Дотянуться до легенды#3

Глава 1

Гул моторов самолёта, сбросившего диверсантов, начал удаляться, пока не затих совсем. Я лежал в густых колючих зарослях, крепко сжимая в ладони рукоять «ТТ». Рядом, затаив дыхание, лежал Фича, тоже нервно тиская свой пистолет. Его худые, длинные пальцы пианиста судорожно сжимали ребристую рукоять оружия, но он лежал молча и не дёргался.

Тёмные силуэты парашютов висели на фоне звёздного ночного неба и постепенно приближались к земле. Я стиснул зубы, желая вскочить и открыть огонь. Но я вспомнил жёсткий приказ подполковника Иванова — сидеть тихо и не отсвечивать. Сегодня мы с Фичей наблюдатели — не более.

Пока немецкие диверсанты, расслабленные после успешного десантирования, спускались на землю, бойцы Иванова терпеливо ждали, когда диверсанты коснутся земли, и только после этого «волкодавы» НКВД пускали в ход ножи и удавки, стараясь лишний раз не шуметь понапрасну.

Первые двое парашютистов, коснувшихся земли, даже не успели понять, что произошло. Один из них вдруг дёрнулся, захрипел и беззвучно рухнул в высокую траву, когда чьи-то руки из темноты накинули ему на горло удавку. Второго скрутили так же быстро и безжалостно, угостив ударом по темечку.

Я, как человек, немного понимавший в подобных мероприятиях, с удовлетворением наблюдал за этой безупречной работой «спецназа» чекистов. Казалось, что вся операция по задержанию немецких ублюдков пройдёт как по маслу. Но, как это всегда бывает, что-то в определённый момент не заладилось.

Всё шло по плану до тех пор, пока один из немецких диверсантов — матерый такой мужик, приземлившийся у самой кромки леса, что-то не заподозрил. Возможно, он уловил краем глаза какое-то подозрительное движение, а может, просто почувствовал нутром ту смертельную опасность, которую всегда чувствуют опытные бойцы.

Он мгновенно сбросил свой парашют — его движения были нечеловечески быстрыми. Он резко вскинул автомат, и хлёсткая очередь разорвала ночную тишину. Двое бойцов Толоконникова рухнули, сраженные наповал, а элемент неожиданности был потерян.

Опергруппа Иванова перешла в жёсткую и стремительную атаку. Лишь мы с Фичей оставались в своём укрытии, наблюдая за тем, как вокруг разворачивается кровавая лесная мясорубка.

Немцы, мгновенно осознав, что попали в засаду, рассыпались по поляне, укрывшись в руинах бараков, оказывая бойцам Иванова яростное сопротивление. Диверсанты не бросились врассыпную в панике, а мгновенно заняли оборону, используя для укрытия каждый гнилой пень, корягу или кочку.

От сухого и частого автоматного треска воздух мгновенно наполнился кислым запахом сгоревшего пороха. Чекисты перешли к жёсткой подавляющей атаке, поливая коротко и зло диверсантов свинцом и заставляя их прижиматься к гнилым брёвнам полуразрушенных бараков.

А я, тем временем, холодно и чётко анализировал обстановку — бой разгорался с новой силой. Фрицы старались бить прицельно, не тратя патроны впустую, а наши ребята решили взять их числом и напором. Чекисты постепенно окружили диверсантов и теперь методично сжимали кольцо.

Но я также видел и другое: враги не собирались легко сдаваться. Они уже превратили развалины в настоящую укреплённую точку и пока успешно держали оборону. Но я понимал: если диверсанты не попытаются прорваться, то подполковник непременно бросит против них все имеющиеся силы и просто задавит массой. Диверсанты тоже это понимали. Они не были самоубийцами.

— Они готовят прорыв, — неожиданно прошептал Фича, вжимаясь головой в сырую землю.

Откуда?.. — едва не брякнул я удивлённо.

Но тут до меня дошло, что моего радиста тоже обучали в диверсионной школе Абвера по схожим методикам. И кое-что в голове у моего напарника всё же осело, раз он так точно определил момент, когда парашютисты пойдут на прорыв.

Я всмотрелся в сторону руин. Из-за гнилых брёвен барака один за другим в сторону чекистов полетели гранаты. Серия мощных взрывов потрясла ночной лес. Земля взбрыкнула, а в небо взметнулись столбы пламени. После взрывов диверсанты мгновенно перешли в контратаку, не дав бойцам Иванова ответить тем же.

Серые тени парашютистов вынырнули из развалин и рванули к лесу. Стрельба стихла, уступив место звукам ближнего боя. Чекисты и диверсанты перемешались, и теперь в тусклом лунном свете, пробивавшемся сквозь кроны деревьев, было трудно отличить своих от чужих.

Пока основные силы сцепились в жёстком клубке рукопашной, я заметил какое-то движение в развалинах. Один из немцев — высокий, жилистый, не ввязывался в общую свалку и не спешил идти толпой на прорыв. Он терпеливо ждал, прячась в тени полуразрушенной стены барака.

Дождавшись, когда несвязанные боем оперативники Толоконникова рванут на помощь своим товарищам, он коротко и хлёстко ударил из автомата в их спины. Диверсант не стал больше задерживаться, используя замешательство наших, он рванул в сторону тёмной стены леса.

Я видел, как силуэт беглеца на мгновение мелькнул между стволами сосен и растворился в чаще.

— Уйдёт же, гад! — выругался я. — Фича, лежи тихо и не высовывайся. А я за этим…

Радист послушно кивнул, а я бесшумно поднялся и скользнул в темноту ночного леса. Беглеца было нужно догнать и ликвидировать, допустить его встречу с Вебером, если он уцелеет, я не мог. Лес сомкнулся надо мной, поглощая звуки боя на поляне.

Здесь, под пологом вековых сосен, царила густая, почти осязаемая тьма. Она разбавлялась лишь редкими призрачными пятнами лунного света, пробивавшимися сквозь хвою. Я скользил по лесу и моё молодое и сильное тело слушалось беспрекословно. А опыт, полученный мной в будущем, превращал его в настоящую боевую машину.

Скрывшийся в лесу диверсант шёл быстро и очень грамотно. Без паники, без хруста валежника под ногами. Он не петлял бессмысленно по лесу, как это делают перепуганные новички, а методично пытался оторваться от возможного преследования. Но у меня было преимущество — я знал местность — именно этим путём мы добирались с Фичей до места встречи.

Я знал, что непроходимые болота перекрывали все пути к западу, и чтобы добраться до дороги к городу, фрицу придётся пересечь старый высохший овраг и выйти к броду. Другого пути у него просто не было — лезть в трясину было чистой воды самоубийством.

Я сменил направление и пошёл наперерез его движению, срезая путь через жиденькое редколесье. Почва здесь была влажной и скользкой, но она вполне выдерживала мой вес, и этот путь не был указан на картах. По моим расчётам, я должен был перехватить беглеца у самого брода.

Вышло так, как я и предполагал — он появился минут через десять после того, как я устроил на него засаду. Фриц бодро выскочил из леса, напряженно всматриваясь в темноту позади себя в ожидании погони. Но погони не было — я ждал его впереди.

Пропустив немца мимо, я не стал давать ему шанса, решив всадить в него из засады пару свинцовых сюрпризов. Можно было, конечно, попробовать взять его живым, но это несомненный риск, а рисковать я не собирался. Пусть сдохнет, тварь!

И я нажал на спуск, целясь в спину промелькнувшему мимо меня диверсанту. Дистанция — плёвая, даже в такой темноте с такого расстояния промахнуться было просто невозможно. «ТТ» коротко плюнул свинцом — сухие хлопки разорвали ночную тишину, и я уже мысленно видел, как пули входят в спину немца, сбивая его на землю.

Но произошло нечто невообразимое — этот гад как будто что-то почувствовал ещё до того, как я спустил курок, и в последний момент резко дёрнулся в сторону. Фриц буквально «провалился» куда-то вбок, всем телом уходя с линии огня. Его движение было просто нечеловечески быстрым.

Я даже не понял в первый момент, что вообще произошло. Пули просвистели там, где ещё мгновение назад была его спина, а сам диверсант, не останавливаясь ни на секунду, уже разворачивался ко мне, вскидывая автомат.

Я такого ещё не встречал в своей боевой практике. Уворачиваться от пуль, выпущенных практически в упор — это было что-то из области фантастики.

Это даже рефлексом сложно было назвать — что-то большее, какое-то звериное, первобытное чутьё на опасность, которое у современных людей напрочь атрофировалось за ненадобностью. А у этого — было. Настоящий матерый волчара.

Но времени на «досужие восхищения» у меня не было: этот гад уже целился — я видел, как дуло его автомата развернулось в мою сторону, и увернуться от очереди в упор у меня вряд ли получится. Я вылетел из засады, как туго сжатая пружина, преодолевая разделяющие нас метры за какие-то мгновения.

Фриц нажал на гашетку, но я, бросив «ТТ», уже вцепился руками в ствол его автомата, резко дёрнув наверх. Очередь прошла над моей головой, рассекая воздух и срывая кору с ближайшей сосны. Я даже почувствовал, как затрещали опаленные волосы от вырвавшихся из ствола пороховых газов.

Этот гад и здесь не растерялся — мгновенно отпустил автомат — понял, что тот бесполезен — и его правая рука метнулась к кобуре на поясе. Движение было отточенным, до автоматизма — я лишь успел заметить, как его пальцы легли на рукоять «Вальтера».

Но я ещё раньше уже потянулся рукой к голенищу сапога. Пальцы привычно нащупали знакомую рукоять засапожного ножа, который я приспособил ещё на базе Вебера. Одно короткое движение, и клинок оказался в руке. Немец был быстр, но с пистолетом он не успевал — я оказался быстрее.

Я дёрнул немца на себя, одновременно нанося удар ногой в колено — грубо, жёстко, точно в сустав. Фриц с хрипом рухнул на одно колено, так и не успев вытащить пистолет из кобуры. Но он не собирался сдаваться — его левая рука метнулась к моей шее, пытаясь ухватить за горло.

Я технично ушёл в сторону, и его пальцы лишь скользнули по моей потной и скользкой коже. Немец покачнулся, потеряв равновесие, и я коротко вогнал клинок ему в плечо. Рука диверсанта безвольно повисла. Но он не отступил — наоборот, рванулся вперёд, пытаясь ударить лбом в лицо.

Удар не получился, зато он сшиб меня своим весом. Мы рухнули на влажную землю и покатились по высокой траве. Нож я не выпустил, но пустить его в ход никак не получалось. Несмотря на рану, фриц оказался на редкость сильным. Он извернулся и таки вцепился мне в горло здоровой рукой.

Его железные пальцы едва не раздавили мне кадык, и тогда я сделал единственное, что мог — вонзил клинок ему в бок, под рёбра, целясь туда, где должно было быть сердце. Нож вошёл по самую рукоять. Тело немца дёрнулось — коротко и судорожно, пальцы разжались, соскальзывая с моей шеи, и он обмяк, тяжёлым грузом повиснув на мне.

Медленно вытащив клинок, я столкнул с себя его неподвижное тело и откатился в сторону, тяжело дыша.

— Здоровый оказался волчара... — прохрипел я, глядя на мёртвого немца.

Отдышавшись, я вытер нож о траву и вернул его обратно за голенище сапога. Потом спокойно обыскал тело диверсанта. Документов, естественно, не было — только какой-то странный медальон на цепочке — не обычный армейский жетон, а что-то другое, с витиеватым вензелем. Я сунул медальон в карман — разберёмся позже.

Потом я поднялся, ещё раз огляделся — вокруг было тихо, собрал оружие и отправился в обратный путь. Когда я вышел из леса на поляну, бой уже давно закончился. Тишина стояла неестественная, почти звенящая — только где-то вдалеке ухал филин, да изредка доносились стоны раненых бойцов.

Воздух был густым от пороховой гари, крови и сырой земли. Я насчитал восемь тел убитых диверсантов, выложенных рядком, плечом к плечу. Трое сидели на земле, связанные по рукам и ногам, под надзором вооруженных автоматчиков Толоконникова.

Увидев меня, подполковник лишь коротко бросил:

— Догнал?

— Так точно, товарищ подполковник, — ответил я, подходя ближе, — ликвидировал.

Иванов внимательно посмотрел на меня, оценивающе оглядев порванный пиджак, на котором темнели свежие пятна крови — не моей, конечно.

— Сам цел? — спросил он коротко.

— Цел, товарищ подполковник. Обошлось.

— Молодец! — кивнул Иванов. — Значит, всех взяли. У нас здесь одиннадцать, и двенадцатый за тобой.

— Наших сколько? — тихо спросил я.

— Пятеро убитых... — с горечью произнёс Иванов, потемнев лицом. — Раненых — семь человек. Трое тяжёлых... Донесём живыми или нет — не знаю… — Иванов закрыл на мгновение глаза, словно пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.

— Тяжёлый бой был, — тихо произнёс подошедший Толоконников. — Очень тяжёлый. Если бы не внезапность — всё могло быть гораздо хуже.

Пётр повернулся ко мне:

— Догнал беглеца?

— Догнал, — повторил я. — Пришлось с ним повозиться. Подготовка у него — я такого никогда не видел. Он от выстрела в упор увернуться сумел!

— Они все тут такими оказались, — кивнул Толоконников.

— Пётр, — произнёс Иванов, — срочно организуй эвакуацию раненых.

— Уже делаем! Сейчас парни носилки вырубят и понесут.

Иванов снова посмотрел на меня:

— Иди отдохни, Коля. Нам ещё решить надо, что Веберу рассказывать будешь.

Глава 2

Адреналин, который гнал меня сквозь чащу, начал медленно отступать, оставляя после себя ватную усталость.

— Отдыхай, Коля, — повторил Иванов, — позже поговорим.

Я отошел от поляны в сторону, к небольшому лесному ручью, пробивавшемуся между корней старой ели. Я жадно припал к этой живительной влаге. Вода в ручье была ледяной, зубы заломило, но пил и пил, не взирая на эти мелкие неудобства. Напившись вволю, я умылся, смывая пот, грязь и чужую кровь.

— Пушкарь... — раздался за спиной голос Фичи. — Живой, слава Богу!

Я обернулся. Радист стоял в нескольких шагах за спиной и буквально лучился от радости. Я мог его понять, ведь в случае моей гибели, ему пришлось бы в одиночку возвращаться к барону, либо отказаться от выполнения этой опасной миссии. Что тогда бы с ним случилось, я себе отлично представлял.

— Ты... ты его догнал? — Фича кивнул в сторону леса, откуда я вернулся.

— А то! — коротко бросил я. — Нельзя было его отпускать, сам понимаешь...

— Нельзя… — согласно повторил радист.

Фича тоже подошел к ручью, опустился на корточки и, набрав воды в пригоршню, сполоснул лицо. Я же достал из кармана пиджака тот странный медальон, который снял с шеи убитого диверсанта — тяжелый черный металл. На лицевой стороне был изображен стилизованный волчий череп, в пасти которого зажат меч, а по ободку шла вязь рун. На обороте — номер.

— Фича, — тихо позвал я. — Глянь. Знаешь, что это?

Радист поднял глаза, и его взгляд упал на медальон. Я видел, как зрачки его глаз расширились, а лицо окончательно потеряло последние краски. Он не стал брать медальон в руки, лишь отшатнулся, словно от ядовитой змеи.

— Где ты это взял? — изумлённо прошептал он.

— С того беглеца, которого я в лесу заземлил. Что это за жетон? Ты знаешь?

Фича облизнул пересохшие губы.

— Это не просто жетон, Пушкарь. Это... это как некий знак отличия… Лучшим выпускникам… и инструкторам из «Квенцзе». Из той самой школы, где нас учили… У Вебера был такой же... Но таких знаков всего... всего несколько десятков на весь Абвер.

Я нахмурился, вращая медальон в руках.

— Ты хочешь сказать, что Веберу сбросили не просто «группу поддержки»? Ему сбросили лучших?

— Да, — Фича нервно сглотнул. — Нам просто повезло... Я видел таких в деле — настоящие звери…

— Ну, и наши ребята тоже не валенки, — произнёс подошедший Иванов, демонстрируя мне еще один медальон. — С такими жетонами здесь были трое, включая твоего…

— Ну, Андрей Ильич, что что Веберу рассказывать будем?

Иванов закурил, глубоко затягиваясь и выпуская дым в утреннее небо:

— Рассказывать будем чистую правду, только приправленную нашим соусом. Передашь, что десантная группа попала в засаду. Что красные знали точные координаты. Что вся группа была уничтожена… Пусть делает вывод, что где-то в Абвере протекает.

— А как же мы выжить-то сумели, товарищ подполковник? — озадаченно почесал затылок Фича.

Иванов усмехнулся и затянулся еще раз:

— Этот момент мы уже проработали с Павлом Анатольевичем: вы прибыли на поляну заранее, чтобы готовить сигнальные костры, — начал он, четко расставляя акценты. — Двигались скрытно и вовремя заметили, что этот район уже прочёсывает истребительный отряд НКВД. Вы поняли, что своими силами вы ничего не сможете сделать. Попытка уйти удалась... так скажем — частично. Вам удалось затаиться в лесу, иначе чекисты могли выйти и на вас.

— Пока все логично, - согласился я, тоже закурив. Всё-таки адреналин в молодом теле Коли продолжал бурлить.

— Дальше, вам пришлось долго лежать в укрытии. Вы видели, как чекисты развели сигнальные костры, как пролетающий самолёт сбросил парашютистов. Саму схватку вы не видели, но слышали серьёзную перестрелку… В общем, диверсанты угодили прямо в руки этого отряда. Выжили кто-нибудь из них или нет — вам это неизвестно.

— Ну, да, - откликнулся радист, — точно этого мы знать не могли.

— Далее, — продолжил Иванов, — как только бой вошел в активную фазу — помочь вы здесь ничем не могли, а лишь тупо бы погибли — вы постарались незаметно уйти.

— Сделали ноги, товарищ подполковник, — даже умудрился пошутить Фича. Он постепенно приходил в себя. И вообще, за время нашего сотрудничества он изменился разительным образом.

— Вот-вот… — Подполковник сделал паузу, затягиваясь папиросой. — Есть еще один вариант, но использовать его или нет — решай сам. Это начет того беглеца, последнего, которого ты в лесу ликвидировал... — Иванов кивнул на мой карман, где лежал медальон с волчьей мордой, — вы столкнулись с ним в лесу. Он был тяжело ранен, уже при смерти… Как он сумел просочиться сквозь заслоны истребителей, вы не знаете…

— Типа, он был еще жив? — начиная догадываться, спросил я.

— Да, — кивнул подполковник. — Он умер у тебя на руках.

— А я забрал его жетон?

— И барон поймет, что мы действительно были на месте, а не отсиделись где-нибудь в городе, — задумчиво произнёс Фича.

— Вот именно, — кивнул Иванов.

— И, если мы расскажем Веберу, что красные ждали десант именно в условленном месте... — продолжил я мысль подполковника.

— То гауптманн сам сделает вывод, что в Абвере завелся «крот», — усмехнулся Иванов. — И у них там основательно «протекает»!

— А после передачи по рации информации о перехвате нами диверсионной группы и наличии предателя у фрицев начнётся настоящий переполох. Это посеет в Абвере такую паранойю, что они начнут жрать друг друга в поисках несуществующего крота. А пока... — Подполковник посмотрел на свои наручные часы. — Вам нужно возвращаться… Всё, — Иванов погасил окурок о подошву сапога. — Удачи, ребята!

— К черту, товарищ подполковник! — привычно отозвался я, заставив Иванова улыбнуться.

Подполковник коротко кивнул, махнул рукой Толоконникову, и тот тут же организовал нам сопровождение. Четверо бойцов в форме НКВД с автоматами наперевес пошли с нами.

— До города идите вместе, — бросил Иванов. — А дальше — уже сами.

И мы пошли. Бойцы Иванова шагали широко и уверенно, и мы вместе с ними. Примерно в двух километрах от городской окраины мы расстались с ними, пожав на прощание друг другу руки. Отличные парни, с двоими из них мне уже приходилось встречаться при штурме базы диверсантов на заброшенной кожевенной фабрике.

— Ну что, старичок, — произнёс я, поправляя пиджак, когда мы остались одни, — теперь сами по себе. Только надо дождаться темноты — днем соваться в город не стоит.

Мы свернули в сторону от дороги, нырнули в густые заросли орешника и устроились на привал в небольшой ложбинке, скрытой от глаз высокой травой. День тянулся мучительно медленно. Солнце пекло нещадно, комары и слепни не давали покоя. Однако Фича умудрился задремать даже в такой ситуации. К вечеру небо затянуло серыми тучами, пошёл мелкий, противный дождик, который быстро промочил нас до нитки.

Как только стемнело, мы двинулись в путь. Шли осторожно, стараясь обходить любые открытые пространства. Патрули встречались часто, но мы старались их пропустить, скрываясь в подворотнях и темных дворах. До места нам удалось добраться только после полуночи.

Дверь нам открыл Соколов. Его лицо было бледным, глаза нервно бегали, но, увидев нас живыми, он буквально расплылся в улыбке.

— Пушкарь! Фича! — выдохнул он с облегчением. — Слава Богу...

— Тихо, Штемпель, — оборвал я его, протискиваясь внутрь, — не ори! Как Барон?

— Он... лучше...

— Понятно, — кивнул я, скидывая мокрый пиджак прямо на пол. — Убери. Фича за мной!

Мы прошли по небольшому коридору, оставляя за собой грязные лужицы.

— Максим Константинович... — Я заглянул в спальню.

— Входи, Пушкарь… — раздался всё еще слабый голос Вебера.

Я толкнул дверь и вошёл первым. Фича — за мной.

Комната была полутёмной — горела только керосиновая лампа на тумбочке, отбрасывая дрожащие тени на стены. Вебер сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью. Он выглядел намного лучше, чем в нашу последнюю встречу — лицо уже не было землисто-серым, да и вообще барон уже явно шёл на поправку.

Увидев нас, он на мгновение замер, затем его взгляд скользнул по моему лицу, по Фиче, по нашей одежде — грязной, мокрой, местами порванной. Вебер всё понял без слов — мы вернулись одни.

—Рассказывай… — потребовал он.

Я сел на табурет рядом с кроватью, Фича остался стоять у двери, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Скорее всего группа уничтожена… Если кто и выжил, мне об этом ничего не известно.

Вебер даже не моргнул и не закричал, только пальцы его здоровой руки чуть крепче сжали край одеяла.

— Продолжай.

— Когда мы прибыли по указанным в шифровках координатам, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — район уже прочёсывал истребительный отряд НКВД. Не меньше взвода автоматчиков. Нам повезло, что мы первыми заметили их секреты.

— И что вы сделали? — тихо спросил Вебер.

— Затаились, — ответил я. — Нам даже уйти не удалось. Так и пролежали почти сутки в болотной грязи

— Это я вижу, что в болоте, — кивнул гауптманн, имея ввиду наш внешний вид. — Продолжай.

— Десант прибыл по расписанию — сначала гул мотора, потом какие-то крики, а затем началась серьёзная перестрелка. Автоматы, даже гранаты пошли в ход...

Вебер медленно кивнул, его лицо оставался бесстрастным, но я видел, как ходуном ходят желваки на его скулах.

— И вы решили уйти? Под шумок?

— А что нам оставалось делать? — развёл я руками. — Помочь мы ничем не могли — нас бы там просто положили.

— Мог из них кто-нибудь уцелеть? — хрипло спросил Вебер.

— Не знаю, — «честно» ответил я, пожав плечами. — Может, кто и выскочил... но скорее всего — нет. У чекистов было подавляющее преимущество.

— Как же так? — тихо произнёс он. — Как они могли что-то пронюхать?

— И ещё… Уже когда мы уходили, то наткнулись на одного из десантников. Он пытался прорваться, но был тяжело ранен...

Я сделал паузу, подбирая слова.

— Он был уже при смерти и умер у меня на руках ничего не сказав.

Я достал из кармана медальон — тяжёлый чёрный металл с оскаленным волком — и протянул его Веберу. Барон взял жетон в здоровую руку, долго рассматривал его при свете керосиновой лампы. Его пальцы слегка подрагивали, но лицо оставалось каменным.

— Я знаю, чей это жетон… — тихо произнёс он наконец. — Чёрт, всё опять пропало! — выругался он.

— Не все, Максим Константинович, — возразил я. — Мы с Фичей живы. Силы, конечно не те…

— Если их там ждали… значит, кто-то слил красным эту информацию. — Вебер снова посмотрел на медальон в своей руке, затем осторожно положил его на тумбочку рядом с лампой. — Значит, в центре завелся «крот»…

Отлично! Гауптман сам сделал необходимый вывод, так что не пришлось даже подталкивать его к этому. На нас с Фичей он даже не подумал. А что, мы с ним смертники, которых чекисты тут же поставят к стенке если поймают.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Вы сделали всё, что могли. Отдыхайте. Завтра подумаем, что делать дальше.

Я кивнул, поднимаясь с табурета. Фича тоже выдохнул — казалось, камень свалился у него с души. Мы вышли из спальни, прикрыв за собой дверь. В коридоре нас уже ждал Соколов — всё ещё бледный, но уже заметно повеселевший.

— Чаю, Штемпель! Срочно! — озадачил я его. — А еще лучше сто грамм налей — продрогли в этом болоте как собаки!

— Вы бы это… хоть умылись бы что ли? — обвинительным тоном заявил Соколов. — И одежда у вас грязная, уделали мне все полы…

— Слышь, деятель, — рыкнул я, — а если всеку? Мы с Фичей чуть не сдохли, а…

Соколов не дослушал, и юркнул на кухню. Через мгновение он вернулся с подносом, на котором стояли две наполненные гранёные стопки и пузатый графин с мутноватой жидкостью.

— Вот это по-нашему! — кивнул я, схватив одну из стопок. — Фича, давай согреемся.

Радист послушно взял вторую стопку, опрокинул её залпом и поморщился. Я тоже выпил — самогон оказался крепким, с горьковатым привкусом полыни. Обжигающая жидкость прошла по горлу и рванула теплом где-то в районе живота. Напряжение, в котором приходилось существовать на протяжении последних суток, постепенно отпускало.

Сбросив в ванной грязную одежду и ополоснувшись под холодным душем — топить титан времени не было — я привел себя в божеский вид, нацепив чистое исподнее. Потом был быстрый перекус, после которого я завалился на диван. Сон пришёл быстро — тяжёлый, но без сновидений.

А разбудил меня запах жареной картошки. Я открыл глаза — в комнате было светло, солнце уже поднялось высоко. На часах — без четверти двенадцать. Я поднялся, потянулся — тело гудело после вчерашнего боя и забега по лесу, но голова была ясной.

Умылся и зашел на кухню. Фича сидел за столом, молча уплетая картошку с луком. Соколов возился у плиты.

— Как Барон? — спросил я, садясь напротив радиста.

— Спит ещё, — тихо ответил Соколов. — Температура к утру снова поднялась. Но потом вроде полегчало...

— Понятно, — кивнул я, — пусть спит. Как проснётся, сделаю ему перевязку и рану посмотрю. Мало ли чего там…

Мы успели доесть, когда из спальни донёсся слабый, но властный голос:

— Пушкарь... Зайди.

Я кивнул Фиче — ты, мол, подожди тут — и вошёл к барону. Вебер сидел на кровати, опираясь на спинку.

— Разрешите взглянуть на рану, Максим Константинович? — спросил я с порога.

— Давай, — разрешил он.

Я аккуратно разматывал бинты, стараясь не тянуть присохшую к краям ткань. Вебер терпел молча, только желваки на скулах ходуном ходили. Когда повязка была снята, я внимательно осмотрел плечо. Моя «варварская» операция — ножом, плоскогубцами, солёной водой и стрептоцидом — дала отличный результат.

Если позавчера края раны были еще багровыми, то сейчас они выглядели гораздо лучше. Сама рана представляла собой глубокий, но уже подсыхающий канал, из которого лишь немного сочилась чистая сукровица без каких-либо гнойных выделений.

— Неплохо, — констатировал я, приступая к перевязке. — Заживает.

— Хорошо почистил, — хрипло произнёс Вебер.

Я закончил бинтовать, но не ушел — ведь зачем-то немец меня позвал.

Вебер помолчал, глядя куда-то в сторону, а затем произнёс:

— Сегодня опять нужно выйти на связь.

— Что именно передать, Максим Константинович?

Гауптманн поморщился, подбирая слова.

— Передать, что десантная группа попала в засаду. Что красные знали точные координаты. Что вся группа была уничтожена... Пусть начальство делает выводы и ищет утечку… Ну, и что мы ждём дальнейших указаний. Текст я напишу, Фиса пусть зашифрует.

Я кивнул, стараясь не выдать себя — ведь все шло по нашему плану.

— Понял, Максим Константинович. Сделаем.

— Иди…— Вебер посмотрел мне прямо в глаза. — Я позову...

Я вышел из спальни, и мой взгляд неожиданно зацепился за часы, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти двенадцать. А сегодня третье августа! Я замер, пытаясь осмыслить, что произошло.

В голове всё смешалось в сплошную кашу.

Я отлично помнил, что именно сегодня, 3 августа 1941 года, около десяти часов утра, передовые части 4-й танковой дивизии вермахта ворвались в город. А вслед за ними подошедшие силы пехотных корпусов окончательно закрепили контроль и замкнули кольцо окружения вокруг 28-й армии генерала Качалова.

И вот третье августа наступило. Время — без четверти двенадцать. А город пока не взят! История изменилась, и уже бесповоротно. Я сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. Качалов жив. Армия не в котле. Тридцать восемь тысяч наших солдат — не в немецком плену.

А Рославль до сих пор не взят немцами, а каждый "лишний" день обороны — это сорванный график наступления вермахта — это потерянное время для Гудериана, которому нужно всеми правдами и неправдами прорываться к Москве.

Я прислонился спиной к косяку и закрыл глаза, радуясь еще одной маленькой, но такой важной победе. Мы еще повоюем…

Глава 3

Я открыл глаза и отлепился от косяка. Хватит сопли жевать — дела не ждут! Вебер продиктовал текст радиограммы, и теперь его нужно было зашифровать и отправить в эфир. Пусть немецкая разведка ищет несуществующего «крота». Но сегодня ночью нам с напарником предстояла еще одна ночная вылазка к рации.

— Фича! — негромко позвал я, заглядывая на кухню. — Сейчас тебе Барон текст сообщения накидает, надо его зашифровать. А ночью опять пойдём…

— Куда? — ради проформы поинтересовался он, вяло ковыряясь в тарелке с картошкой. Было видно, что он еще до конца не выспался после наших лесных приключений.

— К шарманке твоей, куда же ещё, — усмехнулся я, наваливаясь на картошку, которую не доел.

После того, как Вебер выдал текст радиограммы, а Фича его зашифровал, я распорядился, чтобы он отправлялся спать. Да и сам я тоже завалился «давануть на массу», чтобы остаток дня не тянулся мучительно долго. Да и силы нужно было восстановить.

Проснулся я, когда солнце уже клонилось к закату. Я выглянул из окна на улицу: город жил своей лихорадочной прифронтовой жизнью. Колонны грузовиков, текущие по улицам, пешие подразделения красноармейцев, нездоровая суета военных патрулей. Канонада на западе не прекращалась ни на минуту, и с каждым часом она звучала всё ближе.

Как только стемнело, мы с Фичей выскользнули из квартиры. Ночь встретила нас прохладой и тревожной тишиной. Город продолжал жить в режиме строгой светомаскировки: ни огонька в окнах, ни фонаря на столбах. Только где-то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами — тяжёлая артиллерия как с нашей, так и вражеской стороны вела нескончаемую перестрелку.

Маршрут до промзоны был уже изучен вдоль и поперёк, но мы всё равно добрались до места только через час. Разрушенная бомбёжкой территория встретила нас тишиной и запахом ржавого металла. Мы пробрались сквозь завалы к знакомому бетонному бункеру. Я открыл тяжёлую железную дверь и жестом велел Фиче заходить.

Передача на этот раз была совсем короткой. Но этой короткой радиограммой мы основательно расшерудим фашистских пауков в банке. Пусть они пожирают сами себя. Затем мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл тоже без приключений.

***

Четвёртое августа началось с бомбёжки: рёв моторов «Юнкерсов» разорвал утреннюю тишину около шести часов утра. Я вскочил с дивана, инстинктивно нащупывая под подушкой «ТТ». Пол дрогнул, окна задребезжали, а где-то рядом рвануло так, что с потолка посыпалась мелкая пыль.

— Пушкарь, опять бомбят! — Соколов выскочил из комнаты в одной нижней рубахе, белый как полотно.

— Отставить панику, Штемпель! — коротко бросил я, подходя к окну и чуть отодвигая край шторы. — Побомбят-побомбят и перестанут.

— А если…

— Не будет никакого «если»! Иди уже!

Так-то этот предатель прав, если жахнет по нам бомбой — мало никому не покажется. Но разводить панику я права не имел. Жахнет, так жахнет. По штемпелю и фрицу слез лить не буду, а вот Фичу жалко — он только-только на правильные рельсы вставать начал.

Небо над Рославлем было затянуто чёрным маслянистым дымом. Сквозь него то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий бомбардировщиков, заходящих на цели. Земля опять содрогнулась, а в небо, квартала через два от нашего, взметнулся гигантский столб огня и копоти.

Из спальни, прихрамывая, появился Вебер. Барон был бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней — как лом проглотил. Хотя я видел, что если понадобится, он может легко притвориться кем угодно — и хромым, и горбатым, совершенно забыв о военной выправке. И в его глазах я не видел страха.

— Очередной авианалёт, — тихо произнёс он. — Войска вермахта вот-вот должны взять Рославль.

— Да они весь город в пыль быстрей сотрут, прежде чем пехота войдёт, — недовольно фыркнул я. — Да и когда они там войдут?

— Война, — спокойно произнёс Вебер. — Войдут — это вопрос времени. А нам нужно продержаться до этого момента.

— Продержаться... — хмыкнул я. — Легко сказать — у нас скоро жратва закончится.

Проблема с едой встала остро ещё сегодня утром — Штемпель, который ещё два дня назад хвастался запасами на «полторы недели», с виноватой миной объявил, что еды, оказывается, осталось не так много, и что мы с Фичей жрём, как не в себя.

— Пушкарь, — сказал мне тогда Соколов, стоя посреди кухни и виновато разводя руками, как провинившийся школьник, — я… я не знал, что всё так затянется. Думал, фрицы раньше войдут…

— Думал он, — буркнул я. — Головой надо было думать, Штемпель, а не задницей. Ладно, разберёмся…

Пока мы невозмутимо беседовали с Вебером, «Юнкерсы» заходили на город волна за волной, их характерный завывающий вой перекрывал грохот разрывов. Наш дом не пострадал и в этот раз, но я видел из окна, как неподалёку сложилось двухэтажное здание, превратившись в густое облако пыли и кирпичной крошки.

Ударная волна докатилась до нас, заставив дребезжать оконные стёкла. Но стекла, проклеенные бумагой крест-накрест, пока выдерживали эту нагрузку. Штемпель в очередной раз закатил истерику, и мне пришлось привести его в чувство парой звонких пощёчин.

А вот Фича молчал. Радист держался — я видел, как ему страшно, но сорваться в истерику он себе не позволял. Вечером я сделал Веберу очередную перевязку. Рана выглядела всё лучше — края подсыхали, сукровица сочилась уже совсем чуть-чуть. Барон лежал, глядя в потолок, и молчал. Только когда я закончил бинтовать, он тихо произнёс:

— Пушкарь. Завтра… или послезавтра они точно войдут...

— Надеюсь на это, — кивнул я, — иначе нам придётся последний хрен без соли доедать.

— Когда немцы войдут — вы всё равно не высовывайтесь. Сидите тихо. Я сам...

— Понял, Максим Константинович. Пару-тройку дней мы еще сможем продержаться.

Ночью бомбёжки не прекращались. «Юнкерсы» летали даже в темноте, ориентируясь по заревам пожаров. Пол дрожал непрерывно, стёкла звенели, а где-то совсем рядом рвались фугасы. Я лежал на диване с закрытыми глазами, но уснул только под утро.

А утром пятого августа я проснулся от тишины. Не от взрывов, не от рёва самолётов, не от свиста авиабомб — от тишины. Абсолютной, звенящей и совершенно неестественной. Такой тишины в Рославле не было, наверное, с самого начала войны.

Я вскочил с дивана и бросился к окну. Отдёрнул штору — улица была пуста: ни патрулей, ни прохожих, ни даже бродячих собак.

А затем раздался гул. Сначала едва различимый, но постепенно нарастающий. Я понял, что это такое, ещё до того, как увидел. Танки. Из-за поворота улицы, расположенного метрах в трёхстах от нашего дома, показалась первая машина — серая угловатая «тройка», с крестом на броне.

За ней еще одна и еще. Они шли медленно, осторожно, временами поворачивая башни из стороны в сторону. За танками потянулась пехота — серые цепочки стрелков-шютце, пригнувшись, двигались вдоль стен домов.

— Пушкарь… — Фича тоже пялился в окно, стоя за моей спиной. — Немцы!

— Они, — коротко ответил я. — Город взят.

Из спальни донёсся голос Вебера:

— Пушкарь! Иди сюда.

Я зашёл в спальню гауптманна.

— Вошли? — спросил немец.

— Вошли, Максим Константинович, — кивнул я. — Танки и пехота.

Вебер медленно кивнул. На его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение — словно с его плеч свалилась огромная тяжесть.

— Хорошо. Значит, дождались...

Да, Рославль, в конце концов, пал, но не так, как в моей памяти — не 3-го августа, а 5-го. Не с котлом для 28-й армии, а с её отходом за Десну. А для меня начиналась новая глава — работа в оккупированном немцами городе под прикрытием. Игра, в которой одна незначительная ошибка может стоить жизни. А где оно сейчас по-другому?

Первый день оккупации тянулся бесконечно. Я дежурил у окна, осторожно отодвигая край шторы и глядя на улицу. Немцы хозяйничали в городе, устраиваясь здесь основательно, методично, по-немецки. В моей прошлой истории они хозяйничали в городе больше двух лет.

Сначала прошли танки и пехота. Колонны техники тянулись по главным улицам, занимая ключевые перекрёстки, мосты и здания. На углу Коммунистической выставили вооруженный пост с пулемётом на треноге, огородив его мешками с землёй и песком.

Затем потянулись грузовики — «Опели», «Форды» — с солдатами, с ящиками, с бочками горючего. Колонна шла за колонной без конца и края. Вебер из спальни не выходил весь день. Я заглянул к нему пару раз — барон лежал на кровати с закрытыми глазами. То ли спал, то ли хрен его знает — рана, похоже, не беспокоила его слишком сильно.

С наступлением темноты вся наша весёлая гоп-компания завалилась спать. А наутро шестого августа я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыл глаза — Фича стоял надо мной:

— Пушкарь… Пушкарь, проснись — Барон зовёт.

Я поднялся, потянулся и пошел в комнату немца. Вебер сидел на краю кровати, уже одетый. На нём была чистая отглаженная рубашка. Раненая рука покоилась на перевязи, но сидел барон прямо.

— Слушайте сюда, — произнёс он, когда мы с Фичей вошли. — Выходим сейчас. Все. Никаких разговоров на улице, пока я не разрешу. Никаких резких движений. Понятно?

— Понятно, Максим Константинович.

— Штемпель! — Вебер повысил голос.

— Я… я здесь… герр Вебер…

— Слышал, что я сказал?

— Слышал…

— Тогда идём.

Немец поднялся с кровати, покачнувшись на мгновение — я видел, как его пальцы вцепились в край тумбочки. Но он удержался на ногах. Затем развернул плечи и выпрямился, воинственно выставив подбородок вперёд — настоящая военная выправка.

— Вперед! — повторил он и направился к двери.

Мы вышли на улицу, вдохнув утренний воздух, пропахший гарью и порохом. Стены дома местами были посечены осколками, но у нас в квартире по какой-то случайности даже оконные стёкла уцелели.

Вебер шёл первым — медленно, но уверенно. Я держался в полшаге за ним, готовый подхватить, если он вдруг рухнет. Фича плёлся позади, сгорбившись, засунув руки в карманы широких штанов и надвинув кепку на самые глаза. А замыкал нашу процессию Штемпель, семенивший сзади мелкими шажками, то и дело оглядываясь, как затравленный зверь.

На немецкий патруль мы наткнулись сразу — трое солдат вермахта стояли у перекрёстка, лениво покуривая и вяло разглядывая прохожих — вернее, тех немногих, кто рискнул выйти на улицу вместе с нами. Один из них — рыжий унтер-офицер с закатанными рукавами — заметил нас, ткнул локтем товарища и что-то сказал, указывая в нашу сторону. Все трое мгновенно подобрались — видимо, что-то их насторожило в нашем облике.

— Хальт! — рявкнул рыжий по-немецки. — Хэндэ хох!

Штемпель за моей спиной вздрогнул и присел, словно его ударили. Фича, наоборот, спокойно остановился и поднял руки. Я тоже поднял, не желая тупо подставляться под пули. А Вебер… Вебер не остановился и рук не поднял, одна у него вообще не поднималась из-за ранения. Он продолжил идти — медленно, размеренно, как и шёл. Только подбородок поднял чуть выше.

— Стоять, руки вверх! — зло повторил унтер по-немецки, шагнув навстречу и вскидывая к плечу карабин.

И тогда Вебер заговорил, тоже на немецком. Чисто, без малейшего акцента, голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок — таким голосом говорят люди, привыкшие, что им подчиняются без раздумий.

— Я гауптманн Макс фон Вебер, офицер имперского управления Абвер-II, — жестко произнёс он, останавливаясь в трёх шагах от патрульных. — Резидент разведывательной сети в Рославле. Ранен при выполнении задания. Требую немедленно доставить меня к командованию.

Патрульные замерли. Рыжий опустил карабин — он явно не ожидал такого заявления.

— Х-херр гауптманн… — пробормотал он немного заторможенно. — Мы… мы не знали…

— Теперь знаете, — резко отрезал Вебер. — Где находится ближайший штаб или комендатура?

— Штаб дивизии в паре кварталов отсюда, герр гауптманн, — сообщил он. — Но… вам нужен врач — вы ранены!

— Я в курсе, — сухо бросил Вебер. — Проводите в штаб! Срочно! Врач подождёт.

Рыжий кивнул:

— Прошу, герр гауптманн. Я провожу вас лично. И… — он покосился на нас с Фичей и Штемпелем, — это ваши люди, герр гауптманн?

— Мои, — подтвердил Вебер. — Идём.

Шли мы минут двадцать. Вебер держался — я видел, как он морщится при каждом шаге, как его здоровая рука то и дело тянется к раненому плечу. Но барон не останавливался, он гордо вышагивал по улице с видом настоящего хозяина города.

Наконец мы вышли к большому двухэтажному зданию из красного кирпича. Над входом уже висел новый флаг — со свастикой. У дверей стояли часовые, а во дворе суетились солдаты, разгружая ящики из грузовиков. Рыжий патрульный подвёл нас к часовым и что-то быстро сказал.

Часовой кивнул, исчез за дверью. Через минуту появился офицер — молодой лейтенант, с планшетом под мышкой.

— Герр гауптманн! — Лейтенант вытянулся, козырнул. — Прошу! Командование уведомлено о вашем возможном прибытии.

Я прямо так и прифигел от такой поразительной осведомлённости. А Вебер лишь холодно кивнул и шагнул к двери. Я — за ним. Фича и Штемпель — следом. Лейтенант провел нас по коридору и остановился перед массивной дубовой дверью, в которую негромко постучал.

— Войдите!

Лейтенант распахнул перед нами дверь, и мы вошли. Кабинет был просторным — его явно раньше занимал какой-то крупный начальник. Теперь же за массивным столом сидел невысокий плотный фриц с седыми висками и холодными стальными глазами.

Я пробежался по знакам различия — ну, нифига себе — целый генерал-майор! На груди — Железный Крест первого класса и Рыцарский Крест с дубовыми листьями. Вот это мы зашли «в гости»…

За его спиной, на стене, висела огромная карта с флажками и стрелками. А на столе — телефоны, папки, недопитая кружка кофе. Генерал поднял голову от бумаг и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по Веберу — задержался на перевязи, на его бледном лице.

— Доннерветтер! — выдохнул он с облегчением (естественно по-немецки). — Макс? Ты? Слава Богу, живой! А то мне твой батюшка всю плешь проел!

Генерал-майор резко встал, да так, что стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел к стене.

Затем он выскочил из-за стола с такой невиданной прытью, что я невольно отступил на полшага. Для плотного, немолодого мужика двигался он на удивление стремительно.

— Макс, мальчик мой! — генерал буквально подлетел к Веберу и, не спрашивая разрешения, стиснул его в объятиях.

Вебер дёрнулся от прострелившей его боли. Я увидел, как лицо гауптманна мгновенно перекосилось. Барон стиснул зубы, но из его горла вырвался короткий, сдавленный звук — не то стон, не то шипение. Генерал тут же отпрянул, словно обжёгшись.

— А черт! Прости-прости старого дурака! — генерал отступил на шаг, подняв руки в извиняющемся жесте. — Видел же, что ты ранен… Чувства, проклятые чувства! Твой батюшка мне не простил бы, если бы с тобой что-то случилось! «Вилибальд, где мой сын? Вилибальд, что с Максом?» — И генерал передразнил чей-то скрипучий голос, видимо, старшего Вебера. — А я ему — откуда ж мне знать, мы еще не взяли этот чертов город! Хотя должны были взять его еще несколько дней назад. Но эти русские упёрлись… Но всё хорошо: ты здесь, живой… Вот и сдали нервишки у старика.

Вебер медленно выпрямился, его лицо постепенно разглаживалось. Он смотрел на генерала с тем самым выражением, которое я у него видел лишь дважды — в ту ночь, когда он рассказывал мне про свою семью, про фамильные драгоценности, и когда говорил про «настоящую Россию». Выражение человека, встретившего кого-то родного, либо очень близкого человека.

— Дядя Вилибальд, — хрипло произнёс Вебер с невиданной ранее теплотой в голосе, — я тоже очень рад тебя видеть…

Глава 4

«Дядя Вилибальд?» — пронеслась мысль в моей голове. А дальше закрутились «шестеренки» – я пытался вспомнить: кто это мог быть? Генерал-майоров не так уж и много… А уж Вилибальдов… Твою медь! Так это же фрайхерр фон Лангерман унд Эрленкамп! Командир 4-й танковой дивизии.

Я его и запомнил из-за такой непомерно длинной аристократической фамилии. А приставка фрайхерр по-немецки означает «свободный господин». Такой же фон-барон, как и сам Вебер. Похоже, где-то в одних кругах вращались.

— А уж я-то как рад! — воскликнул фон Лангерман. — Чёрт, Макс, почему у тебя так всегда — в самое пекло лезешь? Но твой отец будет вне себя от счастья, когда узнает, что с тобой всё в порядке!

Генерал повернулся к нам, его взгляд скользнул по нашим фигурам — быстро и оценивающе.

— А это кто? — коротко бросил он.

— Мои люди, герр генерал-майор, — ответил Вебер. — Единственные, кто сумел уцелеть после разгрома нашей сети.

Генерал хмыкнул, но ничего не сказал, вместо этого он указал на стулья, стоявшие возле стола:

— Присаживайтесь, господа.

Вебер послушно опустился на стул, который генерал тут же подвинул к нему. Барон тяжело выдохнул, и я увидел, как его пальцы здоровой руки сжались на подлокотнике — ему стоило немалых усилий дойти сюда и не рухнуть по дороге.

Фон Лангерман сел напротив, наклонился вперёд и посмотрел Веберу прямо в глаза.

— А сейчас, Макс, ты отправишься прямиком в госпиталь! Можешь считать это приказом, хоть я тебе и не командир. Но я — друг твоего отца. Друг вашей семьи. Так что даже не начинай…

— Даже не думал, дядя Вилибальд.

— Вот и молодец! — похвалил его Лангерман, откидываясь на спинку стула и тяжело выдохнув.

— И еще мне нужно разместить моих людей… — начал Вебер, но генерал его перебил:

— Об этом можешь не беспокоиться, я о них позабочусь. А ты немедленно в госпиталь! Вид у тебя, что краше в гроб кладут. Бауэр! — громко крикнул Вилибальд.

В кабинет мгновенно заглянул лейтенант, провожавший нас до двери:

— Я, герр генерал-майор!

— Распорядись, чтобы гауптманна Вебера срочно доставили в госпиталь дивизии.

— Яволь, герр генерал-майор! — лейтенант щёлкнул каблуками и вылетел за дверь.

Фон Лангерман снова повернулся к Веберу:

— Твой батюшка уже едет сюда, Макс. Завтра-послезавтра будет в городе…

— Однако… — только и произнес гауптманн.

— И я серьёзно тебе говорю, дружок, не вздумай опять влезать в какую-нибудь авантюру. Ты ведь знаешь, что с него станется всыпать… — Лангерман неожиданно замолчал, сообразив, что кроме них с Вебером в кабинете еще трое.

Вебер не выдержал и весело рассмеялся.

— Отец это может, — вытирая выступившие слёзы, произнёс он. — И не посмотрит на то, что я уже не тот мальчишка...

— Не тот, — согласился фон Лангерман. — Но для отца ты всегда будешь мальчишкой, Макс. Запомни это. А теперь — в госпиталь! Отдыхай. Лечись. А когда поправишься — тогда и поговорим. Бауэр! Ну, где машина?!

— Уже ждёт, герр генерал-майор! — донёсся из коридора голос лейтенанта.

— Отлично! — Фон Лангерман помог Веберу подняться со стула. Барон покачнулся, и я инстинктивно шагнул вперёд, готовый его подхватить.

Но генерал жестом остановил меня.

— Я сам его провожу.

Он взял Вебера за здоровую руку, и они вместе — медленно, осторожно — двинулись к двери. У порога фон Лангерман остановился и обернулся:

— Бауэр, займитесь размещением группы гауптманна. Ну, и накормите их хорошенько для начала.

— Яволь, герр генерал!

Мы вышли в коридор. Фон Лангерман шёл рядом с Вебером, поддерживая его. Я — в полшага позади. Лейтенант Бауэр семенил впереди, указывая дорогу.

Во дворе гауптманна ждала машина — водитель стоял у задней дверцы, придерживая её открытой. Фон Лангерман помог Веберу забраться в салон. Барон уселся на сиденье, прислонившись спиной к стенке, и тяжело выдохнул. Его лицо было серым, но глаза горели.

Перед тем как закрыть дверцу, Вебер жестом подозвал меня к окну.

— Пушкарь, — хрипло произнёс он по-русски. — Есть ещё одно личное дело. Разыщи моего старого слугу, Савелия. Ты помнишь, где он живёт?

— Конечно помню, Максим Константинович, в Подоле, в крайнем доме с резным коньком.

— Найди его и приведи ко мне… Или дай знать, где я. Он мне сейчас очень нужен. Скажи, мой батюшка будет в Рославле со дня на день.

— Будет исполнено, Максим Константинович, — заверил я Вебера.

— Дядя Вилибальд, — вновь перешёл на немецкий Вебер, — у меня к тебе большая просьба…

— Всё, что угодно, мой мальчик!

— Сделай для этих людей документы и пропуска, чтобы ни один патруль к ним не прицепился, пока я валяюсь в госпитале. И если можно, при поездке за моим старым слугой — он проживает здесь недалеко — дай им какую-нибудь охрану.

Дверца захлопнулась, и фон Лангерман наклонился к открытому окошку:

— Не волнуйся, Макс, можешь на меня рассчитывать. Выздоравливай — для тебя это сейчас главное! Не подводи своего старика, да и меня тоже.

— Не подведу, дядя Вилибальд, — тихо ответил Вебер.

— Трогай! — крикнул фон Лангерман, выпрямляясь. Потом он отступил на шаг и погрозил водителю кулаком. — Только смотри, не растряси по дороге!

Мотор взревел, и машина покатилась по дороге. Вскоре она скрылась за поворотом, оставив после себя облако пыли и едкий запах выхлопных газов. Лицо Лангермана тут же утратило теплоту, с которой он смотрел на отъезжающего Вебера. Он бросил лейтенанту пару слов, чтобы тот сделал нам еще и нужные ксивы, и важно удалился. Лейтенант Бауэр проводил его взглядом, затем повернулся к нам.

— Господа, — сухо произнёс он по-немецки, поправляя портупею, — герр генерал-майор приказал мне разместить вас, обеспечить продовольствием и выправить документы. Следуйте за мной. Ферштейн?

— Ферштейн, герр лейтенант, — так же по-немецки ответил я.

Мы двинулись за лейтенантом: Штемпель семенил позади, то и дело пугливо озираясь по сторонам — всё никак не мог привыкнуть, что его больше никто не будет ловить и ставить к стенке. Честно говоря, он не зря переживал — у меня на него были большие планы — за всё надо платить. Особенно за предательство.

Фича шёл молча, надвинув кепку на самые глаза и заложив руки в карманы. Я же, шагая в полуметре от Бауэра, внимательно смотрел по сторонам. Немецкая военная машина не просто «брала» город. Она его реально «переваривала». Процесс «освоения» захваченного Рославля был отточен до полного автоматизма — пресловутый немецкий орднунг разворачивался передо мной во всей красе.

Оккупационная комендатура не создавалась из подручных элементов на коленке — это была готовая, укомплектованная штатная единица вермахта, которая двигалась во втором эшелоне наступающих войск, буквально по пятам за танковыми клиньями.

Схема развертывания новой власти, которую я сейчас наблюдал своими глазами, была пошаговой и неумолимой. Первый этап — боевой захват — мы уже прошли. И сейчас, прямо на наших глазах, разворачивался второй этап: буквально по следам боевых частей в город въезжала колонна автомобилей и мотоциклов самой фельдкомендатуры.

Это было подразделение из нескольких десятков офицеров, писарей, переводчиков и приданного взвода полевой жандармерии.

Те самые «цепные псы» с металлическими бляхами-«горжетами» на груди уже рассыпались по перекресткам, направляя движение военной техники и выстраивая первых пленных в шеренги.

Бауэр вёл нас к центру города, туда, где раньше располагался горсовет. Над его крышей уже взвивался флаг со свастикой. Повсюду царила какая-то суета: солдаты комендатуры расклеивали плакаты с приказами новой оккупационной власти. Приказ №1 требовал под угрозой расстрела: сдать оружие и радиоприемники, ввести комендантский час, немедленно зарегистрироваться бывшим партийным работникам, сотрудникам НКВД и евреям.

Третий этап — развертывание внутренней структуры — происходил прямо сейчас: сама комендатура делилась на четкие отделы, и каждый из них уже приступил к работе.

— Сюда, — бросил Бауэр, открывая перед нами дверь в просторное помещение с высоким потолком, рядами кресел и «сценой» с трибуной, явно служившее раньше актовым залом. — Располагайтесь. Генерал приказал накормить вас, я сейчас договорюсь. Не покидайте здание без сопровождения.

С этими словами он вышел, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Когда мы остались втроём, Штемпель тут же рухнул в ближайшее кресло, а Фича подошёл к окну, осторожно отодвинув край плотной бархатной шторы, и принялся наблюдать за двором.

Я подошёл к нему. Внизу, во внутреннем дворе комендатуры, в окружении немецких солдат, сгонялась группа гражданских. Мой взгляд задержался на троих мужиках в «цивильной» одежде. Продажные твари, пришедшие предлагать свои услуги новым хозяевам. От их подобострастных улыбок и заискивающих поклонов меня чуть не вывернуло наизнанку. Я отвёл взгляд и отошёл от окна.

— Не смотри, — тихо сказал я Фиче, чтобы не слышал Соколов. — Пошли присядем.

Радист послушно кивнул и отошёл от окна, опустив штору на место. Мы молча уселись в кресла, обтянутые потёртым бордовым бархатом, тем же самым, что использовался и для штор. В помещении было тихо — только где-то за стеной доносился гул голосов и отрывистые немецкие команды. Комендатура жила своей жизнью, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сказывалась нервозность и усталость последних дней: ноги гудели, глаза саднило от недосыпа, а в висках тупо пульсировала головная боль. Желудок предательски урчал, напоминая, что последний раз мы ели вчерашним вечером.

Дверь актового зала скрипнула, и внутрь вошёл молодой солдат в белоснежном поварском колпаке и таком же халате с солдатскими походными котелками в руках. С ним в актовый зал просочился запах — густой и умопомрачительный с голодухи.

Повар молча составил котелки на ближайшее кресло. Затем ушел, но быстро вернулся с тремя большими кусками чёрного хлеба и тремя жестяными кружками с горячим чаем, от которых поднимался пар.

— Эссен, — коротко бросил он по-немецки, ткнув пальцем в сторону котелков, и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь.

— Каша, пшённая, с тушняком! — Фича первым поднялся с кресла и подошёл к стулу.

Он осторожно взял котелок обеими руками и вернулся на своё место. Штемпель тоже не заставил себя ждать — он метнулся к стулу, схватил котелок и хлеб, и так же быстро вернулся в своё кресло. Я взял последний котелок и сел. Мы ели молча.

Каша была густой, с крупными кусками тушёнки. Хлеб — чёрный, грубый, но свежий. Я доел первым, отставил пустой котелок, выпил чай и откинулся на спинку кресла.

— Надо подремать, — бросил я, не открывая глаз. — Пока есть такая возможность.

Фича кивнул, поставив пустой котелок на пол, и тоже разлёгся на креслах. Штемпель, дожевав последний кусок хлеба, последовал нашему примеру. Я и не заметил, как уснул. Просто наступила такая долгожданная тишина.

Разбудил меня скрип двери. Я мгновенно открыл глаза — в актовый зал входил лейтенант Бауэр. В руках он держал тонкую кожаную папку.

— Господа, — произнёс Бауэр, останавливаясь перед нами. — Ваши бумаги готовы.

Бауэр раскрыл папку и извлёк из неё несколько листков.

— Временные пропуска и удостоверения. Никто теперь не имеет права вас задерживать. Но примите совет — не таскайтесь по городу без особой причины. Война, всякое может быть... А мне не хочется испытывать на себе гнев генерала. Ферштейн?

— Ферштейн, герр лейтенант, — кивнул я, забирая документы.

Бауэр проследил, как я раздал комендантские пропуска Фиче и Штемпелю, а затем произнёс:

— Теперь второй вопрос. Есть ли у вас место для размещения? Нужна ли вам жилплощадь от комендатуры?

Я не раздумывал ни секунды.

— Жилплощадь есть, — ответил я. — У нас имеется квартира в городе. Поживём на старом месте, пока не поправится гауптман Вебер. Адрес…

Бауэр кивнул, записав адрес в свой блокнот.

— Только с продовольствием проблемы, — добавил я. — Запасы кончились.

Лейтенант снова кивнул и ткнул пальцем в документы, которые я держал в руке.

— Вы на полном довольствии комендатуры, — произнёс он. — Столоваться будете здесь. Трижды в день. Завтрак, обед, ужин. Удостоверение и пропуск предъявлять на входе. Остальные вопросы будете решать со своим командиром — гауптманом Вебером.

— Позвольте вопрос, герр лейтенант? — произнёс я.

Бауэр поднял бровь.

— Слушаю.

— Где находится госпиталь дивизии? Мне нужно знать, как добраться до гауптмана Вебера.

Лейтенант задумался на секунду, затем ответил:

— Полевой госпиталь четвёртой танковой дивизии развёрнут в здании бывшей школы. Примерно в полутора километрах отсюда, на северо-восток. Любой патруль покажет дорогу.

— Данке, герр лейтенант.

Бауэр убрал блокнот в карман и снова посмотрел на меня.

— Теперь третий вопрос. Герр генерал-майор распорядился выделить вам транспорт и сопровождение для поездки в деревню. Когда вы хотите отправиться?

— В любой момент, — ответил я, не задумываясь. — Чем раньше, тем лучше.

Бауэр кивнул.

— Тогда пойдёмте прямо сейчас. Машина уже ждёт во дворе.

Я повернулся к Фиче:

— Возвращайтесь на квартиру. Никуда не выходите без крайней необходимости. Привезу старика в город.

Фича молча кивнул. Штемпель тоже понятливо и с облегчением закивал — было видно, что никуда ехать ему не хочется. Он и сейчас продолжал всего бояться. Видимо, страх настолько в него въелся, что избавиться от него он уже не мог.

— Я готов ехать, герр лейтенант.

— Хорошо, — кивнул Бауэр. — Идёмте.

Я сунул документы во внутренний карман пиджака, поправил кепку и шагнул к двери. За моей спиной скрипнули кресла — Фича и Штемпель тоже поднялись, направляясь к выходу. У крыльца комендатуры уже стоял серый «Опель» с открытым верхом.

За рулём сидел молодой солдат в полевой форме. На заднем сиденье — двое автоматчиков. Вебер просил охрану, Лангерман её обещал — так сказать, нате пожалуйста. Мало того, когда машина тронулась с места, следом за нами покатил еще мотоцикл с коляской.

Удобно устроившись на переднем сиденье — заднее было занято автоматчиками, я повернулся к водителю.

— Куда едем? — спросил водитель — молодой парнишка лет двадцати, с веснушчатым носом и светлым пушком на щеках.

— В Подол, — ответил я. — Тут недалеко — пригород Рославля. Деревня на юго-западной окраине. Дорогу я покажу.

— Понятно!

Парнишка крутанул руль, и «Опель» выкатился за ворота комендатуры. Следом, тарахтя мотором и подпрыгивая на колдобинах, покатил мотоцикл. В коляске сидел третий автоматчик — здоровенный детина с квадратной челюстью и скучающим выражением на лице.

Я откинулся на спинку сиденья и начал осматриваться. Рославль, по которому мы сейчас ехали, был ужасен. Первое, что бросалось в глаза — разрушения после многочисленных бомбёжек и артобстрелов. Целые кварталы лежали в руинах. Многие дома стояли с выбитыми окнами, с провалившимися крышами, с зияющими чёрными дырами на месте подъездов. Где-то ещё тлели угли, и над развалинами поднимались тонкие сизые струйки дыма. Город пал…

Я смотрел на эту разруху и чувствовал, как в груди поднимается глухая злоба на тех, кто всё это устроил. На тех чудовищных тварей... Всё-всё, спокойно, не надо сейчас об этом. А то водитель уже начал на меня подозрительно коситься. Видимо, рожа у меня была ещё та.

Я быстро привёл свои чувства в порядок. Ведь в отличие от всех остальных, я точно знал, что мы победим. И я сделаю всё возможное, чтобы приблизить этот день – наш день Победы.

Глава 5

Машина постепенно приближалась к окраинам города — дома становились всё реже и ниже. Каменные двухэтажки сменились деревянными одноэтажными домишками, потом пошли заборы, огороды, сады. А за ними уже виднелись поля — выжженные, перепаханные снарядами и бомбами, кое-где ещё дымящиеся.

За время поездки нас несколько раз останавливали патрули, но мой пропуск-вездеход, подписанный лично комендантом Рославля – майором Хинке, открывал любые дороги. Патрульные без промедления пропускали нас через посты, и мы продолжали свой путь.

За городом «Опель» сбросил скорость — дорога стала хуже. Асфальт, пусть и разбитый местами, закончился, началась грунтовка, раздолбанная вдрызг гусеницами немецкой тяжёлой техники. Ямы, колдобины, рытвины — машину трясло и подбрасывало, так что мне пришлось вцепиться в борт, чтобы не вылететь на очередном ухабе. Сопровождающий нас мотоцикл тоже подпрыгивал на ухабах, как блоха на раскалённой сковородке.

По обеим сторонам дороги, меж глубоких воронок с вывернутой чёрной землёй, тёмными пятнами раскорячились обломки военной техники, как наша, так и фрицев: перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, сгоревший бронетранспортёр — ржавый остов с зияющими дырами в бортах. Дальше — ещё один и пара танков.

И бесформенные изломанные бугорки, лишь отдалённо похожие на людей. Много. Наших и врагов. Я старался не смотреть на них, но глаза всё равно видели.

— Здесь сражение было… — произнёс водитель, нервно сглотнув. — Серьёзный бой. Русские дрались крепко… Похоронные команды до сих пор не справляются…

Я промолчал, потому как сил что-то говорить у меня не было — да и справляться с чувствами Коли удавалось с трудом. Главное — не сорваться и не испортить всё, что было достигнуто с таким трудом. Я глубоко вдохнул, загоняя обуревавшую меня ненависть и жажду мщения как можно глубже.

Деревья по обеим сторонам дороги становились всё реже. Пошла открытая местность — пологие холмы, покрытые жухлой выгоревшей травой. Кое-где темнели рощицы — берёзовые, осиновые. Между ними тянулись ниточки просёлочных дорог, убегавших к горизонту.

Минут через тридцать на горизонте, в дымке летнего марева, я сумел различить очертания деревни — десяток приземистых изб с соломенными и дранковыми крышами. Над некоторыми крышами виднелись тонкие струйки дыма. Значит, деревня выжила, либо осталась в стороне от кровопролитных боёв, либо её не сильно задело. И люди в ней жили, несмотря на прокатившуюся фашистскую машину смерти.

Подол встретил нас тишиной. Но не той, мирной деревенской тишиной, а другой — настороженной и давящей. Мы проехали вдоль единственной улицы, к приметному дому Савелия. Часть изб была заколочена — и хозяева ушли. Но в некоторых окнах виднелись лица — настороженные и испуганные. Люди смотрели на нас из-за занавесок и тут же прятались, стоило кому-нибудь повернуть голову в их сторону.

Я видел старуху в чёрном платке, стоявшую у колодца с пустым ведром. Она смотрела на нас не мигая, и в её глазах не было ни страха, ни покорности — только глухая ненависть, которую она и не думала скрывать. Рядом с ней крутился мальчишка лет десяти — босой, в застиранной рубахе до колен.

Он смотрел на мотоцикл с коляской широко раскрытыми глазами, и в этих глазах было не детское любопытство, а страх. Мы проехали всю деревню из конца в конец – дом Савелия с резным коньком стоял в самом конце деревни, чуть поодаль от остальных изб.

— Стой, — бросил я водителю, когда мы подъехали к крепкому высокому забору. — На месте.

«Опель» остановился. Мотоцикл затормозил следом. Я одёрнул пиджак, поправил кепку и направился к калитке. За спиной слышалось, как мотоциклист заглушил мотор, а водитель «Опеля» выбирался из машины, хлопнув дверью, и принялся разминать затёкшие ноги и спину.

Калитка была крепкая, дубовая, с коваными петлями и массивной щеколдой. Я постучал в неё кулаком. Правда, не слишком усердствовал, не желая понапрасну злить старика. Но из-за забора не донеслось ни звука. Я чуть-чуть подождал и заколотил снова.

— Хозяева! — крикнул я громко. — Есть дома кто-нибудь?!

Я замолчал, прислушиваясь: за забором явно кто-то ходил — медленно и тяжело ступая. Шаги остановились прямо за калиткой. Я чувствовал, как через щели в досках на меня кто-то смотрит.

— Какого хрена надо? — раздался хриплый голос Савелия. — Шагайте лучше отсель по-добру... — Голос был настороженный и злой.

— Савелий, открой, — произнёс спокойно. Это я – Николай. Привет тебе от Максима Константиновича…

За калиткой повисла тишина. Долгая, тягучая. Я слышал, как старик дышит — тяжело, с присвистом.

— Коля, ты? — голос старика изменился в «лучшую» сторону. — Ты один?

— С фрицами приехал. Ну, с машиной и мотоциклистами сопровождения. Но они на улице, заходить не будут. Я один зайду...

Последовала пауза, а потом щёлкнула щеколда, и калитка приоткрылась примерно на ладонь. В щели показалось лицо, суровое, кряжистое, с густой бородой, основательно побитой сединой. Глубоко посаженные глаза смотрели на меня из-под нависших бровей — цепко и недоверчиво.

В руке старик сжимал старый обрез — двустволку, основательно потрёпанную, но это был явно рабочий инструмент. Похоже, что старикан с ним ещё в гражданскую по лесам бегал. Его палец лежал на спусковом крючке. Сделай сейчас что-нибудь не так, будет во мне две основательные дыры, которые хрен запломбируешь. Хорошо, что фрицы не видят его раритетную волыну из-за калитки, а то бы уже переполошились.

Старикан ещё раз оглядел меня со всем вниманием, явно узнав, но калитку так и не торопился открывать.

— А ты, паря, прям важным человеком стал, с такой-то охраной, — ухмыльнулся он криво.

— Максим Константинович настоял.

— Узнаю молодого барина, — вновь усмехнулся старикан, но уже по-доброму. — А почему один приехал? Сам-то он где?

— Не смог он приехать, Савелий, — ответил я. — Ранен. В госпитале сейчас. В городе.

Обрез в руке старика дёрнулся, а пальцы побелели на цевье.

— Ранен? — с придыханием переспросил он. Было видно, что старикана это известие основательно проняло. — Как? Куда? Серьёзное ранение?

— Ты это, дед, волыну-то убери, — произнёс я, — а то пальнёшь невзначай…

— Не боись! — проскрипел старик, но курки спустил. — Говори, зараза, что с Максимом?

— Пуля. В плечо. Ранение серьёзное, и доктора рядом не было, а воспаление уже пошло… Тянуть было нельзя, пришлось пулю самому доставать — ножом и плоскогубцами.

Савелий дёрнулся, словно я его ударил.

— Ты? — выдохнул он. — Ты сам ему пулю доставал? Ножом?

— Я ж сказал — другого выхода не было. Иначе руку бы потерял или заражение крови его бы сожрало. А так, вроде, пронесло — жить будет, и рука на месте. В госпитале его быстро на ноги поставят.

Старик молчал. Долго. Так долго, что я уже начал думать, что он сейчас захлопнет калитку перед моим носом. Но потом что-то в лице Савелия изменилось.

— Живой... — наконец прошептал он. — Максимка... Живой...

Обрез в руке Савелия наконец опустился, и старик отступил на шаг, открывая калитку пошире.

— Проходи, паря, — буркнул он, отворачиваясь. — Только этих, — он мотнул головой в сторону улицы, где стояли «Опель» и мотоциклисты, — не зови. Нехрен им тут делать.

— Я ненадолго, — сообщил я фрицам, заходя во двор. — Подождите меня здесь.

Савелий уже шёл к дому, тяжело ступая и чуть прихрамывая. Я пошёл следом через заросший палисадник к крепкому и добротному дому. С прошлого раза здесь ничего не поменялось. Старик махнул свободной рукой, приглашая меня в избу.

Внутри тоже ничего не изменилось — было чисто, но бедно. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, большой стол из массивных струганых досок. В красном углу теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушёными травами и печным дымом.

Савелий поставил обрез в угол, у печи, и повернулся ко мне.

— Садись, паря, — буркнул он, указывая на лавку у стола. — Чай будешь? Или чего покрепче налить?

— От чая не откажусь, — ответил я, присаживаясь.

Савелий молча повернулся к печи, достал чугунный чайник, налил воды из ведра и поставил на угли. Потом сел напротив, положив руки на стол, и долго смотрел на меня. Молча. Оценивающе.

— Значит, ты его верный человек? — произнёс он наконец. — И он тебе доверяет?

— Хотелось бы надеяться, что да, — неопределённо пожал я плечами.

Савелий хмыкнул.

— Чую, непростой ты человечек, Коля-Николай, — хмыкнул старик, проявив неожиданную проницательность. — Раз уж сам молодой барин тебе доверился. Ко мне вот послал… Он кого попало к себе не подпустит… не доверится... Уж я-то его знаю. С пелёнок знаю…

Он помолчал, глядя в кружку. Потом тихо добавил:

— Максимка... Он ведь с пелёнок был... Неженка. Барчонок. Отец его, Карл Фридрихович, строгий был, но мать... мать в нём души не чаяла. А я... я за ним смотрел. Кормил, одевал, спать укладывал. Когда он в гимназию поступил — я его каждый день провожал. А потом... потом они уехали… А я остался... Один…

Голос старика дрогнул, но он быстро справился со своими чувствами.

— А теперь вернулся хозяин. Домой, на родную землю. — Савелий усмехнулся, но в усмешке этой не было радости. — С ерманцами, но вернулся… Вроде и радоваться надо...

Чайник на печи зашумел. Савелий поднялся, снял его с углей и налил в две глиняные кружки. Одну поставил передо мной, другую взял себе. Чай был крепкий, тёмный, до черноты, с горьковатым и вяжущим привкусом лесных трав.

— Пей, паря, — буркнул старик. — А потом рассказывай. Всё рассказывай, что с вами было, когда от меня ушли.

Я кивнул, отхлебнул терпкого напитка и начал рассказывать. Савелий слушал молча, обхватив кружку обеими руками. Когда я закончил, старик долго молчал. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

— Значит, он меня хочет видеть?

— Да. Сказал: найди Савелия и приведи ко мне. Или дай знать, где я.

Савелий кивнул. Медленно, тяжело. Потом поднялся с лавки и подошёл к углу, где стоял обрез. Взял его в руки, повертел, потом поставил обратно.

— Пойду, — произнёс он решительно. — К другому бы не пошёл, а к Максимке… Максиму Карловичу — пойду. Не могу не пойти. — Он резко повернулся ко мне. — Когда надо выезжать?

— Да хоть сейчас, — ответил я. — Машина ждёт.

Савелий кивнул, решительно развернулся и направился к печи, где на гвозде висел его потрёпанный брезентовый плащ. Старик собирался — он быстро и без суеты накинул плащ на плечи.

— Савелий, — произнёс я, — совсем забыл тебе сказать…

Старик обернулся, вопросительно глядя на меня из-под нависших бровей.

— В городе ты увидишься не только с Максимом Константиновичем, — сказал я. — Его отец тоже приедет. Со дня на день. И вы сможете увидеться.

Старик замер. Его пальцы вдруг начали сильно подрагивать — старик серьёзно разволновался. Он стоял неподвижно — секунду, две, три. Только грудь его тяжело вздымалась, да ноздри раздувались, втягивая воздух.

— Карл Фридрихович? — наконец произнёс он изменившимся голосом. — Хозяин тоже приедет? Я не ослышался?

— Нет, Савелий — не ослышался. Он едет в Рославль. Максим Константинович сказал, что со дня на день будет.

— Думал, что не свидимся больше… — наконец выдохнул он, и голос его сорвался на шёпот.

Он медленно опустился на лавку, словно ноги вдруг перестали его держать. Сел и замер неподвижно — сгорбленный, ссутулившийся, будто на плечи ему разом легли все десятилетия разлуки. И плечи эти подрагивали. Я молчал, не лез ему в душу. Просто сидел напротив и ждал, когда он очухается.

Наконец он поднял голову. Глаза его были мокрые, но смотрели твёрдо и ясно.

— Я ждал, паря. Каждый божий день ждал и верил… — Он провёл ладонью по лицу, стирая влагу, которую не стыдился и не прятал. — И, выходит, дождался? – всё ещё неверяще спросил он.

— Выходит, что дождался, дед, — кивнул я.

Савелий резко поднялся с лавки, его сутулая спина неожиданно распрямилась, подбородок поднялся — и на мгновение я увидел в этом сгорбленном старике того, кем он когда-то был.

— Едем, паря! — произнёс он твёрдо. — Едем сейчас — я устал ждать!

Он оглядел избу, потушил лампадку, закрыл ещё неостывшую печь заслонкой и поправил занавеску на окне. Я встал с лавки и пошёл к двери.

Старик задержался у порога, потом обернулся и бросил взгляд на избу, словно проверял, всё ли в порядке. Затем старик нашёл глазами икону в красном углу и размашисто перекрестился.

— Господи, — прошептал он, — спасибо тебе, что дожил. — А потом повернулся ко мне и буркнул, уже привычно:

— Ну, чего стоишь, как истукан?

И я пошёл за стариком. Старик запер дом на висячий замок, а ключ засунул под крышу крыльца. Во дворе он остановился у калитки, посмотрел на улицу, на «Опель» и мотоциклистов, которые курили у дороги. Старик презрительно сплюнул себе под ноги и вышел на улицу. Фрицы, увидев старика, переглянулись, но ничего не сказали.

Водитель «Опеля» затушил папиросу и указал нам на заднее сиденье. Один из автоматчиков устроился рядом с водителем, а второй уселся за спину мотоциклисту — коляска которого была занята ещё одним пулемётчиком. Савелий постоял несколько секунд, глядя на машину. Потом тяжело вздохнул и полез внутрь. Я сел рядом. Мотор взревел, и «Опель» тронулся с места, а мотоцикл затарахтел следом.

Я оглянулся — деревня Подол оставалась позади. Савелий, не шевелясь, сидел рядом. Его узловатые руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Губы шевелились — то ли молился, то ли разговаривал сам с собой.

Я, неожиданно для себя, подумал: если бы в семнадцатом году всё пошло по-другому, как сложилась бы его судьба? Ведь в том будущем, которое я знал, этому старику не было места. Ведь он ни там, ни тут — против красных, но не за немцев…

Машина катилась по разбитой грунтовке, подпрыгивая на колдобинах. Солнце палило нещадно. Я откинулся на спинку сиденья, прогнав из головы все мысли. Савелий сидел рядом и тоже молчал. Мотоцикл тарахтел метрах в пятнадцати позади, и я слышал, как пулемётчик в коляске что-то лениво насвистывает.

А потом мирную тишину загородного летнего дня расколол короткий и сухой треск выстрела, и что-то горячее и влажное плеснуло мне в лицо. Я ещё не понял, что произошло, а тело уже среагировало.

— Пригнись, старый! — заорал я, вжимая старика в сиденье.

Мозг, натренированный годами, уже разложил картинку по полочкам: звук выстрела — справа, из небольшой рощицы на пригорке. Расстояние — метров сто, не больше. Винтовочный. И этот точный выстрел заземлил автоматчика, сидевшего на переднем сиденье.

Второй выстрел, практически слившийся с третьим — пулемётчик в коляске дёрнулся, всплеснул руками — и рухнул вперёд, навалившись на вертлюг пулемёта. Водитель мотоцикла ещё секунду держался в седле, а потом его тело мотнулось вбок, и он вывалился из седла, как мешок с картошкой. Мотоцикл, неуправляемый, проехал ещё метров десять, встал «на дыбы» и перевернулся, взметнув тучу пыли.

Бах! Стекло со стороны водителя «Опеля» брызнуло мелким крошевом. Фриц дёрнулся, получив пулю в плечо. Но он ещё держал руль, пытаясь как-то вырулить из этой ситуации, понимая, что если машина остановится — он покойник.

— Держись! — крикнул я.

Но водитель «поплыл» — его глаза закатились, пальцы на руле разжались. «Опель» вильнул влево, потом вправо.

— Твою мать! – прорычал я, отпуская старика, наклоняясь вперёд и пытаясь перехватить руль.