Достигнуть границ

Глава 1

Иван Долгорукий покосился на сидящего с невозмутимым видом за огромным столом рыжего парня, что-то помечающего в развёрнутом перед ним листе бумаги, и раздражённо стукнул кулаком по подлокотнику кресла, в котором сидел, ожидая, когда же уже государь соизволит его принять.

Да, многое изменилось за время его отсутствия, очень многое. А когда-то он, помнится, ногой такие двери открывал, и всё ему с рук сходило, а вот теперь смотри-ка, как смерд какой, ждёт сидит, когда верный пёс получит от хозяина команду впустить его. Это, если тот унизительный обыск опустить, коий ему на входе гвардейцы учинили, даже сапоги велели снять и потрясти, прежде чем снова надеть позволили. Всё это словно опускало его ниже самого Кузина, а ведь Иван Долгорукий всё ещё князь.

Он даже попытался возразить, когда шпагу его забрали и в специальную нишу поставили, сказав, что на выходе сможет забрать. Только вот гвардейцы не прониклись, и всё равно отобрали оружие. Но вышедший на шум Михайлов хмуро сказал, что в месте пребывания императорской семьи ни одна шельма вооружённой ходить не будет, за исключением самого государя и некоторых особо приближённых лиц, имеющих право доступа без доклада. И что князь Долгорукий к этим людям не относится.

Это было в первый его визит сюда, в эту приёмную, больше он таких ошибок не совершал и обыску не сопротивлялся, так же как и передаче шпаги на хранение.

— Да сколько мне ждать-то? Может, вообще домой идти, дабы время зазря не терять? Уже третий раз отворот-поворот даёшь, — Иван не выдержал и задал вполне нормальный, с его точки зрения, вопрос. Кузин же, вот пёсий сын, из холопов так высоко поднявшийся, только посмотрел на него исподлобья и покачал головой:

— Не могу ответить тебе, князь. В таких вещах, как вот такая аудиенция, без предварительного доклада, я государю не могу подсказывать. Он сам должен решить, сможет ли отложить то дело, коим сейчас занимается, и уделить тебе времени своего, али нет. Вот тогда действительно придётся тебе, князь, домой идти и ждать, когда гонец с точным временем явится. Ты же отказываешься пойти простым путём, словно что-то доказать кому желаешь, — и Кузин снова уткнулся в какую-то бумагу.

Ну, хотя бы смотреть перестал на него так, будто и не ожидал увидеть когда-нибудь Долгорукова в живых, словно бы призрак к нему в приёмную влетел. Вот же словечко придумали «приёмная», но суть верно передана, тут и не поспоришь. И Иван, скрипя зубами, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Он очень устал, отбиваясь от нападок Петьки Шереметьева, который дал ему с семьёй приют. Не смог он сестру родную, да ещё и с младенчиком на руках, на улицу выкинуть, но крови уже попортил основательно, да так, что Иван утром, не отдохнув как следует, рванул сюда, подозревая, что ждать придётся снова, как и в те два раза, когда государь так и не допустил его до себя.

Однако подремать ему не дали. Тишину приёмной, прерываемую изредка скрипом пера и шелестом бумаги, нарушил топот не одной пары ног, раздавшихся за дверью. Она практически сразу распахнулась, и в приёмную быстрым шагом вошли четверо человек, среди которых Иван, приоткрывший один глаз, без труда узнал Томаса Гордона, Василия Мятлева и Артемия Толбухина. Четвёртый — молоденький совсем гардемарин, с посеревшим от усталости лицом, был ему не знаком.

Мельком взглянув на Ивана и, кажется, не узнав в дремавшем в кресле офицере в потрёпанном камзоле и с сильно загорелым, обветренным лицом бывшего блистательного князя, троица довольно известных личностей направилась прямиком к приподнявшемуся и нахмурившемуся Митьке. А ведь не так уж и давно был князь этот первейшим государевым фаворитом, коему прощалось абсолютно всё... до определённого времени. Гардемарин же, оглянувшись по сторонам, присел в кресло, стоящее рядом с тем, в котором расположился Долгорукий.

Иван покосился на паренька. Видимо, тот не просто не узнал его, он понятия не имел, кем ожидающий аудиенции посетитель мог оказаться. Не воспользоваться подвернувшейся ситуацией Иван просто не мог.

— Что произошло? — чуть наклонившись в сторону гардемарина, очень тихо спросил он, наблюдая при этом, как Кузину о чём-то вполголоса рассказывают трое весьма почтенных посетителей.

— Шведы пытались с наскока взять Кронштадт и, укрепившись в нём, пропустить корабли к Петербургу, — также шёпотом ответил Ивану гардемарин. — И после этого диктовать условия государю, Петру Алексеевичу.

— Умно, — Иван задумчиво посмотрел на гардемарина. — Но раз ты говоришь, что хотели, означает ли это, что не получилось ничего у шведов?

— Не получилось, — кивнул Алексей Белов, а это был именно он, и добавил. — Василий Алексеевич сумел потопить разведчика, а ещё из воды выловили Карла Ханса Вахтмейстера. Он-то про планы всё и рассказал, прежде чем к Андрею Ивановичу Ушакову попал. Очень потом Андрей Иванович обижался, всё пенял Василию Алексеевичу, мол, тот работы и службы хочет его лишить, такие дела делая. — Говоря то, что уже было многим известно, Алексей не добавил, что потопить шведский фрегат удалось только когда Вахтмейстер думал, что совладал с практически необученной командой и «Стремительный» уже медленно погружался на дно.

Оставив пальбу, шведы решили взять корабль на абордаж, дабы чем-нибудь поживиться, но, когда они подошли ближе, их ждал весьма неприятный сюрприз от, казалось бы, уже поверженного корабля.

А Вахтмейстера выловили из воды уже в шлюпку, на которой спасался выживший экипаж «Стремительного». Их подобрала вскоре «Елизавета», успевшая вернуться, чтобы оказать помощь, передав всё, что было нужно в Кронштадт.

Не рассказал он и о том, как буквально остолбенел от ужаса, когда рядом с мостиком упало ядро, и одному его однокашнику, Вовке Троицкому, оторвало этим ядром голову. Было столько крови...

Он сумел взять себя в руки только после увесистой оплеухи, которую ему отвесил Мятлев, что-то яростно крича при этом. В себя-то он пришёл и даже сумел не впадать больше в ступор при виде смерти, в тот день ходившей за ним по пятам, но вот уже которую ночь просыпался в холодном поту, видя постоянно одну и ту же картину — гибель Троицкого. Ничего этого Белов не рассказал: те, кому надо, и так знают, а остальным и не стоит знать.

В это время Кузин поднялся со своего места и негромко проговорил:

— Я сейчас узнаю. Обождите пока здесь, — и решительно направился к входу в кабинет. Вышел он меньше чем через минуту и кивнул на дверь. — Заходите. Все. Гардемарин Белов, тебя это тоже касается.

Когда четверо моряков, принесшие, судя по всему, не слишком приятные новости, потянулись к кабинету, Долгорукий, ухмыльнувшись, спросил Митьку, скрестившего руки на груди и нахмурившись смотревшего в этот момент, как входит последним, выглядевший чрезвычайно взволнованным Белов:

— Я так понимаю, мне снова можно идти домой? — в его голосе помимо воли прозвучала ирония. А ведь те сведения, кои он привёз, тоже были важными, но нет, его, как бродячую собаку, за порог не пускали.

— Нет, — ровно ответил Кузин, всё ещё глядя на дверь. — Скоро придёт граф Шереметьев. Государь велел звать вас обоих разом.

— О, Боже, — Иван даже глаза закатил. — Вот только с ним мне к государю и не хватало попасть.

— Так государь, Пётр Алексеевич распорядился. Но ты, Иван Алексеевич, можешь попробовать оспорить его приказ, — усмехнулся Кузин и прошёл за свой стол.

— Нет уж, не горю желанием испытывать терпение государя. А вот ему, кажется, вполне даже по нраву испытывать моё, — пробурчал Долгорукий, устраиваясь в кресле поудобнее, потому как понятия не имел, сколько ему ещё нужно будет ждать.

Как оказалось, ждать пришлось совсем не так уж и долго, во всяком случае, графа Шереметьева, вошедшего в приёмную буквально через пять минут.

— Как же я надеялся, что ты сбежал от Наташки, оставив её с дитём в моём доме, и подавшись на поиски всего того, что было тебе так дорого когда-то, — Петька рухнул в то самое кресло, в котором совсем недавно сидел Белов.

— Не дождёшься, — парировал Иван, разглядывая свою руку, огрубевшую от тяжёлой работы, и дорогой обручальный перстень, единственную дорогую вещь, которая у него осталась. Этот перстень стоил целое состояние, но Долгорукий всё никак не решался его продать, тем более, что... — Я Наталью не брошу, и не надейся, даже, если ты нас из дома выгонишь, найдём, где остановиться.

— Ты же ей жизнь испортил, сволочь, — Петька поморщился. — Уехал бы потихоньку, Наташка бы поплакала с месяцок, да на кого более достойного взгляд бросила. Спасибо хоть в землях тех уберечь сумел, да домой вернул...

— Пожалуйста, — перебил Петьку Иван. — Я же это для тебя специально расстарался, а не потому, что уберечь жену с сыном — это первостепенная моя задача и смысл жизни.

— Ха-ха, я оценил, посмотрим, как государь, Пётр Алексеевич оценит.

— А что же ты, Петруха, здесь со мной сидишь, а не в кабинет к государю ломишься? — Долгорукий стиснул зубы. Он уже до такой степени за эти дни устал от этих бесконечных упрёков, что, ежели бы не Наташа, то действительно сбежал бы уже куда глаза глядят, даже если бы оставаться в Петькином доме ему приказал бы сам государь Пётр Алексеевич.

— Ну, энто ты мог запросто куда угодно завалиться, а у меня понимание имеется, что, ежели бы государь хотел, чтобы я там сейчас присутствовал, то он не поленился бы вон через Дмитрия свою волю мне передать. Потому что, Ваня, я блюду прежде всего интересы государя и Отчизны, а не свои и своего кармана, — Петька произнёс это с таким явным наслаждением, что Иван сжал кулаки, потому что желание дать по морде шурину становилось нестерпимым, а устроить драку в приёмной государя — это такое себе удовольствие, которое наверняка закончится не слишком хорошо.

Вместо этого он сунул руку в карман и нащупал там небольшую статуэтку, которую хотел показать государю и рассказать уже, с чем ему удалось вернуться. Его корабль, как и второй (а они шли парой, чтобы у пиратов не было соблазна напасть), успел дойти до Ревеля как раз до этих непонятных нападений шведов. Но сейчас Иван начал беспокоиться о его сохранности, точнее, даже не его, а груза, надёжно схороненного в трюмах и который охраняет верная команда, до сей поры не сошедшая на берег. И так они потеряли столько времени, сидя в карантинной зоне, прежде чем направиться в Москву. Благо, в Ревеле ещё помнили его и с готовностью помогли с каретой и подорожной.

Иван в который раз закрыл глаза, чтобы накатившая дремота окунула его во влажное марево тропического леса, по которому они пробирались к побережью. И противниками для них стали вовсе не дикари — они-то приняли этих новых белых вполне дружелюбно, тем более, что они вовсе не собирались их как-то притеснять, во всяком случае, пока. Их было слишком мало, чтобы начинать делить с местными территорию. К тому же, никто из них даже не сомневался, что Пётр Алексеевич не слишком надеялся на их успех.

Но переселенцы, сосланные с ними попы и преображенцы, вцепились в эту землю зубами, не собираясь с неё уходить по доброй воле. Вот только им нужна была помощь, и Долгорукого отправили за ней, надеясь, что государь вспомнит всё-таки, что когда-то называл Ивана другом.

Высадили их голландцы вовсе не там, где наметил государь, но выяснилось это уже после того, как нагрянули испанцы. А так как староверам на какие-то там папские пакты было наплевать, то в итоге вышел спор насчёт территории, которую они уже объявили своей, и на которой никого из иноземцев пока не было.

В ответ на показанную карту, которой ткнул в лицо старшего старовера командир экспедиционного отряда испанцев, Игнат Лаптев ответил, что может такую вот прямо сейчас нарисовать и отметить эту территорию за Российской империей, так что она для него вообще ничего не значит. Главное, кто успел на ещё ничейной земле флаг страны своей установить над фортом, тот и хозяин территории, и это были вовсе не испанцы.

Конфликт был неизбежен, и Иван должен был убедить Петра хотя бы переговорить для начала с Испанией, может быть, предложить им что-нибудь за этот кусок довольно опасной земли, потому что там было, за что и повоевать. Вот только Испания пока об этом не знала и, как уверился сам Иван, не слишком дорожила именно этой территорией, потому что на ней не было ни золота, ни серебра.

Каким образом они умудрились высадиться на том небольшом участке чётко отмерянной территории, миновав при этом пару довольно крупных городков, принадлежащих испанцам, оставалось загадкой, так же, как и то, что неопытные в то время русские моряки, да и сам Иван Долгорукий, проворонили момент, когда их флотилия прошла по Магелланову проливу, выйдя в Тихий океан.

Голландцы объяснили это потом тем, что не совсем поняли, куда именно нужно было попасть русским, да и шторм, который долго швырял их флотилию так, что они едва не потерялись, разбросанные в океане, внёс свои коррективы.

Испанцы же побоялись вступать в вооруженный конфликт, учитывая то, что противостоять им собирались вовсе не туземцы, над которыми они имели неоспоримое преимущество, да и флотилия, ради которой к русским и отправили экспедицию, внушала определенное уважение.

Ну и то, что здесь не было золота и серебра определяло не слишком великий гарнизон, предоставленный для охраны испанской короной. Однако, решать что-то нужно было, и Иван с семьёй и очень ценным грузом отправился в обратный путь, пообещав вернуться с каким-либо решением и помощью, и он намеривался сдержать слово.

Дверь распахнулась, и оттуда начали выходить моряки, что-то между собой обсуждая. Дмитрий Кузин выскочил из-за своего стола и скрылся за дверями кабинета. Вышел он оттуда минут через пять и кивнул встрепенувшемуся Ивану и вскочившему Петьке, что можно входить.

Когда Иван вошёл в кабинет вслед за Шереметьевым, то увидел, что государь стоит к ним спиной и задумчиво смотрит в окно, за которым таял последний снег и заливались птицы, приветствуя буйство весны и зарождение новой жизни.

Долгорукий в нерешительности остановился, не зная, как себя вести с этим Петром Алексеевичем, которого едва узнавал. Строгий, практически лишённый украшений камзол очень необычной формы подчеркивал ширину плеч и узкую талию этого уже молодого мужчины, а не просто рослого мальчика, которого он запомнил, когда уезжал.

Пётр продолжал смотреть в окно и, казалось, не замечал посетителей, не решавшихся нарушить напряженное молчание. Наконец, государь обернулся, и Иван увидел перед собой повзрослевшее лицо с пронзительным цепким взглядом, который только начал образовываться у Петра к моменту его отъезда.

— Ну, здравствуй, Ваня, давно не виделись. Садись, рассказывай, мне дюже интересно послушать про страну, коя так тебя солнцем обласкала, — и он первым подошёл к столу, усаживаясь в кресло, взмахом руки указывая, что они могут сесть в кресла, стоящие напротив. После этого он поставил руки на стол, опершись локтями и положил подбородок на сцепленные пальцы, всем своим видом показывая, что готов внимательно выслушать всё, что поведает ему Долгорукий, не перебивая.

***

Шведы решились на весьма спорный и неожиданный поступок. И ведь если бы в море в это время не проходила гонка за отпуском среди гардемаринов, то у них вполне могло получиться. Не зря я отказался от идеи оставить Петербург в качестве столицы, слишком он нехорошо расположен. Но всё же город Петра ценен, и я не намереваюсь его терять. Тем более, что как-то плавно он становится этакой русской Сорбонной, в которой будет сконцентрировано большинство учебных заведений страны.

Только вот, чтобы избежать студенческих бунтов, что мне прикажите делать? Может, несколько тюрем вокруг расположить, особо строгого режима, чтобы дурь из юных голов одним своим видом выбивали? Сложный вопрос, но его, тем не менее, нужно решать, пока время на эти решения есть. Но это в перспективе, а пока — шведы.

Сейчас на этом стихийном собрании, куда прибыли весьма занятые люди, побросав свои дела, чтобы сообщить о случившемся, было принято решение — сформировать флотилию для охраны границ. Пускай небольшую, потому что шведы вряд ли смогут много кораблей сюда направить, им тогда нечем будет от датчан защищаться, да от Пруссии, регент которой копытом бьёт.

Кроме того, Фридрих уже выдвинулся к своим войскам, оставленным на зимовку в Финляндии, с дополнительными резервами в виде пяти полноценных полков, включая один драгунский и целым обозом с вещами, необходимыми для любой армии, а значит, совсем скоро шведам станет жарковато.

Всю зиму Фридрих просидел в подаренном мною поместье вместе с польской шлюхой, к которой относился, вопреки моим указаниям, вполне уважительно, и, понимая это, не казал носа. Прибыл он лишь за назначением, презентовав мне огромную кипу бумаг, где были расписаны его видения формирования армии с учётом специфики русских, которых он уже изучил достаточно, чтобы иметь возможность применять эти знания на практике.

Я только начал читать, но уже видел, что некоторые идеи превосходят даже то, что я когда-то видел в своём мире. Я как раз изучал сей труд, когда прибыли адмиралы и гардемарин Белов. Его притащил с собой Мятлев, рассказывая, что его ударило рухнувшей мачтой, и пока он валялся без сознания, Белов, изображающий на этих учениях капитана, сумел каким-то невероятным образом повернуть корабль к противнику боком и вдарить из всех оставшихся в рабочем состоянии пушек практически в упор. Он же сумел расцепить уже сцепленные корабли и организовать эвакуацию выживших, и он же выловил за шиворот из воды шведского адмирала, приняв его за члена своей команды.

Я молча выслушал и кивнул. Если мальчишка и обиделся на такое пренебрежение, то зря, у меня просто не было слов, чтобы описать ситуацию и мою благодарность ему, не сорвавшись на такие грязные ругательства, что пришлось бы просить епитимью на себя накладывать, чтобы язык очистить.

Когда они вышли, я немного успокоился и поручил Митьке узнать имена всех выживших и погибших для представления к награде, которую я решил учредить: орден святого Николая, покровителя моряков. Тем ребятам, которые погибли — посмертно, остальных привезти сюда в Москву и торжественно вручить на балу, который в их честь состоится.

Орден будет трёх степеней. Вторую получат выжившие, а Белов, Мятлев и погибшие — первую. Плюс денежное вознаграждение — двести пятьдесят рублей за первую степень, они пойдут родителям погибших гардемаринов, доказавших, что я всё делаю пока правильно, сто рублей за вторую степень — ей-богу, они это заслужили.

Гардемарины же, с «Елизаветы» вернувшиеся за товарищами, передав предварительно информацию, получат ордена третьей степени, и двадцать рублей премии. Ну и плюс месячный отпуск для всех. Пускай отдохнут.

Отпустив Митьку, велев впустить Долгорукого, я подошёл к окну. Как же так? Я стараюсь вырастить кадры, потому что мы просто вешаемся все из-за нехватки людей, и вот так теряем ещё не обученных как следует мальчишек. Так не должно быть. Это неправильно, и шведы мне за эти потери ответят.

Долгорукий вошёл вместе с Петькой. Из донесений, которые каждое утро ложатся мне на стол, я знаю, что они едва ли не дерутся, причём провокатором является именно Петька, давший приют Долгоруким из-за сестры своей Натальи. Повернувшись, я посмотрел на совершенно незнакомого мне человека.

Высокий, он сильно похудел, и старая одежда болталась на Иване, как на вешалке. Но кроме этого, его фигура изменилась всё же в лучшую сторону. Наросли мышцы, стан стал более гибким, а то в нашу последнюю встречу уже и вполне авторитетный живот начинал выпирать. Лицо загорелое, обветренное, взгляд прямой. Ссылка однозначно пошла Ивану на пользу.

— Ну, здравствуй, Ваня... — он вздрогнул, словно не ожидал от меня подобного приветствия.

Усевшись за стол, я приготовился слушать, но Долгорукий, который никогда не лез за словом в карман, внезапно заробел и сидел, не зная, что сказать. Когда молчать дольше уже было неприлично, он сунул руку в карман и достал маленькую фигурку, судя по всему, выполненную из золота. Я удивлённо перевёл взгляд с фигурки на Ивана и обратно.

— Если не ошибаюсь, это изображение Виракочи, — медленно произнёс я, беря фигурку и рассматривая её со всех сторон. Затем так же медленно ставя её на стол и поднимая взгляд на Ивана. — И если память мне ещё не изменила, я послал вас в места, в которых инков никогда не было. Откуда же у тебя в таком случае изображение этого божества?

— Понимаешь, государь, Пётр Алексеевич, произошло небольшое недоразумение, — пробормотал Долгорукий, разглядывая Виракочи, словно тот мог подсказать ему ответы. — Наша флотилия попала в шторм, а когда океан успокоился, выяснилось, что астролябия кормчего флагманского судна немного повредилась. Мы сбились с пути... В общем, пристали мы совсем не туда, куда планировали, и теперь тебе желательно как-то уладить это недоразумение с Испанией... — я почувствовал, как у меня дёрнулся глаз. — Мы случайно обнаружили тайное захоронение, когда проводили разведку. Там полно таких вот вещиц. Их настолько много, что хватит и этот регион на ноги поднять, и заставить приносить доход, казне опять же большой прибыток...

— Испанцы не расстанутся с территорией, которую уже застолбили, — я покачал головой.

— Значит, нужно их как-то убедить, государь, Пётр Алексеевич, это важно, неужели ты бросишь своих людей погибать? Да и к тому же там нет ни золота, ни серебра, ну, кроме того захоронения, кое, возможно, кто-то из испанцев сам и оставил, да сгинул, не вернувшись за ним, слишком уж давно туда никто не заходил. Так что ни самим трудиться, ни завозить туда рабов для Испании не слишком выгодно, всё равно отдача мала. А мы можем рассадить те деревья, в которых ты, государь, так заинтересован, да много что можно сделать, на самом деле.

— Ну, хорошо, что это за территория, из-за которой я начну торговаться с Испанией? — неохотно спросил я, посматривая на золотую статуэтку, понимая, что решать возникший конфликт всё же придётся.

— Испанцы называют её Новой Кастилией, — пробормотал Иван и втянул голову в плечи.

— Что? — я почувствовал, как у меня глаза расширились, заняв добрую половину лица. — Я многое могу понять, очень многое. Я могу даже понять, почему Павлуцкий вступил в бой на чужой территории, там всё произошло очень быстро, и было не до разбирательств. Но, ради Бога, кто-нибудь мне сумеет объяснить, как можно было очутиться вместо Атлантического побережья на побережье Тихого океана, и каким образом вы, судя по всему, незаметно пройдя Магелланов пролив, совершенно случайно очутились в Эквадоре?! — последние слова я уже проорал, и после этого рухнул обратно в кресло, из которого успел вскочить на ноги. Уму не постижимо. И что мне теперь делать?

Глава 2

Помимо проблем с Испанией, Долгорукий привёз мне саженцы гевеи. Понятия не имею, где он их взял, говорит, что они вынуждены были на обратном пути пристать теперь уже к «нужному» берегу.

Путём перекрёстного допроса с Петькой Шереметьевым, который собрался и сумел мне помочь в выявлении истины, удалось понять следующее: когда флотилия уже подходила к берегам Америки, разразился шторм. Шторм был тяжёлым, корабли разбросало довольно далеко друг от друга, да и к тому же сломало грот-мачту на флагмане. К счастью, её удалось кое-как починить, когда ветер немного стих, но всё равно один из матросов упал за борт, несмотря на то, что его привязали канатом, как раз во избежание подобного падения.

Но злоключения моих ссыльных на этом не закончились. Когда флотилия была собрана в одну компактную группу, выяснился этот неприятный факт про астролябию, вот только Иван забыл упомянуть, что упавший обломок мачты не сразу в море выбросило, он успел ещё и компас повредить. Такие неудачи одна за другой редко, но случаются, это я признал, скрепя сердце.

А потом команда заболела. Собственно, моряки, скорее всего, уже страдали от цинги, всё-таки они очень много времени проводили в море, но после шторма дела становились всё хуже. Долгорукий долго молчал, а затем неохотно добавил, что, вероятно, капитан их корабля уже тогда стал на голову скорбным, просто они поздно сообразили, что к чему.

Две трети команды погибли от цинги, ну ещё бы, настолько затянуть путешествие, это додуматься надо! Ну и что, что у капитана флагмана крыша вместе с астролябией поехала, другие капитаны не могли передать ему, что тот что-то не то делает? Или им вообще было наплевать на всё? Корабли наняли, за фрахт заплатили, а дальше — куда ветер вынесет, так, что ли? Или с картами какие-то проблемы? Астролябия у них сломалась, голова бы лучше сломалась!

Если подытожить, то безмятежная бухта, где они в итоге высадились, показалась всем просто раем на Земле и ответом на все их молитвы и вообще той самой Землёй Обетованной. Измученные люди даже не задали вопроса, а куда они вообще приплыли?

Пока переселенцы разбирались с тем, где начинать закладывать форт, Долгорукий разбирался с картами, этими чёртовыми астролябиями, и в ускоренном режиме постигал морскую науку, потому что капитан был совсем плох, а Иван был единственным, кто понимал голландский язык.

Взятый с собой вроде бы ученик капитана очень неудачно попал под ту самую мачту и отдал Богу душу. Получалось, что обратно вести корабль придётся, как ни крути, Ваньке, просто другого кандидата не было. И пришлось князю постигать науку, кою гардемарины постигают несколько лет. Правда, у него этих нескольких лет не было.

На мой вопрос, не хочет ли Иван вернуть корабли голландцам, тот пожал плечами и сказал, что некому возвращать — этот вопрос так и остался открытым, Ванька же их у капитанов-владельцев фрахтовал, а капитаны того...

Обратно два корабля шли под руководством именно Долгорукова, который проникся морской романтикой, и теперь мог по праву называть себя морским волком.

Наталья ребёнка родила уже на корабле, когда обратно шли. Моряки посчитали это хорошим знаком, и ведь действительно ничего больше страшного не случилось. И кстати, права поговорка, что всё познаётся в сравнении. Заставлять пить не очень вкусные компотики и жрать супы и команду, которая обучалась у голландцев, и переселенцев, приходилось лишь по началу. А вот когда хозяева кораблей начали выблёвывать кровавые сгустки вместе с зубами и гадить кровью, при этом у наших вроде всё было более-менее, даже до самого тупого дошло, почему у них как раз со здоровьем более и менее. Они этот шиповник просто зубами начали грызть, насыпая в карман и постоянно в рот закидывая.

Кроме золота и саженцев гевеи, Ванька так и не признался, где их взял, он привёз так же и саженцы красной хины, из коры которой и добывали то самое, известное каждому ребёнку в моём мире лекарство от малярии. Собственно, он припёр мне кусок самой коры и настой из этой коры во флаконе, невозможно горький, красный, но прекрасно работающий. Правда, так же прекрасно красящий кожу в желтоватый цвет при употреблении. Но тут такое: хочешь жить, потерпишь, тем более, что это не признак желтухи, а просто такие вот особенности лекарства, из-за которых американские учёные вынуждены были изобретать тоник, чтобы уменьшить горечь и убрать желтушность кожи у очень чувствительных к этому аспекту американских военных.

После Долгорукий долго мялся и наконец сказал, что туземцы вылечили его собственное заражение, когда он порезал ногу и всё шло к тому, что её в итоге отрежут, да и вообще выздоровление было под большим вопросом. Тогда гвардейцы бывшего преображенского притащили к нему то ли шамана, то ли лекаря племени, околачивающего бананы неподалёку, и тот вылечил князя с помощью плесени, которую Ванька привёз, чтобы... ну вот чтобы и у меня такая штука была.

Я же только философски пожал плечами и велел передать и кору, и настой, и плесень Лерхе. Кажется, он сумел несколько вполне приличных аптекарей себе заманить, вот пускай и разбираются.

А саженцы, чтобы они не завяли окончательно, передали уже практически готовому начать работу университету, в сентябре открывающему набор на первый курс, с пожеланием начать разбивать ботанический сад.

Отправив Долгорукова вместе с Петькой готовиться к поездке в Ревель, доставку ценностей я поручил именно Шереметьеву, я подошёл к карте на стене, уже изрядно попорченной моими постоянными правками, и, глядя на неё, просто завис, обдумывая совершенно ненужные мне проблемы, так неожиданно добавившиеся ко всем другим.

Что делать с Эквадором, где вполне вольготно устроились староверы, готовые налоги платить бананами, сахарным тростником и вообще всем, что там произрастало, в обмен на то, чтобы их наконец-то оставили в покое? Вот только так дело не пойдёт. Оставь их там одних — махом получу независимую республику, а оно мне надо? Нет, не надо. И тут на самом деле два варианта: или их там бросить к чёртовой матери, или же всё-таки попытаться с Испанией договориться, и сделать Эквадор провинцией Российской империи.

А уж староверы — те ещё типы, они гораздо быстрее итальянцев помидоры распробуют и кетчуп начнут производить для продажи. Да найдут на самом деле, чем торговать, ведь не зря же самые матёрые купцы как раз из них повыходили. Вернувшись к столу, я рухнул в кресло и обхватил голову руками.

Самое поганое заключается в том, что мне нечего предложить Испании в обмен на эту действительно не особо нужную ей территорию. Хоть совместно сафари не предлагай в Индии со мной и Надир-шахом. Тем более что испанская корона совсем недавно последнюю власть над своими колониями потеряла, да и сами колонии под большим вопросом, потому что часть уже уплыла к бритам и тем же голландцам, а оставшиеся на подходе.

Я замер и выпрямился в кресле. Так, Петя, замри и попытайся не потерять эту мысль, а ещё лучше, запиши её. Так, значит, Надиру — север Индии, испанцам — юг, ну а я скромненько контрибуцией обойдусь. Мне там земли не нужны, я их всё равно не смогу контролировать, слишком много акул вокруг такого лакомого куска вертится. Потому что в Индии, в отличие от задрипанного Эквадора — есть, что брать, и испанцы это отлично знают.

Я помогаю вернуть Испании утраченное, остатки которого уже вовсю пытаются прибрать к рукам бриты с голландцами, даже не стесняясь. И их мало волнует, что у этих мест есть хозяин. А Испания не может им противостоять везде. И она выберет в итоге Южную Америку, потому что в отличие от Индии она англичанам не особо приглянулась. Но в Индии они пока только пытаются, отхватывая куски у не способных сопротивляться Испании и Португалии, потому что Роберту Клайву, который завершит британизацию Индии, сейчас всего пять лет! Сомневаюсь, что в столь нежном возрасте он сумеет что-нибудь нам противопоставить.

А вот сумеют ли испанцы удержать повторно завоёванное — меня вообще не волнует. Чем больше хаоса у соседей, тем лучше мне. Я-то честно выполню уговор — помогу, действительно помогу, но вот как только последний обоз с награбленным... то есть, экспроприированным, скроется с глаз долой, участие Российской империи в Индийском турне на этом прекратится.

И Надир, и испанцы будут счастливы такому исходу и даже не попытаются возражать, в первое время, а потом придут англичане, может быть, одни, а может, и с голландцами, и всем станет резко не до смеха, потому что за Индию, что ни говори, стоит биться. Только вот не мне, у меня и своих битв достаточно.

Но чёрт возьми, я-то надеялся, что голландцы высадятся где-нибудь в районе Бразилии. С португальцами проще было бы договориться, они настолько сильно зависят от Британии, что с удовольствием пошли бы на сделку в обмен на некоторое ослабление этого ига хоть в какой отрасли. Ну да ладно, будем играть теми картами, что нам сдала судьба, или кто там за феномен всемирного невезения отвечает?

С другой стороны, если всё-таки договоримся, то у нас появится порт, чтобы в Тихом океане можно было куда-то пристать и не нарваться на пулю или дротик, смазанный кураре. К тому же неподалеку от Эквадора расположилась гряда Галапагосских островов, и они-то, несмотря на активную вулканическую деятельность, вполне пригодны для строительства военных баз. Да и пиратство можно поприжать, взяв острова под свой контроль.

И я даже знаю, кто в случае успеха составит основной воинский костяк — да казаки. Те, что погорластее. Вот уж эти точно дадут пиратам прикурить. А чтобы их потребность в зипунах обеспечить, я даже, возможно, уподоблюсь бритам и начну каперские свидетельства раздавать. Вот казачки-то порадуются. Вскочив, я снова подошёл к карте, внимательно её изучая. Отсутствие Антарктиды немного смущало, но да ладно, я-то знаю, что она там.

В кабинет вошёл Митька со свежей газетой и молча положил мне её на стол, поставив рядом кофейник. Вот, кстати, если удастся что-то с Эквадором решить — то там можно просто прекрасный кофе выращивать.

Подойдя к столу, я взял чашку, налил кофе из кофейника, плеснул немного молока, сдобрил сахаром, после чего сделал глоток, покосившись на газету.

Ушлый Юдин успел развернуться не только почитай по всей России: ту типографию, где Фридрих в Берлине себе на жизнь зарабатывал, перепечатывая переведённые тогда ещё листы, он у принца выкупил. А потом расширил помещение и, соответственно, производственные площади, найдя владельца и выкупив весь дом, в котором ютилась крошечная типография Фридриха.

Теперь у нас собственное агентство новостей начало образовываться. А в газете появилась пара страниц, посвящённых заграничной жизни. Эти страницы пользовались стабильным успехом, ведь жизнь заграничных монархов, в отличие от моей, так и била ключом. Балы, маскарады, официальные любовницы на контрактной основе... Плевались, читая, называли срамотой, но всё равно, чёрт их подери, читали! Есть у меня смутные подозрения, что Юдин на газетах не остановится, и в итоге его семейство станет медиамагнатами и мультимиллиардерами. Ну а пока он мне именно как газетчик и журналист нужен.

Кровно заинтересованный в том, чтобы дело быстро пошло на лад, Афанасий Абрамович Гончаров, коего я припахал к развёртыванию бумажного производства по всей России, подошёл к своему контракту со всей ответственностью. Он даже где-то откопал местных Кулибиных, и они, посовещавшись с болтающимся без дела из-за отсутствия идей Джоном Кеем, почти на пятьдесят лет раньше Робера умудрились собрать станок, перерабатывающий все деревянные остатки, а также макулатуру в бумажное сырье.

Гончаров тут же организовал сбор всех плотницких отходов, уже ненужных бумаг и прочего для изготовления сырья для газет, куда оно шло куда более низкого качества, чем на другие изделия. Народ быстро это просёк и вторичное сырье начали сдавать тоннами, что позволило увеличить объем готовой продукции, без большего ущерба лесному массиву. Я же отдал приказ о санитарной вырубке для тех же целей, и в бумажные уже не мастерские, а полноценные фабрики начали свозить некондиционный лес, чаще всего поражённый разными заболеваниями.

Оценив старания Гончарова, я намекнул на потомственное дворянство, ежели не остановит темпов и наладит дело не только в Москве, Петербурге и Новгороде, где он успел за неполные полгода развернуться, но и в других губерниях нашей необъятной страны.

Ещё раз покосившись на газету, я посмотрел на Митьку. Если принёс вот так в середине рабочего дня, значит, в ней есть что-то важное. Рыться и искать не хотелось, тем более что Митька прекрасно знал уже ставшую традицией моё вечернее чтение газеты совместно с Филиппой.

Это был час уютного молчания, когда мы усаживались в её будуаре и шуршали страницами. При этом Филиппа любила устраиваться на полу, используя мои ноги в качестве опоры. Сам того не подозревая, я так её нагрузил, что в течение дня мы даже на обеде иной раз не встречались, каждый был по горло занят своими делами. Самое смешное, что очень скоро мы сыскали славу этаких затворников, чуждых светских увеселений, а я же был рад, что нашёл, наверное, единственную женщину, полностью разделявшую мои взгляды на бесконечные балы и развлечения. Куда интереснее было заниматься чем-то действительно важным, что в итоге принесёт свои плоды. Нет, развлекаться тоже иногда надо, чтобы мозг банально перезагрузить, но не каждый же день.

Филиппа не жаловалась, ей это действительно нравилось. Она даже однажды при родах присутствовала, чтобы что-то понять. Вернулась бледная, но настроенная весьма решительно. Через неделю пришла ко мне с проектом указа и просьбой выделить деньги на книги по медицине, потому что своих не было. На вопрос, хочет ли она, чтобы медикусов готовил университет, или сразу созданная лекарская школа, Филиппа промолчала, а потом сообщила, что подумает. Думала, кстати, до сих пор, постоянно совещаясь с Бидлоо, которому, видимо, заняться было нечем, и реже с крайне занятым Лерхе.

— Вторая страница, — невозмутимо произнёс Митька, заметив мой взгляд. Я открыл газету сразу на второй странице и чуть не упал, потому что на меня со страницы смотрела корова.

Проведя пальцем по рисунку, я растёр краску между двумя пальцами — она сильно мазалась, но факт оставался фактом — это была первая иллюстрация в обычной газете. Долго разглядывая рисунок, я мысленно выписал Юдину премию, но тут же отбросил эти ненужные и вредные мысли — он не умеет работать нормально без угрозы лишить его чего-нибудь не жизненно важного и не мешающего дальнейшей работе.

Налюбовавшись на корову, я приступил к чтению самой статьи. Прочитав, задумался уже над премией себе любимому, потому что я молодец. Вот так, сам себя не похвалишь, никто и не додумается это сделать. А молодец я в том плане, что догадался навесить вакцинацию от оспы на попов.

Представители Синода не полуграмотные попы из глубинки, они высокообразованные люди и быстро смекнули, что эффект от вакцины имеет место быть, к тому же живых примеров перед глазами было предостаточно. Тогда они привились сами, посмотрели на результат, заставили привиться всю монашескую братию, в которую тоже не всех подряд брали, несмотря на разные досужие домыслы. Тот же Мендель — монах-августинец, если что, а вообще на божественное посягнул, основные принципы генетики вывел. Так что тут всё прошло гладко. А вот потом святые отцы собрались, подумали и придумали-таки удивительную схему распространения прививки в массы.

Они в приказном порядке велели всем попам внести в свои проповеди сказания о коровах, которые были даны нам Господом нашим не просто так, а как кормилицы и защитницы детей Его, и это совершенная истина, потому что для крестьянина корова — это святое, хоть мы и не в Индии живём.

Эти проповеди читались в каждом мало-мальском приходе несколько недель, а затем начали понемногу разводиться тезисами по типу: хоть Господь терпел и нам, вроде как велел, но вот коровки-кормилицы за что страдают, поражаясь оспенной дрянью? А не за тем ли, дети мои, чтобы помочь неразумным чадам избежать хвори страшной через кормилицу-защитницу свою, коя в успокоение и во спасение нам дана, аминь.

К тому же коровья оспа легко переносится не только людьми, но и самими коровами, которые, о, чудо, выздоравливали практически сразу, как только заразу человеку передавали, дабы защитить его от чёрной оспы. А ведь этой дрянью коровы не болеют. Логично? Ещё бы.

Согласно статье, вакцинация по стране прёт полным ходом, и никто, я в том числе, ни слухом, ни духом. Конечно, такие вещи лучше под наблюдением лекарей делать, но хотя бы так, и то хлеб.

Хитрые деды из Синода даже особо экзальтированных прихожанок в массы выпускали, чтобы они про чудесные избавления орали, прямо в духе современных мне представлений на околобожественные темы с бьющимися в экстазе излеченными. Молодцы, нечего сказать. И у кого только научились?

— У Юдина, — усмехнувшись, ответил мне Митька, когда я задал этот вопрос. — Он святым отцам, когда историю свою писал, так прямо и сказал, что доказательств бы для народа побольше, и вообще все массово в коровники попрут и руки царапать начнут. Он же вставил истории про чудесные спасения императора и императрицы, которым Господь телочков накануне болезни подсунул, дабы правили они на радость...

— Да уж, Юдин у нас один такой, — я сложил газету, чтобы вернуться к ней вечером.

— И не надейся, государь, Пётр Алексеевич, — Митька хмыкнул. — Он себе таких же работников подобрал. И по вечерам проводит обучение, как сделать историю красочнее и интереснее, — я прикрыл глаза рукой. Боже, что я наделал? Не выпустил ли джина из бутылки? Но его теперь назад не загонишь, народ требует зрелищ, то есть хорошего и горячего чтива, и желательно почаще.

— Горенки полностью Долгоруким возвращаешь, государь, Пётр Алексеевич? — Митька готовился проект приказа составлять.

— Ванька их купил и заплатил золотом, — я кивнул на статуэтку. — Да и надо же им где-то жить. Как он сына-то назвал? — запоздало поинтересовался у выходящего Митьки.

— Пётр, — он усмехнулся и уже приготовился закрыть за собой дверь, но я его остановил.

— Румянцев где? — Пётр значит, ну-ну.

— Пытается увезти обратно во Францию Филиппа Орлеанского и его... хм, подругу.

— Получается? — я только зубами скрипнул, потому что никак невыгоняемые французы начали меня уже раздражать.

— С трудом, но сундуки не далее как сегодня утром удалось наконец собрать и даже закрепить на карете. Так что, возможно, уже завтра выдвинутся. Осталось же всего ничего шевалье в карету загрузить, — невозмутимо ответил Митька, а я не удержался и хмыкнул.

— Вот скажи мне, как он с Шуваловыми умудрился настолько общий язык найти? — я покачал головой и потянулся.

Работать не хотелось, да и не было каких-то особо важных дел, за исключением того, чтобы Румянцева послать к испанцам с предложением разрешить наш назревающий конфликт полюбовно. С французами можно кого другого отправить, всё равно у нас с Людовиком пока вооруженный нейтралитет и почти что мир и дружба.

— На почве особой остроты ума, надо полагать, — Митька вздохнул и закрыл дверь, но теперь уже с этой стороны. — Мне тут намедни весточка пришла от моего Мастера по масонской ложе. Просит он одного кандидата посвятить в его отсутствие. Очень уж тот горит желанием разделить с братьями их нелёгкий труд.

— И кто этот жаждущий? — я внимательно посмотрел на Митьку. Тот немного замялся, словно не хотел мне говорить, хотя я точно знаю, что Ушаков имеет все имена потенциальных братцев-каменщиков. Наконец Митька вздохнул и тихо произнс:

— Воронцов это...

— Что? — я даже вскочил на ноги. — Секретарь Филиппы?

— Ну... да, — развёл руками Митька. — Ты только не волнуйся, государь, Пётр Алексеевич, я с него глаз и так не спускаю, всё-таки над секретарями я пока главный. Да и не призывает ложа к насилию...

— Я знаю, — я снова опустился в кресло и прикрыл глаза рукой. — Я знаю, масоны могут всего лишь за своих заморских братьев просить. Но... А, ладно, посвящай этого малолетнего кретина, пущай почувствует собственную значимость. — Я махнул рукой, показывая своё отношение ко всему этому сборищу.

— Михаил Воронцов твой ровесник, государь, — ухмыльнулся Митька.

— Я знаю, вот только он слишком уж хочет уподобиться иноземцам, поэтому Магистру в ноги и упал, — я побарабанил пальцами по столу. — Вот что, Мишка этот с братьями Шуваловыми больно дружен был, когда у Елизаветы в пажах ошивался. Проверить бы надобно, а не так уж случаен этот загул с шевалье Орлеанским произошёл.

— Я передам Андрею Ивановичу, — кивнул Митька.

— Передай, — я задумчиво посмотрел на него. — Как тебе в роли дворянина живётся? — он пожал плечами, словно говоря, что разницы особой не почувствовал. — А что Мастер ложи, не заподозрил тебя ни в чём, пока не уехал оборону настраивать в Астрахань?

— Нет, — Митька покачал головой. — Более того, он убедился в моей полезности, когда того же Воронцова назначили к государыне секретарем. Он был уверен, что это я поспособствовал, ну, а я не переубеждал его.

— Разумно, — я бросил взгляд на карту. — Позови Румянцева, и можешь Воронцова посвящать. Да смотри, не посрами вольных каменщиков, как следует прими, — Митька откинул рыжую голову и хохотнул прежде чем выйти, а я же снова задумался над тем, как бы половчее продать испанцам заплесневевший сыр, выдавая его за элитный дор блю.

Глава 3

Филиппа отложила в сторону дописанное письмо, адресованное герцогине Орлеанской, в котором она просила присмотреть учебные пособия по медицине. Находясь в Париже, Елизавете было гораздо легче их приобрести.

В кабинет императрицы вошла княжна Черкасская и присела за небольшой столик, где лежала неразобранная корреспонденция. Филиппа не слишком жаловала Воронцова и предпочитала, чтобы письма разбирал кто-то из её фрейлин.

— Государь сегодня принял Долгорукого, и они вместе с графом Шереметьевым отправляются в Ревель с каким-то тайным поручением, — не глядя на государыню тихо проговорила Варя.

— Ты чего-то опасаешься? — Филиппа так старательно учила русский язык, что говорила уже почти свободно, только слегка грассировали у неё в речи некоторые звуки, выдавая этим милым акцентом, что она не была рождена русской.

— Там война неподалёку, — вздохнула Варя. — И да, я очень боюсь за него. Он же в самое пекло обязательно полезет, а у меня на душе неспокойно.

— Кто полезет в пекло, Долгорукий? — поддразнила Варю Филиппа.

— Да при чём здесь Ванька Долгорукий? — Варя всплеснула руками. — Я за Петьку боюсь.

— Ничего с твоим Петькой не случится, а ты лучше не нагоняй страху, — и Филиппа принялась ещё раз перечитывать письмо Елизавете, практически не видя, что же в нём написано.

Война пугала её, и она с ужасом ждала того момента, когда Пётр ей однажды скажет, что отправляется в путь, потому что его ждёт очередной ещё не захваченный город. Но такова стезя мужчин — воевать, чтобы не завоевали их самих, их земли и семьи. А стезя женщин — ждать и помогать им по мере своих сил.

— Государыня, Елизавета Александровна, — в кабинет вошёл Воронцов, и Филиппа подняла на него взгляд.

Почему-то ей не нравился этот красивый лощёный юноша. Она сама не могла назвать причин своего недовольства им, просто что-то постоянно её раздражало: то чрезмерное следование этикета, присущее больше двору ее отца, сумевшего даже простые приветствия превратить в нечто грязное и пошлое, то часто употребляемые им английские выражения. Таких, казалось бы, мелочей было много, и каждая из них всё больше и больше настраивало юную императрицу против своего секретаря.

Но она пока что не спешила его менять, сочтя свои претензии чистой воды делом вкуса, и потому не стоящими того, чтобы нагружать подобными проблемами Петра.

— Да, Михаил, ты что-то хотел мне сообщить? — Филиппа улыбнулась, поощряя Воронцова побыстрее сделать доклад и уйти уже с глаз долой.

— Я даже не знаю, как сказать, государыня... — замялся Воронцов. — Бурнеша Арбен Адри нижайше просит позволения удостоить её аудиенции государыни-императрицы Российской империи, — выпалил Воронцов на одном дыхании.

— Кто? — Филиппа пыталась сообразить, о чём вообще говорит её секретарь, но суть сказанного ускользала от неё.

Она где-то слышала определение «бурнеша». Точно, в Албании служило много её соотечественников, и они-то когда-то со смехом рассказывали её отцу о воинах-девственницах, в силу определённых обстоятельств вынужденных взвалить на себя заботу о семье.

— А что говорит по этому поводу Андрей Иванович? — спросила Филиппа, хмурясь и пытаясь понять, как ей правильно поступить.

Филиппа понимала эту девушку, прибывшую за тридевять земель для того, чтобы пообщаться с кем-то из правителей страны. Ей всё-таки общаться было бы проще с женщиной, потому что быть бурнешой в мире, принадлежащем мужчинам, ой как непросто.

— Андрей Иванович написал отчёт для государя... — неуверенно произнёс Воронцов. — Он сейчас как раз направлялся к Петру Алексеевичу с ежедневным докладом.

— Немедленно найди его и пригласи сюда. Полагаю, что государь не слишком огорчится небольшой задержке Андрея Ивановича, ведь и случай не стандартный выходит.

— Я попытаюсь, государыня, — коротко поклонившись, Воронцов направился к выходу, но его остановил голос Филиппы.

— Нашу гостью устрой поудобнее, чтобы ждать ей пришлось с комфортом, и передай, что сегодня я обязательно приму её, — секретарь снова поклонился и теперь уже вышел, прикрыв за собой дверь.

— Я не понимаю, государыня, а кто это — бурнеша? — тихо спросила Варя, оглядываясь на дверь кабинета, словно непонятная гостья могла её услышать.

— Это очень сложно, — пробормотала Филиппа, сжав виски пальцами.

Такой растерянной она себя не чувствовала даже в тот момент, когда узнала о предательстве Австрии. Но ничего, скоро придёт Ушаков и обязательно поможет. Вот только... сообщить мужу сейчас о странном визите, или подождать результатов?

Думала Филиппа недолго. Именно сегодня из всех её фрейлин рядом находилась только княжна Черкасская. Остальные по её поручению ушли в Новодевичий монастырь, чтобы посмотреть, как там устроились монахини монастыря, перенесённого из Кремля, и как вообще всё там организовали. Сама она не поехала, потому что хотела составить приличное письмо герцогине Орлеанской. Повернувшись в Варе, Филиппа добавила:

— Сходи-ка, Варвара, до государя, Петра Алексеевича. Передай, что я хочу его видеть, и что ему будет небезынтересно познакомиться с моей гостьей.

***

Варя встала и быстро вышмыгнула за дверь, горя от любопытства посмотреть на ту, кто ждёт в приёмной наподобие той, что устроил Дмитрий Кузин, только возле кабинета государыни.

В приёмной сидела темноволосая девушка, но то, что это девушка, Варя поняла только тогда, когда она слегка развернулась и под странного вида кафтаном обозначилась грудь. Девушка была не просто одета в мужские одежды, она была коротко стриженная, не носила никаких украшений и совершенно никаким образом не показывала свою женственность.

Рядом с её креслом стояли нахмурившиеся воины, чувствовавшие себя явно неуютно, лишённые охраной дворца привычного им оружия.

Это всё было так интересно. Варя уже не была огорчена, что сегодня настала её очередь делать скучную работу по разбору корреспонденции государыни, а не прогуляться по монастырскому парку, который, говорят, сильно расширили.

Пройдя по приёмной, княжна столкнулась в дверях со спешащим к государыне Ушаковым. Андрей Иванович внимательно посмотрел на Варю, и она почувствовала, как душа проваливается в пятки, настолько тяжёлый был взгляд у Катькиного отца. Опустив голову, чтобы вот прямо здесь не начать в чём-нибудь признаваться, Варвара выскользнула в коридор и едва ли не бегом побежала к кабинету государя, расположенному неподалёку отсюда.

Пробегая мимо коридора, ведущего в северное крыло, Варя не удержалась и прыснула, мило при этом покраснев. В свете столько слухов ходило про то, как проводит досуг венценосная пара, но Варя точно знает, что у них одна спальня на двоих.

Срам-то какой, — она покачала головой и снова покраснела, вспомнив, как, придя давеча как обычно в половине восьмого, она, не подумавши, сунула голову в спальню государыни и едва чувств не лишилась, увидев её обнажённую, сидящую на государе словно верхом, запрокинув голову. Это было так неприлично, но так притягательно, что она осторожно закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к ней затылком, стараясь утихомирить пустившееся вскачь сердце да дожидаясь, когда краска, залившая и лицо и даже шею, сойдёт и дышать станет свободнее.

С трудом утихомирив разыгравшееся воображение, Варя вошла в приёмную.

— В чём дело, Варвара Алексеевна? — Дмитрий поднялся со своего места и подошел к ней, отвесив приветственный поклон.

— Государыня просит Петра Алексеевича присоединиться к ней и её гостье, — выпалила Варя, заметив, что робеет перед этим молодым ещё парнем ничуть не хуже, чем перед Ушаковым.

— И что же это за гостья такая, что понадобилось отвлекать государя от дел? — Кузин слегка нахмурился, разглядывая Варю так, словно это она откуда-то эту странную девицу притащила, чтобы специально государя из его логова выманить.

— Я не знаю, — Варя пожала плечами. — Воронцов, когда объявлял о её нижайшей просьбе, назвал эту гостью бурнеша.

— Вот как, — Митька задумался, затем решительно направился к двери кабинета. — Ожидай, Варвара Алексеевна, я сейчас передам тебе решение государя.

Варя осталась ждать, подальше отойдя от скамеек, украшенных металлическими завитушками, из-за которых так нехорошо вышло в прошлый её визит в эту приёмную.

Ждать пришлось недолго, уже через минуту дверь распахнулась и из кабинета вместе с Митькой вышел Пётр Алексеевич.

— Идём, Варвара Алексеевна, не будем заставлять себя ждать, — Варя потупилась.

Как всегда в присутствии государя ноги стали ватными, а на висках проявилась испарина. Девушка развернулась и уже хотела было побежать впереди, как вдруг ощутила тепло чужой руки, ухватившей её за предплечье. Вздрогнув всем телом, она подняла испуганный взгляд.

Чтобы посмотреть в лицо Петру Алексеевичу, ей пришлось запрокинуть голову. Он держал её достаточно бережно, не стискивая и не причиняя боли, но Варя от этого простого прикосновения была готова в обморок грохнуться вот прямо сейчас.

— Почему ты так меня боишься, Варвара Алексеевна? Вроде бы я никого на твоих глазах не мучил и жизни не лишал, да даже ни разу ноги тебе не оттоптал, когда мазурку нам приходилось вместе отплясывать? — государь внимательно смотрел на неё, а Варя не знала, что ему ответить. Этот страх был иррационален, ничем не обоснован. Он просто был, и княжна ничего не могла с собой поделать. Пётр Алексеевич покачал головой и добавил: — Понятно. Надеюсь, после того как ты станешь графиней Шереметьевой, твой муж сумеет выведать у тебя сей секрет и поведает его мне.

После этого он отпустил её и направился прочь из приёмной. Варя поспешила за ним, успев заметить осуждающий взгляд Митьки Кузина. Да кто он такой, чтобы осуждать её? Варя вспыхнула и стиснула зубы, стараясь убедить себя, что ничего страшного в государе нет и что она просто блаженная.

В приёмной перед кабинетом государыни странной девушки уже не было, только двое мужчин из её сопровождения скучали в обществе Воронцова, весь вид которого говорил о том, что он многое бы отдал, лишь бы поприсутствовать при разговоре, состоявшемся сейчас в кабинете.

Увидев входящего государя, Михаил вскочил и отвесил глубокий поклон. Мужчины же недоуменно посмотрели на него, так и не поняв, кто это прошёл мимо них и скрылся за тяжёлыми дверьми кабинета русской императрицы. Варя же, бросив на них быстрый взгляд и едва удержавшись от того, чтобы совершенно по-детски не показать язык Воронцову, исчезла за дверьми, плотно закрывшимися за её спиной.

***

Сегодняшний день продолжил череду полных необычных открытий дней. От одного упоминания о бурнеше, у меня челюсть отвалилась. Интересно, что дева Албании делает здесь, в России, да ещё и у Филиппы в гостях? Любопытство было настолько сильным, что я бросил попытку сочинить нечто достойное в послание к королю Испании, обращаясь завуалированно к Изабелле, потому что член в этой семейке явно не у мужа в штанах.

В кабинете у Филиппы, кроме неё самой и сидящей в гостевом кресле девушки, больше похожей на несколько женственного мальчика, присутствовал ещё и Ушаков, попытавшийся вскочить, как только увидел меня. Я же взмахом руки оставил его на месте, подошёл к креслу жены и встал у неё за спиной, облокотившись на спинку.

— Позволь представить тебе, государь, Пётр Алексеевич, бурнешу Арбен Адри, — тихо сказала Филиппа по-французски, видимо, методом исключения выявив язык, известный всем, находившимся в комнате людям, кроме Варвары Черкасской, выглядевшей не слишком довольной этим обстоятельством.

— Я чрезвычайно рад приветствовать бурнешу в своей стране и в своём доме, — медленно проговорил я, рассматривая довольно миловидное личико. Интересно, что заставило её отречься от своей женственности и взять в руки оружие? — Что заставило тебя покинуть дом и совершить это длинное путешествие?

— Ваше императорское величество, — девушка хотела подняться, но я жестом остановил её.

— Не стоит, — прокомментировал я свои действия. — Ты прибыла сюда без верительных грамот, можно сказать, что тайно. Я почти уверен в том, что причина твоя веская.

— Да, ваше величество, — она склонила голову. — Я действительно прибыла сюда, чтобы умолять о помощи, но приму любое ваше решение со всем смирением. Вам, наверное, любопытно, почему я оставила вышивание и взяла в руки меч? — задала вопрос Арбен.

— Это настолько очевидно, что даже не требует подтверждения, — кивнув, я подтвердил её предположение.

— Как вы наверняка знаете, не так давно в Константинополе произошло восстание шиитов, в результате которого казнили великого визиря и бунтующие под предводительством Хорпештели Халила, этой свиньи нечестивой, своими речами смутившего янычар, заставив тех предать свои клятвы, которые они давали султану Ахмеду.

— В общем и целом, — неопределённо ответил я, бросив быстрый взгляд на Ушакова, но он только головой покачал.

Ой, как же всё нехорошо-то. Только что закончившееся восстание, про которое я вообще ни сном, ни духом, смена существующей власти, да ещё и эти чёртовы шииты. Теперь понятно, почему все мало-мальские государства в спешном порядке направили в Константинополь своих посланников, да для того, чтобы почтение новому султану выказать. Один я, баран, не у дел остался. Поэтому-то у Шафирова всё так туго идёт, почти со скрипом.

— Я понимаю, ваше императорское величество, что вам не слишком интересно, что там происходит у осман, но их трагедия — это начало трагедии моей семьи, — девушка вздохнула. — Именно с этого восстания пошёл отсчёт дней, когда я отказала своему жениху и остригла волосы, облачившись в мужскую одежду. Тогда в Константинополе не все янычары перешли на сторону бунтовщиков. Часть из них остались верными султану Ахмеду и защищали Топкапы до последнего вздоха. Среди них было и трое моих братьев, сложивших головы за дело, которое они считали правым. Никто и никогда не сможет обвинить семью Адри в трусости и неверности.

— Я так понимаю, всё это подчинено мести? — я обвёл её облик неопределённым жестом, намекая на её отречение от своей женской сущности.

— И это тоже, но главное заключалось в том, что кто-то должен был защитить мою семью, особенно младших девочек, — она снова вздохнула.

— И я всё же не совсем понимаю цель твоего нахождения здесь, — я покачал головой, отметив про себя, что Ушаков быстро пишет что-то, открыв свою уже ставшую знаменитой папку. — Не для того же, чтобы поведать трагичную историю твоей семьи?

— К тому же, разве главаря бунта не приказал убить новый султан? — Ушаков оторвал взгляд от бумаг и остро глянул на гостью. — Я не в курсе проблемы, но, зная осман и зная, что именно сейчас в Константинополе всё относительно спокойно, можно прийти к такому выводу. А шииты быстро утихомирятся, ежели у них не будет лидера.

— Да, разумеется, — девушка пожала плечами, словно речь шла о какой-то банальности. — Патрона, таково было прозвище Хатилы, разумеется, казнили, как только Махмуд устроился на троне вполне комфортно. Месть за братьев — это святое, но мстить мне некому. Я здесь нахожусь совсем по другой причине, — она на мгновение замолчала, а затем решительно продолжила. — Моя семья осталась верна прежней власти, которой все мы клялись, но это, разумеется, не имело бы значения, если бы султан Ахмед погиб в горниле восстания...

— Ты хочешь сказать, что султан жив? — я выпрямился, ухватившись за спинку кресла жены так, что пальцы побелели. — Махмуд что, идиот? Оставлять в живых предыдущего правителя — это давать постоянные поводы для новых восстаний, только сейчас в пользу прежнего правителя, — сдержаться я не сумел, хотя пытался.

Это же азбука для любого заговорщика — хочешь без особых проблем править — убей предшественника. Потому что даже в этом случае геморроя в виде постоянно всплывающих Лжедмитриев и Лжепетров хватит сполна, а если уж предыдущий правитель, сумевший себя как-то зарекомендовать, всё ещё жив...

— Ахмед жив, — кивнула девушка и сжала кулаки. — Ему удалось бежать после того, как люди Махмуда заставили его подписать отречение. И даже большая часть членов его семьи жива, включая детей...

— Так, — я потёр лоб. — Так, мне нужно подумать. Я так понимаю, все дети выразили полную лояльность новому правительству?

— Не совсем. Точнее, на словах да, но среди них есть недовольные. Махмуд — ретроград. Он против любого прогресса. Он толкнёт страну назад, потому что думает, что величие предков будет обоснованно и сейчас, но это не так, потому что другие страны не стоят на месте. Это будет началом конца Османской империи, и все понимающие люди об этом говорят, — горячо воскликнула Арбен.

Ну, я мог бы поспорить, потому что знаю об Ахмеде, что и его коснулась тюльпановая лихорадка в особо тяжёлой форме, да и бунты просто так на ровном месте не случаются. Но всё-таки в чём-то она права — любой застой империи — это маятник, который потащит её назад в пропасть. А Ахмед так или иначе, но поддерживал прогрессорство и культурное развитие страны.

Большинство памятников культуры современного мне Стамбула были построены именно при нём. Но почему смена власти прошла мимо меня-то? Да потому что, кроме Шафирова, у меня в том гадюшнике вообще никого нет!

Вон, Ушаков уже понял наш промах и теперь размышляет над этим вопросом. Я так понимаю, что бунт и смена власти были стремительными, как спичка вспыхнули и тут же погасли, никак не отразившись на внешних отношениях османов. Мы же в это время были заняты проблемой Крыма, повеселившемся под шумок, и собственной войной. Вот поэтому-то диван никак не среагировал на шалости крымчан, им некогда было, они власть делили. Я посмотрел на ожидающую моего ответа Арбен.

— Уважаемая бурнеша Арди, — я улыбнулся. — Я правильно понял, что ты настаивала на встрече с императрицей, чтобы та похлопотала о встрече со мной?

— Да, ваше императорское величество, именно поэтому я настаивала на встрече с её величеством. Двум женщинам проще договориться о подобной встрече, даже если именно она является итогом моего присутствия здесь, — она наклонила голову в знак согласия с моими словами. — Мне повезло, что её величество очень умная женщина и сразу поняла причины моего нахождения в вашей стране. Если вы разрешите, то мне хотелось бы перейти непосредственно к делу, приведшему меня сюда, — я кивнул, показывая, что она может продолжать. — Как я уже сказала, не все считают воцарение Махмуда правильным для Османской империи, но практически все те, кто считался союзниками и даже друзьями Ахмеда, сразу же бросились к Махмуду, подтверждать старые договорённости. Даже Австрия, числясь во врагах, пытается наладить отношения.

Ах, вот почему Карл молчит, он занят, он меня в который раз предаёт, пытаясь за моей спиной с османами договориться. Ну ты и гнида, дядюшка. Ну ничего, и твоя очередь подойдёт.

— Продолжай, — я улыбнулся девушке, поощряя её говорить дальше.

— И лишь Российская империя не воспользовалась ситуацией, — она снова наклонила голову. Ой, не льсти мне, моя хорошая, я просто тормоз, который проворонил всё на свете, а не великий стратег. А бурнеша тем временем продолжала: — И поэтому Ахмед и его верные слуги просят у вашего величества рассмотреть возможность помощи. Она в случае успеха выльется в добрые добрососедские отношения в дальнейшем и великую благодарность султана Ахмеда, — закончила бурнеша.

Ага, знаю я вашу благодарность. Но... неужели эта стерва, которая Судьба, наконец-то решила явить мне свой лик?

— Почему султан решил обратиться именно ко мне? Не только же потому, что я не послал послов среди всех прочих для попытки примириться с Махмудом?

— Нет, думаю, что новости о воцарении Махмуда могли до вас просто не дойти, в связи с тем, что произошло осенью в самый разгар бунта в Крыму, — а ты умна, действительно умна, как я погляжу. Не даром тебя заставили штаны надеть, отказавшись от радости материнства. — Но именно из-за событий в Крыму Ахмед решился на эту просьбу, — и она поднялась из кресла и низко поклонилась. Ну да, именно что из-за Крыма, а ещё из-за того, что я — это я, а не экзальтированная фанатичка Анька, у которой был бы шанс с турками, но она его доблестно пролюбила, да простит меня Судьба за мой французский.

— Ну, конечно же, я помогу. И именно из-за событий в Крыму, — я улыбнулся. — Тебе предоставят покои здесь, во дворце, бернуша Арди, дабы ты смогла как следует отдохнуть, а я тем временем соберу своих советников, и мы обсудим объём помощи.

Она всё поняла и встала. Вместе с ней из своего кресла поднялась задумчивая Филиппа, которая, вот умчничка, быстро врубилась, что от неё требуется: отдать распоряжение, чтобы поселить эту девушку со всем комфортом.

Ну конечно же, я помогу воцарению законной свергнутой власти в Константинополе. Я так усиленно буду помогать, что никто даже не заподозрит, до какой степени мне наплевать, кто из турок станет в итоге главным. Я даже под видом помощи устрою нападение на Очаков и Крым — вот такой я щедрый, всё ради нового союзника!

Взглянув на Ушакова, быстро поднявшегося из своего кресла и прекрасно понимающего, что от него требуется, я направился в свой кабинет. У Российской империи появился шанс захватить Крым с наскока, потому что турки точно не придут, и, видит Бог, я его не упущу.

Глава 4

Петька Шереметьев покосился на Долгорукого, ехавшего рядом с ним. Чтобы сэкономить время, они решили не брать с собой солдат охраны, намереваясь разжиться этим добром в Ревеле.

Позади была уже добрая половина пути, и всю эту половину они лаялись почём свет стоит, особенно когда дорога, мокрая после дождя и ещё не совсем просохшая из-за только-только вступившей в свои права весны, не позволяла ехать быстро. Лошади начинали скользить, и посланные за ценным грузом родственнички могли позволить себе пустить их неспешной рысью, чтобы благородные животные ноги себе не переломали.

С ними, чуть позади, ехали два денщика. Они только вздыхали, поглядывая друг на друга и слыша брань своих господ. А Шереметьев и Долгорукий, похоже, не уставали предъявлять друг другу бесконечные претензии, возмещая обиды, преследовавшие Петьку ещё с отрочества, когда ворвавшийся в жизнь Петра как яркая китайская ракета, Долгорукий заставил государя забыть друга детства, который делил с ним его самые безрадостные годы.

В свою очередь, Долгорукий почему-то назначил именно вернувшего расположение Петра Шереметьева главным виновником своей опалы.

— Ой, не похоже, что они прекратят лаяться, — покачал головой Митрич, давний денщик князя Долгорукого, пошедший за своим господином в ссылку, и вернувшийся с ним на родину.

Вскоре они снова пойдут морем-океяном туда, куда завезли их проклятующие голландцы, и Митрич будет рядом с молодым князем, пока его ноги держат, а руки могут пистоль крепко держать да сапоги княжеские до зеркального блеска чистить.

— И не говори, — вторил ему Иваныч, денщик, ещё от отца покойного Петькиного перешедший к графу в услужение. И вроде бы и не замечал граф его совсем иной раз, но почитай шагу не мог ступить, чтобы так или иначе со старым воякой словечком не перекинуться да совета не спросить. — И в чём печаль-то? Не пойму я их склоки. Как бабы базарные, ей-богу, тьфу, срамота, — и он сплюнул на землю под копыта своей каурой кобылки.

— Да всё государя никак поделить не могут, черти окаянные, — Митрич неодобрительно посмотрел на едущих впереди господ. А те, похоже, снова нашли повод, чтобы повздорить.

— Да что же государь, девка красная, чтобы его внимание делить? — Иваныч снова сплюнул. — Это государыне орла нашего блюсти надобно, чтобы за чужими юбками не бегал, а энти на то и други, чтобы помогать государю во всём, а не тревожить его своими склоками постоянными.

— И не говори, всё не уймутся никак. Так бы и отходил нагайкой да по хребту, — Митрич в расстройстве чувств вытащил из кармана сухой шиповник и закинул в рот. Привычка, с корабля перебравшаяся за ним на сушу, никак не хотела отпускать. Да и не пытался старый солдат, коему на старости лет пришлось в моряки переквалифицироваться, от этой привычки избавиться, на опыте харкающих кровью голландцев поняв, что государь дерьма не посоветует.

Тем временем ссора набирала обороты. Что характерно, но сейчас первым задираться начал Долгорукий.

— Я слышал, что ты с княжной Черкасской обручился, — начал Ванька, вынужденно направляя своего коня поближе к шурину, потому что дорога начала понемногу сужаться.

— Долго же ты терпел, чтобы тему поднять, о коей уже всем давно известно, — фыркнул Петька.

— Я был занят, — лениво парировал Ванька. — Цельными днями торчал в Лефортовом дворце, дабы с государем встретиться, наконец-то, и новости ему поведать. Ну а дома ты мне ни слова не давал ни вставить, ни разузнать чего. А оно вон как интересно-то оказалось. Значит, ледяная княжна сдала позиции, или же папаша ейный дочь за тебя сосватал, дабы государю угодить, его фаворита остепенив, а то совсем опаскудился по чужим спальням шастая? — Долгорукий глумливо ухмыльнулся.

— Да куда уж мне до тебя, Ванюша? — ответил Петька с такой же ухмылкой. — Я по крайней мере мужних жён в присутствии их мужей не домогаюсь, как ты бывало делал. Трубецкой тому прекрасный пример был. Что думал такое распутство всегда будет с рук сходить? Али же заграницами часто ошиваясь, как у тех же французов захотелось, кои и постороннего мужика в супружескую постель вполне могут впустить...

— Лично убеждался, я смотрю, — голос Долгорукого был таким сладким, что Петьке аж пить захотелось. — Недаром тебя государь в Париж отсылал, там ты его репутации никак не мог навредить, наоборот, наверняка, за монаха сошёл. Ну ничего, с Варенькой-то тебе совсем скучно придётся. Не даром же её ледяной княжной зовут за глаза. И вдовушку весёлую уже не найдёшь, государь плохо отреагирует на измену жене, он-то сам на свою француженку как на какую куртизанку смотрит, аж жарко от таких взглядов становится. И что только нашёл в ней? Кожа да кости. Уж лучше бы на Катьке женился, ей-богу, там хоть ухватить есть за что...

— Пасть свою поганую заткни, — процедил Петька, стискивая зубы.

— А то что? Государю донесёшь? Думаешь, он хуже, чем сейчас, начнёт к Долгоруким относиться? А не боишься, что и Наталью мою ещё большая опала коснётся? Сестру хоть пожалей да племянника.

— Так ты и не делай так, чтобы они пострадали. Думай, что молотишь и про кого.

— Ну, Петруха, я вообще-то хотел про тебя. Вот женишься и познаешь весь холод подобных супружеских объятий, а деться-то уже некуда будет...

— Я тебе сказал, заткнись, шельма паскудная, — Петька развернулся к Долгорукому, сверля того практически ненавидящим взглядом. — Не смей имя Варвары трепать своим языком поганым.

— Да ладно, Петруха, я же тебе по-дружески всё это говорю. Признаюсь, пока не был знаком со светом моим Наташенькой, было дело, хотел к княжне свататься, больно уж за ней приданое интересное князь Черкасский даёт. На какой-то ассамблее решил будущую невесту в уголочке слегка прижать да поцелуй невинный с девичьих губ сорвать. Так чуть не обжёгся об холодность лютую...

Петька перекинул ногу через седло и бросился на Долгорукого. Тот ждал этого броска. Оба были великолепными наездниками, поэтому сумели сгруппироваться и покатились по земле прямиком в ближайшие кусты леска, по которому ехали уже минут как десять.

Петька оказался быстрее. Вскочив, он сел на ноги всё ещё валяющегося на земле Ваньки и вмазал тому по ухмыляющейся роже. Брызнула кровь из разбитого носа, и тут Долгорукий извернулся, сбросил с себя Шереметьева и теперь уже он оказался сверху. Но Петька из-за постоянных упражнений с государем обладал большей гибкостью. Зато закалённый в океане и при обустройстве на жаркой неприветливой земле Ванька был физически более сильным.

Теперь они уже ничего не говорили, а просто молча катались по земле, не давая подняться сопернику и периодически награждая друг друга зуботычинами.

Их денщики тем временем поймали лошадей и, матерясь сквозь зубы, бросились искать пропавших из вида господ.

Петька первым почувствовал опасность, но, разгорячённый дракой Ванька не обратил внимания на внезапно замершего Шереметьева, затылок которого ощутил под собой в тот момент пустоту. Одно неверное движение, и они покатились в глубокий овраг, успев только прикрыть руками головы и хоть как-то сгруппироваться, чтобы ноги не переломать. Остановилось их падение лишь когда они упали мордами прямиком в протекающий по дну ручей.

Некоторое время оба лежали молча, переводя дыхание и пытаясь убедиться в том, что всё ещё живы. Наконец, Петька с протяжным стоном поднялся на четвереньки, а затем и на ноги. Подойдя к лежащему неподалеку Долгорукому, он сначала хотел пнуть того как следует да в печёнку, чтобы впредь неповадно было, но затем передумал и протянул князю руку, помогая подняться.

— И как теперь подниматься будем наверх? — спросил Петька, задрав голову и разглядывая стену оврага, возвышающуюся над ними.

— Да тут вроде несложно, — Иван подошёл поближе и уцепился за торчащий из земли корень. — Стена довольно пологая, а если кинжалами будем себе помогать, то спокойно заберёмся.

— Не попробуем — не узнаем, — Петька вытащил кинжал, недоумевая, каким образом он на него не напоролся при падении, и воткнул его со всей силой в стену оврага у себя над головой. После этого, придерживаясь за него одной рукой, он ухватился за торчащий корень другой и медленно полез наверх. Параллельно с ним Иван начал свое восхождение.

Как бы Долгорукий ни говорил, что овраг довольно пологий, поднимались они достаточно долго, чтобы задаться вопросом, а где, собственно, черти носят их денщиков, которые вполне могли уже их найти и сбросить верёвки, чтобы облегчить путь своим господам.

Вот только денщиков не было, и голосов, зовущих их, тоже не было слышно, так что постепенно в головы начали заползать непрошенные мысли про то, что что-то здесь не так. Поэтому, когда они синхронно ухватились за долгожданный край оврага и выползли из него, то не стали сразу же подниматься на ноги, а наоборот, приникли к земле, чтобы не привлекать внимания, избегая возможной опасности.

Невдалеке раздались голоса и послышались звуки ударов. Переглянувшись, Шереметьев с Долгоруким поползли в том направлении, жалея о том, что травка только-только начала пробиваться из голой земли и спрятаться в ней не представлялось возможным. К счастью, на пути их следования оказался роскошный куст бузины, ветви которого были настолько густо переплетены, что даже без листвы он довольно неплохо закрыл собой молодых людей, осторожно выглянувших в щелки между ветками.

Старые вояки сидели на земле, связанные, с огромными фингалами под глазами, а перед ними расхаживали пятеро человек. Их принадлежность по одежде ни Шереметьев, ни Долгорукий не смогли определить, слишком уж надетые вещи не вязались ни с одним из знакомых им образов.

— Ещё раз спрашиваю, вы кто и куда направляетесь? — один из пленивших денщиков людей стоял напротив них и задавал вопросы негромким голосом.

— А я в который раз тебе отвечаю, беглые мы. Коней вот свели у князя и подались на волю, — ответил Митрич за обоих.

— Вот так свели таких коней, и никто за вами даже погоню не организовал? — в ответ Митрич как сумел пожал плечами, что из-за связанных за спиной рук было сделать затруднительно.

— Дык, кто ж их господ-то поймёт? А у князя Черкасского денег куры не клюют, у него поди цельная конюшня, что тот дворец. Он ещё долго коняшек не хватится, ежели вообще хватится. Не Цезаря же государева мы со двора свели, — при упоминании о государе стоящий напротив пленников мужик так сморщился, словно клюкву неспелую раскусил. — А вы кто, люди добрые, сами будете-то? — спросил мужика Митрич. Тот замахнулся, и Ванька сжал кулаки, но удара не последовало. Мужик внезапно опустил руку и усмехнулся, глядя на связанных уже немолодых людей.

— Мы-то? Мы ближайшие слуги государя-императора Петра Алексеевича, коего тати из князей держат в крепости в Кронштадте, — высокопарно провозгласил мужик, а Петька недоуменно посмотрел на Долгорукого, но тот только плечами пожал.

— Ого, страсти-то какие говоришь, мил человек, — протянул в ответ Иваныч. — Токма чудится мне, что брешешь ты. Я-то Цезаря, про коего дружок мой недавно баял, своими глазами видал. Зверь, а не конь. Того и гляди из ноздрей пламя рванёт. Не пустил бы он к себе никого, акромя государя, а он на днях прогуливался с молодой женой. Уединения, видать, искали, но энто дело молодое, да и наследник трону надобен. Так что, брешешь ты про государя-то.

Мужик поморщился и наотмашь ударил по лицу старого солдата. Вот сейчас кулаки сжал Петька, а Иван покачал головой и потянулся к поясу, расстегивая петли и освобождая оба пистолета. Привычка абсолютно всё пристегивать, привязывать и намертво приматывать появилась у него в море, когда во время качки можно остаться в одном исподнем, растеряв всё самое необходимое.

Протянув один пистолет Шереметьеву, Иван принялся заряжать свой, стараясь не делать резких движений, чтобы не привлечь внимания этих татей. Пётр последовал его примеру. Когда пистолеты были снаряжены, они взяли в левые руки кинжалы и, кивнув друг другу, вскочили на ноги, одновременно разряжая пистолеты в двоих разбойников.

Их появление было неожиданным, и это позволило выиграть драгоценные секунды. Очень скоро всё было кончено, и Петька ударом рукояти кинжала в висок отправил в глубокое беспамятство предводителя этой странной пятёрки, который байку про Петра сочинил.

— Ну, а теперь узнаем, кто это были на самом деле, — проговорил Иван, наблюдая, как Митрич сноровисто связывает единственного оставленного в живых противника. Буквально через минуту тот приоткрыл глаза и застонал. Когда его взгляд сконцентрировался на князе, Долгорукий вытащил кинжал и поднёс его к лицу пленника, прислонив кончик рядом с глазом. — Я, конечно, не Андрей Иванович, тому даже кинжала не требуется, чтобы кого-то разговорить, но я тоже кое-что умею, так что, мил человек, лучше по-хорошему рассказывай, кто ты и что делаешь здесь?

После окончания допроса Иван Долгорукий без всяких сантиментов перерезал пленнику глотку, и они с Шереметьевым снова тронулись в путь. Некоторое время ехали молча, а примерно через полчаса напряжённых раздумий Петька задал вопрос:

— На что они рассчитывали? В их байку всё равно никто бы не поверил.

— Ну, не скажи, — Ванька покачал головой. — Мало кто знает, как выглядит на самом деле Пётр Алексеевич, и какое-то время местный народ вполне можно было держать в сомнениях, а от сомнений недалеко и до бунта. Просто Швеция уже хватается за соломинку, пусть и такую сомнительную. Кто-то всё равно поверит в эти россказни. Главная цель у них остаётся неизменной — Кронштадт. А вот ревельскому губернатору нужно посоветовать пристальнее следить за своими подчинёнными.

— И Андрею Ивановичу нужно передать про эту байку. Не может быть, чтобы эта пятёрка была единственной, кому поручено такие сказки рассказывать, — Петька нахмурился. — А ещё нужно как-то убедить государя, что пора портрет рисовать и профиль на монетах печатать, дабы подданные были в курсе, как их император вообще выглядит.

— А вот это правильная мысль, — Ванька улыбнулся. — А то уже я даже начал забывать, какой он. А так, на монету посмотрю и сразу вспомню.

***

— У нас проблемы, — Ушаков вошёл без стука и сразу же сел в кресло.

— А когда их у нас не было? — я посмотрел на свою тошнотворную попытку написать письмо испанцам, скривился и смял лист, отшвырнув его в сторону. — Что на этот раз? — достойная дочь Албании была послана обратно к Ахмеду с заверениями дружбы и просьбой озвучить, как я могу помочь царственному собрату. Сейчас оставалось только ждать результата и готовить войска к выступлению.

— Надир-шах написал письмо Махмуду, в котором выражает надежду на заключение мира, на том основании, что они принадлежат к одной ветке тюркских народов, — я удивлённо посмотрел на Ушакова.

— И что послужило такой разительной переменой в планах самого Надира? — я смял уже чистый лист бумаги и швырнул его в сторону исписанного.

— Он недавно вырезал последних представителей Сефевидов и взял Кабул. А сейчас движется прямиком к Индии, потому что мечтает о павлиньем троне, — Ушаков скривился. Вот это поворот, как говорится. Надир в своих действиях ведёт себя совсем не так, как я помню. Вот он, пресловутый эффект бабочки, или, скорее всего, слона. — И да, Юсуп Арыков снова бузить вздумал. Ведёт активную переписку с шахом Мухаммедом из Среднего жуза.

— Дьявол, — я услышал, как ломается в моих руках перо, а пальцы пачкаются чернилами. — Они что, сговорились? Вот что, Андрей Иванович, пошли к Шафирову гонца, пущай он делает что хочет, но письмо Надира или должно затеряться, или его должны отвергнуть. И ещё. Англичане при дворе Надира присутствуют? — Ушаков усмехнулся и утвердительно кивнул.

— Да. В количестве аж шести рыл. И они весьма неплохо справляются с тем, что поют ему в уши, как сладкоголосая птица Сирин, какой он красивый и какой замечательный и зачем ему союзники, ежели он сам способен завоевать Великого Могола и всё, что ему принадлежит.

— И они, как это ни прискорбно, правы, — я стиснул зубы и недоумённо посмотрел на переломанное перо. — Головин должен ускориться с проталкиванием Акта о гербовых сборах. Это важно, Андрей Иванович. Румянцев пущай летит в Испанию как на крыльях и разузнает, что нужно Изабелле. Чем мы можем заплатить, чтобы та территория, пусть и урезанная, с которой пришёл Долгорукий, стала нашей. Если мы сейчас не зацепимся за Америки, то не зацепимся за них никогда. Чёрт! — я яростно начал стирать чернила с пальцев, но казалось, что только больше размазываю их по коже. — Чёрт! — отшвырнув в сторону платок, я с ненавистью посмотрел на смятую бумагу.

Если я до сегодняшнего момента ещё мог как-то пользоваться своим послезнанием, то теперешние события показали во всей своей красе, что уже не могу. Всё, это совершенно другая история, и люди здесь ведут себя не так, как я привык думать. То преимущество, что у меня было, растаяло как дым, остались такие мелочи, типа причины войны за независимость. Зато Долгорукий припёр первый пенициллин — вроде бы мелочь, а приятно. Тем более, что Флемингу, похоже, лавры не достанутся.

— Что делать с башкирами? — деловито спросил Ушаков.

— Пригласи лидеров сюда. Поговорим, выясним, чем они вечно недовольны. Если не придём к какому-либо решению, то предложим им переехать на один из тех островов, которые нам достанутся после совместной с французами экспедиции. Пущай где-нибудь подальше баранам хвосты выкручивают, — Ушаков согласно кивнул, делая какие-то заметки.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошёл Брюс, торжественно неся в руках такой знакомый прибор. Поставив его передо мной на стол, он посмотрел на часы и молча поднял вверх указательный палец. Как только стрелки передвинулись в ту позицию, какая была нужна Якову Вилимовичу, прибор ожил и по столу поползла бумага с чётко отпечатанными на ней знаками морзянки.

Я вместе с Ушаковым с приоткрытым ртом смотрел на это чудо, уже очень мало похожее на тот опытный образец, давным-давно собранный мною на коленке в мастерской Петра Великого. Я даже забыл про выпачканные руки, так и не оттёршиеся от чернил.

Торжественно оторвав бумагу, закончившую выползать из специального отверстия, Брюс, широко улыбаясь, протянул её мне. Я принял телеграмму дрожащими руками и попытался разобраться, что на ней написано. «Получилось», вот какое послание сейчас лежало у меня на ладони. Я вопросительно посмотрел на Брюса.

— Где установлен подающий сигнал прибор? — я внимательно рассматривал аппарат, словно ребёнок, которому подарили огромную корзину различных сладостей.

— В Университете, государь, Пётр Алексеевич, — Брюс не переставал улыбаться. — Конечно, нужно сейчас думать, каким образом увеличить передачу сообщений, выявить максимальное расстояние, может так получиться, что наша задумка с расположением почтовых станций верна, и не нужно будет ничего придумывать дополнительно. Дел предстоит много, не спорю, но вот он, первый действующий образец!

— Потрясающе, — прошептал я, проводя перепачканными пальцами по корпусу прибора. — Это потрясающе. Но я смотрю, ты немного переделал прибор?

— Пришлось, государь, Пётр Алексеевич, — пожал плечами Брюс. — Но мне помогли, конечно. Бернулли-старший весьма заинтересовался прибором, и мы вдвоём довели его вот до этого вида, и можно с уверенностью сказать, что наши работы на том не закончатся.

— Потрясающе, — ещё раз проговорил я. — Вы блестяще потрудились, у меня слов нет.

— Это лучшая награда для меня, государь, Пётр Алексеевич, — улыбнулся Брюс. — Думаю, что прибор можно будет поставить в приёмной, дабы принимаемые сообщения, кои пока являются частью эксперимента, не тревожили тебя понапрасну.

— Да, думаю, что это будет хорошей идеей, — я посмотрел на вошедшего в кабинет Митьку.

Он ухмыльнулся и подошёл к столу, чтобы забрать телеграф. Провод был в тканной обмотке, причём использовали плотную джинсу. Но, конечно, лучше бы это был каучук. Ничего, скоро всё будет, включая и каучук, а пока моя мечта хоть о какой-то связи с отдалёнными районами, похоже, начала осуществляться.

Глава 5

«Сегодняшнее происшествие всколыхнуло всю Москву, а за ней и всю Российскую империю. А как им было не всколыхнуться, ежели прямо на выходе из Китай-города состоялась прямо как на древнем вече сходка стенка на стенку, в коей приняли безобразное участие, с битиём рож и вырыванием волос и бород, всеми уважаемые учёные мужи, построившие по велению государя нашего Петра Алексеевича Университет, дабы учить отроков наукам различным и вельми важным знаниям.

Другая стенка состоялась из попов наших, кои кадилами сумели махать, что былинные воины кистенями, повергая врагов своих направо и налево.

Кроме этих, без сомнения, ценных подданных государя нашего Петра Алексеевича, не менее ценные вои, что личную дворцовую гвардию составляют, пытаючись разнять этих петухов окаянных, сами стали участие незнамо для себя в махаловке той великой принимать.

И ежели бы государь на жеребце своем Цезаре не навёл порядку среди овец своих заблудших, мы могли бы к скорби великой и не досчитаться кого, а так не досчитались лишь зубов, выбитых в ходе забавы энтой.

А уже как государь наводил порядок, и нагайкой, и ногами, и кулаками да прямо в рыло смердящее, посмевшее на царственную особу лапу свою задрать...

Уж так стать свою показал, что вашему покорному слуге стало известно по большому секрету, многие дамы, видящие тело молодое, бесстыдно оголившееся в ходе вразумления каким-то ополоумевшим попом, коий с государя камзол сдернуть сумел, и рубаху белоснежную порвал, в обморок спасительный рухнули из-за стеснения в грудях. Хотя, не исключается вероятность слишком сильно затянутого корсета, но она маловероятна...»

— Какая сука это написала?! — заорал я, отшвыривая в сторону злополучную газету, и охая, когда висок уже привычно прострелило острой болью.

Митька тут же протянул мне платок, в который завернули лёд, вытащенный специально из ледника.Он уже успел подтаять на серебряном подносе, стоявшем на маленьком столике возле окна, но всё ещё оставался холодным и приносящим облегчение.

Я схватил платок со льдом и с облегчением приложил его к подбитому, жутко болевшему глазу. Я им вдобавок ко всему плохо видел. Хорошо ещё, что не переломал себе ничего, «усмиряя дурное стадо этих баранов», устроившее вчера такую бучу.

— Александр Кожин, — прочитал Митька имя этого борзописца.

Так как штат газетный разросся, каждый, кто приложил ручонку к созданию газеты, сейчас подписывал свои опусы, и это было прекрасно в том плане, что не приходилось долго искать очередного шутника, чтобы Юдина мордой натыкать и дать по шее с дальнейшей передачей провинившемуся.

— Да ладно тебе яриться, государь Пётр Алексеевич, ничего такого он не написал, чего бы десятки москвичей своими глазами не видели, включая и «молодое тело, бесстыдно обнажённое», — я злобно посмотрел на него и увидел, что Митька едва сдерживается, чтобы не заржать, когда его взгляд падал на статью. Перевернув платок более холодной стороной, я процедил:

— Кофе мне принеси, весельчак, — и, откинувшись на спинку стула, задумался о вчерашнем происшествии. Его ничем другим, кроме как недоразумением, назвать было нельзя, но и последствия сейчас предсказать оказалось невозможно.

Началось всё довольно буднично. Я выехал в Кремль, чтобы посмотреть, как продвигаются работы по реконструкции моего будущего жилища. В общем и целом, мне нравилось то, что получалось. Растрелли и Кнобельсдорф работали в совершенно разных стилях, но на каком-то моменте сумели договориться, и теперь два стиля плавно переплетались между собой, создавая нечто принципиально новое. Мрачные стрельчатые линии немца очень органично вплетались в лёгкие завитушки итальянца, и эти вплетения завораживали, притягивали взгляд.

— Мы назвали этот стиль Кремлёвское барокко, — степенно произнёс Растрелли, заметив мой интерес. — Мы также старались не трогать самобытную изысканность церквей, но многие из них нуждаются в реставрации, на которую просим позволения у вашего императорского величества, — и он льстиво расшаркался передо мною.

Но я и сам видел, что некоторые, особенно старинные здания, не вписываются в получающийся ансамбль, поэтому без особых раздумий выдал разрешение с условием узнаваемости храмов.

Покивав в ответ, Растрелли продолжил мою экскурсию. Уже был почти закончен основной дворец — место пребывания императорской семьи, а также полностью перестроен патриарший дворец, из которого сделали Министерский дворец, чьё предназначение было понятно из названия.

Побродив ещё некоторое время по стройке, я вышел к Китай-городу, где меня ждал взвод сопровождения и нетерпеливо бьющий копытом о землю Цезарь. Потрепав верного друга по шее, я вскочил в седло и выехал с территории Кремля.

А в это же самое время...

У Эйлера что-то то ли получилось, то ли не совсем получилось, но он решил провести испытания очередной версии воздушного шара на свежем воздухе, и выбрал довольно пустынное место, которое Михайлов запретил трогать и как-то украшать, как раз за Кремлевской стеной в районе Китай-города.

За ним увязались оба Бернулли, Ломоносов и ещё несколько учёных, решивших размять косточки. Как я в последствии понял, Эйлер разработал какую-то хитрую заслонку, чтобы она регулировала давление пара в куполе шара и тем самым влияла на высоту.

А Мопертюи, когда-то приехавший с Бернулли-старшим и как-то незаметно прижившийся в Москве, сумел соорудить из некоторого количества каучука, привезённого Ванькой в паре бочек, нечто, похожее на резину. То ли он вулканизацию провёл, наткнувшись на неё случайно, то ли ещё что сделал, я пока в такие подробности не вдавался. Я даже не знал про привезённый каучук. Его Ванька припёр под видом диковинки, но, похоже, не осознавал его ценности.

В общем, всё это не столь важно, потому что к последующим событиям отношения практически не имеет. Когда эксперимент Эйлера завершился удачно, и он наблюдал за погрузкой шара на телегу, искоса поглядывая на пытающегося растягивать получившийся кусок не очень качественной, но всё же резины, Мопертюи, и прикидывая, как можно вот это применить к его детищу-воздушному шару, на площадь, где и расположились негромко переговаривающиеся учёные, вышла весьма представительная делегация попов, среди которых сновал, ну кто бы мог подумать, Шумахер, и что-то яростно им доказывал.

Как впоследствии выяснилось, вопрос шёл о переносе Славяно-греко-латинской академии... куда-нибудь, потому что время шло и уже давно вышел отведённый мною срок, а решения никакого принято так и не было.

Попы не хотели ничего ему обещать, а практически все монастыри не годились для переселения учащихся академии, потому что на их территориях расположились больницы.

Оставались храмы и молитвенные дома, а также дома для расселения прибывших помолиться паломников, не слишком двинутых, и ограничившихся церквями. Но любой храм в этом случае требовал перестройки, добавления площадей, да и просто строительства учебных зданий и общежития для учащихся. Никто на себя такую мороку брать не хотел, да и меня беспокоить по этому вопросу почему-то попы не желали.

И вот Шумахер не выдержал и присоединился к делегации, которую пригласил Растрелли, дабы они точно указали, какие именно элементы храмов, расположенных на территории Кремля, никак нельзя трогать, чтобы не нарушить самобытность и связь с Господом, или что там у них подразумевается под святынями. Вот к этим весьма почтенным и обладающим высокими духовными званиями священникам и присоединился вездесущий Шумахер.

Делегация священнослужителей, назначенных, кстати, решением Синода, вышла на площадь. Делить им с учёными мужами было нечего, кроме того, они с важным видом покивали косматыми головами, приветствуя оных. Довольно сухо, но всё же приветствуя.

Но! Среди них присутствовал Шумахер, успевший уже всем надоесть до колик. Завидев тех, над которыми совсем недавно у него была власть и власть довольно существенная, этот тип решил напомнить им о себе, и заодно попытаться решить свою проблему, как обычно выехав на чужом горбу.

Пока пытающиеся понять, что от них нужно ненавистному библиотекарю, попортившему многим из них крови, учёные врубались в его претензии, Шумахер продолжал толкать речь. Он настаивал на том, чтобы Бильфингер едва ли не принял академию под своё крыло и начал вот прямо сейчас выделять достойные помещения для учащихся.

Бильфингер слегка охренел и попытался выяснить у не менее офигевших попов, с чего бы это физикам и естествоиспытателям, а также разным химикам принимать на себя бремя обучения отроков, многие из которых затем примут сан? Такое положение вещей что, совсем никак не напрягло многоуважаемых попов? Но попы, не разобравшись почему-то приняли возмущения Бильфингера на свой счёт, что это он их чуть ли не обвинял в том, что они хотят избавиться от своих потенциальных кадров, путём сбагривания их едва ли не конкурентам и в большинстве своём вообще еретикам.

Слово за слово, и полемика стала происходить на повышенных тонах. Но, дело бы на этом и закончилось, тем более что к месту брани стали подтягиваться гвардейцы конвоя. Командиру моего охранения совершенно не понравилось подобное громкоговорящее столпотворение на пути следования охраняемого лица, вот только в дело вступил его величество Случай.

Мопертюи практически не принимал участия в разгорающемся скандале. Он, к счастью для себя, с Шумахером был не знаком, и сути претензий того не понимал, потому стоял в стороночке и всё ещё пытался что-то делать со своим куском скверной резины. К нему присоединился Ломоносов, которому ещё не по чину было пасть открывать в присутствии таких личностей. А личности в это время орали друг на друга, уже практически не понимая, кто и что говорит, потому что почти все учёные мужи в пылу ссоры перешли на свои родные языки.

То ли они сжатие решили проверить, то ли растягивание — ни тот, ни другой в точности не помнил, когда, заикаясь, рассказывал о произошедшем взбешенному Ушакову. Андрей Иванович и так работал на износ и ещё на подобные дела вынужден был отвлекаться!

Если подытожить, эти два гения, и я нисколько не кривлю душой, так их называя, что-то непотребное делали с куском резины, а Шумахер подошёл к ним слишком близко, стараясь уйти от разгоряченных перебранкой спорщиков и встать там, где в данный момент было поспокойнее.

Злополучная резина вырвалась из рук экспериментаторов и заехала Шумахеру прямиком в лоб. Скорее от неожиданности, чем получив серьёзные увечья, Иван Данилович взмахнул руками и, пытаясь сохранить равновесие, завалился прямо на рослого Ломоносова, боднув того головой в живот. Не ожидавший нападения Михаил отшвырнул врезавшееся в него тело, а так как силушкой богатырской он обделён не был, то Шумахер от его оплеухи отлетел прямиком к одному из стоявших поблизости попов. Чтобы всё же устоять на ногах, этот идиот не придумал ничего лучшего, чем... вцепиться священнику в бороду! Совершенно нетрудно догадаться, к чему привело подобное кощунство.

Командир конвоя отдал приказ разнять мутузивших друг друга с упоением людей максимально щадящим образом, потому что прекрасно знал, что за каждого из них, даже за придурка Шумахера, я его на башку укорочу. Слишком уж мало в Российской империи по-настоящему грамотных и образованных людей, чтобы можно было позволить себе потерять хотя бы одного.

Проблема заключалась в том, что бьющиеся на площади учёные со священниками вовсе не хотели, чтобы их разнимали. Многовековая классовая ненависть именно в этот день нашла выход, и теперь они вымещали друг на друге все те обиды, что были даже не конкретно этим учёным конкретно этими священниками нанесены. Не прошло и минуты, как гвардейцы увязли в принимающей непредсказуемый оборот безобразной драке.

И как раз на этой мажорной ноте я решил покинуть Кремль. Одновременно с этим телега, в которую забросили не полностью опустошённый шар Эйлера, была буквально атакована с двух сторон и, не выдержав такого отношения, опрокинулась навзничь. Воздух с шумом вырвался из-под купола, а само падение сопровождалось сильным стуком, напоминающим взрыв.

Цезарь до сих пор окончательно не оправился после той засады, и если на поле боя он ждал, что сейчас начнут взрываться вокруг множество снарядов, и хоть и вздрагивал, но всё же мог себя перебороть, то вот так внезапно…

Я не знаю, может быть, он в этот момент вспоминал резкий, бьющий по ушам до контузии звук, пришедшую после него волну, которую он не мог выдержать, заваливаясь на землю. Услышав нечто похожее в то время, когда он вот-вот уже намеривался понестись вскачь, Цезарь резко остановился и поднялся на задние ноги, начав бить в воздухе передними. Ну а я не ожидал, что он так себя поведёт, и принялся махать рукой с зажатой в ней нагайкой, чтобы удержаться в седле и не вылететь из него ласточкой.

Но как бы я ни старался, падения избежать не удалось. Хорошо, что я буквально своей пятой точкой почувствовал этот момент и сумел сгруппироваться, отшвырнув нагайку в сторону.

Какой-то поп, рядом с которым всё и произошло, узнал меня и, всплеснув руками, принялся ловить, но поймал только камзол. Он вцепился в него своей огромной лапищей, сгребая вместе с ним рубашку и даже чуток кожи, оставив весьма интересный синяк под лопаткой, за который мне ещё предстоит как-то отчитываться перед женой в том случае, если синяк этот не сойдёт к моменту её возвращения.

В итоге на земле мы оказались вместе с попом, а я ко всему прочему ещё и голый по пояс. Уж не знаю, за кого меня приняли приблизившиеся уже изрядно потрёпанные участники драки, но, не успел я подняться, как мне в глаз прилетел чей-то кулак, возможно, даже Михайлова, прорывавшегося ко мне, метеля всех, кто под его кулаки попадался.

Ну вот тут я не сдержался и душу отвёл, раздавая оплеухи всякому, кто приближался ко мне, не разбирая, кого я вообще бью. Кадил у святош, кстати, не было — это художественное преувеличение настоящего творца Александра Кожина.

В конечном счёте озверевший Михайлов навёл порядок, и всех участников утащили на правеж к чрезвычайно раздраженному Ушакову.

Когда всё успокоилось, и я стоял, тяжело дыша, с расплывающимся на пол-лица фингалом и сбитыми костяшками на сжатых кулаках, оказалось, что меня всё это время опекали четверо гвардейцев, изрядно потрепанных, но не подпустивших никого к моему телу, кроме самого первого энтузиаста, сорвавшего с меня одежду. Но там был настоятель храма Василия Блаженного, как именовался этот храм в народе, и заподозрить в нем хулу... Такое даже Михайлову в голову не пришло.

Бросив уже тёплый и очень мокрый платок на поднос, который подставил мне Митька, я потрогал кончиками пальцев припухший глаз и скривился.

— Пиши указ, — мрачно скомандовал я встрепенувшемуся Митьке. — Вынести Славяно-греко-латинскую академию за пределы монастырских стен. Отдать под оную здания, принадлежащие ранее Морской академии. Реставрация и приведение в божеский вид, а также организация общежития для учащихся производиться будет за счёт Священного Синода. Отвечает за готовность к приёму отроков к сентябрю этого года Шумахер. При неисполнении будет бит нещадно плетьми и сослан в Томск университет закладывать. Да, он после открытия академии на новом месте, всё равно в Томск поедет, а затем в Иркутск. Университет не университет, а пару академий в Сибири открывать надобно, да реальных училищ поболе. Последнее в указе не писать, — откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Как же тоскливо. Просто хоть волком вой, и работать ничуть не охота. Пойти снова в какую-нибудь драку ввязаться, что ли.

— Не переживай, государь, она вернётся, и всё будет хорошо, — приоткрыв один глаз, я посмотрел на Митьку. Надо же, всё видит и всё замечает.

Да только я и не скрываю, что после отъезда Филиппы настроение у меня рухнуло в пропасть жесточайшей меланхолии и с тех пор никак не хочет оттуда выбираться. Пришлось признаваться самому себе, мне без неё плохо. А ещё хуже ждать и накручивать себя мыслями, что она может никогда не вернуться.

Уехала Филиппа в Испанию вместе с Румянцевым. Видя мои метания, она однажды предложила мне рассказать ей, что меня гложет и, когда я рассказал о злоключениях Ивана Долгорукова и всей его флотилии, Филиппа долго молчала, а потом весьма неохотно произнесла.

— В Мадрид должна ехать я. Это будет вполне нормально, если императрица Российская захотела навестить сестру, так мерзко с ней когда-то обошедшуюся.

— Нет, — совершенно спокойно ответил я. — Ни за что. В Мадрид ты не поедешь ни при каких обстоятельствах!

— Но, это будет вполне приемлемый выход для всех нас. Изабелла мне должна почти два года жизни, которую я считала загубленной из-за досужих домыслов. И, если бы тебе так сильно не захотелось избавиться от герцогини Орлеанской, и так сильно не хотелось заполучить французские корабли, и ты бы не приехал в Париж, то не известно, была бы я ещё жива? Вполне могло получиться, что меня бы замучил тот же граф де Сад. Или я умерла бы от оспы... — я попытался мягко закрыть ей ладонью рот, но Филиппа сердито отмахнулась. — Уже тогда она стала понимать, что натворила, и пыталась сгладить ситуацию, задобрить меня и даже вела речь о повторной помолвке с Карлом. Моя мать была в восторге, знаешь ли. Но спорить с его величеством, когда тот решил отдать меня тебе, не решилась. Изабелла мне должна, и она прекрасно это понимает. Мне будет проще склонить её к мысли о моём полном прощении и вполне дружеских чувствах, при некоторых уступках с её стороны.

Мозгом я понимал, что она права. Но когда мы слушаем, что нам нашептывает разум, особенно в подобных ситуациях? Вот только долго сопротивляться я не мог. Монархи связаны совершенно иными обязательствами и не могут себе позволить принимать решения так же, как и простые смертные, так что я вынужден был согласиться.

Спустя две недели поезд императрицы, растянувшийся на добрую версту, выехал, дабы она смогла навестить сестру, которая вот-вот должна была разрешиться от бремени. А впереди Филиппы нёсся курьер в десятидневной форе, чтобы уведомить те города, где императрица будет останавливаться на отдых, о её скором визите, ну, чтобы совсем как снег на голову не упасть.

Ну и испанцев о такой радости необходимо было предупредить. Как бы сестрёнка от этой новости не родила раньше времени. Знает ведь, сучка, что натворила в своё время, хотя я вот, например, был ей за это очень даже благодарен.

И с того самого момента, когда я посадил её в карету, начались длинные дни, окрашенные меланхолией. Меня не радовали даже вести с фронтов — кампания шла вполне удачно для Фридриха, но я в нём почти не сомневался.

Астрахань тоже уже почти полностью окопалась, недаром же я масона послал заведовать линиями обороны. Весь же остальной мир погрузился в ожидание чего-то грандиозного, что навсегда изменит существующий порядок вещей.

***

Гавриил Иванович Головкин вошёл быстрым энергичным шагом в прихожую купленного им в Лондоне дома и, остановившись на пороге, сразу же стянул с головы опостылевший парик. Стремительно приближалось лето, и в этих буклях было жутко жарко, того и гляди удар хватит из-за перегрева маковки. Подумав, он также стянул придворный камзол, тяжёлый и расшитый россыпью драгоценных камней. Повернувшись, чтобы пройти в гостиную, он столкнулся лицом к лицу с Семёном Орловым, как раз собиравшимся выходить из дома.

Гавриила Ивановича распирало от того, что он просто блестяще справился с заданием, данным ему государем, и ему не терпелось поделиться с Орловым, с коим он за последние месяцы уже почти сдружился.

— Вот что значит, Семён, опыт, — он скупо улыбнулся, а Орлов притормозил и изобразил на лице вежливую заинтересованность. — Мне удалось протолкнуть этот странный акт, о котором дал наказ государь Пётр Алексеевич. Георг принял его благосклонно, и парламент уже готовится оповестить колонии о его принятии. Уже завтра курьер отправится в Дувр, где его ждёт пакетбот, чтобы везти в Америки.

— Вот как, — Семён задумчиво потёр подбородок. После прогремевшего на улицах Лондона взрыва, имевшего значительный резонанс в обществе, прошло уже несколько месяцев, но исполнителя так и не нашли, да, впрочем, и не сильно-то искали. И если сначала он выходил из дома лишь в случаях чрезвычайной важности, то сейчас уже свободно гулял там, где ему вздумается. — Я получил письмо намедни от Николая Фёдоровича Головина, где тот сетует на занятость, и на то, что никак не может накопать тот злосчастный мешок земли, коей государю для Университета понадобился. Мол, казаки куда-то умотали, наверное, шельмы брагу хлещут с местными, вот его сиятельство и вынужден сам лопату в белы ручки взять. Да ещё просил он меня вскользь встретить и всячески пособить его новому приятелю Бенджамину Франклину, что сегодня должен в тот же Дувр прибыть из колоний и имеет что высказать парламенту и самому королю. И я вот думаю, а не связаны ли эти события: твои, Гавриил Иванович, пляски вокруг какого-то акта, коей как раз аккурат для колоний был принят, и то, зачем государь послал Головина? Ведь не за землёй же, на самом деле, его сиятельство туда поехал, да ещё и с Павлуцким и его бешеными казаками.

— Вполне возможно, — теперь уже призадумался Головкин. — Не нас же одних государь послал свою волю выполнять. Ведь вероятность того, что он думал на два шага вперёд и это действительно никакое не совпадение, крайне велика. Государь ещё с нашего разгона и взятия за причинное место этого интригана де Лириа поражал меня своим умом. Вот что значит дедова кровь заговорила. Знаешь, Семён, поеду-ка я с тобой. С мистером Франклиным пообщаюсь. Косточки свои старые растрясу, да морским бризом подышать после столь сложной работы не мешало бы. Ежели это замысел государя, то я сумею его понять и постараюсь помочь в его скорейшем осуществлении.

Глава 6

Мадрид остался ровно таким же, каким он запомнился Филиппе. Вот только отношение к ней самой поменялось: из покровительственного и чаще снисходительного, оно стало льстиво-почтительным. Все те, кто всего несколько лет назад пытался поучать под видом доброго расположения и тем самым обеспечить себе лояльность, сейчас постоянно улыбались и пытались угодить даже в мелочах.

А ведь когда пошли те нелепые сплетни, они не скрывали своего пренебрежения и даже какой-то жалости, сильно разбавленной брезгливостью.

Филиппе тогда даже казалось, что осуждают не просто её якобы проступки и безнравственность, а то, что она умудрилась попасться, тем самым вычеркнув себя из кандидатур достойных интриганок. Тогда её акции настолько сильно и быстро рухнули вниз, что она опомниться не успела, как уже ехала домой, опозоренная и растоптанная.

То ли дело сейчас. Она не всего лишь одна из многочисленных невест не менее многочисленных инфантов, которых Изабелла собирала в Мадриде, не дав им даже вырасти спокойно в тиши родных домов. Она императрица огромной, хоть и считающейся варварской страны, и её муж уже показал зубы, практически уничтожив Речь Посполитую. Никто не успел опомниться и что-то предпринять, как молодой император, взяв Варшаву, твёрдо сказал, что не даст существовать такому государству, как Польша. Слишком часто они били Россию в спину, чтобы его начало волновать мнение ближайших и не только ближайших соседей.

Да что уж говорить, глядя на него, даже Людовик французский начал шевелиться, и пытаться, пока всего лишь пытаться, вести дела страны самостоятельно, и даже умудрился издать пару законов, которые реально действовали на благо. Это если не брать во внимание огромную совместную флотилию, что ушла в Тихий океан с совершенно определённой целью — приращение территорий.

Конечно, не последнюю роль во всём этом играла герцогиня Орлеанская, стремительно завоевывающая монарха, но всё ещё не подпускающая его к себе, хотя и щедро раздающая авансы. Она не только красива, но и оказалась не лишена ума. Да и к тому же искренне привязалась к пасынку, настолько, что забрала его у родного отца и теперь занималась его воспитанием в преобразившемся Пале-Рояле.

Российской императрице выделили целое крыло Мадридского дворца. Филиппа так и не узнала, кого же оттуда выгнали, чтобы обеспечить всевозможный комфорт такой знатной гостье.

Завтра должна была состояться официальная встреча с королём и королевой, а на сегодняшний день — день приезда, когда ей положено было отдыхать с дороги, она запланировала встречу с сестрой Луизой Елизаветой.

Филиппа не ждала от этой встречи ничего хорошего, но так как это была официальная причина, по которой она приехала в Мадрид, а именно: «поддержка любимой сестры в её скором материнстве», то и отказаться от встречи Филиппа не могла. И она была решительно настроена на то, чтобы присутствовать при родах, дабы увидеть, как с этим делом обстоят дела в Испании, помимо её основной миссии.

— Её королевское высочество, инфанта Луиза Елизавета, к её императорскому величеству императрице Елизавете, — торжественно провозгласил приставленный к ней дворецкий, и Филиппа обернулась к сестре, входящей в комнату, выбранной ею своим временным кабинетом.

Филиппа внимательно осмотрела Луизу Елизавету. Её беременность не бросалась в глаза, более того, Филиппа заметила, что сестра до сих пор носит корсет.

— Ваше императорское величество, — Луиза Елизавета сделала реверанс. Как бы она ни относилась к Филиппе, но обязана была проявлять уважение к императрице.

— Только ради этого стоило вернуться, — не удержавшись, усмехнулась Филиппа, не спешившая хоть как-то приветствовать сестру. Наконец, выдержав паузу и получив взгляд, полный неприязни от инфанты, она указала на диван. — Садись, не думаю, что тебе можно долго стоять. А ещё я сомневаюсь, что вот это, — и она жестом указала на корсет, — полезно для дитя.

— Женщина не должна выставлять на показ своё положение, — ответила Луиза Елизавета, но приглашению разместиться на диване последовала, скинув туфли, нещадно жавшие опухшие ноги.

— Это глупо...

— Это жизнь, — перебила сестру инфанта. — Когда семя твоего императорского жеребца даст всходы в твоём лоне, вот тогда ты поймёшь. Не сочти за грубость то, что я обращаюсь к тебе вот так запросто, но мы ведь сёстры?

— Конечно, — и они обе улыбнулись, просто физически ощущая фальшь этих улыбок.

— Тогда поделись со своей бедной сестрой, — на этот раз во взгляде Луизы Елизаветы горело любопытство, — твой муж действительно так хорош собой, как о нём говорят?

— Я не знаю, кто о нём говорит, и что о нём говорят при Европейских дворах, но то, что Пётр красив, не вызывает сомнений. Как мне, смущаясь, поведал мой новый секретарь, он однажды на поле боя был ранен и принял склонившегося над ним государя за архангела Михаила.

— Значит, на этот раз тебе повезло, — Луиза Елизавета задумалась, а затем тряхнула головой, отчего с напудренного парика посыпалась рисовая пудра, что вызвало гримаску брезгливости у отвыкшей от подобных украшений Филиппы.

— Судя по всему, тебе тоже... сестра. Фердинанд, а? И да, не поведаешь, как произошла та трагедия с несчастной Барбарой?

— О, Луис умер от оспы, как ты знаешь.

— Это я знаю. Я практически сразу уехала после этого трагического события. А перед этим моя жизнь здесь превратилась в пытку злословием. Это долго не забывается, особенно для молоденькой девочки, которая даже не слишком в тот момент понимала, в чём её конкретно обвиняют.

— О, кто старое помянет... — махнула рукой Луиза Елизавета. — К тому же, ты не можешь не признать, что я таким образом оказала тебе услугу. Ведь, если бы ты не вернулась в Париж, то сейчас не имела бы в мужьях молодого и опасного хищника, будоражащего умы доброй половины Европы.

— Слишком много разговоров о Петре, — сухо прервала её Филиппа.

— Самая популярная тема, год уж точно, — инфанта поморщилась и поменяла положение тела. Было видно невооруженным взглядом, что корсет всё же причиняет ей массу неудобств. — И да, я тоже обязана ему своим теперешним положением.

— Что? Что ты хочешь этим сказать? — Филиппа нахмурилась.

— О, вовсе не своей беременностью, я ещё не сошла с ума, придумывая такое, — Луиза откинула голову назад и хрипло рассмеялась. — Я его даже ни разу не видела. Вдруг сплетни преувеличивают, и мне вовсе не захотелось бы проверить его мужественность. Да и речь не о том на самом деле. Всё дело в испанцах, дорогая моя сестра.

— Интересный поворот. И что именно произошло? — Филиппа слышала краем уха, что Барбара Браганса не дожила каких-то недель до свадьбы с инфантом Фредериком, являющимся сейчас наследником испанского престола.

Луиза Елизавета почти сразу после смерти Барбары обратилась к Людовику с просьбой одобрить её брак с внезапно ставшим «незанятым» Фредериком, и он её просьбу удовлетворил. Самой Филиппе были не интересны подробности произошедшего, но сейчас, услышав, что её Пётр как-то косвенно с этим связан, она превратилась в слух, рассчитывая услышать что-то, что поможет ей в её нелегкой миссии.

— Начну, пожалуй, с себя, — Луиза Елизавета снова поменяла положение тела, подумала пару секунд, положила под поясницу подушку и выдохнула с облегчением. — Как вдовствующей королеве мне была положена пенсия в размере шестисот тысяч ливров. Два года я пребывала в прострации, и не могла понять, что вообще произошло, но потом горе утихло, и я напрямую спросила у Изабеллы: а где, собственно, мои деньги? На что эта сте... Её величество заявила, что Испания не обязана мне ничего платить и не собирается этого делать. Я принесла со своим приданным четыре миллиона ливров этому идиоту Луису, а в итоге осталась ни с чем! Кроме того, она заявила, что будет настаивать на расторжении нашего брака как не осуществившегося в физической его сути. Это было так унизительно... Они меня осматривали, чтобы убедиться в моей девственности! Дальше настала волокита с папским престолом, который сначала отказался аннулировать мой брак, но в итоге Изабелла дожала папскую канцелярию, и я из вдовствующей королевы Испании снова стала мадемуазель де Блуа. И вот когда настала пора возвращаться в Париж, чтобы составить тебе компанию в твоём униженном испанцами положении, пришли вести от де Лириа.

— При чём здесь де Лириа? — Филиппа нахмурилась, пытаясь понять, к чему клонит сестра.

— Он был в то время послом ко двору твоего мужа. И его послание было о том, что он пришёл к некоторым заключениям с убитым горем от потери любимой сестры юным императором Петром. Все тогда страшно переругались между собой, пытаясь понять, нужно ли идти на сделку с Российской империей, но когда пошли товары для оснащения наших кораблей, да ещё и по сильно заниженным ценам, Карлу пришлось принимать решение. А пока все были заняты так внезапно свалившейся на Испанию благосклонностью этого русского варвара, а её совсем неохота было терять, состояние здоровья португальской принцессы оставляло желать лучшего. Мы с Барбарой сдружились на почве взаимной неприязни к Изабелле, и только я одна видела, как она угасает день за днем. Медики только руками разводили и не знали, что можно сделать. Барбара страдала от приступов астмы, и они всё учащались и учащались, и однажды этот приступ никак не останавливался, в конце концов остановившись вместе с дыханием бедняжки. Милый Фердинанд был просто убит горем, — и Луиза Елизавета поднесла платок к абсолютно сухим глазам.

— И, ты конечно же, не преминула его утешить, — язвительно заметила Филиппа.

— Ну да, мы ведь были с ним так дружны ещё в то время, как Луис был жив, — Луиза Елизавета опустила руку с платком и с вызовом посмотрела на сестру.

— Хм, — Филиппа не помнила проявлений такой уж большой дружбы между сестрой и инфантом Фердинандом. Более того, она не помнила проявлений дружбы своей сестры вообще к кому-либо. — И Изабелла не была против вашей с Фердинандом свадьбы?

— Конечно же, она была против, — Луиза Елизавета пожала плечами. — Но Фердинанд настолько не любит свою мачеху, что приложил все усилия к тому, чтобы эта свадьба состоялась.

— А король Людовик не захотел терять своего положения в Испании, или ему не захотелось содержать тебя? — Филиппа улыбнулась, с трудом удержавшись, чтобы не высказаться о том, что нахождение Луизы Елизаветы подле заболевшей невесты Фердинанда выглядит очень подозрительно, если не сказать большего.

— Как ты понимаешь, мне всё равно, какие у него были мотивы. Тем более, что в политику я лезть не собираюсь. Во всяком случае пока снова не стану королевой. А это вполне может скоро произойти. У его величества в очередной раз разовьётся его знаменитая меланхолия, и он в очередной раз уступит трон своему сыну, — Луиза Елизавета пожала плечами. «Главное, чтобы это произошло не раньше того момента, как я уеду отсюда», — промелькнуло в голове Филиппы, а её сестра тем временем продолжала: — Ну, а когда ты подаришь своему мужу наследника? — В голосе Луизы Елизаветы прозвучало такое знакомое злорадство, что у Филиппы сами собой сжались кулаки.

Всё никак не наступающая беременность — это было для Филиппы больной темой. Она бы так не реагировала, если бы не делила постель с Петром задолго до свадьбы. Если в течение года она не сможет забеременеть, то начнут возникать перешёптывания, а там и до развода недалеко. Уж она-то прекрасно знает, что случается с неудачницами, которые не могут дать трону наследника. И с каждым месяцем, видя очередную неудачу, она понемногу начала причислять себя к этим неудачницам.

Поэтому-то Филиппа и настояла на этой поездке, в надежде помочь стране, так ей нравившейся и так много ей давшей. Ну и ещё ей хотелось оставить хоть какой-то след в истории этой страны, а не отделаться одной строчкой, что была такая первая жена у Петра Второго, а что с ней дальше случилось — не известно.

— Ты, должно быть, устала, тебе нужно отдыхать, — сухо сообщила она сестре, обращая внимание на то, что за окном уже начало темнеть.

— Ох, ты так добра и так заботишься о моём самочувствии, — буквально пропела Луиза Елизавета, с трудом поднимаясь с диванчика и надевая ненавистные туфли, снова сдавившие отёкшие ноги.

Филиппа наблюдала, как та выходит, не делая ни малейшей попытки ей помочь. Когда дверь за сестрой закрылась, она вздохнула.

— Ничего не поменялось. Как она была злобной стервой, так и осталась. Бедная Барбара, — и Филиппа покачала головой, решительно подходя к окну, открытому ею по привычке, чтобы закрыть его и кликнуть служанок. Пора всё-таки поспать, завтра предстоит тяжёлый день, потому что день встречи с королевой Изабеллой не может быть лёгким.

— Филиппа, о, Филиппа, ты стала ещё прекрасней, — Филиппа отпрыгнула от окна и тихонько взвизгнула, глядя, как на подоконнике повис молодой человек, весьма знакомой наружности. Присмотревшись, она сделала шаг в его сторону.

— Карл? Что ты здесь делаешь, да ещё и в такое время?

***

— Султан Ахмед прибыл инкогнито, дабы тайно встретиться с тобой, государь, Пётр Алексеевич, — Ушаков неслышно прошёлся по комнате и сел за стол напротив меня, дождавшись разрешительного кивка.

— Ты слышишь, Андрей Иванович, сколько иронии и просто небывалых странностей прозвучало в этой твоей фразе о том, что османский султан прибыл куда-то инкогнито, то есть без шествия слонов и увеселений на многие дни всего лишь от осознания того, что светлоликий султан решил тебя навестить? — я задумчиво посмотрел на стол, где передо мной лежал Табель о рангах, освоенный уже наполовину. — И что хочет Ахмед? Встречи со мной?

— Наверное, это кому-то покажется странным, — Ушаков покачал головой, — но он вообще не хочет встречаться с тобой, государь, Пётр Алексеевич. Он почему-то решил, что я являюсь кем-то вроде Великого визиря, поэтому общение со мной — его потолок как изгнанника, которого силой принудили отказаться от трона и кто - собственный племянник.

— И это правитель, считающийся наиболее прогрессивным. И что думать о других, менее подверженных прогрессу? — я решительно сунул закладку в центр довольно обширного труда и захлопнул Табель, отодвигая его в сторону. Это сейчас не главное. Сейчас главное — это Крым и вообще часть Черноморского побережья.

Из уроков истории я знал одну веху, которая не менялась никогда. Никто не режет врагов с большим остервенением, чем представители одной веры. Поэтому моя «помощь» Ахмеду будет состоять из бешеных башкир, чьи лидеры уже получили от меня такой тазир из-за своих противоправных действий, что запомнили урок, я надеюсь, надолго.

В качестве искупления они сами выбрали себе каффару в виде молитв действием, и именно башкиры будут составлять костяк моих войск, которые я брошу на Крым и побережье Чёрного моря и частично пошлю вместе с Ахмедом, чтобы он напал на племянничка с другой стороны.

Очаков я предполагаю брать классически, силами Ласси, а вот на Каспии придётся в спешном порядке укрепляться, и, чёрт подери, у меня нет там многопушечных кораблей, чтобы они могли бы прикрыть прибрежные города своим огнём.

Нехватка ресурсов ощущалась во всём, хорошо хоть в армию сейчас, учитывая привилегии, шли с большей охотой, да, благодаря системе орошения, опробованной где придётся, Российской империи не грозил голод. А там и Кубань начнём осваивать с её плодородной землей да доставшуюся мне часть Речи Посполитой.

Ну и картоху начали активнее высаживать, иной раз до трети посевной площади отведя для неё.

По моему приказу по деревням и весям ходили вроде бы торгаши, предлагающие купить семена по дешёвке из-под полы, шёпотом рассказывая об удивительных свойствах этого овоща. Мужики останутся мужиками и через тысячу лет, я на это очень сильно надеюсь, а потому нужно лишь какой-нибудь максимально тупой приказ выпустить, вроде того, что определённые овощи не продаются тем, у кого причинное место ну, скажем, меньше трети аршина. Очереди выстроятся... а потом ещё и урожаем друг перед другом хвастаться начнут, мол, смотри, кум, ага...

Потому что внедрение той же картохи можно сделать быстрее, попросту приказать и насильно заставить её сажать, вот только у меня нет времени на подавления различных картофельных или ещё каких бунтов.

А полезность они сами поймут, когда зимой жрать что будет. Тогда и бабы начнут всех убеждать, что да у ейного мужа не то что треть, у него поларшина! Гигант, потому давай побольше семян, че вылупился, зависть — грех великий.

Сейчас мне нужно укрепиться в тех границах, какие я себе наметил. И так укрепиться, чтобы ни одна падла рот не посмела в ближайшее время раскрыть. Потом организовать самую новую, самую крутую пограничную службу, а вот затем уже можно вплотную, а не наскоками, заниматься тем самым прогрессорством, в котором я вон Ахмеда заподозрил.

— Спорный вопрос, — протянул Ушаков, потирая шею. — Ахмед готов обсудить условия сотрудничества. За него стоит Валахия, Сербия и Албания, остальные европейские вассальные государства будут соблюдать нейтралитет, ожидая, вероятно, кто из султанов одержит победу.

— Логично, — я пожал плечами. Нормальная позиция, между прочим, хотя... — Андрей Иванович, вот делай что хочешь, но в нейтральные страны нужно заслать по несколько агентов. Ну не может такого быть, что никто из них не захочет воспользоваться ситуацией и не выскочить из-под вассалитета Османской империи.

— И что мы будем с ними делать? Просто наблюдать али поможем в их нелёгком труде?

— Конечно же, поможем, — я улыбнулся и повторил. — Конечно, мы им поможем.

Дверь приоткрылась, и показался Митька.

— Соймонов Леонтий Яковлевич и Татищев Василий Никитич по твоему приказу прибыли, государь, Пётр Алексеевич. Впущать?

— А ты думаешь, что я их позвал, дабы они на то, как ты приёмную обустроил, полюбовались? — Митька кивнул и исчез из поля моего зрения.

И Соймонов, и Татищев пока не были мною привлечены к каким-либо серьезным делам, но вот теперь настала пора убедиться, что они действительно такие, какими я их помню из лекций по истории в университете.

От Татищева наша историчка вообще фанатела и могла рассказывать о нём, лишь закатив глаза. Когда они вошли в кабинет, прилагая все усилия, чтобы не начать оглядываться по сторонам, я в свою очередь разглядывал их.

Оба довольно высокие, статные и загорелые, значит, много времени проводят на улице. Смотрят прямо, у Соймонова читается в глазах вызов, что никак не вяжется с его письмом, в котором он бьёт челом и рабом моим себя называет, прося себе войск побольше, чтобы суметь очередное выступление башкир вовремя не допустить. Мне понравилась эта формулировка «не допустить». Не «подавить», а «не допустить». Это многое говорит о человеке.

Я махнул на кресла, стоящие рядом с креслом Ушакова. Андрей Иванович даже весьма ловко подвинулся вместе со своим сиденьем. Когда они все разместились, я ещё раз внимательно осмотрел приглашённых офицеров и только после этого обратился к Соймонову.

— Как ты смотришь, Леонтий Яковлевич, на то, чтобы отдать Астрахань под начало Василия Никитича, дабы тот укрепил её как следует и проследил за строительством линий обороны, а самому, добавив к своим полкам своих старых друзей, неугомонных башкир, пойти против Крымского ханства?

— Я... государь, Пётр Алексеевич, уверен ли ты, что башкирам можно доверять в таком деле?

— Пока да, они мне поклялись в присутствии муфтия, что будут себя хорошо вести и больше не пытаться учинять беспорядки. Врут, конечно, но если мы их быстренько займём каким-то делом, пока рубцы от хлыста ещё не зажили как следует, то вполне может и получиться, — я откинулся на спинку своего кресла. — Вот только что скажешь насчёт населения Астрахани, много ли там баб и ребятишек?

— Да хватает, — он растерялся от неожиданности вопроса.

— Хватает, — я задумчиво пальцем по губам провёл. — А не должно хватать. И поэтому, Василий Никитич, — я повернулся к Татищеву. — Год назад ты челобитную мне послал, что город хочешь основать вокруг крепости Ставрополь. — Я не помню, когда конкретно был Ставрополь основан, но, сдаётся мне, что позже.

Все нормальные и деятельные ставленники уже давно просекли, что ко мне можно и нужно обращаться с разумной инициативой, которая при внимательном рассмотрении скорее всего будет поддержана. Так и Соймонов с Татищевым, которые мысль о городе ещё несколько лет бы точно вынашивали, не решаясь обратиться к правительству, уже год назад должны были приступить к строительству.

— И как дела в городе святого креста обстоят? – спросил я, выдержав паузу.

— Хорошо обстоят, — осторожно ответил Татищев. — Не сумлевайся, государь, Пётр Алексеевич, город изначально закладывается, как ты велел, чтобы испражнения все не в выгребные ямы, а в селитряницы уходили, а в домах была подача воды с водонапорных башен и англицкие уборные, ну те, которые сливают всё, проталкивая в клоаки.

— Это хорошо, — я прищурился. — А скажи мне, Василий Никитович, сможет город тот всех баб с ребятишками из Астрахани вместить? Да к делу какому пристроить? В гошпиталях помогать, например, ещё где.

— Место-то найдётся, но для чего, государь?

— Да для того, что в Астрахани и окрест неё скоро так жарко будет, черти обзавидуются в преисподней. И ты хочешь в этом аду души безвинные оставить? А прорвут татары оборону, и что? В полон всех, до кого дотянутся, погонят? — Татищев совесть имел, поэтому под моим взглядом заерзал и потупился. — Полагаю, что задание для всех понятно. Три дня на обдумывание и разработку первоначального плана действий. Больше дать не могу, скоро события завертятся так, что не остановим.

Соймонов первым понял, что их только что послали работать, и вскочил. Татищев несколько задержался, всё намеривался что-то сказать, но так и не решился. В полном молчании они вышли из кабинета, а Ушаков задумчиво смотрел им вслед. После того как дверь закрылась, Андрей Иванович повернулся ко мне.

— Что передать Шафарову, государь, Пётр Алексеевич?

— А передай-ка ты ему, чтобы он предупредил Махмуда о том, что дядя собирается вернуть себе утраченный трон и весьма удобный дворец, и, в отличие от племянника, не оставлять предыдущего султана в живых, — я бросил взгляд на расчерченную вдоль и поперёк карту. — Да, сделать это он должен только после того, как войска Ахмеда придут в наступление, а они должны прийти в наступление только после того, как поезд императрицы пересечёт границу Российской империи в самой западной её части, я не хочу неожиданностей.

— Ты хочешь предать Ахмеда, государь? — Ушаков смотрел на меня недоверчиво.

— Нет, конечно. Предать можно того, кому клялся в верности, а я османам ничего не должен. Мне вообще плевать, кто из них в конечном итоге победит и какой ценой. Нам выгодно, чтобы эта резня между двумя родственничками на несколько лет продлилась, откинув Османскую империю да-а-а-леко назад. Так что да, я от всего сердца буду помогать по мере моих скромных сил и тем, и другим, — и я улыбнулся, а от того, как Ушаков слегка отшатнулся, подозревая, что улыбка моя больше похожа на оскал. — Да, как там дела у Бенджамина нашего Франклина? Его парламент уже послал... обратно в колонии? Нам очень важно не пропустить момент, когда он выедет обратно из Дувра.

Глава 7

Первым порывом Филиппы было захлопнуть окно, отрезав тем самым путь Карлу в её комнату, чтобы избежать возможных кривотолков. И она уже сделала шаг, чтобы сделать это, но тут висевший, уцепившись за подоконник, инфант решил вползти повыше, чтобы сделать последний рывок к своей цели. Парапет, по которому он шёл, был гораздо ниже, чем он рассчитывал, когда забирался на второй этаж, используя украшения здания в качестве опоры для рук и ног. Ростом Карл не обладал слишком высоким, и получилось так, что он действительно повис на высоте второго этажа, дрыгая ногами, потому что не мог закинуть ни одну на подоконник, так же как не мог подтянуться на руках. Виновата во всём этом оказалась перевязь, которой он зацепился за какой-то завиток лепнины.

Попытка сменить положение, чтобы снова встать на парапет, привела к тому, что руки непроизвольно разжались из-за того, что злосчастная перевязь больно рванула грудь и спину, и Карл полетел вниз, прямо на роскошный куст бордовых роз, растущий под окном и наполняющий воздух великолепным ароматом. Куст спас его от серьёзных повреждений, но вот от собственных шипов, разумеется, не уберёг.

Упал он молча, чем на секунду завоевал уважение Филиппы, задумчиво смотревшей на часы. Покачав головой, она уже не спеша подошла к окну. Облокотившись на подоконник, Филиппа посмотрела вниз, дабы убедиться, что её бывший жених всё ещё жив, и пробормотала:

— Не могу себе представить Петра в ситуации, когда он вытаскивал бы из задницы шипы, вместо того чтобы заключить меня в объятья. И я серьёзно думала, что вот в это влюблена? Боже, прости мне эту глупость, — она на секунду замолчала, а затем добавила более громко: — Меня могло бы скомпрометировать твоё нахождение в моих апартаментах, длящееся несколько больше тех двух минут, во время которых ты доблестно висел на карнизе, пытаясь сюда забраться. Правда, теперь это не удастся ни одному злому языку. Вот только, Карл, появилась проблема. Скоро здесь будет проходить стража, совершающая обход, если у них не поменялись часы дозора, и про меня снова начнут болтать. О том, к примеру, что на этот раз я выкидываю назойливых поклонников в окно, чтобы избавиться от них, коли у меня под рукой нет кочерги, — в ответ ей раздался то ли всхлип, то ли стон. Розовый куст весьма крепко держал инфанта, едва не поставившего Филиппу в чудовищное положение.

— Филиппа… — пробормотал Карл, но она его не стала слушать, продолжая говорить:

— Я ведь действительно тебя любила, Карл. Я любила тебя настолько, что пыталась загнать в самую глубь себя всех своих демонов. Я готова была измениться ради тебя, стать идеальной женой, проводящей всё время за пяльцами. Я боролась за тебя до самого того момента, как меня засунули, словно ненужную вещь, в карету и отправили в Париж. И до того момента, пока я не встретила одного высокого, красивого русского офицера, приехавшего с сопровождением герцогини Орлеанской, я каждый день задавала себе вопрос, что я сделала не так? Что я сделала такого, что ты не боролся за меня? Что даже не попытался этого сделать? Только вот сейчас твой ответ меня очень мало волнует, Карл, действительно очень мало, — и она распрямилась, чтобы закрыть уже окно, оставив инфанта валяться в розах, а случайных свидетелей гадать, что же с несчастным Карлом произошло.

Сделав шаг назад, Филиппа задела ногой вазу, стоящую рядом с окном и опасно качнувшуюся, но всё же устоявшую. Она задумчиво посмотрела на вазу, затем перевела взгляд на барахтающегося, уже не сдерживающего брань Карла, и снова взглянула на часы. После этого, улыбнувшись так, что, увидь Карл сейчас её улыбку, он бежал бы прочь со всех ног, Филиппа подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на своё отражение.

— Самое смешное заключается в том, что перед Петром мне не нужно притворяться, особенно, когда мы наедине. Он прекрасно видит и осознаёт, что я вовсе не та нежная и хрупкая роза Франции, как меня называли даже здесь. Что я, прежде всего, дочь своего отца, бывшего самым подлым и потому опасным человеком. Во всяком случае, в этом столетии. И он мог любую ситуацию, даже если первоначально она казалась проигрышной, обернуть в свою пользу. Прости, Карл, но за всё в этой жизни надо платить, а за глупость - так вдвойне. Уж этот урок я навсегда усвоила, и преподала мне его твоя семейка, — Филиппа быстро сняла с руки все перстни, кроме одного, грани которого отличались особой остротой, перевернула кольцо на пальце таким образом, чтобы камень оказался внутри, и резко ударила себя по щеке. — Ш-ш-ш, больно, — прошипела она, разглядывая довольно глубокую царапину, тянувшуюся через всю щёку, задевая нижнюю губу с отчётливыми капельками крови, оставляющими след на безупречной коже.

После этого она схватила ножницы и специально небрежно сделала надрез на лифе своего платья, после этого рванула в стороны, чтобы порез превратился в разрыв, тщательно следя за тем, чтобы не было видно груди. Пара шпилек была брошена на пол, и часть волос рассыпалась по спине, а часть всё ещё была в причёске. Посмотрев в зеркале на себя и оставшись довольной тем, что она увидела, Филиппа подошла ко всё ещё распахнутому окну. Карл уже сидел на земле, выпутывая своё щедро расшитое золотыми нитями одеяние, из колючек.

— Прости, Карл, но всё должно быть достоверно, — пробормотала Филиппа, хватая ту самую вазу, о которую не так давно запнулась, и выбрасывая её в окно. Ваза разлетелась вдребезги, окатив осколками Карла, успевшего лишь прикрыть глаза, чтобы избежать порезов.

— Ты что, совсем с ума сошла? — прорычал инфант и рванулся, но куст держал крепко, а к порезам от шипов прибавились порезы от разбитого фарфора.

— О, нет, мой рассудок светел как никогда, — и Филиппа усмехнулась. — Ну а теперь пора покричать, — и тут же завизжала. — А-а-а, на помощь! Помогите! Спасите меня кто-нибудь!

Дверь открылась далеко не сразу. Филиппа уже со злостью начала думать, а что если бы взаправду что-то случилось, то она бы погибла, потому что так и не дождалась бы помощи!

Набрав в грудь побольше воздуха, она уже захотела снова закричать, но тут дверь распахнулась, и в комнату к своей императрице ворвались приехавшие с ней гвардейцы, которых пытались задержать гвардейцы испанские, думающие, что русские позарились на их привилегии.

Шпаги гвардейцев были обнажены, и они выискивали, налившимися кровью глазами того нечестивца, покусившегося на святое, на государыню. Вслед за гвардейцами вбежали служанки, они сразу не могли прорваться сквозь затор к своей госпоже, а следом за ними вбежали Румянцев и королева Изабелла.

Филиппа, только взглянув на неё, тут же поняла, что её хотели опорочить. Она никогда бы в жизни не отмылась, зайди Румянцев вместе с королевой в комнаты Филиппы, и застань они там Карла, будь она настолько глупа, если бы позволила ему войти.

Филиппа была уверенна, что этот ночной визит — вовсе не идея Карла, что его к ней подтолкнули и, возможно, что это была сама Изабелла. Ощутив такую злость, что стало трудно дышать, она сжала кулаки, а затем бросилась к Румянцеву и упала ему на грудь, старательно поливая её слезами.

— Это было так ужасно, ужасно! — рыдала она навзрыд.

— Что произошло, Елизавета Александровна, — Румянцев мягко отстранил от себя бьющуюся в истерике императрицу и нахмурился, увидев царапину на её лице — след сильного удара, словно кто-то бил наотмашь, и порванный корсаж. Это же разглядели и другие участники драмы. Один из офицеров подскочил к окну и посмотрел вниз.

— Так вот же он, тать, помятый валяется на земле, — крикнул он. — Прямо на куст спиной упал, видать, государыня сумела столкнуть его, пока боролась, — и он выпрыгнул из окна, сгруппировавшись так, что всем стало ясно, подобный номер он исполняет не впервые. Вслед за ним в окно выскочили ещё двое, и внизу послышались крики и звуки ударов.

— Я хотела закрыть окно, когда он напал, — тем временем всхлипывала Филиппа, прерывая рассказ рыданиями. — Я открывала окно, когда у меня гостила сестра. Она беременна, знаете ли, и ей стало душно. Но когда она ушла, я направилась к окну, чтобы его закрыть, и тут в комнату запрыгнул этот мужчина. Я даже не разглядела, кто это был. Он схватил меня прямо за лиф платья, своими грязными лапами, а когда я его ударила по лицу шпилькой, — меня мой супруг научил, чтобы я смогла в таких ситуациях защититься, — он отпустил меня, но ненадолго, — Румянцев ещё раз внимательно посмотрел на Филиппу. Что-то не совсем вязалось. Что-то было не так, но что, опытный царедворец никак не мог понять. — Тогда он меня ударил по лицу, но сам оступился и навалился на подоконник. Ему было, наверное, очень больно после моего удара, потому что он приложил на мгновение руку к лицу. Тогда я схватила вазу, ударила его по голове, и он вывалился в окно. Я кричала, но никто не шёл мне на помощь! — и она снова уткнулась в плечо Румянцева, а всё её тело содрогалось от рыданий. — Александр Иванович, мы немедленно покидаем эту страну, прибежище такого разврата, что гостья не может чувствовать себя в безопасности даже под сенью комнат, которые были выделены ей специально. Я буду лучше на конюшне спать, чем позволю кому-нибудь себя обесчестить!

— Ну-ну, дорогая моя, вы же не возражаете, ваше императорское величество, если я буду обращаться к вам по-матерински, как это было в прежние времена? — Изабелла подошла поближе, и Филиппа, всхлипывая, покачала головой. — Не нужно принимать поспешных решений. Ведь, может быть, всё произошедшее — всего лишь недоразумение...

— Какое это может быть недоразумение, если всё лицо её величества в крови, а одежду пытались порвать, и лишь случайность не позволила подлецу добиться своего, — воскликнул Румянцев то, что должен был воскликнуть. — Её величество права, мы немедленно уезжаем, а прежде я пошлю гонца к его величеству, чтобы обрисовать ситуацию.

— Ах, давайте всё же дождёмся утра. Тем более, что её величеству нанесли травму, и я настаиваю, чтобы её осмотрел лекарь... – Изабелла пыталась справиться с ситуацией, но ей этого сделать не удавалось.

— Вы можете настаивать на чём угодно, ваше величество, но никто из нас теперь ни на секунду не оставит её императорское величество в одиночестве, дабы подобное потрясение не повторилось, - твёрдо заявил Румянцев.

— Разумеется, я немедленно пришлю лекаря, — Филиппа подняла глаза и увидела перекошенное лицо Изабеллы, которая в тот момент соображала, почему ей не пришла в голову гениальная идея отравить сыночков её мужа в глубоком детстве, чтобы сейчас избежать очень невыгодной для Испании ситуации.

Потому что, валяйся на земле под окном кто-то другой, а не инфант, ещё можно было выпутаться и даже попробовать очернить Филиппу, говоря, что произошла ссора любовников. Ей, конечно же, не поверили бы, но Россия и Испания остались бы при своих. Но то, что там валяется именно Карл, перечёркивало все её попытки замять дело жирным крестом.

Войны случались из-за меньшего. А Испания сейчас, когда большинство её солдат находится в различных колониях, особенно уязвима. Но кто бы мог подумать, что эта стерва выкинет бывшего возлюбленного в окно? И как на самом деле ей всё это удалось провернуть?

И тут Изабелла увидела внимательно наблюдавшие за ней чёрные глаза, в которых не было ни единой слезинки, только застывшее торжество, и внезапно поняла, что зря она недооценила девчонок Филиппа Орлеанского, этой змеи, пребольно жалившей всех, до кого могла дотянуться. И что это уже не испуганные маленькие девочки, а самые настоящие гадюки, в которых так внезапно проснулась чёрная, как его душа, кровь их адского папаши. Повернувшись к одному из испанцев, она шепнула:

— Помогите тому бедолаге, что так неудачно упал, а не то бравые гвардейцы его до смерти забьют, а мне, в отличие от её величества императрицы, этого всё-таки не хочется допускать.

— Господи, Филиппа, что произошло? Что с тобой? — в комнату ворвалась Луиза Елизавета, на лице которой было написано искреннее беспокойство. — Я даже до конца коридора не успела дойти, как услышала какой-то звон и твои крики. — Если ещё оставался шанс хоть как-то повлиять на произошедшие события, то жена Фердинанда только что этот шанс перечеркнула, выставив временные рамки, во время которых встреча с любовником попросту невозможна. И подтвердить эти рамки может кто угодно, начиная от служанок, заканчивая охраной, дежурившей на входе, и видевшей, как уходит инфанта. Ну а непростые отношения между сёстрами не позволяют думать о заговоре даже самым злобным скептикам.

Изабелла едва не расхохоталась. Она хотела подловить Филиппу, но сама, своими руками дала ей шанс на то, чтобы потребовать от Испании очень и очень многое. Словно сама судьба развернулась и дала ей пинка за то, как она когда-то обошлась с этой девочкой. И что-то говорило Изабелле, что Филиппа этот шанс не упустит. Ведь могла же она просто, ну ладно, даже выкинуть Карла из окна. Никто бы ничего и не узнал, а они с графом Румянцевым всего лишь встретили бы её спокойно готовящейся ко сну.

Но нет, Филиппа даже поранила себя специально, Изабелла была в этом просто уверенна, потому что представить себе Карла, поднявшего руку на бывшую невесту, она не смогла. Ну что же, остаётся только достойно доиграть эту партию и попытаться выйти из игры с минимальными потерями.

И Изабелла, гордо вскинув голову, пошла по коридору, чтобы действительно кликнуть личного лекаря, хотя с превеликим удовольствием послала бы к этой дряни не лекаря, а хладнокровного убийцу, а также созвать советников, чтобы определиться, что делать дальше.

Суматоха улеглась, лекарь осмотрел Филиппу, обработал рану на лице и сказал, что ей необходимо выпить вина с травами для успокоения нервов. Все остальные, включая сестру Филиппы, разошлись, предварительно придя в ужас от того, что неудавшимся насильником и, возможно, убийцей оказался милый Карл. Румянцев остался с Филиппой наедине, заявив, что способен защитить свою духовную дочь, и вообще дверь можно плотно не закрывать.

Подойдя к окну, он выглянул из него, и принялся рассматривать помятый и обломанный куст, который был освещён светом из окна, падавшим прямо на поникшие розы, пахнущие ещё интенсивнее.

Повернувшись к Филиппе, Румянцев также внимательно осмотрел её руки, и прищурился, увидев перевёрнутый камень на перстне. Из-за волнения Филиппа просто не догадалась повернуть его обратно.

Румянцев вздохнул, подошел к сидящей за туалетным столиком императрице и похлопал её по руке.

— Государыня моя, я больше других знаю тебя и могу с уверенностью сказать, что ни одним своим действием ты даже в помыслах своих не опорочила бы государя, Петра Алексеевича. Более того, тот бедный куст явно свидетельствует о том, что инфант был именно выброшен из твоего окна. Но чтобы завтра начать торговаться, а я подозреваю, что именно поэтому ты нанесла урон и боль своему милому личику, я должен знать, что произошло на самом деле, дабы не попасть впросак.

— И что же меня выдало? — спокойно ответила Филиппа, поднимая щётку и начав расчёсывать волосы.

— Ты говорила на испанском языке так, чтобы все присутствующие слышали тебя и поняли, о чём ты говоришь, — Румянцев вздохнул. — Хотя в минуты такого потрясения я ждал скорее французскую речь. Ну и так, по мелочам, — и он жестом указал на перстень. — И что навело тебя на эту мысль?

— Это старый приём, — Филиппа усмехнулась. — Я читала, что одна из королев древности таким образом избавилась от всех старших сыновей своего мужа, указывая на то, что они её домогались. Я всё время смотрела на часы, чтобы не выйти за те рамки, о которых шептались дамы в доме моего отца, необходимые для адюльтера, — она вздохнула. — Так что никто не посмеет меня обвинить в измене, на кою у нас просто не хватило бы времени. А вот в нечестивых намерениях Карла — вполне.

— Возможно, но в насилии? Карла? — Румянцев усмехнулся.

— А в попытке развязать войну, пытаясь опорочить гостью? — теперь улыбнулась Филиппа. — Изабелле нужно будет очень сильно постараться, чтобы замять дело, и всем рассказать, что это была случайность. Например, я получила порез на лице шпорой сапога, когда подошла к окну, а там как раз лез Карл, дабы пожелать спокойно ночи даме, чьи покои расположены над моими. А ещё он начал падать и случайно, чтобы удержаться, ухватился за мой корсаж, а я просто всё неправильно поняла, да ещё и вазой его приласкала.

— Знаешь, государыня моя, я думал, что везу очень милую и умную девочку, которую Пётр Алексеевич может в итоге подавить, — Румянцев встал, на этот раз глядя на неё серьёзно. — Я рад, что привёз государю императрицу, — он поклонился и направился к выходу. — Завтра нам предстоит очень тяжёлый день. К тому же теперь всё время, пока мы «гостим» здесь, с тобой будет рядом находиться кто-нибудь из верных тебе людей и пара служанок.

— Я потерплю до Москвы, — она слабо улыбнулась и снова взяла щётку. — Ну а там государь, Пётр Алексеевич сумеет меня защитить.

***

— Фридрих вошел в Гельсингфорс, — Митька положил передо мною свёрток донесения, доставленного гонцом.

— Потери? — я выпрямился и отошёл от маленькой печки, в которой жёг уголь, чтобы сравнить имеющиеся образцы, и стянул рукавицы и фартук.

— Не столь велики, как могли быть, — Митька задумчиво смотрел на ровное пламя, бьющееся в печке. — Ласси сказывал, что и он не сумел бы лучше всё организовать.

— Отлично, — вытерев пот с лица платком, специально положенным на отдельном столе в мастерской, я только после этого развернул послание. — Ну всё же потери есть, хотя да, не настолько чудовищные, чтобы начать паниковать. И кроме этого, Фридрих не ожидает большего сопротивления, потому что силы Швеции практически себя исчерпали и им теперь не до Финского княжества, при доме бы остаться. Как идёт подготовка к вывозу женщин и детей из Астрахани?

— Полным ходом, — Митька оторвал взгляд от печки и посмотрел на меня. — Только мне так же, как и Татищеву, не совсем понятно место их вывоза...

— Это-то как раз просто, — я сел на табурет, стоящий возле стола. — Не слишком далеко, чтобы всё ещё чувствовалась угроза их безопасности, но и не совсем рядом, чтобы не волноваться за них во время битвы. Оптимальное расстояние, чтобы солдаты не расслаблялись, но и не дёргались, словно их за бока щиплют. Трубецкой прислал пробы породы с реки Лугань?

— Прислал. Молодой Ломоносов в них закопался, говорит, что зело жирные земли: и уголь есть, и железная руда встречается. Не так много, как в Сибири на Томи, но достаточно, чтобы начать добычу полноценную.

— Я так и думал, — кивнув, я посмотрел на горящий уголь. — Демидов отписался, как проходят его эксперименты с углём древесным и каменным? — В последнее время дел стало так много, что я уже физически не мог объять необъятное. Основные моменты мне докладывали министры, а вот такие, кои я в частном порядке пока решал, в большинстве своём императорской канцелярии поручено было отслеживать.

— Вроде бы испытал оба, говорит, что разница есть, но незначительна. Да ещё он сталь начал как-то по-особенному калить. Его поляк у бритов вроде как подсмотрел. Как только результат появится, так сразу же отпишется. Так, а что по Лугани?

— Завод там надобно ставить, вот что, — я встал и подошёл к печи. Надо было потушить пламя, прежде чем выходить из мастерской. — Но это в будущем. Румянцев прислал гонца, что Луиза Елизавета благополучно разрешилась от бремени мальчиком, и они с Филиппой возвращаются домой, а вот с чем молчит, гад. Не с пустыми руками — это точно, и Филиппа ничего не пишет. — Митька только понимающе покивал, он эти послания впереди меня читал и тоже никак не может дождаться, когда же они приедут, чтобы всё разузнать.

Да ещё Румянцев, сволочь, нагнетает, пишет, что могу разгневаться, потому всё будет сказано лично по приезду. Я же знаю только, что с Филиппой едет Андре Левре, которого она каким-то невероятным образом сумела заманить в Россию. Понятно, что к самим родам его мало кто допустит, всё-таки женщины ещё не привыкли показывать сокровенное мужчинам. Но вместе с протеже Филиппы Кондоиди они сумеют организовать повивальное дело в Российской империи, потому что задёрганному Лерхе вообще не до женщин и их проблем.

Филиппа же, по официальной версии, поехала именно затем, чтобы через сестру к таинству рождения приблизиться, ну и по святым местам по дороге проехаться, куда же без них.

— Андрей Иванович спрашивает, пора давать отмашку нашей помощи «османам» али ещё обождать?

— Давайте, только к крымчакам после вывоза женщин и детей, и пущай активнее казаков привлекают. Им на этой земле жить, ежели не напакостят, и не вышвырну я их к чёртовой матери вон Долгорукому помогать Америки осваивать. Так что пущай не ленятся, а землицу свою с оружием в руках защищают и преумножают. Я вообще против этой вольницы. Сейчас, когда отрицательного примера запорожцев и некрасовцев нет (спасибо в этом Крымскому хану), пора бы и у наших казачков порядок навести.

— А Шереметьева к ним отправлять — это хорошая идея? — в голосе Митьки прозвучал скепсис.

— Он хочет на дипломатическую стезю выйти, вот пущай на казаках тренируется, как можно прийти к определённым соглашениям. Что там время? — я посмотрел на часы. — Так, сейчас рубаху сменить, дабы потом не смердеть, и пора уже включаться в работу, а то министры решат, что я не приду к ним, да ещё разбегутся по своим норам, — я вздохнул и направился к двери. Интересно, настанет ли то время, когда я смогу, наконец, как следует отдохнуть?

Глава 8

— Никита Фёдорович, погоди, куды ты разогнался, пень старый? — князь Волконский остановился и обернулся, поджидая догоняющего его Радищева. — Ох, насилу угнался. И чего это ты так понёсся, словно тебя кнутом подгоняет кто.

— Да задумался чего-то, Афанасий Прокофьевич, — Волконский переложил папку из одной руки в другую и провёл ладонью по своим коротким волосам, которые сейчас стригли практически все, от мала до велика, глядя на государя, чья прическа из месяца в месяц становилась всё короче и короче. — Иной раз смотрю на государя и думаю, круто берётся Пётр Алексеевич, а потом как вспомню деда его, так и сразу же мысли энти глупые свисть из головы. По сравнению с дедом, государь зело мягок, всё сперва уговорами пытается добиться своего, токма когда совсем не понимают людишки глупые, кулаком по столу бьёт...

— Ну да, уж дед-то руки об столешницы не разбивал, он сразу по мордасам, да лбом об ту же столешницу... Энто ежели нужный ему человек заупрямился, ну а ежели не совсем нужный, то и топориком мог приласкать, до чего дотянется: борода ли, шея ли, всё едино, упокой Господь душу его грешную. — Волконский с Радищевым переглянулись. Оба они были сподвижниками начинаний Петра Первого, но всё равно вздрогнули, вспомнив монарха в плохом расположении духа. — Ничего, глядишь, не понадобится государю так лютовать.

— Боюсь, как бы до заговора какого не дошло, — покачал головой Волконский.

— На то Ушаков у государя имеется, чтобы заговоры раскрывать, — махнул рукой Радищев. — А ты, Никита Фёдорович, никак про законы об обязанности службы и о земле обдумываешь?

— Даже более о земле. Не знамо потому как, к чему это привести может.

Проект закона о земле государь представил кабинету министров только что, велев сгладить все острые углы и приступить к реализации как можно скорее. И вроде бы ничего такого в этом законе не было, что могло к волнениям каким привести, вот только Волконский, да и не только он, почему-то ожидал, что это только начало, и что за этим законом пойдут другие, вроде бы такие же незаметные, но которые в итоге существенно изменят всю жизнь Российской империи.

Но пока что в законе говорилось, что вся земля, принадлежащая помещикам ли, али промышленникам, али купцам, да хоть крестьянину, коей случайно в земле клад откопал и сумел выкупиться у барина, да землицы прикупить, делиться должна будет на две части. Части эти будут неравными: тридцать частей оной войдут в неотделимую собственность, кою нельзя будет ни продать, ни в карты проиграть, и каким-то образом от неё избавиться, и уплата налогов за эту часть будет всегда идти в полном объеме и без послаблений.

В общем, если обзавёлся землицей, то будь добр её холить и лелеять, потому как никуда ты от неё не денешься, и она может стать как первейшим твоим богатством, так и похоронить тебя, бросив предварительно в долговую яму. Землю эту можно было продать только государству, но в этом случае уже никогда ни тебе, ни твоим ближайшим потомкам землицей не владеть.

Другие семьдесят частей могут стать отчуждаемыми. То есть владелец имеет право делать с ними что угодно, хоть вообще ничего не делать, но сорок частей этой земли обязаны быть предоставлены крестьянской общине, а они уже сами поделят как им видится наделы.

Барская земля может иметь с общинной общую границу, но пересекать оную не может. Все работы должны вестись отдельно, а не перескакивая с надела на надел через барскую полоску.

И ещё десять частей — должно уйти на подворные крестьянские хозяйства. Ежели огорода не будет, то бить крестьянина будут плетьми особые проверяющие, а вот барин получит штраф. Размер штрафа — по двадцати рублей за каждый бесхозяйственный двор.

Барщина на хозяйской земле падает на общину. Как они будут распределяться между собой — вообще никого не волнует. Хоть очередность установят. Подать не должна превышать тридцати частей того, что община получила, и за этим тоже будут следить специальные людишки от казначейства, дабы из крестьян всех соков не вытягивали. Потому как сытый крестьянин — хороший работник, а вот голодный ни о чём, кроме прихода Стеньки Разина и не думает, потому чаще подается в бега али в тати. По переписным сказкам и так народу почитай на пять-семь мильонов меньше, чем в действительности, и это только мужиков, куда ещё терять-то?

Подать обязаны передавать не каждым двором, а в складчину в специально установленный день. Так же каждый помещик был обязан при наличии на его земле общины более чем в тридцать дворов организовать в деревнях церкви. Пусть небольшие, но с попом, который в свою очередь обязан был открыть класс для детей от девяти лет и старше — это, как сказал государь, добровольно-принудительно, но и ежели кто старше восемнадцати лет захочет грамоте обучиться, препонов не чинить, а обучать со всем старанием.

Также каждая община, более чем в тридцать дворов, должна была уже за свой счёт организовать двух девочек, обученных грамоте, и двух парней, кои тоже науку первейшую освоили, и отправить в ближайший крупный населённый пункт, в коем имеется шпиталь при приходах, будь то соборы, али монастыри, для обучения лекарскому и бабьему делу. Как только они сдадут специальный экзамен отдельной комиссии и получат соответствующую бумагу, то обязаны вернуться в свою общину, в коей за государственный счёт будет построена богадельня, для пользования страждущих. Туда же по идее смогут прийти и те людишки, кто в меньших общинах в округе обитает.

— Да вот вроде и правильно всё, — Волконский снова переложил из руки в руки папку. — Я те же мысли всегда имел: не можешь с землицей управляться, нечего тебе её в руки давать. Но вот как-то это...

— Ново? — подсказал Радищев. Ему как-то было всё равно, своей земли у него было не столь много, чтобы паниковать начинать. По новому приказу ему даже церковь строить не нужно было. — Так ведь и платья, что на нас сейчас надеты — тоже новым были, и газету поначалу за диковинку принимали, ничего, привыкли, да так, что ежели мальчишки типографские задержатся где, уже и нервничать начинаем, что газету не несут, и к этому привыкнем. А кто сам не привыкнет, так его заставят новый порядок полюбить. Армия Петра Алексеевича боготворит, готовы наши славные вои государя всю жизнь на руках носить, потому что не беспросветную службу им дал, а надежду, что смогут зажить по-человечески, когда выйдут на пенсион. Ну, и молодёжь. Та вообще последний ум потеряла, особливо, когда гардемаринов тех, что подвиг совершили, награждали. Да и то, что про погибших не забыл, и награды вручил родителям, специально в Москву привезённым... Моя Анастасия Григорьевна рыдала так, что платочек выжимать можно было.

— А про службу? Что все, кто прописан был и будет в дворянской книге, обязан в любом виде службу нести перед государем и отечеством, иначе может быть вычеркнут навеки вечные из книги вместе с потомством своим аж до четвёртого колена? И книгу эту когда-то успели записать, — Волконский посмотрел в окно. Про молодежь Радищев прав был, Мишка его ажно трясётся весь уже неделю, как только узнал, что государь велел всем министрам сыновей своих от пятнадцати до двадцати лет, кои по каким-то причинам не попали на обучение в кадетскую и навигационную академии, привести к нему аккурат завтрашним числом в кабинет. Он хочет с ними о чём-то поговорить.

— Книгу ему Юдин написал, по переписи. Опять поди что-то не то ляпнул, не подумав, вот его и отрядили все дворянские роды переписать да в книгу оформить, — и Радищев хохотнул. — Я про другое хотел у тебя, Никита Фёдорович, попросить. Слыхивал я, что конезаводы тебе государь велел основать, да новую породу тягловых лошадей вывести.

— Есть такое дело, — кивнул Волконский. — А тебе, Афанасий Прокофьевич, что за печаль?

— Да, хочу посадить своих полицейских на коней. Дабы они могли больше патрулей выставлять, да и до места лиходейства добираться было бы сподручнее и быстрее. Я даже выспросил у государя, можно ли конюшню организовать, и он одобрил. Правда, мудрёно сказал, что нужно учиться самым головастым из моих людей преступления распутывать. А главное, вывести энтих ищеек в отдельный кабинет, дабы они мозги напрягали, выстраивая путь татя к злодеянию его, как гончак заячьи следы распутывает. И не забывали каждый шаг свой записывать, дабы ничего не забыть ненароком. Так, чтобы распутывать, тоже на своих двоих не набегаешься, — Радищев развёл руками.

— Ну, — Волконский задумчиво посмотрел на главного полицейского и после непродолжительной паузы произнёс: — Выбраковку могу за умеренную плату одолжить. По семи рублей за коня.

— Да побойся Бога, какие семь рублей? — Радищев от возмущения даже покраснел весь. — Откуда у меня такие деньжищи? Да я только заикнусь, как мне Черкасский из каждой ямы начнёт выскакивать и ревизией грозить. Ревизию я не боюсь, всё честь по чести у меня, но они же, окаянные, время отнимут. Четыре рубля и ни полушки больше!

— Пять, кровопийца. Мне лошадок надобно только отборными овсами кормить, дабы порода улучшилась, — теперь уже возмутился Волконский. — Я своих коней каждого по морде могу узнать. Ты же татей своих узнаешь? Я каждую волосинку описать могу на полстраницы, а ты мне предлагаешь какие-то четыре рубля. У меня каждый удачный жеребчик и кобылка подробно описаны и в специальном шкафу те сказки стопочкой хранятся. Чтобы не было такого, что мне пеняли на производителя. Я вот шкафчик-то открою, листок вытащу и прочитаю, что нет уж, жеребец Голиаф никогда не имел белой полоски посерёд лба, только рыжину на кончиках обоих ушей...

— Никита Фёдорович, дорогой ты мой, человечище! — Радищев схватил Волконского за плечи и крепко обнял. — Я уже почитай шестой месяц сообразить не могу, как мне татей, что известны мне и уже бывалым полицейским, перед молодыми да дворниками обрисовать. Чтобы мог любой дворник сказать, что Васька Косой энто был, а не кто-то ещё. Будет тебе пять с полтиной рублей за жеребчиков, присылай, моё управление честь по чести рассчитается, — и, отпустив князя, Радищев пошёл быстрым шагом по коридору. Волконский же смотрел расширенными глазами ему вслед.

— Он что же хочет людишек, пусть даже таких никчемных, как тати энти, как лошадей описывать? Чудны дела твои, Господи, — и Волконский, покачав головой, направился к выходу из дворца. Дел предстояло много, а времени им государь давал на выполнение всё меньше и меньше.

***

Пётр Шереметьев покосился на едущего рядом с ним Долгорукого.

— И чего ты за мною увязался? — они уже могли мирно сосуществовать на одной планете, но разговор о дружбе пока не заходил.

— Да скучно, — протянул Иван. — Ну и Наталье я больше мешаю сейчас, чем помощь могу какую дать. Пока Петька от груди не отлучён, отец ему сильно не нужен. Да и сидеть у бабских юбок - то ещё удовольствие. Ранее так к государю мог запросто пойти, да помочь в делах государственных, а то и просто гульбу затеять, а сейчас... — он махнул рукой. — Государь меня не жалует, вестей по испанцам пока нет, вроде бы надобно корабли готовить, дабы в обратный путь налаживаться, ан нет, война в тех местах идёт. Шведы за родное с пруссаками и датчанами сцепились. Опасно мимо них сейчас проходить. Ну а гулять и вовсе не интересно.

— Раньше интересно было, а сейчас интерес весь пропал, — Пётр скептически хмыкнул.

— Ну что тут сказать, невзгоды, наверное, способствуют переосмыслению, — глубокомысленно произнёс Иван.

— И способствуют развитию философских начинаний, — Петька посмотрел на Ивана и прищурился. — А скажи-ка мне, князь мой разлюбезный, государь Пётр Алексеевич был очень добр и одарил тебя обратно Горенками. А почему в этом случае ты продолжаешь жить в моём доме?

— Так я в Горенки отца пустил, а Наташеньке в такое время лучше дома живётся, в коем её детство и юность прошли. Тем более, что нас-то там почитай что и нет, никто ей не мешает подружек зазвать, да о своём поболтать.

— Это точно, — Петька задумался. Наташа вроде с Варварой сдружилась, и та сейчас, когда государыня по делам да по святым местам уехала, частенько к сестрице его захаживала.

Он, когда из Ревеля вернулся с грузом драгоценным, так и завалился в гостиную грязный, вонючий, потому как попали они в ливень, который дорогу скользкой сделал. До того участка ещё не добрался племянник Брюса. Телегу стащило с дороги, и они все вместе её вытаскивали за колёса да в грязище. Петька тогда орал как помешанный, что нечего срезать, надобно по нормальному новому тракту ехать. И надо же тому было случиться, что на монетном дворе, куда привезли золотишко, государь им встретился. Он осмотрел Петьку с ног до головы, затем хмыкнул и спокойно так произнёс:

— Молодцы, но ты иди, Пётр, вымойся, опосля доложитесь.

И они пошли в Петькин дом, а в гостиной в это время сидела его невеста. И вроде бы скоро она станет его женой, и будет видеть его во всяком виде, а как-то неудобно стало. Но Варвара просто поднялась с диванчика и улыбнулась:

— Я вижу, у вас был непростой день. Вы оба пока освежитесь, а мы с Натальей соберём на стол, — тогда-то Петька понял, что сделал правильный выбор.

К ним подъехал Барятинский Иван Фёдорович, назначенный Петром Алексеевичем командующим теми десятью полками, что шли с ними для закрепления в Царицыне, откуда планировалось наступление на Крым, как только Ласси покончит со всеми своими делами в бывшей Польше и присоединиться к стремительно разрастающемуся гарнизону, куда ещё по зиме был отправлен приказ укрепляться и ставить линии обороны.

У Петра Алексеевича не было предположения, что крымчаки, в случае прорыва обороны, всё-таки выйдут на Волгу, но, как говорилось, чем чёрт не шутит, всякое может случиться, тем более, что сам Ласси с войсками отправится в многострадальный Очаков, пока османам будет не до дальних своих провинций.

Поэтому-то Барятинского, после окончательного планирования, и назначили командующим выдвинувшихся полков, потому что он воевал с персами и вполне мог предугадать действия крымчаков в ответ на то или иное действие русских.

Кейт, как только завершит оборону Астрахани, должен будет выдвинуться на Царицын, ну а там, Ласси по прибытии примет окончательное решение: кто куда и зачем пойдёт. В этом Пётр Алексеевич дал ему карт-бланш, учитывая его опыт и стратегическое мышление.

Полки выдвинулись уже давно, и лишь сегодня утром не сдерживаемые пешими воями Шереметьев с Долгоруким нагнали их, имея предписание не соваться к казакам без поддержки хотя бы трёх рот, которые они должны были взять с собой на переговоры.

— Что-то случилось, Иван Фёдорович? — спросил Шереметьев, заметив промелькнувшую тень беспокойства на лице Барятинского.

— Да что-то неспокойно. Дозор уже с час как вернуться должен был, а его всё нет. Нехорошо это, вот помяни моё слово, Пётр Борисович, — на Долгорукова он не смотрел, словно Ивана вовсе здесь не было.

Ванька невесело усмехнулся. Да, стоило раз оступиться, и словно прокажённым стал. Почитай, все, глядя на него, взгляд отводят, а ведь совсем ещё не так давно лебезили перед всеми Долгорукими. Нет, нужно возвращаться в Америки, туда, где они почти равны всем остальным колонистам, потому что трудиться приходится даже Наталье, которая раньше-то, окромя иголки для вышивания, али кисти для рисования, ничего в руках и не держала.

— И что это может значить? — Петька привстал на стременах и огляделся. Волнение командующего передалось и ему. — Засада?

— Не знаю, Пётр Борисович, — Барятинский покачал головой. — Может быть, и засада. Мы же по Дону уже неделю идём. Даже странно, что ещё никто не проверил нас на прочность.

— И что предлагаешь, Иван Фёдорович? — нахмурившийся Долгорукий натянул поводья, заставляя своего коня остановиться. На этот раз он был удостоен неприязненного взгляда, но, тем не менее, Барятинский ответил:

— Трубить привал буду, хоть и не по плану, но так хотя бы не на марше будем, ежели кто решится армию пощипать.

— Так труби, — раздражённо бросил Долгорукий, и тут же раздался сигнал к привалу.

Пока солдаты споро разбивали привал, к всё ещё сидящим в сёдлах офицерам подскочил молоденький подпоручик. Судя по тому, как закатил глаза Барятинский, подпоручик успел за этот поход так ему надоесть, что он уже не знал, куда деваться от него.

— Чего тебе, Корнилий Богданович? — спросил он у подпоручика только для того, чтобы тот побыстрее отстал от него.

— Хочу узнать, Иван Фёдорович, как долго стоять будем, есть ли возможность лошадей выпрячь из орудий?

— Часа два простоим, — подумав, решил дать себе и своим подозрениям фору командующий. — Сам решай, что лучше. Государь тебе приказал различные тактики опробовать, не мне, и тебе перед ним ответ держать. — Корнилий Бороздин, которому государь Пётр Алексеевич действительно дал специальное поручение, вспыхнул и, закусив нижнюю губу, напряжённо кивнул. — Ну, а что ты от меня хочешь? Проявил инициативу, теперь расплачивайся, и я здесь совсем не при чём! — подпоручик снова кивнул и отъехал, о чём-то напряжённо размышляя. — Вот же морока на мою голову, — Барятинский потёр шею. — Влез дурень энтот молодой, когда государь последнее собрание штаба офицеров в Москве проводил, с тем, что при деде государя начали создавать роты специальной артиллерийской поддержки, кои по всему полю лошадьми таскались, и обслуга коих была при конях, дабы быстро помочь огневой мощью там, где совсем жарко становится. Государь его выслушал и назначил главным над быстро сформированными тремя такими ротами, чтобы Бороздин, значит, всячески их испытал, да ему, государю, пространный отчёт предоставил. А по его отчёту, Пётр Алексеевич будет ужо судить, что дальше делать с данными ротами, убирать совсем или наоборот к каждому полку приставлять.

— Тихо! — крикнул прислушивающийся Петька, полжизни своей молодой проведший на охоте. Все тут же замолчали, и в наступившей тишине отчётливо услышали топот множества копыт. Гораздо больше, чем если бы этот звук издавал возвращающийся дозор. — Ах ты ж, — только и смог проговорить Петька, когда его прервал рёв, издаваемый лужёной глоткой Барятинского.

— Бороздин, сукин сын, выводи свои орудия! Всем полкам! Занять круговую оборону! Приготовиться к бою! — и он вместе с Долгоруким и Шереметьевым пустили коней вскачь, пытаясь успеть укрыться за спешно возводимыми укреплениями, чаще всего представляющими собой перевёрнутые телеги обоза.

***

— Таким образом, выявлено ещё трое самозванцев, коих шведы пытаются выдать за тебя, государь, Пётр Алексеевич, в отчаянной попытке пробиться к Кронштадту, дабы вынудить воюющие стороны сесть за стол переговоров, — Ушаков закончил доклад и закрыл папку, на этот раз украшенную замшей с позолотой.

Папки — это был его фетиш. Другие министры быстро переняли моду носить документы в папках, но ни у кого из них не было такого их выбора. Это было удобно, и все прекрасно обходились простой обшивкой из телячьей кожи. Все, кроме Андрея Ивановича. Он-то скоро, по-моему, объявит культ папке, настолько он тщательно велел украшать те, что у него имелись, и дополнять различным функционалом. Например, немецким грифельным карандашом, привязанным к внутренней стороне бумагохранилища с помощью золотых нитей. Карандаши вообще начали пользоваться спросом, пора бы отечественное производство налаживать.

— Забавно, — я задумчиво крутил в пальцах этот самый карандаш. — И что, кто-то верит в этих самозванцев?

— Нет, — Ушаков пожал плечами. — Но, государь, я присоединяюсь к просьбе графа Шереметьева пригласить художника и уже увековечить твой образ хоть на монетах, коли ты такой противник портретов.

— Ладно, хорошо, зовите своих художников, чёрт с вами, — я махнул рукой. Они меня всё-таки додавили, черти полосатые. Мол, поэтому эти бредни и проскальзывают, что никто не знает, как выглядит на самом деле государь. — Что ещё?

— Екатерина Иоанновна скоропостижно скончалась, Мекленбург-Шверин безутешен.

— Какая жуткая трагедия. И как сие произошло?

— Несчастный случай, герцогиня подавилась вишнёвой косточкой, — Ушаков провёл указательным пальцем по узору застёжки своей папки.

— Ужас какой, — я повернулся к Митьке. — Пошли герцогу мои искренние соболезнования. — Митька кивнул и быстро записал своё задание. — Полагаю, Толстой сейчас как раз в герцогстве?

— Да, государь. Вместе с товарищами. У него внезапно возник приступ подагры, и ему посоветовали лечение в Мекленбург-Шверине, — Ушаков улыбнулся краешками губ.

Возможно, мои потомки назовут меня когда-то монстром, вот только я собираюсь проводить довольно радикальные реформы, и пока я остаюсь единственным реальным претендентом на престол, мне заговорщики особо не страшны. Кого они посадят на моё место? Петера-Ульбриха? Он ещё дитя, которое не так давно лишилось матери. Вряд ли кому-нибудь придёт в голову сейчас планировать его в качестве Петра Третьего.

Ну а от женщин я вроде бы так или иначе избавился. Даже от Екатерины, которая ничем не провинилась, кроме того, что Анну Леопольдовну родила. И Анна тоже пока что ещё дитя, и сама по себе претендовать на престол Российской империи не может. Мне не нужны потрясения, только не сейчас.

— Да, государь, в Малороссии, в связи со всеми этими событиями в Польше, начали появляться беженцы. И в Киеве не знают, что с ними делать, — добавил Ушаков.

— Запомни, Андрей Иванович, нет никакой Малороссии. Есть Российская империя и Киевская губерния, — жёстко прервал я его. — Это понятно? — он кивнул. — Хорошо. Ну тогда Леонтьева ко мне. Почему-то мне кажется, что он со своими обязанностями не слишком справляется. Вот здесь, в Москве, и разберёмся так ли это.

Глава 9

Сегодня я решил встретиться с сыновьями моих ближайших помощников, которые по вполне уважительным причинам не приступили в своё время к обязательной службе и не поступили ни в какое учебное заведение, а таких, к счастью, было пока немного. Причины у них были очень уважительные, им некогда было о такой ерунде, как императорская служба думать, они заговоры и покушения в это время устраивали.

Например, среди них были и такие, как Михаил Волконский, так качественно испортивший жизнь и Ушакову, который едва с ней не расстался, и мне, потому что я понятия не имею, как буду обходиться без Андрея Ивановича. Тогда я сгоряча едва не сослал его отца со всем семейством с глаз долой. Опомнился вовремя, вернул Волконского и напряг самой неблагодарной работой — сельским хозяйством и вообще пока что любым хозяйством, потому что разделить его работу между ним и кем-то ещё никак не получается.

Не выросла пока у меня ещё смена этим динозаврам, которых дед мой, скорее всего, специально из самых захудалых родов вытащил, пёрышки им слегка почистил и пнул от всей царской, а затем императорской души: «Работать, орлы мои». Они и работают. Кряхтят от нагрузок, с каждым днём всё больше наваливающихся, но не ропщут, потому что видят, я наравне с ними эту лямку тяну. Бурлак, чтоб их!

Я отшвырнул в сторону очередной отчёт. Суки они, бурлаки эти. Мало того, что жрут за государственный счёт, так ещё и права качать начали. Черкасский вон мне заработки средней артели притащил: до шестидесяти рублей заработок у обездоленных, а сколько командир получает, так лучше промолчу, чтобы не расстраиваться. Я хмуро посмотрел на Ягужинского.

— С кем они судиться удумали? — говорить пришлось сквозь стиснутые зубы, потому что в противном случае я бы крыл матом всех подряд да без остановки.

— С купцом Афанасьевым, у коего самый большой частный речной флот числится. Говорят, что против правил то, что Афанасьев своих работяг везёт, дабы они в лямки впряглись, ежели мель, али ещё что. Даже трое сыновей Афанасьевских, богатыри, не чета многим, по Волге ходют, и в лямку впрягаются. Ну, а артели возмущены, что, мол, хлеб последний кровопийца Афанасьев у них отбирает, и что участки Волги уже давно артелями между собой поделены по чести и по справедливости. Ты всё ещё уверен, государь, Пётр Алексеевич, что хочешь судейство сделать только государственным органам, со ставленниками на местах? — Ягужинский ткнул пальцем в свой отчёт.

— А куда мне деваться, Павел Иванович? — я поднял отчёт и принялся заново его читать. — Ежели хотим порядку, то энтот порядок надобно самим обеспечивать. Во всех сферах, от полицейских и до судейских. Тогда претензии могут быть за неправедное судейство ко мне, как к государю, а потому нечестных на руку судей и прокуроров ждёт смертная казнь без права обжалования.

Вообще, с этим почти анекдотическим случаем нужно было разобраться по всей строгости и с полным соблюдением всех норм и процедур, и сделать это показательно, с освещением в газете каждого этапа, потому что я стою у истоков того, что когда-нибудь в будущем назовут прецедентным правом.

Я вот прямо сейчас вижу, что Афанасьев проиграет всего одной артели, с которой он три года назад заключил бессрочный договор на пользование услугами артели по одному особенно сложному участку Волги. А вот с остальными никаких договоров не было. Правда, необходимо узнать, не было ли устных договорённостей, но это уже дело Ягужинского. Я туда уж точно не полезу, мне заняться есть чем.

— Полагаю, что это разумно, государь, и поначалу отпугнёт лишних людишек, но потом всё равно осмелеют, — заметил Ягужинский.

— А ты на что, Павел Иванович? Тебе и проследить, чтобы такие сволочи, порочащие моё имя, не попадались, — я закрыл отчёт уже окончательно. — Что там за наём устроил Радищев с Волконским?

— Радищев хочет своих полицейских на лошадей посадить, а Волконский согласен выбраковку из своей выводимой породы одолжить ему за умеренную плату, — Ягужинский задумался. — В защиту Никиты Фёдоровича хочу сказать, что не себе на карман те деньги нужны, а на нужды его конюшни, потому как того, что даётся государством, только-только хватает. Он уже и личные средства вкладывает потихоньку в своих битюгов обожаемых.

— И почему же не докладывает? — я удивлённо посмотрел на обер-прокурора.

— Опасается, — после секундной паузы ответил Ягужинский. — Думает, что решишь ты, государь, будто он не подходит для службы, что ты ему назначил.

— Тьфу, — я не удержался и сплюнул. — Вы меня когда-нибудь до кондрашки доведёте своими юродивыми выходками. — В ответ Ягужинский только пожал плечами. — Пущай напишет, что ему надобно и для чего, а также примерную сумму на все хотелки. А там поглядим. Ежели всё меня устроит и выбраковки не слишком нужны Никите Фёдоровичу, то взамен пущай Радищеву их так поставляет. Конюшня и у одного, и у другого на казённом обеспечении числится. А что у нас с единым судебным уложением?

Я поставил задачу перед Ягужинским, Радищевым и Ушаковым разработать нечто вроде единого уголовного и административного кодекса. А для их разработки следовало сначала довести до ума классификацию преступлений, согласно их тяжести, и предусмотренное за них наказание. Нет в какой-то степени всё это было, но почему-то не приведено до сих пор к какому-то единому знаменателю.

И им же нужно было вывести военные преступления из полномочий суда гражданского, потому как там и преступления другие, и наказания соответственные, и решение должен принимать военный трибунал, основной офис которого я планировал перевести в Петербург, чтобы полностью оградить от других подобных ему ведомств.

— Да вот пытаемся всё по полочкам, прости Господи, разложить, — Ягужинский довольным не выглядел, но хотя бы разговаривать со мной стал и даже недовольство тем или иным моим решением выказывать.

Ну, а как иначе? Всем мил не будешь, это аксиома, которую просто нужно воспринимать как должное. Вот, например, Курляндия. Посидела, подумала и решила, что вот такой захват и полное присоединение к Российской империи не на правах вассалов, а на правах губернии — их не устраивает.

Ну, там Остерман очень интенсивно грехи замаливает. Быстро с назревающим бунтом разобрался, да и Ласси как раз мимо шёл, чтобы уже развернуться поближе к Царицыну. Всё-таки, после долгих споров и разборов, я решил сделать опорной точкой и главным штабом армии в черноморской кампании именно Царицын.

— За год поди разгребём энти конюшни Авгиевы, — продолжал Ягужинский. Год — это, конечно, срок, но, с другой стороны, хорошо хоть год, учитывая их загруженность.

Я кивнул и сделал пометку в своём ежедневнике. Завёл я его совсем недавно, когда впервые забыл что-то важное. Оно просто вылетело из головы, не задержавшись ни на минуту, во время которой я мог бы наказать помнить Митьке, который уже давно на память не надеется и все аккуратно фиксирует.

— Государь, Пётр Алексеевич, весь наш кабинет просит ещё несколько месяцев на доведение до ума закона о налогах и сборах. Да ещё к нему же закон о землице приспособить, потому как тесно они связаны друг с другом оказались, - добавил Ягужинский.

— И сколько времени просите? — я прищурился. Вообще я не думал, что они за полгода справятся. Да всему кабинету пару месяцев понадобится, чтобы через себя переступить и прежде не о собственной мошне подумать, а о благе государственном.

— До Нового года дай отсрочку, государь, либо от дел каких освобождай, — Ягужинский даже покраснел от собственной смелости, но я только пожал плечами и сделал очередную заметку.

— Хорошо, но третьего января — крайний срок. Не будет указов на утверждение, примете то, что я сам напишу, а так как вас много, а я один, то на последствия не жалуйтесь, — вот тут Ягужинский опешил. Видимо, не думал, что я так легко соглашусь.

Но тут такое дело, что я прекрасно понимаю, что такие вещи с наскока не делаются. Нужно всё тщательно обдумать, взвесить все риски и учесть все нюансы. Я своими проектами лишь задал канву, из которой может так получиться, что и вовсе ничего не останется, но я всё равно приму то что, получится в итоге, потому что, прочитав, пойму, что вот так — это правильно и так и должно быть.

— Ну что ты так на меня смотришь, Павел Иванович? Я тогда зол был непотребно, и про полгода больше для устрашения сказал. Эти указы станут новой вехой в развитии государства, и это похвально, что вы так достойно и с таким усердием к ним относитесь. Единственное моё пожелание — не делать исключений для различных уголков нашей империи. Ни о каких половинчатых указах чтобы я даже не слышал. Послабление можно и нужно делать только тем, кто в этом шибко нуждается. Сибирь, например, али Поморье. В ихнем холоде никакого хлеба не вырастишь, вот и нужно для них особые условия прописывать, а вовсе не для Лифляндии , Эстляндии и Ингерманландии. Не говоря уже о Курляндии и других присоединенных не так давно землях. Ещё раз повторяю, никакого политического разделения нет и быть не может. Только климатические условия. Не захотят жить, как полноценные подданные Российской империи — Сибирь большая, а то и с Иваном Долгоруким можно в путь отправиться. И пущай медведям, али пираньям рассказывают, какой плохой в Российской империи император.

***

Павел Ягужинский долго смотрел на молодого императора. Или он сломает себе хребет, или станет действительно великим императором, потому что поставил перед собой цель — действительно не на словах, а в делах сделать то, что висело над Российской империей дамокловым мечом ещё со времён Ивана Третьего. Пётр Алексеевич решил полноценно объединить империю, сделав её единым целым, и для этого не погнушается ничем, даже выдворением какой-нибудь недовольной народности с её законного насиженного места куда-нибудь в самые суровые уголки той же Сибири, и он только что сказал об этом в весьма однозначном ключе. И к чему это приведёт, одному Богу известно.

***

Отряд налетевших крымчаков был довольно крупным. Они постоянно накатывали волнами, обстреливали засевших в укрытии русских, и отскакивали назад. Постоянно кружась на лошадях вокруг наспех созданного укрытия, собранного ингерманландским полком, идущим во главе этого марша, татары тем не менее не приближались к нему на расстояние выстрела. Команды открывать огонь не было, и в стоящей вокруг тишине звучали редкие ружейные выстрелы, но чаще всего в сторону укрытий летели стрелы.

— Сколько их здесь? — Петька выдернул стрелу, попавшую в мешок с фуражом, в непосредственной близости от его уха.

— Да как их сосчитать, коли кружат, аки вороны? — Долгорукий пригнул голову ещё ниже, и похлопал по шее коня, лежащего рядом с ним, всё время порывающегося подняться. — Да лежи ты, целее будешь, — процедил он животному, которому было очень неудобно лежать в такой вот позе.

— Много, Пётр Борисович, — ответил Петьке Борятинский. — Возможно даже, это тот самый отряд, коей Алёшковскую сечь вырезал, да некрасовцев всех под нож подвёл. Я только не пойму, зачем они вообще выскочили нам навстречу, если по всем правилам должны Перекоп охранять.

— А на это я могу ответить, — Петька уже почти распластался по земле, и чтобы нормально говорить, ему приходилось выворачивать шею. — Шафиров отписался, что когда Ахмед подписал своё отречение, то его любимчика Менглы-Герая попросили освободить ханский трон и отдать его Каплану-Гераю. Пока ханы менялись местами, отряды их доблестных воинов, практически лишённые нормального руководства, решили совершить парочку набегов. Сейчас же Каплану-Гераю всё равно, куда они подались, потому что Ахмед собирается вернуть себе трон, и заодно вернуть на посты своих любимцев, к коим Каплан-Герай никогда не относился.

— Или же он никогда не имел над ними власти, — проговорил Иван Долгорукий задумчиво. — Второй полк далеко от нас?

— В трёх верстах, — Борятинский потёр шею. — Сейчас ближе. Но они идут прямиком в ловушку.

— Не идут. Коли орудия грохнут, даже самый тупой сообразит, что что-то здесь не так, — и они невольно прислушались, мысленно призывая Бороздина не медлить и развернуть уже пушки в сторону нападавших, чтобы спрятавшиеся в своих ненадежных укрытиях люди смогли что-нибудь предпринять.

Словно в ответ на их молитвы невдалеке прозвучал грохот, затем ещё и ещё... в ушах зазвенело, и на мгновение лежащие люди оказались дезориентированы, но это чувство быстро прошло, потому что одновременно с этим откуда-то со стороны раздался громкий свист и топот множества конских копыт.

Шедшие вслед за головным полком кавалеристы действительно быстро сообразили, что к чему, и сумели обойти неприятеля, занятого своей огрызающейся добычей, и ударить сразу с двух сторон, беря татар в клещи. Вот тут-то и Барятинский сумел вскочить, раздавая приказы, а Шереметьев и Долгорукий присоединились к царившему вокруг хаосу.

Всё закончилось очень быстро. Потери со стороны российской армии были минимальными, а вот отряд крымчаков оказался вовсе не таким большим, как вначале показалось Барятинскому.

На самом деле это был отряд, состоящий из молодняка, которым захотелось удаль молодецкую проверить, совершив набег. А решились они на этот набег по одной простой причине: Порта велела хану вместе с армией прийти. Крымчаки были достаточно близко территориально к восставшему султану и могли попытаться задержать Ахмеда, пока сами османы раскачаются.

Игнорировать приказ фактических хозяев Крыма Каплан-Герай не мог, и поэтому, невзирая на уже почтенный возраст, лично возглавил многотысячное войско и двинулся навстречу Ахмеду.

Слушая лепет одного из мальчишек, которого удалось взять живьём, Барятинский переглянулся с Шереметьевым. Другого такого шанса у них могло попросту не возникнуть. Они просто обязаны были, не дожидаясь Ласси, как можно быстрее достичь конечной точки своего назначения и, проверив то, что говорил им сейчас неразумный отрок, попытаться взять Перекоп, оставшийся практически без охраны.

***

Михаил Волконский сидел в приёмной государя и осторожно осматривался по сторонам. Здесь он был впервые. Они уже собирали вещи, дабы по приказу государя отправляться в Курляндию, чтобы отец там службу вести начал под началом Ушакова, коего Михаил просто ненавидел, и ненависть эта никуда не ушла, даже после неудавшегося покушения и бесконечных допросов тем же самым Ушаковым, когда пришёл приказ о том, чтобы они пока обождали.

Михаил всё ещё был уверен, что это Андрей Иванович весьма ловко влияет на государя, проворачивая какие-то свои делишки, и ему было дюже обидно за молодого Петра Алексеевича. Почитай, два года сидел он дома безвылазно, согласно государеву указу, и лишь два месяца назад разрешили ему выходить из дома под присмотром гвардейцев. Ему и Яшке Мартынову, который в стороночке в этой же приёмной примостился, сидит вон, как сыч, поглядывает на него, обвиняет, ну конечно же, обвиняет в том, что в опале такой глубокой весь их род оказался.

Не как Толстые, конечно, кои только дальней ветвью к палачу царевича Алексея никоим боком не касавшейся, сейчас очень несмело пытаются в свет вернуться. Ну им деваться некуда — девок-то замуж пора отдавать, а коли на ассамблеях показывать их не будут, где женихов сыскать? А у старшей ветви государь лишь деток малых пожалел, к государыне в пажество отдал.

Мишка в очередной раз вздохнул. Боязно-то как. И хочется с Петром Алексеевичем поговорить, и страх берёт, а вдруг Ушаков на «беседе» присутствовать будет?

— Митя, Анна Гавриловна просит узнать, когда уже приедет государыня? — звонкий девичий голосок заставил всех сидящих в приёмной юношей встрепенуться. Каждый из них задумчиво рассматривал пол, потому что каждый из присутствующих успел в чём-то провиниться, и они не заметили вошедшей девушки. Чертыхнувшись про себя, что не заметил, как она впорхнула в приёмную, Михаил быстро поднялся, и его примеру последовали все остальные, приветствовав гостью.

— Уже скоро, Екатерина Андреевна, — Дмитрий улыбнулся и подскочил, чтобы не сидеть перед стоящей перед его столом девицей. Та вернула ему кокетливую улыбку, от которой на щеках засияли ямочки. Михаил приподнял бровь. Интересно, кто эта краля? От светской жизни он по понятным причинам отстал, а девушка, скорее всего, совсем недавно стала в свет выходить. — Можешь передать Анне Гавриловне, что недели не пройдёт, как скука ваша закончится.

— Ой, скорее бы, — Катя всплеснула руками. — А то заняться и взаправду нечем. Так привыкли мы постоянно бегать да задания государыни выполнять.

Она снова улыбнулась смутившемуся Кузину. А ведь Митьку Ушаков натаскал как того пса, он только холодом обдал, когда вошли они толпой молчаливой, все, кого на беседу государь пригласил. А тут надо же, засмущался. Но девушка и в правду чудо как хороша.

Почувствовав заинтересованный взгляд, Екатерина обернулась, оглядела Михаила с ног до головы, и снова улыбнулась, на сей раз опустив глаза, но не забыв напоследок стрельнуть из-под опущенных ресниц. Когда она вышла из приёмной, Кузин сел на своё место и повернулся к Волконскому.

— Я на твоём месте, Михаил Никитич, на многое не рассчитывал бы, — Миша только досадливо поморщился. Надо же, разглядеть успел Ушаковский выкормыш, что заинтересованность он к девушке проявил. Бросив на Митьку неприязненный взгляд, Волконский сел на место, с которого недавно поднялся.

— Это почему же? Я вроде бы всё ещё князь, не нищий, да и собой пригож, говорят, — тихо парировал он выпад Кузина.

— Так-то оно так, вот только я даже не знаю, что должно произойти, дабы Андрей Иванович разрешил тебе даже приблизиться к его дочери, — хмыкнул Митька, и, подхватив какие-то документы, кои последние минуты тщательно сортировал, направился к входу в кабинет.

Вот значит как, эта девица — дочь Ушакова. Михаил задумчиво посмотрел на дверь, через которую Катерина вышла. Очень интересно.

Дверь кабинета приоткрылась, и из неё вышел обер-прокурор Павел Ягужинский. Окинув собравшихся молодых людей подозрительным взглядом, он молча прошёл к выходу, а из кабинета высунулся Кузин и негромко проговорил:

— Проходите, — и встал в дверях, направляя подходящих юношей к месту, куда им надлежало в кабинете пройти.

Недалеко от двери стоял стол с расставленными вокруг него стульями. Стулья были расставлены таким образом, что торцы оставались свободными. Вот на эти стулья Митька и указывал входящим в кабинет государя посетителям.

Михаил Волконский зашёл последним. Он не планировал, чтобы так вышло, просто в последний момент ноги стали ватными, и он с трудом поднялся с того диванчика, на котором так удобно было сидеть.

Всего за столом оставалось пустыми три места, и на одно из них ему указал Кузин. После того как Волконский расположился за столом, Митька закрыл дверь и сел на второе свободное место. Оставался только один стул, который ещё не был занят, как раз напротив Михаила, между Кузиным и Голицким — одним из молодых офицеров императорской канцелярии.

Надо же, Михаил оказывается так задумался, что не заметил не только появление Екатерины Ушаковой, но и Голицкого пропустил, если, конечно, он не присутствовал в кабинете при разговоре государя с Ягужинским.

Дверь, ведущая в маленькую комнатку при кабинете, распахнулась, и оттуда стремительным шагом, коим всегда ходил, словно боялся куда-то опоздать, вышел государь, Пётр Алексеевич, на ходу одёргивая свой сюртук, к виду коего уже начали привыкать, а молодежь и вовсе вовсю шила себе такие же.

Михаил, повинуясь вдалбливаемым с самых младых ногтей правилам этикета, уже приготовился, вскочить со стула, краем глаза отметив, что и все остальные вот-вот последуют его примеру, но государь поднял руку, приказывая оставаться на местах, и сел на тот самый свободный стул прямо напротив Михаила.

Волконский внезапно ощутил, как перехватывает дыхание, краем глаза заметив, что Яшка Мартынов вообще собрался в обморок, похоже, упасть. А государь тем временем внимательно осмотрел их и негромко произнёс:

— Ну вот и все бунтовщики из знатных и уважаемых семей, кои уже познакомились с Ушаковым Андреем Ивановичем, но вот я такой чести удостоен, пока что не был. Я прекрасно знаю, что половине из присутствующих здесь, я не люб, но так ведь я и не девка красная, чтобы нравиться вам. Вот только, кто-нибудь из вас сможет мне объяснить, вы чего хотели добиться, когда, наслушавшись речей сладких, кои иноземные послы вам в уши лили, что ту амброзию, пытались Анну Иоанновну на трон заместо меня засунуть, или того же Андрея Ивановича угробить?

— Да потому что ты, государь, попираешь права дворянства, на кое опираться должен, и кое трон твой своими руками держит... — один из посетителей, в котором Михаил узнал Австриевского Никиту, вскочил на ноги, глядя на государя блестящими глазами, сверкающими с лихорадочно горящего лица.

— Сядь, иначе я не только права твои попру, но и сделаю энто собственноручно, — тихо проговорил государь, и Никита сел, словно он был марионеткой, у коей ниточки обрезали. — Вот это я и хотел услышать, — он задумался, а затем снова обвёл присутствующих пристальным взглядом. — Вот Австриевский только что про права лепетал, почти как отрок неразумный, а ведь он меня на два года постарше будет. Так вот, вы все ведёте вполне комфортное существование на шеях у отцов, кои скоро упадут под неподъёмным весом дел, кои только множатся, и никто из вас не подставил своего широкого плеча, предпочитая нагружать их ещё и проблемами. Я вот, например, собрал вас всех здесь только для того, чтобы напомнить, права дворян всегда и во все времена, в любой стране мира заключаются лишь в одном, в праве служить своему государю и своей отчизне, — Михаил опустил взгляд. Не ждал он того, что ему может стать стыдно.

А ведь не только Австриевский старше государя. Все они его старше, и чем они прославились, кроме того, что дома как в клетке просидели за дикую глупость, по здравому рассуждению не способную в их головах самостоятельно зародиться? Государь тем временем продолжал:

— А ведь существуют, окромя прав, ещё и обязанности. И если право у вас у всех только одно, то вот обязанностей ой как много, — государь на мгновение замолчал, затем, ещё больше понизив голос, продолжил: — Митя, сопроводи графа Австриевского вон, он так ничего и не понял, видать, умом не вышел, либо из люльки кувыркнулся в детстве, пока нянька нерадивая задремала. — Подождав, пока Митька выведет Никиту, крепко держа того за плечо, и вернётся на своё место, Пётр Алексеевич добавил: — Так вот, как я уже говорил, обязанностей у всех вас гораздо больше, чем прав, и я хочу сейчас поговорить об одной из них - служении Отечеству, не щадя живота своего. Лучше признайтесь, кто из вас так сильно животом своим дорожит, что обязанность эта станет обузой, кою охота будет очень быстро сбросить с плеч? — на этот раз ему ответили лёгким гулом недовольства, за то, что он так плохо о них подумал. — Очень хорошо. Тогда я хочу спросить вас: вы пойдёте искуплять свою вину и заодно начать уже выполнять свои обязанности, поступив на службу в ведомство Андрея Ивановича Ушакова? — Миша почувствовал, что у него дёрнулся глаз.

— Но почему именно туда? И почему ты, государь, выбрал нас на эту службу? — спросил он, чувствуя, что голос его сел и хрипит.

— Тому есть много причин. Именно в Тайной Канцелярии вы все будете под неусыпным наблюдением Андрея Ивановича. У Ушакова просто катастрофически не хватает людей, и он банально не всегда успевает ваши же шалости вовремя пресекать. И, что немаловажно, вы все бунтовщики, а значит, умеете думать, как они, и сумеете первыми распознать в толпе тех, кто так близок к вам по духу.

Глава 10

— Фе-е-е, ну какое же оно жутко горькое, лекарство энто, — Софья Дмитриевна Матюшина отставила в сторону кубок, где приехавший столичный лекарь и разводил то самое лекарство. Его полагалось пить, дабы не подхватить лихорадку, коя на глазах сосланных на побережье Каспийского моря Матюшиных уносила жизни не только пришедших с ними людей, но и местных жителей.

Хотя, казалось бы, уж местные-то за столько лет уже должны были научиться бороться с этим недугом, но нет, жили в вечном страхе заболеть. Поговаривали злые языки, что Гилян Петру Великому так и досталась, потому что персы сами его отдали, именно из-за этой злой лихорадки, что уносила жизни сотнями, а вовсе не потому что он завоевал её.

— Лекарство не должно быть сладким, чай не мёд, — сам Матюшин выпил свою порцию не морщась, но по мнению Софьи Дмитриевны, в том было больше заслуги грога, который её супруг частенько употреблял, когда думал, что она не видит.

Хоть Матюшин и считал своё назначение сюда, да вместе с Соловьевыми, наказанием за неведомые ему заслуги, но не мог не оценить того, что государь заботился о своём троюродном дядюшке и постоянно присылал дополнительные войска и всячески интересовался про то, как ему здесь живётся-можется, а сейчас вон, лекаря прислал, да не с пустыми руками. Он посмотрел на жену и добавил:

— Ты бы, душа моя, шла отдыхать, а то истомилась вконец...

— Я устала уже отдыхать! — Софья Дмитриевна грозно посмотрела на мужа, скрестив руки на пышной груди, соблазнительно белевшей в глубоком вырезе корсажа. Их ссылка претила её деятельной натуре, но Матюшин ничего не мог поделать, чтобы как-то помочь ей в этом, ежели только обратно в Москву отослать. Но тогда ему самому стало бы тоскливо, слишком уж долго добивался он своей жены, чтобы вот так надолго расстаться. — Тебя постоянно нет дома. Ты с моим папенькой какие-то дела всё время крутишь, а мне что прикажешь делать? Когда мы в Москве жили, я могла подруг позвать, сама куда сходить, посплетничать, ассамблею организовать... А сейчас я пью эту жуткую дрянь, от которой моя кожа стала желтеть, и всё, о чём прошу — это побыть со мной, али придумать, чем мне заняться!

— Да не могу я побыть с тобой, Софьюшка, государь наказ прислал, начать линии обороны организовывать по границе. И с Левашовым Василием Яковлевичем выехать в крепость Святого Креста, чтобы там осмотреться, да двигаться дальше к Кавказским горам. Пока что имеющиеся в наличии казацкие поселения как оборонную линию приспособить, а дальше решать, где закладывать крепости. Государь наш, Пётр Алексеевич, разрешил всё, кроме одной десятины от полученных с Гиляни доходов пустить на обустройства эти. А вчерась батюшка твой весть принёс, навроде персияне хотят с османами замириться. Тогда точно нам тут жарковато может стать, ежели пройдёт у них такой фокус.

— Персам не нужен Гилян, — попыталась возразить супругу Софья Дмитриевна, но делала это крайне неуверенно.

— Так-то это так, душа моя, вот токма всё одно боязно. Лучше уж мы с Левашовым подстрахуемся. А вот тебе занятие я уже придумал. Скоро сюда прибудет Прядунов Фёдор Савельевич, давний знакомец батюшки твоего, ещё по Архангельску. Поручено ему нефть здесь искать, потому как государь прознал, что именно здесь греческий огонь первоначально делать научились. Да приедет он не с пустыми руками. Государь ему лично куб какой-то перегонный смастерил, как дед его бывало диковинку какую из мастерской своей вынесет. Вроде бы в эном кубе можно нефть перегонять. Получается жёлтая маслянистая вонючая жижа, коей надобно фонари заправлять, и чёрная грязища, кою государь велел приспособить разными способами: в специальных печах её заместо дров закидывать, а ещё уздечки лошадиные смазывать, чтобы гнус отгонять. И ежели куб и печь заработают, то Прядунову было поручено там, где найдёт он нефть, завод организовать, да по России сии продукты развозить.

— Мудрено как-то, — неуверенно произнесла Софья Дмитриевна и начала обмахивать себя веером, пытаясь хоть таким образом ненадолго разогнать сводящую с ума жару.

Она ещё застала указ государя о всеобщем мытье, коий был продолжением того, что ещё дед его, Пётр Великий, издавал. Вот только при том Петре приказ этот мало кто выполнял, а при его молодом внуке поди ж ты, начали. Да ещё как начали, а всё потому, что даже фаворита своего, Петьку Шереметьева, государь не пощадил, прямо принародно того на конюшню оттащили гвардейцы, когда нюхач дурной запах учуял, дабы плетей выписать.

Теперь же на такой жаре ежедневное мытьё стало не тягостью, а суровой необходимостью. И она жёстко блюла в этом деле всех домашних, как лекари в полках, что всё прибывали и прибывали, расходясь по всей территории русской, что по берегам Каспийского моря была раскинута, следили, дабы солдаты чётко выполняли наказы, кои в специальной книжице были записаны.

Поговаривают, что книжицу эту Лерхе, ещё один любимец государя, написал. Софья Дмитриевна поёжилась, когда ворвавшийся в распахнутое окно морской ветерок немного охладил разгоряченную кожу: не хотела бы она, чтобы кто-то из её родных попал в ранг любимцев государевых, потому как своих фаворитов Пётр Алексеевич не жалел, гонял в хвост и в гриву.

Да что там, он, судя по тому, что в газете написано, коя хоть и с опозданиями, но всё-таки доходила до них, чаще всего целой стопкой, даже жену молодую заставил какими-то шибко мудрёными делами заниматься. Она ажно бедненькая вся занедужила, пришлось на родину отправляться, да на тёплое побережье, дабы румянец на щёчки вернуть.

Софья Дмитриевна опять поёжилась, вспомнив острый, словно режущий по живому взгляд совсем ещё молодого государя. Деспот он, как есть деспот. Никто слово поперёк пикнуть не может. А тот, кто всё-таки рот открывает, быстро у Ушакова в застенках оказывается.

Вон, в последней газете написано, что даже любимец его, Шереметьев, сбежал с крымчаками биться, лишь бы подальше от государя хоть на время оказаться.

Но красив государь, несмотря на нрав крутой, словно ангел падший. Софья Дмитриевна вспыхнула и ещё интенсивнее принялась веером обмахиваться, искоса поглядывая на мужа, который уже вроде и уйти должен, но всё ждёт чего-то или кого-то. А на мужа она взглянула, чтобы убедиться, что он мыслей её не прочёл нечестивых, кои жаром обдали лицо, стоило ей вспомнить томление, которое охватило её, когда государь мимоходом взглядом своих холодных светлых глаз её ожёг.

Михаил Афанасьевич же за ходом мыслей своей энергичной супруги не следил, он ожидал, когда прибудет в его дом ещё один генерал, с коим он и отправится в Раш на встречу с Левашовым. Стоило ему только подумать об этом, как дверь распахнулась, и долгожданный гость решительным шагом вошёл в комнату.

— Ах, Густав Иоганович, рад, весьма рад видеть тебя, — Матюшин поспешил навстречу с генералом Гербером, срочно прибывшим из Москвы.

Гербер, заметив, что Матюшин в комнате не один, раскланялся и припал к ручке Софьи Дмитриевны, и лишь потом повернулся к хозяину.

— Я пришёл, чтобы только сказать, что не смогу пойти с тобой, Михаил Афанасьевич, — за все те годы, что он прожил в России, Гербер весьма неплохо научился говорить по-русски, но отчество Матюшина произносил всё равно очень медленно, словно раскладывая его по слогам. — Государь, Пётр Алексеевич велел мне доставить тебе десяток пушек, да почитай с полтыщи ружей, со всем огневым запасом, а потом двигаться в сторону Хивы, дабы узнать, что всё-таки на самом деле с Бековичем-Черкасским приключилось. Вот только подозреваю, что не просто так мы в эти пустынные степи подадимся, но что бы государь не ставил перед нами в задачу, мне о том неведомо, не поделился он со мной своими задумками.

— Ну что же, Густав Иоганович, хоть и жаль мне слышать подобные новости, вот только пушкам я рад безмерно. Да, а государь повелел тебе гадость эту горькую пить, да солдат ею поить? — и Матюшин кивком головы указал на фыркнувшего лекаря, который их лекарством ежедневно потчевал.

— Ещё как, — Гербер вздохнул. — Он её как-то мудрёно хиной называет, и грозит головы лишить, ежели узнает, что в войске лихорадка вспыхнула, али ещё какие болезни, а я при этом не уследил, чтобы солдаты и горечь энту жрали, и все правила медикусов выполняли, и воду только после того, как долго прокипятится, пили... — Гербер рукой махнул. — Так и сказал, что ежели что-то из энтого случится, то я сделаю для себя лучше, погибнув где-нибудь возле энтой Хивы проклятущей.

— И всё же боится государь, что персы могут в спину ударить, потому так готовиться велит, — и Матюшин с задумчивым видом направился к выходу из комнаты. — Ну пойдём же скорее, на пушки твои посмотрим.

Когда мужчины вышли из комнаты, Софья Дмитриевна покачала головой. Вот же, всё им о пушках, да о войнах рассуждать. Она повернулась к молодому лекарю, который всё это время стоял возле окна, глядя на виднеющееся отсюда море. Словно почувствовав её взгляд, он повернулся к хозяйке дома.

Софья Дмитриевна вначале дёрнула рукой, будто хотела что-то ему сказать, но передумала и вышла из комнаты, чтобы отдать распоряжение насчёт обеда, за которым у них в кое-то веки будут гости присутствовать.

Алексей Синицын же подошёл к столу и развернул большую тетрадь, чтобы записать туда свои наблюдения о том, как действует привезённое князем Долгоруким из Америк лекарство. Сделав необходимые отметки, он направился в развёрнутый неподалёку госпиталь, чтобы описать, как лекарство действует на больных лихорадкой людей. То, что оно явно помогало, было уже очевидно, и вскоре Синицыну предстояло начать длинный путь обратно в Москву, чтобы доложить Лерхе о проведённом опыте, а там, может, так получиться, что и государь изъявит желание сам его выслушать.

Алексей и ожидал этого, и одновременно страшился, потому что привычка государя награждать за хорошо выполненную работу ещё более сложной уже стала просто притчей во языцех.

***

Сегодня впервые на улицах Москвы зажигали фонари. Если всё пройдёт успешно, то вскоре уличное освещение вместе с приличными дорогами и тротуарами, а также городскими канализациями, прозванными по аналогии с римскими — клоаками, будут функционировать в каждом городе.

Если честно, я устал ждать, когда кто-то из учёных придёт к таким элементарным для меня вещам, как керосин, и керосиновым лампам, поэтому я попросту сам сделал перегонный куб для нефти и смастерил саму лампу.

В такие вещи, как электричество и медленно, но верно сооружаемое телеграфное сообщение, я не лез, хотя порой меня так и подмывало «помочь» во всём разобраться знаменитейшим учёным, которых постепенно становилось всё больше.

Нет, я никого не звал. Они сами приезжали, чтобы пообщаться, провести весьма эмоциональные по накалу страстей диспуты, и некоторые из них оставались. Я разрешал, весьма неохотно, надо сказать, просто от сердца отрывая новые должности, и первое, что они должны были сделать — это выучить русский язык.

Потому что основное правило открывшегося университета, которое я озвучил: обучение будет вестись только на официально принятом языке Российской империи. Почему-то мне вовсе не хотелось, чтобы в будущей войне с Францией, если такая всё же случится, русских офицеров убивали партизаны, потому что многие из них по-русски не могли двух слов связать, разговаривая друг с другом исключительно на языке врага.

Нет, оголтелым западоненавистником я не был, более того, Эйлер всё ещё оставался моим кумиром, и никто не мог его сбросить с этого пьедестала, на который я его собственноручно воздвиг ещё во время учёбы в университете, но такие вещи, как государственный флаг и язык, я считал неприкосновенными. Я же, когда приезжал в чужую страну, разговаривал исключительно на языке этой страны, так что те, кто хочет жить в Российской империи, обязан говорить по-русски. И мне плевать на традиционные способы вербального общения. Традиции можно по-разному соблюдать.

За это меня уже ненавидели те, кто в моей реальности назывался малыми народностями. И мне опять же было плевать. Если подданный империи с представителями власти будет разговаривать через толмача, то лично для меня это будет выглядеть как минимум странно. Отсюда такие драконовые требования.

Ну а так как иной раз единственными учителями на многие вёрсты вокруг являлись православные священники, которых я обязал заниматься с детьми, то нетрудно догадаться, что они вполне могли влиять на неокрепшие детские умы так, как им позволяет совесть.

Обо всём этом я размышлял, когда стоял, глядя, как пожарный (а зажигать и тушить фонари вменили им в обязанности), ловко забрался по приставленной к столбу фонаря лестнице, и через несколько секунд зажёгшийся фонарь осветил довольно большой участок, до этого момента пребывавший в полумраке летней ночи. И как по команде вслед за этим фонарём, возле которого мы стояли, загорелся следующий, потом ещё один, и ещё, и вот уже улица была освещена, а со всех сторон послышались свист и улюлюканье. Ну, с Богом, как говорится.

Я незаметно выдохнул, потому что до конца не был уверен в том, что у меня всёполучилось, как надо, всё-таки керосин был очень кустарного производства, но, глядя на освещённую улицу, понял, что у меня получилось. Нефть мне, кстати, подогнал Трубецкой, которого я назначил генерал-губернатором новой провинции.

Как оказалось, поляки уже лет пятьдесят, если не больше, каким-то образом умудрялись освещать улицы практически необработанной нефтью. Почему-то я на данный факт не обратил внимания, когда сам посещал бывшую Польшу. Ну да ладно, главное, что Трубецкой нашёл склад с нефтью и, не зная, как ею распорядиться, прислал в Москву.

Я тронул поводья, и Цезарь развернулся, весь преисполненный собственного достоинства. Вокруг меня повторили манёвр гвардейцы, ну а затем и все остальные придворные, решившие поприсутствовать на данном световом шоу.

Невдалеке вертелся Юдин. Я просто уверен в том, что этот слишком уж деятельный господин вскоре огромную статью напишет, посвященную проблеме освещения нашей жизни, тьфу, наших городов.

На пути моего следования во дворец продолжали зажигаться фонари. Зрелище было удивительным, торжественным и даже немного волнующим.

Теперь нужно запустить в производство керосиновые лампы, и можно сказать, что я сделал для страны всё, что мог. Хотя нет, вру, не всё. А всё потому, что я хочу изобрести велосипед. Для этого очень хороший кузнец, по имени Иван, уже ковал детали по моим эскизам. Единственное, что пока останавливало от полноценной сборки, это моё плохое понимание того, как можно использовать колёса без резины. Точнее, я понимаю, что прекрасно можно, в каретах же езжу, но что-то меня всё-таки останавливает.

— Государь, Пётр Алексеевич, — я посмотрел на подъехавшего ко мне Ушакова, который выбрал время, чтобы посмотреть на такое воистину незабываемое зрелище, как освещение Москвы. Петербург, к примеру, ещё в проекте учитывал наличие освещения. Здесь же всё устанавливалось с нуля.

— Да, Андрей Иванович, какое удивительное и даже грандиозное зрелище, ты только посмотри, — и я указал вперёд, где по мере нашего неспешного передвижения загорались всё новые и новые фонари.

— Зрелище заслуживает всяческих похвал, но более любо взгляду Радищева, мы же из Тайной канцелярии больше любим темноту или полумрак, — я хохотнул над этой самоиронией, но Ушаков, тоже улыбнувшийся при этом, быстро спрятал улыбку и продолжил говорить. — Вести из Англии пришли, не слишком радостные. Гавриил Иванович сообщил, что ко двору короля Георга Атмаджа-паша прибыл с богатыми дарами. А англичане в свою очередь приняли его приветливо, и напирают на добрые отношения с Надиром. Ну и пытаются османов с австрияками замирить, скоро ведь свадьба должна состояться между наследником английской короны и Марией-Терезией.

— Дьявол, — я непроизвольно сжал руку в кулаке, натянув при этом поводья, чем заслужил возмущённый взгляд Цезаря.

Чтобы успокоить его и успокоиться самому, я принялся поглаживать коня по шее. Все мои усилия привели только к тому, что вектор немного сместился, но перспективная гегемония англов как была, так и осталась, просто они поменяли союзников, вот и всё.

Что же делать? Как не допустить объединения этнических тюрков? Я не смогу воевать ещё и с Надиром. Хоть и укрепляю тылы, но если он всё-таки нападёт, то всё, я даже не могу представить, сколько Россия потеряет. Проклятые бриты, и почему ваши острова вместе с Атлантидой под воду не ушли, когда та затонула?

— Отряд Толстого сейчас в Ла-Рошели на океанские виды любуется, — как бы невзначай заметил Ушаков, а я внимательно на него посмотрел.

Как бы невероятно это ни звучало, но благодаря тому смертельно опасному приключению, что довелось пережить мне вместе с Филиппой, Ушаков обзавёлся ликвидатором чуть ли не экстра-класса. А ещё больше этого не ожидал сам Толстой, который, похоже, серьёзно кайфовал, готовясь к выполнению очередного убийства или организации «несчастного случая».

Очень быстро из опекаемого, приговорённого заранее к смерти «ежели что» узника, он превратился в лидера группы, и когда к нему приехал человек от Ушакова, сухо сообщивший, что он искупил свой грех и может валить куда подальше, то едва ли не в истерику впал.

Так что сейчас Толстой полноправно служит в Тайной канцелярии в очень секретном подразделении, и даже жалование получает, кроме оргазмического удовольствия от самой работы. Но Толстой — это штучный товар, стоит ли им рисковать в данном случае? Мне понадобилась секунда, чтобы принять решение, которое никогда не будет оформлено в приказ на бумаге. И потомки о нём узнают, если только Толстой доживёт до преклонных лет и в нём проснется литературный дар его семейства при написании собственных мемуаров.

— Цель — Атмаджа-паша. И, Андрей Иванович, всё должно быть громко и максимально кроваво. А ещё ни у кого не должно быть сомнений, что посла угробил австрияк, желательно в компании с персом, — Ушаков кивнул, и, тронув поводья, отъехал в сторону, оставив меня переваривать полученную информацию.

Когда же мы въехали на территорию Лефортова дворца, то меня встретила вереница карет, шум, гвалт, очень много света, несмотря на стоящую на дворе ночь, но всё это словно отодвинулось на второй план, когда я увидел стоящую возле входных дверей Филиппу.

***

Филиппа велела не останавливаться, хотя уже наступала ночь, и гнать лошадей до тех пор, пока темнота не скроет дороги. Благо летние дни были длинными, и их поезд практически уже въезжал в Москву, когда стало совсем темно. Ругаясь вполголоса, кучер соскочил с козел, подхватил коренного под уздцы и повёл его шагом, тщательно рассматривая, куда ступать, чтобы кони ноги не переломали. И тут на пути их следования вспыхнул первый фонарь, потом ещё один, и ещё...

Поезд даже остановился, и сидящие в каретах и костерящие на чём свет стоит юную императрицу, которой так не терпелось попасть к мужу в объятья, что она подвергла всех опасности ночного переезда, выскочили на улицу, глядя на желтоватое тёплое пламя, осветившее им дорогу домой.

Это было даже символично, не говоря уже о красоте. Воздух пах специально высаженными цветами, и где-то стрекотали сверчки, а вокруг фонарей уже начали кружиться глупые мотыльки, которым суждено было погибнуть в этом пламени. Филиппа тоже вышла из кареты и огляделась по сторонам, она наконец-то дома, и этого уже ничто не изменит.

Любовались они обновлённым городом минут десять, после чего Филиппа села в карету и велела ехать прямиком во дворец.

Она стояла на крыльце, когда на подъездной дорожке показалась кавалькада всадников. Петра на огромном чёрном коне она узнала сразу и так и стояла, пока он подъезжал ближе, пока соскакивал с Цезаря и быстрым шагом подходил к ней.

Словно они остались одни на этом крыльце, в этом мире. Она как сквозь туман смотрела, как он склонился к её руке и вздрогнула, ощутив прикосновение губ к холодной коже. Перед императорской четой распахнули двери, и они молча вошли в полутёмный холл ночного дворца. Пётр молчал. Он даже не поприветствовал её. Просто молча вёл по тёмным коридорам. Когда они проходили мимо его кабинета, он внезапно воскликнул.

— К чёрту всё! — и рывком затащил её внутрь.

Филиппа только пискнула, а потом негромко рассмеялась, когда он усадил её на стол, задирая пышные юбки и ломая неподатливые перекладины кринолина. Словно они любовники, укравшие украдкой минутку, чтобы, уединившись, насладиться друг другом, а не муж и жена, у которых впереди вся ночь и общая на эту ночь спальня. Но эти мысли выветрились из головы, стоило ему притянуть её к себе.

Филиппа вцепилась в его плечи и, откинув голову, тихонько застонала, закрыв глаза, отдаваясь и принимая его, осознавая, как же сильно соскучилась за эти месяцы и что он молодец, что не стал ждать, чтобы всё прошло чинно в тиши спальни.

Когда всё закончилось, он прислонил покрытый испариной лоб к её обнажённому плечу.

— Прости.

— За что? — Филиппа смотрела на него затуманенным взглядом и не понимала, что он имеет в виду.

— За то, что не смог дотерпеть до спальни, — Пётр слегка отодвинулся, заглядывая ей в лицо.

— Не смей просить за это прощения, — Филиппа слегка нахмурилась, а он улыбнулся совершенно мальчишеской улыбкой, которая так редко появлялась на его всегда серьёзном лице.

— Хорошо, не буду, — он кивнул и помог ей сползти со стола и даже начал поправлять платье, но оно, как Филиппа подозревала, было окончательно испорчено. — Рассказывай.

— О чём рассказывать? — тело, охваченное за секунду до этого негой, заметно напряглось, а Пётр, заметивший это нахмурился.

— Как съездила.

— Ну-у-у, — протянула Филиппа и опустила взгляд. Да, это будет сложно. И она надеялась, что он не слишком сильно рассердится, когда всё узнает.