, ровным голосом. Это спокойствие лишь усиливало тревогу.

Если бы Герберт кричал, это, конечно, тоже пугало бы, но тогда хотя бы было бы ясно, чего от него ждать: эмоция понятна.

А спокойствие — совсем другое. Оно делает человека непредсказуемым. Сейчас он тих и выдержан, а через минуту может достать острый предмет и причинить сильную боль.

Студенты в своих мыслях, слишком преувеличивали жестокость Герберта, воображая, будто за его хладнокровием скрывается садизм, и он только и ждёт момента, чтобы проявить его во всей красе.

Но назвать Герберта садистом было трудно. Он не получал удовольствия от причинения вреда. Да, его руки были в крови, но он причинял боль лишь тогда, когда этого требовали обстоятельства, а не ради наслаждения чужими страданиями.

И всё же угрызений совести он тоже не испытывал. Считал, что если боль не бессмысленна, то и бесчеловечия в ней нет.

Калечить кого-то без цели — даже если этот кто-то еврей или цыган — он считал глупостью. Проще убить сразу, чем тратить время на пустые пытки.

Поэтому вредить студентам просто так он не собирался. Лишь если появится реальная необходимость. Он понимал: начни он мучить их без причины — и они скажут всё, что угодно, лишь бы прекратили, и слова эти будут бесполезны.

Записав один из ответов, Герберт уже собирался уходить, но сдерживаемое любопытство, взяло верх. Он пытался ограничиваться только поручениями, но желание получить ответы оказалось сильнее.

— Как вы здесь оказались? Вы сделали это специально? — спросил он, закрывая блокнот.

Студенты не ожидали такого вопроса. Они не знали, что сказать, и стоило ли говорить правду — даже частично.

— Это случайность… а может и нет… Бог нас наказал, наверное. Согрешили мы — вот Он и отправил нас на проклятое место под проклятый дождь… — начал Марк.

Герберт посмотрел на него, как на идиота: ничего не понял и понять не хотел. В Бога он перестал верить ещё одиннадцать лет назад — в пятнадцать, хоть вырос в католической семье.

«Религиозный человек — слаб и глуп. Он сам выдумал себе бога и живёт в страхе перед ним, ограничивая себя, отказываясь видеть мир таким, каков он есть. Он отвергает жестокость, но реальность проста: жестокость — естественный и необходимый инструмент. Человеку, заражённому религией, этого не понять».

Он давно был такого мнения.

— Марк, заткнись, — прошипел Рома, опасаясь, что слова друга покажутся издёвкой и вызовут раздражение с непредсказуемыми последствиями.

— Да, это случайность. Никто из нас и представить не мог, что так выйдет, — спокойно сказала Лера.

Её ровный голос вызвал у Герберта странное чувство — смесь настороженности и удивления.

Он редко встречал людей, умеющих сохранять хладнокровие. Его собственная жизнь тоже почти не знала тишины и спокойствия.

«В такой ситуации она остаётся спокойной… Повезло её окружению. Хорошо иметь рядом человека с такой натурой… да и ей самой повезло», — подумал он.

— Расскажи подробнее, — произнёс Герберт, ожидая услышать о каком-нибудь устройстве или технологии, что-то вроде машины времени.

Лера задумалась, пытаясь подобрать правдоподобное объяснение.

— Он, — она кивнула на Рому, — прочитал про одно место, где когда-то пропали двое людей. И предложил туда поехать.

Герберт сразу понял, о каком месте идёт речь. Он знал, что впервые студентов видели на оккупированной территории в Калужской области.

— И зачем вам понадобилось место, где, как ты говоришь, пропали два человека? — его голос оставался спокойным, но в нём слышались тени недоверия.

— Я журналист. Студент. Хотел репортаж сделать, — начал Рома. — Поэтому и поехал.

А их позвал за компанию, они-то не верили, что место необычное.

А потом пошёл дождь… и, похоже, дело именно в нём.

Герберт нахмурился. Он ожидал услышать что-то про технологию — но явно не про дождь. Это звучало глупо и нелепо. Но было видно: сами студенты толком не понимали природу того, что с ними произошло.

«Вот что бывает, когда людям не сидится на месте», — раздражённо подумал он.

Он понимал: рано или поздно всех троих убьют. И потому, выслушав их рассказ, испытал почти равнодушное, сухое чувство:

«Одна случайность приведёт их к смерти. Сами виноваты. Нужно было думать головой. Их погубила глупость».

С этими мыслями он вышел.

Студенты облегчённо выдохнули.

После его ухода они молчали. Говорить было не о чем, и любой разговор легко мог перерасти в ссору. Раздражение росло — стресс делал своё дело. Но ругаться сейчас было бы глупо. Им нужно было держаться вместе.

Прошло, по ощущениям, около двух часов, прежде чем к ним спустился тот самый заключённый с миской — внутри было что-то, отдалённо напоминающее еду. Поставив её, он посмотрел на студентов, ждавших ответа.

— Я согласен, — наконец сказал Адам.

Все трое словно ожили.

— Спасибо… спасибо тебе! — выдохнул Рома.

— Не радуйтесь раньше времени, — тихо ответил Адам. — Говорить мы можем только раз в день, когда я приношу еду.

Там снаружи много охраны… и проволока под напряжением. Перелезть невозможно.

Когда Адам только попал сюда, он не знал про электрическую проволоку. Узнал лишь потом — увидев, как одного узника убило током мгновенно, стоило ему дотронуться.

— Это мы знаем, — сказал Рома. Эта информация его не удивила.

— Откуда? Кто вы вообще? — Адам нахмурился. Его всё больше мучил вопрос: кем были эти странные люди?

— Мы всё расскажем. Обещаю. Только когда выберемся, — неожиданно твёрдо сказал Марк.

— Бежать нужно ночью, так нас будет сложнее заметить, — рассуждал Рома.

— Нет, заметят всё равно. Нужно… — Адам замолчал на секунду, быстро обдумывая варианты. Время поджимало, а если кто-то услышит — всё кончено.

— Нужно сделать что-то, что отвлечёт внимание, — произнёс он и поспешно удалился, чтобы не вызвать подозрений. Он и так рисковал.

Теперь все четверо думали лишь об одном — о плане побега, который мог стать для них либо спасением, либо гибелью.

Глава 25 Замысел

Ребята напрягали мозги, но, как назло, в голову ничего не приходило. Тревожность и раздражение только росли.

— Давай, думай, думай… — тихо бормотал Рома, сжимая руки. В последнее время он всё чаще ощущал давящую боль в груди, отдающую в левую руку. Марк и Лера тоже чувствовали сжатие в груди.

Стало ясно: всё, через что они прошли, стало огромной нагрузкой на организм. Постоянный стресс повышал уровень адреналина и кортизола, учащал пульс, давление поднималось, сосуды сужались — со временем это могло привести к проблемам с сердцем.

— Кстати, Марк, — заговорил Рома, нахмурившись, — больше никогда не говори такую ересь тому человеку. Слышишь? Никогда! А если бы он подумал, что ты издеваешься над ним?

Марк спокойно посмотрел на него, без раздражения, без эмоций.

— Думаешь, я религиозный фанатик? Виолетта мне об этом рассказывала. Знаешь, ты всегда раздражал её, я это видел. А она молчала, чтобы не расстраивать меня, — тихо произнёс он ровным, почти холодным голосом.

— Сейчас она зла на тебя… возможно, и я тоже. Но знаешь что? — он замолчал на пару секунд, лицо потемнело. — Можешь считать меня фанатиком, можешь называть мои слова о вере ересью. Но запомни: настанет момент, когда ты сам придёшь к Господу за помощью. И тогда по-другому посмотришь на мои слова.

От упоминания Виолетты Рома поёжился. Его вера в паранормальное никуда не исчезла, поэтому слова о разъярённом призраке вызвали мурашки по всему телу. Он поспешил сменить тему:

— Ладно, проехали, — быстро сказал он. — В голову ничего не приходит. Может, то, что мы планируем, просто невозможно… — он схватился за голову. — Кто-то вообще сбегал из этого проклятого лагеря? Лера, может, ты знаешь?

— Не знаю… не могу вспомнить, — кратко ответила Валерия.

«Включи мозги, тупица, если в голову ничего не приходит…» — думала она. Ей не хотелось злиться на друга, но раздражение росло. «А чем я лучше? Сама ведь тоже ничего не придумала…»

Марк опустил взгляд. «Если никто из нас не придумает ничего, мы все сгорим… сгорим точно…»

— Пожар, — внезапно сказал он. — Нужно устроить пожар. Пока будут разбираться, мы сможем сбежать.

— Но для этого нужны хотя бы спички, — задумчиво произнёс Рома.

Идея Марка была подходящей, но одновременно опасной, почти невозможной.

— Значит, придётся достать, — сказал Марк. — Других вариантов я не вижу.

— Не забывайте про проволоку, — добавила Лера. — Перелезть не получится. Нужно что-то, чтобы раскопать землю под ней. Лопата, железка, хоть что-то.

На этом разговор оборвался. Без Адама продолжать не имело смысла: от него зависело слишком многое.

Вскоре он появился, как обычно, с миской в руках.

— О, наконец-то, привет! — с лёгкой радостью сказал Рома. Адам для него уже стал чем-то вроде спасителя.

— Так, давайте быстро и по делу, — произнёс Адам. — Вы что-то придумали?

Он сам пытался всё это время обдумать план, но любая идея казалась глупой.

— Да, придумали, — заговорил Рома. — Нужно устроить пожар и под проволокой сделать подкоп. Пока будут тушить, мы сможем сбежать.

Адам нахмурился. План звучал слишком рискованно. Как устроить пожар? Где достать лопату, если инструменты выдают только на работах и строго следят за их возвратом? Он уже собирался возразить, но остановился.

«Какой бы план ни был, всё равно придётся рисковать…» — подумал он.

Страх никуда не исчез. Адам помнил, к чему может привести безрассудная смелость. Его покойный брат был человеком, который не умел терпеть унижения. Сначала молчал ради безопасности. Но однажды всё сорвалось.

В тот день брат отказался носить повязку с шестиконечной звездой Давида:

«Они говорят, что это нужно для административных целей, для безопасности… Наглая ложь! Почему именно евреи должны носить повязку позора? Почему мы должны терпеть унижения? У нас та же плоть, та же кровь! Чем мы хуже? Почему из-за национальности перестаём быть людьми? Но я покажу этим тварям, что я такой же человек, как и они!»

Это были последние слова, которые Адам услышал от него.

В Польше евреев, отказавшихся носить повязку, избивали, арестовывали, а часто просто расстреливали на месте. Его брата убили сразу.

Адам впервые понял, что риск может стоить жизни.

Но сейчас он был готов рискнуть, ради спасения.

Он вспомнил слова Филиппа:

«Если риск оправдан, это не глупость, а храбрость».

— Да, возможно, это может сработать, — сказал Адам. — Но нужно раздобыть то, чем можно зажечь огонь. Например, спички.

Возник новый вопрос: где их взять?

— У меня есть предположения, где они могут быть, — сказал Адам. — Но чтобы достать их, мне нужно время. Выкрасть спички будет сложно, но иначе никак.

— Когда я их достану, отдам вам. Хранить у себя не смогу. —

Заключённых могли обыскать в любой момент. Если найдут спички — наказание или даже смерть.

— Лопату достать будет сложнее, — добавил он. — Копать нужно будет в момент побега. Но если будем осторожны… возможно, у нас есть шанс.

Сказав это, Адам ушёл.

Студентам хотелось обсудить всё подробно, но это было невозможно. А Адам больше не хотел обсуждать план: ему нужно было готовиться к самому опасному шагу в жизни.

Во время работы он окинул взглядом окружающих.

«А если пожар навредит им?» — мелькнула мысль. «Но мы ведь не собираемся поджигать бараки с людьми… Лучше сжечь жилище этой ведьмы вместе с ней».

Адам никогда не был жестоким человеком. Но сейчас что-то в нём перевернулось.

Возникло дикое желание сжечь Ильзу заживо вместе с её перчатками, абажурами и прочими вещами из человеческой кожи.

Он хотел, чтобы мучительница, причинившая столько страданий, умерла в собственном аду. Чтобы почувствовала на себе боль своих жертв.

Для Адама это было не просто местью — это была справедливость.

«Она должна быть наказана за всё содеянное. Бога, который её накажет, нет — значит, это сделаю я. Жди, мразь… тебя ждёт страшная смерть. Ты ответишь за всё».

Глава 26 Отражение утраченного

Смятение — именно это чувство испытывал Герберт, слушая Леру, отвечавшую на очередной вопрос.

С внешней стороны это было почти незаметно: смятение вызывал не ответ Леры, а её спокойствие. Голос Валерии звучал ровно — ни громко, ни тихо, движения были плавными.

Хотя в такой ситуации спокойствие служило для неё скорее защитной реакцией психики, сама она по натуре была уравновешенным человеком. И когда человек действительно спокоен, это сразу бросается в глаза.

«Почему она остаётся такой спокойной? Может, просто больна и не осознаёт, в какой ситуации находится?» — думал Герберт, параллельно записывая её слова в блокнот.

Её спокойствие вызывало у него не только удивление, но и настороженность. Мозг Герберта не воспринимал такое состояние как естественное, особенно в этом положении.

Но списать поведение девушки на психическое расстройство не удавалось: Валерия выглядела абсолютно здоровой.

— Почему ты такая спокойная? — внезапно спросил Герберт, когда Лера закончила отвечать.

Сначала он хотел оставить этот вопрос при себе, но любопытство оказалось сильнее. Ему хотелось понять, как человек может сохранять самообладание даже под страхом смерти.

Он знал: она боится — это было очевидно. Любой здравомыслящий человек на её месте испытывал бы страх.

— Что? — переспросила она, решив, что ослышалась.

— Почему ты такая спокойная? — повторил Герберт. — Ты ведь боишься, это видно. Тогда почему так спокойно себя ведёшь?

Лера явно не ожидала такого вопроса и не знала, что ответить. Она не понимала, зачем это ему.

«Может, он хочет проверить, вру ли я?» — подумала она, но задавать встречный вопрос не решилась.

— Я не знаю, — начала Лера, подбирая слова. — Я по жизни спокойный человек… поэтому так реагирую. —

Ей казалось, что от её ответа зависит не только собственное благополучие, но и судьба Ромы с Марком. Если Герберт пытается определить ложь, от этого может зависеть многое.

Герберт молчал около минуты. «Как же ей повезло… хоть понимает ли она это? Нет, наверное, не понимает. Иначе бы не ввязалась в то, из чего не выйдет живой. А могла бы прожить жизнь с этим редким спокойствием. Безрассудство — главный враг человека», — думал он, и наконец произнёс:

— Повезло тебе.

— Повезло? — переспросила Лера, недоумевая.

— Да, — ответил Герберт. — Повезло, что ты спокойный человек. Но, судя по всему, ты сама этого не осознаёшь. —

В его голосе звучали нотки упрёка и лёгкого разочарования, словно он говорил с человеком, который проиграл всё состояние в азартной игре.

— Если бы ты понимала это по-настоящему, ты бы не отправилась туда, где пропадают люди. Ты бы не совершила поступков, что втянули тебя в эту ситуацию. Человек, осознающий ценность своего спокойствия, десять раз подумает, прежде чем действовать так, как ты.

Эти слова вызвали у Леры внутреннюю злость.

«И это я слышу от человека, который поступил не умнее меня… Он вряд ли доживёт до конца войны, а если и доживёт, его всё равно убьют или арестуют. Но об этом он, конечно, не подумал. И всё равно мне нотации читает», — думала она, хотя понимала, что в чём-то он прав.

Да, она могла подумать больше. Но трудно признать это: людям часто проще обвинить других, чем себя. Ей было легче винить Рому, предложившего поехать, чем признать собственную ошибку.

«Нет… я неправильно думаю… Он, как и я, не знал, что так получится».

Эта мысль не была оправданием Герберта — она не собиралась оправдывать его поступки. Это было осознание того, что и он, и она совершили ошибки, не предвидя их последствий.

— Вы ошибаетесь, — заговорила Лера, голос оставался спокойным, хотя внутри всё сжималось. — Это не было безрассудным решением. —

Она старалась не провоцировать его: меньше всего хотелось вызвать агрессию.

— Для большинства людей истории, связанные с тем местом, звучали бы как глупые выдумки. Я действительно всё обдумала и просто не смогла поверить в такие рассказы. Я бы никогда не подумала, что всё закончится подобным образом. —

После этих слов Лера вспомнила свои сомнения по дороге в ту деревню и то, как тогда сказала, что дыма без огня не бывает. Похоже, стоило прислушаться к самой себе.

Герберт ничего не ответил, но в его голове возник вопрос:

«А если бы я был на месте этих троих, как бы поступил? Смог бы рассуждать так, как сейчас?»

Со стороны всегда проще судить. Говорить, что поступил бы иначе — умнее, правильнее. Но стоит оказаться на месте другого человека — и поступаешь так же.

В голову Герберта закрались сомнения: возможно, он зря так резко отнёсся к действиям студентов. Может, будь он на их месте, поступил бы точно так же.

С этими мыслями он удалился, напоследок окинув Леру взглядом. В его глазах она была человеком, обладающим тем, чего не хватало ему самому. Он чувствовал лёгкую зависть — не злую, а тоскливую.

Ему не хватало спокойствия: в людях и в собственной жизни.

Хотя о каком спокойствии можно говорить, когда идёт война? Возможно, если бы не его карьера, он смог бы обрести покой… но по убеждениям он не мог отказаться от этого.

Поэтому спокойствие Валерии стало для Герберта отражением утраченного.

Глава 27 Риск

День Адама проходил как обычно: ранний подъём, утренняя проверка и бесконечная работа. Сегодня — уборка виллы их мучительницы.

Ильза, разумеется, не считала нужным делать это сама. Зачем, если есть бесправные заключённые, которые выполнят всё за неё?

Но именно сегодня наступил момент, которого Адам ждал и одновременно боялся. Он должен был найти спички. После уборки ему предстояло отнести еду троим бедолагам — тогда он сможет передать им украденное. Но сперва нужно было добыть эти спички.

Каждый раз, когда рука тянулась к тумбе или ящику, тело замирало. В голове звучал внутренний крик:

«Не делай этого! Если поймают — будет плохо. Очень плохо. Будет больно. Помнишь, что было с братом, когда он рискнул?»

На секунду ему захотелось всё бросить, снова смириться со своей участью и просто существовать. Но мысль об этом вызывала отврощение.

После разговора о побеге в нём проснулась забытая жажда жить. Он думал, что никогда больше не почувствует её.

Считал, что прежняя жизнь навсегда разрушена и уже нет смысла хотеть будущего. Долгое время он существовал лишь от страха перед смертью.

Но теперь внутри вспыхнула искра. И терять её он не хотел.

Осторожно, с дрожью в руках, он поочерёдно открывал тумбы и ящики. Сердце колотилось так, будто вот-вот разорвётся.

Он постоянно оглядывался, словно ожидая увидеть за спиной разъярённую надзирательницу.

И вдруг… он увидел их.

Спички. Лежали среди безделушек, будто судьба сама оставила их там.

Сердце забилось ещё сильнее. Ладони вспотели. На губах появилась слабая, забытая улыбка.

Когда он последний раз искренне улыбался? Возможно, тогда, когда брат был жив. Когда можно было мечтать о любви, о будущем… а не о том, как дожить до следующего дня.

Он осторожно взял спички, сунул в карман и быстро закончил уборку. Спустя три часа, держа миску с едой, Адам направился к студентам.

Спустившись, он увидел, как Лера и Рома сразу повернулись к нему. Один лишь Марк сидел неподвижно, погружённый в свои мысли.

— Я достал их, — прошептал Адам, протягивая спички. — Спрячьте.

Рома быстро убрал коробок в карман. Все трое ощутили прилив радости и надежды… даже Марк, который наконец поднял взгляд. Но вместе с надеждой вернулся и страх — тяжёлый, липкий:

А если снова ничего не получится? А если нас поймают? Что будет потом? Куда идти, если удастся сбежать?

— Спасибо тебе… спасибо, — тихо сказал Рома.

— Рано благодарить, — ответил Адам. — Сегодня ночью я приду. Мы всё сделаем. Медлить нельзя — пропажу спичек скоро заметят.

С этими словами он ушёл, а трое молодых людей остались ждать, сжимая в себе хрупкую надежду.

Работа Адама не закончилась, Ни о каком отдыхе речи не шло.

Теперь нужно было убрать территорию. На первый взгляд — ничего сложного. Но здесь за малейшую небрежность следовали побои.

Сегодня эта работа играла на его стороне. Ему нужна была лопата — она пригодится ночью. Единственный способ сохранить инструмент — спрятать его в земле или в куче листьев.

Но как сделать это так, чтобы не заметили ни надзиратели, ни другие заключённые?

Другие заключённые могли сдать его сразу — не из злобы, а из страха. Если недосчитались хотя бы одного инструмента, наказывали всех. Адам понимал: он подставляет людей.

«Я делаю им хуже… но иначе нельзя», — думал он, сжимая лопату.

Совесть терзала его. Он представил, как измученные люди будут страдать из-за него. Его передёрнуло. Но пути назад уже не было.

— Ты чего стоишь, тунеядец?! — раздался грубый крик. Удар в спину заставил Адама пошатнуться.

Он обернулся и увидел надсмотрщика — капо.

Того самого, кого назначили следить за остальными заключёнными. Таких, как он, обычно выбирали из уголовников или политических заключённых не евреев.

Одни исполняли роль надсмотрщиков из страха, другие же, как этот, получали от издевательств удовольствие.

Издеваясь над другими, он убеждал себя, что лучше, что выше их.

Хотя где-то глубоко понимал: в любой момент может оказаться на их месте.

— Пр-прошу прощения… — тихо произнёс Адам.

— Что ты там мямлишь? Громче!

— Я прошу прощения! — повторил Адам уже громче.

Ему хотелось вцепиться этому человеку в горло, но гордость здесь была бесполезна. За гордость убивали.

Он вернулся к работе и увидел Филиппа. Старик едва держался на ногах. Последние дни Адам всё думал предложить ему побег… но понимал: старик не выдержит. Ему пришлось бы помогать.

От этой мысли Адаму становилось стыдно.

«Он заслуживает жизни больше, чем я. Когда я уже перестал хотеть жить, он всё равно боролся…»

Он был уверен: будь Филипп на его месте, он бы позвал Адама с собой, даже если пришлось бы бежать на израненных ногах.

В конце концов, он решил, вечером расскажет старику о побеге и предложит присоединиться.

Но судьба решила иначе.

Филипп остановился… и медленно упал.

— Господин… господин, прошу… вставайте! — Адам попытался поднять его, но старик не дышал.

Он ещё надеялся на обморок, но надежды не оправдались. Филипп умер.

Адам медленно опустил тело на землю. Взяв лопату, он продолжил работать.

По его щеке скользнула одинокая слеза.

Когда он только попал сюда, ему часто хотелось плакать. Но со временем это желание исчезло. Здесь слёзы считались преступлением.

Любое проявление эмоций — слабостью, которую карали. Даже дети вынуждены были молчать и терпеть. Адам не раз видел, как малышей, не выдержавших и заплакавших, били или оставляли без еды.

Их родители стояли рядом, бессильные что-либо изменить. Это зрелище ломало душу.

Теперь он чувствовал, что если позволит себе плакать — уже не сможет остановиться.

В этот момент он сам ощущал себя ребёнком, потерявшим отца.

— Вставай, живо! — капо подошёл и пнул тело старика.

Адам отвернулся, сжимая лопату.

Поняв, что Филипп мёртв, надсмотрщик пнул его ещё раз и ушёл.

«Он так хотел жить… Если бы дожил до конца войны, встретил бы старость спокойно», — думал Адам, торопливо стирая слёзы.

«Если сегодня всё получится, у меня будет время вспомнить его правильно.»

В конце дня, убедившись, что поблизости нет ни заключённых, ни надзирателей, Адам спрятал лопату в куче земли и засыпал её сверху.

Как и ожидалось, вскоре раздался крик:

— Не хватает лопаты! Признавайтесь, кто взял?!

Но люди молчали. Никто не был виноват, никто просто не знал, что сказать.

Адам понимал, что сейчас произойдёт, и заранее приготовился к боли.

«Если сегодня всё получится… эта боль будет последней», — подумал он.

Глава 28 Тяжёлый выбор

После того как Адам ушёл, к студентам вошёл уже хорошо знакомый им Герберт. На этот раз у него не было списка вопросов — всего один. Но, пожалуй, лучше бы он задал сотню вопросов о войне, чем этот единственный.

— Назовите имена, фамилии и всё, что вы знаете о людях, скрывающих и помогающих евреям в Польше. Вы ведь знаете таких? — произнёс он, внимательно следя за жестами, мимикой, каждым движением, по которому можно было распознать ложь.

Рома уже собрался сказать, что никто из них ничего не знает. Это была бы ложь — когда-то он слышал о таких светлых людях и, будь желание, мог бы вспомнить.

Но после всего увиденного здесь он не мог выдать никого, кто рискует жизнью ради спасения невинных.

Если бы этот вопрос ему задали до всего пережитого, он, возможно, под страхом сказал бы всё, что знал. Но сейчас что-то внутри не позволило ему это сделать.

«Это максимум того, как я могу искупить вину за свои гадкие шутки о несчастьях этих людей», — подумал Рома. Но Лера заговорила первой.

— Вильгельм Хозенфельд, — произнесла она.

Это имя всплыло в памяти сразу — когда-то она смотрела фильм, куда включили этого человека.

Рома бросил на Леру тревожный взгляд: «Ты ведь соврала… да?» — но она не врала.

Лера считала, что если с этим человеком что-то случится, то на ход истории это почти не повлияет.

Назвать вымышленное имя было слишком рискованно — если сегодня им не удастся сбежать, ложь может раскрыться. Но дело было не только в этом.

Она устала от постоянного страха, что любая неточность может всплыть и обречь их на смерть.

От всего этого, у неё сжимало сердце, в висках пульсировало.

И когда появилась возможность сказать правду, которая почти ничего не изменит, она сделала это рефлекторно — не раздумывая. И почти сразу поняла, что натворила… но было поздно.

— Расскажи подробности, — сказал Герберт, записывая. Человек, которого назвала Лера, был ему незнаком, но его судьбе Герберт уже не завидовал — он прекрасно понимал, что делают с такими.

Слушая Валерию, он ловил себя на мысли, что ему нравится разговаривать с ней, даже если их беседы касались только дела.

Его тянуло не к её лицу, фигуре или каим-то внешним признакам на это Герберт не обращал внимания. Возникшее влечение было не телесным, а эмоциональным.

Его зацепило её спокойствие — редкий дар, которого ему самому так не хватало.

Слушая её ровный голос, он будто сам становился спокойнее. Воздух вокруг словно становился мягче, и дышать было легче. Это ощущение было тёплым, необычным и по-настоящему приятным.

Люди часто тянутся к тем, в ком есть то, чего им самим не хватает.

— Он офицер, служит в Варшаве, — начала Валерия. — Помогает евреям и полякам: выдаёт им трудовые справки и поддельные документы… больше я ничего не знаю.

«Какой же он глупец… помогает паразитам, которых и так скоро истребят. Если бы демоны существовали, он был бы одним из них. Он творит зло и себе, и другим, мешая очищению мира от вредителей».

С такими мыслями Герберт записывал слова Валерии. К таким людям он относился с глубокой ненавистью: в его глазах они были злом, стоящим на пути добра.

А добром он считал «очищение мира» от тех, кого называл паразитами — евреев и цыган. Он был уверен, что подобное зло должно быть уничтожено.

После паузы он неожиданно спросил:

— Откуда ты это знаешь? Откуда у тебя такие знания истории? Ты историк?

Вопрос возник «на ходу» — из желания продлить разговор.

— Нет, — ровно ответила Валерия. — Я учусь на преподавателя истории и параллельно уже работаю по специальности. Оттуда и знания.

Она не понимала, к чему этот вопрос, но предполагала, что это очередная попытка выведать ложь. Другой причины она просто не видела.

После её ответа наступила пауза. Спустя пару минут Герберт нарушил молчание:

— Как тебя зовут?

Это было первое, что пришло ему в голову.

— Валерия.

Постепенно Лера начала догадываться, в чём дело. Он будто бы пытается удержать разговор, переводя его с исторических тем на обычный диалог.

Почему — было неясно, но вспомнив его комментарий о её спокойствии, она предположила, что он тянется к этому состоянию.

Но в отличие от Герберта, Валерия не стремилась к диалогу. Он вызывал у неё неприятное чувство — смесь отторжения и неприязни. Она не знала точного количества убитых им людей, не знала, скольким он причинил боль, но была уверена: его руки в крови.

Стоило взглянуть на него, как перед глазами всплывала картина: он убивает невинных людей только потому, что они «неправильной национальности».

«Человек, который способен ненавидеть кого-то только за то, что он еврей, отвратителен», — подумала Валерия. Но озвучивать подобное было слишком опасно.

Герберт больше не стал задавать вопросов. Закрыв блокнот, он развернулся и удалился.

— Лера, ты… ты ведь соврала? — заговорил Роман с надеждой. — Ты ведь не сказала ему про реального человека?

Валерия молчала, отвернувшись. Этого хватило, чтобы Рома начал понимать всё без слов. Его лицо исказилось от ярости.

— Значит, ты не соврала, да?! — выкрикнул он. — Как ты можешь называть себя человеком после этого?! Он мог спасти ещё много жизней, но из-за тебя этого не случится! — голос его становился всё громче. — Ты просто эгоистка! Тебе плевать на тех, кого убьют, да?! Наверняка тебе плевать и на меня, и на Марка! Ты думаешь только о себе!

Валерия сжала кулаки. Её прежнее спокойствие исчезло, сметённое внезапным, ярким гневом. Всё, что копилось в ней так долго, прорвалось наружу.

— Да пошёл ты! — крикнула она. — Даже не смей меня обвинять! Это из-за тебя мы вообще оказались в этой ситуации! Если бы не ты, Виола была бы жива, и с нами всё было бы хорошо!

Её крик заставил Рому замолчать. Перед ним стоял будто другой человек — тот, у которого лопнуло терпение и который больше не собирался сдерживаться.

— Единственный эгоист здесь — это ты! — продолжала Лера. — Ты затащил нас в эту глухомань, не подумав о последствиях!

Она замолчала.

— Вот какого ты мнения обо мне… — Рома говорил уже тихо, с болью. — Хорошо. Я всё понял. Но напомню: никто вас не заставлял ехать со мной.

Он отвернулся. Слова Леры ранили его сильнее всего, что было сказано сегодня. Ведь он знал, что она права. Чувство вины съедало его всё сильнее. Раньше он мог закрывать на него глаза, но теперь это становилось почти невозможным.

Как бы он ни убеждал себя, что не знал, чем закончится поездка, это не помогало.

Лера пыталась успокоиться, но слова Ромы звучали в голове снова и снова.

«Он прав… Я эгоистка. Для меня на первом месте моя жизнь. Я не могу заставить себя переживать за других так же сильно. Но разве это эгоизм?» — размышляла она.

«И теперь из-за меня многие люди не получат спасения… потому что я не могу поставить чужие жизни на один уровень со своей собственной».

От этих мыслей Валерии стало дурно.

Марк всё это время молча наблюдал за спором друзей. Когда они замолчали, он уставился в стену. В последние дни он всё чаще видел покойную Виолетту — но не такой, какой она была при жизни.

У неё отсутствовала рука, часть головы, а от живота до груди тянулась рваная кровавая рана, похожая на месиво из органов и костей. Но его это не ужасало. Он твердил себе:

«Ей уже не больно. Главное — она со мной».

Вот и сейчас его взгляд был устремлён на неё.

— Видишь, милая, — шептал Марк стоящей рядом Виолетте. — Поругались. Друг друга за живое задели. Ох, какие же наши друзья всё-таки отвратительные…

Раньше она лишь молча слушала, но сейчас заговорила.

— Они сходят с ума, Марк. Как и ты. Поэтому мы с тобой и разговариваем.

Её голос был хриплым, словно в горле что-то застряло. Марк попытался ответить, но Виолетты уже не было.

«Она права… Я на пороге безумия. И они тоже скоро сойдут с ума… Надо бежать отсюда, пока мы совсем не потеряли рассудок», — подумал он, тяжело вздохнув.

Глава 29 Страшная месть

— Идёмте скорее! — раздался голос Адама, который стремительно спустился к студентам. В одной руке он держал лопату, в другой — охапку сухой травы; та же трава торчала из его карманов.

На лице виднелись свежие синяки — последствия наказания за пропавший инструмент. Всё тело ныло так, что хотелось вывернуться наизнанку, но он держался.

Стоило ему произнести эти слова, как все трое мгновенно выбежали следом в коридор. Адам уже разбрасывал траву.

— Спички, — коротко сказал он.

Рома дрожащей рукой достал коробок и протянул ему. Все трое тяжело дышали — казалось, ноги вот-вот подломятся. Никто до конца не верил, что их план может сработать.

Казалось, стоит ошибиться хоть на шаг — и всё рухнет: Адама убьют сразу, а их ждёт участь хуже смерти.

Адам зажигал спички одну за другой. Пол, сухая трава, ткань, деревянная мебель — всё вспыхивало быстро и ярко.

Он действовал стремительно, но внутри трясся ничуть не меньше студентов. Страх смешивался с другим — куда более сильным чувством.

Он думал о мести.

О той, кто по собственному желанию избивала, калечила, убивала — женщине, которой было всё равно, кого пытать: ребёнка, старика, мужчину или женщину.

Адам часто видел, как Ильза хлестала заключённых только за то, что они попались ей на глаза. И сам он не раз оказывался под её ударами.

Перед глазами всплыла её улыбка — широкая, довольная, растянутая от наслаждения чужой болью.

«Сегодня ты будешь наказана. Сегодня почувствуешь на своей коже то, что переживали твои жертвы. Это самое малое, что ты заслуживаешь,» — думал Адам, и в уголках губ мелькнула тень улыбки.

Он представлял, как огонь охватывает её тело. Как она будет кричать, захлёбываясь болью, которую сама дарила другим. Как вместе с ней сгорит и её коллекция вещей из человеческой кожи.

«Справедливость будет восстановлена...»

Огонь стремительно распространялся, перекидываясь на стены и мебель.

— Пойдёмте. Скоро всё охватит… — Адам резко обернулся.

На улице студенты жадно вдохнули холодный воздух. Они отошли между бараков, прячась в тени. Нужно было дождаться суматохи.

«Неужели у нас может получиться?» — думал Рома, чувствуя, как внутри бушует буря из страха и слабой надежды. Он нервно оглядывался по сторонам, ожидая, что их обнаружат.

Валерия не позволяла себе верить. Уже однажды она поверила — и надежда разбилась. Она решила: поверит только тогда, когда они окажутся в 2025.

У Марка было плохое предчувствие. Слишком сильное. Ему казалось, что случится что-то, что разрушит их план. Но страннее всего было то, что эти мысли не вызывали в нём обычного ужаса. Он словно смирился.

«Если Бог решил наказать меня за то, что я причинил боль другу, значит, так нужно. Остается только смириться. Господь знает лучше».

Но где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда: они сбегут, вернутся в своё время, и он снова увидит семью, маму, папу, сестру.

Крики и беготня раздались довольно быстро.

— Пора. Пойдёмте, — сказал Адам.

Но едва они сделали шаг, как раздался грубый, знакомый голос:

— Ты что здесь делаешь? А это кто такие?

Адам резко обернулся — перед ним стоял тот самый капо, что днём ударил его в спину.

Не раздумывая, он размахнулся и ударил его лопатой по голове. Надо было вырубить его — иначе тот поднимет тревогу.

Но на этом Адам не остановился.

Перед его глазами вновь вспыхнула сцена: надсмотрщик пинает мёртвое тело Филиппа, избивает заключённых из-за пропавшей лопаты, унижает и самого Адама.

Внутри вспыхнул гнев — яркий, обжигающий, долгие месяцы копившийся в душе. Желание выместить всю эту боль накрыло его мгновенно.

И теперь, когда возможность наконец появилась, он не собирался сдерживаться.

Размахнувшись, Адам нанёс удар лопатой по уже лежащему без сознания капо. Затем ещё один. И ещё.

Перед глазами снова и снова вставала картина: тело Филиппа, которое этот человек пинал, словно старик был мусором. И с каждым ударом, вспоминая это, Адам бил всё сильнее, теряя чувство меры.

— Сдохни, мразь! Сдохни! — кричал он, захлёбываясь яростью. — Как ты только посмел?! Да он тебе в отцы годился!

Студентам, стоявшим рядом, становилось всё более не по себе. Никто не решался подойти и остановить Адама.

— Больно тебе, да?! — сипло выкрикнул он. — А мне тоже было больно!

Он уже не отдавал отчёта своим действиям. Гнев застилал глаза, превращая всё вокруг в кровавый туман — будто сам сатана овладел им.

Он даже не заметил, как разбил голову капо: на лопату брызнули красные капли, стекли тонкой струёй.

— Хватит. Всё, хватит! У нас мало времени! — дрожащим голосом сказал Рома и осторожно коснулся его плеча.

Адам будто очнулся. Он замер, увидев тело с размозжённой, окровавленной головой, и резко отшатнулся.

«Что… что я натворил?..» — мелькнула мысль.

Да, он хотел мести. Хотел, чтобы этот человек был наказан. Но когда понял, что, возможно, сам убил его, Адам ощутил себя чудовищем, способным на страшное.

Но тут же поднялась другая мысль:

«Я не должен себя винить. Он заслужил это».

— Да… ты прав, — выдохнул Адам, пытаясь выровнять дыхание. — Пойдёмте. У нас мало времени.

Они подошли к проволоке и по очереди начали копать. Все четверо были слишком ослаблены; одному человеку работа бы не далась.

Но каждый старался копать как можно быстрее — теперь каждая секунда была на счету. Страх впервые оказался полезен: он подгонял, заставлял ускоряться.

Когда отверстие было готово, Адам отбросил лопату. Один за другим они пролезли под проволокой, двигаясь предельно осторожно: одно неверное движение — и ток убьёт на месте.

Наконец все четверо оказались по ту сторону заграждения. Ещё немного — и свобода. Но расслабляться нельзя: по периметру стояли вышки, дозорные, прожекторы.

— И куда теперь?.. — тревожно спросил Рома.

Адам уже собирался ответить, когда раздался выстрел. Потом второй. Затем крик — явно обращённый к ним. Через секунду прогремели новые выстрелы.

Не сговариваясь, они сорвались с места.

Усталость исчезла, будто её не было — адреналин ударил в голову. Дыхание перехватило.

Хотелось упасть, закрыть голову руками, но страх толкал вперёд. Казалось, в любую секунду пуля впьётся в спину, плечо или затылок — и тогда всё закончится.

Постепенно выстрелы стихли, но они продолжали бежать, пока не скрылись в лесу. Остановились только тогда, когда лёгкие начали гореть. Все четверо рухнули на землю, хватая воздух ртом.

— Нас… — Лера с трудом говорила. — Нас будут искать…

— По дороге решим, что дальше делать. — сказал Адам, поднимаясь. — Нам нельзя оставаться на одном месте.

За ним поднялись Роман, Валерия и Марк. Быстрым шагом они двинулись глубже в лес. Ни у кого не было ни плана, ни чёткого понимания, куда идти — это им ещё предстояло решить.

Но главное было достигнуто: свобода.

Пусть опасность никуда не исчезла, пусть впереди их ждала неизвестность, — студенты сделали этот шаг. Маленький, но шаг к возвращению. И уже одно это давало силы идти дальше.

Глава 30 Свобода без покоя

Наступил рассвет. Беглецы всё ещё шли по дороге, время от времени прячась в кустах и оврагах.

Вот и сейчас они сидели в одном из оврагов, прикрывшись ветками и листьями, боясь даже дышать. Сверху доносились шаги и голоса.

— Sie sind nicht hier

(Их здесь нет, ) — произнёс один из мужчин, судя по звукам остановившийся прямо над ними.

— Sie konnten nicht weit kommen, sie waren irgendwo in der Nähe…

(Они не могли уйти далеко, они где-то поблизости, ) — ответил другой.

В этот момент Рома и Лера, которых трудно было назвать верующими, мысленно молились всем богам, о которых когда-либо слышали, лишь бы эти двое не подошли на шаг ближе.

От напряжения и ожидания худшего у Леры, Ромы и Марка на миг возникло дикое желание выйти самим, поднять руки и сдаться, лишь бы всё закончилось.

Но у Адама подобной мысли не возникло ни на секунду: никакой страх не заставит его вернуться в тот ад, из которого он чудом вырвался.

Ещё пару минут сверху слышался разговор, а затем всё стихло: ни шагов, ни голосов. Но студенты и Адам не собирались рисковать. Только спустя десять долгих минут они позволили себе выбраться из оврага, который стал их спасением.

— Бог нас в очередной раз уберёг… — пробормотал Марк, поднимаясь.

— Я тебя прошу, не говори таких глупостей, — сказал Адам. — То, что мы сейчас живы — только наша заслуга.

Марк хотел ответить, но Адам заговорил первым:

— Слушай, даже не начинай. Я раньше тоже надеялся на Бога. Когда приходилось терпеть побои, унижения и голод, я молился, просил помощи. Но в итоге мне не помог ни Яхве, ни Христос, ни Аллах.

Он замолчал на пару секунд.

«И все таки, верующие странные люди. Сами сочиняют себе богов, а потом яростно спорят за правду в своих же сказках. А правды-то и нет. Я знаю. Проверял. Взывал ко всем подряд — молчание было мне ответом.»

После этой мысли он тихо добавил:

— Мой тебе совет: верь хоть в Бога, хоть в Будду — это твоё право. Но сто раз подумай, прежде чем всерьёз надеяться на это. Может наступить момент, когда ты очень сильно разочаруешься.

Марк молча слушал, не находя ответа. Адам не злился на Бога — он не мог злиться на того, кого нет.

— Так, нужно решить, куда идти дальше, — заговорила Лера. — Какой смысл просто бродить по лесу?

— Верно… а то умрём тут от голода и жажды, — согласился Адам.

Наступило молчание. Каждый пытался придумать хоть какое-то решение.

В этот момент Рома вспомнил статью, которую когда-то читал в интернете.

— Если я правильно помню… Здесь где-то рядом… Как же этот город назывался… — он нахмурился. — Точно. Веймар.

— Чудесная идея, если не учитывать, что мы вообще не знаем, куда идти, — с упрёком сказала Лера.

Она понимала, что сейчас нужно забыть обиды, но даже взгляд на Романа заставлял вспоминать его слова:

«Ты просто эгоистка! Тебе плевать на тех, кого убьют?! Ты думаешь только о себе!»

Эти слова резали сильнее ножа.

— Его можно найти по протоптанным тропинкам. Или идти вдоль реки. Это детям в школе рассказывают… но, видимо, не всем, — саркастично ответил Рома.

Он злился не меньше Леры. Он тоже не мог забыть её слова и поступок, которому не видел оправдания.

— Подождите, идти туда — самоубийство, — сказал Адам. — Там нас в первую очередь найдут. Или кто-то из местных что-то заподозрит и сдаст.

— Нам нужно пойти в церковь, — внезапно сказал Марк.

Все трое уставились на него как на сумасшедшего.

«Он точно тронулся… Какая ещё церковь?» — подумал Рома.

— В церквях помогают людям. Пока мы будем там, сможем придумать, что делать дальше, — пояснил Марк.

— Мы не можем быть уверены, что нам помогут, — возразил Адам. — Здесь религия уже ничего не значит.

В нацистской Германии церковь утратила своё прежнее влияние. Католические храмы формально не закрывали, но за ними строго следили. Христианская вера была невыгодна для нацистов: она учила состраданию, порицала ненависть и утверждала, что все люди равны перед Богом — а это прямо противоречило идеологии рейха.

Поэтому для руководства Третьего рейха христианство воспринималось как опасное влияние, почти как вирус.

Генрих Гиммлер говорил об этом открыто, называя христианство «опасным восточным вирусом».

— Но у нас нет других вариантов. Если мы останемся в лесу, нас рано или поздно найдут, — сказал Марк.

После короткого обсуждения все согласились: выбора действительно не было.

Они пошли дальше, всматриваясь в тропинки, речку — всё, что могло вывести их к Веймару.

— Кстати, как вас зовут? — спросил Адам, вспомнив, что до сих пор даже не знает имён людей, с которыми совершил такое большое дело.

Когда ребята представились, он кивнул:

— Рад познакомиться. А я Адам. — Он на мгновение замолчал, затем продолжил: — Вы говорили, что всё расскажете. Так кто вы такие? И откуда знаете, что война закончится через три года?

Студенты молчали, не зная, что ответить. Стоит ли говорить правду, которая звучит как детская выдумка?

— Мы можем рассказать, но тебе это покажется глупым, — начал Рома. — И я сомневаюсь, что ты поверишь.

— Так… — начал он снова, пытаясь подобрать слова. — Мы… ну… мы…

— Да говори уже, — раздражённо бросил Адам.

— Ладно ладно. — Рома глубоко вдохнул. — Мы из будущего.

Лицо Адама резко изменилось. На нём появилось непонимание. Ему показалось, что он ослышался.

— Что? — переспросил он.

— Мы из будущего, — повторил Рома уже ясно. — Хочешь верь, хочешь нет. Но именно поэтому нас изолировали отдельно, а не бросили к другим узникам.

Адам пытался убедить себя, что Роман врёт. Он ждал, что тот сейчас рассмеётся, скажет, что это шутка, и объяснит всё нормально.

Но лицо студента оставалось серьёзным, да и зачем ему так шутить.

И одежда у этих людей действительно была странной не типичной для его времени.

Постепенно Адам начал понимать, что Роман, возможно, говорит правду. Но его мозг отказывался принимать это: такая информация могла перевернуть его мир с ног на голову.

— Я всё понял. Давай закроем тему, —

быстро сказал Адам.

Ему не хотелось спрашивать, как они сюда попали или что будет в будущем. Адам не хотел думать об этом. Для него это было слишком тяжело от подобных мыслей начинала болеть голова.

Есть вещи, которые человеку лучше не знать: то, что разум не способен вместить, иногда нужно просто оставить в покое.

Когда они продолжили путь, к Адаму пришло осознание, которое могло прийти лишь сейчас, когда он действительно оказался на свободе:

«Я буду жить. У меня будет нормальная жизнь. Через три года всё станет как раньше».

От этих мыслей по его щекам сами собой покатились слёзы. Он медленно вытер их рукавом — это были слёзы счастья, слёзы человека, которому вернули желание жить.

Ему хотелось плакать снова: от одной мысли, что всё может вернуться на свои места. Что можно будет снова проводить время с друзьями, думать о будущем, о семье, о карьере.

Простое человеческое «потом», которое ещё вчера казалось недостижимым, вдруг снова стало реальным.

Оставшийся путь они шли молча, периодически останавливаясь: идти без передышки было тяжело. Всех клонило в сон, но засыпать было слишком опасно. Нужно идти дальше и не терять время. Сильный голод и жажда только усиливали усталость.

Шли они недолго, около часа, прежде чем оказались среди домов, заведений и людей. Студенты во второй раз ощутили себя так, будто попали в старый фильм. Отовсюду доносились разговоры, смех, шаги, звуки старинных автомобилей. Они остановились как зачарованные: архитектура, мужчины и женщины в элегантных костюмах, платьях и пиджаках. Всё это завораживало.

Для людей XXI века, привыкших к иной городской жизни, происходящее казалось необычным, будто они оказались не просто в другом времени, а в другом мире.

И несмотря на страх и усталость, эта картина была прекрасной, живой, притягательной.

— Думаю, разговаривать с местными — плохая идея, — сказал Адам.

Он был абсолютно прав.

По лицу Адама сразу можно было понять его происхождение.

А если кто-то заметит — всё закончится плохо.

Оставалось только самостоятельно найти церковь…

и надеяться, что там ещё помнят, какой вере служат.

Глава 31 Два взгляда на Бога

Можно сказать, что им повезло — никто из прохожих не обращал на беглецов никакого внимания. Они держались людных мест, стараясь затеряться в толпе. Все четверо то и дело оглядывались по сторонам, выискивая церковь.

— Я её вижу. Вот она, — вдруг произнёс Рома и указал вправо, где возвышалась церковь в стиле барокко.

Увидев здание, он не сразу понял, что это действительно храм: его глаз привык к православной архитектуре, столь непохожей на католическую.

— Отлично. Идёмте скорее, — сказал Адам.

Внутри церковь оказалась такой же красивой, как и снаружи. Людей почти не было — лишь несколько пожилых прихожан сидели на стасидиях, опустив головы в тихой молитве.

В воздухе витал аромат ладана, воска и старого дерева.

За алтарём стоял священник лет пятидесяти в длинной чёрной сутане, читавший молитву. На стене позади алтаря был изображён распятый Христос — немой символ жертвы, принесённой за человеческие грехи.

Священник стоял лицом к алтарю и не заметил, как они вошли.

Сев на стасидии, ребята стали ждать, пока он закончит. Постепенно тревога начала отпускать: его ровный, спокойный голос действовал почти как колыбельная, от которой начинало клонить в сон.

Когда молитва закончилась, пожилые прихожане стали расходиться. Рома подошёл ближе.

— Извините… — начал он. Теперь все увидели лицо священника — оно совершенно не соответствовало мягкости его речи: строгое, холодное, суровое.

Его легко было сравнить с Клодом Фролло из Собора Парижской Богоматери Виктора Гюго, только гораздо старше и жёстче.

— Entschuldigen Sie? (Что простите?) — ответил священник, не понимая русского.

Адам, знавший немецкий, заговорил:

— Vater, bitte hören Sie zu. Geben Sie uns vorübergehenden Schutz. Helfen Sie uns – wir haben keinen anderen Ort.

(Отец, прошу вас, выслушайте. Дайте нам временное убежище. Нам больше некуда идти.)

Священник хотел было ответить, но, всмотревшись в их лица, резко изменился. Черты перекосило, и выражение его стало мерзостным — словно перед ним стояли самые отвратительные грешники.

— Gotteslästerer… und die Brut des Teufels. Ich erkenne euch sofort…

(Богохульники… дьявольское отродье. Я вас сразу узнаю…)

Он понял, что Рома и Лера — славяне, Марк — кавказец. Все трое православные. Для Густава, так звали священника, православные не были христианами — он считал их еретиками, исказителями истинной веры.

Его ненависть распространялась и на евреев: задолго до прихода нацистов он верил в миф о том, что евреи распяли Христа, и считал их народом, созданным Люцифером.

Нацистская пропаганда лишь укрепила его фанатичные взгляды. В глазах Густава Гитлер был почти мессией, избавляющим мир от «посланников дьявола».

— Verschwindet von hier…

(Пошли вон отсюда…) — процедил Густав.

— Was ist hier los?

(Что здесь происходит?) — раздался мужской голос. К ним подошёл ещё один пожилой священник в такой же сутане.

— Diese orthodoxen Schismatiker

(эти православные раскольники), — раздражённо указал Густав на ребят.

— Und das ist Luzifers Schöpfung

(И это порождение Люцифера), — ткнул он в Адама.

— Sie wagten es, in einem heiligen Ort um Asyl zu bitten!

(Они осмелились просить убежища в святом месте!)

По лицу второго священника — Альфреда — эмоций заметно не было, но внутри поднялась волна негодования.

Гнев — смертный грех, и он подавил его, но считать Густава братом по вере было всё труднее: Христос учил любви, а мысли Густава были пропитаны ненавистью.

— Wenn diese Menschen Schutz brauchen, muss die Kirche ihn gewähren.

(Если этим людям нужно убежище, церковь обязана его дать.) — спокойно сказал Альфред.

— Ja, aber nicht Ketzern und Juden!

(Да, но не еретикам и жидам!) — прошипел Густав.

От этих слов в Адаме вспыхнула ярость, которую он едва удержал.

«Жиды… Люциферское порождение… За что я заслужил эти слова?»

Он не верил ни в Люцифера, ни в рай, и ему было всё равно на богословские оскорбления. Но не всё равно — на взгляд.

Даже священник смотрел на него так же, как охранники в лагере: как на нечто грязное, неправильное.

Альфред заговорил твёрже:

— Der Herr verurteilte Zorn und Hass. Vergessen Sie dies nicht, Vater Gustav.

(Господь порицал гнев и ненависть. Не забывайте об этом, отец Густав.)

— Liebe deinen Nächsten… Liebe deine Feinde… — процитировал он. — Wirst du wirklich gegen die Worte Christi handeln?

(Возлюби ближнего… Люби врагов твоих… Неужели вы пойдёте против слов Христа?)

Густав открыл рот, но Альфред перебил:

— Ich respektiere dich, aber diese Menschen werden Schutz bekommen. Ich werde nicht gegen Christus handeln.

(Я уважаю вас, но эти люди получат убежище. Я не пойду против Христа.)

Лицо Густава перекосило от злобы, но он понимал: спорить в церкви неправильно.

— Es ist gut, schützt sie, wenn ihr wollt… aber denkt daran, dass ihr die Feinde Christi beschützt.

(Хорошо, защищайте их, если хотите… Только помните, что вы защищаете врагов Христа.) — сказал он, повысив голос. Затем развернулся и ушёл.

— Не бойтесь, дети мои. Вы получите убежище, — произнёс Альфред неожиданно на русском.

Он решил, что славянам так будет проще. Ещё в 1906 году он жил год в Российской империи — тогда и выучил язык.

— Спасибо… спасибо вам большое, — проговорил Марк. Он впервые за долгое время почувствовал исходящее от кого-то тепло — спокойную, настоящую доброту.

— Не стоит благодарности. Господь учил именно этому, — мягко ответил Альфред. — Идёмте за мной.

Он привёл их в светлую комнату с небольшим столом, несколькими стульями и иконами апостолов и Святой Богородицы.

Альфред не стал расспрашивать, что произошло и почему этим людям нужно убежище: он решил, что, если они захотят, расскажут сами, а его дело — выслушать, как подобает священнику.

Позже им принесли еду и воду. Сразу после трапезы усталость взяла своё: они уснули прямо за столом, впервые за долгое время позволив себе хоть немного расслабиться.

Но их трудности на этом не закончились — впереди нужно было продумать дальнейший план действий.

Глава 32 Подъём и падение

Спустя несколько часов четверо людей начали просыпаться — сначала даже не понимая, где находятся. Но через пару секунд память вернулась: побег, церковь, два священника, похожие на инь и янь.

— Мы не можем здесь задерживаться, — заговорил Адам. — Тот священник, который не знает русского, совсем не рад нашему появлению. Он ненавидит вас за то, что вы православные, а меня — за то, что я еврей.

В голосе звучали одновременно злость и усталость.

— Хотя чему я удивляюсь… — добавил он горько. — Я и не думал, что немецкий священник отнесётся к нам иначе. Удивительно только, что второй священник не поддержал его.

— Поверить не могу, что он и правда священник, — сказал Марк. — Как человек, ненавидящий других, может называть себя христианином?

Он задавал этот вопрос самому себе и не находил ответа. Марк знал про пропаганду, царившую в то время, но всё равно не мог признать Густава братом по вере.

«Он служит сатане, а не Господу», — подумал Марк.

— Поверь, ещё как может, — ответил Адам. — И он не один такой.

Он вздохнул и продолжил:

— Но сейчас нужно думать о другом. Что мы будем делать дальше? Нам нельзя здесь оставаться.

— Единственное, что нам нужно, — попасть в Россию, — сказала Валерия. — Ты с нами?

Адам задумался. В СССР у него никого не было, но и идти ему было некуда. В Польшу возвращаться было опасно.

— Да, — наконец ответил он.

Он не знал, какие территории СССР уже оккупированы, но был уверен: если бы Москву взяли — он бы уже об этом услышал.

«Буду искать убежище на свободных территориях. Возможно, в Москве. А после войны вернусь в Польшу», — решил он.

— Я скоро вернусь. И подумаю, что делать дальше. Вам бы тоже стоило, — сказал Адам, вставая.

Адам вышел к алтарю. Там стоял Альфред, только что закончивший молитву.

— Извините… могу я поговорить с вами? — спросил Адам.

Он видел в этом человеке того, кому можно довериться. Того, кому можно излить всё то, что годами давило на грудь.

— Я слушаю тебя, дитя моё, — мягко ответил Альфред.

Адам замолчал на несколько секунд, подбирая слова.

— Сначала я верил, что всё скоро закончится… — начал он тихо. — А потом умер брат. Я не знаю, живы родители или нет… остаётся только надеяться. Но и в этом я сомневаюсь.

Он сглотнул.

— Потом я оказался в концлагере… Нет, это был… — он запнулся, словно пытаясь подобрать правильное слово. — Ад. Самый настоящий ад на земле. Я видел его. Я был в нём.

Он говорил медленно, словно каждое слово резало горло изнутри.

— Я видел, как падали и умирали молодые ребята, которым ещё жить бы и жить. Видел, как били детей за слёзы. Видел их родителей, вынужденных смотреть на это…

Голос дрогнул.

— В Польше ко мне относились как к грязи. Как будто я не человек, а мусор. Я не понимаю… — его голос стал громче. — В чём моя вина? В чём вина убитых и замученных?!

В глазах Альфреда появилось сочувствие. Он был первым немцем, кто смотрел на него не с ненавистью, а как на человека — на душу Божью. Ему было всё равно, кто перед ним: еврей, цыган, русский. Для него все были равны перед Господом.

— Никто не уйдёт от Божьей кары, — тихо сказал Альфред. — Настанет день, когда все предстанут на Страшном суде. Зло не останется без наказания.

А ты — не один. Бог с тобой.

Это не защитило Адама, но дало возможность выговориться — а этого ему так не хватало.

Рома посмотрел на Валерию. Она даже не повернула головы. Он почувствовал, как внутри что-то разрывается, словно из жизни навсегда ушёл близкий человек. Ему не хотелось терять сестру, но и оправдывать её поступок он всё ещё не мог.

«Но ведь она сказала про меня правду… Если бы не я со своей тупой идеей, ей бы не пришлось совершать это…»

— Лера… — начал он.

Она не отреагировала.

— Ты… прости меня. Я наговорил лишнего.

Валерия медленно повернулась.

— В чём-то ты был прав, — тихо сказала она. — Я правда волнуюсь в первую очередь за себя. Я не могу думать о других так же, как о себе…

Пауза. Потом она добавила:

— И ты меня тоже прости.

Слова были не до конца искренними — она всё ещё винила его. Но понимала: сейчас нельзя вести себя как ребёнок.

— Что-то Адама долго нет… — проговорил Рома.

— Нужно ещё раз поблагодарить того священника. Заодно посмотрим, где Адам, — сказал Марк.

Они вышли из комнаты — и увидели Адама рядом с Альфредом.

— Вот ты где… — начал Рома.

И в этот момент вошёл Густав, а за ним человек в форме.

Все четверо застыли. Им показалось, что это галлюцинация. Не может быть, чтобы после всего они оказались пойманы. Они слишком много прошли — не для того, чтобы всё закончилось вот так…

— Hier sind sie, — («Вот они») сказал Густав, указывая на студентов и Адама.

Вооружённый резко бросил:

— Folge mir, sonst erschieße ich dich gleich hier.

(«Идите за мной, иначе пристрелю прямо здесь.»)

Он демонстративно сжал пистолет.

Но студентов ужасало даже не оружие — а то, что ждало их дальше.

У всех троих закружилась голова, дыхание стало тяжёлым, будто в горле стоял ком, а из носа медленно потекла кровь.

«Нет… нет… нет… Я ни за что туда не вернусь», — подумал Адам, едва услышав слова вооружённого.

Он резко схватил стоявшую рядом икону и со всей силы ударил ею о стену. Стекло со звоном разлетелось. Адам поднял крупный осколок, порезав ладонь, но боль не имела значения.

Вооружённый вскинул оружие — решив, что Адам бросится на него.

Но Адам преследовал совсем другую цель.

— Kein Abschaum… du wirst mich nicht vor anderen töten. Ich werde nicht zulassen, dass du eine demonstrative Hinrichtung arrangierst…

(«Нет, мразь, ты не убьёшь меня на глазах у других. Я не дам тебе устроить показную казнь…»)

Он поднял осколок к горлу.

«Похоже, не судьба мне снова узнать, что такое нормальная жизнь. Дурак… зря надеялся. Но я не умру как узник. Я умру свободным».

И Адам нанёс себе глубокий порез в области шеи, перерезав сонную артерию.

Его тело рухнуло на пол, мгновенно заливаясь кровью.

Всего пару секунд Адам ощущал жгучую боль, но она казалась ничтожной — ведь вскоре всё закончится вместе с его жизнью.

«Напрасно люди боятся смерти. Она не страшна. Она освобождает. Наконец-то и я свободен. И это уже навсегда».

Это были его последние мысли.

Студенты едва сдерживали крик.

«Что же ты сделал… зачем…» — пронеслось в голове у Ромы.

Леру трясло. «Нам конец. Нас уничтожат…»

— Hör auf! Was machst du?! Hast du vergessen, dass du in der Kirche bist?! — воскликнул Альфред.

(«Хватит! Что вы творите?! Вы забыли, что находитесь в церкви?!»)

— Wenn Sie die Flüchtigen verstecken, werden Sie sehr ernste Probleme haben.

(«За сокрытие беглецов у вас будут серьёзные проблемы.»)

— Verschlimmern Sie Ihre Situation nicht, — добавил вооружённый холодно, хотя голос дрожал от раздражения.

(«Не усугубляйте своё положение.»)

— Fürchte Gott, er sieht alles, — твёрдо произнёс Альфред.

(«Побойтесь Бога. Он видит всё.»)

— Alter Idiot! Wenn du nicht die Klappe hältst, mache ich dir solche Probleme, dass selbst dein Gott nicht hilft!

(«Старый идиот! Если не заткнёшься, я тебе такие проблемы устрою, что даже твой Бог не поможет!»)

Студентам не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Мысль о побеге мелькнула лишь на секунду — убежать от вооружённого было невозможно.

Альфред посмотрел на Густава. Во взгляде того не было ни сожаления, ни сомнений.

«Я освободил храм Божий от нечести», — думал Густав, глядя на уходящих студентов. Он был уверен, что поступил правильно — как «истинный католик», выдав раскольников и «люциферское порождение».

«Ты не мой брат по вере… Ты служишь убийцам, а не Богу», — с горечью подумал Альфред.

Глава 33 Переломный момент

И вновь студенты оказались в том самом подвале, из которого только недавно сбегали. Перед ними стояла Ильза.

Она кричала во весь голос, размахивала руками. Огонь не смог убить её: на лице не было ни единого ожога.

У Ромы и Леры возникло чувство несправедливости. В жизни принято считать, что добро побеждает зло.

Им было не ясно, почему Адам, которого считали воплощением добра, помогавшего им сбежать, был вынужден покончить с собой. А зло оставалось невредимым.

«Похоже, добро побеждает только в сказках. В реальности чаще всё наоборот: добро гибнет от рук зла…» — пронеслась мысль в голове Ромы.

«Огонь не смог убить её, но это не значит, что она останется без наказания. Когда придёт время, она получит всё, что заслужила», — подумала Лера, вспоминая, чем закончится жизнь Ильзы. А закончится она арестом и самоубийством.

Молодым людям было не ясно, что именно вопит женщина, но по её крикам стало ясно одно: им придётся отвечать за содеянное.

— Merkzieh Kreatur! Ich werde dich bereuen lassen, dass du geboren wurdest!

(«Мерзкие твари, я заставлю вас пожалеть, что вы родились!») — кричала Ильза.

Её взгляд упал на лицо Марка. На нём играла лёгкая улыбка, лицо было расслабленным, словно он не понимал, где находится и перед кем.

— Warum lachst du mich aus!?

(«Ты смеёшься надо мной!?») — закричала Ильза.

— Марк, прекрати, что ты делаешь?... — прошептал Рома.

— Что такое, Ромочка? Ты боишься эту дьяволицу? А зря! Нужно бояться только Бога, — ответил Марк.

Роме и Лере стало очевидно: он не в себе. Безумие окончательно окутало его. Ильза, не знавшая русский, не понимала ни слова, но улыбка на лице Марка, которая для неё была оскорблением, всё сильнее выводила её из себя.

Её рука схватила волосы Марка, она со всей силы ударила его головой об стену. Марк ощутил резкую боль, тошноту и звон в ушах, но ему казалось, что это не его боль.

Он не смотрел на Ильзу, а на стоявшую рядом Виолетту. Несмотря на изувеченный вид, её улыбка казалась Марку родной и успокаивающей.

— Не бойся, солнце… не бойся… — говорила она хрипловатым, но ласковым голосом.

— Потерпи немного… ты ведь сам понимаешь, что живым не выбраться. Тогда закончи это, не мучай себя, — добавляла Виолетта.

— Да, ты права… — прошептал Марк. Он не сопротивлялся даже после следующих ударов, после которых по его голове медленно стекала тёплая красная жидкость.

Голова разрывалась от боли, но слова Виолетты помогали терпеть.

— Прекрати! — закричал Рома. Не в силах смотреть на происходящее, он перестал бояться Ильзу; его пугало только одно: что это может стать последним моментом, когда он видит Марка живым.

Услышав крик Ромы, Ильза остановилась и отпустила Марка. Он упал на пол.

— Wagen Sie es nicht, in diesem schmutzigen Tierton mit mir zu reden!

(«Не смей говорить со мной в таком тоне, грязное животное!») — выпалила она.

Марк медленно повернул голову к Роме и Лере. «Дайте ей себя убить… Рано или поздно вы всё равно умрёте. Мы были в розовых очках, надеясь выбраться живыми. Тот дождь стал нашим приговором…» — думал он.

— Настанет момент, когда ты отправишься в ад за всё содеянное… — еле слышно прошептал Марк.

Его последние мысли были о сестре и родителях. «Они никогда не узнают о том, что случилось… Бедная Наташенька… Но со временем они смогут смириться и жить дальше. На это я надеюсь…»

Ильза взглянула на Марка. Она не собиралась убивать его, но сила её удара оказалась смертельной.

Травма головы была несовместима с жизнью. Однако это мало её волновало: в случае чего она могла сказать, что он умер от болезни или сам себя убил.

Она подошла к Роме и схватила его за запястье, резко вывернув его. Раздался хруст, и острая боль словно ударила током. Роман закричал; вскоре крик перешёл в хрип.

Лера стояла в ступоре. Всё плыло перед глазами, словно она находилась в страшном сне. «Стой на месте, не провоцируй её», — твердил мозг.

Но когда запястье Ромы сломалось, она перестала здраво думать: в голове были мысли лишь о друге, который мог повторить судьбу Марка. Несмотря на злость на Рому, она не желала ему смерти и боялась потерять его.

Лера сама не заметила, как сжала руку женщины, держащей Рому.

Отдернув руку, Ильза сняла со своих волос шпильку. В следующую секунду Валерия почувствовала адскую боль в левом глазу.

Ильза не смогла выкалать глаз полностью, но сильно его повредила. Лера отступила и зажмурилась. Ей хотелось кричать во всё горло, но не получалось даже вдохнуть.

Она медленно опустилась на колени, схватившись за лицо, а затем отключилась. Рома вскоре сделал то же самое.

Ильза смотрела на это с удовлетворением. Осознание своего превосходства и власти приносило ей сильное удовольствие.

То, что она сделала, было не только мерой наказания за побег: это было её желание своими руками причинить боль, насладиться криками и ещё раз убедиться в собственной вседозволенности.

«Они это заслужили, за то, что совершили зло, когда проявили неповиновение. Эти двое должны быть благодарны, что остались в живых. Но нечего, придёт время, и я лично от них избавлюсь», — думала Ильза, уходя кинув на студентов пренебрежительный взгляд.

Роман очнулся первым. Запястье ужасно болело.

Тела Марка не было, и он понял, что лучшего друга больше нет. Хотелось разрыдаться, как маленькому ребёнку, но на это не было сил.

«Я был так груб с ним… называл фанатиком… я просто отвратителен. Если бы только знал…» — думал Роман, опуская голову.

— Прости меня… прости за то, что наговорил… — шептал он.

Через пять минут очнулась Валерия. Боль никуда не исчезла, только немного притупилась. Левый глаз почти не видел: только чёрные пятна и размытую картинку.

— Я… я полуслепая… — заговорила она. — Я полуслепая! Как мне теперь дальше жить?! — кричала она, вцепившись в волосы, хотя голос едва проходил через боль.

— Какая теперь разница… — сказал Роман. — Мы почти мертвы. Нам отсюда не выбраться. Остаётся только смериться… —

Лера не узнавала его: от жизнерадостного, веселого парнишки не осталось ничего. Перед ней был совершенно другой, незнакомый человек.

— Ты была права… Это лишь моя вина. Если бы я не повёл вас туда, Марк и Виола были бы живы, а мы с тобой целы… — с трудом произнёс Роман. Совесть не позволяла ему отбрасывать чувство вины.

— Ты не виноват, Рома… — тихо сказала Лера. — Да, я злюсь, не могу не злиться… — она замолчала из-за боли.

Видя лежащие на полу тряпки, Лера поняла: женщина оставила их, чтобы Лера и Роман не умерли от ранений. Она подняла одну из тряпок и начала осторожно перевязывать руку Романа, понимая, что он не сможет сделать это сам.

— Мы ведь сами решили поехать. —

Затем она подняла вторую, чтобы перевязать глаз, стараясь предотвратить инфекцию.

— Не вини себя в том, что случилось, — сказала Лера.

На этих словах их разговор оборвался. Следующие часы они провели в молчании. Надежда иссякла.

Они устали надеяться, а потом снова разочаровываться. Они больше не хотели придумывать очередной план, который мог привести к ещё более страшным последствиям.

Рома и Лера смирились со своей участью и были готовы принять смерть, которую уже начали воспринимать как освобождение, как покой, которого они так давно лишились.

Спустя пару часов им снова пришлось отвечать на вопросы, которые уже успели им до тошноты надоесть. Они не решались лгать открыто, понимая, что за ложь последует долгая и мучительная смерть.

Но теперь Лера была готова рассказать всё, как есть, не смешивая правду с обманом.

«Я всё равно умру… какое мне дело до того, что будет в моём времени…» — думала она.

У Ромы были похожие мысли, но каждый раз, когда они подступали, он вспоминал свою мать, дядю, дедушку, людей, чья судьба могла измениться.

И только эти мысли пока удерживали его от того, чтобы опустить руки окончательно.

Герберт записывал их слова, слушая молодых людей, о которых в последнее время думал всё чаще.

Он не чувствовал к ним жалости, даже видя их изувеченное состояние, не испытывал сострадания, считая, что это были «необходимые меры наказания», тот случай, когда жестокость была необходима.

Единственное, что вызывало у него неприятное, почти разъедающее чувство, то, что всё это происходит с людьми, которых вообще не должно быть здесь. Людьми, которые жили в совершенно иной эпохе.

Ему казалось, что происходящее — нелепая ошибка, что-то неправильное и несправедливое, то, чего не должно существовать. Это нужно исправить, чтобы всё стало на свои места.

«Почему такая глупая случайность произошла с человеком, который обладает таким редким качеством, как спокойствие? Из-за этой ошибки этот человек будет уничтожен вместе со своим спокойствием. Как же глупо… глупо и неправильно…» — размышлял Герберт.

Глава 34 Исправление ошибки

Лера и Рома больше не жили — они существовали. Смерть больше не пугала: наоборот, они ждали её как единственного выхода из этого кошмара.

Они лишь боялись, что конец окажется слишком болезненным… но уж лучше один раз потерпеть, чем мучиться бесконечно.

В конечном счёте смерть милосерднее жизни. Жизнь истязает нас переменчивостью, предаёт надеждой — смерть же акт однократный, после которого наступает вечный покой. В этом Рома и Лера убедились на собственном опыте.

Рука Ромы и глаз Валерии по‑прежнему болели: пульсирующая боль не отпускала ни на секунду. Они успокаивали себя тем, что скоро всему придёт конец.

Обоим всё время хотелось спать; накатывала тяжёлая усталость, головная боль и ощущение слабости. Казалось, что у них поднялась температура.

Роман в мыслях будто пересмотрел фильм своей жизни — от детства до того самого рокового дня, когда нашёл в интернете ту деревню.

Душу разрывала тоска, когда он вспоминал спокойные университетские дни, весёлые прогулки с друзьями, редкие, но почти родные нравоучения матери.

Тогда ему казалось, что вся жизнь впереди: что он станет успешным журналистом, потом, возможно, женится, заведёт семью. А теперь он понимал: его жизнь закончится в двадцать лет.

В памяти всплыла мать.

«Она, наверное, думает, что я умер… бедная мама. Мучается из‑за меня… из‑за того, что её сын — тупой идиот».

Лера думала о брате. О том, что так и не смогла поговорить с ним нормально, наладить отношения.

«Он так и будет думать, что я желаю ему зла… У нас никогда не будет хороших отношений. И обо мне у него останутся только плохие воспоминания…»

От этой мысли на душе становилось так горько, что, будто боль в глазу немного притуплялась.

Когда к ним спустился Герберт, они ожидали услышать очередную порцию вопросов — и надеялись, что это будут последние.

— Слушайте меня внимательно, — начал Герберт. — Вас отправят туда, откуда вы сюда попали. Я сказал, что вы знаете человека, который собирается совершить покушение на коменданта, и что его смерть может повлиять на исход одной военной операции. А показать этого «предателя» вы можете только лично.

Так он собирался исправить ошибку, которая раздражала его все последние дни. Это не был акт милосердия — не жест доброты.

Если бы на их месте были обычные заключённые, он бы даже не задумался. Но перед ним стояли люди, которых по логике вообще не должно было быть в этом времени.

Люди из другой эпохи. Он хотел исправить эту нелепость так, чтобы не навредить себе и своей карьере — поэтому выбрал именно такой способ.

— Дальше всё зависит от вас, — добавил он. Герберт предполагал: если они окажутся там, откуда пришли, возможно, сумеют вернуться туда, где им место.

— Что?.. Я вас правильно понял? — тихо переспросил Роман, решив, что бредит. Услышанное казалось частью галлюцинации.

— Да, — ответил Герберт.

Лера и Рома несколько минут молчали, пытаясь осознать: это происходит наяву? Это не сон? Не бред? Руку помощи протянул тот, от кого они никогда бы этого не ожидали.

— Спасибо… — прошептал Рома, но Герберт сразу его оборвал:

— Нет. Меня не благодари. Запомните: я ничего не сделал, — твёрдо произнёс он, опасаясь, что они могут невольно подставить его неосторожными словами. — То, что вы здесь, — ошибка. Ошибка, которую нужно исправить.

Он перевёл взгляд на Леру.

— У меня к тебе одна просьба, — ровным голосом сказал он. — Поговори со мной.

Просьба звучала странно. Но Герберт видел её в последний раз — и решил отбросить формальности.

— Поговорить… о чём? — удивлённо спросила Лера. Она вспомнила, как тогда он пытался продлить разговор, но до сих пор не понимала, зачем.

— Неважно. О чём угодно, — ответил Герберт.

То, что он чувствовал, не было ни симпатией, ни влюблённостью. Он ощущал к ней эмоциональное притяжение — глубокое, почти непонятное ему самому. Разговор с ней и её врождённое спокойствие давали ему иллюзию собственного спокойствия.

— Могу я… — Лера подбирала слова. — Могу я спросить, почему вы этого хотите? Тогда вы тоже задавали вопросы не по истории…

— Дело в твоём спокойствии, — сказал он.

— Я вас не понимаю… — начала Лера, но после своих же слов начала догадываться.

— Я не могу похвастаться наличием спокойствия в своей жизни, — продолжил Герберт. — Когда я говорю с тобой, я сам чувствую себя… тише.

— Я всё поняла, — сказала Лера.

Но ана не испытала ни жалости, ни сочувствия.

«Он сам выбрал свой путь. Сам выбрал стать убийцей. Никогда у него не будет спокойствия, потому что это его наказание», — подумала она.

— Если вы сможете спастись, — произнёс Герберт, — больше никогда не совершай подобную глупость. У тебя есть качество, которое поможет тебе в жизни. Надеюсь, ты начнёшь его ценить.

— Поверьте, для носителя оно не всегда такое полезное, как кажется, — ответила Валерия. Когда‑то спокойствие казалось ей лучшим качеством… но потом она устала от него и поняла, что ошибалась.

— Недостатки можно найти в любом качестве, — сказал Герберт. — Но у спокойствия гораздо больше положительных сторон, и для человека, и для тех, кто рядом. Когда‑нибудь ты поймёшь это сама.

В этот момент Лера вдруг ясно осознала: возможно, в Герберте действительно осталась крошечная капля человечности. Поэтому он решил «исправить проблему» не убийством, а спасением.

И ей стало жаль… но не его. Ей стало жаль того человека, которым он мог бы быть, если бы не пропаганда, постепенно превратившая его в чудовищного убийцу.

«Ему нет оправдания. Даже если на него повлияла пропаганда, у него есть голова на плечах. Пусть несёт ответственность за свой выбор», — думала Лера.

Она не собиралась «приводить его на путь добра» — это было бессмысленно. Его убеждения были слишком глубоко укоренены.

Даже если однажды он поймёт свою неправоту, это не вернёт убитых им людей. И даже если он переживёт войну, его действия останутся клеймом на всю жизнь.

После ухода Герберта Рома и Лера переглянулись. Они не могли доверять ему полностью, но это был их единственный и последний шанс на спасение. Шанс, который вернул им желание жить.

Им стало ясно: скоро всё закончится. У них остались только два пути — собрать последние силы и попытаться спастись… или умереть.

Глава 35 Последний шанс

Спустя пять дней они снова стояли там, где всё началось. Деревня почти не изменилась, но людей стало заметно меньше: большинству, видимо, не суждено было пережить войну.

За эти пять дней Лера и Рома так и не смогли придумать внятный план — не осталось ни сил, ни возможностей.

Глубоко внутри они надеялись только на везение и удачу, понимая, насколько это глупо. Но у них больше не было ничего, за что можно было бы ухватиться.

Они заметили, что и сопровождавший их человек, и сам комендант были встревожены, хоть и старались это скрыть. Казалось, они спешат как можно быстрее покончить с «предателями».

— Покушение так сильно их напугало?.. — мелькнуло у Романа.

Однако дело было не только в покушении: подходило освобождение этой территории. Именно поэтому они хотели как можно быстрее завершить расправу.

Они стояли на улице под тучами. Роман почти не мог двигать запястьем — любое движение отзывалось резкой болью. Валерии было тяжело даже моргать раненым глазом, который до сих пор был перевязан.

— Кто это? Покажите или опишите, — произнёс стоящий рядом человек.

В эту секунду Рома и Лера пожалели, что заранее не продумали свою ложь.

«Что сказать? Кого описать?..» метались мысли.

Роман краем глаза заметил проходящего мимо молодого парня в немецкой форме.

— Вот он, — произнёс Рома, указав на него.

Парня тут же подозвали.

— Он? Ты уверен? — спросил человек, пока парень сбитым с толку взглядом переводил глаза с Ромы на Леру.

— Да… это точно он, — выдавил Рома, стараясь звучать убедительно.

Внутри у него что-то болезненно сжалось. Парень выглядел ровесником Ромы, возможно, мобилизованным, оказавшимся здесь не по своей воле.

Возможно, его где-то ждала семья, которая больше никогда не увидит его живым, если Роману поверят.

Роман понял, он только что оклеветал и, возможно, подписал смертный приговор человеку, который мог и не желать быть частью войны, который мог испытывать страх, вину, отвращение к себе.

Не все люди жаждут войны и крови; некоторые оказываются вынуждены совершать ужасные преступления.

«Нет… он вовсе не невинный. Он убийца. Даже если не хотел, даже если совесть его мучает, что с того? Разве это вернёт убитых им людей? Разве восстановит разрушенные семьи? Нет. Поэтому он должен отвечать за содеянное. Всё равно он бы умер: даже пережив войну, он прожил бы всю жизнь с клеймом участия в этих зверствах…» мысли пронеслись в голове Романа.

Малейшая жалость к парню исчезла. Он решил, что смерть этого человека спасёт тех, кто мог бы стать его будущими жертвами.

Рядом стоящий человек нахмурился.

— Так быстро узнал? — спросил он, насторожившись.

— Я… — начал Рома. — Я хорошо его помню… —

Сразу после этих слов Роман понял, как глупо они прозвучали.

Мысли путались, ничего разумного придумать не мог, как и Лера, которая пыталась найти убедительное объяснение, но в голове была каша, а боль в глазу мешала сосредоточиться.

Человек окинул их недоверчивым взглядом и перевёл внимание на парня, начиная о чём-то спрашивать его.

Роман и Валерия поняли: сейчас он раскроет их ложь. Это был их последний шанс спастись.

Лера заметила, как Роман здоровой рукой незаметно поднимает с земли камень, сжимая его так, будто этот небольшой камень мог спасти им жизнь.

«Дебил… что ты делаешь… это не поможет…» подумала Лера.

Но тут же другая мысль перебила первую:

«У нас больше ничего нет. Ложь всё равно раскроется. Шанса больше не будет. Сейчас мы либо сбежим… либо умрём.»

Рука Ромы судорожно дрожала. На секунду ему захотелось бросить камень обратно на землю вместе с этой безумной затеей.

Он и Лера боялись: если всё провалится, боль, которая их ждёт, будет куда страшнее той, что они уже пережили.

Сделав пару шагов назад, Рома размахнулся, и в следующую секунду камень ударил мужчину в голову. Тот вскрикнул и схватился за место удара, а Роман и Валерия сорвались с места и бросились в противоположную сторону.

Бежать было мучительно: всё тело разрывала боль, лёгкие горели, но останавливаться было нельзя. Стоило остановиться — и они просто рухнули бы, не в силах продолжать.

Они не заметили неровность под ногами и, споткнувшись, полетели вниз. В голове нарастала боль, а перед глазами всё расплывалось.

Они увидели, как к ним приближается тот самый мужчина, держащийся за раненую голову. От его взгляда по телу прошла дрожь.

Они попытались подняться, но боль не позволила, голова кружилась, и сознание ускользало.

«Может, так даже лучше… умрём без боли…» одна и та же мысль мелькнула у обоих перед тем, как глаза закрылись.

Им казалось, что этот человек сейчас, в ярости, нанесёт им смертельные увечья, и они больше не проснутся.

Но в следующий миг их потенциального мучителя пронзила пуля. Его тело рухнуло на землю, а позади него показался мужчина лет тридцати в красноармейской форме.

Взгляд Сергея упал на лежащих на земле молодых людей.

«Лишь бы были живы…» — подумал он, наклоняясь.

— Дышат. Живы… — с облегчением выдохнул он.

Ему слишком часто приходилось опаздывать на секунду — и находить лишь тех, кого не успел спасти.

Глава 36 Свет

«Мы ещё живы?» — один и тот же вопрос возник в голове у Ромы и Леры, когда они медленно открыли глаза.

Вместо облегчения они ощутили тоску от того, что безболезненная смерть их не настигла.

«Сейчас снова будет боль…» — подумал Рома.

Они ожидали увидеть разъярённого человека, в которого Роман бросил камень. Но вместо этого перед ними была незнакомая девушка в гимнастёрке с повязкой, на которой был изображён медицинский крест.

Она осторожно перевязывала раненый глаз Валерии, и Лера почувствовала, как боль немного отступает.

Роман посмотрел на своё сломанное запястье — оно тоже было заново и аккуратно перевязано.

Студенты оглядели помещение, в котором находились. Это была обычная русская изба.

За столом сидели мужчина и молодой парень в красноармейской форме, о чём-то негромко беседуя.

— О, очнулись наконец-то! — с облегчением произнесла девушка, заметив, что раненые открыли глаза.

Будучи фронтовой медсестрой, она привыкла видеть смерть. Люди умирали у неё на руках, на носилках, прямо под перекрестием её фонарика.

И почти всегда за смертью следовали муки совести, медленно отравляя разум навязчивыми мыслями:

«Ты могла их спасти, но не спасла».

«Будь ты чуть быстрее — и они были бы живы».

«Это твоя вина. Ты не справилась».

Для медика нет кары страшнее, чем чувство, что эту жизнь можно было отстоять — и не удалось.

— Ну как вы, ребята? — спросил сидящий за столом Сергей.

Лера и Рома молчали. Происходящее казалось нереальным. Неужели кошмарам пришёл конец?

— Вы не бойтесь, мы свои, — продолжил Сергей, решив, что у молодых людей шок. — Эту местность мы освободили. Ни вам, ни остальным больше ничего не угрожает.

От его слов по телу прошла дрожь. Будто камень упал с души — стало легче дышать. В них начала подниматься искренняя радость, которую они уже успели забыть.

Роману и Валерии хотелось сказать хоть что-то, но они не могли выдавить ни слова, ни звука. Вместо этого из глаз непроизвольно потекли слёзы — всё накопившееся наконец вырвалось наружу.

Сергей, его собеседник и медсестра стали для них героями, спасителями, которые вернули им жизнь.

Солдаты смотрели на студентов с пониманием.

На освобождённых территориях им нередко приходилось видеть подобную реакцию, и они могли лишь догадываться, через что прошли эти люди.

— Спасибо… — спустя пару минут выдавил из себя Рома.

— Если бы не вы, мы бы сейчас не были живы… — добавила Валерия.

Ни Сергей, ни его товарищ не стали спрашивать, что с ними случилось и откуда такие травмы. За время войны Сергей понял: не все, пережившие физическую и психологическую боль, готовы говорить об этом.

В его памяти крепко засел случай, когда на одной из освобождённых территорий он пытался разговорить семнадцатилетнего парня.

Несмотря на перелом ноги и ушибы, тот держался спокойно. Но стоило спросить о причинах ран, как парень будто сломался — начал кричать, плакать.

Позже один из товарищей объяснил Сергею, что иногда молчание — единственный способ человеку держаться. Разговор о пережитом может вызвать панику и истерику.

— Нам нужно идти… — пробормотал Рома.

Лера, услышав его слова, кивнула. Внутри поселился страх, что всё может рухнуть в любой момент и они снова окажутся в ситуации, из которой уже точно не смогут выбраться.

— Нет-нет, куда же вы? У вас температура! — обеспокоенно возразила медсестра.

— Да, ребята, в самом деле. У вас такие травмы, а вы собрались куда-то идти, — добавил молодой парень, сидящий напротив Сергея.

— Нам уже лучше, — заговорила Лера. — Но нам действительно нужно идти.

— Хорошо… если это так важно, — неуверенно произнесла медсестра, решив, что, возможно, они переживают за кого-то из близких. — Только много не ходите и не бегайте.

Ещё раз поблагодарив своих спасителей, они вышли из дома.

На секунду возникло желание рассказать им обо всём: что они из будущего, что знают исход войны и могли бы помочь быстрее покончить со злом, с которым Красная армия борется уже почти год.

Но это желание исчезло так же быстро, как и возникло. Гаджетов, которые могли бы служить доказательством, у них больше не было. Одежда выглядела странно для того времени, но ничего доказывать они не хотели.

Им хотелось только вернуться туда, где безопасно, где не нужно бояться, что каждый день может стать последним. Хотелось, чтобы эта история закончилась как можно быстрее.

Идя по улице, они заметили знакомую фигуру, которая приближалась к ним и ускорила шаг, видимо, тоже узнав их.

Асю они узнали сразу — разве можно забыть человека, который, несмотря на страх, пытался их спасти?

Подойдя ближе, Ася ахнула, широко распахнув глаза, и вздрогнула, увидев перевязанный глаз Леры и руку Ромы.

— Господи… — вырвалось у неё.

— А где же ваш друг? — спросила она, прекрасно помня, что их было трое.

Когда студенты, не говоря ни слова, отвели взгляд, она всё поняла. На её лице словно легла тень.

— Я так надеялась, что с вами всё будет хорошо… — тихо сказала Ася.

— Спасибо тебе, — заговорила Лера. — Тогда мы не смогли тебя поблагодарить.

Пусть попытки Аси спасти их были тщетными, она всё равно была готова рисковать ради чужих людей — и это вызывало искреннее уважение.

— Нет, меня не за что благодарить… — поникшим голосом произнесла Ася. — Как я понимаю, тогда я так и не смогла вам помочь…

Уныние медленно охватывало её, когда она вспомнила простреленное предплечье и смерть любимой тёти, которые, казалось, были напрасны.

— Нет, Ася, есть за что, — возразил Рома. — Ты и Татьяна Васильевна с самого начала нам очень помогли. Да, честно говоря, после того как вы нас сдали, я и остальные злились и не понимали, почему вы так поступили. Но когда ты пришла нас спасать, я понял, что ошибался и сделал неправильные выводы.

— Нам пора, — сказала Валерия. — Надеюсь, у вас с Татьяной всё будет хорошо и вы переживёте это трудное время.

После этих слов Ася опустила взгляд.

— Тётя Таня умерла… — тихо произнесла она. — Но я обязательно переживу это время. Буду рассказывать будущим поколениям об ужасах войны, чтобы люди знали, чего никогда нельзя повторять, — твёрдо добавила она.

Рома и Лера переглянулись.

— Так и будет, — тихо сказала Лера.

Они знали, что надежды на мир без войн не сбудутся.

Как не сбываются надежды всех, кто сражается за мир. Сколько бы ужасов ни несла с собой война, страх, гнев и гордыня снова и снова заставляют людей наступать на те же грабли, приводя к новым разрушениям.

На этом разговор закончился. Роман и Валерия пошли дальше, направляясь к месту, с которого всё началось, чувствуя, что совсем скоро этой истории придёт конец.

Глава 37 Конец ночи

Найти дорогу к тому месту оказалось непросто. Лера и Рома старались вспомнить каждую деталь, которая могла бы помочь, и довольно долго бродили без толку.

То наматывали круги, то сворачивали не туда, то вновь оказывались в деревне — всё это начинало раздражать сильнее с каждой минутой.

Но в конце концов их блуждания подошли к концу, и перед ними предстала знакомая картина:

всё та же живописная поляна, всё то же кристально чистое небольшое озеро. Лишь теперь они заметили, что воды в нём стало меньше — в первый раз это ускользнуло от их внимания.

В голове всплыли воспоминания о том самом дне, когда они впервые пришли сюда:

Роман, мечтавший написать интересный репортаж, и Валерия вместе с Марком и Виолеттой, просто желавшие увидеть красивое место и выбраться на природу.

«Я убийца… Я убил своих друзей своей глупостью. Как я теперь посмотрю их родителям в глаза?» — тяжело вздохнув, подумал Рома и сел на траву.

— Теперь нужно дождаться дождя. Если наши догадки верны, он вернёт нас назад, — без эмоций произнёс он.

Лера кивнула и села рядом.

— Рома… — начала она. — Не вини себя. Я догадываюсь, о чём ты сейчас думаешь. Никто не знал, что такое случится…

Гнев на друга окончательно улёгся, уступив место пониманию и сочувствию. На его совести — две смерти, но можно ли винить его за то, что невозможно было предугадать?

«Ни одному здравомыслящему человеку и в голову не придёт, что подобное вообще может случиться. Перемещение в прошлое кажется выдумкой фантастического фильма. Я была неправа, когда обвиняла его…» — думала Валерия.

— Нет, Лера, — покачал головой Роман.

— В этом только моя вина. Если бы я не был таким тупицей и хоть немного подумал, ничего этого не произошло бы… Как мне теперь смотреть в глаза их родителям? Как мне вообще дальше с этим жить?..

Лера молчала. Она не знала, какие слова подобрать. Да и разве возможно должным образом поддержать человека, который винит себя в смерти подруги и лучшего друга?

На это способен разве что опытный психолог, а она им не является. Да и вряд ли Роман когда-нибудь решится обратиться к специалисту — как и рассказать кому-то эту историю.

Она сама никогда этого не сделает.

Они оба понимают: никто не поверит. Скорее отправят в палату с мягкими стенами и наденут смирительную рубашку. И так они проведут ближайшие несколько лет.

— Знаешь, как говорится: время лечит… Со временем ты всё поймёшь и простишь себя, — тихо сказала Лера.

Но Рома отрицательно покачал головой.

— Никогда. Я никогда себя не прощу. Ни через год, ни через пятнадцать лет. Я не заслуживаю прощения.

— Я тоже… — так же тихо призналась Валерия.

Роман удивлённо посмотрел на неё.

— Я ведь тогда назвала имя реального человека. Помнишь?

Роману не нужны были объяснения — он сразу понял, что она говорит о Вильгельме Хозенфельде.

— Я сказала это не из злобы… Я не подумала о последствиях. Я не хотела, чтобы всё так вышло, — продолжила Лера. — Понимаю, что теперь обсуждать это бессмысленно. Ничего уже не изменить.

Наступила тишина. Спустя некоторое время Рома решил перевести тему:

— Что мы скажем, когда вернёмся?

— Не знаю… Можем сказать, что на нас напал медведь или волк, — предложила Лера.

— Точно. А про глаз и руку скажем, что пока убегали, ты упала лицом на ветку, а я неудачно упал. А в деревне нам местные помогли, — кивнул Рома.

На этом разговор был окончен. Обсуждать больше было нечего.

И вдруг на их лица упала капля дождя. Потом вторая, третья… и вскоре начался ливень.

Почти сразу Рома и Лера ощутили ту же пульсирующую боль в голове, что и в первый раз. На секунду показалось, будто они потерялись в пространстве, — а затем всё закончилось.

Как и прежде, боль длилась недолго.

Когда она прошла, молодые люди поднялись и направились обратно в деревню, мысленно молясь о том, чтобы не увидеть никаких признаков сороковых годов.

В деревне они почти не встретили людей — неудивительно: кто станет гулять в такую погоду? В такой дождь даже самый плохой хозяин собаку на улицу не выгонит, а человек и подавно не выйдет без причины.

И тут им навстречу вышел пожилой мужчина с зонтом, спешащий домой.

Увидев ребят, он остановился и пригляделся. Он узнал их так же, как они узнали его.

Это был Анатолий Алексеев — тот самый дедушка, который тогда показался им сумасшедшим.

— Это вы!.. Вас полиция ищет! А что это с вами? — воскликнул Анатолий, заметив перевязанное запястье Ромы и глаз Леры.

Его лицо тут же нахмурилось. — Всё-таки ходили туда. Не послушали меня, да?

Они не ответили — лишь кивнули.

— Эх, бедолаги… Все вы молодые такие. Думаете, что самые умные. А ведь иногда стоит прислушиваться к старшим, — вздохнул он.

И правда: если бы они тогда прислушались к старику, избежали бы всего этого.

Но молодёжь часто не готова слушать старшее поколение: то старшие кажутся слишком строгими, то молодым кажется, что они знают лучше.

Так и возникает конфликт, который длится уже очень давно и в котором виноваты обе стороны. Но иногда действительно стоит прислушаться к тем, кто прожил жизнь — они многое видели и могут дать ценный совет.

— Пойдёмте, а то простудитесь под дождём. Заодно и полицию вызову, — сказал Анатолий.

Идти домой к малознакомому человеку — идея не самая безопасная. Но стоять под проливным дождём тоже было не лучшим вариантом.

Через десять минут они уже сидели за столом в его доме.

Внутри царила уютная атмосфера: тёплый свет лампы, аккуратно убранная кухня, дождь за окном.

Анатолий закончил разговор с полицией и положил телефон на стол. Как же непривычно было снова видеть обычный телефон — даже если это старая кнопочная «Нокия».

— Я ведь пытался вас предупредить, чтобы вы не ходили туда, — начал он. — Место это нехорошее. Я понял это ещё ещё когда Афанасий и Тамара пропали…

— Мы видели… Там было… там… — заикаясь, попытался заговорить Рома. На секунду он забыл об их с Лерой договоре. Ему отчаянно хотелось выговориться, снять груз с души, рассказать всё. Но слова застряли.

— Не нужно рассказывать, если не можешь, — перебил его Анатолий. — Возможно, и мне лучше не знать. Есть вещи, о которых человеку лучше не знать.

— Как такое возможно… Я до сих пор не понимаю, как такое вообще возможно… — прошептала Лера, скорее думая вслух.

— Вы думаете, что всё можно объяснить логикой и наукой. Но это не так, — ответил Анатолий.

— Я не знаю, что с вами произошло, но скажу одно: существуют вещи, у которых нет объяснений. Они не поддаются привычной нам логике. Наш разум не в силах их понять.

Он сделал паузу и продолжил:

— Не ищите объяснений. Это будет лишь пустой тратой времени. За свою жизнь я понял: человек стремится познать всё, найти всему рациональное объяснение. А то, что не в силах понять, называет небылицей. Я в молодости был таким же — хотел объяснить всё. Но с возрастом понял: не всё в этом огромном мире имеет логику. Не всё человеческий разум способен осмыслить. Люди слишком гордые создания, поэтому принять такие ограничения могут не все.

— Вряд ли вы меня сейчас послушаете… Но с возрастом всё поймёте, — добавил он.

В этот момент в дом вернулись остальные жильцы. Послышались шаги, и на кухню вошли женщина с девочкой. Лера и Рома, приглядевшись, узнали их.

— Ох, нашлись! Где же вы были? Вас полиция уже приезжала искать! А с лицом и рукой у вас что?! Боже мой… Папа, срочно звони в скорую и полицию! —

затараторила женщина, не ожидавшая увидеть студентов, пропавших три недели назад, у себя дома.

— С вами же было ещё двое! Где они? Папа, почему ты стоишь?! Звони! Или давай я позвоню! Соня, принеси сумку! — обернулась она к дочери.

— Успокойся ты, — проворчал Анатолий. — Я уже звонил. Полиция скоро приедет.

— А скорая?! Ты видел, что с ними?! Соня, ну что ты стоишь, принеси мне сумку! — всполошилась женщина.

— Ира, хватит пугать ребёнка. Чего ты разоралась? Сейчас сам позвоню, — сказал старик, снова взяв телефон.

Роман и Валерия больше не слушали разговор. Они сидели молча, не обращая внимания ни на Анатолия, ни на его дочь.

«Мы живы… Мы смогли вернуться.»

Лишь эта мысль звучала у обоих.

Глава 38 Радость и горе

— Медведь? —

переспросил полицейский, глядя на лежащих в больничной палате Рому и Леру, которые только что поведали ему историю о том, как они вчетвером потерялись в лесу и как двоих их друзей разорвал медведь.

— Да. А мы неудачно упали, когда бежали. Я сломал руку, а она упала лицом на что-то острое. Кажется, это была ветка, — ответил Рома.

«Может, стоит взять вину на себя? Ведь это я причина их смерти… а убийца не должен оставаться безнаказанным», — внезапно мелькнула мысль в голове Романа.

Он считал это справедливым. Убийце не место на свободе. Но его останавливала одна мысль — о матери, которая и так пережила страшное горе из-за пропавшего сына.

«Если меня посадят, она этого не переживёт. Я и так причинил ей много боли. Бедная моя мамочка… она ведь не сделала ничего плохого, за что ей достался такой ужасный сын…»

— А когда мы дошли до деревни, нам местные помогли, — заговорила Лера.

По лицу полицейского было видно, что вся эта история вызывает у него серьёзные сомнения.

Их искали по всему лесу, но не нашли ни самих студентов, ни тел, якобы разорванных медведем друзей, ни их вещей.

У него мелькнула мысль, что, возможно, они причастны к смерти своих друзей… но обвинять без доказательств он не мог. Нужно было разбираться.

— Хорошо. Выздоравливайте, — сказал полицейский и вышел.

Через двадцать минут в палату буквально влетела Ольга и крепко прижала сына к себе.

Никогда в жизни она не испытывала такой сильной радости и облегчения: в её жизнь вернулось самое ценное, что у неё было.

— Мама, прости меня, я дурак, я… — начал Роман, но Ольга перебила его:

— Замолчи! Дурачок… ты так меня напугал… — голос её дрожал.

В объятиях матери Рома снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которому больше не нужно ничего бояться, ведь мама рядом и она защитит.

Отстранившись, Ольга увидела забинтованное запястье сына и вздрогнула.

— Боже мой…

— Мам, не беспокойся, я просто неудачно упал, — попытался успокоить её Рома.

«Мне нужно быть благодарной за то, что он вообще вернулся живым», — подумала Ольга. Эта мысль немного её успокоила.

В палату так же стремительно, как Ольга, влетели Ангелина и Юрий, а за ними медленно вошёл Николай, неловко остановившись в стороне, пока родители обнимали Леру.

Увидев перевязанный глаз сестры, он почувствовал, как внутри всё сжалось. Мысленно он благодарил — сам не зная кого: Бога или высшие силы — за то, что сестра нашлась живой.

— Мать чуть до инфаркта не довела, бессовестная! — почти плача, сказала Ангелина, обнимая дочь.

— Ну ты даёшь… Мы тут чуть не поседели, — с облегчённой улыбкой произнёс Юрий.

Валерия молча смотрела на родителей. Её по-настоящему удивило присутствие Николая. Она была уверена, что ему всё равно, где она и что с ней.

Родители точно не смогли бы заставить его приехать — он из тех людей, которых невозможно принудить к чему-то.

«Он что… правда беспокоился за меня? Ему не наплевать?»

Глядя на родителей, Лера не понимала, как могла забыть о них в те моменты, когда стремилась говорить лишь правду — правду, которая могла изменить ход истории и судьбы самых близких людей.

«Тогда я даже не думала о них… а они всё это время сходили с ума от переживаний».

От этой мысли Леру затошнило от самой себя.

— А где Марк? И девушка его… её Виолетта вроде зовут? — спросила Ольга.

Про смерть двух других студентов ей ещё не сообщили.

— Мертвы… — тихо сказал Рома.

Выражение лица Ольги резко изменилось. Юрий и Ангелина тоже замерли. Все трое догадались, что Кристине с Иракли и Светлане с Артёмом уже сообщили о смерти их детей.

Только родитель способен до конца понять горе другого родителя. Ни один человек, даже самый ужасный, не заслуживает такого.

Ольга всегда считала Марка хорошим мальчиком, который ещё со школьных лет положительно влиял на Романа.

Она верила, что их дружба продлится долгие годы, что они будут опорой друг для друга. Но судьба распорядилась иначе.

Ангелина думала так же о Виолетте. Она представляла, как Виолетта и Валерия, уже будучи старушками, будут с улыбкой вспоминать молодость, удивляясь тому, что их дружба выдержала всё.

Через час родители начали расходиться. Остался только Николай — ему было неловко говорить с сестрой при всех.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Уже лучше, — ответила Лера.

— Выйдем на минутку?

— Хорошо, — удивлённо сказала она.

Выйдя в коридор, Николай долго молчал, не зная, с чего начать. Он никогда прежде не говорил с сестрой о чувствах.

— В последнее время я думал о наших отношениях… — наконец произнёс он. — Возможно, я вёл себя как мудак. Просто… мне казалось, что ты пытаешься ставить себя выше меня, когда читаешь нотации. Мне… унизительно слушать нравоучения от младшей сестры.

Лера была поражена такой откровенностью. Раньше он лишь грубил, не пытаясь объяснить, что именно его задевает.

— Коля, я никогда не хотела ставить себя выше или унижать тебя, — произнесла она. — Я хотела помочь… потому что переживаю за тебя. И хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.

— Я тоже за тебя переживал… — сказал Николай.

Сейчас они смотрели друг на друга иначе — без раздражения, с искренней семейной теплотой, будто этот разговор воскресил чувства, давно погребённые под обидами.

— Но, похоже, я неправильно пыталась помочь… Извини, если была с тобой высокомерна, — сказала Лера.

— И ты меня извини… за то, что был таким грубым, — ответил Николай.

Одних извинений было недостаточно, чтобы решить всё разом — им обоим ещё предстояло работать над собой. Но этот разговор стал началом хороших отношений и концом плохих.

Кристина сидела за столом на кухне. Телефон лежал на полу — экран разбился от падения.

Рядом на полу сидела Светлана, которую Артём тщетно пытался поднять. Руки мужчины дрожали, он держался из последних сил, чтобы не упасть рядом с женой.

Несколько минут назад никто из них не знал, что звонок из полиции оборвёт обычный разговор… и принесёт самое страшное известие в их жизни.

Напротив Кристины сидел Иракли, закрыв лицо руками.

В детстве он часто слышал от строгого отца: «мужчине не положено лить слёзы». Но даже отец не стал бы стыдить его сейчас.

Ведь что ещё должен делать человек, потерявший ребёнка? Оставалось только плакать. Не было сил даже обнять жену и попытаться её утешить.

— Папа… ты плачешь? — услышал он голос дочери.

Подняв голову, Иракли увидел Наташу. Она с испугом смотрела то на него, то на Кристину, то на лежащую на полу Светлану с Артёмом.

— Мама… что с тобой? — обратилась Наташа к Кристине, но та слышала лишь звон в ушах.

— Да что здесь происходит?! — не выдержав, крикнула Наташа. Сердце сжималось от дурного предчувствия.

— Наташа, доченька… — начал Иракли. Он понимал, что скрывать бессмысленно: правда всё равно выйдет наружу. — Марк… он…

Слова застряли в горле.

— Что? Что с ним?! — кричала Наташа.

— Его больше нет, — тихо сказал он.

У Наташи подкосились ноги. В животе резко заныло, по телу разлилась слабость.

— Нет… папа, это же неправда… ошибка… да?.. — выдавила она.

Иракли молчал, с болью глядя на дочь.

— Скажи, что это ошибка! Хватит молчать! Пожалуйста… скажи, что это ошибка! —

Наташа захлёбывалась слезами. Ей стало трудно дышать, голова закружилась.

«Нет… это сон… это кошмар… но почему я не просыпаюсь?..»

Наташа никогда не интересовалась религией, но сейчас была готова умолять любого бога вернуть брата.

Она была готова ходить каждое воскресенье в церковь, держать пост — что угодно, лишь бы снова увидеть Марка живым.

Но как бы люди ни умоляли…

мёртвые никогда не возвращаются.

Остаётся только смириться.

Глава 39 Смертельное спокойствие

Прошло почти две недели. За это время на Рому и Леру пытались «повесить» убийство, но никаких доказательств не нашлось — полиция не могла обнаружить ничего, что объясняло бы истинную причину смерти студентов.

Ольга не узнавала сына: он почти не разговаривал, после университета никуда не выходил и целыми днями сидел дома.

Однокурсники тоже его не узнавали — казалось, что весёлого, живого Романа подменили хмурым и молчаливым человеком.

На расспросы матери и друзей он отвечал одинаково, каждый раз повторяя историю про медведя.

Девятого мая Роман сидел за компьютером и искал в интернете ветеранов Великой Отечественной войны, с которыми можно было связаться через их родственников, — он хотел взять у них интервью.

После всего пережитого тема Второй мировой вызывала у него дрожь, а девятое мая стало для него особенным днём.

Раньше этот день не имел для Ромы особого значения — был лишь поводом отдохнуть от учёбы и съездить с друзьями на шашлыки.

Пережитое дало ему возможность — и заставило — понять, какое зло было повержено в этот день. Об этом нельзя забывать ни в коем случае.

Он стал воспринимать девятое мая как траур, а не как праздник. День памяти всех жертв войны, а не повод для пьянства.

Листая соцсети, он наткнулся на фотографию молодой девушки, сидящей рядом со старушкой. В описании девушка поздравляла её с Днём Победы.

Лицо старушки показалось Роме знакомым. Он вчитался в подпись — внучка кратко рассказывала её историю, — и его внимание привлекло имя: Ася Васильева.

«Нет, не может быть… Хотя если Татьяна не была замужем, у них могла быть одна и та же фамилия», — думал Рома, всматриваясь в лицо старушки.

Было трудно узнать в нём ту самую молодую девушку, но сходство всё же просматривалось: сквозь сеть морщин проступали знакомые черты.

«Она говорила, что хочет рассказывать будущим поколениям об ужасах войны. Возможно, у неё уже была такая возможность… Но я дам ей её ещё раз», — решил Роман и написал девушке, опубликовавшей пост.

— Здравствуйте, простите за беспокойство. Я студент-журналист, пишу по поводу вашего поста с Асей Васильевой. Я бы хотел взять у неё интервью как у человека, пережившего войну.

— Здравствуйте. Думаю, бабушка не будет против. Она любит рассказывать свои истории. К нам и в прошлом году обращался журналист — вроде тоже студент. Можем встретиться, если ей не станет плохо. А как к вам можно обращаться?

— Роман Сафонов. А к вам?

— Фаина Георгиевна. Давайте я напишу вам точно где-то через десять минут.

В итоге они договорились встретиться в парке.

Когда пришло время, Рома вышел из квартиры. Идя по улице в сторону автобусной остановки, он заметил пару мужчин средних лет, сидевших на лавочке и выпивавших.

Девятого мая от таких нередко можно услышать фразу «мы можем повторить».

Вот и сейчас она долетела до ушей Ромы, и ему потребовались невероятные усилия, чтобы не превратить лицо одного из мужчин в грушу для битья.

«Пьяная свинья… Как ты можешь нести такую ересь? Видимо, от алкоголя мозги совсем расплавились», — думал Рома, сжимая кулак.

— Что же ты такое говоришь? Этот день должен напоминать о том, что такое ни в коем случае нельзя повторять! Мужик, твой дед воевал за мир, а не за то, чтобы его внук нёс такую хрень! — Он не мог пройти мимо: когда он слышал подобное в голове всплывало всё пережитое.

— Слушай, пацан, иди-ка ты отсюда, пока я тебе по морде не дал! Будет меня сопля зелёная учить! — крикнул мужчина.

Рома решил, что вступать в конфликт с пьяным взрослым — не лучшая идея. Он развернулся и пошёл дальше, напоследок бросив на мужчин разочарованный взгляд.

Приехав в парк, Роман пошёл по дорожке, вглядываясь в лица людей на лавочках, пытаясь найти Фаину и её бабушку. Он заметил их довольно быстро.

— Здравствуйте, Роман, — с добродушной улыбкой произнесла молодая девушка.

Она напомнила ему молодую Асю: те же голубые глаза, родинка под губой и такой же тёплый, добрый взгляд.

— Здравствуйте, Фаина, — ответил Рома.

Он не ошибся — старушка была той самой Асей. Волосы поседели, лицо избороздили морщины, но если присмотреться, её можно было узнать.

— Здравствуйте, Ася Васильева. Можете ли вы, пожалуйста, рассказать историю своей жизни? — спросил Рома.

Взгляд Аси остался таким же мягким и добрым, как тогда.

— Ох, я постараюсь вспомнить, внучек… — ответила она хриплым старческим голосом.

Рома включил запись на телефоне, и Ася начала говорить.

О детстве она рассказала немного — в таком возрасте люди помнят не всё. Потом — как родители погибли на фронте, как тётка заменила ей мать.

А когда речь зашла о троих ребятах, которым они с тётей помогали, Рома чуть не выронил телефон.

— Тётю Таню убили… Мне пришлось прятаться в подполье, а добрая соседка подкармливала. Потом нас освободили… Тех ребят я видела во второй раз. Я точно не помню, но кажется, одного из них убили… бедный мальчик… — медленно говорила старушка, иногда делая паузы.

— Когда война закончилась, я уехала учиться, стала врачом, вышла замуж, — закончила она.

— Спасибо вам большое, что рассказали. И спасибо за то, что помогали стольким людям во время войны, — сказал Рома.

— Это тебе спасибо, Ромочка, что выслушал. Когда тётя умерла, я пообещала себе, что буду рассказывать молодым ребятам, таким как ты и Фаечка, что такое война… — сказала Ася и, приглядевшись к его лицу, улыбнулась.

— Ты так похож на одного из тех ребят, про которых я рассказывала…

Выключив телефон, Рома встал с лавочки и, немного отойдя, собирался попрощаться, но заметил, как Фаина быстро смахнула слёзы.

Ей было неловко плакать при почти незнакомом человеке.

— С вами всё в порядке? — осторожно спросил он.

Фаина встала и подошла к нему.

— Да, да, всё в порядке… Извините, просто… я не могу спокойно слушать истории бабушки.

— Ничего страшного, я понимаю. Самому нелегко такое слушать. Ваша бабушка — человек, который действительно заслуживает уважения.

— Бабушка вам кое-что забыла рассказать… — Фаина понизила голос, чтобы Ася не услышала.

— Она так надеялась, что та война станет последней. Поэтому каждый раз сильно расстраивается, когда читает о новых военных конфликтах. Мне приходится ей врать… Я говорю, что в мире больше нет войн. Я не хочу, чтобы она переживала.

— Вы делаете всё правильно. Иногда лучше сладкая ложь, чем горькая правда.

Попрощавшись, они разошлись.

По дороге Рома вспомнил про Леру. В последний раз они виделись в больнице.

Он несколько раз пытался ей дозвониться, но безуспешно. Да и сам он был не в том состоянии, чтобы говорить.

Очередная попытка снова не увенчалась успехом, и это начало его тревожить. Он помнил, что родители приносили Лере старый телефон.

Роман вспомнил, что у него остался номер её брата.

Когда они познакомились с Николаем, он записал его контакт. Рома решил позвонить и узнать, что происходит.

— Алло, — раздался голос Николая после нескольких гудков.

— Привет, Коля, не отвлекаю?

— А… Рома? Это ты? Нет, не отвлекаешь. Ты что-то хотел?

— Да… Я насчёт Леры. Она не отвечает. Ты не знаешь, что с ней?

Николай долго молчал, а затем заговорил тихим, надломленным голосом:

— Мне стоило рассказать тебе раньше… Лера умерла через два дня после возвращения домой… Выкинулась из окна…

Он с трудом выдавливал эти слова. Николай до сих пор не оправился от смерти сестры.

Слишком поздно он начал ценить Валерию, слишком поздно они решили налаживать отношения.

Он ясно понял: нельзя откладывать разговоры с близкими. Если есть шанс наладить отношения — нужно делать это сразу. Потому что в любой момент может стать слишком поздно.

Телефон выскользнул из рук Романа и упал на асфальт. Рома застыл. В голове бился лишь один вопрос:

«Почему?»

Лера ведь вернулась живой. Могла продолжить привычную жизнь. Да, хорошее зрение в левом глазу было уже не вернуть — но разве дело было только в этом?

Нет. Рома сам знал ответ.

Чувство вины подтолкнуло её к этому шагу.

За несколько часов до смерти она нашла информацию о Вильгельме Хозенфельде и, прочитав, поняла, что своими словами изменила его судьбу: этого светлого человека всё же казнили.

Но дело было не только в этом.

Валерию убило её спокойствие. Она слишком долго сдерживала эмоции, чтобы оставаться спокойной.

Но эмоции никуда не исчезают — они лишь замораживаются. И теперь всё накопленное вырвалось наружу. Она не выдержала пережитого, и её защитная реакция стала причиной гибели.

— Я перезвоню… — произнёс Рома, подняв телефон и быстро завершив вызов.

Он сел на ближайшую скамейку и опустил голову. Проходящие мимо люди, разговоры, смех, пение птиц — всё словно исчезло.

«Все мои близкие друзья мертвы… Виола, Марк… а теперь ещё и Лера…»

Лера была единственным человеком, с которым он мог говорить о пережитом. С ней не нужно было врать — они прошли это вместе.

Роман надеялся, что вместе они смогут и дальше жить, помогая друг другу отпустить прошлое.

Но теперь он остался один.

Один — с пережитым.

Один — с тем, о чём был вынужден молчать.

Глава 40 Исповедь

Уже полгода Роман не мог отойти от пережитого.

После смерти Валерии его состояние только ухудшилось: появились проблемы и с учёбой — он стал реже появляться в университете.

Ему часто снились покойные друзья: Марк — с разбитой головой, Виолетта — с рваными ранами по всему телу, и Валерия — с пробитой головой и без глаза.

Сюжет этих снов всегда был одинаковым. Вначале все трое просто смотрели на него взглядом, полным ненависти, а затем начинали говорить:

«Как у тебя совести хватает жить дальше? Ты втянул нас в это, а сам продолжаешь жить. Ты должен был умереть. Почему ты ещё жив?»

Сначала слова звучали тихо, почти шёпотом, но потом переходили в оглушительный крик — и на этом моменте Роман просыпался в холодном поту.

Из-за постоянного недосыпа он стал раздражительным, начал отталкивать от себя людей, почти перестал контактировать с окружающими.

Даже с матерью, друзьями и Фаиной, с которой после девятого мая продолжил общаться.

Ему казалось, что он медленно, но верно сходит с ума.

Роману отчаянно хотелось рассказать хоть одной живой душе о том, что с ним произошло — чтобы его выслушали, не посчитали сумасшедшим и не высмеяли.

Иногда возникали мысли покончить с собой — «умереть вместе с этой историей».

И, возможно, он бы сделал это, если бы не вспомнил об одном человеке, который сможет выслушать и не осудить.

— Я тебя слушаю, сынок. Расскажи, что у тебя на душе, — мягко произнёс старенький православный священник.

Роман решил обратиться не к психологу.

«Психолог сдерёт кучу денег, сделает вид, что слушает, а вечером будет, смеясь, обсуждать “придурка”, который якобы попал в прошлое. Врачебная тайна? Всего лишь слова… ещё и в полицию сдаст, обвинит в убийстве».

Из-за таких мыслей он и не решился рассказывать всё специалисту. Вместо этого пришёл к батюшке на исповедь. Больше идти ему было некуда.

— Отец, я совершил ужасное… Теперь я не могу спокойно жить, не могу спать… Мне кажется, я скоро сойду с ума или убью себя, — начал Роман.

И он рассказал всё — каждую деталь, ничего не скрывая. Он жестикулировал, голос дрожал, периодически заикался, будто заново переживал весь тот кошмар.

Священник не перебивал, лишь терпеливо слушал.

— А полгода назад она покончила с собой… Все они мертвы. Я остался один. Кроме вас, я не мог и не могу рассказать ни одному человеку об этом. Пожалуйста… скажите, что мне делать… Я больше не могу с этим жить… — закончив, Роман поднял взгляд на священника.

На лице батюшки не было ни осуждения, ни тени насмешки — только понимание и сочувствие.

— Ты не убийца, сынок. Мы не в силах знать будущее наперёд. Разве мог ты предугадать такое? — мягко спросил он.

— Нет… но ведь я мог подумать, прежде чем звать с собой друзей, — виновато произнёс Рома.

— Но если бы ты подумал, ты бы смог предугадать, что это случится? — всё так же спокойно спросил священник.

— Не знаю… наверное, нет, — после паузы ответил Рома.

— Никто не мог знать, что всё закончится так. В произошедшем нет твоей вины. Тебе сейчас тяжело, но помни: Бог с тобой. Он тебя уберёг и поможет пережить все трудности.

— Спасибо вам большое… что выслушали и не посчитали сумасшедшим. Вы не представляете, как мне хотелось рассказать об этом хоть кому-то… — произнёс Роман.

Он почувствовал странную лёгкость — словно дышать стало легче. В памяти всплыли слова Марка:

«Запомни, настанет момент, когда ты сам придёшь к Господу за помощью».

Теперь эти слова казались почти пророческими.

«А ты и вправду Ванга, Марк…» — иронично подумал Рома.

Попрощавшись со священником, он вышел из церкви.

На улице падал снег — красивая картина, от которой у любого появляется новогоднее настроение.

Но радость исчезает, когда подскальзываешься и получаешь ушиб — что и случилось с Романом.

Тихо выругавшись, он поднял взгляд и вдруг увидел подошедшую к нему Фаину — в белом пуховике, с зимними наушниками и пакетами продуктов в руках.

— Ой, ты не сильно ушибся? — спросила она, протягивая руку.

Вставая, Рома стряхнул снег с одежды.

— Спасибо, нет, всё нормально, — ответил он.

— Не ожидала тебя встретить… Если честно, я беспокоюсь за тебя. Ты часто пропадаешь. У тебя что-то случилось? — осторожно спросила Фаина.

За всё время общения Роман так и не рассказал ей о выдуманной истории с медведем.

— Да… была кое-какая проблема. Но, думаю, теперь мне станет лучше. Я не хочу об этом говорить… прости, что пропадал.

— Ничего, я не обижаюсь, — мягко ответила Фаина. — Ты из церкви шёл? Я не знала, что ты верующий.

— Да… возможно, я и правда могу назвать себя верующим, — задумчиво произнёс Роман. Ведь именно в храме Божьем он впервые почувствовал начало пути к покою.

— Давай я помогу тебе донести пакеты? Я же вижу, что тебе тяжело, — предложил он.

— Спасибо, — Улыбнулась Фаина, передавая ему часть пакетов.

По дороге они разговорились. Роман давно не разговаривал так много — общество Фаины пошло ему на пользу.

Он ещё раз убедился: Фая — настоящая копия своей покойной бабушки. Ася умерла два месяца назад, в кругу детей и внуков, до последнего веря, что в мире больше нет ненавистных ей войн.

«А может, я и вправду смогу пройти этот период?» — думал Роман.

Он знал: нужны время и силы, чтобы преодолеть всё это.

Но он также чувствовал — когда тьма закончится, в его жизни начнётся светлая полоса.

И новый этап.

Эпилог

С тех событий прошло пятнадцать лет.

Роман из двадцатилетнего парня превратился во взрослого тридцатипятилетнего мужчину. С Фаиной они женаты уже тринадцать лет и вот уже десять лет — счастливые родители чудесного мальчика.

Рома решил назвать сына Марком в честь покойного лучшего друга. Фаина была не против: имя казалось ей красивым и благородным.

С Николаем Рома виделся последний раз год назад. Николая было не узнать — он стал спокойнее, сдержаннее, и в его взгляде появилось что-то, напоминавшее Леру. Всё-таки он решил воспользоваться советами покойной сестры.

Рома действительно смог жить дальше, но чувство вины навсегда осталось с ним.

Он научился подавлять его, научился дышать, говорить и улыбаться, но каждый раз, вспоминая Валерию, Марка и Виолетту, эта вина снова давала о себе знать. Он был прав, когда говорил, что никогда не простит себе их смерть.

Покойных друзей он не забыл — и не собирался забывать, даже несмотря на то, что в его жизни появилось много новых, замечательных людей.

Как обычно, они собрались большой компанией девятого мая у одного из друзей на даче. Взрослые сидели за столом, а дети носились по дому и двору.

Шестнадцатилетний сын одной семейной пары, до этого молча сидевший в телефоне, вдруг произнёс:

— А я, кстати, недавно видео видел. Там рассказывали про неподтверждённый слух, что во времена Великой Отечественной были люди из будущего, которые изменили некоторые события…

Услышав эти слова, Рома чуть не поперхнулся.

— Витя, ну что за глупости ты говоришь, — проворчала его мать.

— А где ты такое видео нашёл? — спокойно спросил Роман.

— В тиктоке. Вот, дядь Рома, посмотрите, я даже сохранил, — сказал парень, протягивая ему телефон.

На экране блогер рассказывал о малоизвестном эпизоде Второй мировой войны, который, по словам автора, «Был мифом о людях из будущего».

Роман не стал досматривать. Вернув телефон, он спокойно сказал:

— Глупости это, Витька. Сейчас чего только не придумают.

Он так и не рассказал никому эту историю. Тот священник был первым и последним человеком, которому Рома решился открыть правду.

До его слуха донёсся звук капель по крыше, и по окнам застучал тёплый весенний дождь.

Некоторые из сидящих за столом стали звать детей домой, а Рома сжал ложку, чувствуя, как по телу проходит неприятный холодок. Дождь, который он когда-то любил, теперь вызывал тревогу.

Этот страх так и остался с ним — и останется до конца жизни.

Жена и несколько близких друзей знали лишь то, что дождь его пугает, но они никогда не узнают причину. Никогда не узнают, откуда на запястье Романа шрам, будто от глубокого пореза. И не должны знать.

Роман решил для себя: кроме того батюшки, никто не узнает, что случилось.

Пусть эта история навсегда останется в прошлом.