Достаточный. Хроники аспиранта, попавшего под грузовик. Том 2.

Глава 1

Мужчина за воротами Гильдии держался за столб обеими руками и смотрел на собственные пальцы с такой нежностью, будто нашёл их после долгой разлуки.

На вид ему было лет тридцать пять. Широкоплечий, небритый, в дорожном кафтане, который сидел на нём странно: рукава перекручены, пояс затянут слишком высоко, один сапог застёгнут не на ту пряжку. В Гронхольме таких хватало. Я бы прошёл мимо, если бы мужчина не поднял голову и не сказал по-русски:

— Аспирант, только не ори.

Я не заорал. Я вообще редко ору, когда можно сначала ударить.

Спящий толчок в кольце поднялся к краю, пальцы нашли складку новой мантии, а Восприятие маны скользнуло по незнакомцу. Облик выглядел цельным, но под ним шёл знакомый рисунок артефактной трансформации. Браслет облика я узнавал лучше многих людей.

— Виталий Владимирович. Вы совсем охренели?

Мужчина облегчённо выдохнул, отпустил столб и тут же качнулся. Две ноги были для него теперь не преимуществом, а незнакомой ходовой схемой.

— И тебе доброго утра. Рад, что опознал. Лицо не моё. Мужика этого видел на тракте, он на телеге спал.

— Я не про лицо. Я про город. Про ворота Гильдии. Про то, что у вас на лбу обычно лежит состояние небольшого поместья и половина местных зельеваров готова разобрать вас по мешочкам.

— Сейчас на лбу ничего нет. — Виталий потрогал лоб ладонью. — Проверял каждые сто шагов.

— А если браслет сорвётся?

— Он не слетит. Я крепление сделал.

Он задрал штанину. Браслет сидел над щиколоткой в кожаном чехле, перетянутом ремнями и медной скобой. Главный конструктор получил древний артефакт и первым делом изготовил для него нормальный хомут.

— Как вы вообще сюда добрались?

— Частично галопом, частично по воздуху. Дятел на дальние перелёты не годится, это я выяснил ещё летом. Орёл годится. Первые десять минут правда всё время хочется кого-нибудь съесть. Потом привыкаешь.

— Раз в сутки.

— Поэтому несколько суток. Час лечу, потом бегу. Ночую. Снова лечу. Сегодня оставил полёт на человека, иначе через ворота меня бы пропустили только частями.

— Логично. И совершенно безумно. Вы могли подождать моего следующего приезда.

— Не мог.

Он сказал это без привычной бодрости. Руки всё ещё трогали столб, пояс и собственную щетину. Человек, лишённый их на долгие месяцы, явно не хотел терять ни секунды. Но пришёл он не ради пальцев.

— Что случилось?

— Прорыв. Настоящий. Круг почти готов. Не чертёж, а рабочая конструкция. Я собрал обод, разнёс восемь точек, поставил выпускной промежуток и связал поток против нагрузки. Он держит форму сам.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Сам?

— Сам. Подал крохотный импульс рогом. Он прошёл по ободу, закрыл семь участков и остановился там, где должен стоять второй оператор. Не ушёл в землю и не попытался призвать ещё одного инженера в виде гуся. Продержался сорок три удара сердца.

— Вы считали?

— А чем мне ещё там заниматься? Потом питание село. Мне нужен второй оператор и запас силы. Напарник, который понимает магию, и мешок с маной. Напарника умнее себя я знаю одного. Мешок тот же.

— Очень лестно. Особенно часть про мешок.

— Не льсти себе, аспирант. Я сначала пришёл за кольцом.

Теперь всё встало на место. Инженер, добравшийся после года одиночества до работающего макета, способен пройти через полмира, лишь бы немедленно подключить питание. У Виталия просто не было съёмной ноги, которую можно продать. Пока.

— Где вы взяли реагенты?

Он отвёл глаза. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Какие реагенты?

— Те, из-за которых у вас левый карман тянет кафтан к колену. И правый звенит, как лаборатория Бомбара после прихода Спички.

Виталий вытащил две склянки. В одной лежал серый порошок с серебряными искрами, во второй плавали в масле чёрные нити. Следом появились три свёртка, моток медной проволоки и коробка, пахнущая грозой и дохлой рыбой.

— Серебряная соль, жила ночной моли, связующая смола и порошок камня-памяти. Названия мог перепутать. Я показывал рисунок, продавец показывал банки. Торговля без языка удивительно похожа на согласование сметы.

— Чем платили?

— Был запас.

— Какой запас?

— Производственный.

— Виталий Владимирович.

— Кусочек рога. Небольшой. Он всё равно был обломан. Я о камень край подровнял, осколок остался. Продал не в Гильдии, на рынке, лавочник вопросов не задавал.

Я закрыл глаза. Говорящий единорог, древний браслет, свежий обломок рога у городского барыги и главный конструктор, считающий отсутствие накладной достаточной конспирацией.

— Лавочник не задавал вопросов вслух. Это не значит, что он их не записал.

— Мне надо было закончить круг.

— А мне надо, чтобы вас не начали искать охотники с пилами.

— Именно поэтому я пришёл к тебе. Ты умеешь думать про охотников. Я умею думать про круг. Разделение труда.

По ту сторону ворот показались двое младших учеников. Виталий перестал держаться за столб и изобразил обычного взрослого. Получалось терпимо, если не замечать, что он забывал переставлять ноги и дёргал ухом, которого у него сейчас не было.

— Идём. Здесь говорить нельзя.

— Куда?

— За город. Пока вы не превратились в вещественное доказательство возле главных ворот.

Мы пошли вниз по улице. Виталий ставил ступни слишком высоко, едва не врезался в прохожего, а перед лужей явно собрался прыгнуть с места. Я схватил его за рукав.

— Обойти. Люди обходят.

— Неэффективно.

— Зато не привлекает стражу.

Он обошёл. Потом увидел у булочной яблоки, замедлился и сглотнул.

— Даже не думайте.

— Я ничего.

— Вы на них смотрите как Спичка на незапертый склад.

— Организм требует. Человеческим ртом я яблоко полгода не ел.

Я купил ему два яблока. Первое он съел с огрызком и только потом вспомнил, что человек может держать еду руками. Второе ел медленно. Прохожие косились, но мантия Гильдии давала готовое объяснение: послушник ведёт больного родственника.

Через южные ворота нас выпустили без вопросов. Стражник посмотрел на знак Гильдии, моё детское лицо и странного спутника, после чего решил, что ответственность уже где-то оформлена. Мы свернули с тракта в лесополосу.

— Сколько осталось?

— Минут пять. По ощущениям. В прошлый раз перед возвратом начало тянуть спину.

— Снимайте кафтан.

— Зачем?

— Не знаю, что браслет делает с чужой одеждой. Проверять, врастёт ли пряжка вам в бок, я не хочу.

— Он возвращает всё как было. Попона становится кафтаном, сумка карманами. Я это на первой попытке выяснил.

— Конечно выяснили. Нормальный человек сначала проверил бы на зайце.

— Нормальный человек не был единорогом без рук.

Он договорил и согнулся. По человеческому облику пошла рябь. На миг мужчина и белое животное наложились друг на друга, потом кафтан потёк бурой тканью, руки ушли вниз, лицо вытянулось. На месте человека тяжело встал знакомый единорог в попоне, с дорожной сумкой у бока и обломанным рогом.

Он качнулся, переступил, фыркнул и с наслаждением встал устойчиво.

— Две ноги придумали люди, которым некуда спешить.

— Зато у них есть руки.

— Не дави на больное.

Глава 2

Я снял с его ноги браслет. Медная скоба действительно держала намертво. Артефакт лёг в ладонь тёплым, будто целый час работал у горна.

— Теперь проблема транспорта. До заимки вам несколько дней. По тракту нельзя. В лесу можно, но медленно. Я могу лететь час в сутки, остальное идти. Если вы побежите, доберётесь раньше.

— Если меня никто не увидит. Я два раза уходил от охотников. Первый раз они решили, что я белый лось. Второй раз один оказался грамотный.

Он мотнул головой. Даже обломанный рог торчал слишком явно. Грива прикрывала основание, но не сам белый клинок длиной с хороший нож.

— Спилить.

Виталий замер.

— Что?

— Остаток рога. Под корень. Гривой закроем обрубок, издалека будете обычной белой лошадью. Несколько дней потерпите.

— Это часть головы.

— Вы им землю копаете, деревья валите и кротов протыкаете. Нервы там есть?

— Не замечал. Но одно дело крота, другое дело ампутация.

— Могу сначала попробовать на краю.

— Аспирант, фраза «попробовать на краю» применительно к моей голове не успокаивает.

Я обошёл его, раздвинул гриву и коснулся основания рога Восприятием маны. Живая ткань черепа была ниже. Сам рог сидел в ней как плотный магический стержень, но чувствительности в выступающей части я не нашёл. Срезать железом было бы шумно и долго. Водяная нить восьмого уровня умела быть тонкой. Предел умел не давать ей расходиться. Если зажать поток в плоскости, получится не пила, а струна под давлением.

— Больно станет, сразу брыкаетесь.

— Куда?

— Не в меня.

— Очень точная инструкция.

Я собрал нить. Вода вытянулась из фляги, повисла между пальцами прозрачной дугой, стала тоньше волоса. Предел лёг вокруг неё узким кожухом. Я провёл плоскость через рог в двух пальцах от лба и добавил короткий толчок.

Щёлкнуло негромко, как лопнувшая сухая ветка.

Белый обломок упал в траву.

Виталий дёрнул головой, отскочил, пробежал круг и остановился напротив меня, тяжело дыша.

— Больно?

— Нет. Вообще ничего. Только звук внутри черепа мерзкий.

Я поднял рог. Он был длиннее моей ладони, гладкий, тяжёлый и едва заметно тёплый. На срезе шли концентрические слои, только вместо обычного костного рисунка внутри мерцали тонкие нити маны. Реагент из прейскуранта. Очень дорогой реагент.

Виталий проследил за моим взглядом.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— Ты улыбаешься.

— У меня лицо такое.

Я завернул обломок в платок и убрал за пазуху. Потом взял гребень из его дорожной сумки, расчёсал гриву вперёд и начал укладывать её над светлым обрубком. Получалось терпимо. Белая лошадь с нелепой чёлкой, но на расстоянии никто не станет выяснять, что у неё под волосами.

— Стойте смирно. Сейчас свяжу прядь нитью, и можно...

Из обрубка вырвалась белая струя.

Не свет. Мана, настолько плотная, что воздух хлопнул и пахнул грозой. Я отшатнулся, Виталий шарахнулся в другую сторону, а грива встала дыбом. Струя вытянулась вперёд, закрутилась спиралью и за несколько ударов сердца затвердела. Сначала появился полупрозрачный остов, потом он налился молочным цветом, оброс знакомыми слоями и блеснул острым концом.

На лбу Виталия стоял целый рог. Не обломок. Полный, длинный, гладкий, будто его только что выдали со склада.

Мы смотрели на него молча.

Виталий осторожно наклонил голову и покосился на собственный лоб. Увидеть рог глазами он не мог, зато тень на траве была убедительной.

— Аспирант. Он вырос?

— Нет. Это у нас обоих коллективная галлюцинация. Конечно вырос.

— За десять секунд?

— Примерно за семь.

Я подошёл, потрогал новый рог и пропустил по нему восприятие. Структура была цельной. Ни следа среза, ни слабого места, ни ощущения недавней сборки. Даже резерв Виталия, насколько я мог судить по фону, почти не просел. Рог восстановился не из его текущей маны. Или не только из неё.

Где-то внутри моей бухгалтерии открылась новая ведомость.

Виталий увидел это по лицу.

— Нет.

— Один раз для проверки.

— Ты уже проверил.

— Мы проверили восстановление после старого повреждения. Теперь нужен повтор. Наука требует воспроизводимости.

— Наука отойдёт от моей головы.

— Половина рога стоит больше, чем вы потратили на все реагенты.

Виталий немного помолчал.

— Наука может подойти. Но один раз.

Второй срез прошёл ещё легче. Я уже знал плоскость, Виталий стоял смирно, только ругался. Новый рог упал рядом с первым местом, где уже ничего не лежало, потому что первый я убрал. Мы отсчитали вслух.

На восьмом ударе из лба снова вырвалась белая струя.

На пятнадцатом у Виталия был новый рог.

Теперь улыбались мы оба. Он от облегчения, я по другой причине.

— Это же бесконечный ресурс, — сказал Виталий.

— Нет. Это ресурс, который станет бесконечным ровно до первого заинтересованного магистра. Потом бесконечным станет только число вопросов.

Я взвесил второй рог в руке. Можно было нарезать десяток. Можно сотню. Можно купить дом, землю, лавку, половину Гронхольма и персональный стол для Ирэн, чтобы бумаги копились уже на моей мебели. А потом кто-нибудь сопоставил бы свежие рога, мальчишку из Гильдии и слухи о белом звере. Рынок редкостей отличается от крысиного подвала только ценой входа. Следы там читают лучше.

— Один берёте вы, один я. Дальше не режем. Ваш пойдёт в проект, мой в оборот. Если понадобится срочно, повторим вдали от города и с заранее придуманной легендой.

— Согласен. А маскировка?

Я посмотрел на сияющий рог.

— Маскировка признана технически невозможной. Бежите лесом. Без дорог, без людей, ночью пересекаете открытые места. Браслет возвращаете мне. Я вернусь в Гильдию, заберу вещи, деньги и кольцо. На рассвете артефакт снова заработает, полечу следом.

— Догонишь?

— Если не будете останавливаться у каждой яблони.

— Я не останавливаюсь у каждой. Только у хороших.

Он наклонился, подцепил второй рог губами и убрал в дорожную сумку. Реагенты там звякнули. Потом Виталий проверил подпругу, развернулся к северу и замер.

— Аспирант. Я не зря приехал.

— Надеюсь. Потому что объяснять Ирэн, почему я внезапно ушёл с учёбы к говорящей лошади, буду я.

— Скажи, что производственная необходимость.

— Она спросит, чьё производство.

— Наше. Теперь уже наше.

Он сорвался с места без разбега. Белое тело мелькнуло между стволами, рог на миг поймал солнечный луч, потом лес проглотил его. Через несколько секунд остался только далёкий стук копыт, быстро уходящий на север.

Я постоял, держа в одной руке браслет, другой придерживая за пазухой свежий рог. Ещё утром мой план на неделю состоял из горна, рун и попытки не дать Спичке испытать новую тетиву в помещении. Теперь у меня был почти рабочий круг переноса, главный конструктор, бегущий через лес, и актив, который восстанавливался быстрее, чем я успевал оценить его стоимость.

В такой ситуации умный человек сначала возвращается за деньгами.

Я пошёл к городу.

Глава 3

Собирать жизнь в дорогу оказалось проще, чем я ожидал. Самое ценное у меня и так годами лежало так, чтобы его можно было схватить одной рукой и вынести при пожаре, обыске или внезапном интересе столичного магистра.

В комнату я вернулся до полудня. Коридор был пуст: мой поток сидел на боевых формах, младшие таскали воду, мастера работали. Хорошее время для исчезновения. Плохое время для объяснений. Значит, объяснения подождут.

Я запер дверь, придвинул сундук и снял ложное дно.

Сначала орденская книга, завёрнутая в два слоя холста. Следом берестяной журнал, два листа из блокнота Кнуда и деньги: десять золотых отдельно, серебро в нескольких мешочках, чтобы не звенело одним большим признанием в неблагонадёжности.

Кольцо глубинного истока было на пальце. Мантия Хольма висела на стуле, глефа стояла в углу. Поясная сумка со склянками, запасная рубаха, портянки, нож, огниво, верёвка, мясо, лепёшки и соль. Всё вместе выглядело как попытка вынести небольшую мастерскую.

Обычная сумка не годилась. С глефой, книгой и серебром я мог идти, но орлом не взлетел бы. Проверять, как браслет отнесётся к древку с руной молнии, тоже не хотелось. Даже если оно преобразуется вместе со мной, получить его внутри орлиного позвоночника было бы неприятно.

Оставался свежий рог.

Я положил рог рядом с золотом. Он не потускнел, а магический фон держался ровно. В старом прейскуранте целый рог шёл без цены, с пометкой «по договору». Так торговцы обозначают сумму, после которой покупатель становится участником преступления.

Мне была нужна малая пространственная сумка с верхней полки той же лавки. Внутри она держала больше видимого объёма и снимала большую часть веса. Раньше цена казалась нелепой. Теперь сумка стала расходом по проекту.

Я уложил всё обратно, кроме рога и двух золотых, запер сундук и надел новую мантию. Мантия была плохой маскировкой для тайной сделки и хорошим пропуском туда, где десятилетнего мальчишку без неё выставили бы за дверь. Пришлось выбирать полезное.

Лавку я выбрал не гильдейскую. Там вели книги, а Ирэн читала накладные как признательные показания. Нужное место стояло у старого моста, между ювелиром и продавцом карт. Вместо вывески висел медный колокольчик, а в витрине лежали три обычных камня по золотому каждый.

Внутри пахло воском, пылью и дорогими тайнами. За прилавком сидел сухой старик с чёрными ногтями. Он сначала посмотрел на моё лицо, потом на мантию, потом на пустые руки.

— Гильдейская лавка выше по улице.

— Мне нужна сумка малого пространства.

Старик не пошевелился.

— Тебе нужна поясная сума за восемь серебряных. В неё помещается хлеб, тетрадь и детская гордость.

— А в ту, что на верхней полке?

Его глаза стали внимательнее.

— В ту помещается имущество взрослого мага. И цена взрослая.

— Покажите.

— Семь золотых.

Он назвал сумму без торга, просто чтобы посмотреть, как послушник отступит. Я не отступил. Достал платок, развернул на прилавке рог и отодвинул ткань двумя пальцами.

Старик перестал дышать.

Это продолжалось недолго. Торговцы редкостями живут именно потому, что умеют возвращать лицу равнодушие раньше, чем клиент успеет поднять цену.

— Старый.

— Свежий.

— Треснутый.

— Целый срез, без продольных повреждений. Магический фон устойчивый. Вы уже видите.

Старик протянул руку, но я накрыл рог ладонью.

— Сначала сумка.

Лавочник снял с верхней полки коричневую сумку размером с книгу. Кожа была мягкая, без шва на дне. Серебряная застёжка несла крошечный узор, оказавшийся сложенным пространственным контуром. Работа старая, южная и хорошая.

Я открыл клапан. Внутри была темнота глубиной не в ладонь, а куда-то ниже прилавка. Опустил руку по локоть, потом по плечо. Дна не нашёл. Сумка при этом не изменила формы.

[Малая пространственная сумка. Состояние: исправна]

— Пять золотых за рог, — сказал лавочник.

— Сумка и один золотой мне.

— Ты пришёл покупать, а не грабить.

— Тогда семь золотых за сумку. Рог забираю и иду к ювелиру. Он хотя бы умеет считать вес материала.

Старик посмотрел на мантию. Потом на рог. Потом на дверь. Свежий единорожий рог в городе был товаром, который нельзя упускать, даже если товар принёс ребёнок и именно поэтому следовало бы упустить.

— Рог и два золотых с тебя.

На это я и рассчитывал. Рог стоил дороже, но настоящая цена потребовала бы ждать покупателей, объяснять происхождение и, возможно, проснуться без пальцев. Я платил за скорость и отсутствие второго разговора.

— Проверка удержания. И никаких меток владельца.

— Проверяй.

Я положил внутрь бронзовую гирю и встряхнул сумку. Вес почти не изменился. Следящих нитей Восприятие маны не нашло, только выгоревший след старой настройки. Потеряешь сумку - потеряешь всё. Честная вещь.

Я выложил два золотых. Лавочник забрал рог так быстро, будто боялся, что тот вырастет обратно и уйдёт.

— Где взял?

— Вы же не задаёте вопросов.

Старик усмехнулся.

— Я не задаю вопросов бесплатно.

— Тогда мы оба сэкономили.

Сумка легла под мантию почти незаметно. Я вернулся в Гильдию другим путём, через рынок и двор красильщиков, дважды проверил хвост и только потом поднялся в комнату.

Упаковка заняла четверть часа. Книга, журнал, деньги и глефа исчезли в темноте сумки. Следом ушли одежда, еда, склянки, верёвка и половина сундука просто потому, что могли. Всё это весило как два кирпича.

Пространственная магия мгновенно объяснила, почему богатые маги ходят налегке и смотрят на носильщиков как на неудачную традицию.

В комнате осталось немного: постель, учебные тетради, дешёвая посуда, деревянная ложка, две рубахи, которые мне были малы ещё весной. Достаточно, чтобы исчезновение не выглядело окончательным. И недостаточно, чтобы кто-то, открыв сундук, понял, что я забрал всё настоящее.

Теперь Ирэн.

Просто уйти означало запустить поиск. Пропавший десятилетний послушник быстро становился проблемой стражи и магистрессы. Через сутки начали бы проверять тракты, затем Корвус взялся бы искать землёй, а потом кто-нибудь добрался бы до родителей.

Рассказывать правду я не собирался. Лгать подробно было опасно. Я выбрал проверенную форму: минимум сведений, максимум уверенности.

На листе написал: «Магистресса Ирэн. Срочно ушёл на заимку матери. Я жив, меня не похищали, чужого воздействия нет. Причина семейная и требует моего присутствия. Вернусь, как смогу. Аль».

Подумал и добавил снизу: «Тедрик, Ланка и Спичка не знают и не виноваты».

Это было важно. Ирэн всё равно спросит их первыми, но хотя бы не станет считать молчание сговором. Лист я сложил, запечатал каплей воска без герба и после вечернего колокола просунул под дверь её кабинета. Свет внутри горел. Бумага исчезла почти сразу. Шагов не последовало.

Ирэн умела давать человеку уйти ровно настолько, чтобы потом спросить с него вдвое. Я рассчитывал на эту её слабость.

Глава 4

Ночью я спал в мантии, держа сумку под рукой. Перед рассветом прошёл кухней, взял две бесплатные булки Гарта и вышел через боковые ворота вместе с телегой прачечной. Гильдия хорошо охраняла тайны в подвале и плохо - послушников, знающих дорогу обратно.

Под утро, на самой границе сна, под веками проступили знакомые строчные буквы.

[уходишь, маленький]

Я не стал спрашивать, откуда она знает. Якорь лежал под башней, а я четвёртый год спал этажом выше. Для существа её возраста это всё равно что записка на моей собственной подушке.

[долг ходит с должником. книга тоже. дочитывай]

Возразить я не успел. Последняя строка пришла уже сквозь дрёму, и в ней стояло то самое любопытство, которое я не взялся бы взвесить.

[мне интересно, каким ты вернёшься]

Проснулся я до колокола и с минуту разбирался, было это или приснилось. Потом решил, что разницы нет: долг не отменяется жанром уведомления.

До леса я шёл пешком. Только когда город исчез за холмом, надел браслет, затянул ремень сумки вокруг предплечья и выбрал орла.

Мир вывернулся. Земля отдалилась. Сумка зажалась в когтях и весила не больше крупного зайца. Первые два прыжка я вспахал крыльями кусты, на третьем поймал ветер и ушёл вверх.

Курс держал северный, чуть восточнее реки. Виталий имел почти половину суток форы, но обходил дороги и сёла. Я шёл по прямой. Подо мной тянулись леса, поля и полосы тумана над ручьями.

Час закончился над каменистой грядой. Я сел до того, как браслет начал возвращать тело, спрятался между валунами и снова стал человеком. Сумка осталась в руке, мантия на плечах. Это уже можно было считать профессионализмом.

Дальше пришлось идти.

Пеший путь быстро показал правду о моей подготовке. Отец был прав: умный человек с плохой спиной - полчеловека. К вечеру эта половина ненавидела сапоги, дорогу и срочные инженерные прорывы. Сумка снимала вес вещей, но не мой собственный.

Я ночевал под елью, разогрел лепёшку сухим жаром и съел её с мясом. Кольцо успело наполниться. Мантия держала дополнительный резерв. В сумме Виталий получал не мешок с маной, а небольшой склад. Оставалось выяснить, не собирается ли он подключить склад к изделию без предохранителя.

На рассвете я снова стал орлом.

Второй полёт прошёл ниже. Небо затянуло, ветер бил сбоку. На очередной излучине я заметил свежую плотину и невольно снизился. После рассказов Виталия бобры перестали быть фоновыми грызунами и превратились в отдельную инженерную школу.

На берегу сидели двое.

Крупные детёныши, уже почти с взрослых, но с ещё круглыми мордами и мягкой тёмной шерстью. Один держал ветку, второй грыз кору. Я увидел их всего на несколько ударов крыльев. У каждого по центру лба торчал короткий светлый рог.

Не сучок за спиной. Не ветка. Рог. Ровный, конический, размером с палец.

Первый бобр поднял голову. Наши глаза встретились. Он выпустил ветку, шлёпнул хвостом, и оба одновременно нырнули под воду. На поверхности остались круги и качающаяся кора.

Я заложил вираж, едва не выронив сумку. Прошёл над заводью второй раз. Пусто. Ни бобров, ни рогов. Только плотина, вода и две дорожки пузырей, уходящие под нависший берег.

Снижаться было нельзя: браслет уже тянул, до возврата оставалось немного. Я сделал ещё круг, ничего не увидел и лёг на курс.

Усталость. Отражение мокрых веток. Светлые сучки за головами. В чужом теле зрение нахальное, но мозг всё ещё человеческий и иногда дорисовывает то, чего быть не должно. В мире с говорящими единорогами это слабый аргумент, но другого у меня не было.

Я решил, что мне показалось.

Решение продержалось до самой посадки и не стало от этого убедительнее.

К полудню лес стал знакомым. Попалась осина с раздвоенной вершиной, потом ручей с белым камнем и просека, слишком ровная для природы. Заимка была близко.

Я пошёл быстрее. Следы копыт попадались дважды, свежие, но уходили в обход низин. Виталий двигался правильно: не по тропам, через густой лес. Четыре ноги компенсировались необходимостью прятать одну слишком заметную часть головы.

На делянку я вышел во второй половине дня.

Первым меня встретил Иваныч. Голубь сидел на коньке сарая, увидел меня, расправил крылья и выдал такое протяжное «курр», что перевод был очевиден: комиссия наконец явилась, объект простаивал.

— Добрый день и вам.

Заимка изменилась. Навес над планшетом стал шире, рядом выросли новые поленницы. Жёлоб от ручья раздвоился: к сараю и круглой площадке за навесом. Внизу новая плотина подняла воду почти на локоть.

Но главное лежало под навесом.

Глиняного чертежа больше не было. На утрамбованной земле стоял настоящий круг: двойной обод из тёмного камня, восемь узлов, канавки с серебристой смесью. Один промежуток был шире. У края лежала плита с углублением под руки, напротив стояла опора под рог.

Виталий не преувеличивал. Это уже не рисунок. Это машина.

Я положил сумку на стол и пропустил восприятие по ближайшему участку. Контур молчал, но хранил след движения, как остывшая проволока - память о токе. Семь участков замыкались в одну схему. Восьмой ждал.

Восприятие маны не подсказало ничего сверх очевидного: кругу требовались внешний источник и два согласованно работающих оператора. Это почему-то успокаивало.

Из леса донёсся треск. Потом тяжёлое дыхание, удар копыта о корень и русское ругательство, в котором главный конструктор кратко оценил качество местной лесной дороги.

На делянку вылетел Виталий. Весь в пене, в репьях, с веткой в гриве и целым белым рогом, который делал любые попытки сойти за обычную лошадь теоретическими. Он увидел меня, затормозил всеми четырьмя ногами и едва не снёс стол.

— Ты уже здесь?

— Минут десять.

— Я двое суток почти не останавливался.

— Я летал.

— Нечестно.

— Браслет был у вас в аренде. Жалобы на условия принимаются до возврата.

Усталость на его морде мгновенно уступила знакомому выражению отца перед первым ударом молота по новой заготовке. Дорога, город, охотники и мои объяснения Ирэн перестали существовать. Осталась конструкция.

— Реагенты принёс?

— Все. И второй рог тоже. Пригодится как накопитель.

— Сумку я купил. Кольцо со мной. Мантия добавляет резерв. Денег осталось достаточно, чтобы пожалеть о решении не сразу.

— Отлично. Тогда отдыхать будем после испытания.

— Нет.

Виталий поднял голову.

— Аспирант, я за тобой четыре дня шёл.

— Именно поэтому вы сейчас едите, пьёте и спите хотя бы до темноты. Я не подключаю уставшего оператора к кругу, который способен вытащить живое существо между мирами. У вас руки дрожат, хотя рук нет.

— У меня мочи нет ждать.

— Мочи у вас как раз достаточно. Вы весь лес ею метили. А терпения нет. Это лечится сеном.

Иваныч на коньке переступил лапами.

— Курр.

Виталий посмотрел на него, потом на меня, потом на круг. Борьба длилась недолго. Инженер мог спорить с человеком. С техническим надзором и источником питания одновременно спорить было бессмысленно.

— Час. Еда, вода, час лежу. Потом начинаем подготовку.

— Два часа.

— Полтора.

— И сначала покажете схему подключения.

— Полтора и показываю.

— Договорились.

Он ушёл к жёлобу пить. Я остался под навесом, положил ладонь на тёмный камень обода и почувствовал, как глубоко внутри конструкции дремлет собранное направление.

На столе рядом лежала малая пространственная сумка со всем, что я считал своим. В сарае жевал сено единорог, способный производить собственный рог серийно. На коньке сидел голубь, назначивший себя приёмочной комиссией. А передо мной стояла машина, которая уже один раз протянула руку через границу миров и теперь ждала, когда два инженера решат, куда этой руке тянуться дальше.

Глава 5

Полтора часа Виталий выдержал почти честно. Первые десять минут жевал сено, следующие двадцать лежал у стены сарая, а потом начал вставать при каждом моём движении.

На четвёртый раз я положил ладонь ему на морду и вернул голову на подстилку.

— Время ещё не вышло.

— Я не вставал. Я менял положение корпуса.

— Корпус меняет положение лёжа.

С конька сарая раздалось осуждающее воркование.

— Курр.

— Комиссия согласна.

— Комиссия дважды нагадила на чертёжный стол.

Иваныч распушился. Виталий закрыл глаза и до конца срока только отбивал хвостом секунды о стену.

Потом мы сели у круга. Виталий разложил глиняные таблички с чертежами. Писал он рогом, но документацию вёл образцово. «Не работает» у него называлось «результат не подтверждён», а «взорвалось» - «быстрое нерасчётное расширение».

— Показывайте от входа силы.

— Первый узел принимает поток и разводит в оба обода. Внешний держит форму, внутренний задаёт направление. Семь точек замыкаются, восьмая ждёт второго оператора.

Я провёл Восприятием маны по бороздкам. Схема была грубой, местами слишком толстой, но живой. Виталий не знал девяти нитей. Зато месяцами смотрел, где круг рвёт, и двигал камни, пока переставало.

Первую ошибку нашли возле выпускного промежутка. Нить памяти лежала поверх предела и должна была запомнить не направление, а момент закрытия.

— Здесь два слоя надо поменять местами.

— Насколько?

— На ширину ногтя.

— Я три недели двигал эту плиту на ладонь.

— Поэтому она три недели и не работала.

Второй коррекцией стала опора под его рог. Виталий поставил её точно напротив моей плиты, но руки и рог подавали поток по-разному. Опору пришлось сдвинуть на два пальца и чуть развернуть.

Третью ошибку нашёл Иваныч. Голубь прошёлся по ободу, клюнул каменную пластинку, и она качнулась. Под ней обнаружилась щель с землёй.

— Курр.

— Комиссия выявила нарушение основания.

— Комиссия будет переведена в суп.

Иваныч взлетел на стол и продолжил надзор оттуда.

Щель вычистили, пластинку посадили на свежую глину. Ещё я убрал две лишние подпорки, добавленные Виталием для надёжности.

— Они держат участок, — сказал Виталий.

— Они мешают ему принимать нагрузку.

— Так не проектируют.

— Бобры проектируют.

После этого он спорить перестал.

К закату мы разложили реагенты. Серебряную соль смешали со связующей смолой и уложили во внутренний обод. Жилу ночной моли растянули по узлам. Один её конец приклеился к лапе Иваныча, и голубь едва не унёс половину канала управления.

— Стоять!

— Он не умеет стоять в воздухе.

Иваныч сел Виталию на спину. Нить осталась натянута между голубем и кругом. Снимать её пришлось мне, пока главный конструктор обещал птице кадровые решения.

Порошок камня-памяти разделили на восемь частей. На последнюю немного не хватило, поэтому остальные семь пришлось уменьшить. Виталий предлагал соскрести пыль со дна коробки. Победила математика.

Оставался источник.

Виталий достал срезанный рог. Я положил его в выемку у первого узла и коснулся Восприятием маны. Рог принимал силу не как кристалл, через сопротивление, а как сухая земля воду. Внутри тянулись собственные каналы, способные удерживать поток.

Я открыл резерв.

Мана исчезала без следа. Рог становился теплее, по белой поверхности проступал перламутровый блеск. Я отдал почти всё, что было во мне и мантии. Только тогда поток упёрся в насыщенную структуру и вернулся в ладонь.

[Рог единорога]

[Состояние: насыщен маной]

— Полный.

— Сколько влезло?

— Почти весь мой резерв с мантией.

— Называй его накопителем, а не куском моей головы.

Сразу запускать было нельзя. Я поел, сел под навесом в медитацию и открыл кольцо. Виталий ходил вокруг круга, проверяя каждый камень. Иваныч проверял Виталия, двигаясь следом по ободу.

К глубокой ночи силы вернулись. Мы зажгли лампы и встали по местам. Я положил ладони в углубления плиты. Виталий вставил рог в наклонную опору.

— Даю импульс, вы подхватываете. Если потянет рывками, сразу назад.

— Надо было сделать аварийный сброс.

— Надо было сказать до заливки смолы.

— Запишем в следующую версию.

Я дал импульс.

Серебряная линия вспыхнула под ладонями и побежала в обе стороны. Узлы ответили один за другим. Из рога Виталия пошёл белый поток. Жила ночной моли стала чёрной, порошок памяти поднялся мелкими вихрями.

Круг ожил и сразу потянул ману.

Сначала медленно, потом всем объёмом. Резерв уходил так, будто под ногами открыли слив. Я открыл кольцо. Виталий тяжело выдохнул, но удержал поток. Рог-накопитель засветился ярче ламп и начал отдавать запас.

Внешний обод заполнился на четверть, затем наполовину. Свет дошёл до пятого узла и пополз дальше всё медленнее.

— Держит, — сказал Виталий.

— Пока.

Круг хотел заполнить каждую бороздку и каждый слой, прежде чем сделать что-то полезное. Мы влили в него всё, а он лишь начал просыпаться.

Рог-накопитель погас первым. Следом опустело кольцо. Мантия отдала последнее. Виталий качнулся, поток с его рога стал тоньше.

Свет добрался до седьмого узла. Широкий промежуток дрогнул. Воздух над ним стал плоским, и за прозрачной поверхностью мелькнула глубокая тьма.

Потом сила закончилась.

Узлы начали гаснуть в обратном порядке. Виталий выдернул голову из опоры, я оторвал ладони от плиты. Круг тихо хлопнул, а порошок памяти осыпался на камень.

Я сел на землю. Виталий сложил ноги и опустился напротив.

— Курр.

— Заключение комиссии принято.

— Что он сказал?

— Мощности не хватает.

Мы посмотрели на пустой рог.

— Нужно раза в четыре больше.

— В пять. Четыре на насыщение, ещё один запас на саму работу.

— Где возьмём?

Я посмотрел на его рог.

Виталий посмотрел на меня.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— У тебя лицо как в прошлый раз.

— Сделаем двадцать накопителей.

— Почему двадцать?

— Хороший инженер закладывает запас.

Виталий медленно закрыл глаза.

— Ненавижу магию.

— Вы единорог.

— Я помню.

Глава 6

Утро началось с производственного совещания у пня. На пне лежали фляга, чистые тряпки и первый пустой рог. Рядом стоял Виталий и смотрел на рабочее место так, будто сам согласовал операцию и уже жалел.

— Двадцать избыточны. Пятнадцать хватит.

— Вчера вам хватало одного.

— Вчера не было результатов испытания.

— Теперь есть. Одного не хватает.

Иваныч клюнул тряпку и потянул на себя. Я отстранил его от материальных ценностей.

— Курр.

— Техника безопасности.

Договорились резать партиями по четыре и после каждой проверять состояние. Я собрал Водяную нить, уплотнил пределом и провёл у основания. Щелчок неприятно отдался Виталию в черепе, но боли не было. Рог упал на ткань.

Через несколько ударов сердца из среза вырвалась белая струя и сформировала новый.

— Один.

— Я умею считать.

После четвёртого он попросил воды и прошёлся вокруг пня, проверяя ноги.

[Виталий Добровольский]

[Состояние: лёгкое физическое истощение]

— Продолжаем.

Пятый рог восстановился чуть медленнее. После шестого Виталий перестал отпускать замечания. После седьмого опустил голову и долго стоял, широко расставив ноги.

— Хватит на сегодня.

— Ещё один. Для ровного счёта.

— Семь тоже число.

— Семь выглядит как недоделанная партия.

Я срезал восьмой.

Рог упал на ткань. Белая струя начала собираться, а Виталий медленно сложился. Передние ноги подогнулись, задние разъехались. Он лёг на бок без удара, словно кто-то вынул распорки.

— Виталий Владимирович.

Ответа не было.

Новый рог закончил формироваться уже у лежащего единорога. Я проверил дыхание, пульс и реакцию глаз. Сердце билось ровно, дыхание было глубоким.

[Виталий Добровольский]

[Состояние: выраженное физическое истощение, глубокий сон]

[Угроза жизни: отсутствует]

Причина стала понятна. Рог восстанавливался не из магического резерва. Каждый новый экземпляр съедал выносливость, будто Виталий совершал короткий тяжёлый рывок. Восемь рывков подряд отправили его спать. Неприятно, но не опасно.

Я подложил под его шею попону и накрыл бок одеялом. Виталий только вздохнул и вытянул ноги.

На ткани лежали восемь рогов. Для круга требовалось двадцать.

Передо мной находился единственный известный источник редчайшего реагента. Источник спал, боли не испытывал, угрозы жизни не имел и восстанавливал продукт примерно за десяток ударов сердца.

Некоторые решения не требуют нравственного поиска. Только проверки условий задачи.

Я подождал четверть часа. Состояние не ухудшилось. Срезал девятый.

Виталий не проснулся. Рог вырос полностью. Повторная проверка показала тот же глубокий восстановительный сон без опасности.

— Технически это всё ещё девятый.

Голубь посмотрел на рог, потом на пространственную сумку.

— Курр.

— Не считай чужое.

После двенадцатого я наладил процесс. Срез, ожидание, проверка, рог в тряпку. Когда тряпка перестала вмещать, готовые экземпляры пошли в пространственную сумку. Двадцать для проекта я откладывал отдельно. Всё остальное относилось к непредвиденному выходу годной продукции.

Иваныч выбрал самый короткий рог и попытался утащить к сараю. Рог оказался тяжелее голубя. Иваныч бил крыльями, скользил лапами и не продвинул добычу ни на палец.

— Это не ветка.

Он отпустил рог и клюнул острый конец. Белая искра перескочила на клюв. Голубь подпрыгнул и несколько секунд стоял, распушённый вдвое.

— Курр.

— Первый пункт инструкции: не клевать продукцию.

После этого он вернулся на пень и следил за процессом издалека.

К полуночи рука начала уставать. Я подложил под голову Виталия деревянный валик, нашёл удобный угол и стал проверять плоскость среза Восприятием маны. После очередного прохода нить легла почти безупречно.

[Водяная нить: ур. 9]

Новый уровень сделал поток тоньше. Рог отделялся почти без щелчка.

Лампа выгорела, я зажёг вторую. Потом третью. За навесом шуршал лес, Иваныч дремал, спрятав голову под крыло. Белая струя снова и снова вспарывала темноту, собиралась спиралью и твердела.

Счёт я перестал вести после того, как число перестало помещаться в правдоподобную версию объяснения.

Пространственная сумка принимала рога без изменения формы. Я отвёл им дальний угол, чтобы не порезаться, доставая рубаху. Двадцать проектных лежали на столе ровным рядом, как образцы при приёмке.

Под утро Виталий зашевелился. Я как раз держал очередной рог. Его глаз приоткрылся, мутный и недовольный.

— Воды.

Я опустил рог на стол, закрыл сумку и поднёс ведро. Он пил долго, не поднимая головы, потом попытался встать и передумал.

— Что произошло?

— Вы уснули.

— Я отключился.

— Сон наступил быстро.

Виталий посмотрел на стол. Там лежали двадцать белых рогов. Последний ещё сохранял тепло.

— Сколько ты срезал?

Я посмотрел на рог в руке и придал лицу необходимую степень невинности.

— Как раз двадцатый.

Иваныч открыл один глаз.

— Курр.

— Комиссия подтверждает.

Виталий долго смотрел на меня, потом на голубя.

— Почему у тебя рукав мокрый до плеча?

— Технологический процесс.

— Почему лампы три?

— Резервирование освещения.

— Почему сумка стоит открытием от меня?

Я закрыл клапан до конца.

— Техника безопасности.

Виталий прикрыл глаза.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь.

— Вам кажется из-за истощения.

— Я ещё не решил, хороший ты человек или просто полезный.

— Не тратьте силы на нерешаемые задачи.

Он уронил голову на сено и потребовал ещё воды. Я добавил в ведро мёда и отодвинул проектные рога от края стола.

Остальная продукция уже лежала там, где не мешала испытаниям и отчётности.

Глава 7

Зарядка двадцати рогов заняла неделю.

В первый день Виталий составил график. На глиняной табличке появились двадцать клеток, время наполнения, восстановления и контрольного замера. Я посмотрел на таблицу и предложил добавить отдельную графу для еды.

— Еда не относится к зарядке.

— Относится к зарядчику.

Иваныч сидел на краю таблички и уже оставил отметку напротив третьей клетки.

— Курр.

— Контроль качества.

Таблицу переписали и повесили вертикально.

Каждый рог принимал ману примерно одинаково. Я клал ладонь на основание, открывал поток и ждал. Белая структура теплела, начинала светиться изнутри и наконец возвращала поток обратно. Насыщенный экземпляр мы отмечали углём и ставили в стойку.

После двух рогов подряд я становился пустым. Кольцо помогало, мантия добавляла запас, но приходилось есть, медитировать и спать. Виталий тем временем делал крепления вокруг круга. Без рук это выглядело как борьба крупного животного с мелкими деталями.

— Подай левую скобу.

— У них нет сторон.

— Тогда ту, которую я назвал левой.

Я подал другую. Она подошла.

Первый день закончился четырьмя насыщенными рогами.

[Мана +2]

Базовый показатель поднялся с восьмидесяти до восьмидесяти двух. Организм получил нагрузку и решил, что в следующий раз лучше иметь запас побольше.

На второй день я заряжал по одному рогу, не доводя себя до полного нуля, затем открывал кольцо и садился в медитацию. Виталий попытался использовать Иваныча как переносчика меток. Привязал к лапе угольную палочку и показал, куда лететь.

Иваныч выслушал, сделал круг и сел на крышу.

— Он саботирует.

— Он работает по договору, которого вы не заключили.

Голубь бросил палочку вниз. Она попала Виталию между ушей.

— Курр.

— Требует пересмотра условий.

[Мана +3]

Восемьдесят пять.

На третий день пошёл дождь. Сырость делала смолу липкой, и Виталий настоял на проверке креплений. Мы заменили две кожаные петли на медные, одну медную на кожаную, а потом вернули первую медную.

— Испытание подтвердило исходное решение, — сказал Виталий.

— Испытание заняло полдня.

— Значит, подтвердило качественно.

Иваныч пережидал дождь под столом. Когда я поставил рядом заряженный рог, голубь придвинулся, распушился и заснул. От накопителя шло слабое тепло.

— Мы изобрели магическую печку для птиц.

— Не записывай. Он потребует долю.

[Мана +2]

Восемьдесят семь.

На четвёртый день Виталий пересчитал двадцать проектных рогов. Потом ещё раз.

— Их точно двадцать?

— На стойке двадцать.

— Я спрашивал не про стойку.

Он посмотрел на пространственную сумку у стены.

— Производственные остатки не влияют на проект.

— Значит, они есть.

— Любое производство создаёт отходы.

— Рога не отходы.

— Поэтому я их и не выбросил.

Он подошёл к сумке. Я положил на неё ногу.

— Это части моей головы.

— После отделения они стали сырьём.

— Я требую инвентаризацию.

— После завершения проекта.

— Почему не сейчас?

— Вы опять устанете считать.

Иваныч переводил взгляд с него на меня.

— Я тебя когда-нибудь обману.

— Запишите в план работ.

[Мана +3]

Девяносто.

На пятый день рога начали занимать места по внешнему ободу, десять с одной стороны и десять с другой. От каждого шла серебряная перемычка к ближайшему узлу. Получилась батарея, настолько нелепая на вид, что любой маг сначала рассмеялся бы, а потом попытался купить её целиком.

Иваныч садился на каждый установленный рог. На пустом сидел спокойно. На заряженном через несколько мгновений перья вставали торчком.

После третьей проверки голубь понял закономерность и начал слетать раньше.

— Индикатор обучается, — сказал Виталий.

— Индикатор требует изоляции.

— Курр, — сказал Иваныч с балки.

— Индикатор уволился.

[Мана +2]

Девяносто две.

На шестой день кольцо не успевало наполняться между циклами. Я использовал его только для последних порций. К вечеру тело привыкло к пустому резерву настолько, что я мог ходить почти без дрожи.

Виталий заметил, что я тянусь к следующему рогу, и перегородил стойку корпусом.

— Перерыв.

— Осталось два.

— Ты белый.

— Я всегда был не особенно смуглым.

— Ты цвета моей задницы зимой.

— Сравнение убедительное, но недоказуемое.

Перерыв пришлось сделать. После каши и двух часов сна последний заряд пошёл легче.

[Мана +3]

Девяносто пять.

Седьмой день начался с проверки схемы. Я прошёл Восприятием маны по каждому рогу и узлу. Виталий стучал копытом по камням. Иваныч летел следом короткими перебежками.

Один рог оказался заряжен не полностью. Я долил остаток. Белая поверхность вспыхнула ровным перламутром.

[Рог единорога]

[Состояние: насыщен маной]

Последнее крепление затянули к полудню. Двадцать накопителей окружили круг. Кольцо было полным, мантия добавляла запас.

[Мана +2]

Девяносто семь.

За неделю базовый резерв вырос на семнадцать единиц. Для обычного ученика такой прирост выглядел бы чудом. Для меня он означал только одно: организм наконец встретил нагрузку, которую не мог назвать привычной.

Запуск решили проводить на рассвете. Туман лежал над рекой. Камни были холодными, двадцать рогов светились в держателях, как белые лампы без огня.

Виталий обошёл круг в последний раз.

— Включаем попарно. Не открываем всё сразу, чтобы не ударило в первый узел.

— Если узел начнёт греться?

— Снимаем поток слева.

— С вашей левой или с нормальной?

— С моей.

— Значит, справа.

Иваныч сел на перекладину над широким промежутком.

— Птицу убрать.

Я бросил зерно к сараю. Комиссия немедленно перенесла заседание.

Мы встали на места. Я положил ладони в плиту. Виталий опустил рог в вилку.

— Готов?

— Готов.

— Начинай.

Я подал импульс.

Первый узел вспыхнул. Два ближайших рога ответили перламутровым светом, и мана пошла в обод. Не рывком, как в прошлый раз, а плотной ровной волной. Мы открыли вторую пару, затем третью.

Круг начал насыщаться.

Порошок памяти поднялся над восемью точками. Жила ночной моли стала чёрной. Воздух над широким промежутком задрожал.

Четыре рога опустели. За ними включились следующие. Машина принимала силу и больше не торопилась умирать.

— Держит, — сказал Виталий.

— Вижу.

Мы открыли ещё два накопителя.

Гул ушёл в землю. Вода в жёлобе покрылась рябью. Иваныч бросил зерно и взлетел на крышу. На этот раз он не сказал ничего.

Свет дошёл до седьмого узла и не погас.

Широкий промежуток стал плоским. За прозрачной поверхностью проступал другой свет, жёлтый и слишком яркий для северного утра.

Круг продолжал набирать силу.

Глава 8

Круг продолжал набирать силу.

Рога по внешнему ободу гасли попарно. Свет уходил в серебряные перемычки, оттуда в камни, а общий гул уже чувствовался зубами. Над восемью узлами вытянулись серые столбики порошка памяти. Восьмой, у широкого промежутка, отставал на пол-удара.

— Восьмой запаздывает.

— Он выпускной. На старом круге там тоже была задержка.

— На старом круге вас превратило в единорога.

— Зато перенесло.

Аргумент был технически верным и поэтому особенно неприятным.

Следующая пара накопителей погасла. Волны маны встретились у широкого промежутка, и камень вспыхнул густым жёлтым светом.

— Цвет был такой?

— В тот раз меня сначала выдернуло из постели, а потом приложило об землю уже единорогом. Я больше пытался понять, куда делись руки, чем рассматривал цвет.

— В отчёт так и запишем.

Иваныч сидел на перекладине, вытянув шею. Зерно у сарая осталось без внимания. Для голубя это было примерно как для Хольма бросить молот и начать молиться.

Седьмой узел замкнулся. Воздух в центре круга задрожал. Я влил в плиту ещё немного маны, и кольцо начало пустеть.

— Не давите сильнее.

— Я не давлю. Она сама тянет.

Вода в жёлобе пошла против уклона. Иваныч внезапно распушился, сорвался с перекладины и камнем упал к левому ряду накопителей.

— Курр!

Он клюнул кожаную петлю шестого крепления и отскочил.

— Отойди! — сказал Виталий.

Иваныч клюнул снова.

Восприятием маны я увидел тонкую нить под серебряной перемычкой. Основной поток входил в обод, но часть ныряла под камень и возвращалась к соседнему рогу. Получилась петля, которая уже начинала кормить сама себя.

После слов «положительная обратная связь» полагалось искать аварийную кнопку. У нас её не было.

— Снимай шестой!

— Заклинило.

Он дёрнул головой. Вилка не отпустила рог. Кожаная петля задымилась.

Телекинез только согнул защёлку. Иваныч снова клюнул крепление, указывая на медную скобу под кожей. Та замкнула перемычку на внутренний обод.

Я собрал Водяную нить, стянул её Пределом и резанул медь. Скоба лопнула. Рог выстрелило из крепления, он пролетел через навес и воткнулся в стену рядом с дверью.

Петля исчезла.

Круг дёрнулся всем ободом. Серые столбики рассыпались и поднялись снова. Жёлтая плоскость в центре моргнула, но удержалась.

— Поток не снимать! — сказал Виталий.

— Не собирался.

Это было неправдой. Но соседние рога приняли нагрузку, а гул вернулся к прежней частоте.

Иваныч сел на плиту и тяжело дышал с открытым клювом.

— Курр.

— Премировать двойной нормой зерна.

— Утверждаю.

Голубь закрыл клюв. Условия его устроили.

Жёлтая плоскость стала непрозрачной и вытянулась в высокий овал, текучий, как густое стекло.

— Похоже на портал.

— Пока это жёлтая штука неизвестного назначения.

— Очень научно.

— Зато честно.

Следующий рог отдал ману. Жёлтая поверхность выгнулась из круга, коснулась рога Виталия и прилипла. Его передние копыта проехали по земле.

— Отпускайте вилку!

— Я не держу.

Стойка раскрылась сама. Виталия потянуло вперёд.

— Назад!

— Не хочу.

— Что значит не хотите?

— Круг наконец куда-то ведёт. Если сейчас упрусь, мы не узнаем куда.

— Если там Москва, первым делом найдите штаны.

— Разберусь.

Он опустил голову и вошёл в тягу. Жёлтая поверхность обхватила рог, морду и шею.

Портал дёрнул, и единорог исчез целиком.

Я остался у плиты с пониманием, что главный конструктор опять провёл испытание на себе.

Жёлтый овал не схлопнулся. Поверхность прояснилась, открыв белое небо и очень много песка.

Шагах в тридцати стоял целый и ошарашенный Виталий. За ним тянулись барханы. Ни домов, ни дороги, ни Москвы.

Восприятие маны показало за плоскостью тот же фон мира и те же знакомые нити. Не Земля. Где-то далеко, но здесь.

Круг открыл дверь на юг.

Виталий выбрался из песка и увидел меня.

— Аспирант!

— Я слышу!

— Это не Москва!

— Спасибо, без вас я бы решил, что столицу плохо убирают!

Портал дрогнул. Очередной рог померк. Оставалось четыре.

Я мог снять поток и оставить Виталия в пустыне. Возможно, проход удалось бы открыть снова. Возможно, координаты исчезли бы. Слишком много «возможно» для актива, в который я уже вложился.

Кроме того, он был единственным человеком, с которым можно было ругаться по-русски. Такими ресурсами не разбрасываются.

Я вытащил из сумки лист и уголь. Написал быстро: «Мама. Круг Виталия сработал неправильно. Мы живы. Ушли через перенос, вероятно далеко на юг. Не ищи. Вернусь, когда разберусь. Аль».

Подумал и добавил: «Иваныча покормить. Он заслужил».

Записку я положил в доме под кружку, затянул пространственную сумку на поясе и вернулся к кругу.

Виталий ходил перед проходом из стороны в сторону.

— Ты что делаешь?

— Оформляю отпуск.

— Не прыгай.

— Поздно советовать.

Жёлтый овал сузился на ладонь. За ним песок начинался ниже края круга. Выход висел над склоном. Виталий этого не заметил, потому что его втянуло мордой вперёд.

Десять лет без отпуска. Пустыня была не тем курортом, который я заказывал, но в нашей ведомости пожеланий давно работал другой отдел.

— Отойдите!

— Там высота!

— Теперь вы это заметили?

Ещё один рог потускнел.

Я шагнул в жёлтый свет.

Тело протащило через холодную плёнку, а потом мир вернул тяжесть. Под ногами ничего не оказалось.

Я рухнул примерно с трёх метров, прокатился вниз и набрал полный рот южного гостеприимства.

За спиной хлопнуло. Портал исчез.

Я встал на четвереньки, выплюнул песок и попытался вдохнуть.

— Жив?

— Нет. Это посмертная претензия к проектировщику.

— Я предупреждал про высоту.

— За полсекунды до прыжка.

— До падения было больше.

Песок оказался в волосах, сапогах, за воротом и, кажется, в биографии. Белая шерсть Виталия стала жёлтой до живота.

— Поздравляю. Домой вы вернулись примерно на один мир и несколько тысяч вёрст мимо.

— Круг рабочий.

— Круг перенёс единорога в пустыню.

— Значит, транспортная часть рабочая. Ошибка в адресации.

С вершины бархана песок шёл до горизонта. На западе виднелась тёмная полоска, но она могла быть и тенью. Солнце стояло почти над головой.

У нас была сумка, две фляги, немного жратвы, браслет, магия и единорог. Не то чтобы всё это было необходимо для похода через пустыню, но раз уж начал собираться, останавливаться на полпути глупо.

— В документалках говорили не идти днём, — сказал Виталий.

— Ещё говорили искать воду по птицам.

Мы одновременно посмотрели в пустое небо.

— Иваныч остался дома.

— Первый раз его отсутствие снижает наши шансы.

— Нужно укрытие. Переждать жару и двигаться вечером.

— Воду пить понемногу, но не экономить до обморока. Одежду не снимать. На ночь идти к тёмной полосе. Утром я поднимусь орлом и посмотрю сверху.

План собрали из обрывков документальных фильмов и школьной географии. Звучало разумно, что само по себе настораживало.

Я достал флягу, сделал два глотка и передал Виталию. Он посмотрел на узкое горлышко.

— И как?

— Осторожно.

Он зажал флягу губами, поднял голову и вылил половину себе в ноздрю.

Виталий закашлялся и чихнул так, что с вершины бархана сошла маленькая лавина.

— Маленькими порциями.

— Конструкция тары не соответствует пользователю.

На теневой стороне бархана места хватило на полтора человека и половину единорога. Я сплавил песок Каменной ладонью в низкую стенку и натянул сверху плащ.

На севере, далеко за горизонтом, остались заимка, круг и записка под кружкой. Впереди лежала пустыня, о которой мы не знали ничего.

Но что-то делать действительно было надо.

Глава 9

Тень от сплавленной стенки к полудню съёжилась до ширины лавки, и мы делили её честно: мне доставалась лавка, Виталию - её общая идея.

Он лежал, вытянув ноги, и белый бок поднимался редко, по-экономному. Пустыня выключила в нём даже привычку комментировать. Час мы молчали, и это молчание далось труднее ночного перехода.

Виталий нарушил молчание первым.

— Аспирант, объясни мне как маг. Год эта штука не росла. Вообще. Потом ты провёл своей нитью, и новая собралась за семь секунд. Где в этом инженерная логика?

Он скосил глаз вверх, на собственный рог. Целый, ровный, белый до неприличия.

— В месте повреждения. Вас выдернуло из мира, рог сломало посередине. Слом рваный, каналы в нём смяты, и этот обломок весь год сидел в гнезде. Как обломанный метчик в резьбе: пока огрызок торчит в отверстии, новую шпильку туда не завернёшь, хоть год крути.

— А ты огрызок вынул.

— Я срезал у самого основания и чисто. Гнездо освободилось, каналы открылись, и оно выдало новый по заводским чертежам. Команду на рост даёт только чистый срез под корень. Слом выше основания её глушит. Вы, собственно, год носили на лбу доказательство.

— Год. Год я считал это необратимым дефектом конструкции. Надо было сразу дать тебе себя порезать.

— Вы бы не дали.

— Я бы не дал, — согласился Виталий. — Это сейчас у тебя нить как волос. Тогда была как бельевая верёвка.

Из той же логики следовало и неприятное, уже проверенное на лесной опушке: спрятать его в этих краях нельзя. Срежешь под корень - новый рог соберётся раньше, чем упадёт старый. Оставишь обломок подлиннее - он не отрастёт, зато будет торчать белым клинком, который никакой гривой не накроешь. Маскировка была признана технически невозможной ещё дома, и юг в этом вопросе ничего не менял. Менялся только порядок работы.

— Формат прежний, — сказал я. — К людям хожу я. Вы стоите в зелёнке и изображаете местную фауну.

— Знакомый формат. Год практики. Единственное место, где я выходил к людям, звалось заимкой, и там меня приняли по рекомендации.

— Кстати о выходах к людям. Вы мне так и не объяснили, как торговали тем осколком. Без языка. Без рук в привычном смысле.

— Как турист. Жесты, мычание, предмет на прилавке. Бартер, древнейшая форма коммерции. Я положил осколок. Лавочник положил монеты. Я посмотрел на монеты выразительно. Он добавил. Я посмотрел ещё выразительнее. Он показал на дверь.

— И вы взяли сколько дали.

— Я взял сколько дали после двух выразительных взглядов. Это называется торг. Смета согласована, стороны недовольны, документ подписан. Всё как дома.

Жара давила до середины дня, потом тень пошла расти обратно. Я разделил лепёшку: Виталию большую половину, потому что травы здесь не росло даже в порядке исключения, а единорог на подножном корму без подножного корма - уже не транспорт, а обуза с рогом. У тёмной полосы на западе зелень быть обязана. Ещё один довод идти именно туда, как будто мне не хватало прежних.

Пока он ел, я закрыл глаза и свёл счёт по северной ведомости.

Записку под кружкой найдёт мать. Осень, время копать корни, заимка стоит у неё на маршруте, значит, в ближайшие дни она зайдёт туда по делу, а не по тревоге. Гильдия столько не выиграет при всём желании: пока Ирэн решит, что «семейная причина» подозрительно затянулась, пока снарядит Корвуса или письмо старосте, мать уже всё прочтёт и приберёт лишнее. Что именно прибрать, она разберётся сама. Она всегда разбиралась.

С Ирэн выходило хуже. «После, а не вместо», сказала она, и я тогда кивнул совершенно честно. Теперь получилось «вместо», причём в худшей из возможных редакций. Вернись я с заимки через неделю, я бы отговорился: семейное, срочное, магистресса сама выдала мне легенду отстающего, отстающие непредсказуемы. Но через портал не извиняются. С этой стороны я не мог ни объясниться, ни соврать, ни хотя бы узнать размер ущерба. Оставалась мать: Ирэн считает, а мать умеет подавать ей правильные числа. Проблема, которую нельзя решить с этой стороны портала, перестаёт быть проблемой и становится обстоятельством. Я отвёл этой мысли ещё три вдоха и закрыл ведомость.

Перед выходом я сел в медитацию и с первого же вдоха понял, что привычной механики нет. Резерв не тёк. Он плескался, как вода в бочке на телеге, и черпать из него получалось через раз. Я сосредоточился на строке.

[Резерв: перенапряжение восстановительного цикла]

[Доступный объём: 58 из 97]

[Оценка восстановления: 6-8 дней]

[Стабильность плетений: снижена]

Вот и счёт за неделю рекордов. Семнадцать единиц прироста организм взял в кредит, и теперь пошли проценты. Я поднял на пробу светлячок. Он мигнул, пожелтел и лопнул, не долетев до ладони, как лампочка в разболтанном патроне. Со второй попытки продержался, но дрожал.

Кольцо не пострадало: внешний склад есть внешний склад, его сорок единиц лежали ровно. Плескало на выдаче, в моей собственной руке. Тут я, кстати, окончательно разобрался и с одной странностью недельной давности. Первый рог на заимке выпил тогда почти всё, что во мне было, и я списал это на его ёмкость. Зря. Половину я попросту лил мимо, как новичок у горна греет воздух вокруг заготовки. К третьему дню зарядки рука встала, и рога начали брать вдвое экономнее. Ёмкость не менялась. Менялся зарядчик.

Я закрыл системное окно.

— Виталий Владимирович. Вводная. Неделю магию экономим. Я перегрел резерв, теперь он отдаёт со скрипом.

— Насколько со скрипом?

— Чуть больше половины объёма, и плетения дрожат. На крайний случай есть кольцо. Крайний случай прошу согласовывать заранее.

— Принято. Тогда идём ночью, днём лежим. И ты едешь верхом, нечего жечь ноги.

— Это снижает ваш ресурс.

— Это транспортная операция. Груз прежний, маршрут новый. Не спорь с перевозчиком.

Вышли, когда солнце село в собственное марево. Ночь упала быстро и оказалась холодной, будто пустыня возвращала дневной жар не воздуху, а звёздам. Звёзды, к слову, стояли чужие: я поискал хоть один знакомый по северу узор и не нашёл ни одного. Виталий шёл ровной машистой рысью, песок под копытами скрипел, как снег, и от этого звука делалось ещё холоднее.

К середине ночи тёмная полоса на западе перестала быть тенью и стала грядой: камень, длинный хребет с зазубренным верхом. Перед рассветом мы дошли до первых валунов, и между ними нашлась щель с застоявшейся прохладой.

— Дневать здесь, — сказал Виталий. — Камень тень держит лучше твоей стенки.

— Утром я поднимусь и посмотрю сверху. Час полёта наш по расписанию.

— Ищи воду. И траву. Про траву особенно.

Он лёг между валунами, сложившись аккуратно, как складной метр. Я сел спиной к камню, положил сумку под руку и стал ждать рассвета, слушая, как остывает за спиной чужой южный камень.

Глава 10

Орлом я стал раньше, чем солнце оторвалось от барханов, и первые же два взмаха объяснили, зачем эта птица придумана: восходящий поток от нагретой гряды держал сам, оставалось только рулить.

Сверху мир разложился как чертёж. Гряда шла с севера на юг длинным каменным гребнем, и пустыня упиралась в неё, как волна в мол. За гребнем начиналась другая земля: камень, редкий колючий кустарник, а дальше, вёрстах в десяти, тянулось сухое русло. Вдоль русла шла зелень. Настоящая, живая, пыльно-серая по краям и густая в низинах, цепочкой пятен, как заклёпки по шву.

Над одним из пятен кружили птицы. Мелкие, стаей, над одной точкой. Где птицы кружат над зеленью, там вода выходит близко. Документалка не соврала, а Иваныч, будь он здесь, оформил бы это как собственное служебное открытие.

Я взял южнее, вдоль русла, и увидел дорогу. Не тропу, а именно дорогу: набитую, широкую, с колеями от полозьев или волокуш, она выходила из-за южного края гряды и шла вдоль зелени на северо-запад. По дороге двигались точки. Медленные, цепочкой, с равными интервалами. Караван. Считать точки с такой высоты я не стал, но интервалы сами говорили: люди, привычные к маршруту, идут по расписанию.

А потом за изгибом русла открылся городок.

Он лежал на береговой террасе, весь цвета подошедшего теста: глинобитные стены, плоские крыши, на которых что-то сушилось рыжими и бурыми пятнами. Над крышами стояла одна башня, квадратная, с открытой площадкой наверху. Вокруг стен темнели сады, ровными рядами, поливные. У воды блестело что-то вроде запруды, и там тоже кружили птицы. Дым шёл из труб прямо и лениво, дымов я насчитал десятка четыре. Не город. Городок при воде и дороге, живущий караванами. От нашей щели до него выходило полдня по гребню и ещё сколько-то вниз по руслу.

Обратно я шёл со снижением, экономя остаток часа, и сел между валунами за минуту до того, как браслет начал тянуть. Виталий не спал.

— Докладывай.

— Вода есть. Русло в десяти верстах за грядой, вдоль него зелень. Трава будет. Дальше дорога, по ней караван. И городок, глинобитный, дворов на сорок дымов, с запрудой и садами. К вечеру можем стоять над ним.

— Караван это плохо или хорошо?

— Караван это люди. А люди это еда, язык и сведения. Плохо или хорошо, выяснится по ходу.

— Тогда дожидаемся жары, отлёживаемся и выходим после полудня, чтобы к руслу прийти в сумерках. Возражения?

— Нет. Спите. Караул беру я, всё равно резерв надо провентилировать на месте.

Он поверил охотно. Единорог, доверенный час не бегать, засыпает быстрее послушника после боевых форм.

Ждать пришлось недолго. Дыхание за спиной выровнялось, бок перестал вздрагивать, и Виталий ушёл в свой лошадиный сон, где, судя по подёргиванию ноги, кого-то догонял. Тогда я отодвинулся за соседний валун, спиной к нему, и достал сумку.

Рога я Виталию не показывал ни разу. Не из скрытности даже, а из простой арифметики: пусть в его голове их будет двадцать два, двадцать один в проекте и один в обороте, как мы уговорились под Гронхольмом. Единорог, знающий, что у мальчишки в сумке лежит его собственная голова в количестве больше сотни, начнёт задавать вопросы, на которые у меня нет удобных ответов. А неудобные ответы портят транспорт.

Считать пришлось на ощупь, в темноте, выкладывая рога на плащ короткими рядами и тут же убирая обратно. Своё число я помнил без всякой подсказки: сто восемнадцать. Столько я срезал за ту ночь на заимке, минус двадцать ушедших на обод круга, минус один лавочнику. Девяносто семь должно было лежать в сумке.

Я досчитал до девяноста пяти и остановился.

Пересчитал. Медленно, вслух шёпотом, откладывая каждый рог отдельно. Девяносто пять. В третий раз я вывернул сумку до последнего свёртка, прощупал каждую рубаху, провёл ладонью по внутренним швам. Девяносто пять.

Двух не хватало.

Ошибиться я не мог. Я не тот человек, который путается в собственных активах, тем более в таких. Двадцать на ободе, один у лавочника, девяносто пять в руках. Сумма упрямо не желала сходиться на два рога, и эти два рога никуда не могли деться из закрытой сумки, лежавшей у меня под боком все переходы.

Оставалась сама сумка.

Я сунул руку внутрь и повёл Восприятием маны вдоль темноты. По верху всё читалось: вещи, рога, стенки без стенок. Ниже локтя восприятие начинало вязнуть, как звук в войлоке, а дна там не было. Никакого. Только старый выгоревший след чужой настройки, который я заметил ещё при покупке и посчитал безобидным, как посчитал безобидной и цену. Пространственная сумка за два золотых с доплатой рогом. Скидка, происхождение которой я не выяснил, потому что торопился. Вещь, у которой нет дна, может оказаться вещью, у которой есть дверь. А через дверь ходят в обе стороны.

Метку я попробовал накинуть на верхний рог сразу, по горячему следу, но нить в руках расплылась и погасла: перегретый резерв кривлялся, как и обещал. Портить продукцию косым плетением я не стал. Взял глефу и кончиком лезвия процарапал на основании каждого рога тонкую засечку, по одной, по две, по три, до пяти и снова с одной, счётными пятёрками. Уложил обратно плотным столбиком в дальний угол, засечками наружу. Теперь любая новая пропажа читалась по разрыву в счёте, а не по памяти, которой в темноте я и сам не всегда доверял.

Пересчитывать я отныне назначил себе каждое утро, до того как Виталий откроет глаза.

Убрал сумку, вернулся к своему валуну и лёг лицом к спящему единорогу. Он всхрапнул, дёрнул ногой, догнал наконец кого-то во сне.

Жару отлежали в щели. После полудня поднялись на гребень и пошли вниз, к руслу, по длинной каменной осыпи. К сумеркам камень кончился, потянуло влагой, и Виталий вскинул голову, поймав ноздрями запах травы. В низине у русла зелень стояла по колено, жёсткая, но живая, и он молча ушёл в неё по грудь, как в награду за всю пустыню.

Городок открылся с последнего уступа: россыпь тёплых огоньков ниже по руслу, запруда блестела остатком заката. Я сел на камень и позволил себе ровно минуту не считать ничего.

Потом достал флягу, глотнул и сказал в темноту:

— Порядок такой. Вы остаётесь здесь, в зарослях. Вода рядом, корма по уши, днём не высовываетесь, к дороге не подходите. Утром браслет снова в строю: облечу городок ближе, посмотрю ворота, рынок и кто там ходит. Потом войду ногами.

— Один?

— Ребёнок у воды подозрений не вызывает. Ребёнок верхом на единороге вызывает аукцион.

— А мантия? Синяя, северная, гильдейская. Здесь таких нет.

— Заметили. — Я уважительно кивнул. — До ворот понесу в сумке. Резерв она мне сейчас нужнее репутации, но резерв работает и из сумки на плече.

Виталий поднял голову из травы. Жевать он не перестал.

— Не нравится мне, что ты пойдёшь туда без связи.

— Мне тоже. Внесите в план работ пункт про связь. Первым номером, раз уж вы теперь ведёте план.

Внизу горел огоньками городок. Юг, караваны, чужая речь. И одна мысль, которую я записал в активы ещё в полёте: круг, выдернувший Виталия из Москвы, был расчерчен знаками южной рунной школы. Мы свалились ровно туда, где эти знаки - родная грамота.

Совпадение выглядело как совпадение. Проверять это предстояло уже завтра.

Глава 11

Ворота открылись раньше, чем я к ним подошёл, и это первое, что я записал в свою пользу: город, который отпирается на рассвете без спешки и без опаски, живёт сытно.

Стражник у створки был немолод, широк в поясе и занят тем, что выковыривал из зубов щепку. Он оглядел меня одним движением глаз, от стоптанных сапог до мантии, задержался на синем сукне ровно настолько, чтобы понять, что оно чужое, и вернулся к щепке. Ни вопроса, ни жеста к копью. Ребёнок при мешке, пришедший со стороны русла, попадал у него в графу «не моя забота», и графа эта была большой.

— Вода за так, торговля с пошлиной, — сказал стражник, не глядя. — Драка в караулку. Дальше сам.

— Спасибо, дядя, — сказал я тонким голосом, каким полагается говорить в десять лет.

Речь его я разобрал без труда. Слова стояли те же, что дома, только гласные он тянул и глотал согласные на концах, будто жевал их вместе со щепкой. Единый язык, о котором Липп как-то обмолвился, оказался правдой. Северный говор, южный говор, а грамматика одна. Для меня это значило одно: спрашивать можно, врать легче, а торговаться проще, чем через мычание и выразительные взгляды.

Внутри город оказался ещё лучше, чем с высоты. Улицы шли под уклон к воде, мощённые плоским камнем, и по ним уже катили тачки, тянулись водоносы, кричали что-то через головы разносчики лепёшек. Пахло печёным тестом, пылью, скотиной и чем-то пряным, от чего у меня самопроизвольно подобрался живот. Стены домов были свежемазаны, ставни целы, у порогов сидели старики и провожали меня скучающими взглядами, в которых не было ни жадности, ни страха. Так смотрят там, где чужак не редкость и не событие.

Мантию я всё-таки надел у самых ворот, вытащив из сумки. Ночью, на подходе, я нёс её сложенной, потому что не знал города и предпочитал не объявлять о себе синим сукном раньше времени. Теперь стало ясно, что предосторожность была лишней. Здесь ходили в чём попало: в бурых накидках, в полосатых халатах, кто-то в кольчужной безрукавке поверх рубахи. Мою мантию если и замечали, то как замечают незнакомую породу собаки - с мимолётным «надо же» и без всякого вывода. Прятать её дальше значило самому себе усложнять жизнь. Синее сукно давало готовое объяснение любому вопросу: ученик, издалека, по делам гильдии. Ролью отстающего послушника я умел пользоваться как отмычкой.

Рынок нашёлся сам, вниз по улице, и оказался не рынком, а целым нижним городом из навесов, лотков и глинобитных лавок. Я прошёл его насквозь, ничего не покупая, только считая. Считать чужие достатки - привычка полезная и бесплатная. Меняла за низким столом ссыпал серебро в ладонь купцу, не глядя на монеты, а на его лицо. Оружейник развесил клинки открыто, без цепей и приказчика с дубиной. Женщина торговала тканью такой расцветки, какую в Гронхольме надела бы разве что баронская дочь. Всё это складывалось в одно число: денег в городе много, а страха мало. Хорошее место, чтобы потратиться и не остаться в чужой памяти.

Сначала одежда. Синяя мантия годилась как удостоверение, но под ней на мне была северная рубаха не по погоде, и потел я в ней, как в бане. У лавки с готовым платьем я примерил и купил лёгкую рубаху из некрашеного полотна, широкие штаны, какие носили местные, головной платок от солнца и хорошие кожаные башмаки. Торговался я вполсилы, сбил четверть цены и остановился: сбивать больше значило запомниться. Лавочник отдал сдачу медью, я ссыпал её в поясную сумку, и мы расстались взаимно довольные тем, что каждый переиграл другого.

Переодевшись за лавкой, я почувствовал себя человеком.

Потом еда. Тут я позволил себе больше, чем позволял обычно, и оправдал это статьёй «представительские расходы». Взял горячих лепёшек с луком, кусок вяленого мяса, горсть сушёных фиников, липких и тяжёлых, и, подумав о единороге, сидящем в зарослях на жёсткой траве, добавил связку каких-то местных плодов, круглых и румяных, похожих на мелкие яблоки. Виталий полгода не ел яблок человеческим ртом и полжизни, кажется, вспоминал об этом. Пусть погрызёт лошадиным.

Расход я записал в графу «содержание транспорта» и сам себе не поверил в искренность формулировки.

Оставалась магия. Магическая торговля в этом городе была, и не в одном углу. Я приметил две лавки со знаком плетёного узла над дверью, что-то вроде местной цеховой метки, и свернул в ту, что выглядела солиднее.

За порогом было темно и прохладно, пахло воском, пылью и той сухой грозой, какой пахнут заряженные вещи. Хозяин, сухой старик с бельмом на глазу, поднял на меня здоровый глаз и оценил мантию. С магом-мальчишкой из северной гильдии он повёл себя ровно так, как я рассчитывал: без подобострастия, но и без снисхождения к возрасту. Ремесло уважает ремесло, даже если оно ростом с прилавок.

Я поговорил с ним для виду о зачарованных светильниках, приценился к паре бесполезных амулетов и между делом высмотрел то, за чем пришёл.

На отдельной полке, за прилавком, лежали охранные плетения. Готовые, свёрнутые в костяные и медные футляры, разной злости. Я выбрал не самое дорогое и не самое дешёвое: тугой моток серой нити в костяной коробочке размером с кулак, из тех, что реагируют на чужую руку в замкнутом объёме и вцепляются в неё намертво, с воплем и хваткой. Ловушка на воришку, лазающего по чужим сундукам. Для тесного мешка с двойным дном - то, что доктор прописал.

— На склад ставишь? — спросил старик, заворачивая покупку.

— На сундук, — сказал я. — У нас в общежитии руки длинные.

— Везде длинные, — сказал старик и содрал с меня полтора серебряных, из которых треть, я уверен, была наценкой за мой возраст. Спорить я не стал. Иногда переплатить дешевле, чем показать, что считаешь до полушки.

Уже на улице, в тени под навесом, я тихо, спиной ко всем, открыл сумку и утопил костяную коробочку глубоко внутрь, в тот дальний угол, где темнота начинала вязнуть под локтем. Взводить её я пока не стал. Пусть полежит рядом с рогами, привыкнет к соседям. Взведу вечером, когда рядом не будет ни единой чужой руки, кроме той, что повадилась ходить через дно.

Оставалось последнее дело в городе, и оно было главным. Я поправил мешок на плече и пошёл искать, где тут регистрируют тех, кто согласен убивать за деньги.

Глава 12

Гильдий в городе оказалось на удивление много и это само по себе кое-что объясняло: город кормился с дороги, а дорога кормит охрану, ремонт и оружие.

Две носили знак магического узла. Первую, с башенкой и стойкой боевых манекенов во дворе, местный водонос назвал «где молнией швыряются», и это была гильдия заклинателей: боевики, наёмная сила при караванах, публика заносчивая и недешёвая. Вторую, попроще, с вечным дымком над задней трубой, он назвал «где всякое варят и на железо наговаривают» - алхимия, зачарование, ремесло. Меня, по-хорошему, тянуло именно туда, к тиглям и наговорам, но соваться в ремесленный цех значило показывать своё ремесло, а его я показывать не собирался. Отдельно стояла гильдия воинов, с чужим оружием на стене и запахом пота из открытых дверей. И была четвёртая, та, что мне и требовалась.

Дом авантюристов стоял ближе к воротам, чем к рынку, что тоже было логично: тем, кто уходит в пустошь и возвращается с добычей, удобнее у выезда. Над дверью висел щит с намалёванным зверем, не то псом, не то ящером, определить художника мешало усердие. Внутри был общий зал, длинные столы, стойка и знаменитая доска, без которой такое место не бывает нигде и никогда.

За стойкой сидела женщина средних лет с лицом человека, который двадцать лет подряд выслушивает вранье и научился получать от этого удовольствие. Она посмотрела на меня, на мешок, на отсутствие взрослого за спиной.

— Потерялся? — спросила она.

— Записаться, — сказал я.

Она хмыкнула, но не прогнала. В городе, живущем с дороги, детский труд, видимо, никого не смущал, а гильдия авантюристов брала всех, кто согласен подписать, что за свою смерть отвечает сам.

— Возраст, — сказала она, обмакивая перо.

— Десять, — сказал я. — Скоро одиннадцать.

— Ремесло?

— Немного магии, — сказал я и, поскольку мантия была на мне, добавлять ничего не пришлось. Она глянула на синее сукно, сама себе кивнула и записала что-то вроде «уч. мага, млад.».

— Медный жетон, низший ранг, — сказала она. — Заказы твоего ранга помечены одной чертой. Полез не в свой ранг, гильдия за тебя не платит и не ищет. Сдох по глупости — сам виноват. Ясно?

— Ясно, — сказал я.

Формальности заняли меньше времени, чем разговор со стражником у ворот. Я поставил закорючку, отдал полсеребряного взноса, получил кругляш медного жетона с той же намалёванной зверюгой и стал, таким образом, самым молодым и самым недооценённым наёмником этого города. Ровно тем, кем хотел быть: человеком с законным правом ходить где угодно и объяснять это работой.

Пока она сыпала мне свои напутствия, я слушал вполуха и смотрел зал. Такие места я читаю быстро, как читают чужую артель по тому, кто где сидит. У дальнего стола резались в кости трое, крепкие, битые, с той ленивой уверенностью, какая бывает у людей, привыкших брать своё. Ближе, в одиночку, сутулился жилистый следопыт с луком у ноги и точил нож так, будто это была молитва. Два места пустовали, но за ними лежали чужие вещи, значит, хозяева вышли и вернутся. Компания как компания. Никто из них не глянул на меня дважды: ребёнок при стойке был для них частью мебели, и меня это устраивало полностью. Недооценённого не считают опасным, а того, кого не считают опасным, не считают вовсе.

— Оплату где получают? - спросил я, чтобы знать порядок.

— Заказ выполнил, доказательство принёс, заказчик подтвердил - касса вон, - она мотнула головой в угол, где за решёткой дремал толстяк. - Доказательство по каждой твари своё. По зверю - хвосты, уши, что в заказе прописано. Без доказательства оплаты нет, хоть ты клянись солнцем.

Про хвосты я запомнил особо. Доказательство, которое можно предъявить, не показывая, каким чудом ты добрался до места, - это была ровно та мелочь, из которых складывается чистая работа.

Доску я изучил не спеша, как изучают ведомость перед приёмкой. Заказы висели разные. Сопроводить обоз до соседнего оазиса. Вычистить колодец от какой-то твари, портящей воду. Найти пропавшего погонщика, живым или, по невысказанному подтексту, хотя бы объяснимым образом. Мелочь висела свежая, крупное разбирали быстро. А в нижнем углу, где бумага пожелтела и обвисла, доживал свой век старый заказ, к которому давно никто не тянулся.

Я прочёл его дважды.

Зачистить заброшенную деревню от расплодившихся шакалов. Оплата скромная, но не нищенская. Ранг низкий, одна черта. Дата на углу стояла старая, месяца три назад, а то и больше.

Заказ был хорош всем и потому подозрителен. Работа простая, деньги живые, ранг мой, конкурентов нет. Когда простая работа с живыми деньгами висит на доске кварталами и никто её не снимает, дело не в работе. Дело в том, чего в заказе не написано.

Я снял бумажку с крючка, подошёл к стойке и положил перед женщиной.

— Этот, — сказал я. — Почему висит?

Она даже не посмотрела на лист. Значит, спрашивали не я первый.

— Потому что до Сухого Лога не дойдёшь, — сказала она. — Деревня за обрывом. Был мост, мост сложился по весне. Теперь туда только птицей.

— А в обход?

— В обход неделю по осыпям, и всё равно упрёшься в тот же обрыв с другой стороны, — сказала она. — Никто не пойдёт неделю ради шакальих хвостов. Заказчик, старый Хабак, всё грозится подрядить артель на мост, да артель дороже деревни. Так и висит. Хочешь — бери, только через провал я тебя не понесу.

— Не хочу, — сказал я честно. — Спросил из любопытства.

— Любопытство до добра не доводит, — сказала она без всякого нажима, как говорят пословицу.

Я поблагодарил и вышел на солнце. Заказ я не взял и брать не собирался, пока не увижу собственными глазами тот обрыв и тот сложившийся мост. Но в голове у меня уже завелась и защёлкала одна простая мысль, из тех, что превращают чужую беду в чью-то возможность.

Деревня, до которой не дойти по земле. Заброшенная, значит пустая, с крышами и стенами. Обрыв, который держит людей снаружи не хуже любой стены. И один способ перебраться на ту сторону, недоступный никакому погонщику с артелью, но вполне доступный тому, у кого в зарослях у русла отдыхает белый транспорт с длинным рогом и упрямым характером.

Я купил ещё лепёшек в дорогу, вскинул мешок и пошёл к воротам. Город остался за спиной сытым, тёплым и совершенно ко мне равнодушным, и это было лучшее, что город мог мне дать.

Глава 13

Виталий встретил меня недовольным фырканьем из зарослей, но фырканье это было сытое, а сытое недовольство единорога стоит недорого.

Он стоял по колено в жёсткой зелени, бока округлились, грива промокла от росы. Часы моего отсутствия растянулись для него в полдня безделья, и он собирался высказать мне всё, что копил, пока я не сунул ему под нос связку румяных плодов.

Виталий замолчал на полуфыркании. Понюхал. Осторожно взял губами один, разжевал, замер, будто прислушивался к себе, и взял второй уже без церемоний.

— Где, — сказал Виталий с набитым ртом.

— На рынке, — сказал я. — Город богатый, еды навалом, магии тоже. Стража не пристаёт, на мантию всем плевать. Я записался в гильдию авантюристов.

— Ты? — Виталий перестал жевать. — В десять лет? В наёмники?

— В медные наёмники низшего ранга, — сказал я. — Это не про подвиги. Это про право ходить где хочу и говорить, что работаю. Жетон открывает двери, которые ребёнку с мешком закрыты.

— Циничный ты человек, аспирант, — сказал Виталий с уважением, дожёвывая третий плод.

— Прагматичный, — поправил я. — Циничный не купил бы вам фруктов.

Я сел на камень и разложил перед ним город, как раскладывают чертёж перед сборкой. Две магические гильдии, боевая и ремесленная. Воинская. Авантюристы. Караванная дорога, запруда, сытые лица. Виталий слушал внимательно, потому что информация о новой местности была для нас обоих единственной валютой, которой мы пока не бедствовали.

— Значит, обжились, — сказал Виталий. — Что дальше? Снимем угол в городе? У тебя жетон, у тебя деньги, у тебя легенда.

— В городе нельзя, — сказал я. — В городе вас Виталий Владимирович на запчасти разберут. Нам нужно место, куда людям хода нет, а нам есть.

— И у тебя уже есть такое место, — сказал Виталий. Он меня знал.

— Есть заказ, — сказал я. — Старый, невыполнимый. Деревня за обрывом. Сухой Лог. Была переправа, мост рухнул весной, теперь туда по земле не пройти никому. Заброшена, пуста, с домами и крышами. И полна шакалов, которые расплодились как раз потому, что людей нет.

Виталий поднял голову. Уши развернулись вперёд. Он тоже умел считать, пусть и без интерфейса.

— Место, куда никто не ходит, — сказал Виталий медленно.

— Место, куда никто не может дойти, — сказал я. — А мы можем. Ты через обрыв перекинешь нас так, как не перекинет ни один погонщик. Крыша, стены, вода где-то рядом, раз там жили. Шакалов вычистим. Заказ закрывать не будем. База нам обеспечена.

— А шакалы? — спросил Виталий. — Их много. Стая, если расплодились.

— Шакал — это не тварь, это собака, забывшая, на чей двор ей лезть не стоит, — сказал я. — Ты видел меня в деле. Я видел тебя. Твой фланг, моя дистанция. Разберёмся.

Виталий думал недолго. Мысль о крыше над головой после недели камня и пустыни перевесила осторожность, а осторожности у него и в лучшие дни было меньше, чем любопытства.

— Сначала смотрим мост, — сказал Виталий. — Одно дело слушать бабу за стойкой, другое - увидеть провал. Может, там пропасть, через которую и я не перепрыгну. Тогда весь твой план - красивая бумажка.

— Именно поэтому сначала смотрим мост, — согласился я. — Я не покупаю кота в мешке. Даже когда мешок - мой собственный.

Про мешок он не понял, а я не стал объяснять. Костяная коробочка лежала на дне, среди рогов, невзведённая, и мысль о ней я держал при себе, как держат при себе козырь, о котором за столом лучше помалкивать.

Взвёл я её, когда Виталий отошёл к воде на водопой и спиной ко мне пил из русла долго и шумно, как пьют лошади. Костяную коробочку я достал, отвернулся и на ощупь нашёл пусковую петлю плетения. Охранное плетение такого рода работает просто: настраиваешь его на замкнутый объём, показываешь ему свою собственную сигнатуру, чтобы оно на тебя не кидалось, и оставляешь ждать. Всякая чужая рука, всякий чужой захват внутри объёма - и серая нить срывается с воплём, вцепляясь в вора намертво.

Свою руку я плетению показал. Виталия показывать не стал - он в мешок не лазит и не полезет. А вот тому, кто ходит через дно и уносит по рогу, я решил устроить встречу. Взведённую коробочку я утопил в дальний угол, к рогам, туда, где темнота вязла под локтем. Если у сумки есть дверь, рано или поздно в эту дверь снова протянется рука. И тогда она попадёт не в тихий склад, а в захлопнувшийся капкан.

Ловушку я поставил, но радоваться заранее не стал. Я не знал, что за существо ходит через дно, а ставить капкан на того, чьих размеров не знаешь, - это способ узнать их болезненно. Поэтому взвёл, убрал и выкинул из головы. Захлопнется - услышу. Не захлопнется - значит, рано.

Выходить решили к ночи, чтобы к обрыву подойти в темноте и не мелькать на открытом месте. День отлежали в зарослях. Виталий пасся и дремал, я привёл в порядок снаряжение, проверил склянки, подтянул крепление глефы и заодно, отойдя за куст спиной к единорогу, пересчитал рога по утреннему счёту. Девяносто пять. Ни одного нового провала за сутки. То ли вор насытился двумя, то ли выжидал.

Ждать я умею лучше многих. Но и терпение - статья расхода, а расходы я учитываю все.

Резерв к вечеру ощутился чуть ровнее. Плескало по-прежнему, светлячок держался уже увереннее, но до полного возврата было ещё долго, и я честно записал себе: в бой идти на неполном баке. Это меняло тактику, но не отменяло её. Иногда всё, что можно сделать с плохими вводными, - это учесть их и не врать себе про запас, которого нет.

Солнце село. Виталий подставил бок.

— Залезай, транспорт подан, — сказал Виталий. — И держись. По ночным осыпям я не иноходец.

— По ночным осыпям ты мой единственный иноходец, — сказал я и полез наверх.

Глава 14

Обрыв мы услышали раньше, чем увидели: ветер, идущий из провала, дул иначе, чем поверху, с пустой гулкой ноткой, какая бывает только над большой пустотой.

Дорога к нему заняла полночи. Виталий шёл по осыпям осторожно, выбирая, куда ставить копыто, и один раз камень ушёл из-под него с грохотом, укатившись в темноту, и грохот этот падал долго, прежде чем стихнуть. Я на его спине замер, прислушиваясь к тому, как далеко внизу камень наконец нашёл дно. Далеко. Слишком далеко для успокоения.

Луна вышла к середине ночи и разложила всё по местам. Русло здесь врезалось в плато и обрывалось вниз рваным сколом. Дна не было видно, только темнота и по ней редкие блёстки - где-то далеко внизу всё-таки текла вода. По ту сторону, шагах в двадцати, плато поднималось снова, и на нём в лунном свете угадывались плоские крыши, стена, тёмные провалы окон. Сухой Лог. А между нами и деревней от края до края провала висели останки моста: два каменных быка, обломки настила на ближней трети и оборванные концы верёвок, качавшихся на ветру, как жилы на разделанной туше.

— Двадцать шагов, — сказал я. — Через такое ты перепрыгнешь?

Виталий подошёл к самому краю, вытянул шею, посмотрел вниз, потом на ту сторону. Долго молчал.

— Разбега нет, — сказал Виталий. — С места двадцать шагов через пропасть — это не прыжок, это красивое самоубийство с последующим объяснением на том свете, зачем я слушал мальчишку. Прыгать я не буду.

— Тогда план — красивая бумажка, — сказал я. Я не давил. Признавать провал вводной дешевле, чем тащить в неё живого напарника.

— Прыгать не буду, — повторил Виталий. — А переправу сделаю. Ты мыслишь как маг: сила, бросок, преодоление. А надо мыслить как лошадь: где поставить ногу.

Он отошёл от края и заговорил, и в голосе его прорезался тот самый инженер, который год назад чертил портальный круг по памяти о чужих формулах. Мост не нужен, сказал он. Мост - это для телег, для людей, для того, чтобы ходили многие и постоянно. Нам нужна переправа для двоих, скрытная, такая, чтобы её не было видно с обеих сторон и чтобы разобрать её можно было за собой. Не строить поверх провала, а перекинуть понизу, от быка к быку, там, где старые опоры ещё держат.

— Твоя Водяная нить, — сказал Виталий. — Ты ей рога режешь как струной. А если не резать, а морозить? Натянуть нить от опоры к опоре, дать ей влаги из русла снизу и проморозить в жгут. Лёд на нити. Верёвочный мост, только вместо пеньки — струна, вместо досок — наледь. Тонко, незаметно, а держит.

— Лёд на солнце потечёт, — сказал я, проверяя его на прочность, как проверяют расчёт коллеги.

— А ты его на день убирай, — сказал Виталий. — В том и смысл. Мост стоит всегда, потому и виден всем. Наша переправа стоит, только когда мы на ней, а днём это две тонкие нити, которые с двадцати шагов не разглядишь. Кто станет искать мост там, где моста нет?

Я прикинул. Идея была дерзкой и наполовину его, наполовину моей, что всегда получалось у нас лучше всего. Водяная нить девятого уровня умела быть и струной, и пилой. Проморозить натянутую нить, нарастить на ней лёд слоями, дать ему схватиться за старые быки - это было в пределах навыка. Хрупко, да. Но нам не гонять по нему табуны. Нам пройти двоим, налегке, держась за протянутый выше страховочный жгут.

— Резерв неполный, — сказал я вслух, потому что врать напарнику про запас — последнее дело. — На такую работу и на бой в один вечер меня может не хватить.

— Тогда сегодня переправа, ночёвка на той стороне, шакалы завтра со свежими силами, — сказал Виталий. — Я тебя не гоню в драку пустым. Мне живой маг нужнее мёртвого героя.

— Красиво излагаешь, — сказал я. — Особенно про мёртвого героя. Прямо в надгробную грамоту.

— Год без собеседников, аспирант, — сказал Виталий. — Начнёшь и не такое излагать. Работай, философ.

На переправу ушло больше сил, чем я планировал, и почти всё терпение, что у меня было. Я лёг на край, свесился и потянул Водяную нить вниз, к дальним блёсткам воды. Нить дрожала - резерв кривлялся, - и первую я упустил, она сорвалась и растаяла на полпути. Со второй попытки я дотянулся до влаги, поднял её тонким жгутом и натянул через провал, от нашего быка к дальнему. Потом пустил по нити холод.

Лёд пошёл нарастать слоями, схватывая нить в жёсткий белый трос, и в лунном свете над пропастью протянулась светящаяся струна, тонкая и невозможная. Вторую нить я кинул выше, для рук. Работа сожрала половину того немногого, что оставалось в баке, и к концу пальцы у меня дрожали не хуже нити.

— Держит? — спросил Виталий, тронув наледь копытом.

— Проверяй осторожно, — сказал я. — Расчёт на двоих налегке, а не на прыжки радости.

Виталий ступил на ледяной трос первым - легче было потерять транспорт, чем наездника, так он сам рассудил, и я не спорил с его арифметикой. Он шёл медленно, ставя копыта одно за другим, пробуя каждый шаг, и наледь под ним поскрипывала, но держала. На середине он замер, качнулся, поймал равновесие и пошёл дальше. На той стороне обернулся.

— Живой, — сказал Виталий. — Иди. Только не смотри вниз. А то, чего доброго, вниз начнет смотреть в тебя.

Я прошёл следом, держась за верхнюю нить, чувствуя, как под ногами прогибается невозможный лёд, а под ним двадцать шагов пустоты. На середине ветер толкнул в бок, я перехватил жгут крепче и заставил себя думать не о пропасти, а о распределении веса, как учил меня когда-то не единорог, а собственный страх. Дошёл. Ступил на твёрдое плато Сухого Лога и позволил себе один-единственный длинный выдох.

Позади нас над провалом тихо светилась ледяная струна. Разобрать её за собой можно было одним движением тепла, и в этом была вся её прелесть: переправа, которой нет для всех, кроме нас двоих.

Впереди, в лунном свете, лежала мёртвая деревня. И в её тишине что-то уже нас услышало.

Глава 15

Первый вой поднялся слева, из-за ближней стены, и был он не собачий, а с той захлёбывающейся истерической ноткой, от которой у любого живого существа шерсть встаёт по хребту. Ему ответили справа, потом впереди.

— Виталий, — сказал я тихо, снимая глефу со спины. — Это не шакалы.

Из-за угла ближнего дома выкатились в лунный свет твари. Крупнее шакала, поджарые, с покатой спиной и тяжёлой горбатой холкой, с мордами, будто вечно скалящимися в чужой злой ухмылке. Гиены. Стая гиен, обжившая пустую деревню, и было их не пяток, как рисовало моё воображение под словом «расплодились», а куда больше. Они выходили из проулков, из окон, из-под обвалившихся навесов, стягиваясь к нам полукругом, и вожак - тяжёлый, с рваным ухом - не спешил. Он ждал, пока сойдутся все.

Неполный бак, темнота, чужое место и стая, которая умеет считать не хуже меня. Плохо. Но плохо не значит безнадёжно, а безнадёжного я ещё не видел.

— Спину к сараю, — сказал я. — Ты держишь фланг и тыл, я держу перед. Не лезь в середину, работай с краю, рогом и копытом. Бьём по одной, не пытаемся успеть везде.

— Знакомая песня, — сказал Виталий и попятился к глухой стене, разворачиваясь грудью к проулку. — Только в этот раз без комиссии.

Вожак прыгнул первым, и с этого прыжка всё превратилось в одну долгую злую работу.

Молниями в толпу я не швырялся: на это не было ни резерва, ни смысла, широкий удар только спалил бы остаток и разозлил остальных. Я бил точно, по одной цели за раз. Первую гиену, прыгнувшую на Виталия сбоку, снял Телекинезом - не убил, а сбил в полёте, свернул ей траекторию, и она с визгом впечаталась в стену. Вторую встретил глефой: руна молнии на древке коротко треснула, разряд прошёл по лезвию, и удар, который сам по себе был бы просто рубящим, добавил твари судорогу и запах палёной шерсти.

Виталий работал с фланга страшно и красиво. Единорог - это не лошадка из книжки. Это полтонны мышц с копытами, дробящими кость, и рогом, который входит в бок твари как шило в мешок. Он не метался. Он стоял углом к стене, принимал тех, кто заходил сбоку, бил рогом на выпаде и добивал копытами то, что падало под ноги. Гиены, привыкшие драть добычу гуртом, впервые встретили добычу, которая огрызалась с двух сторон разом и не давала себя окружить.

Я поймал ритм. Толчок кольца - сбить прыгуна. Глефа с разрядом - принять того, кто ближе. Восприятие маны держало картину целиком: я чувствовал, откуда заходит следующая, раньше, чем видел её глазами. Дважды я цеплял холодом Водяной нити передние лапы тем, кто разгонялся: не убить, а сорвать разгон, превратить прыжок в кувырок под копыта Виталию.

Бак пустел быстрее, чем стая. К середине драки я перешёл на глефу почти целиком, сберегая последние капли на толчки в решающий момент. Такой момент пришёл, когда две гиены зашли на меня разом, спереди и сбоку. Переднюю я принял на древко, а на боковую резерва уже не осталось - и её встретил Виталий, вылетев из-за моей спины и вбив рог твари под лопатку с тем деловым хаканьем, с каким колют дрова.

— Должен будешь, — выдохнул Виталий.

— Запишу, — выдохнул я в ответ.

Перелом наступил, когда пал вожак с рваным ухом. Я снял его связкой, которую держал в уме с начала боя: холод под лапы, чтобы сорвать прыжок, и, пока он выправлялся, - глефа с полным разрядом руны, вложив в неё почти всё, что оставалось. Разряд прошёл сквозь тварь, лунный сумрак на миг стал синим, и вожак рухнул, дёргаясь.

И в ту же секунду перед глазами вспыхнуло разом несколько строк.

[Получен навык: Древковое оружие - ур. 1]

[Уровень повышен]

[Физическая мощь +2]

[Ловкость +2]

[Мана +1]

Строки я обычно смахиваю не глядя, но эти пришлись на редкую паузу: стая на миг застыла, потеряв вожака, а тело в тот же миг перестало быть измотанным. Это трудно передать словами. Будто кто-то долил в опустевший бак свежего до половины, разжал сведённые плечи и вправил дыхание. Усталость откатила, резерв качнулся вверх, а в руках, державших глефу, впервые появилось не заученное, а понятое: где у древка точка опоры, каким концом встречать, как перевести удар в следующий одним поворотом кисти. Оружие вдруг стало продолжением руки, а не палкой, которой я неловко машу.

Стая без вожака - уже не стая. Уцелевшие сломались разом и кинулись врассыпную, в проулки. Раньше я бы их отпустил: гоняться за беглянками в темноте на пустом баке - глупость. Но бак больше не был пустым, а руки просили работы, которую только что научились делать.

— За ними, — сказал я. — Ни одной. Уйдут - вернутся, а мне тут жить.

Дальше был не бой, а охота. Виталий рванул наперерез, отрезая беглянок от дальнего проулка, и гнал их обратно, на меня, на свет луны, на открытую площадь. Я встречал их с глефой уже иначе, чем в начале: коротко, точно, разворачивая древко там, где раньше замахнулся бы всем корпусом. Одну снял с разбега, поймав на выпаде под горло. Другую пришпилил к стене, когда она метнулась мимо. Третью Виталий вбил копытами в землю и придержал, пока я не подошёл. Мы прошли деревню насквозь, из проулка в проулок, выбивая их по одной, загоняя в тупики между глухих стен. Восстановленный резерв я тратил уже без оглядки: Телекинез сбивал бегущих, холод стелил под лапы, глефа заканчивала. К тому времени, как последняя тварь заскулила в углу двора и стихла под рогом, над деревней снова стояла тишина.

Ни одна не ушла. Я обошёл тела, пересчитал: все до единой. Пусть за обрывом, но чисто.

Только Виталий тяжело водил боками, да где-то капала кровь с рога.

Мы стояли посреди залитой луной площади, среди тел, и оба тяжело дышали.

— Живой? — спросил я.

— Поцарапали холку, — сказал Виталий. — Ерунда. У тебя кровь на щеке.

Я потрогал. Чужая.

— Тогда за дело, — сказал я. — Пока не остыли и пока на запах не пришёл кто покрупнее.

Заказ на этих тварей висел в гильдии, но сдавать его я не собирался. Хвосты за медяки и неизбежный вопрос, каким чудом мальчишка перебрался через провал, стоили дороже, чем те медяки. Гиена мне была нужна не хвостами. Шкуры пойдут на подстилки, на сумки, на всё, чем хорошо застелить и завесить голое жильё. Клыки и когти возьмёт зачарователь. А внутренности - железы, желчь, кое-что ещё - для алхимика чистое золото, и год у Бомбара научил меня, что где в ушах лежит.

Разделывал я ножом сноровисто, откладывая ценное в тряпицы, а тряпицы - в мешок, к рогам и заряженной ловушке, и старался не думать, что кладу свежую добычу туда, откуда что-то повадилось таскать. Об этом потом. Виталий стоял в карауле, поводя ушами на тёмные проулки.

— Точно все? — спросил я, не поднимая головы.

— Все, — сказал Виталий. — Ни одна не дышит. А вот падальщики покрупнее на такой запах прийти могут. Заканчивай и уходим под крышу.

Закончив, мы подняли головы и осмотрелись по-настоящему. Площадь, колодец посередине - вода, значит, есть, это я отметил первым делом. Дома вокруг, пустые, с провалами окон, но со стенами и, местами, с крышами. Деревню бросили не так давно, брошенное не успело развалиться. А по одну сторону площади стоял дом добротнее прочих, каменный понизу, с широкой трубой и пристроенным большим сараем. Над его дверью, выцветший, но узнаваемый, висел знакомый мне до боли знак: ступка с пестиком.

— Дом алхимика, — сказал я, и что-то во мне, впервые за много дней, отпустило. — Труба, значит очаг и вытяжка. Сарай под мастерскую и под тебя. Колодец в двух шагах.

— Дом с трубой, — сказал Виталий устало и почти нежно. — Аспирант, за такое я тебе многое прощу.

Мы перешли площадь. Дверь была цела и заперта на простую щеколду изнутри, я отжал её ножом через щель между створкой и косяком. Внутри пахло пылью, мышами и застарелой химией - запахом, роднее которого для меня в этом мире было мало что. Хозяин уходил не в спешке: посуда прибрана, стол на месте, лавки у стен, только пыль да мышиный помёт по углам. Я переступил порог бывшей мастерской и понял, что впервые с той секунды, как шагнул в портал, у меня снова есть крыша, стены и место, которое можно назвать своим.

Пусть временно. Пусть за обрывом, в мёртвой деревне, на чужом краю чужого мира. Свои стены - это уже кое-что. А с этим я работать умею.

Глава 16

Утро в Сухом Логе началось с того, что я вынес во двор первую гиенью шкуру и растянул её на жердях мездрой к солнцу, точь-в-точь как видел у кожевника на городском рынке.

Память у меня цепкая на чужую работу. Один взгляд на то, как мастер правит шкуру, натягивает её ровно, скоблит остатки мездры и подставляет солнцу, - и вот уже я повторяю движения, будто сам всю жизнь этим занимался. Шкур было много. Я развесил их вдоль стены сарая длинным пыльно-серым рядом, и деревня, ещё вчера мёртвая, начала понемногу обрастать признаками того, что в ней снова кто-то живёт.

Дом изнутри оказался лучше, чем сулила ночь. Одна большая комната-мастерская с очагом и вытяжкой под трубой, за ней клетушка со сгнившей лежанкой, которую я тут же выволок на выброс, и низкая пристройка, где хозяин, судя по полкам, держал припасы. Мыши пировали тут не первый месяц, но стены стояли крепко, крыша не текла, а каменный низ держал прохладу даже к полудню.

Я убирался. Не потому, что люблю чистоту ради чистоты, а потому, что грязь - это спрятанные потери: в мусоре тонет полезное, а в бардаке не найдёшь нужного в тот момент, когда оно спасает шкуру. Вымел, выскреб, протёр. Мышиные гнёзда вынес, дыры заткнул камнем и глиной. Виталий наблюдал за мной из дверного проёма с видом прораба, которому нечего делать, кроме как оценивать чужой труд.

— Ты убираешься как одержимый, — сказал Виталий.

— Я убираюсь как человек, который однажды искал противоядие в темноте и не нашёл, потому что оно закатилось под хлам, — сказал я. — Один раз хватило.

Главным сокровищем оказался алхимический инструмент. Хозяин, уходя, не потащил с собой тяжёлое: остались реторты, ступки трёх размеров, весы с погнутым коромыслом, которое я тут же выправил, стеклянные и глиняные сосуды, треноги, горелка под спиртовку, набор ножей и лопаточек. Половина требовала чистки, четверть - починки, но это была настоящая мастерская, а не жалкий походный набор в моей поясной сумке. Я разобрал всё, перемыл, рассортировал по назначению и расставил так, чтобы каждая вещь лежала там, где рука сама её найдёт.

Таскал я в тот день много и тяжело: выволакивал гниль, ворочал столы, перекладывал камни для очага, носил воду от колодца бадьями. И где-то к вечеру, поднимая особенно неподъёмную дубовую колоду под верстак, я почувствовал знакомый толчок изнутри.

[Физическая мощь +2]

Тело растёт от того, что его нагружаешь. Никакой магии, чистая механика: мышца, которую рвёшь работой, отстраивается крепче. За неделю переходов, боя и вот этой ломовой уборки я нагрузил себя так, как не нагружал месяцами тихой учёбы в Гронхольме. Организм это отметил и выставил счёт в мою пользу.

Свежие части гиен ждать не могли. Внутренности портятся быстро, а я не для того потрошил стаю в лунном свете, чтобы дать добыче стухнуть. Железы и желчь я пересыпал солью и залил остатком спирта из хозяйских запасов - грубая консервация, но до нормальной обработки они так дотянут. Клыки и когти вычистил, высушил, сложил отдельно. Работа была муторная и вонючая, Виталий из сарая громко фыркал на запах и советовал открыть все окна разом, а лучше и стены.

К вечеру я взялся за сарай для него. Вычистил старое сено и навоз прежних хозяйских коз, набросал свежей травы, что натаскал из низины у русла, проверил, не течёт ли крыша над тем углом, где Виталий собрался спать. Единорог придирчиво обошёл своё новое стойло, потыкал носом в стены, попробовал на зуб пучок травы.

— Жить можно, — вынес вердикт Виталий. — Сквозит в северном углу.

— В северном углу будешь стоять головой к югу, — сказал я. — Все проблемы северного угла решаются разворотом.

Под вечер мы обошли деревню целиком, при свете, без гиеньего воя за спиной. Дворов пятнадцать, площадь с колодцем, пара улочек. Дома стояли по-разному: какие покрепче, с целыми крышами, какие уже просели и пустили внутрь дождь и зверьё. Я запоминал крепкие: пустой дом с целой крышей - это склад, мастерская или укрытие, смотря по нужде, а нужды у нас впереди было много. В одном дворе нашёлся заброшенный курятник, в другом - каменный погреб с прохладой, в котором отлично встанут припасы и не потекут зелья. Деревня, если смотреть на неё не как на кладбище, а как на хозяйство, оказалась богатым наследством, которое кто-то бросил, а мы подобрали.

За крайними домами обнаружилась настоящая находка: старый сад, одичавший, но живой. Кривые яблони, что-то вроде груш, кусты, увешанные тёмной ягодой. Плоды были мелкие и полудикие, но их было много, и Виталий немедленно объявил сад своей вотчиной и сунулся мордой в ближнюю яблоню прежде, чем я успел сказать хоть слово.

— Тут я поселюсь, — объявил Виталий с набитым ртом. — Формально в сарае, фактически здесь.

— Формально ты транспорт, фактически нахлебник, — сказал я. — Но сад заслуженный. Ешь.

Сад я тоже занёс в актив. Свежие плоды в пустыне - это не лакомство, это здоровье, а здоровый единорог возит дальше и дерётся злее больного. Плюс кое-какие из этих одичавших ягод я узнал по трактату Бомбара: не еда, а сырьё. Их я решил собрать отдельно, когда дойдут руки.

На дальнем краю деревни стояла кузня. Я толкнул низкую дверь и вошёл в остывшую темноту, пахнущую окалиной и старым углём. Горн, наковальня, стойка с инструментом, кое-что из готового железа по стенам. Я взял в руки один клинок, другой, серп, дверную петлю. Работа была так себе: деревенский кузнец знал ремесло, но без огонька, ковал ровно то, что нужно крестьянину, и ни на волос лучше. Мне это железо было не нужно.

Но кузня осталась кузней. Горн, наковальня, инструмент. Я постоял в её темноте дольше, чем требовало дело, провёл ладонью по холодной наковальне и поймал себя на мысли, которую не стал додумывать до конца. Сюда я ещё вернусь. Не сегодня. Но вернусь непременно.

— Идём, — сказал я вслух, больше себе, чем Виталию. — Стемнело.

Мы вернулись в дом алхимика, где уже пахло чистотой, солью и подсыхающими шкурами, и впервые за долгую неделю я уснул под крышей, которую мог назвать своей.

Глава 17

Виталий обнаружил книги на второй день, и обнаружил их так, как умеет только скучающий единорог с тридцатью с лишним годами человеческой жизни за спиной: сунув нос куда не просят.

Я услышал из мастерской грохот, потом сдавленное лошадиное ругательство, и вошёл в дальнюю клетушку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Виталий выпутывает рог из завала. Оказалось, за отставшей циновкой в стене прятались книжные полки, а Виталий, почесавшись о стену боком, обрушил на себя половину библиотеки владельца дома.

— Там книги, — сообщил Виталий с достоинством существа, только что павшего под книгами. — Много.

Книг было десятка три. Я разложил их на чистом столе и перебрал одну за другой, и руки у меня, не стану скрывать, чуть подрагивали от жадности. Половину названий я знал. Пару трудов я уже читал у Бомбара, ещё несколько были того уровня, до которого я в Гронхольме не дорос, - старшие ступени, зачарование по алхимической основе, работа с редкими реагентами. Настоящее богатство, которое хозяин не унёс просто потому, что книги тяжелы, а через провал их не потащишь.

Виталий поддел носом ближайший том и уставился на название.

— Что написано?

— «Основы перегонки и очистки».

— Тогда пиши мне местные буквы.

Я оторвался от книги.

— Зачем?

— Жить посреди библиотеки и каждый раз звать переводчика нерационально. Алфавит, произношение, основные слова и десять минут разговора по-местному в день. Дальше разберусь сам.

Я взял чистый лист, выписал местные буквы, рядом записал их произношение русскими буквами и добавил два десятка самых нужных слов. Книги подходили для самостоятельной учёбы: смысл подписей подсказывали рисунки посуды, растений и перегонных кубов.

Виталий прижал лист копытом и принялся сверять его с названиями на корешках. К обеду он уже без подсказки узнавал половину букв, после чего отложил лист и вернулся к проекту, к которому всё равно тянулся, как язык к больному зубу.

— Я тут подумал, — сказал Виталий, устраиваясь в дверях сарая с видом человека, севшего за большой проект. — У меня теперь есть крыша, покой и время. Займусь-ка я снова расчётами.

— Какими расчётами, — сказал я, не отрываясь от книг, хотя прекрасно знал какими.

— Обратной дорогой, — сказал Виталий. — Тот круг вытащил меня оттуда сюда. Значит, теоретически, круг может утащить и обратно. Мне нужно только вспомнить геометрию, восстановить формулу и понять, где я в прошлый раз ошибся с оболочкой.

— В прошлый раз ты ошибся так, что вместо дивана оказался в южной пустыне, — сказал я. — А в этот раз промахнёшься так, что окажешься в желудке у чего-нибудь голодного.

— Оптимизма в тебе, аспирант, как воды в этой пустыне, — сказал Виталий и погрузился в свои воображаемые чертежи, чертя копытом по пыли какие-то дуги.

— Только у дома не черти, — добавил я. — Начертишь копытом действующий контур, случайно замкнёшь на живом мне, и будем мы с тобой куковать в твоей Москве вдвоём, я в мантии, ты рогом в люстру.

— Я всё черчу вчерне и без активации, — оскорбился Виталий. — За кого ты меня держишь.

— За существо, которое один раз уже начертило вчерне и за пол мира от старта и совсем не там где планировало, — сказал я.

Виталий сделал вид, что не услышал, и с удвоенным усердием заскрёб копытом. Пусть чертит. Его расчёты пока были не опаснее детских каракуль, а занятого Виталия рядом иметь спокойнее, чем скучающего. Я вернулся к книгам.

И среди них нашёлся трактат, ради которого стоило обрушить на себя всю полку. Толстый, в потёртой коже, с длинным названием о полезных частях животных и магических тварей. Справочник алхимика по сырью. Я сел с ним у окна и стал листать, и первым делом, разумеется, нашёл главу про гиен.

Трактат не разочаровал. Про гиенью желчь там было сказано, что она годится в основу зелий выносливости. Про определённые железы - что они дают силу реакциям, где нужно резкое, злое действие. Про клыки - зачарование на устрашение. Всё, что я вырезал в лунном свете наугад, по памяти о лекциях Бомбара, оказалось верным, и даже больше: половину полезного я по неопытности недобрал. В следующий раз буду знать. А следующий раз в мире, полном тварей, наступает всегда.

Меня повело. Есть у меня эта черта: когда работа сходится, я перестаю замечать время. Я вытащил законсервированные части гиен и засел за обработку по трактату, страница за страницей, реакция за реакцией.

Три дня я почти не выходил из дома алхимика.

Обработка сырья - работа кропотливая и не без комизма. В первый же день я перепутал последовательность и получил вместо вытяжки нечто, что зашипело, вспенилось и полезло из реторты с такой скоростью, что я едва успел отскочить, а Виталий, сунувшийся на шум узнать, не горит ли дом, получил порцию зелёной пены точно на морду и потом полдня ходил обиженный, с зелёным пятном на белом, отмывая его в колодезной воде и бормоча, что в приличных лабораториях над входом вешают табличку про технику безопасности. На второй день у меня взорвалась склянка, которую я перегрел, и я узнал, что потолок дома алхимика уже носит следы таких же взрывов от прежнего хозяина - целое созвездие бурых пятен, к которому я скромно добавил своё, и подумал, что коллега, где бы он ни был, меня поймёт. На третий я уже работал ровно, и руки помнили движения раньше головы.

[Алхимия: применение засчитано]

Строчки о росте навыка приходили каждый день, скупо, по одной, в конце дня, когда я подводил итог сделанному. Навык рос от повторений, как ему и положено: молодая ветка тянется от того, что её нагружаешь.

К концу третьего дня у меня была полка. Настоящая полка алхимика: ряды баночек, коробков, склянок и мешочков, подписанных моей рукой. Вытяжки, порошки, сушёные железы, толчёные клыки. Из одной перебитой стаи вышло сырья на добрую сотню зелий, а то и больше. Я сидел перед этой полкой, пил кислый травяной отвар вместо чая и листал трактат дальше, уже без спешки, ради удовольствия.

И долистался до главы про единорогов.

Читал я её вслух, потому что рядом стоял единорог, а не поделиться таким было выше моих сил.

— «Единорог, — прочёл я. — Тварь редкая, нрав имеет скверный, к людям недоверчива, злопамятна и упряма».

— Клевета, — сказал Виталий из сарая.

— «В неволе не живёт, к работе не приучаема», — продолжил я.

— А вот это правда, — сказал Виталий. — К работе я себя приучил сам и исключительно добровольно.

А потом я дошёл до строчек про рог, и голос у меня сам собой сел.

Глава 18

Про рог в трактате было написано коротко, но так, что я перечитал абзац трижды, и с каждым разом внутри у меня всё отчётливее щёлкал счёт.

Измельчённый рог единорога, говорилось в трактате, есть сильнейший усилитель. Добавленный в зелье, приготовленное на подходящей основе, он многократно возвышает его действие, очищает состав и делает эффект надёжнее и сильнее. Редчайший и драгоценнейший ингредиент, писал автор, доступный лишь единицам, ибо где взять рог единорога тому, кто не готов положить жизнь на охоту за тварью, которую и найти-то почти нельзя.

Я поднял глаза от книги. В сарае стоял живой источник редчайшего и драгоценнейшего ингредиента и с философским видом жевал одичавшее яблоко. В мешке у меня лежало девяносто пять этих ингредиентов, пронумерованных засечками. А отрастали они, напомню, за десять ударов сердца от чистого среза под корень.

— Виталий Владимирович, — сказал я осторожно. — Тут про твой рог.

— Хорошее, надеюсь? — спросил Виталий. — После «злопамятна и упряма» я заслужил что-нибудь лестное.

— Тебе понравится, — сказал я. — Твой рог, оказывается, драгоценнейший алхимический ингредиент. Толчёный, усиливает любое зелье на его основе. Очищает, возвышает, делает надёжнее.

Виталий перестал жевать. В его глазах я увидел ту же мысль, что билась в моих, только с другой стороны прилавка.

— То есть ты садист, — сказал Виталий медленно, — рассматриваешь единственного соотечественника, мясную ферму драгоценнейших ингредиентов?

— Только в случае крайней необходимости Виталий Владимирович, — заверил я. — Вы ведь сами предлагали использовать ресурс своего черепа как батарейки в вашем импровизированном метрополитене. Да и для целей науки исследовать такой феномен - дело крайне благородное.

— Наука, — проворчал Виталий. — Знаю я твою науку. Она начинается со «сварю-ка я пробное зелье», а заканчивается тем, что у меня истощение, обезвоживание и куча неизвестных побочек, а у тебя капитал, на который можно купить этот городок с потрохами.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Твоя голова цела, в науке прорыв, гранты как с неба посыпятся. Назови это симбиозом, тебе как естественнику ближе.

— Симбиоз, — сказал Виталий с горечью. — Симбиоз лошади и лесопилки.

Я не стал спорить. По-своему он был прав, и правота эта меня совершенно устраивала. Живой станок, производящий драгоценнейший ингредиент по десять ударов сердца за штуку, отросток за отростком, без боли и без убыли, - такого не было ни у одного алхимика в этом мире и, подозреваю, никогда не будет. Трактат прямо писал: рог берут ценой жизни твари. А я брал его ценой одного недовольного фырканья. Разница между этими двумя способами добычи и была моим главным активом, и я знал ему цену куда лучше, чем автор трактата.

Была там и сноска, мелкая, в две строки, и я прочёл её тоже. Рог единорога, писал автор, применяется также при создании магических предметов, но подробности сего выходят за рамки настоящего труда. И всё. Ни слова больше. Автор захлопнул дверь ровно там, где начиналось самое интересное, и я мысленно занёс эту дверь в список тех, что мне ещё предстоит открыть. Позже. Сначала - зелья.

Я снова взялся за трактат, теперь уже как за рабочий чертёж, и стал искать, что можно сварить на гиеньем сырье. Нашёл быстро. Зелье силы: основа - гиенья железа, та самая, что дарит реакции резкое действие, плюс несколько трав, часть которых росла в нашей же одичавшей низине, часть нашлась на полке покойного хозяина. Рецепт был несложный, а сырья у меня было столько, что грех не потренироваться. Простое, ходовое зелье, которое всегда в цене: сила нужна и наёмнику, и грузчику, и караванщику. Начну с того, что легко продать, а редкое приберегу на потом.

Варить зелья по книге и варить их руками - две разные науки, и вторую я осваивал через провалы.

Первое зелье я передержал на огне, и оно свернулось в бурый комок. Второе снял слишком рано, не дал реакции дойти, и получил мутную водичку без всякой силы. Третье загубил, потому что отвлёкся на Виталия, который заглянул спросить, не пахнет ли гарью, - пахло, ещё как. Четвёртое просто вылил, потому что оно смотрело на меня из склянки таким цветом, каким приличное зелье силы смотреть не должно.

— Четыре в помойку, — подытожил Виталий, заглядывая через плечо. — Наука требует жертв, но обычно не в таком количестве.

— Наука требует брака на старте, — сказал я. — Брак - это плата за руку. Кто не запорол первых четырёх, тот запорет пятое, когда будет дороже.

С пятого пошло. Рука поймала момент, когда снимать, глаз научился читать цвет, нос - ловить готовность по запаху. К ночи передо мной стояло полтора десятка склянок с ровным, честным зельем. Я взял одну и всмотрелся в неё через концентрацию, вызывая систему на осмотр предмета.

[Слабое зелье силы - временно повышает Физическую мощь на 2 ед.]

Слабое, но настоящее. Пятнадцать рабочих зелий из одной перебитой стаи, и это ещё без главного козыря.

[Алхимия: уровень повышен]

Навык щёлкнул вверх - за пятнадцать сваренных зелий, за руку, которую я наконец поставил. И вот теперь, когда рука встала, настало время козыря.

Я достал из мешка один рог. Номер сорок с чем-то, засечки в темноте не разглядеть. Положил его на разделочную доску, взял тяжёлый пест и принялся толочь. Рог поддавался туго, крошился белой костью, потом шёл в порошок, тонкий и чуть светящийся, будто в нём осталась память о том, из чьей головы он рос. Виталий сладко похрапывал в сарае, пока из него делали лекарство.

Первую же щепоть порошка я добавил в следующую варку. И реакция изменилась на глазах.

Глава 19

Зелье с порошком рога вело себя иначе с первой секунды: там, где обычный состав тускло булькал, этот вспыхнул изнутри чистым светом, реакция пошла ярче, злее, собраннее, и запах вместо кислой гиеньей вони сделался почти свежим.

Я снял склянку с огня, дал отстояться и всмотрелся в неё. Зелье было не мутным, как прежние, а прозрачным, с ровным золотистым свечением. И система, стоило мне на нём сосредоточиться, откликнулась строкой, какой я ещё не видел, а следом второй.

[Создано отличное зелье]

[Алхимия: уровень повышен на 2]

Сразу на два. Достижение за качество, скачок за то, что я не просто повторил рецепт, а поднял его на новую ступень. Порошок рога сделал за меня половину работы, превратив ученическую варку в мастерскую.

Виталий всего этого не видел. Он спал в сарае, и это было к лучшему: чем меньше он думает о том, во что превращается толчёный рог в моих руках, тем спокойнее нам обоим. Пусть считает, что рог у него один в проекте и один в обороте, как условились. То, что в мешке лежит без малого сотня, а один из них уже светящимся порошком уходит в мои склянки, - знание не для него. Не из злого умысла. Просто есть активы, которые тем целее, чем меньше о них знает даже совладелец.

Порошок рога, стоило ему попасть в горячий состав, вспыхивал коротким светом, и первую варку я едва не запорол потому, что засмотрелся на это свечение, как ребёнок на фейерверк, и чуть не передержал. Со второй меня прошиб холодный пот: свет полыхнул в окне так ярко, что я испугался, не разбудил ли единорога, и полминуты стоял, прислушиваясь. Из сарая доносился ровный сытый храп. Я выдохнул, завесил окно старой шкурой и дальше варил в полутьме, при одной горелке, чтобы ни один отблеск не выдал наружу, чем именно я тут занимаюсь ночь напролёт.

Дальше я работал уже на одном порошке, добавляя его в каждую варку. Скачков по два уровня больше не было - система, как всегда, платила щедро только за первый раз, за открытие, а дальше держала ровную цену за повторение. Но зелья выходили одно чище другого. Порошка из одного рога хватило надолго: я подсыпал его щепотью, экономно, и вёл варку за варкой, пока за окном не начало сереть.

На тридцать третьем зелье порошок кончился.

Я это заметил не сразу - просто последняя щепоть ушла в котёл, а новой на доске не было. Толочь ещё один рог посреди ночи я не стал: глаза слипались, руки к утру дрожали уже не от магии, а от усталости. Зато последнее зелье, тридцать третье, вышло венцом всей ночи. Я осмотрел его через систему, ожидая привычную строку, и брови у меня сами поползли вверх.

[Отличное зелье силы - временно повышает Физическую мощь на 5 ед. и Ловкость на 2 ед.]

Не просто сильнее слабого больше чем вдвое - оно ещё и цепляло ловкость, чего в исходном рецепте не было и в помине. Порошок рога не усиливал зелье, он его достраивал, добавлял свойства, которых в основе не заложено. Та самая сноска про магические предметы вдруг заиграла новым смыслом, но об этом я думать себе запретил: думать надо на свежую голову, а моя голова просилась в лежанку.

[Алхимия: уровень повышен]

Последний за ночь щелчок навыка я принял уже сквозь зевоту. Убрал зелья на полку, отдельно слабые, отдельно отличные, задул горелку и рухнул спать, не раздеваясь, прямо в мантии, потому что снимать её не было сил.

Проснулся я поздно, от солнца в глаза, и первое, что понял, - слабости больше нет. Той самой, плескавшей неделю, что превращала резерв в бочку на телеге. Я сел, прислушался к себе, поднял на пробу светлячок. Он вспыхнул ровно, ярко и держался столько, сколько я хотел, без дрожи и жёлтых мельканий. Резерв тёк как раньше, полный и послушный. Организм догулял свой откат и вернул всё, что брал в кредит.

— С возвращением в строй, — сказал я сам себе и, кажется, впервые за неделю по-настоящему улыбнулся.

Проверка полки показала итог ночи: без малого полсотни зелий, пятнадцать слабых на чистом гиеньем сырье и тридцать три отличных, на роге. И одно неотложное обстоятельство, портившее всю идиллию: еда кончалась. Лепёшки зачерствели, мясо доели, финики ушли ещё вчера. Дом у нас теперь был, а вот запасов в нём не водилось.

— Собираюсь в город, — объявил я, разбирая полку и решая, что брать на продажу. — За едой и за ингредиентами.

Виталий тут же высунулся из сарая, где всё утро что-то чертил копытом в пыли.

— Раз идёшь, — сказал Виталий, — захвати мне чего-нибудь для дела.

— Для какого дела? — спросил я, хотя знал.

— Для расчётов, — сказал Виталий с достоинством. — Мне нужна проволока. Медная, тонкая. И, если найдёшь, что-нибудь вроде мела или угля потолще, чертить по камню. Я тут прикинул геометрию, и мне нужно выложить контур в натуральную величину.

— Контур обратного портала, — уточнил я.

— Черновой, — сказал Виталий. — Исключительно в исследовательских целях. Я же не идиот запускать непроверенное.

— В прошлый раз ты запустил непроверенное и оказался тут, — напомнил я, заворачивая в тряпицу слабые зелья на продажу.

Отличные я оставил дома. Все тридцать три склянки, каждая из которых стоила дороже всей остальной полки, поедут в город не раньше, чем я пойму этот город лучше. Мальчишка, торгующий отличным зельем силы на медном рынке, - это не торговля, это объявление о розыске самого себя. Слабые продам как слабые, за медяки, как оно и есть. А козыри полежат в рукаве.

Я собрал сумку, проверил на выходе рога по утреннему счёту - девяносто четыре, один ушёл в порошок, всё сходится, новых пропаж нет, - и вышел на утреннее солнце, к переправе.

Глава 20

Переправу я поднял быстро: резерв вернулся, и ледяная струна легла через провал играючи, за минуту вместо давешних мучений. Виталий перевёл меня на ту сторону, я убрал наледь движением тепла, и мы расстались до вечера - он к своему саду и своим чертежам, я к городу.

Дорога вдоль русла на свету оказалась вдвое короче, чем в темноте. К полудню я входил в знакомые ворота, и тот же стражник со щепкой пропустил меня, даже не переменив позы, будто так и простоял всю неделю.

Первым делом - зелья. Я нашёл ту самую ремесленную гильдию, где, по словам водоноса, всякое варят, и не сунулся внутрь, а обошёл её кругом, к задней двери, где, как в любом ремесле, идёт тихий торг сырьём и ходовым товаром. Там я и продал свои зелья - скупщику, немолодому человеку с ожогами на пальцах, который взял склянку, понюхал, капнул на язык и кивнул.

— Слабое, — сказал скупщик. — Но чистое. Ученик варил?

— Ученик, — согласился я. — Старательный.

— Пятьдесят медью за штуку, — сказал он. — Больше слабое не стоит, не торгуйся.

Я и не торговался. Пятьдесят медяков за зелье, которых у меня полтора десятка, - это выходило больше семи серебряных за ночь работы над сырьём, которое досталось мне даром, с боем, но даром. Отличная маржа для товара из отходов. Я отдал слабые, забрал горсть серебра и медь, и мы расстались взаимно довольные, а скупщик ещё и попросил заходить.

Потом - ингредиенты. Я загодя, ещё дома, выписал из трактата, что мне нужно под следующие рецепты, и теперь шёл по рынку с готовым списком в голове, не разбрасываясь. Соли металлов, пара сушёных трав, которых не было в нашей низине, чистое масло-основа, стекло взамен побитого. Торговался в меру, платил не выглядя нищим, но и не переплачивая. Мешок понемногу тяжелел нужным.

Дорога к съестным рядам вела мимо кузни, и у кузни я застрял.

Кузнец работал прямо на улице, у открытого горна, и я встал в стороне и стал смотреть, как он тянет полосу под молотом. Смотрел и не мог уйти. Отец у меня был кузнец. Борен, деревенский коваль с руками-кувалдами, у чьего горна я провёл всё детство этого тела, подавая, раздувая, глядя, как из бесформенной крицы рождается вещь. Этот южный мастер бил иначе, чем отец, - короче, злее, - но звон был тот же, и запах окалины тот же, и то же движение, каким он поворачивал заготовку в клещах. У меня защипало в горле совершенно не по-аспирантски, и я не сразу с этим справился.

А потом я перестал смотреть на кузнеца и уставился на его металл.

Полоса под молотом была не простой. По ней шёл узор - струистый, текучий, будто в железе застыла вода. Я знал этот узор. У нас, на Земле, такое звалось дамасской сталью, а тут наверняка носило другое имя, но суть я узнал сразу: металл множественной перековки, где твёрдые и мягкие слои сварены и перекручены десятки раз, отчего клинок держит и остроту, и гибкость разом.

Я подошёл ближе, и слово вырвалось само.

— Железо множественной перековки, — сказал я. — Сколько слоёв?

Кузнец опустил молот и посмотрел на меня. Не на мальчишку - на человека, сказавшего верное слово.

— Гляди-ка, — сказал он. — Ростом с наковальню, а знаешь, как называется. Откуда?

— Отец ковал, — сказал я, и это была чистая правда, пусть и не про этот металл. — На севере. Я у горна вырос.

Дальше был разговор, каких я в этом мире ещё не вёл. Мы говорили о сварочных пакетах, о том, сколько раз он складывает и перекручивает полосу, о том, как ведёт себя такой металл при закалке, о разнице между узором ради красоты и узором ради дела. Он объяснял, я слушал и вставлял к месту, и по его лицу видел, что он давно не встречал собеседника, понимающего, о чём речь. Аспирант во мне ликовал: это был разговор двух людей, знающих ремесло, а не снисхождение мастера к зеваке. Мы оба остались довольны друг другом, и это было видно без всяких слов.

— Слушай, — сказал я под конец, когда почувствовал, что момент созрел. — А продай мне немного простого железа. Не этого, узорного, а обычного, в слитках. Хочу попробовать сам, руку размять. Отцу пошлю как гостинец с юга, пусть глянет, каким железом тут работают.

— На гостинец отцу святое дело, — сказал кузнец и подобрел ещё больше. — Бери. По-братски отдам, раз ты кузнецкая кровь.

Я взял два десятка слитков простого железа, и он скинул мне цену так, как скидывают своему, а не покупателю. Про гостинец отцу я, конечно, приврал: отец мой был за целым миром отсюда и слитков этих никогда не увидит. Железо мне было нужно для другого, о чём я и сам пока думал смутно, но кузня в Сухом Логу стояла не зря, и руки помнили горн. Врать доброму человеку было немного совестно - ровно настолько, чтобы я эту совесть заметил и тут же убрал в тот же ящик, куда убираю всё, что мешает делу.

— Заходи ещё, кузнецкая кровь, — сказал он на прощание. — Поговорить с понимающим - редкая радость.

— Зайду, — пообещал я, и в этот раз не соврал.

Остаток дня я потратил на еду. Закупил муки, крупы, вяленого мяса, масла, соли, сушёных плодов - припасов на месяц, чтобы не мотаться туда-сюда. Заглянул в дешёвую харчевню, съел горячей похлёбки с лепёшкой и разговорился с кухаркой, толстой весёлой бабой, которая за миску похлёбки выложила мне половину городских новостей: кто с кем судится, какой караван ждут, отчего вздорожала соль. Сведения - валюта, а эта валюта досталась мне за похлёбку и пару улыбок, дешевле не бывает.

Из города я вышел под вечер, гружённый снедью и ингредиентами, и, отойдя за поворот русла, где меня уже не видели стены, остановился. Орлом я летал не раз, а сегодня захотелось попробовать другое. Я сосредоточился, потянул облик - и собрался иначе, мельче, быстрее. Соколом.

Мир под крылом стал стремительнее, чем у орла: сокол не парит, сокол режет воздух. Я взял к грядё, поймал знакомый восходящий поток, перевалил гребень и пошёл вниз, к деревне, где в саду белым пятном пасся Виталий, а рядом с ним по земле тянулись начерченные копытом дуги какого-то невозможного круга.

Я заложил вираж над площадью и пошёл на снижение, домой.

Глава 21

Ужин у нас в тот вечер вышел царский, по меркам двух беглецов на краю света: свежие лепёшки, вяленое мясо, сыр, который я взял на пробу, и целая горка сушёных плодов на закуску.

Виталий встретил мешок с припасами с энтузиазмом, которого не проявлял даже к порталу. Он обнюхал каждый свёрток, вытребовал свою долю лепёшек и умял их с таким видом, будто год не ел ничего, кроме травы. Что, в общем, было недалеко от истины.

— Рассказывай, — потребовал Виталий, дожёвывая. — Что в городе?

Я рассказал. Про скупщика с ожогами на пальцах, взявшего зелья не глядя на мой возраст. Про кухаркины новости: караван с юга ждут через декаду, соль вздорожала, старшина воинской гильдии судится с мельником из-за какой-то запруды, и весь город делает ставки на исход. Про кузнеца и его узорное железо. На кузнеце Виталий оживился и заставил пересказать разговор дважды, вставляя вопросы про пакеты и закалку, потому что железо он уважал как всякий инженер.

— Ты купил двадцать слитков, — сказал Виталий. — Зачем тебе двадцать слитков?

— Пока не знаю, — сказал я честно. — Но кузня стоит пустая, а руки помнят. Пусть лежат. Железо есть не просит.

— Знаю я это твоё «пока не знаю», — сказал Виталий. — Оно всегда заканчивается тем, что ты работаешь ночами, а я подношу инструмент. Кстати об инструменте. Проволоку купил?

Я выложил моток медной проволоки и три куска мела. Виталий осмотрел добычу, прижал моток копытом, размотал конец зубами, оценил гибкость и остался доволен.

— Годится, — сказал Виталий. — Завтра начну выкладывать контур. В дальнем дворе, где ты просил, подальше от дома. Вчерне. Без активации.

— Без активации, — повторил я с нажимом.

— Ты повторяешь это как заклинание, — сказал Виталий.

— Это и есть заклинание, — сказал я. — Охранное. От единорогов с инициативой.

Разошлись мы рано, но спать я не лёг. Среди книг с полки я ещё в первый день отложил одну, до которой всё не доходили руки: потёртый том с названием «О магии в алхимическом деле». Не справочник, не сборник рецептов, а рассуждение мастера о том, где кончается варка и начинается волшебство. Такие книги я люблю больше рецептурных: рецепт даёт одно зелье, понимание даёт все.

Я зажёг светлячок поярче, устроился у очага и пропал.

Автор писал вкусно, с отступлениями и ворчанием на нерадивых учеников, и где-то к середине ночи я дошёл до главы, ради которой стоило не спать. Мастер советовал напитывать ингредиенты маной перед варкой. Осторожно, писал он, с умом и помалу, ибо сырьё сырью рознь: одно принимает силу и раскрывается, другое силы не терпит и отвечает варщику злом, разрывая посуду, а то и калеча самого умника. Какие ингредиенты кормить маной, а какие не трогать, мастер не расписывал. Это, ворчал он, стезя опыта, и каждый алхимик набивает её сам, желательно в толстом фартуке и подальше от учеников.

Я перечитал главу дважды и почувствовал знакомый зуд в руках. Передо мной лежало непаханое поле: сырья гора, посуды в достатке, фартук покойного... тьфу, сбежавшего хозяина висел на гвозде, а учеников, которых стоило бы поберечь, в радиусе дня пути не водилось. Единорог не в счёт, единорог сам кого хочешь покалечит.

Утром я начал с того, что знал лучше всего: с зелья силы. Гиеньего сырья оставалось достаточно, рецепт был отработан до автоматизма, и на нём удобнее всего было проверять новое: любое отклонение от привычного результата я увижу сразу.

Метод я выбрал простой, перебором. Напитать один ингредиент, сварить, посмотреть. Напитать другой, сварить, посмотреть. Мана из моего резерва текла в сырьё неохотно, каждую щепоть трав и каждый кусочек железы приходилось уговаривать, и расход выходил заметный.

Первая же варка с напитанной железой рванула.

Не сильно, но чувствительно: котелок подпрыгнул, крышку унесло в потолок, к созвездию бурых пятен добавилось новое, а я минуту отплёвывался от горькой мороси и мысленно благодарил мастера за совет про фартук. Железа, стало быть, силы не терпела. Записал.

Вторая варка, с напитанной травой, не рванула, но и не удалась: зелье вышло мёртвым, мутным, без всякого действия. Трава силу приняла, но приняла её вся без остатка, ничего не оставив зелью. Записал и это.

К обеду мой стол выглядел как поле боя, а записи как сводка потерь. Десять варок я сорвал: три взрыва разной громкости, четыре мёртвых состава, три просто испорченных. Пять зелий вышли обычными слабыми, будто я ничего и не напитывал. И только две варки, где я догадался напитать не главное сырьё, а связующую траву, и напитать чуть-чуть, самым краем, дали то, ради чего всё затевалось.

[Нормальное зелье силы - временно повышает Физическую мощь на 3 ед.]

Нормальное. Не слабое. На треть сильнее, без единой крупицы рога, только за счёт правильно накормленного ингредиента. Я сидел над двумя склянками, чумазый, пропахший гарью, с ноющим от расхода резервом, и улыбался, как дурак. Десять сорванных варок против двух удачных - со стороны это выглядело разгромом. Изнутри это выглядело картой: теперь я знал восемь дорог, которые никуда не ведут, и одну, которая ведёт.

Обед я себе всё-таки устроил, потому что после взрывов и расхода маны организм требовал топлива. А после обеда разложил на чистом столе новое сырьё, закупленное в городе, и потёр руки.

Зелья силы были разминкой. Настоящая программа начиналась сейчас.

Глава 22

Ингредиенты под зелье восстановления здоровья я выбирал в городе по трактату, придирчиво, и теперь они лежали передо мной ровными кучками: корень с тёмной кожицей, сушёный лист болотного сбора, вязкая смола, белый порошок из толчёной раковины.

Рецепт из сборника был расписан подробно, со всеми оговорками, и я вёл первую варку строго по букве, никакой самодеятельности. Час работы, точный огонь, помешивание по счёту - и в склянке остыло зелье цвета тёмного мёда, ровное и спокойное.

[Слабое зелье восстановления здоровья - ускоряет заживление лёгких ранений]

С первого раза. Я даже растерялся немного: после утренних взрывов успех без единой жертвы казался подозрительным. Но рецепт есть рецепт, а рука за ночь варок встала крепко.

Слабое - это хорошо. Слабое - это ссадины, порезы и ушибы, которых в нашей жизни хватало. Но мне нужно было лучше, и я знал, где искать это лучше: во вчерашней главе про напитку.

Дальше пошли эксперименты, и здоровье оказалось наукой капризнее силы. Напитанный корень дал зелье, от которого запахло такой дрянью, что я вынес его на вытянутой руке и вылил подальше от дома. Напитанная смола схватилась в котле намертво, и я полчаса отскребал её, поминая мастера-советчика недобрым словом. Третья, четвёртая, пятая варки ложились в записи ровным строем неудач, и только на седьмой сложилась комбинация: чуть маны в лист, чуть в раковинный порошок, корень и смолу не трогать. Зелье в склянке засветилось изнутри тёплым, живым светом.

[Нормальное зелье восстановления здоровья - заживляет серьёзные ранения, исцеляет отравления]

Вот это уже был товар. И страховка: серьёзные ранения в наших с Виталием планах не значились, но планы в этом мире имели привычку уточняться клыками. Я поставил производство на поток и к середине дня выстроил на полке десяток нормальных зелий здоровья, тёплых на просвет, как янтарь.

Резерв к тому времени просел ощутимо: напитка жрала ману бессовестно, кольцо я уже опустошил и заряжал сырьё из собственного, основного. Но останавливаться было рано. Оставалась третья позиция программы, и ради неё всё, по большому счёту, и затевалось.

Зелье восстановления маны.

Для мага, чей главный инструмент - резерв, такое зелье стоит всех прочих вместе взятых. Рецепт из сборника был сложнее прежних, сырьё дороже, и первые варки я вёл на чистом, без напитки, набивая руку. Со второй попытки получилось слабенькое, едва тёплое по действию. К пятой варке, перебрав напитку по уже отработанной схеме, я нашёл комбинацию, и из котла вышло оно.

[Нормальное зелье восстановления маны - мгновенно восстанавливает 50 ед. маны. Повторный приём заблокирован на 2 минуты]

Пятьдесят единиц. Половина моего базового резерва, мгновенно, из склянки. Я повертел зелье в руках, посмотрел сквозь него на огонь и понял, что держу вещь, которая на войне магов стоила бы дороже золота по весу. А потом посмотрел на мешок в углу, где среди прочего лежал мой белый пронумерованный капитал, и рука сама потянулась к нему.

Рог я в этот раз не просто истолок. Сначала, помня утреннюю науку, я напитал его маной, влив в белую кость столько, сколько она согласилась взять, а взяла она много, я едва не выскреб резерв до дна. Потом истолок. Порошок вышел не просто светящимся, он мерцал, как снег под луной, и я засыпал его в варку с тем чувством, с каким сапёр вставляет последний контакт.

Зелье полыхнуло в котле чистым голубым огнём, устоялось и легло в склянку цветом ночного неба.

[Превосходное зелье восстановления маны - мгновенно восстанавливает 200 ед. маны. Повторный приём заблокирован на 2 минуты]

Двести. Больше, чем весь мой резерв с мантией и кольцом. Я сидел и смотрел на строку, а строка смотрела на меня, и оба мы понимали, что произошло что-то важное.

Проверить хотелось немедленно, благо повод был уважительный: за день зарядки ингредиентов я опустошил себя почти до звона. Я откупорил склянку, поднёс ко рту и в последний момент придержал руку. Двести единиц в резерв, которому положено девяносто восемь? Вливать в бочку вдвое больше её объёма я бы не стал даже с водой. Вместо того чтобы выпить залпом, я отхлебнул треть и прислушался.

Две секунды ничего не происходило. А потом ману вернуло, разом, тёплой волной от желудка во все стороны, и опустевший резерв налился на семьдесят единиц, как ведро под хорошим ливнем.

Треть склянки - семьдесят единиц. Зелья, оказывается, не обязательно пить целиком и залпом. Дробный приём работал, и это открытие стоило отдельной строки в записях: одна склянка превосходного зелья - это не один глоток спасения, это три.

Дальше я варил уже в удовольствие, на восстановленном резерве, склянка за склянкой, и остановился, только когда кончилось сырьё под напитку. Итог на полке: тридцать два превосходных зелья маны, не считая початого.

[Алхимия: уровень повышен]

Строка пришла под самый вечер, и я принял её с чувством честно отработанного дня. За окном стемнело, из сарая доносилось умиротворённое хрупанье: Виталий ужинал сеном, натасканным ещё утром. И тут мой собственный живот напомнил о себе гулким, обиженным звуком. Я вспомнил, что с обеда не ел. Заработался.

Лепёшка лежала на краю стола. Я взял её, и дальше руки сделали то, что делали весь день на автомате: пальцы привычно послали в предмет ток маны. Ровно так же, как я весь день напитывал корни, листья и рога. Лепёшка приняла ману покорно, как принимает любая органика, я этого даже не заметил и откусил.

Дожевал. Проглотил. И через минуту почувствовал.

Внутри, под рёбрами, начало расти тепло. Знакомое, волнующее тепло, точь-в-точь такое, какое приходит за миг до заветной строки, когда организм уже всё решил и вот-вот доложит. Я замер с недоеденной лепёшкой в руке. Неужели? Рост резерва? От напитанной еды? Да это же переворот, это же новый метод, это же...

Тепло свернулось в тугой узел и провернулось.

Живот скрутило так, что мысли о перевороте вылетели разом. Я выронил лепёшку и рванул через двор к дощатой будке за домом с такой скоростью, какой не показывал даже от гиен. Виталий проводил меня из сарая изумлённым взглядом.

Подробности я опущу из уважения к себе. Скажу только, что напитанная маной лепёшка покидала меня со спецэффектами: с тихим гудением, с голубоватым свечением и, в один особенно драматичный момент, с короткой радугой в ночном воздухе будки. Наука требует жертв, и в ту ночь она взяла их натурой.

— Аспирант, — осторожно позвал Виталий из-за двери. — Ты там... светишься. Всё в порядке?

— Ставлю эксперимент, — сказал я со всем оставшимся достоинством.

— Судя по звукам, эксперимент удался, — сказал Виталий.

В записях по алхимии в ту ночь появилась новая строка, выведенная твёрдой рукой: еду маной не кормить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Стезя опыта, как и обещал мастер, набивалась самостоятельно.

Глава 23

Шкуры за прошедшие дни высохли как надо: жёсткие по краям, но ровные, без гнили, пропахшие солнцем и пылью.

Утро я посвятил скорняжному делу, о котором имел представление ровно такое же, как обо всём остальном в этом мире: подсмотренное, книжное и нахальное. Снял шкуры с жердей, отобрал лучшие, раскроил ножом по расчерченному, проколол края шилом из хозяйского инструмента и сшил жилами, крест-накрест, как видел у городского кожевника. К полудню на полу мастерской лежал ковёр из шести шкур, пёстрый, грубоватый, но тёплый и прочный, а в сарае у Виталия появилась персональная подстилка из четырёх.

Виталий обновку оценил, потоптался, улёгся, встал и вынес вердикт.

— Мягко, — сказал Виталий. — Иронично, конечно, спать на тех, кто хотел спать на мне, но мягко.

Из обрезков он тут же выпросил себе ещё и попону. Точнее, выпросил - это мягко сказано: он встал над кучей обрезков и заявил, что ночи пошли холодные, что он существо южное не по происхождению, а по несчастью, и что напарник, у которого мантия с подогревом, обязан войти в положение напарника, у которого из одежды одна грива. Я вошёл в положение и до вечера сшивал из лоскутов попону по его мерке, с вырезом под холку и завязками на груди. Виталий в обновке немедленно отправился к колодцу смотреться в воду и вернулся довольный до неприличия.

— Разбойничий у меня вид, — сообщил Виталий. — Пятнистый. Хищный.

— Вид у тебя, как у дивана в чехле, — сказал я. — Но тёплого дивана.

За работой я провернул и ещё одно дело, ради которого, честно говоря, вся эта идиллия с шитьём и затевалась. Между попоной и подстилкой, в самый мирный момент, я отложил шило и сказал буднично:

— Кстати. Мне для алхимии нужен рог.

Виталий поднял голову. Я выдержал его взгляд с лицом человека, просящего соль за столом.

— Опять, — сказал Виталий.

— Наука, — сказал я. — Тот, прошлый, себя окупил стократно. Зелья, которые я на нём сделал, нас с тобой ещё не раз вытащат. Один рог, Виталий Владимирович. Во имя прогресса.

— Во имя прогресса, — проворчал Виталий. — Знаешь, что самое обидное? Что отказать науке я не могу. Я сам двадцать лет пел студентам про жертвенность исследователя. Режь. Только быстро.

Я срезал под корень, чисто и привычно. Новый рог собрался из белой струи раньше, чем старый лёг мне в руки, и Виталий, скосив глаз на обновку, только вздохнул о чём-то своём. Один рог, выданный официально, торжественно и с моральными терзаниями дарителя. Про девяносто три собрата этого рога, лежащих в мешке, даритель по-прежнему не подозревал, и я собирался беречь его неведение как зеницу ока. Официальный рог - это легенда. Легенду надо кормить.

После обеда мы пошли в сад, и там я наконец разглядел, что Виталий устроил за эти дни. Устроил он, надо признать, толково: обломанные сучья стащены в кучи, под лучшими яблонями земля взрыхлена копытами, поросль, душившая старые деревья, обглодана и вытоптана с методичностью газонокосилки. Сад из одичавшего становился просто запущенным, а это уже рабочее состояние.

— Тут бы руки, — сказал Виталий с тоской, обгрызая очередной побег. — Копыта - инструмент ограниченного применения. Мне бы час в день с пальцами, я бы тебе и подпорки поставил, и обрезку сделал, и в контуре медь выложил как положено, а не носом.

Я подумал. Браслет лежал в мешке и большую часть суток лежал без дела: летал я не каждый день. А час человеческих рук в хозяйстве, где всё держалось на одной паре детских, стоил дорого.

— Держи, — сказал я, доставая браслет. — Во временное пользование. Час в день, на хозяйство. Улетать буду - забирать.

Виталий посмотрел на браслет так, как смотрят на ключи от машины, которые тебе вернули после года лишения прав.

— Руки, — сказал Виталий проникновенно. — Ты не представляешь, аспирант, что такое год без большого пальца.

В саду же, на дальнем его краю, я и увидел то дерево. Оно стояло особняком, старое, с плотной тёмной корой, породы я не знал, но древесину такой плотности узнаёшь на глаз: тяжёлая, звонкая, из той, что идёт на топорища и оси. А от главного ствола, на высоте моего двойного роста, отходила ветка. Прямая, как по линейке, в мою руку толщиной, длинная, без единого сучка на всём протяжении.

Я смотрел на неё, и в голове само собой достроилось: окованный конец, навершие, обмотка под хват. Посох. Магу положен посох, это даже в этом мире знали все, а у меня из оружия была глефа, вещь прекрасная, но и я уже подрос, да и с чего бы ограничивать себя одним оружием. Посох же можно было сделать по новому. Целиком, от волокна до последней руны.

— Виталий, — сказал я. — Как правильно брать дерево на посох?

Виталий оживился так, как оживлялся на любую инженерную задачу. Резать, сказал он, по границе ветки, не калеча ствол. Сушить не на солнце, а в тени, медленно, иначе поведёт и порвёт трещинами. Кору снимать не сразу. Волокно читать до обработки, а не после.

Водяная нить срезала ветку одним движением, чисто, как всё, что она резала. Я поймал её на лету - тяжёлая, ладная, ложится в руки как влитая.

Остаток дня и весь вечер я провёл над проектом. Расстелил на столе кусок выделанной шкуры худшего разбора, взял уголь и чертил. Оковка нижнего конца, чтобы не разбивать дерево о камни. Верхняя оковка длинная, в треть древка, с гнездом-ложементом под навершие. В ложемент просился камень, какой-нибудь накопитель или фокус, но какой именно, я решить не смог и оставил гнездо в проекте пустым, с пометкой «по обстоятельствам». По оковке - пазы под инкрустацию, для рун, которые лягут туда позже. Я чертил, стирал, чертил заново, выверял пропорции под свой рост и под тот рост, который у меня когда-нибудь будет, потому что вещь делалась не на сезон.

Закончил я за полночь, следующий день ушёл на доводку чертежа и подготовку дерева, и только к вечеру второго дня проект был готов весь, до последнего паза. Я свернул шкуру с чертежом, посмотрел на слитки, сложенные у стены, и почувствовал, как чешутся ладони.

Завтра. Завтра кузня.

Глава 24

Горн я растапливал на рассвете, и первое, чем встретила меня кузня, была насмешка над моим ростом: наковальня стояла мне по грудь, а рукоять мехов уходила выше головы.

Час ушёл на то, чтобы подстроить чужое хозяйство под себя. Я сколотил помост у наковальни, перевесил мехи ниже, разложил инструмент по руке: что полегче - ближе, что двуручное - к стене, с глаз долой. Прежний кузнец был мужик рослый, и его молотки моей руке подходили как кувалда белке.

С первых же ударов стало ясно то, о чём я догадывался: силы не хватало. Металл слушался, но нехотя, каждая протяжка выжимала из меня семь потов, и к концу первого часа руки гудели, а полоса едва подалась. Десятилетнее тело было отличным телом для мага и скверным для молотобойца.

Но у меня на поясе висело решение этой задачи, сваренное собственными руками.

Отличное зелье силы легло на язык терпко и горячо, и через несколько ударов сердца тело налилось чужой, весёлой мощью. Молот, только что тянувший руку к земле, стал легче вдвое. Я примерился и ударил, и полоса поддалась так, как положено поддаваться железу под рукой кузнеца, а не ребёнка.

Час действия - час работы. Дальше глоток следующего зелья, и снова час. Я вошёл в ритм, какого не знал даже в лучшие дни у отцовского горна: жар, звон, окалина, вода в бочке шипит о раскалённый металл, и руки делают, делают, делают.

Потому что ковка была только половиной дела.

Вторую половину я вёл параллельно, и вот она-то жрала не пот, а ману. Зачарование в металл лучше всего ложится, пока металл живой, горячий, пока его строение течёт и слушается. Каждый нагрев я использовал дважды: молотом гнал форму, волей вплетал в остывающую сталь то, что должно было в ней остаться навсегда.

Первым легло облегчение. Оковка по моему чертежу выходила основательной, в треть древка, и весила столько, что десятилетний маг таскал бы такой посох двумя руками и с одышкой. Чары лёгкости въелись в металл послойно, с каждым проходом, и готовая оковка, тяжёлая на вид, поднималась с наковальни как ивовая палка.

Вторым пошёл шок. Тут у меня был образец лучше любого учебника: глефа с руной молнии, моя ранняя работа, которую я излазил восприятием вдоль и поперёк ещё на севере. Вторую версию я вёл проще и грубее, но принцип держал тот же: удар пробуждает разряд, разряд бьёт в то, чего коснулось железо.

Третьим, уже в сумерках, я вплетал самое хитрое: отклик. Мне хотелось, чтобы посох слушался не только руки, но и воли, чтобы брошенный - возвращался на телекинетический зов, как возвращается в ладонь всё, что я поднимаю Телекинезом, только легче, охотнее, по протоптанной чарами дорожке. Мьёлнир я Виталию поминать не стал, но думал именно о нём.

Ману я восполнял по глоточку, из початой склянки превосходного зелья, и блокировка в две минуты задавала всей работе рваный, но честный ритм: глоток, волна тепла, семьдесят единиц в резерв, и снова к горну.

К ночи, когда я собрал оковку на высушенное и промасленное древко, посадил, расклинил и отступил на шаг, стало видно то, что весь день складывалось само собой, без моего решения. Длинная верхняя оковка, сведённая к гнезду навершия, вытянулась и заострилась. Нижний конец с подтоком уравновесил её. Передо мной стоял не посох.

Передо мной стояло копьё. Откровенное, честное копьё, которому не хватало только острия.

И вот тут, глядя на пустое гнездо ложемента, куда по проекту просился ненайденный драгоценный камень, я подумал о том, о чём, наверное, должен был подумать с самого начала. Камня у меня не было. Зато у меня было девяносто три плюс одна штуки кое-чего подороже камня.

Рог лёг в ладонь прохладной тяжестью. Я напитал его маной, как напитывал тот, что ушёл в зелья: белая кость пила силу жадно, и мне пришлось приложиться к склянке ещё раз. А потом я сел зачаровывать, и это оказалось самой трудной работой дня.

Чар усиления тела я не знал. Такому в Гронхольме не учили подмастерьев, а может, не учили вовсе. Но я знал кое-что получше готовой формулы: я знал эффект. Изнутри. Я весь день ходил под зельем силы, я чувствовал, как оно разворачивается в мышцах, где берёт и куда отдаёт, я мог закрыть глаза и провести это ощущение по памяти, как знакомую мелодию. Оставалось перевести мелодию в ноты: разобрать действие зелья на составляющие и собрать то же самое из того, что я умел вплетать в предметы.

Я разбирал и собирал его почти до утра. Раз за разом, слой за слоем, сверяя плетение с живым ощущением в собственных мышцах, переделывая там, где чары расходились с образцом. И под конец, когда за окном кузни посерело, рог принял последний слой и потеплел в руках, как склянка готового зелья.

[Зачарование: уровень повышен]

Я посадил рог в ложемент, обжал крепление, прошёлся по стыку последним теплом горна. И поднял.

Копьё было прекрасно. Тёмное промасленное древко, сизая сталь оковки с пустыми пока пазами под руны, и белое витое остриё, светящееся в полутьме кузни собственным тихим светом. Лёгкое, как ивовый прут. Живое на ладони. Моё, от волокна до последнего слоя чар.

Виталий, вышедший к колодцу с рассветом, увидел меня на пороге кузни и замер на полушаге.

— Это что, — сказал Виталий медленно, — то, что я думаю?

— Это посох, — сказал я. — С конструктивными особенностями.

— Это копьё с моим рогом на конце, — сказал Виталий. — Ты просил рог для науки.

— Наука многогранна, — сказал я.

Виталий обошёл меня кругом, рассматривая остриё со всех сторон, и в глазах его боролись возмущение и что-то подозрительно похожее на гордость.

— Красиво, зараза, — признал Виталий наконец. — Носить часть меня на боевом древке... В этом есть что-то рыцарское. Ладно. Но на пустырь испытывать - без меня. Я видел, как ты испытываешь.

На пустырь за деревней я шёл, покачивая копьё в руке, и усталость последних суток глушилась чистым, детским предвкушением. Испытания того стоили. Заклинания, пущенные через древко, ложились плотнее и били дальше: копьё работало проводником, собирая плетение в струну. Разряд от острия щёлкал по сухому пню злой синей вспышкой. А бросок... Копьё ушло в старое дерево на другом конце пустыря, вошло в ствол на ладонь, дерево вздрогнуло, и по стволу пробежала гаснущая молния. Не гром небесный, но простое копьё так не бьёт. Я потянулся Телекинезом, и оно выдернулось из ствола и прыгнуло в ладонь послушно, как выученный сокол.

Я стоял посреди пустыря, ловил своё оружие из воздуха раз за разом и улыбался так, что сводило щёки.

Глава 25

С того утра я завёл правило: рассвет начинается с копья.

Час тренировки до всех прочих дел, каждый день, без поблажек. Тело растёт от нагрузки, навык от повторения, а оружие, даже лучшее, остаётся палкой, пока рука не срастётся с ним насмерть. Программу я составил себе сам, из того, что помнил по урокам стражи в Гронхольме, по наставлениям Гарта и по здравому смыслу: стойки, переходы, уколы по мишени, броски с возвратом, работа подтоком.

Первая же тренировка окупилась сполна.

Копьё летало. Лёгкость, вложенная в оковку, делала его быстрее любой глефы, отклик подтягивал древко к ладони в перехватах, и связки, которые с глефой я собирал через силу, здесь складывались сами. К концу часа, мокрый насквозь, я провёл серию, которую вчера бы не провёл и за деньги: укол, провал, разворот через подток, бросок в мишень и возврат в руку одним слитным движением.

[Древковое оружие: ур. 2]

[Ловкость +1]

Две строки одна за другой, и обе заслуженные до последней капли пота. Я опустил копьё, отдышался и позволил себе минуту чистого, ничем не замутнённого довольства. Навык рос, тело росло, оружие слушалось. Утро было прекрасно.

Испортил его я сам.

Виталий вышел из сарая на середине моей второй серии. Он любил смотреть, как я тренируюсь: устраивался у колодца, жевал утреннюю порцию из сада и отпускал комментарии в духе спортивного обозревателя. Я привык к нему за спиной и перестал отслеживать, где он стоит.

Связка закончилась ударом острия в мишень, и зачарование сработало как положено: разряд.

Только мишень к тому удару уже разлетелась от прошлого броска, остриё прошло насквозь, в пустоту, и синяя вспышка щёлкнула не в дерево, а в воздух, коротко и зло, как исполинский электрический хлыст, в трёх шагах от единорожьей морды.

Виталий отреагировал так, как реагирует на внезапный треск у морды любое существо с лошадиной наследственностью, будь в нём хоть три доцента. Он взбрыкнул всем корпусом, шарахнулся назад, не глядя, и задняя нога его пришлась на камни у колодца, скользнула между ними и подвернулась под всей его немалой массой.

Хруст я услышал через весь двор.

Виталий закричал. Не сказал, не выругался - закричал, дурным, лошадиным, и завалился на бок, подламывая ногу под себя. Я был рядом раньше, чем копьё долетело до земли.

— Лежать, — сказал я. — Не вставать. Не дёргаться. Дай посмотреть.

— Нога, — выдохнул Виталий сквозь зубы, которых у него было много, и все сейчас были оскалены. — Аспирант... нога.

Смотреть было страшно. Нога ниже скакательного сустава стояла неправильно, под углом, под которым ноги не стоят, и наливалась отёком на глазах. Перелом. Не трещина, не вывих - честный, полный перелом, я видел такие у людей и знал, как они выглядят.

Зелья я принёс бегом, все разом, охапкой. Нормальное зелье восстановления здоровья, лучшее, что у меня было, я влил в него сразу, целиком, придерживая его голову.

Оно сработало. По-своему. Ссадины от камней затянулись на глазах, отёк остановился и пошёл на убыль, рваная кожа над изломом срослась чисто, боль, судя по дыханию Виталия, притупилась с воющей до тупой. Но кость... Кость осталась стоять, как стояла: неправильно, углом. Зелье честно заживляло то, до чего дотягивалось, а до сломанной и смещённой кости его силы не хватало. Оно лечило рану. Оно не умело собрать перелом.

Я сидел на земле рядом с Виталием и считал варианты, и с каждым вариантом внутри становилось холоднее.

Вправить самому? Я знал, как это делается, в теории, по земной памяти: тяга, противотяга, совместить отломки, зафиксировать. На человеческой руке - может быть. На ноге зверя в полтонны весом, где тяга нужна такая, что и взрослому мужику не потянуть, а промахнёшься на палец - и осколки порвут всё вокруг себя? Нет. Одному, без опыта, на живом друге - нет.

Отвести к лекарю? Смешно. К коновалу в город? Я представил это в лицах: мальчишка приводит белого коня со сломанной ногой, коновал берётся править, конь под руками начинает говорить по-русски от боли, а над сломанной ногой торчит свежий рог, который я не успею спилить незаметно... Виталия в городе не должен увидеть никто. Это правило купило нам всё, что у нас было, и отменять его значило потерять больше, чем ногу.

Оставалось зелье. Настоящее, старшего разбора. Моё нормальное вытянуло рану и не вытянуло кость, но линейка на нём не кончалась: отличное, а лучше превосходное зелье восстановления здоровья, с рогом в основе, по всему, что я уже знал о роге, должно было достать и до кости. Собрать перелом изнутри, как превосходное зелье маны наполняло пустой резерв: не по капле, а разом.

Я метнулся к полкам и через минуту вернулся с ответом, который знал заранее. Ингредиентов на зелья здоровья не осталось. Ни корня, ни листа, ни смолы, ни раковинного порошка: всё до крошки ушло в тот десяток нормальных, что стоял на полке, и один из этого десятка уже был в Виталии. Рогов у меня было хоть отбавляй. Основы под них - ноль.

— Ну что, доктор, — сказал Виталий с земли. Голос у него был уже ровнее, но по краю голоса шла боль. — Только честно.

— Кость сама не встанет, — сказал я честно. — Моих зелий не хватает. Нужно сильнее, а под сильнее нет сырья. Сырьё есть в городе.

— Тогда чего ты сидишь, — сказал Виталий.

Я уже не сидел. Я перетаскивал ему под бок подстилку и попону, ставил в досягаемости воду и корм на день, укладывал рядом три зелья здоровья - по одному на утро, день и вечер, боль глушить и не давать ноге воспаляться. Забрал у него браслет, ссыпал в поясную сумку деньги и склянки на продажу, закинул за спину мешок.

— Лежать, — сказал я. — Ногу не грузить. Зелья пить по одному, не жадничать. К ночи вернусь.

— Аспирант, — сказал Виталий мне в спину.

Я обернулся. Он лежал на пёстрой гиеньей подстилке, большой, белый, с неправильно стоящей ногой, и смотрел на меня без всякой иронии, впервые за долгое время.

— Ты там это, — сказал Виталий. — Быстрее.

За воротами деревни я сорвался на бег, на бегу застегнул браслет и ушёл в небо соколом, забирая к гряде, к переправе, к городу. Утренний воздух был плотный и держал хорошо, а я резал его так, как не резал ещё ни разу.

Час полёта в сутки. Сегодня этому часу предстояло отработать за десять.

Глава 26

Соколом до города я дошёл за неполный час, срезав над грядой, и сел в зарослях у последнего поворота русла, когда солнце ещё не оторвалось от крыш.

Браслет я расстегнул уже на бегу к воротам и на бегу же произвёл невесёлый подсчёт. Час полёта на сегодня истрачен. Обратно, стало быть, ногами: полдня до русла, потом осыпи, потом переправа, и всё это с грузом. Выйду сейчас же после покупок - буду дома к ночи, вымотанный, по темноте, через камни, на которых днём-то смотришь под ноги. А вылечу завтра на рассвете - буду дома через час, свежий и с полным мешком.

Арифметика выходила против сердца, но за голову. Виталию я оставил три зелья, воду и корм в досягаемости, лежать он умеет, а нога за сутки хуже не станет: перелом закрытый, рана затянута, воспаление глушится. Сломя голову ползти к нему ночью по осыпям, чтобы свалиться рядом со второй сломанной ногой, - это не помощь, это драматургия. Я велел сердцу помолчать до вечера и вошёл в ворота.

Покупки я сделал так быстро, как никогда ещё не торговал. Травная лавка, знакомая с прошлого раза: корень с тёмной кожицей, болотный лист, смола, раковинный порошок - всё под зелья здоровья, с тройным запасом. Сверху я взял ещё целую охапку всякого, что приглядел в трактате под будущие практики: сушёные жилы каких-то тварей, минеральные соли, пару трав, названия которых знал только по книге. Лавочник таскал мне свёртки и посмеивался, что молодой господин закупается, как перед осадой.

— Перед экзаменом, — сказал я. — Это хуже.

Серебра ушло прилично, но серебро на то и серебро, чтобы превращаться в нужное. К середине утра мешок потяжелел всем необходимым, и главная задача дня была закрыта. Оставалось убить время до завтрашнего рассвета с пользой, и начал я с того, что положено делать в городе усталому человеку с деньгами: пошёл есть.

Харчевня встретила меня знакомым гомоном и запахом похлёбки. Кухарка узнала меня, махнула от котлов поварёшкой, как старому знакомому, и указала на свободный угол стола. Подавала сегодня не она сама: по залу с мисками ходила девушка, помогавшая ей у котлов, дочь, судя по тому, как кухарка командовала ею через весь зал без всякой вежливости и с полной уверенностью в исполнении.

Девушка принесла мне похлёбку и лепёшки, споро и ловко, спросила, не налить ли взвару. Голос у неё был приветливый, из тех, каким в хороших харчевнях разговаривают со всеми подряд, потому что так заведено и потому что так проще жить.

— Налить, — сказал я. — И спасибо.

— Мал, а вежливый, — сказала она без насмешки, скорее с одобрением, поставила кружку и ушла к другим столам.

Похлёбка была хороша, взвар кислый и холодный, и я ел, слушая зал. Зал гудел о своём: о ценах, о жаре, о чьей-то свадьбе. Настоящие новости в таких местах хранятся не в зале, а у котлов, и, доев, я подошёл к кухарке засвидетельствовать почтение. С людьми, которые кормят, надо здороваться: это самое дешёвое из всех выгодных вложений.

— А, зельевар, — обрадовалась кухарка, вытирая руки. — Живой. А то ходят тут всякие один раз, а потом ищи их.

— Дела, тётушка, — сказал я. — Что нового в городе?

Спрашивать её о новостях было всё равно что открывать шлюз. Кухарка набрала воздуху и выдала мне сводку за декаду, из которой я, отсеяв свадьбы и склоки, выловил одно действительно интересное.

Караваны на тракте резали. Не грабители, тут бы никто не удивился, а нечто похуже: за последний месяц три или четыре обоза, шедших в город, были атакованы по дороге, и люди, по её словам, божились, что нападали мертвяки. Ходячие кости, тела без глаз, ужасы в подробностях, которыми обрастает любая страшная история к третьему пересказу: у кого-то мертвяк был ростом с дом, у кого-то из глазниц лился огонь, кто-то узнал в скелете покойного шурина. Караваны отбивались и уходили, но потери несли, а один, самый неудачливый, бросил на дороге целый обоз с товаром, лишь бы уйти живыми.

— На каком тракте? — спросил я, уже догадываясь.

— Да на юго-восточном же, — сказала кухарка, понизив голос до сплетнического шёпота, слышного на полкухни. — Который из-за гряды идёт, от дальних оазисов. По нему теперь ходить боятся, крюк дают.

Юго-восточный. Тот самый, вдоль которого мы с Виталием выбрались из пустыни. Та самая дорога, которую я разглядывал с высоты соколиного полёта, с караваном, идущим по расписанию. Я мысленно приложил её к карте наших блужданий, и совпадение мне не понравилось, но не настолько, чтобы портить сытость. Мертвяки, скелеты, шурин с огнём из глазниц - в пересказах напуганных людей правды обычно на медяк, а страху на золотой.

— Страсти какие, — сказал я с подобающим ужасом в голосе. — А стража что?

— А что стража, — махнула поварёшкой кухарка. — Стража за стеной сидит. За стеной мертвяков нет, значит, и заботы нет. Гильдейским заказ повесили, да что-то не рвутся.

Я поблагодарил за похлёбку и новости, оставил медяк сверх счёта и вышел на жару, переваривая и то и другое. С мертвяками пусть разбираются те, кому за это платят: я приехал за корнем и смолой, а не за войной с ходячими костями. У меня дома лежал единорог со сломанной ногой, и это была вся война, которую я мог себе позволить.

Но заказ, повешенный гильдейским, стоило глянуть. Не ради мертвяков. Ради того, что я всё равно шёл мимо, а доска объявлений - самое дешёвое чтение в любом городе.

Глава 27

Дом авантюристов встретил меня прохладой, полупустым залом и той же женщиной за стойкой, которая узнала меня по жетону раньше, чем по лицу.

— Живой, — констатировала она, как и кухарка. В этом городе, похоже, так здоровались со всеми, кто пропадал больше чем на декаду.

— Работаю над этим, — сказал я и пошёл к доске.

Доска с прошлого раза обновилась, и первым мне на глаза попались два заказа, висевших рядом, оба со знаком гильдии воинов и оба, судя по слою пыли на бумаге, висевших не первый день.

Первый: изготовить для тренировочного зала гильдии воинов манекены особой прочности, десять штук, чтобы выдерживали работу окованным оружием и не рассыпались за неделю. Оплата стояла такая, что я понял, почему заказ пылится: ремесленная гильдия магов за эти деньги не стала бы даже открывать ворота. Укрепление материала - работа нудная, долгая, ученическая, а воины, по всему, платить за неё как за художество не собирались.

Второй, от них же: четыре сабли с эффектом заморозки при ударе. Вознаграждение опять же скромное до неприличия для зачарованного оружия, и опять понятно, отчего висит: ни один мастер с именем за такие деньги четыре клинка морозить не сядет.

Я стоял перед этими двумя бумажками и считал. Не деньги: деньги там считать было нечего. Я считал другое. Заказ от гильдии воинов - это вход в гильдию воинов, знакомства, репутация исполнителя, который берётся за то, от чего отказались взрослые. Манекены - это узаконенный полигон для Каменной ладони и укрепляющих плетений, десять болванок, на которых можно легально отрабатывать то, что я и так собирался качать. Сабли - это четыре подхода к зачарованию клинков, ремеслу, за которое в Гронхольме с меня драл бы жилы Хольм, а тут за него ещё и заплатят. Срок по обоим стоял вольготный, три месяца, и никаких неустоек за просрочку.

Опыт, репутация и полигон, за которые доплачивают. Я снял обе бумажки и понёс к стойке.

— Оба? — женщина подняла бровь. — Ты хоть знаешь, почему их никто не берёт?

— Знаю, — сказал я. — Дёшево. Мне для практики.

— Уч. мага, млад., — прочитала она вслух из своей книги, хмыкнула и записала оба заказа за моим жетоном. — Три месяца. Сдашь работу воинам, подтверждение принесёшь сюда.

Уже отходя от стойки, я увидел на доске третий лист, свежий, крупный, на видном месте. И остановился.

Заказ на истребление мертвецов на юго-восточном тракте. И отдельной строкой, жирно: возврат брошенного обоза, а из обоза - одного сундука, окованного, с клеймом торгового дома. Что в сундуке, не уточнялось. Заказ открытый: кто принесёт сундук, тому и вознаграждение, а вознаграждение стояло такое, что рядом с ним мои манекены и сабли смотрелись подаянием.

Сундук без описи, за большие деньги, из обоза, который бросили посреди мертвяков. Я перечитал лист дважды и вернулся к стойке.

— Расскажите про мертвецов, — сказал я. — Не для заказа. Для общего развития.

Женщина посмотрела на меня, на мой медный жетон, оценила наглость и, видимо, сочла её забавной. В полупустом зале ей было скучно.

— Некроманты на югах случаются, — сказала она. — Редко, но случаются. Поднимет какой-нибудь умник десяток костяков, пошалит, потом либо его прибьют, либо сам сгинет. Дело поганое, но известное.

— А тут? — спросил я.

— А тут непонятное, — сказала она, и в голосе впервые прозвучало что-то кроме скуки. — На том отрезке мертвяков не водилось никогда. Ни кладбищ старых, ни полей битвы, ни дурной славы: тракт как тракт, сто лет ходили. Некроманта никто не видел: ни фигуры, ни меток, ни требований. Потерпевшие в один голос: костяки лезут из песков сами, без пастуха, кучей и злые. Как будто их там кто-то растревожил, а кто - неизвестно. Сами поднялись, сами и ходят, на самоуправлении.

— Растревожил, — повторил я.

— Ну, знаешь, — она пожала плечами. — Как гнездо палкой. Лежали себе где-то и лежали, никого не трогали, а потом что-то их подняло. Гроза, разлом, дурная волшба, кто их разберёт. Умники из магической гильдии съездить глянуть не спешат: платят-то за сундук, а не за науку.

Я поблагодарил и отошёл, и где-то на третьем шаге от стойки мысль, которая тихо скреблась всё это время, распрямилась во весь рост.

Что-то их растревожило. На отрезке тракта, где отродясь ничего не водилось. Месяц назад. Аккурат в той стороне, где месяц назад из ниоткуда распахнулась дыра в пространстве, шарахнула по округе выбросом силы, какой эти пески не видели, может быть, никогда, и выплюнула мальчишку с единорогом.

Дурная волшба, кто их разберёт.

Я додумал эту мысль до половины и волевым усилием выкинул. Во-первых, недоказуемо: мало ли что гремит в пустыне. Во-вторых, неисправимо: портал закрылся, обратно не заткнёшь. В-третьих, и в-главных, - не моя забота. Виноват портал или гроза, мертвяки от этого кусаться не перестанут, а лечить их истребление есть кому: вон, заказ висит, вознаграждение жирное, желающие найдутся. Моя забота лежала за обрывом со сломанной ногой и ждала корня, листа и смолы.

Совесть попробовала пискнуть что-то про причину и следствие. Я предложил ей взглянуть на вознаграждение за сундук и спросил, готова ли она отработать смену против ходячих костей. Совесть посмотрела и замолчала.

Из дома авантюристов я вышел с двумя ремесленными заказами за пазухой и одной выкинутой мыслью, которая, как все выкинутые мысли, никуда, конечно, не делась, а просто легла на дно и стала ждать своего часа.

Глава 28

Ремесленная гильдия магов пахла так, что я затосковал по дому раньше, чем открыл рот: дым, травы, горячий металл и та самая сухая гроза заряженных вещей.

Лавка при гильдии была богатая: амулеты, зачарованный инструмент, зелья в ровных рядах, свитки в тубусах. За прилавком стоял немолодой маг с цеховым узлом на груди, и я, выждав очередь, изложил ему дело честно и просто: взял заказ на сабли с заморозкой, самой заморозки не знаю, хочу приобрести знание. За деньги. Плетение, схему, урок - в любом виде, какой у них продаётся.

Маг выслушал меня до конца, что уже было вежливо, и ответил тоже честно и просто.

— Знания не продаются, — сказал он. — Никакие. Никому. Хочешь плетение заморозки - поступай в гильдию, пять лет ученичества, и получишь его на третьем году вместе с прочим. Хочешь сабли с заморозкой - закажи у нас, сделаем, цену назову. Готовое продаём, услуги оказываем. Учим только своих.

— А если... — начал я.

— А если предложишь больше денег, — перебил он без злобы, привычно, — я отвечу то же самое, но дороже по времени. Порядок, малец. Знание - это цех. Цех не торгует собой в розницу.

Спорить тут было не с чем: порядок был мне понятен и даже симпатичен, я сам сидел на своих знаниях, как этот цех на своих. Просто мы с ним были конкурирующими лавками, и одна другой не продавала. Я купил у него для приличия пару склянок реактивов, которых не нашёл на рынке, и вышел.

Оставалась боевая гильдия. Надежды на неё было немного: боевики - публика ещё более закрытая, чем ремесленники. Надежда оправдалась в полной мере: у гильдии заклинателей не оказалось даже лавки. Ворота, привратник со скучающим лицом и табличка, из которой следовало, что посторонним тут не рады ни в каком качестве, кроме нанимателя с деньгами.

Я погрустил у ворот ровно столько, сколько требовали приличия, и пошёл вдоль забора. Не потому, что на что-то рассчитывал. Просто забор - это всегда самая честная часть любого заведения: фасад врёт, забор показывает.

Забор не подвёл. За ним, со стороны заднего двора, открывался вид на тренировочную площадку, и на площадке шла работа. Маги, десятка полтора, отрабатывали строем и парами: щиты, выбросы, короткие дуэли под присмотром наставника, чей голос долетал даже до меня - лающий, счётный, злой. Смотреть на это через щели и поверх кладки мог кто угодно: видимо, гильдия полагала, что смотреть и уметь - разные вещи.

Для кого угодно так оно и было. Я присел в тени у забора, привалился к тёплой глине, прикрыл глаза наполовину и запустил через кладку Восприятие маны.

Дальше был час самой приятной работы, какую я знал: чужие плетения, разложенные по волокнам. Теория форм делала своё дело: я не смотрел на вспышки, я читал структуру. Большинство из того, что летало над площадкой, оказалось знакомым: щиты по общей школе, выбросы силы, огонь двух сортов, всё это я так или иначе видел, знал или умел лучше. Но два плетения были новыми.

Первое - заморозка. Её отрабатывал плотный маг в паре с наставником: короткий жгут, оплетающий клинок инеем, тот самый эффект, что был мне нужен для сабель. Я вцепился в него восприятием и вёл каждый повтор, слой за слоем: где плетение берёт тепло, куда его сбрасывает, чем держит иней на металле. К десятому повтору структура легла в голову целиком, и я, не открывая глаз, перерисовал её в берестяной журнал по памяти волокон - криво для глаз, точно для дела.

Второе - ускорение. Его наставник показывал сам, и показывал скупо, дважды: короткое плетение на себя, смазанный рывок, от которого у смотрящих ломалось чувство расстояния. Красивая вещь, боевая, жадная по расходу. Два повтора - это мало, я успел снять костяк, но не начинку, и честно пометил в журнале: «Ускорение. Скелет есть, мясо додумать. Не применять до разбора».

Больше площадка мне ничего не подарила: остальное было либо знакомым, либо слишком далёким для чтения через кладку. Я досидел до конца тренировки, чтобы уход не совпал с её разгаром, отряхнулся и пошёл прочь походкой мальчишки, которому надоело слушать, как за забором кричат.

Знание, значит, не продаётся. Это правда, уважаемый цех. Но плохо охраняемое - подбирается.

Остаток дня я честно прогулял. Прошёлся по рядам, послушал глашатая, купил себе горячих лепёшек и связку вяленых плодов в дорогу. Городу было до меня ровно столько дела, сколько мне хотелось: никакого. Постоялый двор нашёлся у ворот, дешёвый, шумный внизу и тихий наверху; я взял угол за медяки, поужинал и лёг, положив мешок под голову, а копьё вдоль стены, под руку.

Сон не шёл долго. Я лежал и считал. Виталий, зелья, три штуки, должно хватить с запасом. Нога, закрытый перелом, сутки без движения ей не враг. Завтра: рассвет, час полёта, дома до того, как жара встанет в полную силу. Потом варка, сразу, с колёс: комбинация напитки для здоровья у меня отработана, рог под превосходное лежит в мешке, к вечеру у меня будет зелье, которое соберёт кость. Между этими строками, непрошеная, всплывала со дна выкинутая мысль про растревоженные пески, и я всякий раз топил её обратно. Не сегодня. Не моя смена.

Поднялся я до света, расплатился с зевающим хозяином и вышел из города с первыми телегами. За поворотом русла, там, где меня уже не видели стены, я застегнул браслет, взял разбег и ушёл в светлеющее небо соколом.

Воздух на рассвете был плотный и щедрый. Внизу разматывалась знакомая лента: русло, зелень, гряда. Где-то там, за провалом, на пёстрой подстилке лежал мой напарник со сломанной ногой и, я был уверен, репетировал недовольную речь о том, где меня носило.

Я прибавил. Речь я готов был выслушать целиком, до последнего фырканья. Лишь бы было кому её произносить.

Глава 29

Сарай встретил меня тяжёлым, неровным дыханием, и первое, что я сделал, войдя, - приложил ладонь к белому лбу под рогом.

Рог был горячий. Не тёплый, как всегда, а именно горячий, как кружка с только что снятым отваром. Виталий спал, глубоко и нехорошо: бок ходил часто, кожа под гривой взмокла, задняя нога с переломом лежала отёчная, распухшая против вчерашнего. Жар. Организм воевал с травмой, и войну эту, судя по всему, вёл без особого успеха.

Я осмотрел его быстро и по делу. Зелья, оставленные вчера, выпиты все три, вода тоже почти вся: значит, до какого-то часа он держался и ухаживал за собой сам, а потом его накрыло. Рана над изломом чистая, без дурного запаха, но нога грела ладонь через шкуру. Я принёс свежей воды, обтёр ему морду и шею мокрой тряпкой, поправил сползшую попону. Потом откупорил нормальное зелье здоровья из городских запасов, приподнял тяжёлую спящую голову и влил в угол рта, по глотку, поглаживая горло, чтобы сработал глотательный рефлекс. Виталий сглотнул, не просыпаясь, всхрапнул и задышал чуть ровнее.

Зелье собьёт жар и подержит его до вечера. А к вечеру у меня должно быть готово настоящее лекарство, и ради него я, собственно, и летал.

Я уже развернулся идти к дому, к ретортам, когда взгляд зацепился за рог. Горячий, белый, целый рог, торчащий из спящей головы.

И мысль пришла сама, простая и бесстыжая, как все лучшие мысли.

Он же спит. Глубоко, с жаром, зельем и усталостью, спит так, что не почувствовал, как я вливал ему в рот полсклянки. Срез он не почувствует тем более: я резал ему рог наяву, и он говорил, что это как ноготь. А рог мне сейчас нужен как никогда: превосходное зелье без рога не превосходное.

Один рог, сказал я себе. Строго по производственной необходимости.

Водяная нить прошла у основания без звука. Рог лёг мне в ладонь, тёплый, а из среза уже рванулась белая струя и собралась в новый, целый, как ни в чём не бывало. Виталий даже ухом не повёл.

Я посмотрел на новый рог. Потом на спящего Виталия. Потом на мешок у своих ног.

Второй, сказал я себе, это резерв. Резерв - это святое.

Нить прошла второй раз. Потом третий. Скотина дрыхла как убитая, струя исправно выдавала рог за рогом, и где-то между пятым и шестым я перестал придумывать себе оправдания, потому что оправдания кончились, а азарт остался. Это было как стоять у станка, который печатает деньги, и уговаривать себя, что тебе хватит одной купюры. Рука работала, нить пела, мешок принимал, и остановил я себя усилием воли только на пятнадцатом, когда поймал собственное отражение в бадье с водой: взмыленный мальчишка с горящими глазами над спящим больным другом.

Так. Достаточно. Жадность - рабочий инструмент, пока ты держишь её за рукоять, а не она тебя.

Я уложил пятнадцатый рог к остальным, пересчитал по засечкам всю кассу - сто восемь, всё сходится, ловушка молчит, пропаж нет, - затянул мешок и пошёл к дому твёрдым шагом человека, которому есть что замаливать работой.

Работой я и замаливал. Ингредиенты под зелье здоровья легли на стол в отработанном порядке: корень, лист, смола, раковинный порошок. Напитка по найденной комбинации: чуть маны в лист, чуть в раковину. А сверху - то, чего в той комбинации ещё не бывало: рог, напитанный до отказа и столчённый в мерцающий порошок.

Варка пошла так, как ходят варки, о которых потом рассказывают ученикам. Состав вспыхнул изнутри тёплым золотом, устоялся сам, без единого каприза, и лёг в склянку цветом утреннего мёда с искрой в глубине. Я всмотрелся в него через концентрацию, и система выдала описание, от которого у меня отпустило что-то в груди.

[Превосходное зелье восстановления здоровья - восстанавливает смертельные раны, излечивает болезни и отравления. Повышает сопротивляемость организма на сутки]

Смертельные раны. Болезни. Отравления. Иммунитет на сутки. Я перечитал строку дважды, и на втором разе тёплое чувство слегка подмёрзло: про кости в описании не было ни слова. Раны, болезни, яды - а переломы? Я повертел склянку, будто из неё можно было вытрясти недостающую строчку. Не вытрясалось. Ладно. Смертельные раны - это планка выше некуда; если зелье собирает человека с того света, с одной костью оно как-нибудь разберётся. Так я себе сказал, и так мне хотелось верить.

В сарае я приподнял горячую спящую голову второй раз за день и влил зелье целиком, до капли.

Подействовало оно быстро и красиво. Жар ушёл из-под моей ладони за десяток вдохов, дыхание выровнялось и углубилось, отёк на ноге спал на глазах, как сходит вода в пробитой бочке, шкура высохла, и даже грива, кажется, побелела на тон. А потом Виталий открыл глаза. Ясные, злые, полные жизни глаза существа, которое чувствует себя превосходно и намерено это обсудить.

— Аспирант, — сказал Виталий голосом, в котором не осталось и следа болезни. — Сутки. Тебя не было сутки.

— Браслет отработал норму на дорогу туда, — сказал я. — Ночью через осыпи с грузом идёт только самоубийца. Я вылетел на рассвете.

— Сутки, — повторил Виталий, поднимая голову выше. — Я тут, между прочим, умирал. В одиночестве. На чужбине. С температурой.

— Ты выпил три зелья, всю воду и половину корма, — сказал я. — Умирающие так не закусывают.

Виталий фыркнул, поворочался, устраиваясь, и было видно, что ругается он уже для порядка, по протоколу, потому что положено, а не потому что зол. Тело у него пело от здоровья, это читалось в каждом движении.

А потом он попробовал подобрать под себя заднюю ногу, и песня оборвалась.

— Аспирант, — сказал Виталий совсем другим голосом. — Нога.

Я уже смотрел. Отёк ушёл, жар ушёл, кожа над изломом лежала чистая и здоровая. А кость под ней стояла ровно так же, как вчера: неправильно, углом, мёртвым несросшимся изломом. Превосходное зелье вымело из него всё - жар, воспаление, боль, усталость. Всё, кроме главного.

Кости оно не собирало. Описание не соврало ни словом: чего в нём не было написано, того и не случилось.

Глава 30

Совещание по вопросу ноги мы открыли тут же, в сарае, не сходя с места: я на перевёрнутой бадье, пациент на подстилке, повестка из одного пункта.

— Докладываю обстановку, — сказал я. — Зелье сняло всё, что могло: жар, отёк, воспаление, боль. Кость не тронуло. И я, кажется, понимаю почему. Зелье не лекарь, оно не думает. Оно строит из того, что есть, там, где стоит. Рана - понятно где строить, края рядом. А у тебя отломки стоят со смещением, углом. Зелье не будет их двигать, оно не знает, что их надо двигать. Стройка идёт по факту: куда привезли, там и кладут.

— То есть если кость поставить ровно... — начал Виталий.

— То зелью останется только сварить шов, — закончил я. — Да. Вопрос в том, как поставить.

Мы помолчали. Потом я озвучил вариант, который честно просчитал ещё в полёте, потому что просчитываю все варианты, даже дикие.

— Есть радикальное решение, — сказал я. — Рог у тебя отрастает от чистого среза за десять ударов сердца. Целиком, новый, идеальный. Что если...

— Нет, — сказал Виталий.

— Ты дослушай. Нить режет чисто, боли на один...

— НЕТ, — сказал Виталий с такой силой, что с балки посыпалась труха. — Ты сейчас всерьёз предлагаешь отпилить мне ногу и посмотреть, отрастёт ли она, как рог?!

— Как гипотезу, — сказал я. — С высокой ожидаемой полезностью в случае успеха.

— А в случае неуспеха я трёхногий! — взревел Виталий. — Гипотеза отклонена! Единогласно! Обеими... всеми четырьмя, пока они у меня все четыре!

— Принято, — сказал я, не настаивая. Гипотеза и правда была сырая: рог - штука отчуждаемая по своей природе, нога - нет, и ставить такой эксперимент на единственном напарнике я бы не стал даже с его согласия. Но проговорить была обязан: невысказанный вариант - это несосчитанный вариант.

— Значит, вручную, — сказал я. — Тяга, противотяга, совместить отломки, и сразу зелье сверху. Я знаю, как это делается. В теории.

— В теории, — повторил Виталий. — А на практике ты весишь как моя нога.

— На практике у меня есть зелье, которое лечит это недоразумение, — сказал я и достал из сумки отличное зелье силы.

Готовился я обстоятельно, потому что боялся, и страх честно переводил в подготовку. Виталия перевёл на ровный участок, уложил, подсунул под корпус свёрнутые шкуры. Разложил под рукой три склянки. Выпил зелье силы и, подумав, накинул на себя Глухую рубаху: пациент в полтонны весом, с копытами и болевым рефлексом, - это пациент, от которого хирургу положен щит, и щит не ему, а себе.

— Готов? — спросил я.

— Нет, — честно сказал Виталий. — Начинай.

Дальше было долго, потно и громко. Зелье дало рукам силу взрослого мужика, но сила без сноровки - половина дела: я тянул, отпускал, менял угол, нащупывал через шкуру, как стоят отломки, снова тянул. Виталий держался как мог, а мог он по-разному: то дышал по-спортивному, со счётом, то орал в голос, то выдавал по-русски такие конструкции, за которые на его бывшей кафедре лишали премии, восстанавливали в должности и снова лишали. Один раз он дёрнулся всем корпусом, и копыто пришло мне точно в бок; Глухая рубаха приняла удар с глухим стуком, и я мысленно поставил себе плюс за предусмотрительность.

— Прости, — прохрипел Виталий.

— Штатно, — прохрипел я и потянул снова.

Получилось на какой раз - не скажу, сбился. Просто в какой-то момент под ладонями мягко и страшно хрустнуло, отломки сошлись, и нога легла ровно. Я замер, держа её, как держат карточный домик, боясь дохнуть.

— Стоит? — выдохнул Виталий.

— Стоит, — сказал я. — Не шевелись. Совсем.

Кость стояла на месте, но именно что стояла: держал её я, а не она себя. Оставался последний ход, и склянки для него у меня были готовы ещё с утра. Пока Виталий лежал, окаменев, я сварил их, не отходя далеко: три превосходных зелья подряд, на свежем порошке, руки делали всё сами. Сырья я привёз на сотню таких варок, но сегодня хватало трёх.

Первое зелье Виталий выпил сам, с руки, жадно, как воду после жары.

Дальше я просто смотрел, придерживая ногу, как зелье доделывает то, чего не смогло вчера. Тепло под ладонями, лёгкий зуд, идущий из глубины, короткая судорога - и кость под шкурой схватилась. Не «начала срастаться». Схватилась, сварилась, встала намертво, как встаёт шов у хорошего сварщика. Я убрал руки. Нога держала себя сама.

— Попробуй, — сказал я. — Осторожно.

Виталий поднялся - сначала на три ноги, потом, недоверчиво, на четыре. Перенёс вес. Переступил. Прошёлся по сараю туда и обратно. Взбрыкнул, уже не сдерживаясь.

— Как новая, — сказал Виталий потрясённо. — Аспирант, она как новая. Даже не ноет. У людей это гипс, полгода и костыль, а тут...

— А тут превосходная алхимия, — сказал я и сел на бадью, чувствуя, как отпускает меня самого. Руки дрожали, зелье силы дожигало последние минуты, бок гудел от копыта. Хороший итог. Все дрожат, все живы, все на четырёх.

Вечер мы устроили себе праздничный, насколько позволяло хозяйство: я напёк лепёшек на очаге, выставил Виталию яблок из сада и лучшего сена, себе заварил взвар из городских плодов. Ели, разговаривали, и я выложил ему городской улов: сплетни кухарки про мертвяков на юго-восточном тракте, брошенный обоз, заказ на сундук, слова секретарши про костяки на самоуправлении.

— На нашем тракте, значит, — сказал Виталий, переставая жевать. — По которому мы шли.

— На нашем, — сказал я. — И поднялись примерно тогда, когда мы... прибыли.

Мы посмотрели друг на друга. Виталий первым отвёл глаза и с преувеличенным вниманием занялся яблоком.

— Совпадение, — сказал Виталий.

— Скорее всего, — сказал я. — Недоказуемо, неисправимо и не наша смена. Пусть отрабатывают те, кому за сундук заплатят.

— Циничный ты человек, — сказал Виталий привычно, без осуждения, как здороваются.

— Зато с заказами, — сказал я и рассказал про манекены и сабли. Тут Виталий оживился по-настоящему: ремесленная задача была его стихией, и до темноты мы уже вдвоём гоняли по кругу конструкцию манекена, который выдержит окованное железо, и спорили, где у сабли должно сидеть плетение. Нога его стояла как влитая, спор был громкий и вкусный, и день, начавшийся с жара и горячего рога, закончился так, как я люблю: планами на завтра.

Глава 31

Рассвет по заведённому правилу начался с копья, и тренировку я в этот раз провёл с оглядкой: мишень заранее проверена, Виталий предупреждён и наблюдал из сарая, из-за косяка, как из блиндажа.

Работал я зло и с удовольствием: соскучились руки за эти дни по правильной усталости. Уколы, переходы, броски с возвратом, подток. К концу часа, выжав из себя всё, я получил своё честно.

[Физическая мощь +1]

Тело догоняло навык. Отцовская программа «качай спину» исполнялась теперь на другом конце света, копьём вместо колуна, но исполнялась.

После завтрака я расстелил на столе чистую шкуру и сел за проект сабель. Чертить оружие оказалось не в пример проще, чем посох: сабля - вещь отработанная веками, моё дело было не выдумать, а выбрать. Клинок умеренной кривизны, простое перекрестье, хвостовик под деревянную рукоять с оплёткой. Четыре штуки, одинаковые, как патроны. Отдельным листом я расписал технологию: сколько нагревов, где проковка, где свести, где спуски, в какой момент класть плетение. Слитков простого железа у стены лежало ещё полтора десятка, горн был мой, время было моё.

К полудню я стоял у наковальни, к вечеру первая сабля была откована, выведена и посажена на рукоять. Клинок вышел без изысков, но ровный и злой, я остался доволен. Оставалось главное, ради чего всё затевалось: заморозка.

Плетение из-за забора лежало у меня в журнале и в голове, разобранное до волокна. Я перенёс его на клинок так, как переносил чары на копьё: слоями, в металл, намертво. Плетение легло послушно, с первого захода, и клинок на глазах подёрнулся инеем.

[Заморозка: ур. 1]

Строка пришла честная и заслуженная: чужое заклинание, снятое через забор, впервые сработало в моих руках. Я поднял саблю, полюбовался морозным узором по стали, взмахнул. Красиво. Холодно. Очень холодно. Иней не таял, клинок тянул стужу постоянно, ровно, как хороший ледник, и через минуту любования я почувствовал, что у меня стынут пальцы. Через рукоять. Через дерево и оплётку мороз добирался до ладони, и держать эту красоту дольше пары минут было можно только в рукавице.

Виталию я вынес её показать с законной гордостью мастера.

— Заморозка, — объявил я. — Первый экземпляр.

Виталий осмотрел клинок, понюхал иней, скосил глаз на мои покрасневшие пальцы, перехватившие рукоять через полу мантии.

— Красиво, — признал Виталий. — Один вопрос. В заказе что написано? Сабля с эффектом заморозки при ударе. При ударе, аспирант. Заморозка цели. А у тебя что? У тебя холодная сабля. Она морозит не цель, она морозит владельца. Воин этой штукой три раза махнёт и пойдёт греть руки, а тебе вернут все четыре с рекламацией.

Я открыл рот. Закрыл. Посмотрел на саблю. Иней равнодушно искрился.

Он был прав от первого слова до последнего. Я так обрадовался, что срисованное плетение вообще заработало, что вложил его как есть - постоянным, фоновым, и получил не оружие, а сосульку с рукоятью. Техническое задание я перечитал утром и всё равно умудрился сделать не то, что просят, а то, что умею. Классическая ошибка, за такую на защите съедают заживо.

— Принято, — сказал я. — Возврат на доработку.

Думал я до вечера, и решение в итоге пришло не из журнала с чужим плетением, а из собственного прошлого. Из ночи над провалом, где Водяная нить, натянутая через пропасть, наращивала на себе лёд слоями - по команде, там, где я велю, тогда, когда я велю.

Вот же оно. Не морозить клинок. Заложить вдоль лезвия спящую нить, тоньше волоса, и связать её пробуждение с ударом: клинок касается цели - нить срабатывает - лёд нарастает не на стали, а на том, чего сталь коснулась. Заморозка цели, дословно по заданию. А сама нить, натянутая по кромке, - это ещё и струна, доводящая остроту до бритвенной: я ею рога режу, что ей чужая кожанка.

Перековывал и переплетал я до глубокой ночи и ещё половину следующего утра. Схема капризничала: нить не желала спать в металле, просыпалась от каждого чиха, лёд норовил нарасти на сам клинок по старой памяти. Я разбирал, собирал, менял точку привязки, дважды грел клинок заново. А когда всё наконец село, меня уже несло, и в готовую связку я, ухмыляясь, вплёл третий слой, которого в задании не было и близко: усиление держащей руки, то самое, что я разобрал по зелью и вложил в рог копья. По приколу. Потому что мог, и потому что воин, у которого в руке прибавилось силы, жаловаться не побежит.

Испытывали на заднем дворе, на старом бревне. Удар - и по бревну от зарубки расползлась ледяная корка, схватив древесину белым панцирем на локоть вокруг. Кромка шла сквозь дерево, как через хлеб. Рукоять оставалась тёплой. Рука с саблей поднимала бревно за конец так, будто оно из соломы.

Я прогнал полную серию испытаний, как положено: десять ударов подряд, проверка, не будит ли нить что-нибудь лишнее при простом взмахе без касания, замер, сколько льда нарастает от лёгкого касания и сколько от полного удара. Схема держала везде: спала, пока не велено, просыпалась ровно от контакта, и лёд наращивала по силе удара, скупо на царапину, щедро на рубящий. К концу испытаний бревно стояло в ледяном коконе целиком и напоминало экспонат.

— Вот это, — сказал Виталий, обойдя обледеневшее бревно кругом, — я понимаю. Это сабля с заморозкой цели. Принимается. Проект одобряю. Первую версию, так и быть, спишем на научный поиск.

— Первая версия ещё себя покажет, — сказал я, глядя на сосульку с рукоятью, прислонённую к стене кузни. Мысль на её счёт у меня уже была, и мысль сугубо хозяйственная.

Глава 32

Три оставшиеся сабли я сделал за один день, и день этот был из тех, что проходят на одном дыхании: руки знают, схема отработана, брак учтён.

Утро, как положено, открыла тренировка с копьём, без неё день теперь не начинался вовсе. Потом горн. Ковка шла под зельем силы, плетение ложилось тремя слоями: спящая нить по кромке, привязка к удару, усиление руки. Вторая сабля взяла полдня, третья - треть, четвёртая собралась к закату почти сама. На четвёртой, когда последний слой лёг в металл чище, чем я умел ещё утром, пришла и плата за науку.

[Зачарование: уровень повышен]

Четыре клинка легли рядом на верстак, одинаковые, как я и чертил, и я долго стоял над ними с непривычным чувством. Это была первая в моей здешней жизни серийная продукция. Не поделка для себя, не учебная болванка - заказ, партия, товар, за который чужие люди заплатят и которым будут работать. Гронхольмский подмастерье четвёртого года сдал бы за такое экзамен. Я сдавал его сам себе, в кузне мёртвой деревни, и принял работу без замечаний.

А первую саблю, холодную, ждала другая судьба. Утром следующего дня я раскалил её, свернул клинок и перековал в простую толстую пластину: плетение заморозки, вбитое в металл намертво, перековку пережило, как я и рассчитывал, - оно сидело не в форме, а в самой стали. Пластину я примерил к старому глухому шкафу в кладовке, обшил изнутри заднюю стенку, притворил дверцу и через час открыл проверить.

Из шкафа дохнуло погребом. Ещё через час на верхней полке схватилась корочкой миска с водой.

— Виталий, — позвал я. — Иди смотреть. У нас морозильник.

Виталий сунул голову в кладовку, потрогал носом иней на полке и застыл.

— Холодильник, — сказал Виталий с чувством. — Аспирант. Ты сделал холодильник. Год. Год я мечтал о холодном квасе, как о недостижимой вершине цивилизации. У нас есть квас?

— У нас есть взвар, — сказал я. — Будет холодный.

— Цивилизация, — сказал Виталий и пошёл к своему контуру походкой человека, у которого в жизни наконец всё налаживается.

Дальше потянулись дни, которые я потом вспоминал как одни из лучших: ровные, рабочие, набитые делом под завязку.

Я читал. Библиотека сбежавшего алхимика оказалась глубже, чем выглядела: за справочниками стоял второй ряд, и там нашлись сборники рецептур, записи по совместимости сырья, тетрадь самого хозяина с пометками на полях, местами ехидными. Я шёл по этим книгам методично, с журналом, выписывая рецепты и приёмы, которых не знал, и знание укладывалось плотно, как дрова в хорошую поленницу.

[Знания +2]

Строка пришла на исходе третьего читального вечера, и я принял её с чистой совестью: заработана глазами и заполненным журналом.

Из вычитанного я тут же гнал практику. Наварил партию на продажу, нарочно без единой крупицы рога, чистый ходовой товар: зелья выносливости на гиеньей желчи, как обещал трактат, вышли со второго захода и встали на полку ровным рядом; к ним - десяток слабых зелий силы и пяток нормальных, для ассортимента. Скупщик с ожогами получит товар лучше прежнего, а вопросов у него не прибавится: ученик растёт, ученикам положено.

Быт тоже требовал своего, и я отдавал ему положенное без раздражения: дом, в котором порядок, экономит хозяину часы. Перестелил прохудившийся угол крыши над кладовкой. Выложил камнем дорожку от дома к колодцу, чтобы не месить пыль. Перетаскал в погреб городские припасы, а скоропортящееся переехало в шкаф с пластиной, и лепёшки перестали черстветь за день. Собрал в саду первую настоящую корзину яблок и груш, часть засушил по материнской памяти, на зиму. Сшил из оставшихся обрезков шкур рукавицы для кузни, взамен прожжённых.

Виталий в эти дни жил своей стройкой. Час человеческих рук, который я выдавал ему с браслетом, он тратил теперь не на сад, а на контур в дальнем дворе, и контур этот медленно превращался из каракулей в чертёж: медная проволока легла ровными дугами, мелом были расчерчены сектора, и по вечерам Виталий гонял меня по своей теории, как гоняют аспиранта перед предзащитой.

— Смотри, — говорил Виталий, тыча копытом в дуги. — Тот круг был не дверью. Дверь - это когда с двух сторон ручки. Тот круг был трубой с насосом на одном конце: канал и приёмник. Меня не выпустили, меня втянуло. Значит, чтобы уйти обратно, мало начертить такую же трубу. Надо, чтобы на том конце было что-то, за что канал зацепится. Маяк.

— И где ты возьмёшь маяк на Земле? — спрашивал я.

— Вот, — говорил Виталий и мрачнел. — Вот над этим я и работаю.

В теории его были дыры размером с самого Виталия, и он это знал, и я это знал, и оба мы знали, что считать он всё равно не бросит, потому что человеку нужно куда-то идти, даже если он лошадь. Я слушал, спорил, дважды поймал у него ошибку в геометрии, за что был обозван душным рецензентом, и мы оба остались довольны.

Активация контуру не грозила ещё долго: ни расчёты, ни запасы силы до неё не доросли. Но по вечерам, проходя мимо дальнего двора, я видел в сумерках ровные медные дуги на утоптанной земле и ловил себя на странном двойном чувстве. Половина меня, инженерная, любовалась чистотой работы. Вторая половина, та, что вела счета, тихо напоминала: прошлый такой чертёж закончился дырой между мирами и растревоженными песками.

Я эту половину слушал, но помалкивал. У напарника должна быть мечта, а у мечты - рецензент. Пока обе должности были заняты, я считал систему устойчивой.

Глава 33

Утренние тренировки к тому времени перестали быть повинностью и стали лучшей частью дня, и тело платило за них исправно, как хороший должник.

Сначала отозвалась ловкость: на связке с двойным перехватом, которую я неделю собирал по частям, ноги наконец встали куда надо сами, без счёта в голове.

[Ловкость +1]

Через пару дней дозрел и навык. Я гонял себя по бросковой программе, копьё уходило в мишень и возвращалось в ладонь, и на каком-то возврате я поймал его не глядя, из разворота, продолжив движение в укол, - и понял, что не учил этого. Оно сложилось само, из тысячи повторений.

[Древковое оружие: ур. 3]

А в один из таких дней, когда я, мокрый после тренировки, отпивался у колодца, через двор ко мне пришёл человек.

К человеческому облику Виталия я до конца так и не привык: мужчина с тракта, лет тридцати пяти, появлялся у нас в хозяйстве на час в день, и час этот Виталий обычно тратил молча и жадно, наслаждаясь пальцами. Но в это утро он шёл через двор быстрым шагом, размахивая листом бересты, и глаза у него горели так, как горят у людей, которые всю ночь не спали над чертежом.

— Смотри! — сказал Виталий, расстилая бересту на краю колодца. — Я всё придумал. Холодильник. Настоящий. Не шкаф с железкой, а система!

На бересте, начерченный углём твёрдой человеческой рукой, был проект. И проект, я это увидел с первого взгляда, был хорош.

Модуль. Короб сорок на сорок, из плотной доски, с дверцей на кожаных петлях. Стенки двойные, зазор набит сухой соломой - теплоизоляция. Стыки и притвор промазаны воском по смоле - герметичность. Внутри, по задней стенке, - пластина с плетением заморозки, моя, той же схемы, что уже стояла в кладовке. Модули одинаковые, ставятся друг на друга колонной или в ряд, каждый со своим холодом и своей дверцей: мясо отдельно, зелень отдельно, зелья отдельно, и не выстужать всё разом, открывая одну дверь.

— Модульная конструкция, — сказал Виталий с нежностью. — Хочешь - один, хочешь - стена холода. Я год без холодильника, аспирант. Год. Я имею право на проект мечты.

— Проект принимается, — сказал я, и мы пожали друг другу руки, пока у него были руки.

Работали мы над мечтой три дня, и это была самая весёлая стройка на моей здешней памяти. Доску брали из пустых домов, где она лежала без дела: разбирали сухие полы и лавки. Виталий свой ежедневный час тратил на столярку и размётку, остальное время руководил в четвероногом виде, тыча копытом и нося доски в зубах. Я пилил, собирал, конопатил солому в зазоры, топил воск со смолой и промазывал стыки. А главное - ковал и заряжал пластины.

Вот тут и выяснилось, что аппетит у мечты хороший. На восемь модулей ушли все слитки до последнего: пластины, петли, скобы, уголки съели остаток моего железного запаса подчистую. Плетение заморозки я вбивал в пластины уже привычной рукой, одну за другой, и на шестой пластине рука стала не просто привычной.

[Заморозка: ур. 2]

Плетение легло плотнее и глубже, чем я умел вчера, и последние две пластины морозили заметно злее первых. А таскание досок, коробов и наковального железа три дня подряд доложило своё по другой статье.

[Физическая мощь +1]

К исходу третьего дня восемь готовых модулей стояли во дворе ровной шеренгой, дыша холодом из приоткрытых дверец, и мы с Виталием ходили вдоль строя, как приёмная комиссия.

Четыре модуля мы установили в доме: колонной у кладовки, мясо, зелень, готовое, зелья. Хозяйство преобразилось: припасы перестали быть гонкой со временем, взвар стоял ледяной, и Виталий по три раза на дню открывал «свой» модуль с яблоками просто чтобы послушать, как оттуда дышит зима.

А потом мы посмотрели на оставшиеся четыре, стоящие во дворе, и наступила неловкая пауза перепроизводства.

— И куда их? — спросил Виталий.

— Некуда, — признал я. — Четырёх хватает за глаза. Мы с тобой два едока, из которых один травоядный.

— Инженерный энтузиазм, — вздохнул Виталий. — Вечная беда. Сначала строим восемь, потом думаем.

Обиднее всего было не за лишние модули, а за железо. Слитки, которые я берёг под манекены для гильдии воинов, ушли в холод до последнего, и когда вечером мы сели обсуждать манекенный проект, обсуждать оказалось не из чего. Каркас манекена требовал металла - металла не было. Обшивка требовала плотной ткани или шкур - гиеньи шкуры до последнего лоскута разошлись на ковёр, подстилку, попону и рукавицы. Проект упирался в снабжение с обеих сторон.

— Есть мысль, — сказал Виталий, подумав. — Слышишь, как по ночам воет?

Я слышал. Вой приходил изредка, дальний, из-за обрыва, с той стороны, куда мы ни разу не ходили: тонкий, многоголосый, шакалий. Тот самый вой, из-за которого, надо думать, в заказе гильдии и стояли шакалы: настоящие хозяева здешних пустошей жили где-то там.

— Шакалы - это шкуры, — сказал Виталий. — Много шкур. На обшивку манекенов, на продажу кожевнику, на что хочешь. Сходи в ту сторону, глянь. Тебе с твоим копьём стая шакалов - не противник, а заготовительный пункт.

Я прикинул. Шкуры решали половину манекенной проблемы и добавляли товара. Заодно разведка той стороны, куда мы ещё не заглядывали, а знать свои окрестности - не роскошь. Риски выглядели смешно: после гиен шакалы читались как задача со звёздочкой для первого класса.

— Решено, — сказал я. — Завтра с рассвета схожу на вой.

Глава 34

Переправу я поднял по холодку, до жары, и ушёл за обрыв налегке: копьё, фляга, пустая почти сумка под будущие шкуры да пояс со склянками.

Та сторона оказалась просторнее нашей: плато тянулось волнами, изрезанное сухими балками, кое-где щетинилось колючником, и следы читались на пыли, как строчки в раскрытой книге. Шакальих следов было много, и все они, старые и свежие, стекались в одну сторону, как ручьи к реке. Я шёл по ним полдня, экономя ноги и воду, пока балки не свели меня в широкую сухую лощину с останками какого-то давнего загона - и вот там книга кончилась и началась жизнь.

Я вышел на них случайно. Обогнул глинистый гребень - и оказался на краю лёжки: лощина внизу шевелилась серым. Стая. Не пяток и не дюжина: полсотни, если не больше, вповалку в тени, вполглаза, в полудрёме дневного зверя. И ветер, до того честно дувший мне в лицо, на гребне подло завернул.

Полсотни голов поднялись разом.

Раздумывать, отходить, выбирать позицию - всё это осталось в той жизни, которая была до первого визга. Стая снялась с лёжки одной серой волной, и бой начался сам собой, без объявления, как начинается дождь.

И это был не бой. Это было месиво, и месиво устраивал я.

Шакал против гиены - шавка против волкодава, а я с гиенами уже танцевал. Копьё работало во всех режимах, какие я в него вложил: укол с разрядом валил передних, бросок с возвратом снимал тех, кто заходил с фланга, - древко уходило в серое, щёлкала молния, и оно прыгало обратно в ладонь раньше, чем падало тело. Водяная нить, натянутая полукругом на уровне груди зверя, встречала волну, как проволока встречает конницу. Заморозка, которую я до сих пор пробовал только на бревне, в поле оказалась ещё злее: короткий жгут по земле - и три пары лап вмерзают в наледь на те два вдоха, которых хватает копью.

А когда стая попробовала обтечь меня по глинистому склону, я вспомнил про старую рабочую лошадку и хлопнул Каменной ладонью: склон под лапами вспух, осел и стёк, увозя десяток визжащих тел вниз, в кучу малу.

[Каменная ладонь: ур. 7]

Уровень щёлкнул прямо в бою, честно заработанный новым применением: до сих пор моя ладонь месила грядки и плавила песок, а держать склон против живой волны ей ещё не доводилось.

Дальше пошла работа на ритме. Толчок, укол, бросок, возврат, нить, лёд, ладонь. Стая таяла, серое падало и не вставало, и где-то на четвёртом десятке я поймал себя на чувстве, которое честнее назвать своим именем: мне было легко. Слишком легко. Шакалы не были мне противником - совсем, ни по одиночке, ни полусотней, и с каждой минутой я всё меньше дрался и всё больше показывал. Себе самому. Красивые связки, лишние развороты, бросок через плечо не потому, что нужно, а потому что могу.

Последний десяток был самым злым: матёрые, битые звери, которые не убежали, когда убежали трусы. Они заходили грамотно, тройками, и вот на них-то, на этих тройках, я и доигрался. Разворот, которым я красовался, пришёлся на глину, раскисшую от моей же наледи, нога поехала, и я грохнулся на спину со всей дури, выбив из лёгких воздух, а копьё - из ладони.

А сверху, с гребня, уже летел шакал. Матёрый, распластанный в прыжке, с откинутой челюстью, и летел он точно в горло, и было до него полтора удара сердца, и не было между нами ничего: ни копья, ни нити, ни времени собрать хоть что-то из известного.

Страх сделал то, что делает страх: выключил лишнее. А руки сделали то, что делали все эти дни в кузне и на пустыре: схватились за ближайшую заготовку. Заготовкой оказалось ускорение - чужой скелет из журнала, без мяса, с пометкой «не применять до разбора». Я рванул его на себя целиком, как есть, и мясо на кости налепил прямо в полёте шакальей туши, из того, что кричало во мне громче всего: не разогнаться. Исчезнуть отсюда. Быть не здесь. И чтобы не расшибиться, только не расшибиться...

Мир мигнул.

Без рывка, без ветра, без движения - просто лощина повернулась вокруг меня, и я обнаружил себя стоящим на ногах в десятке метров от того места, где лежал. Стоящим ровно, спокойно, будто меня сюда аккуратно поставили: ни инерции падения, ни скорости - ничего, всё погашено, стёрто, обнулено. Шакал ударил челюстью в пустую глину, где меня больше не было, и завертелся, потеряв мир.

[Боевой телепорт: ур. 1]

Я стоял, смотрел на строку, и меня трясло - наполовину от пережитого, наполовину от восторга такой силы, что он был почти болью. Не ускорение. Я собрал не ускорение. Из чужого скелета и собственного ужаса склеилось что-то совсем другое, и это другое только что переставило меня через лощину, как фигуру через доску.

Резерв, правда, высказался о цене без сантиментов: из меня разом выдернуло столько, что в ушах зазвенело, - на глаз под восемьдесят единиц, весь остаток боя и половина кольца одним глотком. Дорогое удовольствие. Очень дорогое. И совершенно, безоговорочно того стоящее.

Последний десяток я добрал уже без красований: подобранное копьё, нить, лёд, короткая злая работа без единого лишнего движения. Урок был получен, расписка выдана. Когда в лощине стало тихо, я сел на камень посреди серого поля, отдышался, сосредоточился на новой строке и прочитал по слогам, как читают дарственную:

[Боевой телепорт - мгновенное перемещение в пределах прямой видимости, до 10 м. Расход: 78 ед. Инерция тела при переносе гасится]

Десять метров. Семьдесят восемь маны. Гашение инерции.

Заклинание-паника. Заклинание-«не здесь». Самое дорогое и самое лучшее из всего, что у меня было, и родил его не трактат, не забор чужой гильдии, а шакал, летящий в горло.

Учиться, как выяснилось, можно и так. Не рекомендую, но работает.

Глава 35

Праздновать было рано: посреди лощины лежало полсотни туш, и все они были деньгами, шкурами и сырьём ровно до заката, а после заката - падалью и приглашением для гостей покрупнее.

Разделка полусотни зверей - это не работа, это каторга, и первые три туши я честно отработал ножом, по-гиеньи: шкуру чулком, железы в тряпицу, клыки в мешочек. На четвёртой я разогнулся, посмотрел на серое поле впереди, прикинул время и понял, что ножом я закончу к утру, если закончу вообще.

Инструмент надо было менять, и инструмент у меня был - я просто по привычке не думал о нём как о ноже.

Водяная нить, укороченная до рабочей длины и уплотнённая Пределом, резала шкуру от туши так, как хороший закройщик не отрежет: одним протягом, чисто, не цепляя мездры. Телекинез тем временем держал и поворачивал тушу, натягивал шкуру там, где нити удобнее идти, и подтаскивал следующую, пока я заканчивал с этой. Втянувшись, я развёл процесс на поток: нить пластает, Телекинез кантует и подаёт, руки делают только то, чего не доверишь магии, - точные вырезы по железам и желчи. Скорость выросла впятеро, и каторга превратилась в конвейер.

Мана на конвейере горела бодро, и тут своё слово сказал запас. Превосходное зелье маны, глоток - семьдесят единиц в резерв, две минуты блокировки - как раз на то, чтобы обработать тушу-другую до следующего глотка. Я шёл по лощине от тела к телу, отпивая по глоточку, как чаёвничающий на смене мастер, и к середине дня серое поле превратилось в аккуратные штабеля: скатки шкур отдельно, свёртки с сырьём отдельно, черепа с клыками отдельно.

Работа такого рода хороша тем, что оставляет голове свободу, и голова моя, пока руки пластали и вязали, вела свой разбор полётов. Спотыкание на глине я разложил по косточкам честно, без скидок: я заигрался. Противник был слаб, победа шла в руки сама, и я начал показывать вместо того, чтобы работать, - а показывающий боец есть боец, который уже проиграл, просто счёт ещё не объявили. Шакал в горло был не случайностью, он был оценкой за поведение. Оценку я принял и записал крупно: сила не отменяет дисциплину. Никогда. Особенно когда легко, потому что «легко» - это и есть самое опасное поле.

В сумку добыча уходила со звуком, которого я от неё раньше не слышал: утробным, сытым. Полсотни шкур, гора сырья - темнота под клапаном глотала подряд и не давилась. Я мельком подумал о том, кто там, внизу, под этой темнотой, оценит пополнение ассортимента, и на всякий случай уложил всё шакалье подальше от рогового угла. Пусть вор, если сунется, начинает с дешёвого.

Обратная дорога далась дольше: сумка потяжелела не весом, так заботой, солнце садилось, и к обрыву я вышел в ранних сумерках, вымотанный до звона. Встал на краю, посмотрел на чёрную щель провала, на быки бывшего моста, прикинул привычную процедуру: лечь, потянуть нить к воде, нарастить лёд, перейти, убрать...

А потом посмотрел на другой берег ещё раз. Двадцать шагов. Прямая видимость.

Дальность у телепорта была десять метров - я это помнил и именно поэтому не собирался прыгать через провал одним переносом, как дурак. Но перенос гасил инерцию. Любую. А значит, схема складывалась другая, наглая: разбег, прыжок с края - настоящий, длинный, какой смогу, - и в высшей точке, когда до того берега останется меньше десятка метров, перенос. Страховкой снизу шла ледяная нить, которую я всё-таки натянул, потому что наглость без страховки называется иначе.

Разбег. Край. Прыжок - провал распахнулся под ногами всей своей чернотой, и на один удар сердца я честно испугался. А потом мир мигнул, и я стоял на том берегу, ровно, спокойно, без единой лишней доли скорости, поставленный, как фигура на клетку.

[Боевой телепорт: ур. 2]

Строка пришла тут же, по горячему: новое условие, перенос в движении, над пропастью, из точки, которой нет на земле. Я сосредоточился на ней, и дальность в описании подросла до пятнадцати метров. В следующий раз, выходит, можно и без прыжка - одним шагом через весь провал.

Наш обрыв, наша крепостная стена, наша гарантия, что сюда не дойдёт никто, только что перестала быть преградой для одного человека в мире. К счастью, этим человеком был я.

Домой я вполз уже в темноте, вывалил Виталию короткую сводку - стая найдена, стая кончилась, шкур полсотни, подробности завтра, - и уснул раньше, чем донёс голову до лежанки. Про телепорт я решил рассказать на свежую голову: такие новости надо подавать, а не ронять.

Весь следующий день ушёл на трофеи. Двор превратился в цех: я растягивал шакальи шкуры на жердях и стенах, ряд за рядом, пока деревня не стала похожа на скорняжную слободу, и Виталий ходил вдоль этих рядов, как ревизор, вслух пересчитывая будущие манекены, будущую выручку и почему-то будущий гамак. Сырьё легло в обработку по накатанной: железы и желчь в соль и спирт, клыки в чистку и сушку, всё по сортам, всё с подписями.

К вечеру, оттирая руки, я подвёл итог рейда. Манекенная проблема закрыта по шкурам с пятикратным запасом. Товара на продажу - гора. Каменная ладонь выросла. И в арсенале лежало новенькое заклинание, дорогое, как золотая карета, и бесценное, как запасная жизнь.

Неплохо для прогулки на вой. Осталось выяснить, что скажет обо всём этом город, - и я уже знал, что в город соберусь скоро.

Глава 36

Книга рецептов сбежавшего хозяина открылась мне в тот вечер с нужной страницы, будто сама: раздел о ночных тварях и их дарах.

Про шакала там было написано с уважением, какого этот трусливый зверь при жизни не заслуживал. Глаза ночного хищника, писал автор, есть кладезь для зельевара: вытяжка из них, сведённая с болотным листом и парой недорогих солей, даёт зелье ночного взора - и дальше шёл рецепт, простой, как табурет, со сносками на типовые ошибки. Я читал и уже считал: глаз у меня в заготовках лежала почти сотня пар, соли и лист имелись, а спрос на такой товар в городе, живущем ночными караванами и сторожевыми сменами, объяснять не надо было никому.

Варить сел с утра, сразу после тренировки, и день выстроился привычным конвейером.

Первые варки пошли учебными: рецепт я вёл по букве, без напитки, набивая руку на новом сырье. Вытяжка из глаз оказалась капризной к нагреву, дважды я её передержал, но к пятой склянке ряд слабых был готов.

[Слабое зелье ночного взора - обостряет зрение в сумерках]

Слабое годилось разве что не спотыкаться во дворе. Дальше в дело пошла отработанная схема напитки: перебор по компонентам, чуть маны туда, чуть сюда, две испорченные варки на разведку - и комбинация нашлась: кормить следовало сам глаз, самым краем, на выдохе.

[Нормальное зелье ночного взора - позволяет ясно видеть в темноте. Действие: 3 часа]

Вот это уже был товар. Три часа ясной ночи в склянке: караванщику - полсмены дозора, страже - обход, охотнику - вся охота. Я поставил варку на поток и гнал её до самого вечера, склянка за склянкой, ряд за рядом, пока полка не приняла шестьдесят нормальных, а руки не начали путать помешивания. На последнем десятке пришла и плата за смену.

[Алхимия: уровень повышен]

Сырья оставалось ещё столько, что хватило бы утроить партию, но я волевым усилием загасил горелку. Шестьдесят склянок - это уже не «ученик наварил», это оптовая партия, и везти в город больше значило переходить из графы «старательный мальчишка» в графу «интересное явление». В первой графе жить было спокойнее. Остальное сырьё полежит: глаза в соли не портятся, а жадность, как мы с ней недавно условились, ходит у меня за рукоять.

Наутро, после тренировки, я собирался в город обстоятельно, потому что поход выходил богатый на дела. Сдать четыре сабли гильдии воинов - раз, и клинки, обёрнутые в мешковину, легли на стол первыми. Закупка - два: список ингредиентов и железа я с вечера выписал в журнал, слитков теперь требовалось вдвое против прошлого, под манекенные каркасы и про запас. Зелья на продажу - три: шестьдесят ночного взора, выносливость, сила, всё в ящичке с соломой. И четыре - подарок, которым я был доволен, пожалуй, больше всего остального: два лишних холодильных модуля из четырёх, стоявших во дворе без дела.

Кухарке. Той самой, с поварёшкой и новостями. В её хозяйстве, где мясо и молоко жили от утра до вечера, ледяной шкаф был не подарком - состоянием, и я прекрасно понимал, что делаю: такой подарок покупает мне не благодарность, а место. Своё место у котлов, где сходятся все новости города, наливают без очереди и помнят добро годами. Самое дешёвое из всех выгодных вложений, как я уже говорил, - только теперь с процентами.

Сумка глотала поклажу, как удав табуретки: сабли, ящик со склянками, модуль, второй модуль - темнота под клапаном принимала всё и не менялась в объёме снаружи. Я укладывал, придерживая, чтобы дверцы модулей не хлопали где-то там, внутри, и напоследок, по заведённому порядку, полез в дальний угол пересчитать кассу перед дорогой.

Рука прошла по знакомым засечкам раз. Потом второй, медленнее. Потом я вытащил рога на плащ, все до единого, и пересчитал глазами, вслух, по пятёркам.

Сто пять.

Должно было быть сто семь. После стрижки спящего - сто восемь, минус один в порошок под превосходные зелья. Сто семь. Я пересчитал третий раз, уже зная результат. Сто пять. Минус два.

Снова минус два.

Я сидел над разложенными рогами и смотрел не на них - на костяную коробочку, которую только что достал следом. Охранное плетение лежало в ней, как лежало: взведённое, целое, тугое. Настроенное на чужую руку в замкнутом объёме, злое, готовое вцепиться с воплем.

Не сработавшее.

Вор приходил снова. Взял, как в прошлый раз, ровно два. Прошёл мимо капкана, поставленного специально на него, - мимо, сквозь, или как-то ещё, - и капкан даже не вздрогнул. Либо у того, что ходит через дно, нет руки в том смысле, какой понимает плетение. Либо оно видело ловушку так же ясно, как я вижу склянку на столе.

И то и другое мне сильно не нравилось.

Я уложил рога обратно, засечками наружу, пересчитал контрольно, закрыл клапан и посидел минуту, глядя на смирную, невинную с виду сумку, в которой жила дверь.

— Ладно, — сказал я ей вслух. — Счёт я веду. Два и два - четыре. За тобой должок, и проценты капают.

Сумка промолчала. Я закинул её на плечо, взял копьё и вышел на рассветный двор, где Виталий уже ждал у ворот проводить. О новой недостаче я ему говорить не стал: недостача по-прежнему была моим активом. Но в списке городских дел, поверх сабель, зелий и подарков, появилась ещё одна строка, невидимая и первая по важности.

Узнать всё, что этот город знает о пространственных сумках. И о том, что в них живёт.

Глава 37

Ворона я выбрал из любопытства, а полюбил с первого взмаха: если сокол режет воздух, то ворон в нём живёт.

Птица оказалась умной даже изнутри. Соколиный полёт был стремителен и туповат, как спринт; вороний шёл вальяжно, с интересом к миру, и глаз работал иначе: цепко, придирчиво, с непонятной мне самому тягой ко всему, что блестит. Металл, вода, слюда на камне - воронье зрение выхватывало блеск из пейзажа само, раньше, чем я успевал спросить зачем. Я записал это свойство в рабочие: разведчик, который бесплатно помечает тебе всё железо на десять вёрст вокруг, - это не птица, это летающий миноискатель, и облики впредь стоило подбирать под задачу, как инструмент под работу.

И на этой тяге я, ещё не долетев до гряды, сделал находку.

В стороне от деревни, за обрывом, там, где плато морщилось распадками, глаз сам собой дёрнулся вниз: в тени глубокой складки, где блестеть было решительно нечему, блеснуло. Не вода - слишком ровный ряд, слишком металлический отблеск, точками, как зубья. Я заложил круг, снизился, насколько позволяло время, и разглядел немного: тёмный зев в склоне распадка и перед ним что-то вроде частокола или ворот, в которых и сидел металл. Ряд наконечников, старых, но железных.

Ворота в склоне, в дне пути от нашей деревни, там, куда не ведёт ни одна тропа. Я положил место в память по трём ориентирам - раздвоенная скала, сухое дерево, изгиб распадка - и полетел дальше, к городу, унося находку, как ворон уносит блестящее: не зная зачем, но твёрдо зная, что пригодится.

Город встретил жарой и базарным днём, и я нырнул в торговые ряды с полной сумкой и готовым планом. План был простой: не продавать - менять. Серебро я люблю, но серебро в моём деле - промежуточный товар, а конечный - сырьё, и каждая сделка мимо денег экономила мне и наценку, и лишние вопросы о том, откуда у мальчишки выручка.

Работал я вразнос, малыми партиями, у разных прилавков. Травнику ушло десять склянок ночного взора в обмен на короб сушёных трав и солей по моему списку. Лавочнику с реактивами - пяток зелий выносливости за стекло и кислоты. Скупщику у ремесленной гильдии - остаток силы и десяток ночного взора уже за серебро, для баланса. Ночной взор, к слову, уходил влёт: первый же торговец, капнув пробу на язык и посидев минуту в тёмном чулане, вышел оттуда с круглыми глазами и просьбой привозить ещё, и я понял, что с ценой продешевил, а с выбором товара угадал в яблочко. Город, живущий караванами и ночными сменами, был готов пить темноту склянками. Никто не получил столько, чтобы задуматься, все получили столько, чтобы обрадоваться, и к полудню сумка сменила зелья на сырьё с доплатой.

А заодно я вёл вторую торговлю, невидимую: за каждую сделку брал разговором. Про пространственную магию я спрашивал вскользь, тоном мальчишки, начитавшегося сказок: а правда, говорят, бывают сумки, в которые дом влезает? а кто такие делает? а зачаровать так можно?

Улов вышел жидкий, но не пустой. Складывался он из трёх слухов.

Первый, от торговца тканями, звучал солидно: сумки со складкой делали когда-то на дальнем юге, в портовых городах, был цех «складчатого шва», мастера считались по пальцам, а потом цех то ли вымер, то ли ушёл за море, и теперь всякая пространственная вещь - старая работа, новых не делает никто. За старую сумку хорошей сохранности, добавил он со вздохом, знающие люди платят золотом по весу.

Второй, от старьёвщика, был интереснее и рассказывался шёпотом. В сумках, деланных не по правилам или чиненных криворуким, заводится жилец. Он божился, что знавал купца, у которого сумка брала мзду: с каждой сотни монет пропадала одна-две, всегда понемногу, всегда не больше. Купец плевался, но сумку не бросал: дешевле было платить, чем искать новую. «Плата за постой», - хихикал старьёвщик, и мне стоило труда удержать лицо скучающим. Одна-две с сотни. Понемногу. Всегда не больше. Мой вор работал по тому же тарифу.

Третий слух я выудил у старика-зеленщика, который в молодости, по его словам, ходил с торговыми судами дальнего юга. Моряки тех вод, рассказывал он, верят в маленький народец, что живёт изнанкой мира: лепреконы, так их звали на старом наречии. Ростом с локоть, ходят между карманами пространства, как мы между комнатами, тащат всё блестящее и мелкое, а пуще всего злятся на капканы: капкан для лепрекона - смертное оскорбление, и поставившему его народец пакостит уже из принципа. Задабривать их полагалось молоком и медной монеткой, оставленной на видном месте.

— Сказки, конечно, — сказал зеленщик, увязывая мне пучок зелени.

— Конечно, — согласился я.

Сказки. Народец, ходящий изнанкой. Ворующий понемногу. Обходящий капканы - и обижающийся на них.

Я расплатился, не торгуясь, и пошёл через площадь к харчевне, неся в голове три слуха, из которых складывалась не сказка, а почти что ориентировка. Мой постоялец, кем бы он ни был, только что перестал быть безымянным. У него появилась народность, тариф и, что тревожнее всего, повод для обиды: капкан в сумке стоял взведённый со дня покупки плетения.

Молоко и монетка, значит. Ну-ну. Посмотрим сначала, что скажет кухарка: у меня для неё было кое-что получше монетки.

Глава 38

Харчевня в базарный день гудела, как улей, и хозяйка её царила над этим гулом от котлов, дирижируя поварёшкой дочерью, подавальщицей и очередью разом.

Хозяйка - именно так: за прошлые визиты я успел понять, что кухарка не служит в этом заведении, а владеет им, от вывески до последнего горшка, и что котлы она держит лично не по бедности, а потому что никому не доверяет главного. Такому человеку дарить надо было правильно, и я дождался, пока схлынет очередь, и попросил её выйти на задний двор, на два слова.

На заднем дворе я достал из сумки, одну за другой, три холодильных коробки и поставил их у стены. Кухарка смотрела на это извлечение шкафов из мешка, поджав губы: фокусы с сумкой её впечатлили заметно больше самих шкафов.

— Это ледники, — сказал я. — Внутри всегда холод, как в погребе на леднике, только без льда и круглый год. Мясо в таком стоит неделю, молоко не киснет два дня, зелень не вянет. Дверцы лишний раз не держать открытыми. Это вам. Подарок.

Кухарка открыла дверцу, сунула руку внутрь, подержала. Вынула. Посмотрела на меня взглядом женщины, которую жизнь научила, что бесплатный сыр бывает известно где.

— Холодит, — признала она. — А с чего вдруг подарки такие, зельевар? Три шкафа. Небось денег стоят.

— С того, что вы меня кормите и рассказываете новости, — сказал я чистую правду. — А ещё с того, что мне некуда их девать: сделали лишние. Поставьте молоко и мясо, тётушка. Через неделю сами всё поймёте.

— Ну, спасибо, коли не шутишь, — сказала кухарка без всякого фурора, тоном, каким благодарят за странный, но безобидный гостинец, и я увидел, что полезности она пока не осознала: погреб у неё был, лёд зимой возили, а ящик, холодящий сам собой, в её картину мира ещё не влез. Ничего. Влезет. Первая же неделя жары всё расставит.

— Одна просьба, — добавил я. — Не рассказывайте, откуда они. Скажите - купили по случаю у проезжего, и всё.

— Это отчего же? — прищурилась она.

— Не люблю выпирать, — сказал я, и это снова была чистая правда, самая старая из моих правд. Не выпирай, учила мать. Будь достаточным: не хуже, чтобы не тыкали, не лучше, чтобы не завидовали. Мила вбивала мне эту науку с тех пор, как я себя помню в этом мире, и наука работала безотказно по обе стороны пустыни. Мальчик, раздающий чудо-шкафы, - это событие, а события обрастают вопросами. Проезжий торговец - это никто, а никто вопросов не собирает.

— Скрытный, — фыркнула кухарка, но уже беззлобно. — Ладно, скрытный. Иди в зал, покормлю.

[Харизма +1]

Строка догнала меня на пороге зала, и я мысленно усмехнулся: система оценила сделку по достоинству. Дарить, оказывается, тоже навык, и растёт он, как все навыки, от правильного применения.

Кормили меня в тот день по-царски и бесплатно: похлёбка с мозговой костью, жаркое, пирог с ливером, взвар и сверху горка сладких обрезков от пирогов, «расти давай». Между переменами блюд кухарка, уже оттаявшая, вывалила мне свежий короб сплетен: караван с юга пришёл наполовину пустым и цены на масло прыгнут; у старшины воинов с мельником дело дошло до суда и заклада; а по мертвяцкому тракту, понизила она голос, ходить перестали вовсе, возят кругом, через северные колодцы, и хлеб оттого дорожает. Я ел, кивал, запоминал. Место у котлов, купленное тремя ящиками холода, уже начинало окупаться.

От кухарки я пошёл к кузне, и там меня встретил звон, жар и широкая улыбка.

— Кузнецкая кровь! — прогудел кузнец, откладывая молот. — Живой! Ну, что отец? Дошёл гостинец?

— Дошёл, — соврал я ровно. — Отец велел кланяться и передать спасибо: говорит, железо доброе, чистое, у нас на севере такое поискать.

Кузнец расцвёл, как расцветает мастер от похвалы другого мастера, пусть и заочной, и следующий час мы проговорили о своём: он показывал новый сварной пакет, я рассказывал, как ведёт себя его железо под моим молотом, привирая в деталях ровно настолько, чтобы не выдать, что ковал я не ножи, а сабельные клинки и морозильные пластины. А потом я перешёл к делу.

— У меня для вас тоже гостинец, — сказал я и извлёк из сумки четвёртый ледник. — Сам придумал, сам сделал. Ящик с вечным холодом внутри. Квас у горна летом - сами понимаете.

Вот кузнец, в отличие от кухарки, понял сразу. Он сунул в ящик обе ладони, охнул, заглянул внутрь, простучал стенки, спросил, где спрятан лёд, не нашёл, охнул ещё раз и посмотрел на меня так, как я на его узорное железо в первый день.

— Квас у горна, — повторил он с чувством. — Малец. Да ты знаешь, что это такое - холодный квас у горна в жару?.. Так. Слитков тебе. Сколько унесёшь.

Унести я мог, как выяснилось, много: слово за слово, квас за квас, и мы сторговались на сорока пяти слитках по цене, которую он сам назвал «братской», а я бы назвал «неприличной» - в мою пользу. Сумка глотала железо брусок за бруском под его заворожённое кряхтение, и расстались мы совершенно довольные друг другом, с уговором заходить и с его громогласным обещанием, что «за такой ящик с меня причитается ещё».

Список дня таял. Оставались гильдии, и к ним я шёл с самым интересным грузом на дне сумки: четырьмя саблями, о которых пока не знал никто, кроме нас с Виталием и одного обледеневшего бревна.

Глава 39

В гильдии воинов пахло потом, кожей и железом, и на мальчишку с длинным свёртком у порога смотрели ровно до тех пор, пока я не сказал, что принёс работу по заказу с гильдейской доски.

Дальше события покатились с горки, набирая ход. Дежурный позвал старшего. Старший, кряжистый дядька со шрамом через бровь, развернул мешковину, взял первую саблю, оглядел, взвесил, попробовал баланс. Хмыкнул. Позвал оружейника. Оружейник, сухой и седой, взял клинок так, как берут младенца, посмотрел вдоль кромки на свет, поцокал, велел принести старый щит.

Удар. Хруст. И тишина: по разрубленной кромке щита от зарубки ползла, потрескивая, белая ледяная корка, схватывая дерево панцирем.

— Заморозка по цели, — сказал оружейник в этой тишине. — При ударе. Как в заказе. И кромка... — он снова глянул вдоль лезвия и не закончил, а вместо этого рубанул по щиту второй раз, без всякого плетения, просто сталью, и сталь ушла в дерево до половины. — Кто делал?

К этому моменту вокруг нас стояло уже человек шесть, все они передавали сабли из рук в руки, и по рукам было видно: люди щупают вещь, которой не ожидали. Старший со шрамом высказался прямо:

— Мы, малец, фуфло заказывали, — сказал он. — По той цене нам ледяных зубочисток настрогать должны были, для новичков пугать. А это... - он поднял саблю и качнул. — Это оружие. Такое у нас по заказу с юга возят, за другие деньги. И почему у меня в руке оно легче, чем на глаз?

— Там ещё усиление держащей руки, — сказал я скромно. — Небольшое. В подарок к заказу.

Стало тихо второй раз, и в этой тишине я с опозданием понял, что натворил. Я переборщил. Мне надо было сдать четыре рабочих сабли по дешёвому заказу, тихо забрать оплату и уйти в графу «старательный мальчишка», а вместо этого я выложил на стол гильдии четыре клинка мастерского разбора и стоял теперь в центре внимания дюжины профессиональных вояк. Достаточный из меня в этот день вышел так себе.

Отступать было поздно, оставалось рулить. И когда старший, прокашлявшись, спросил, где меня, такого, взяли и кто, собственно, мастер, легенда сложилась у меня на языке сама, гладкая, как окатыш:

— Мастер не я, — сказал я, глядя честными глазами. — Я при мастере: подношу, грею, качаю мехи, мелочь всякую делаю. Он с севера, живёт затворником, имени называть не велит и людей не любит. Заказы носить и сдавать - моя работа. Плетения его, ковка его. Моего там - рукояти оплести.

Версия зашла как родная: мастер-затворник с севера объяснял разом и качество, и мой возраст, и то, почему такой умелец берёт дешёвые заказы - чудачество затворников общеизвестно. Старший покивал с уважением к чужим причудам и перешёл к делу, которое я люблю: к деньгам.

— Передай мастеру так, — сказал он. — Заказ мы оцениваем заново. По полсотни серебра доплаты на клинок, сверх того, что через гильдию причитается. И ещё передай: всё, что его рука сделает по оружейной части, мы берём. Любой товар, вперёд других, по честной цене. Хотим быть первыми, к кому он носит. Уговор?

— Передам, — сказал я. — Думаю, согласится. Он прижимистый.

— Все затворники прижимистые, — понимающе сказал старший, и мне отсыпали двести серебра доплаты, звонкой горкой, при всех, и это было приятно и неправильно разом: приятно по весу, неправильно по вниманию. Уходил я из гильдии воинов, унося за спиной гул обсуждения, и твёрдое решение: следующую партию делать на класс ниже. Достаточную.

В доме авантюристов было по-дневному пусто, и знакомая женщина за стойкой отсчитала мне гильдейскую награду по заказу молча, но с новым выражением: слух о саблях, судя по всему, дошёл сюда раньше меня. Городок был мал.

— Воинские хвалятся, — подтвердила она, пряча расписку. — Говорят, зубочистки заказали, а получили клад. Мастеру твоему повезло с подмастерьем: другой бы уже растрепал имя на всю площадь.

— Мастер не любит шума, — сказал я.

— Мастер прав, — сказала она и, помолчав, добавила без перехода, тем же ровным голосом: - «Жало» не вернулось.

— Кто?

— Тройка. «Жало», ходовая группа, серебряный ранг. Взяли заказ на мертвяков и сундук, ушли на тракт одиннадцать дней назад. Срок связи вышел третьего дня. — Она глянула на доску, где всё так же висел лист с жирным вознаграждением. — Заказ повесили обратно. С припиской.

Я посмотрел. Под старым текстом стояла новая строка: «Опасность пересмотрена. Ранг допуска поднят. Сведения о судьбе группы "Жало" оплачиваются отдельно».

Серебряная тройка. Не новички, не пьянь с рынка - ходовая группа, которая знала, куда идёт. Пески за грядой съели её и не поперхнулись, и цена сундука только что выросла на три жизни.

Не моя смена, сказал я себе в третий раз за месяц. И в третий раз отметил, что говорить это приходится всё громче.

Остаток дня ушёл по накатанному: провиант на месяц, мелочи по хозяйству, угол на постоялом дворе. Утром, до жары, за поворотом русла я ушёл в небо вороном, тяжёлым от покупок и мыслей, и взял курс домой - мимо раздвоенной скалы, сухого дерева и распадка, где в тени всё так же холодно блестели железные зубья.

Скоро, пообещал я им сверху. Разберусь с делами - и приду знакомиться.

Глава 40

Манекены мы с Виталием строили неделю, и неделя эта прошла под его любимую присказку про то, что нормальные герои начинают любую войну со склада.

Конструкцию обкатали на первом экземпляре и дальше гнали серией. Каркас: железный хребет из прутка, плечевая крестовина, всё на моих новых слитках. Тело: деревянная бочка-обрешётка, набитая песком пополам с соломой, чтобы принимала удар с честной отдачей. Обшивка: шакальи шкуры в два слоя, шитые жилами. И главное, то, за что гильдия, сама того не зная, платила: укрепление. Каждую часть я вёл плетением по ходу сборки - пруток, обрешётку, шкуру, - слой за слоем, как учил меня когда-то на браслетах Хольм, и манекен на выходе держал окованное железо, не расползаясь и не крошась.

На седьмом манекене, когда укрепляющее плетение легло в шкуру одним движением, без подгонки, пришла и плата за серию.

[Зачарование: уровень повышен]

Десять болванов выстроились у сарая шеренгой, мордатые, пузатые, обтянутые серым, и Виталий прошёлся вдоль строя с видом принимающего парад.

— Внушают, — оценил Виталий. — Похожи на моего декана. Вот этот, кривоватый, особенно.

Приёмку я устроил по-честному: один манекен, не из партии, а пробный, оставил себе и отработал по нему полный час копьём, с разрядами и бросками. Манекен выстоял, только шкура кое-где залоснилась, и это была лучшая рекомендация: если он держит моё окованное с молнией, воинские дубины и клинки ему тем более не страшны. Гильдия получит ровно то, что заказывала, и чуть больше - но на этот раз именно чуть, без бриллиантов. Урок с саблями я усвоил.

Между манекенами я держал и алхимию: полки требовали расширения ассортимента, а шакальего сырья лежало ещё на месяц работы. Новинкой партии стала мазь - заживляющая, на топлёном шакальем жире с травами по рецепту из хозяйской тетради: товар для тех, кто зельям не доверяет или на зелье не наскрёб, а ссадины и ожоги есть у всякого работающего человека.

[Заживляющая мазь - ускоряет заживление ссадин, ожогов и мелких ран]

Горшочки с мазью встали на полку рядом со склянками, и лавка моя - пока безымянная, пока в кладовке - начинала выглядеть как настоящая.

А потом дошли руки до того, что я давно себе обещал: до одёжного проекта.

Шкур было море, игла была набита, а идея проста: раз я умею вкладывать в вещи заморозку и силу, глупо носить на себе простую ткань. Я скроил и сшил себе полный комплект под мантию: рубаху из тонко выделанной кожи, штаны, мягкие чуни-тапки на кожаной подошве и широкий пояс. А потом четыре вечера подряд заряжал каждую вещь двумя плетениями. Первое - заморозка, самой малой доли, не лёд, а вечная прохлада изнутри: в здешнюю жару вещь бесценная, ходишь как у ручья. Второе - усиление, то самое, разобранное по зелью: сколько какая вещь смогла принять, столько я в неё и вложил.

[Кожаная рубаха - Физическая мощь +3. Охлаждение]

[Кожаные штаны - Физическая мощь +2. Охлаждение]

[Мягкие сапожки - Физическая мощь +2. Охлаждение]

[Широкий пояс - Физическая мощь +1. Охлаждение]

Восемь единиц силы суммой, одеждой, просто за то, что оделся. Я обрядился в полный комплект, повёл плечами, подошёл к дубовому верстаку, за который мы обычно брались вдвоём с зельем, и сдвинул его одной рукой. Верстак проехал по полу с недоумённым скрипом.

— Однако, — сказал Виталий, наблюдавший из дверей. — Ты теперь что, силач?

— Я теперь одетый по погоде маг, — сказал я, любуясь тем, как рука сама, без напряжения, держит на весу набитый песком манекенный торс. — Прохладный и грузоподъёмный.

Испытания комплекта я провёл честно, по всем статьям. Утренняя тренировка в нём показала, что копьё стало ощутимо легче в работе, а связки, упиравшиеся раньше в силу рук, пошли свободнее. В кузне час у наковальни обошёлся без зелья вовсе: молоток, ещё месяц назад тянувший руку к земле, ходил теперь ровно и весь день. А охлаждение оказалось даже ценнее силы: полуденную жару, от которой раньше плавились и мысли, кожа с холодком просто отменяла, и я впервые за всё южное время проработал самые злые часы дня, не прячась в тень.

Комплект был хорош и в бой, и в кузню, и в поле: сила, которой не жалко, потому что она не тратится, и холодок, который в этой печке-стране стоил отдельной благодарности. Мантия ложилась поверх как влитая, пряча кожу под привычным синим, и снаружи я остался тем же мальчишкой-послушником. Достаточным. Просто теперь этот достаточный гнул подковы.

Оставалось последнее дело из отложенных, и оно ждало меня за обрывом, в тени распадка, поблёскивая железными зубьями. Я собирался обстоятельно, как на многодневный выход, потому что нюх подсказывал: прогулкой на полдня там не пахнет. Еды на три дня, сухой и плотной. Фляги. Набор склянок: мана, здоровье, сила, ночной взор - по несколько каждой. Копьё. Верёвка, мел для отметок снаружи, журнал.

— На разведку твоей блестящей находки? — спросил Виталий, глядя на сборы.

— На неё, — сказал я. — Ворота в склоне, в дне пути, там, где никто не живёт. Хочу знать, что у нас за сосед, до того, как сосед захочет знать, что за мы.

— Логика есть, — признал Виталий. — Три дня. Если на четвёртый не вернёшься...

— Вернусь на третий, — сказал я. — Я скучный. Скучные возвращаются по расписанию.

Вышел я до рассвета, перемахнул провал одним телепортом - пятнадцать метров новой дальности легли впритык, но легли - и взял курс на раздвоенную скалу, унося на плечах восемь единиц чужой силы и глухое, растущее с каждым шагом любопытство.

Глава 41

Ворота я нашёл к закату, по ориентирам, и вблизи они оказались ровно тем, чем выглядели сверху: старьём, которое до сих пор работает.

Распадок сужался к склону и упирался в тёмный зев - широкий, в два моих роста, вход в пещеру. А зев перегораживала конструкция, которую язык не поворачивался назвать воротами всерьёз: две кривые створки из жердей и горбыля, вкось посаженные на ременные петли, между жердей - заострённые колья, и поверху, неровным гребнем, тот самый ряд железных наконечников, старых, кованых, разномастных, будто снятых с десятка разных копий. Всё вместе - косое, щелястое, латаное. И всё вместе - живое: петли смазаны, свежие ремни поверх сгнивших, у порога утоптано.

За этим старьём кто-то жил и этим старьём кто-то пользовался.

Я обошёл вход по дуге, посидел в камнях до темноты, слушая. Тихо. Ни дыма, ни голосов, ни шагов. Створки не заперты - просто прикрыты. Разум предлагал два варианта: уйти и вернуться с планом или войти и добыть план на месте. Разум же и подсказал, что план без данных не строится.

Я протиснулся в щель между створкой и камнем, не тронув ни колышка, поднял пару светлячков, притушенных до тления, и вошёл.

Пещера взяла меня сразу и всерьёз. Ход за воротами шёл вниз, полого, но неотвратимо, и через сотню шагов раздался вширь и ввысь так, что светлячки перестали доставать до свода. Это была не нора и не грот - это была система: галереи, развилки, боковые ходы, провалы в темноту слева и справа, где-то капало, где-то тянуло сквозняком из глубины, и сквозняк был обжитой - с дымком, с прогорклым жиром, с чем-то стойловым. Пустые пещеры так не пахнут.

Я шёл медленно и работал как учили - как сам себя учил. На каждой развилке: осмотреться, запомнить, отметить. Метки я ставил невидимые, свои: капля маны на камень, размазанная в пятнышко, - глазу ничто, а моему Восприятию фонарик на стене. Направления укладывал в голове в решётку, шаги считал сотнями, повороты - по руке. Журнал доставать в темноте не стал: журнал будет вечером, по памяти, память пока не подводила.

Система уводила вниз и вбок, наматывая ходы, и время в ней растворилось первым. Ни солнца, ни колоколов, ни теней - только камень, тьма и мой тлеющий светлячок. По дороге пещера показывала мне своё хозяйство, и хозяйство это говорило само за себя. В одном боковом ходе я нашёл штабель горбыля и жердей - запас на починку ворот, сложенный аккуратно, по-хозяйски. В другом тянуло стойлом так густо, что я не полез вовсе, только отметил: живность, много. Дважды под ногами попадался мусор обжитого места - обглоданная кость, черепок, обрывок ремня, - и всякий раз свежий, не музейный. Кто бы тут ни жил, жил он давно, прочно и не бедствовал. Я держал счёт привалам и глоткам из фляги, но когда усталость легла на плечи по-настоящему, всем весом, я понял без всякого счёта: наверху прошли сутки. Больше суток. Ноги сказали это раньше головы.

Пора было спать, как ни дико звучало это слово в чужом подземелье. Я нашёл закуток в стороне от жилого сквозняка: карман за грудой обвалившихся глыб, с одним входом и глухой спиной, - затащил себя туда, съел холодного, завернулся в мантию поверх прохладной кожи и уснул вполглаза, положив копьё под руку, как привык класть дома. Перед сном я честно взвесил, не повернуть ли назад прямо сейчас, на остатке сил, и честно же решил, что нет: усталый разведчик в тёмных ходах опаснее сам себе, чем любой патруль, а закуток был глух и надёжен. Спать, потом уходить. В таком порядке.

Разбудили меня шаги.

Не рядом - дальше по галерее, но в подземной тишине шаг разносится, как по коридору общежития. Я не шевельнулся. Погасил в себе всё, что светилось, дотянулся Восприятием и замер, глядя сквозь щель между глыбами.

По галерее, в дрожащем свете собственного факела, шли существа. Двое... нет, трое. Гуманоиды: две руки, две ноги, рост - по силуэтам не разобрать точно, но не люди: пропорции не те, посадка головы не та, походка вразвалку, цепкая. Шли деловито, вглубь, и на ходу коротко переговаривались - гортанно, лающе, по два-три слова, как переговариваются на работе, а не в дороге. Свет ушёл за поворот, шаги стаяли, и темнота сомкнулась обратно.

Я лежал за глыбами ещё долго после того, как стало тихо, и был с собой честен: мне было страшно. Не панически - рабоче, но страшно. Подо мной, вокруг меня, на неизвестной глубине жило неизвестное число неизвестных существ, которые ходили тут как у себя дома, потому что это и был их дом, а я лежал в их доме за камушками с тремя днями еды, из которых полтора уже съел, и с картой из двадцати меток в голове.

Разведка сказала своё слово: здесь есть кто-то, их не двое и не трое, у них ворота, патрули и хозяйство. Для первого раза - исчерпывающе. Всё, что сверх этого, называлось уже не разведкой, а самонадеянностью, а самонадеянность в этих стенах имела конкретную цену, и торговаться тут было не с кем.

Уходим, сказал я себе. По своим меткам, тихо, без сувениров. Придём ещё - но не одни мысли свои прихватив, а план, припасы и пути отхода.

Я выждал ещё, поднялся, размял затёкшее и двинулся назад - от пятнышка к пятнышку, по решётке в голове, вверх и к воротам. И почти дошёл.

Глава 42

Их я услышал за два поворота до выхода: шаги, звяканье и лающий говорок - навстречу, по моему же коридору, оттуда, где были ворота.

Патруль. Теперь я видел их ясно, в свете их собственного чадящего факела: двое, мне по грудь, жилистые, серо-зелёная кожа, уши лопухами, морды скошенные, зубастые. Гоблины - слово из трактата подставилось само: был там раздел про зелёный народец, с перечнем полезных частей и сухой припиской «злобны, трусливы поодиночке, опасны числом». На поясах у обоих висели клинки - короткие, кривые, с щербатой зазубренной кромкой, о которую не хочется знать ничего на ощупь.

Разминуться было негде: коридор один, ниш нет, за спиной у меня решётка ходов, но патруль шёл от ворот, от моего единственного выхода. Оставалось одно, и я его сделал: потянул Пустое место.

Заклинание легло на меня, как ложилось всегда: мир слегка отодвинулся, я стал никем и нигде, дырой в внимании, местом, на котором глаз не останавливается. Дорогое, зыбкое, первого уровня - оно держалось недолго и текло маной, как худое ведро, но других дверей у меня не было. Я вжался в стену и пошёл им навстречу, по дуге, шаг за шагом, мимо.

Сработало. Почти. Гоблины протопали в трёх шагах, обдав меня факельной гарью и запахом псины, их взгляды скользнули по мне, как по камню, и я уже выдыхал, уже заканчивал дугу за их спинами - когда носок моего сапожка тронул камушек.

Мелкий. Круглый. Звонкий, как колокольчик, в этой проклятой тишине.

Оба обернулись на стук разом, по-собачьи, и уставились в точку, где меня не было и где я стоял. Пустое место пока держало: глаза их шарили сквозь меня, морды кривились, ноздри заходили. Но я чувствовал заклинание, как чувствуешь догорающую свечу: маны в нём оставалось на десяток вдохов, а гоблины не уходили - они принюхивались, и один уже тянул клинок из-за пояса.

Десять вдохов. Я потратил их с толком: медленно, без единого звука, снял со спины копьё; свернул пробку с склянки отличного зелья силы, влил в себя, чувствуя, как чужая мощь ложится поверх силы комплекта; выбрал, кто из двоих умрёт первым, - тот, что с клинком наголо, - и собрал на кончике свободной ладони ледяную нить, уплотнённую, с наледью по всей длине, злую.

Пустое место мигнуло и погасло.

Для гоблинов это выглядело, надо думать, скверно: пустой коридор моргнул, и в трёх шагах из ничего проступил человеческий детёныш с копьём. Они не побежали - трактат не соврал про «опасны числом»: вдвоём они сочли себя числом и бросились, разом, с визгом, вскинув зазубренное железо.

Первый не добежал. Ледяная нить хлестнула ему навстречу через весь коридор, взяла поперёк груди и прошла, как проходит через всё: гоблин ещё бежал, когда понял, что уже нет, и наледь с треском схватила его падающим. Второму нить пришлась вскользь: он был быстрее, чем я мерил, вертлявее, он поднырнул под хлыст, потеряв лоскут кожи с плеча, и оказался внутри моей дистанции раньше, чем копьё довернулось.

И стало жарко.

В тесноте коридора длинное древко работало вполсилы, а гоблин в тесноте был дома: он крутился, лип, рубил снизу и сбоку, и зазубренная кромка дважды нашла меня - располосовала рукав вместе с предплечьем и зацепила бедро, вспоров кожу штанов и то, что под ней. Боль пришла злая, рваная, и злость пришла вместе с ней, холодная и полезная. Я бросил длинный хват, перешёл на короткий, подтоком в колено - хрустнуло, - разворотом древка отбил клинок, и когда тварь на подломленной ноге качнулась, вогнал остриё с полным разрядом руны сверху вниз, до упора.

Синяя вспышка. Запах палёного. Тишина.

[Древковое оружие +1]

[Уровень повышен]

[Физическая мощь +2]

[Ловкость +2]

[Знания +2]

[Мана +20]

Я отмахнулся от уведомлений, обратив внимание на них лишь краем глаза. Сначала безопасность, потом статистика.

Я стоял над ними, дыша ртом, слушая, как по коридорам расходится эхо визга, звона и разряда, и считая, что оно мне будет стоить. Шум в подземелье - это звонок в дверь: я не знал, сколько тут жильцов и как быстро они ходят на звонок, и выяснять не собирался. Но и уходить, как есть, было нельзя: я истекал маной и кровью в неравных долях.

Порядок действий сложился сам, по привычке к порядку. Глоток превосходного зелья маны - семьдесят единиц вернулись тёплой волной. Малое исцеление на предплечье и бедро - раны стянуло, кровь встала, боль осела до ноющей: до дома хватит, дома долечу как следует. А дальше руки, не спрашивая головы, сделали то, что делали последний месяц со всем, что падало от моего копья: достали нож.

Разделывал я быстро, по трактату, стыдясь ровно настолько, чтобы отметить это и продолжить: клыки, уши - зелёный народец шёл у гильдий по ушам, как шакалы по хвостам, и доказательство лишним не бывает, - да пара желёз, которые тетрадь хозяина поминала в рецептах ядов и противоядий. Гуманоиды, да. Но гуманоиды, которые час назад собирались носить мои собственные уши на поясе, так что мораль я отложил в тот же ящик, где у меня лежала совесть, и ящик привычно закрылся.

Дальше я не шёл - я тёк: от метки к метке, быстро и беззвучно, вполсвета, слушая спину. Погони не было. Ворота выпустили меня в ту же щель, в серый предрассветный распадок, и никогда ещё пыльный воздух пустоши не казался мне таким вкусным.

Дома, свалив сумку у порога и приняв от Виталия кружку ледяного взвара, я рассказал ему всё коротко, по-военному: ворота, обжитые. Система ходов - огромная, уходит вглубь, за сутки не вычерпал. Жильцы - гоблины, патрулями, числом неизвестным, но ворота, патрули и хозяйство говорят о числе немалом. Контакт - один, патруль из двух, обе единицы списаны, я поцарапан, следов не оставил, кроме тел.

Виталий выслушал молча, что случалось с ним нечасто, и подвёл итог одним словом, зато ёмким:

— Соседи, — сказал Виталий.

— Соседи, — согласился я. — В дне пути. С воротами и армией. И они пока не знают, что мы есть.

— И что будем делать?

Я отпил ледяного, посмотрел на светлеющее небо над нашей тихой мёртвой деревней и сказал то единственное, что на сегодня было правдой:

— Думать. Медленно, хорошо и заранее. Со складом, как ты любишь.

Глава 43

Штопка - занятие медитативное, и за ней хорошо думается, особенно когда штопаешь дыры, оставленные в твоей одежде чужим железом.

Я сидел на пороге с иглой и жилами, латал располосованный рукав рубахи и вспоротую штанину, подгонял заплаты из обрезков и заново прогонял плетения по чиненым местам: усиление и холодок в заплатах пришлось укладывать свежими, старые разошлись вместе с кожей. Виталий лежал рядом, в тени, и разговор наш шёл кругами вокруг одного и того же.

— Двое, — сказал Виталий. — Ты воевал с двумя. Патрульными, то есть не лучшими. И принёс два шрама и дыры в новой одежде.

— Считал уже, — сказал я, не отрываясь от шва. — Сам. Двое в узком коридоре разменяли мне четверть резерва, две раны и весь запас наглости. А за воротами их не двое. Там патрули, хозяйство, стойла и ходы на сутки вглубь. Соваться туда сейчас - это не смелость, это арифметика со знаком минус.

— Приятно слышать, — сказал Виталий. — Обычно у тебя арифметика смелеет к вечеру.

— Моя арифметика взрослеет, — сказал я. — Подземелье никуда не денется. А вот я без подготовки - запросто.

— И сколько времени займёт подготовка? — спросил Виталий.

— Сколько понадобится, — сказал я. — Я не на войну собираюсь. Я собираюсь однажды пойти туда и вернуться, и между этими двумя пунктами не должно быть ни одного «повезло». Везение - статья, которую я в сметы не закладываю.

Подготовка началась в тот же день и пошла по списку, который я составил за штопкой.

Первым пунктом стояли трофеи. Гоблинские запчасти легли на разделочный стол и к вечеру превратились в аккуратные ряды сырья: клыки в чистку и сушку, уши в соль - гильдейская валюта, есть не просит, - а железы, которые хозяйская тетрадь поминала в разделе ядов, я обработал с двойной осторожностью и убрал в отдельный, подписанный крупно короб. С ядовитым сырьём у меня разговор короткий: перчатки, вытяжка, отдельная посуда. Радужного опыта с лепёшкой мне хватило, чтобы уважать собственную дурость и страховаться от неё заранее.

Вторым пунктом шло главное - то, ради чего вся эта пауза и затевалась. Разбор пещерного выхода я провёл с собой честно и вывел из него два урока. Урок первый: Пустое место спасло мне жизнь, и оно же меня чуть не угробило, потому что первый уровень - это свеча на ветру, дорогая и короткая. Урок второй: телепорт спасал меня уже дважды, и оба раза съедал столько, что третьего раза в том же бою могло не случиться. Оба заклинания были лучшим, что у меня есть, и оба сидели на голодном пайке уровней.

Значит, качать. Целенаправленно, как качал когда-то нить и толчок. Телепорт растёт от боевых и новых условий - его место в утренних тренировках и в поле. А Пустое место... Пустому месту нужны глаза, мимо которых ходишь. Много глаз, живых, внимательных, разных. Дома у меня был один зритель, и тот единорог. Тренажёр для невидимости назывался «город», и следующий поход туда следовало планировать не на день, а на несколько.

Оставался бюджет, и бюджет был жестокий. Оба заклинания жрали ману вёдрами: телепорт глотком под восемьдесят, Пустое место - непрерывной течью. Прокачка означала сотни применений, сотни применений означали тысячи единиц маны, а тысячи единиц маны означали одно: зелья. Много зелий. Столько, сколько я ещё не варил за раз.

Следующие два дня дом алхимика работал мануфактурой. Я поднял конвейер превосходных зелий маны на полную мощность: рог, напитанный до звона, в порошок, порошок в варки, варки в склянки. Ритм сложился заводской: пока одна варка доходила на огне, вторая остывала, третья разливалась, и руки переходили от котла к котлу по кругу, не простаивая ни у одного. Один рог держал ровно тридцать три зелья - я проверил это ещё в первый раз и теперь дважды подтвердил: на тридцать четвёртой варке порошок кончался, как отрезало. Три рога, два дня, девяносто девять склянок цвета ночного неба, выстроенных на полках батареей.

Виталий, заглянувший вечером второго дня на свет из окон, обозрел эти шеренги долгим взглядом.

— Внушительно, — сказал Виталий. — А зачем столько? Ты же не собираешься выпить это всё.

— Собираюсь, — сказал я. — По глотку. Прокачка жрёт ману вёдрами, а вёдра у меня теперь вот, по полкам. Считай это топливным складом перед большим пробегом.

— Топливный склад, — повторил Виталий с уважением. — Узнаю школу. Нормальные герои начинают со склада.

Кассу перед этим я пересчитал по заведённому порядку: сто пять, все на месте, вор со времени последнего визита затих. Три ушли в порошок - осталось сто два, и засечки на новых местах. Молчание вора меня, честно говоря, беспокоило больше воровства: тариф «два с партии» я уже понял и заложил в расходы, а вот пауза в тарифе означала, что что-то изменилось, и я не знал что.

Под конец второго дня, на остатках сырья и внимания, я закрыл ещё один пункт списка - страховочный. Гоблинские железы плюс хозяйский рецепт дали партию противоядий.

[Нормальное противоядие - нейтрализует большинство ядов животного происхождения]

Десяток склянок встал на полку рядом с зельями здоровья. На всякий случай, сказал я себе. В мире, где у соседей зазубренные клинки, а у местной живности, чем южнее, тем больше желания тебя ужалить, «всякий случай» - это не если, а когда.

Глава 44

Одиннадцатый манекен я строил не для гильдии, а для себя, и потому не сдерживался.

Каркас пошёл двойной, из самого толстого прутка. Набивка - песок с каменной крошкой, чтобы отдача в руку шла честная, злая, как от живого противника. Шкура в три слоя. А укрепляющих плетений я вложил столько, сколько манекен согласился взять, и потом ещё одно сверху: этому болвану предстояло терпеть не воинские дубины, а моё окованное с разрядом, мою нить и мою новую саблю, которой пока не существовало. Виталий, наблюдавший за постройкой, окрестил болвана «спарринг-деканом» и потребовал нарисовать ему суровые брови углём. Брови я нарисовал: против науки, как говорится, не попрёшь, а тренироваться на противнике с лицом оказалось и правда веселее.

Сабля стояла в списке отдельной строкой, жирной. Пещерный коридор объяснил мне на живых примерах: копьё - король дистанции и нищий тесноты. В узости, где гоблин лип ко мне вплотную, длинное древко работало вполсилы, и выручали подток да короткий хват - паллиативы. Для подземелий, домов и любой давки мне нужен был короткий клинок, и делать его абы каким я не собирался.

В плавку, к лучшему из кузнецовского железа, ушли два рога - напитанные маной до предела, столчённые, вмешанные в металл на сварке, слой за слоем. Идея выросла из трактатной сноски про рог в магических предметах и из моего собственного опыта с навершием копья: если рог возвышает зелье, отчего бы ему не возвысить сталь. Сталь ответила уже в горне: металл с роговым порошком брал плетения так, как сухая земля берёт воду, - жадно, глубоко, без остатка.

Сама ковка вышла наукой в себе. Роговая сталь вела себя иначе, чем чистое железо: тянулась неохотнее, зато держала форму, как влитая, и на закалке не повело ни на волос. Порошок я вмешивал на трёх сварках подряд, прослойкой между пакетами, и по слому пробного огрызка было видно, как белые нити прошили металл насквозь, словно жилы. Дважды я останавливался и просто рассматривал заготовку на свету: такого материала не описывал ни один из хозяйских трудов, и я работал с ним первым - по крайней мере, первым в этом городе, а может, и не только в нём. От этой мысли было тревожно и весело разом.

С зачарованием я сперва размахнулся на огонь - красиво, страшно, эффективно. А потом сел и посчитал, как считаю всё. Огонь хорош против врага, которого хочешь напугать или испепелить. Но испепелённый враг - это ноль запчастей: ни шкуры, ни желёз, ни ушей для гильдейской кассы. Мой стиль последних месяцев назывался «убей и разбери», и жечь собственную выручку было бы расточительством. Лёд мне и так давала нить. Оставалась молния - проверенная, злая, оставляющая тушу целой, - и к ней, по уже отработанной схеме, усиление руки.

Ковал и заряжал я эту саблю дольше, чем любую из четырёх гильдейских, и вложил в неё всё, что успел выучить. Клинок вышел короткий, чуть изогнутый, по моей руке и по тесноте: не рубить с плеча, а резать и колоть в упор. Роговая сталь приняла три плетения - разряд, силу, и поверх, неожиданно легко, ещё и укрепление самого клинка - и не поморщилась.

[Рунная сабля: Сверхострый клинок. Молниевый разряд при ударе. Физическая мощь владельца +4. Прочность клинка: исключительная]

Я прочитал строку дважды. Плюс четыре к силе - больше, чем давала любая вещь моего комплекта. Разряд - злее, чем на копье: роговая сталь била молнией так, что первый же пробный удар по старому бревну развалил его с грохотом и запахом грозы. И прочность, которую система, скупая на эпитеты, назвала исключительной.

Лучшее оружие, которое я сделал за обе жизни. Я повертел его в руке, послушал, как оно сидит в ладони - как там всегда и было, - и отнёс к точильному камню наводить последний лоск, испытывая чувство, знакомое каждому, кто хоть раз превзошёл сам себя: смесь гордости и лёгкой тревоги, что дальше планка стоит уже вот тут.

— Покажи, — потребовал Виталий, когда я вышел во двор с обновкой.

Я показал: на новом манекене, серией, в полную силу. Разряды хлопали, манекен гудел и качался, но держал - я не зря не сдерживался при постройке. Работа коротким клинком после месяцев с копьём была как переход с ходуль на собственные ноги: всё близко, всё быстро, всё решает кисть, а не корпус. Я прогнал вязку вплотную, уколы из-под локтя, короткие резы на развороте, и с каждым подходом сабля садилась в руку глубже, будто мы с ней договаривались о терминах. Виталий следил за каждым ударом, поводя ушами на хлопки.

— Хороша, — оценил Виталий. — Короткая, злая. Для подвалов?

— Для тесноты, — сказал я. — Копьё для поля, сабля для коридора. Инструмент под задачу.

— А в металле что? — прищурился Виталий. — Блестит не по-простому.

— Секрет мастера, — сказал я ровно.

— Затворника с севера? — уточнил Виталий с ехидством.

— Его самого, — сказал я, и мы оба остались довольны: он - шуткой, я - тем, что вопрос съехал в шутку. Роговая сталь была моим новым козырем, и про состав этого козыря не следовало знать даже приёмной комиссии. Козырь, о котором знают двое, - это ещё козырь. Если один из знающих это производственное сырье, - тут уже появляются определенные риски.

Глава 45

Следующие две недели прошли так ровно, что я бы заскучал, если бы не составил их себе сам, час за часом, как расписание сессии.

Утро открывал бой. Час с копьём по старой программе - и новая вставка: телепорт. Я вплетал его в связки боевым: разрыв дистанции из-под удара воображаемого противника, уход с линии броска, перенос за спину манекену с уколом на выходе. Каждый перенос - глоток из батареи ночных склянок, и склянки таяли, как я и закладывал в бюджет. А вот навык рос куда прижимистее бюджета: четыре тренировки подряд заклинание молчало, принимая ману и повторения без отдачи, и только на пятое утро, когда я собрал перенос из кувырка, вслепую, спиной к точке выхода, система соизволила.

[Боевой телепорт: ур. 3]

Я сунулся в описание с надеждой на дальность и надежду убрал обратно: пятнадцать метров как стояли, так и стояли. Подешевел расход - на десятую часть, семьдесят вместо семидесяти восьми. Полезно, спору нет, но темп говорил сам за себя: тренировочные повторения это заклинание считало за полцены. Ему нужна была настоящая кровь, настоящий страх, настоящее «не здесь» - боевые условия, как честно предупреждали правила роста. Что ж. Боевые условия у меня значились в планах отдельным пунктом, и пункт этот шевелил хвостом.

День принадлежал сабле и Виталию. С саблей я работал на своём усиленном болване больше всякой прежней нормы, ставя руку под короткий клинок: другие дистанции, другие углы, вязка вплотную, о которой копьё и не слышало. А между подходами шёл на дальний двор, где разворачивалась стройка века.

Круг у Виталия за эти две недели впервые перестал быть каракулями и стал похож на инженерный объект. Мел ушёл в прошлое: весь контур, дуга за дугой, лёг медной проволокой, утопленной в пропиленные канавки и залитой воском - чтобы ветер и дождь не сдвинули ни на волос. Виталий свой ежедневный человеческий час тратил теперь только здесь, с ножом и меркой, а в остальное время ходил вокруг и думал вслух, и я, честно, заслушивался: думал он красиво.

— Смотри, что выходит, — говорил Виталий, ведя меня вдоль дуг. — Я гонял холостые прогоны: капля силы, только чтобы контур зазвенел, без всякого открытия. Геометрия держит. Слышишь? Держит! Тот круг, который меня выдернул, я восстановил с двумя ошибками, обе нашёл, обе исправил. Это хорошая новость.

— А плохая? — спрашивал я, потому что у Виталия плохая была всегда.

— Плохих три, — говорил Виталий и загибал воображаемые пальцы. — Маяк: каналу не за что цепляться на той стороне, и я пока не придумал, что может стать якорем через миры. Мощность: даже по грубой прикидке на пробой надо столько, что твоё кольцо рядом с этим - напёрсток у пожара. И точность: ошибка в расчёте выхода - и я материализуюсь не на диване, а в бетонном перекрытии под диваном. Любая из трёх - стена. Но геометрия, аспирант, геометрия уже держит!

Прогресс был честный: от «мечты в пыли» до «работающего контура с тремя нерешёнными задачами». До финала этой стройке было, как до Земли пешком, и мы оба это знали, но Виталий шёл, а я шёл рядом рецензентом - ловил ошибки, задавал злые вопросы и следил, чтобы слово «активация» не звучало раньше слова «решение».

Вечер закрывала библиотека и тихая практика. За прошедшие недели Виталий перестал звать меня на каждое третье слово. Теперь он сам разбирал подписи под рисунками и мог пересказать короткий абзац о перегонке. За ужином по-прежнему отводил десять минут на разговор по-местному и раздражался, если я переходил на русский. Говорил он медленно и с жутким акцентом, но чужую речь уже понимал. Читал я теперь второй ряд насквозь, с тетрадью, и на исходе первой недели чтение окупилось.

[Знания +2]

А после чтения, до сна, я час гонял младшие заклинания - те, что застряли на низких уровнях, пока я носился со старшими. Телекинез, рабочая лошадка разделки и боя, дорос до пятого на жонглировании тремя ножами вслепую. Огненный шар, вечный пасынок моего арсенала, я гонял по мишеням на пустыре, пока он не научился не вилять.

[Телекинез: ур. 5]

[Огненный шар: ур. 4]

Так, между копьём, саблей, кругом, книгами и склянками, прошли две недели, и закончились они самым прозаическим образом: я открыл ларь с припасами и увидел дно. Мука на исходе, мясо доедено, зелень из сада не в счёт. Пора в город - и, по моему же плану, в город не на день.

Собирался я под задачу. Батарея зелий маны почти в полном составе - девяносто склянок с хвостом - ушла в сумку: топливо для прокачки. Десяток я оставил дома, в холодном модуле, неприкосновенным запасом: правило неприкосновенного запаса я вывел ещё на севере и с тех пор не нарушал ни разу, потому что запас, который трогают, называется иначе. Следом отправились десять гильдейских манекенов, ящик товара на продажу и список закупок на две страницы. Виталию я оставил хозяйство, сад и строгий наказ к контуру без меня даже холостых прогонов не гонять; Виталий поклялся геометрией, что было у него самой страшной клятвой.

Вылетел я вороном, по холодку, и по пути сделал крюк над распадком с воротами. Сделал - и не пожалел.

У ворот стояли часовые. Двое, в тени створок, с копьями, и по тому, как они стояли - не сидели, не дремали, а именно стояли, глядя наружу, - читалось всё, что мне нужно было знать. Гоблины нашли свой патруль. Гоблины сделали выводы. Гоблины теперь знали, что снаружи есть кто-то, кто умеет убивать их солдат, и подземелье перешло из состояния «спит» в состояние «насторожилось».

Я взял выше и лёг на курс к городу, унося под крыльями новую вводную. Дверь, которую я собирался открыть попозже, только что начали сторожить с той стороны.

Глава 46

Десять манекенов, извлекаемых один за другим из сумки посреди двора гильдии воинов, произвели фурор ещё до всякой приёмки: зрелище шкафов, выходящих из мешка, собрало зевак быстрее любого глашатая.

Приёмку вёл всё тот же старший со шрамом, и вёл всерьёз: манекены били дубиной, рубили окованным дровоколом, кололи копьём в четыре руки. Болваны гудели, качались и стояли. Вокруг испытаний, как водится, собралась публика, пошли ставки на то, какой болван ляжет первым, и не лёг ни один, отчего проигравшими оказались все спорщики разом, а настроение двора от этого только поднялось. К десятому старший бросил дровокол, вытер лоб и высказался в том смысле, что заказывали они опять фуфло за медяки, а получили опять не пойми что, и что мастеру-затворнику передать: так дела не делаются, надо ж и совесть иметь - и распорядился накинуть к оплате сверх уговора ещё четверть.

— Совесть передам, — пообещал я, ссыпая серебро. — Четверть тоже.

А на выходе меня поймала сцена, которой я не планировал. Ещё сгружая манекены, я выложил на лавку своё старое, на продажу принесённое добро - и среди прочего глефу. Ту самую, ростовую, под ребёнка кованную: с новой саблей и копьём она честно отслужила своё и занимала место. Так вот, пока шла приёмка, возле лавки образовался воин. Роста он был мне по плечо, в плечах - как дверь, борода до пояса, и глефу мою он держал в руках так, как держат наконец-то найденное.

— Чья? — спросил он голосом из бочки.

— Моя, — сказал я. — Продаю.

— Уже нет, — сказал карлик. — Уже моя. Ты знаешь, малец, каково это - всю жизнь воевать чужим оружием? Всё длинное, всё тяжёлое не по хвату, всё под верзил кованное. А это - по руке. По моей руке!

Он крутанул глефу так, что воздух свистнул, и по развороту было видно: оружие село на хозяина. Торговаться он не стал вовсе: сам назвал золотой - вчетверо против моей цены - и смотрел при этом так, что забирать у него эту глефу пришлось бы с боем, которого я бы не выиграл.

— По рукам, — сказал я.

Золотой лёг в ладонь, глефа уехала на плече счастливого бородача, а я секунду смотрел ей вслед. Мы делали её вдвоём с Тедриком, в другой жизни, на другом конце мира, и я думал, что расставаться будет никак. Оказалось - нормально. Вещи должны работать, а не лежать: у Тедрикова железа теперь был хозяин по росту, и где-то на севере рыжему балбесу должно было тепло икнуться. Я даже мысленно набросал ему письмо, которое никогда не отправлю: мол, твоё изделие купил боец за вчетверо цены и отказался выпускать из рук - гордись, подмастерье. Тедрик бы лопнул от важности. От этой картинки стало тепло и чуть тоскливо, и я убрал её туда же, куда убирал весь север: в дальний ящик, к вещам, которые целее, когда их не трогаешь часто.

Дальше начались мои университеты, и город стал аудиторией.

Методика прокачки Пустого места была проста и монотонна, как всякая настоящая методика: накинуть заклинание, выйти в люди, держать сколько держится, глоток зелья, снова держать. Рынок в базарный день оказался идеальным полигоном - сотни глаз, давка, разносчики, стража, - и я часами ходил сквозь эту толпу дырой в её внимании, никем и нигде, отрабатывая шаг, дыхание, повороты, само искусство быть не здесь. К методике я быстро добавил усложнения, потому что навык, как я успел выучить, растёт не от повторений, а от новых условий: держал заклинание в тесноте очереди, где меня толкали и обтекали; держал под прямым взглядом стражника, стоя от него в трёх шагах; держал на бегу, на лестнице, в узком проулке навстречу прохожим. Каждое новое условие заклинание встречало неохотно, дрожало, текло маной злее обычного - и именно после таких заходов ступени и щёлкали.

Без происшествий не обошлось, и происшествия эти составили мне отдельную коллекцию.

У зеленщика - того самого, с лепреконами, - я, задержавшись у прилавка невидимым, машинально поправил съехавшую пирамиду тыкв. Зеленщик обернулся на шорох, увидел тыквы, стоящие иначе, чем он их ставил, и следующие четверть часа выяснял у жены, зачем она трогала выкладку, а жена - у него, всё ли у него в порядке с головой. Уходя, я взял грушу и оставил на прилавке медяк. Вечером, говорят, зеленщик рассказывал соседям про домового, который платит за постой, и я предпочёл не думать, какую лепту внёс в местную мифологию.

Урок посерьёзнее преподала дворняга у скобяного ряда. Пустое место обманывало глаза - но не нос: псина взяла мой след, догнала и обгавкала пустоту с такой убеждённостью, что полрынка собралось смотреть на собаку, лающую в никуда. Я уходил дворами, униженный и просвещённый, и в журнал легла строка крупными буквами: заклинание не глушит запах и звук. Для гоблинов с их нюхом - помнить всегда.

Уровни шли поэтапно, как ступени: на второй день - четвёртый и пятый, к исходу третьего - шестой. Заклинание менялось под руками: держалось дольше, текло скупее, и толпа обтекала меня всё равнодушнее. Склянки в сумке убывали батарея за батареей, и я пил свою ночную синеву по глотку, как чай на долгой смене, честно превращая роговое золото в уровни.

Между полигоном и полигоном я жил обычной городской жизнью: ел, слушал, заходил к кузнецу поболтать у горна. И на второй день, зайдя в знакомую харчевню пообедать видимым, обнаружил, что в моё отсутствие тут произошла революция.

Но об этом стоило рассказывать отдельно - с самого порога, с того, как кухарка, увидев меня, всплеснула руками на весь зал.

Глава 47

— Пришёл! — возвестила кухарка так, что обернулась половина харчевни, и я малодушно пожалел, что вошёл сюда без Пустого места.

Меня взяли за плечо, провели мимо очереди, усадили на лучшее место у окна, и следующий час кормили так, что становилось страшно за посуду, а между переменами блюд на меня обрушивался рассказ, из которого картина складывалась стремительно.

Ледники выстрелили. Не сразу - неделю кухарка присматривалась к ящикам с недоверием, - а потом встала жара, и молоко у всего города скисло к полудню, а у неё - нет. Мясо у конкурентов пошло с душком, а у неё жаркое было из свежего. Слух пополз от посетителя к посетителю, из харчевни на рынок, с рынка - выше: сначала пришли смотреть соседские хозяйки, потом трактирщики, потом повар самого городского головы, а на прошлой неделе - управляющий одного из торговых домов, сухой и вежливый, и предлагал за «холодный шкаф» столько, что кухарка, пересказывая, понижала голос.

— Как пожар разнеслось, — говорила она, сияя. — Все хотят! Аристократия, купцы, трактиры - все! Деньги любые сулят, а я что? А я говорю: не продаётся, у проезжего купила, где - не знаю. Как ты велел, скрытный.

Я слушал, ел и считал, и к третьему дню городской жизни счёт сложился в план. Спрос - вот он, горячий, сам пришёл и стучится. Производство - вот оно, у меня: пластина, короб, три дня работы на партию. Канал сбыта сидел передо мной, подкладывая пирога.

— Тётушка, — сказал я на третий день, отодвинув миску. — Есть разговор. Деловой.

План я изложил ей просто. Ледники будут. Продавать их буду не я - я мальчишка, мне нельзя торговать чудесами, - а она: через харчевню, тихо, своим и проверенным, без вывески. С каждого проданного - её доля, серебром. Поставки редкие, но регулярные: партиями, по несколько штук, чаще не могу - мастер, мол, работает медленно.

— А цена? — деловито спросила кухарка, у которой глаза уже считали не хуже моих.

— Золотой за ящик, — сказал я.

Она поперхнулась.

— Золотой?! Малец, да за золотой корову купить можно! Две!

— Можно, — согласился я. — А ледник нельзя. Дорого - да. Но аналогов нет. Ни у кого, ни за какие деньги: хоть весь юг обойди. Кто хочет холодное молоко в жару - заплатит золотой и спасибо скажет. А кто не хочет - тому и корова хороша.

«Аналогов нет» кухарку убедило: она сама неделю жила единственной обладательницей чуда и цену единственности успела понять на своей выручке. Ударили по рукам. Расставаясь, она смотрела на меня уже не как на кормимого мальца, а как смотрят на делового партнёра, и это была самая выгодная перемена взгляда за весь месяц.

Полигон свой я к тому времени дожал. На пятый день городской жизни, на последних батареях склянок, Пустое место взяло восьмую ступень, и я, засев в тихом углу, вчитался в то, что выросло из свечки на ветру.

[Пустое место: ур. 8 - отвод внимания. Длительность: до 15 минут. Расход маны: 36 ед]

Четверть часа спокойного шага вместо десятка вдохов. Расход, упавший так, что теперь я мог позволить себе это заклинание без зелий, на собственном резерве. Из батареи в девяносто склянок уцелело меньше десятка - девять из десяти ушли в уровни, - и я, глядя на опустевшую сумку, признал обмен честным: роговое золото конвертировалось в способность исчезать, а исчезать, как показала пещера, - это валюта, которой не бывает много.

Последним городским делом стала гильдия авантюристов, и туда я шёл с двумя вопросами. Первый - про гоблинов: есть ли заказы, слухи, что вообще известно. Ответ секретарши меня удивил, и удивил неприятно.

— Гоблины? — она подняла бровь. — Откуда в наших краях гоблины, малец. Отродясь не видали. Это тебе к восточным горам, за месяц пути. Здесь - скорпионы, шакалы, пески. Начитался?

— Начитался, — согласился я, а про себя отметил жирно: подземелье на сутки ходов, с воротами и патрулями, в дне пути от города - и город о нём не знает вовсе. Либо соседи вселились недавно, либо сидели тихо очень, очень долго. И то и другое было не к добру, а второе - хуже первого.

Второй вопрос был проще: слабая дичь для прокачки, желательно с оплатой. И тут доска не подвела: заказ на гигантских скорпионов, расплодившихся у сухих холмов, висел свежий и понятный. Тридцать серебра за жало, для закрытия - не меньше двадцати жал, ранг мой. Холмы лежали в стороне, противоположной от нашей деревни, - час лёту вороньим крылом, - и я снял бумагу с доски, не раздумывая. Двадцать бронированных тварей с ядом - это и касса, и сырьё, и, главное, то самое поле боевых условий, которого требовали телепорт и новая сабля.

Закупился я в тот день с запасом: ингредиенты под зелья маны в двойном объёме, провианта на полтора месяца, мелочи по списку. Домой летел тяжёлый и довольный, и дома первым делом выложил Виталию новость про ледники.

Реакцию я недооценил. Виталий выслушал про повара, про торговый дом, про «любые деньги» - и раздулся от гордости так, что, будь он в человеческом облике, у него отлетели бы пуговицы.

— Мой проект, — сказал Виталий, прохаживаясь. — Моя модульная концепция! Я говорил - система! Аспирант, запомни этот день: инженерная мысль победила рынок. Требую увековечить. Ну или хотя бы налить холодного взвара из победившего изделия.

Взвар мы выпили торжественно, за успех концепции, а со следующего утра я сел готовиться к скорпионам - основательно, как теперь готовился ко всему. Перечитал в трактате главу про членистых: броня, яд, повадки, слабые места под пластинами. Наварил свежих противоядий сверх старого десятка. Собрал полевой набор: зелья маны из нового сырья, здоровье, сила, копьё для поля, сабля для «а вдруг», еда, верёвка, соль для трофеев. Отдельно продумал заход: сверху, вороном, разведка колонии до первого удара - я больше не выходил на стаи случайно.

Через несколько дней всё было готово и на рассвете я стоял у ворот деревни, увешанный снаряжением, с копьём за спиной и с планом в голове.

— На жал двадцать штук, — сказал Виталий, провожая. — И чтоб без сюрпризов.

— Сюрпризы по расписанию кончились, — сказал я, застёгивая браслет. — Теперь у меня и они по плану.

Знал бы я, как пустыня любит чужие планы.

Глава 48

Вылетел я под вечер, когда жара легла, и до города шёл вороном по остывающему небу, любуясь тем, как пустыня внизу меняет цвет с белого на медный и дальше в пепел.

В городе я не задержался: угол на знакомом постоялом дворе, ужин, и последний пункт подготовки - еда. Закупился я на неделю, сухим и плотным: лепёшки двойной выпечки, вяленое мясо, финики, соль. Торговец съестным, у которого я брал, привычно поохал, что мальцу столько не съесть, и привычно же получил в ответ, что беру на артель, - за месяцы юга эта ложь обкаталась у меня до блеска и вопросов больше не собирала. Вечером, засыпая под гул нижнего зала, я в последний раз прогнал в голове план: перелёт, разведка сверху, работа с гребня, разделка, домой. Простой, ясный план, придраться не к чему. Планы вообще прекрасны ровно до местности. По заказу выходило два-три дня работы, но правило у меня простое: бери припас на срок, который назовёшь вслух, и ещё столько же на срок, который назовёт жизнь. Пустыня, как я уже имел случай заметить, чужие сроки любит редактировать.

Поднялся я до света и лёг на крыло к юго-западу, в сторону, противоположную от дома. Лететь предстояло долго, воздух с утра был ровный, крыло несло само, и я, пользуясь редким часом, когда телу нечего делать, а голове никто не мешает, занялся тем, до чего вечно не доходили руки.

Ревизией самого себя.

Основное окно я не открывал давно - незачем было, я и так помнил себя наизусть. Но последние месяцы шли такой плотной чередой, что цифры менялись быстрее, чем я успевал их прочувствовать. Я сосредоточился, и поверх рассветной пустыни развернулись строки.

[Аль]

[Уровень: 12]

[Возраст: 10]

[Физическая мощь: 16]

[Ловкость: 20]

[Знания: 42]

[Мана: 118]

[Харизма: 17]

Я смотрел на это окно вороньим глазом и думал о мальчике, который давно впервые увидел эти строки с единицами и двойками в графах. Тот мальчик изображал посредственность и посредственностью, по большому счёту, был - весь его капитал состоял из взрослой головы и терпения. Нынешние цифры посредственностью уже не пахли: шестнадцать мощи - это взрослый крепкий мужик, двадцать ловкости - это цифра бойца, сто восемнадцать маны - это резерв, о котором иные подмастерья мечтают к выпуску. «Достаточный» с такими графами становился понятием растяжимым, и растягивал его я сам, каждым утром с копьём и каждой ночью с ретортой.

Отдельно я задержался на графе возраста. Десять. Система невозмутимо держала в ней десятку, и это была, пожалуй, самая правдивая ложь обо мне из всех возможных: телу - десять, голове - тридцать пять на двоих с прошлой жизнью, а всей конструкции целиком - не знаю, у меня не было для неё числа. Забавно, что из всех строк окна именно самая простая, возраст, врала сильнее прочих, и врала честно, по документам.

И ещё одна мысль, ленивая, полётная, зацепилась и не отпускала: чего в этом окне не было. Не было итога. Уровень, статы, графы - опись, а не оценка; система прилежно считала, чем я являюсь, и молчала о том, кем. Два года назад меня это устраивало: безымянная строка в ведомости - лучшая маскировка. Теперь, глядя на цифры, которым становилось тесно, я впервые подумал, что однажды системе придётся определяться. И что я, пожалуй, хотел бы посмотреть, какое слово она подберёт.

Потом я развернул окно целиком, со всеми вкладками, и по небу поплыл длинный столбец - опись труда.

[Навыки: Тихое колдовство: 10. Теория форм: 12. Восприятие маны: 9. Зачарование: 8. Алхимия: 12. Интрига: 7. Врачевание: 5. Древковое оружие: 4. Клинковое оружие: 2. Медитация...]

На «Клинковом оружии» я споткнулся. Второй уровень. Когда успело? Строки о его получении я не видел - а потом сообразил: недели с саблей на спарринг-декане. Система, оказывается, вела счёт молча, без фанфар, и тихо выставила итог, как бухгалтер, не отвлекающий начальство по мелочам. Что ж, спасибо за службу; для клинка, которому месяц от роду, второй уровень - честная цифра, и её предстояло растить.

[Заклинания: Водяная нить: 9. Толчок: 10. Малое исцеление: 12. Пустое место: 8. Каменная ладонь: 7. Светлячок: 7. Телекинез: 6. Слепой свет: 5. Огненный шар: 4. Боевой телепорт: 3. Заглушка: 3. Заморозка: 3. Глухая рубаха: 2...]

Дальше шёл хвост из мелочи, от Сухой стельки до Малой искры, - зоопарк, собранный за две жизни по крохам, краденым, выученным и рождённым в панике. Я пролистал его весь, строку за строкой, и закрыл окно с чувством, с каким закрываешь годовой отчёт, где сходится баланс: сделано много. И мало. Обе оценки были верными одновременно, и обе гнали меня вперёд - туда, где на юго-западе из утренней дымки уже поднимался край моей сегодняшней цели.

Пустыня впереди менялась. Барханы редели, уступая место камню, камень трескался, темнел, и земля полого проседала, как проседает тесто под пальцем, - огромной, на вёрсты, чашей. Котловина. Даже отсюда, с высоты и расстояния, было видно, что место это - особенное: дно чаши отблёскивало в рассветном солнце не по-песчаному, стеклянисто, длинными жилами, будто кто-то расплескал по глине застывшие молнии.

Я качнул крылом и пошёл на снижение. Заказ ждал внизу, среди стеклянных жил.

Глава 49

Вблизи котловина оказалась местом, от которого хотелось разговаривать шёпотом, даже если ты ворон и разговаривать не умеешь вовсе.

Чаша уходила вниз пологими ступенями растрескавшейся глины, и по дну её, сколько хватало глаза, тянулись те самые жилы: оплавленный, сплавленный в мутное стекло песок, полосами и разводами, как след исполинских разрядов. Я спустился к ближней жиле и потрогал: стекло, честное мутное стекло толщиной в ладонь, вросшее в такыр. Чтобы сплавить песок в такую полосу, нужен жар, которого не даёт ни один костёр и ни один известный мне маг, и полос этих было десятки. Что здесь горело, когда и почему - вопросы легли в журнал без ответов, но с пометкой: место старое и место непростое. Кое-где из глины торчали кости - крупные, беленные солнцем, караванные: горбатые остовы, россыпь рёбер, ярмо, вросшее в такыр. Караваны сюда не заходили давно, тракт огибал чашу по дальнему краю широкой дугой, и, глядя на кости, я понимал, что дугу эту протоптали не лишние вёрсты ради - опыт ради. Ветер ходил по чаше кругами и гудел в стеклянных жилах на одной низкой ноте, от которой у любого живого существа подтягивался загривок. Место было не мёртвое - хуже: место было ждущее.

Скорпионов я высмотрел ещё сверху, и первое впечатление было обманчиво спокойным: на всю огромную чашу - редкие бурые точки, штук пять в поле зрения, неподвижные, как камни. Мало? Я сделал второй круг, ниже, и понял ошибку: точки были только теми, кто вышел греться. Такыр по всей котловине был издырявлен норами, и у каждой норы песок лежал свежим веером. Местность была большая, и жила она гуще, чем показывала.

Я сел на верхнем гребне чаши, вернул себе руки и первым делом сделал то, что опыт диктовал делать со всякой новой дичью: полчаса просто смотрел. Как двигаются, как замирают, как реагируют на тень ястреба, прошедшую по такыру. Твари жили засадой: замирали у нор, сливались с глиной и оживали только на дрожь и движение вблизи. Меж собой не якшались - каждая держала свой круг, и это была хорошая новость: стайной свалки, как с гиенами, не предвиделось. Досмотрев, я подобрался к ближней бурой точке на верный взгляд и вызвал окно.

[Гигантский скорпион]

[Уровень: 10]

[Панцирь: высокая защита. Жало: яд средней силы. Поведение: засадный хищник]

[Состояние: покой]

Десятый уровень. Я мысленно приложил его к своему двенадцатому и к гиенам, которые шли, помнится, заметно ниже, и вывод сложился трезвый: не смертельно, но и не прогулка. Тварь размером с крупную собаку, в природной броне, с ядом в хвосте - это противник, которого не берут нахрапом. Строку про яд я перечитал отдельно и тут же, не сходя с гребня, переложил склянки с противоядиями из сумки на пояс, под левую руку. Средней силы яд десятого уровня против моего организма - это часы, а не минуты, но правило склянки под рукой писано именно для таких «часов». Зато брали такого противника головой, и голова у меня была с собой, вместе с гребнем котловины, на котором я стоял.

Сверху. Вся моя тактика на сегодня умещалась в одно слово. Скорпион силён в упор: клешни, жало, рывок из засады. Скорпион беспомощен против того, кто бьёт с гребня, куда ему карабкаться полминуты под обстрелом. Полминуты - это вечность, если у тебя копьё с возвратом и полный резерв.

Первый бой задал шаблон всем последующим. Я спустился на средний уступ, выбрал позицию с отходом наверх, шумнул - скорпионы, как писал трактат, идут на дрожь грунта, - и ближняя тварь пошла на меня, вздёрнув хвост. Шла она страшновато для первого знакомства: рывками, от укрытия к укрытию, замирая между рывками в полной неподвижности, и на подходе разогналась так, что я порадовался запасу высоты. Копьё встретило её на полпути: бросок сверху вниз, в сочленение между головогрудью и первым сегментом, разряд - и хвост с жалом судорожно хлестнул уже по пустому месту. Копьё вернулось в ладонь. Тварь осталась.

Первый разбор я провёл тут же, не отходя от туши, по горячим следам: где вошло, как легло, что выдержал панцирь. Наука дороже спешки, а туша была терпеливым учебным пособием.

Дальше пошла работа, и работа эта была честной, с потом. Панцирь держал многое: Огненный шар оставлял на нём подпалины и злость, Толчок опрокидывал, но не ранил, и годными оказались три инструмента. Копьё - в сочленения, всегда в сочленения. Водяная нить - по ногам и по хвосту, где броня тоньше. И Заморозка - под брюхо, наледью по такыру: примёрзший на два вдоха скорпион переставал быть засадным хищником и становился мишенью.

К четвёртой твари я поймал ритм, к седьмой начал позволять себе усложнения: бил с уступа ниже, подпускал ближе, работал парой целей. Твари шли на дрожь исправно, по одной, по две, и гребень собирал с котловины дань, как я собирал с гребня уровни - пока, правда, только в счётчики, без строк, но я чувствовал, как капает.

На десятой я остановился, воткнул копьё в глину и посмотрел на него с сомнением, которого оно не заслужило.

Копьё было прекрасно. В том и беда. С копьём мне было удобно, а удобство - худший тренер из всех возможных. За спиной у меня висела сабля, лучший клинок моей работы, с целыми двумя уровнями навыка за душой, и если не кормить её здесь, на десятом уровне противника, то где? В гоблинском коридоре, по живому счёту?

— Смена инструмента, — сказал я вслух пустой котловине, и стеклянные жилы согласно загудели под ветром.

Глава 50

Сабельная наука началась с того, что я перестал прятаться за дистанцией, и котловина немедленно объяснила мне разницу.

Схема перестроилась так: копьё открывало бой броском - один скорпион с гарантией, в сочленение, с разрядом, - а дальше я шёл вниз, к норам, сам, с коротким клинком, и принимал остальных вблизи. Первый же ближний бой обошёлся мне в располосованный рукав и в ушат холодного пота: клешня, которую я недооценил, взяла меня за предплечье - кожа комплекта выдержала, рука нет, синяк налился сразу, - а хвост с жалом прошёл у виска так близко, что я услышал его голос. Сабля выручила: разряд в упор, под брюхо, и тварь выгнуло дугой.

Урок пошёл впрок. Вблизи скорпион читался: клешни - захват, хвост - казнь, и работать следовало на треугольнике между ними, коротко, зло, не давая взять себя в вилку. Сверхострый клинок брал сочленения не хуже копейного острия, лёд нити стреноживал, разряд доканчивал. Один раз наука едва не обошлась дороже синяка: тварь, которую я посчитал добитой, ожила под ногами в тот миг, когда я уже переступал через неё к следующей, и хвост пошёл снизу вверх, мне в живот. Спасла ловкость, двадцать честных единиц: я переломился назад так, как не сложился бы и год назад, жало прошло по касательной, чиркнув по кожаной рубахе, и сабля пригвоздила хитрую покойницу к такыру окончательно. С тех пор правило «добей и проверь» исполнялось у меня с религиозной строгостью: через скорпиона не переступают, скорпиона перешагивают только отдельно от его хвоста. К пятой ближней твари сабля перестала быть чужой, к десятой - стала рукой.

[Клинковое оружие: ур. 3]

Полдень я переждал в тени под гребнем, по-хозяйски: холодное мясо, глоток воды, ревизия склянок. Жара стояла такая, что даже твари попрятались в норы, и котловина лежала пустая, звенящая, вся в мареве, сквозь которое стеклянные жилы плавились взглядом. Охлаждение комплекта отрабатывало своё жалованье сполна: я сидел в собственном островке прохлады посреди печки и с почти неприличным удовольствием наблюдал, как мир вокруг плавится, а я нет.

Копьё всё это время не отдыхало. Сначала я подтягивал его Телекинезом с брошенных тел, по надобности, между схватками. Потом надоело: перехваты рвали ритм. И я сделал то, до чего следовало додуматься неделей раньше: повесил копьё за собственной спиной. В воздухе. Телекинез держал его парящим, остриём вперёд, на высоте плеча, и оно ходило за мной, как вышколенный оруженосец, - всегда под рукой, никогда не в руках.

Держать предмет на весу непрерывно, часами, в движении и в бою - такого я со своим Телекинезом ещё не делал, и заклинание сперва взвыло: копьё рыскало, проседало, дважды я ловил его затылком в самом буквальном смысле. Ремесло пришло через дробление задачи: сперва я учился просто идти с парящим копьём, потом бегать, потом драться, не думая о нём, и с каждым часом хват требовал всё меньше внимания, пока не ушёл на самое дно головы, туда, где живёт дыхание. Вес будто убывал, и к исходу дня копьё висело за плечом ровно, как приколоченное, а поворачивалось на цель раньше, чем я додумывал команду.

[Телекинез: ур. 7]

Вечернюю смену открыла тройка тварей разом - две в лоб из-за гряды камней и одна, грамотная, в обход, - и на этой тройке связка «клинок в руке, древко в воздухе» впервые сработала в полную силу. Копьё встретило обходящую само, по одной моей мысли, пока руки были заняты передней парой: бросок, разряд, возврат за плечо - а я в это время резал и морозил, и на три твари ушло времени меньше, чем утром уходило на одну. Я стоял над ними, дышал и понимал, что нащупал не приём. Нащупал стиль: маг с четырьмя руками, две из которых - воля.

Зачистка растянулась на весь день и вышла именно такой, как я заказывал себе с утра: непростой и несмертельной. Я потел, менял позиции, дважды прикладывался к зелью маны, один раз - к здоровью, когда клешня всё-таки достала бедро сквозь кожу штанов. Твари шли на дрожь исправно, из дальних нор подтягивались новые, и я методично, сектор за сектором, вычёсывал чашу, пока такыр не перестал отвечать на мой топот ничем, кроме ветра.

Последнего скорпиона я взял уже в длинных вечерних тенях - матёрого, темнее прочих, который единственный не пошёл на дрожь и которого пришлось выманивать из норы дымом. Он умер трудно, с боем, достав-таки меня клешнёй по рёбрам на прощание, и когда его хвост опал, котловина наконец выдохнула, а следом выдохнула и система.

[Уровень повышен]

[Физическая мощь +1]

[Ловкость +1]

[Мана +2]

Тринадцатый. Я сел на тёплую глину среди стеклянных жил, отпил воды и позволил себе минуту чистой, беспримесной радости - той самой, которую не куплю ни за какие жала. Уровень, взятый не на подарке и не на панике, а на дневной, честной, потной работе; сабля, ставшая рукой; копьё, парящее за плечом, как выученное. Хороший день. Из тех, что откладываются не в журнал, а в хребет.

Радость радостью, а касса кассой: по всей котловине меня ждали три десятка бронированных туш, и каждая была деньгами ровно до того, как остынет. Я поднялся, размял отбитые рёбра и пошёл делать вторую половину любой охоты - ту, за которую, собственно, и платят.

Интерлюдия 1: Мила

На заимку я шла одна. Борен предлагал проводить до старой просеки, потом предлагал послать со мной Тарна, а под конец молча положил возле мешка малый топор. От первых двух предложений я отказалась, топор забрала. Мужу иногда легче согласиться с женой, если его топор всё-таки идёт вместе с ней.

Дорога заняла три дня. К полудню третьего лес начал редеть, между стволами показался знакомый скат крыши, и я остановилась ещё до края делянки. Заимка стояла целая. Сарай не покосился, жёлоб от ручья блестел между травой, поленница под навесом не просела. Над крышей поднялся голубь, сделал круг и пошёл прямо на меня. Иваныч сел на ближайшую ветку и заговорил так сердито, будто это я пропала неизвестно куда, бросив хозяйство на птицу.

— Вижу, что живой, — сказала я голубю, снимая мешок. — Значит, можно не кричать.

— Курр, — возразил Иваныч и перелетел на крышу.

— Зерно сначала найду, — пообещала я ему. — Потом будешь жаловаться дальше.

Дверь в дом оказалась прикрыта, но не заперта. Внутри пахло холодной золой, деревом и чем-то резким, как воздух после близкой молнии. На столе под кружкой лежал сложенный лист. Я увидела его сразу, но сначала открыла ставни, поставила мешок на лавку и только потом подошла. Руки у меня не дрожали. Некогда было.

Почерк был Аля. Ровный, мелкий, слишком аккуратный для мальчишки, который вечно утверждал, что писал на колене. Он сообщал, что круг Виталия сработал неправильно, что оба живы и переносом ушли далеко на юг. Просил не искать и обещал вернуться, когда разберётся. Внизу отдельно приписал про Иваныча. Голубя следовало покормить, потому что тот заслужил.

Я прочитала записку трижды, проверяя каждую букву. Никаких клякс, сорванных строк или следов чужой руки. Аль писал сам и не торопился настолько, чтобы забыть птицу. Это было мало. Этого пришлось сделать достаточно.

— Живы, — сказала я Иванычу, стоявшему на подоконнике. — Оба живы. Ты ведь это и без меня знал?

— Курлы, — ответил Иваныч и склонил голову набок.

— Тогда мог бы и прилететь, — сказала я голубю. — От деревни крылья не отвалились бы.

Иваныч переступил лапами и отвернулся. На этом объяснения закончились.

Зерно нашлось в сарае, в закрытом ларе. Аль оставил мешок почти полный, а рядом поставил ковш, чтобы голубю было удобнее обслуживать самого себя. По следам на полу выходило, что Иваныч ковшом пользоваться не научился, зато научился долбить крышку, пока она не сдвигалась. Я насыпала ему двойную меру, поставила воду и вернулась в дом.

По тому, как всё лежало, было видно: уходили не впопыхах. Кружка на столе, две миски у печи, связка трав у окна. На лавке лежала рубаха Аля, выстиранная и не заштопанная на локте. Возле двери стояли старые сапоги, из которых он вырос ещё весной. Нужное забрали. Домашнее оставили на месте.

Я растопила печь, поставила воду и начала с посуды. Потом вымыла стол, вытряхнула половики, собрала с углов паутину. В сарае перебрала запасы, выбросила отсыревшую муку, повесила сушиться попону. Судя по белым волосам, застрявшим в ткани, кто-то большой и рогатый по-прежнему считал, что хозяйственные правила существуют для остальных.

Во дворе лежал круг из камней, металла и выгоревших белых вставок. Часть креплений почернела, одна стойка была согнута, а возле стены торчал из земли длинный светлый обломок. Я потрогала его через край передника. Тёплым он не был, но от пальцев по руке прошла мелкая щекотка, знакомая по сильным травам и зачарованным вещам.

— Вот это, значит, магическая часть, — сказала я сама себе.

Разбирать круг я не стала. Если Аль вернётся, ему будет нужнее увидеть всё так, как оставил. Но оставлять странную площадку на виду тоже не хотелось. Я поставила вокруг жерди, натянула старый полог, будто здесь сушили траву. Светлый обломок завернула в мешковину и убрала в дальний ларь под зимние попоны. Туда же пошли три медные пластины, валявшиеся у края круга.

К вечеру дом снова стал похож на место, где можно жить. На столе лежал свежий хлеб, в горшке остывала каша, возле печи сохли две охапки лапника. Я оставила Алю чистую рубаху, хотя старая была ему уже мала. Потом села у окна и ещё раз прочитала записку.

Далеко на юг могло означать соседнюю баронию, столицу или край земли. Перенос мог вынести их на дорогу, в поле, в море. Аль написал, что жив. Не написал, что цел. Не написал, есть ли еда. Не написал, сколько будет разбираться. Но просил не искать, а сын редко просил прямо. Обычно он оставлял слова так, чтобы можно было сделать вид, будто ничего не заметила.

Утром я закрыла ставни, подперла дверь и насыпала Иванычу зерна на три дня вперёд. Голубь проводил меня до опушки, перелетая с дерева на дерево.

— Если они вернутся раньше, лети в деревню, — сказала я голубю. — Не к магам. Ко мне.

— Курр, — ответил Иваныч.

— Вот и договорились, — сказала я и пошла на юг.

К Верхнему Оствику я вышла после заката третьего дня. В деревне уже закрывали ставни, у кузни ещё горел огонь. Борен стоял у наковальни один и правил полосу железа короткими, редкими ударами. Увидев меня в дверях, он положил молот, посмотрел на лицо, потом на руки. Убедился, что крови нет.

— Нашла? — спросил Борен.

— Нашла, — ответила я и достала записку.

Он прочитал стоя. Один раз. На приписке про голубя задержался дольше, чем на остальном, потом сложил лист по прежним сгибам и вернул мне.

— Его рука? — спросил Борен.

— Его, — подтвердила я. — Писал спокойно. В доме собирались без спешки.

— Кровь была? — спросил Борен.

— Не было, — ответила я. — Следов драки тоже. Круг во дворе сгорел местами. Похоже, правда ушли через него.

Борен кивнул и взял молот, но бить не стал. Покрутил рукоять в ладони, будто проверял насадку, хотя сам насаживал её неделю назад.

— Пойдём искать? — спросил Борен.

— Куда? — спросила я.

— На юг, — ответил Борен.

— До первой дороги или до края земли? — спросила я.

— До сына, — сказал Борен.

Я села на колоду у стены и сняла сапоги. За шесть дней ноги стёрлись, левый чулок прилип к пятке, но только сейчас это стало важным. Борен принёс воду, поставил рядом и сел напротив.

— Если бы Аль хотел, чтобы мы шли следом, он написал бы куда, — сказала я. — Или оставил бы знак для Ирэн. Он попросил не искать.

— Ему десять, — напомнил Борен.

— Ему всегда было больше, когда дело касалось опасности, — ответила я. — И меньше, когда дело касалось сухих сапог.

Борен хмыкнул, но тут же снова посерьёзнел.

— Один он? — спросил Борен.

— С Виталием, — ответила я. — Это лучше, чем один.

— Это конь, — сказал Борен.

— Говорящий, — напомнила я.

— Всё равно конь, — упрямо сказал Борен. — Ребёнка домой не приведёт, рук у него нет.

— Зато голова есть, — сказала я. — И Аль ему доверяет.

Снаружи прошли двое подмастерьев, один засмеялся, второй что-то ответил. Борен дождался, пока шаги стихнут.

— Магистрессе скажем? — спросил Борен.

— Пока нет, — ответила я.

— Она всё равно приедет, — сказал Борен.

— Приедет, — согласилась я. — Он её ученик. Рано или поздно хватится.

— Соврём? — спросил Борен.

— Не про всё, — сказала я. — Скажем, что получили от него весточку. Жив, ушёл на юг со своим знакомым и надолго, велел не ждать.

— А если спросит, где он был? — спросил Борен.

— Не знаем, — ответила я. — Весточку передал через людей.

— Куда ушёл? — спросил Борен.

— По делам знакомого, — ответила я. — На юг. Насколько далеко, не сказал.

Борен посмотрел на меня тяжело, без упрёка. Лгать он умел плохо, потому что привык молчать там, где другие начинали придумывать.

— Ирэн не поверит, — сказал Борен.

— Не поверит, — согласилась я. — Но услышит главное. Аль жив и ушёл сам.

— Она ему не враг, — сказал Борен.

— Потому и не скажем лишнего, — ответила я. — Если узнает про круг, будет обязана искать. Если не узнает, сможет немного подождать.

Борен провёл ладонью по лицу и закрыл заслонку горна. Изнутри дохнуло остаточным жаром.

— Я отпускал его в Гильдию, потому что там стены, учителя и люди с головой, — сказал Борен. — А он всё равно нашёл способ уйти неведомо куда через камни.

— Наш сын, — сказала я.

— Наш, — подтвердил Борен.

Домой мы шли молча. У крыльца Борен забрал у меня мешок, хотя тот был почти пустой. В доме он первым делом посмотрел на старую лавку Аля, потом поставил на стол хлеб, сыр и крынку молока.

— Есть будешь? — спросил Борен.

— Буду, — ответила я.

— Значит, сначала поешь, — сказал Борен. — Потом будем ждать.

Записку мы убрали в ларь под зимнюю одежду. Не сожгли и не оставили на виду. Утром надо было высушить принесённые травы, отправить мальчишку к Иванычу с зерном и придумать имя знакомому, с которым Аль якобы ушёл на юг.

Безобидная ложь требовала больше работы, чем тяжёлая правда. Но работы я никогда не боялась.

Глава 51

Разделка скорпиона - наука отдельная, и к пятой туше я освоил её до автоматизма: жало с последним сегментом - в соль, отдельно и осторожно, яд из желёз - по склянкам, в перчатках, клешни - в мешок, пластины панциря - стопкой, как черепицу.

Жал вышло двадцать семь. Заказ требовал двадцати, и семь сверху ложились приятным перевыполнением: гильдия платила за каждое. Яда набралось на добрую алхимическую программу - трактат сулил из него и боевые составы, и, по иронии, лучшие противоядия. Панцирь я брал выборочно, лучшие пластины: в голове уже вертелась мысль о лёгком доспехе, но мысль эту я отложил в очередь, за которой она у меня стояла длинной.

Лагерь я разбил на верхнем гребне, спиной к скале, с видом на всю чашу. Костерок из сухого колючника, похлёбка из вяленого мяса, штопка - рукав и штанина опять, у моей одежды складывалась богатая биография. За штопкой прошла и ревизия: снаряжение в порядке, зелья пересчитаны, склянки с ядом упакованы в тройную обмотку, копьё и сабля вычищены от скорпионьей крови, которая, к слову, воняла хуже гиеньей. Отдельной строкой ревизии прошли деньги будущие: двадцать семь жал по тридцать серебра - восемь золотых с лишним одним заказом, не считая яда, клешней и панциря. Котловина за день окупила себя так, как не окупался ни один мой поход, и я засыпал с приятной арифметикой в голове. Ночь простояла тихо: чаша, вычищенная до дна, молчала, только жилы гудели под ветром, и под этот гул я выспался лучше, чем дома.

Утром я собрался, закинул сумку и напоследок, по разведческой привычке, решил пройтись по дну чаши в сторону от тракта - глянуть дальние норы, не осталось ли живых. Живых не осталось. Осталось другое.

Я бы прошёл мимо. Честно, прошёл бы: глазами там не было ничего - осыпь у подножия дальнего уступа, глина, камень, всё той же масти, что вся котловина. Но моё Восприятие, гулявшее по сторонам вполсилы, вдруг зацепилось за неправильность: осыпь стояла слишком ровно. Камни лежали, как лежат камни, - а линия за ними шла, как не идёт ни одна природная линия: прямым углом.

Полчаса работы руками и Каменной ладонью - и осыпь разъехалась, открыв то, что она прятала, судя по слою наносов, не первый век.

Вход. Прямоугольный проём в теле уступа, обрамлённый тёсаным камнем, тёмным, почти чёрным, иного сорта, чем вся котловина. Камень сливался с породой так, будто его нарочно подбирали под неё - или будто порода за века приняла его за своего. За проёмом начинались ступени. Вниз.

Я стоял перед этой дырой в прошлое и честно советовался с собой. Заказ выполнен, жала в сумке, дома ждали Виталий и расписание. Лезть в древний ход без подготовки было глупо. Но и улетать, даже не поняв, что именно я откопал, было расточительно.

Я обошёл проём, проверил кладку, тягу воздуха и следы у порога. Свежих не нашлось. Камень держался, из глубины тянуло сухим холодом, обратный путь оставался за спиной. На полноценную экспедицию я не подписывался. Осмотреть лестницу и куда она ведет, поставить метку, оценить масштаб. Если место окажется жилым или слишком большим - наружу, к Виталию и нормальной подготовке.

Я зажёг пару светлячков, оставил на камне у входа каплю маны и шагнул внутрь.

Ступени вели вниз долго - минуты и минуты мерного спуска, и с каждым десятком ступеней место менялось. Сначала ушёл ветер: гул стеклянных жил отрезало, как дверью. Потом ушло тепло: воздух встал прохладный, сухой, старый - им будто никто не дышал так давно, что он разучился быть дыханием. Потом начала меняться сама тишина. Наверху тишина - это отсутствие звука. Здесь она была присутствием: плотная, внимательная, она не просто молчала - она слушала, и звук моих шагов вяз в ней, не рождая эха там, где эху положено быть.

Стены из тёсаного чёрного камня шли ровно, без украшений, и только кое-где на них угадывались следы - не то стёртые рельефы, не то тени рельефов: глаз цеплялся за них, а рассмотреть не мог, как не можешь рассмотреть слово, которое вертится на языке.

Я спускался, светлячки плыли надо мной, тишина слушала, и где-то на исходе спуска, когда ступени начали выполаживаться, по краю зрения ударила строка. Не мигнула - ударила, коротко и сухо, как штамп.

[Вы прокляты]

[Проклятье: неизвестно. Эффект: неизвестен]

Я остановился как вкопанный. Перечитал. Строка не исчезала и не поясняла: система, знающая обо мне всё, впервые на моей памяти расписалась в неведении - дважды в двух строках.

Следующие полчаса я простоял на ступенях, прощупывая себя всем, что имел. Малое исцеление не нашло, что лечить. Восприятие, обшарившее меня от макушки до пят, не нашло на мне ни плетения, ни печати, ни чужой нити - ничего, за что можно взяться. Тело работало. Резерв стоял полный. Я был, по всем доступным мне меркам, совершенно здоров - и проклят, о чём мне сухо сообщала строка, не желавшая ни гаснуть, ни объясняться.

Что-то невидимое село на меня в этой темноте, на этих ступенях, и я не знал - что, не знал - зачем, и не умел это снять.

Первой мыслью было развернуться. Правильной, разумной и почти принятой. Я даже посмотрел назад, туда, где за длинной лестницей оставался выход.

Но что именно я принесу домой? Строку без объяснения, проклятие без следа и надежду, что оно не раскроется рядом с Виталием. Здесь хотя бы оставалось место, где эта дрянь на меня села. Достаточно было дойти до конца лестницы, осмотреть ближайший зал и понять, за что можно зацепиться. Один зал - ещё не экспедиция.

Решение выглядело аккуратным. Неизвестное разумнее изучать там, где с ним столкнулся, а не дома по памяти.

Я поправил копьё за плечом и пошёл вниз, туда, где ступени кончались и начиналась тьма, которая слушала.

Глава 52

Ступени вывели в коридор, коридор - в первый зал, и с первого же зала стало ясно, что я вошёл не в пещеру и не в гробницу.

Я вошёл в храм. Слово пришло само, раньше доказательств: по соразмерности, по тому, как чёрный камень уходил колоннами в темноту над светлячками, по особой, рассчитанной пустоте, какая бывает только в местах, построенных не для жизни, а для присутствия. Пол лежал плитами, стены несли рельефы - здесь уже не тени, а настоящие, глубокой резьбы, - и по стенам, по фризу, тянулись строки незнакомого письма: угловатого, плотного, глядящего на меня со стен так же внимательно, как здешняя тишина.

И храм был обитаем. Обитателей я услышал раньше, чем увидел: сухой костяной перестук по камню, из бокового хода, оттуда, где мой свет не доставал. Скорпионы. Здешние отличались от котловинных, как подвал отличается от двора: белёсые, полупрозрачные в хитине, с бельмами вместо глаз - и злее. Окно давало им тот же десятый уровень, что и верхним, но дралось это поколение иначе: слепые твари шли не на глаз - на звук и дрожь, не боялись света, потому что не знали, что это такое, и не отступали вовсе. Верхняя чаша грелась на солнце и нападала с голоду; эти шли на меня из темноты так, будто выполняли службу.

Первый ярус я проходил с боем, и бои эти преподали мне здешние правила. Правило первое: тесно. Коридоры и залы дарили укрытия, но отбирали дистанцию, и сабля с ходу стала главной, а копьё било из-за плеча по телекинетической команде - связка, за которую я мысленно поблагодарил себя вчерашнего. Правило второе: их много. На смену выбитым из темноты выходили новые, неспешно, волнами, и по числу нор в стенах я быстро прикинул порядок: не десятки. Сотни, если считать на весь объём, а объём уходил вниз - лестницы в дальних концах залов вели ярусом ниже, и оттуда тянуло той же слушающей тишиной, только гуще.

А правило третье открылось мне посреди третьей схватки, и оно мне сильно не понравилось.

Магия начала врать.

Сначала мелочь: светлячок, послушный мне с семи лет, мигнул и погас без причины, и мне пришлось собирать его заново, вкладывая втрое больше внимания, чем привык. Потом Водяная нить, верная моя нить, расплелась на полпути к цели - просто разошлась в воздухе брызгами, как будто забыла, чем была. Потом дважды промолчала руна на сабле: удар, который должен был принести разряд, принёс просто удар, и скорпионья клешня успела чиркнуть мне по наручу, прежде чем клинок довершил дело остротой.

Я отступил в очищенный угол, перевёл дух и провёл следственный эксперимент по всем правилам: серия заклинаний, по нарастающей, с наблюдением. Картина сложилась быстро и была странной. Сила не ушла - резерв тратился как обычно, и когда заклинание удавалось, било оно в полную мощь. Ломалось другое, то, чему я не знал имени: связь. Плетения собирались неохотно, будто мана перестала узнавать мою руку; руны оружия, заряженные мной же, отзывались через раз, как замок, к которому подходит ключ - но подходит со скрипом, словно за ночь замок забыл свой ключ. Каждое заклинание требовало теперь не силы - концентрации, двойной, тройной: мне приходилось удерживать в голове не только форму плетения, но и, странно сказать, себя самого - помнить себя тому, что я творю.

Проклятье. Вот его эффект, никакой другой новизны в моей жизни за последние часы не случалось. Оно не жгло, не травило, не душило. Оно расшатывало что-то между мной и моей магией, и что именно - я не понимал, и непонимание злило больше самой помехи.

План пришлось сузить до ближайшей задачи: понять, за что проклятие цепляется и как именно ломает связь с магией. Первый ярус, ближайшие помещения, любые записи. Если зацепки не найдётся - наверх. Я даже внёс это условие в журнал, чтобы потом не торговаться с собой.

Я пошёл вперёд с боем, привалами и разведкой. Залы, галереи, скорпионы волнами, и между боями - находки, ради которых я задерживался дольше, чем требовала дорога.

В нише яруса, в каменном ларце, пережившем века лучше своего замка, нашлось первое имущество: кольцо жёлтой кости, тёплое на ладони.

[Костяное кольцо - Ловкость +1]

Скромно и без затей; кольцо село на палец рядом с глубинным истоком, и я мысленно отметил, что храм, при всей своей зловещести, платит гостям по-честному.

А в маленькой комнате при зале - не то келье, не то архиве, - среди трухи, что была когда-то полками, уцелел свиток. Один, в костяном пенале, полуистлевший по краям. Я развернул его с бережностью, которой у меня удостаиваются немногие вещи, и стал читать. Письмо было старым, язык - ещё старше, половину я брал по корням и догадке, но главное взялось.

«...в лето Первых Царств воздвигнут дом сей во славу Кхазарима...» - и дальше, через истлевшее место: «...ибо всё сущее держится именем своим, и имя есть сущность, и сущность есть имя...»

Кхазарим. Я произнёс это слово одними губами, и тишина вокруг, показалось мне, прислушалась чуть внимательнее.

У храма было имя, и у хозяина храма было имя, и что-то мне подсказывало, что с именами в этом доме всё было очень, очень непросто.

Теперь у проклятия появился первый след: имя хозяина храма и его учение о сущности вещей. Ответа всё ещё не было, но второй ярус мог дать контекст.

Только второй.

Глава 53

Второй ярус начался с того, что храм показал мне своё истинное поголовье, и поголовье это заставило меня пересчитать все прежние прикидки.

За первым же поворотом коридор разошёлся широкой галереей, и в галерее этой, насколько доставал свет, шевелилась темнота: десятки нор в стенах и полу, десятки бельм, вспыхивающих и гаснущих в темноте, как звёзды за тучей. Я стоял на пороге и слушал, как со всех сторон нарастает сухой перестук множества лапок по камню, и в первый раз за этот поход мне стало по-настоящему не по себе. Не от одной твари - от их числа. Верхняя котловина отдала мне три десятка. Здесь, судя по одной этой галерее, счёт шёл на сотни, и сотни эти жили не разбросанно, а слоями, ярус за ярусом, вниз, сколько хватало храма.

По всем нормальным правилам на этом разведку следовало заканчивать. Масштаб я увидел: противник здесь исчислялся сотнями, а храм уходил неизвестно насколько глубоко. Но имя Кхазарима и проклятие теперь лежали в одной задаче, а незакрытая задача раздражала сильнее, чем перспектива отступления успокаивала.

Я решил пройти второй ярус и пересчитать всё ещё раз.

Отступать в открытый зал значило дать им обступить себя со всех сторон разом, и я сделал единственное разумное: попятился в узкое горло коридора, откуда пришёл, и стал бить оттуда, как из бойницы.

Первая волна шла нестройно, и это меня спасло. Я принимал их по одной, по две, копьё из-за плеча, сабля в руке, нить между ударами - и работал так, как не работал ещё никогда: без пауз, без отдыха между схватками, потому что схватка тут была одна, растянутая на часы, просто с редкими перекурами по два вдоха, пока следующая тварь протискивалась через тела упавших. Пот заливал глаза. Резерв таял ровным, злым темпом.

На исходе первого часа я допустил ошибку, за которую заплатил сразу и дорого. Тварь, которую я счёл добитой - хвост обмяк, ноги подогнулись, - дёрнулась в последнем спазме в тот самый миг, когда я переключился на другую, жало вошло мне в голень, чуть выше сапожка, там, где кожаный комплект уступал место голой лодыжке.

Боль пришла не сразу - сначала холод, потом жар, потом та особая, отупляющая тяжесть, с которой не спутаешь ничего. Яд.

Останавливать бой я не мог: за спиной подпирали ещё твари, и я довоёвывал эту схватку уже с пылающей ногой, стиснув зубы, перенося вес на здоровую сторону. Когда галерея наконец затихла - на время, я это уже понимал, - я сел прямо на груду хитина и занялся собой всерьёз.

Малое исцеление я бросил на рану первым делом, привычно, не задумываясь. Заклинание сделало то, что умело: стянуло прокол, остановило кровь, притупило боль в самой точке укуса. А жар не ушёл. Яд свернувшуюся кровь не интересовал - он был уже внутри, в токе, и заклинание, латающее плоть, не умело гнаться за ядом по жилам. Я держал ладонь на голени ещё минуту, вливая в неё всё, что мог, и с растущим раздражением убеждался: рана закрыта, а мне не легче. Магия умела чинить дыры. Яд дырой не был.

Пришлось лезть за склянкой. Нормальное противоядие пошло горько и вязко, и минут через пять тяжесть в ноге начала отступать - не разом, а нехотя, слоями, как отпускает похмелье. Урок я записал в журнал раздражённо и коротко: заклинанием яд не берётся. Магия штопает раны, а не разбирает состав крови. На это есть склянки, и склянки надо пить сразу, не экономя на братьях-близнецах гордости и жадности.

Дальше я воевал осторожнее и злее одновременно: осторожнее с добиванием - проверял каждую тварь и добивал по два раза, контрольным - наверняка, только потом считал врага побежденным, - и злее с самим боем, потому что укус разбудил во мне что-то помимо благоразумия. Твари шли и шли, вторая волна, третья, и я всё отчётливее чувствовал, что нахожусь не в засаде и не в схватке. Я нахожусь на службе, которую эта галерея несёт круглые сутки, испокон века, безымянным гарнизоном безымянного бога, и служба эта не закончится, пока я не пройду её насквозь.

К вечеру - если здесь ещё оставался смысл в этом слове - я выбрал время и тушу для разборки: не наспех, как раньше, а обстоятельно, чтобы понять, чем здешние твари отличаются от верхних родичей. Панцирь оказался темнее и твёрже, будто спрессован веками темноты; под ним, там, где у котловинных сородичей шли простые железы, здесь тянулись более крупные мешочки с ядом - подземная жизнь, видимо, вкладывалась в оружие щедрее, раз солнце ей было не по карману. Я выработал разборку методично: жало отдельно, яд в тройную обмотку, панцирные пластины - россыпью, лучшие в мешок, остальные в сторону, клешни на слом. Работа заняла добрый час на одну тушу, и туш вокруг меня, годных к разбору, лежало не меньше десятка.

Разобрать я успел половину. На вторую половину не осталось ни света, ни рук: усталость легла плотно, ровно, и я, привалившись к стене в очищенном закутке, впервые за этот спуск позволил себе просто сидеть и ничего не решать.

Галерея за спиной молчала. Но где-то дальше, в темноте, которую не доставал даже мой лучший светлячок, продолжался тот же сухой перестук множества лап - неспешный, терпеливый, никуда не торопящийся. Служба продолжалась без меня, и я, засыпая сидя, с горькой ясностью подумал, что за одну ночь мне не сократить это поголовье даже на сотую долю.

На этом месте разумнее было признать разведку законченной. Я так и записал в журнал. Потом перечитал строку и добавил в конце: «после второго яруса».

Первый дал имя. Второй показал масштаб. Третий мог дать ещё один свиток, ещё один знак, ещё один кусок ответа. Обоснование получилось достаточно стройным, чтобы не проверять его второй раз.

Утром - тем условным утром, которым я называл момент пробуждения после сна, - я первым делом занялся тем, что отложил накануне: разобрал оставшиеся туши, все, что смог найти в пределах галереи. Работа шла тяжелее вчерашней: рёбра ещё не отпустило, спина затекла от неудобного ночлега, и каждое движение над очередной тушей давалось с ворчанием. Но методичность своё дело сделала: к тому моменту, как я закончил, в мешке прибавилось столько яда, панциря и клешней, что я мысленно прикинул - хватит на алхимическую программу вперёд не на один месяц, если, конечно, я вообще выберусь отсюда с этим богатством наружу.

Прежде чем идти дальше, я устроил себе ещё одну проверку, которую откладывал с самого спуска: попробовал разобраться, не изменилось ли что-то в самом проклятье за первые сутки внизу. Восприятие снова прошлось по мне сверху донизу, ища зацепку, за которую можно взяться, - и снова не нашло ничего конкретного, только ту же смутную нестабильность, тот же зазор между рукой и заклинанием, который приходилось преодолевать каждый раз заново. Хуже не стало. Лучше тоже. Проклятье держалось ровно, как держится температура у больного, который не выздоравливает, но и не умирает, - и с этим состоянием предстояло жить и работать, пока не найдётся способ его снять.

Галерея впереди вела вниз, полого, и звук моих шагов тонул в той же слушающей тишине, что провожала меня с самых первых ступеней. Я взвалил на плечи потяжелевший мешок и пошёл дальше.

До третьего яруса. Дальше решение ещё не было принято.

Глава 54

Третий ярус встретил меня залом с колоннами, расставленными так тесно, что бой в нём шёл не плоскостью, а лабиринтом, и лабиринт этот твари знали куда лучше меня.

Они заходили из-за колонн - не по одной, а с двух и трёх сторон разом, - и я быстро понял, что здесь моя привычная тактика горловины не работает: горловин в этом зале не было, только частокол каменных стволов, за каждым из которых могло стоять что угодно. Я перешёл на движение: не стоять, кружить, держать спиной колонну, а не пустоту, менять позицию после каждого удара.

Именно в этом зале телепорт наконец получил то, что ему было нужно с самого рождения: настоящую, повторяемую боевую нагрузку, а не редкие вспышки паники.

Я ловил себя на том, что использую перенос не как последний довод, а как рабочий инструмент - уйти из-за колонны, куда заходили двое разом, за спину третьему, ударить и снова уйти. Каждый такой перенос глотал ману вёдрами, и я платил зельем за зельем, но связка держалась, и держалась она всё увереннее.

[Боевой телепорт: ур. 4]

Строка пришла в разгар третьей стычки, между двумя ударами, и я принял её без остановки - здесь, в этом зале, остановка означала смерть от чужой клешни. Дальность в описании поднялась до восемнадцати метров, и я мысленно взял её на заметку: теперь целый угол зала укладывался в один прыжок.

А следом пришла и другая цена, менее приятная. Тварь, зашедшая из-за колонны, которую я не заметил вовремя, - именно та секунда, которую я потерял на радость от новой строки, - достала меня клешнёй по рёбрам сбоку, с хрустом, от которого я на миг ослеп от боли. Не перелом - трещина, но такая, что каждый вдох давался мне следующий час с проклятиями.

Я откатился телепортом, восстановил дистанцию и попробовал то, что давно хотел попробовать всерьёз: лечить магией, а не заливаться зельем при первой царапине. Малое исцеление я направил на рёбра, вложив в него больше, чем обычно, - и заклинание честно сделало своё: боль притупилась, дыхание выровнялось, край трещины стянуло. Не заросло полностью - двенадцатый уровень заклинания не был чудом, - но бой оно мне вернуло. Я решил для себя твёрдо: зелья здоровья приберегать для смертельного, магию расходовать на рабочее. Резерв я тратил на это охотнее, чем раньше: мана возобновлялась сама, а склянки были числом конечны, и в доме, где счёт вёлся на сотни врагов, конечность склянок пугала больше конечности маны.

Зал я зачистил за два часа, если часы здесь ещё что-то значили, и когда последняя тварь осела в дальнем углу под разрядом, я насчитал вокруг себя двенадцать туш - и ещё не меньше того же числа за колоннами, которых я не разбирал взглядом, только слышал издалека.

Разборка на этот раз далась мне тяжелее вчерашней: рёбра ныли при каждом наклоне, руки дрожали от усталости, а туш было слишком много для одного вечера. Я начал работать по системе - телекинез плюс нить, - и к ночи у меня в мешке прибавилось желёз с ядом, панцирных пластин и клешней ровно на половину от того сколько их было на этом ярусе. Распотрошённые туши остались лежать в зале, как напоминание, что здесь были жильцы и они поплатились за нападение на гостя.

Я лёг на ночлег в закутке за одной из колонн, привалившись спиной к её основанию, с копьём, парящим на страже. Ныли рёбра, гудела нога от вчерашнего яда, руки пахли скорпионьей кровью, которую не отмыть было никаким количеством воды из фляги. Я лежал в темноте огромного мёртвого храма, полного живых часовых, и впервые за спуск свёл цифры не для продвижения, а для возвращения. Три яруса позади. Трещина в рёбрах, след яда в ноге, поредевшие зелья, неизвестное проклятие. По обычной бухгалтерии разведка была закончена.

Но стоило поставить точку, и расчёт начинал расползаться. Уходить с неизвестным проклятием к Виталию казалось опаснее, чем пройти ещё немного по единственному следу. Сквозняк обещал другой выход. Письмена и узоры становились яснее с глубиной.

Я добавил себе один ярус. Не храм целиком. Только четвёртый, после которого пересчитаю всё заново.

Такая арифметика не пугала. Она просто требовала терпения, которого у меня, к счастью, было заготовлено больше, чем зелий.

Ночь - вернее, тот отрезок вымышленной ночи, который я себе назначил, - прошла тревожно. Дважды я просыпался от шороха в темноте зала, оба раза хватаясь за копьё раньше, чем открывал глаза, и оба раза шорох оказывался осыпающейся трухой от старых костей, потревоженной сквозняком из какого-то дальнего провала. Сквозняк этот меня насторожил больше самих тварей: если воздух в храме двигался, значит, где-то внизу существовал канал, соединяющий этот дом с поверхностью иначе, чем через мой вход. Мысль я занёс в журнал и отложил её обдумывание на потом - сейчас важнее было выспаться хоть немного.

Утром я занялся тем же, чем занимался последние дни: разборкой оставшегося после вчерашнего боя. Двенадцать туш требовали своего внимания, и я отработал их одну за другой, экономя силы, работая медленнее, но методичнее. Панцирные пластины этого яруса шли темнее прежних, плотнее, и я, приложив одну к свету светлячка, впервые заметил на внутренней стороне хитина слабый узор - едва различимые линии, похожие на те, что я видел на стенах храма. То ли природа копировала письмена, то ли письмена когда-то скопировали природу этого места; ответа у меня не было, и я убрал пластину в мешок вместе с вопросом.

Осмотрев себя перед выходом, я подвёл первый серьёзный итог похода: трещина в рёбрах затягивалась медленно, но затягивалась; шрам на голени от давнего яда почти не беспокоил; в остальном тело держалось. Резерв восстановился за ночь почти полностью, а вот запас зелий маны заметно поредел - три яруса съели больше, чем я планировал на весь храм. Это означало новое правило, которое я вписал в план крупными буквами: экономить магию там, где хватит клинка, и телепорт применять только в критические моменты, а не как рабочий приём для перестановки в бою. Я слишком быстро полюбил новую игрушку и слишком быстро начал за неё платить.

С этим планом я и двинулся к четвёртому ярусу. Один ярус, потом новый расчёт. Я повторил это про себя дважды, и оба раза решение звучало разумно.

Глава 55

Четвёртый ярус оказался длиннее прежних втрое, и я понял это не сразу, а только когда за третьим часом боя осознал, что счёт тварей давно перевалил за число, которое я держал в голове ещё утром.

Здесь храм менял тактику. Не залы - коридоры, узкие, разветвлённые, с боковыми норами через каждые десять шагов, и из каждой норы в любой момент могла выйти новая тварь. Я шёл этим лабиринтом медленно, шаг за шагом, отмечая метками каждую развилку, и на каждой развилке меня встречал кто-то - иногда одна, иногда сразу три, вышедшие из соседних нор на шум предыдущей стычки.

Я потерял счёт схваткам после двадцатой. Не потому что сбился специально - потому что схватки слились в одну длинную работу, разбитую редкими глотками воды и зелья. Копьё, сабля, нить, лёд, разряд - я вращал этот набор так давно, что тело двигалось само, без участия головы, и голова, освобождённая от расчёта, начала подмечать вещи, которые прежде проскакивали мимо.

Например, что твари на этом ярусе крупнее прежних. Не намного - на палец, на два в размахе клешней, - но крупнее, будто чем глубже, тем солиднее становилось хозяйство. Или что среди белёсых панцирей изредка попадались темнее прочих, почти чёрные, и эти дрались злее и умирали дольше. Окно на такую тварь показывало тот же десятый уровень, но десятый уровень, судя по всему, был здесь не потолком, а полом.

Ранение я получил на исходе четвёртого часа, когда усталость наконец взяла своё и реакция начала отставать от глаза на неуловимую долю мгновения. Клешня, которую я должен был увидеть раньше, чиркнула по предплечью, не глубоко, но длинно, вспоров рукав и кожу под ним. Кровь пошла сразу и щедро. Я отступил на два шага, зажал рану ладонью и, пока следующая тварь ещё не подошла, применил магию - не зелье, второй раз за поход себя дисциплинируя: Малое исцеление, вложенное с полной концентрацией, стянуло края пореза и остановило кровь за несколько ударов сердца. Не идеально - шрам, скорее всего, останется, - но бой я не потерял, и это было главное.

К пятому часу лабиринт наконец начал редеть, и я позволил себе привал - не полноценный, а тот короткий, воровской отдых, который выкраиваешь между волнами, прислонившись к стене и слушая, не идёт ли следующая. За этот привал я успел разобрать три туши подряд, действуя уже почти вслепую, на одних заученных движениях рук: жало в соль, яд в обмотку, панцирь в мешок. Работа стала ремеслом, а ремесло не требует внимания - только времени, которого у меня, по счастью, теперь было в достатке, раз считать его всё равно стало нечем.

Пятый ярус начался почти сразу за привалом, без перехода, без границы, которую можно было бы заметить глазом - просто коридор в какой-то момент стал вести не вбок, а вниз, а метки в моей голове перевалили за новый рубеж. Здесь твари шли реже, зато залы стали больше, а тишина между схватками - глубже и внимательнее, чем на верхних ярусах. Я всё отчётливее чувствовал, что спускаюсь не просто вглубь земли. Я спускаюсь к чему-то, и чем ниже, тем яснее это что-то себя обозначало - не звуком, не светом, а тем самым тяжёлым, слушающим вниманием, которое я почувствовал ещё на первых ступенях.

Я сверился с журналом, с метками, с собственной усталостью - и она сказала мне то же самое, что говорила уже не раз: минули очередные сутки, а то и больше. Я не спорил. В доме, который ест счёт времени так же охотно, как ест имена, спорить с усталостью - последнее дело.

Ночевать я устроился в глухом кармане у самого начала пятого яруса, и уснул почти сразу, несмотря на ноющие рёбра, зудящий шрам на предплечье и голод, который в последние дни стал фоном, а не событием. Проснулся я под утро, которого здесь не было, от того же тревожного чувства, что вело меня все эти ярусы: где-то дальше, в темноте, снова начиналась работа, и работа эта не собиралась заканчиваться раньше меня.

Прежде чем идти дальше, я устроил себе то, что назвал про себя большим смотром - не короткую проверку снаряжения, а полную ревизию всего, что у меня осталось. Зелий маны - едва половина от того, что я приносил вниз, и это при том, что я уже перешёл на режим строгой экономии. Зелий здоровья - три штуки, неприкосновенных, отложенных на смертельный случай. Противоядий - половина запаса, после укуса на втором ярусе. Сумка с добычей потяжелела так, что я чувствовал разницу в весе на каждом шагу: панцирь, жала, яд, клешни - целый склад, который однажды придётся тащить наверх, если наверх вообще случится.

Пятый ярус, начавшийся без видимой границы, оказался тише прежних, и тишина эта была обманчивой. Твари здесь встречались реже, но каждая казалась опытнее - будто чем глубже уходил я в этот храм, тем реже попадались молодые часовые и тем чаще - те, кто нёс службу дольше и знал в этом деле толк. Я дрался осторожнее, экономил и магию, и клинок, стараясь брать умением там, где раньше брал напором, и умение это, выкованное четырьмя ярусами непрерывной практики, начинало служить мне исправно.

К вечеру пятого яруса - если вечер здесь ещё имел смысл - я сделал остановку подлиннее обычной и позволил себе просто посидеть без дела, привалившись к стене, ничего не считая и ничего не разбирая. Тело требовало этого больше, чем голова готова была признать. Я слушал тишину храма, чувствовал, как медленно сходит с плеч накопленная за пять ярусов усталость, и думал о доме - о Виталии, о саде, о простой человеческой скуке хозяйственных забот, которая отсюда казалась почти сказочной роскошью.

Потом я поднялся, поправил ремни сумки и пошёл дальше, потому что храм внизу ждал, и ждать он умел лучше меня.

Глава 56

Счёт времени я потерял между пятым и шестым ярусами и, поймав себя на этом, даже не удивился: в доме, где тишина слушает, а темнота не кончается, время - первое, что снимают на входе.

Жизнь свелась к простому кругу: бой, разведка, находка, привал. Спал я урывками, в зачищенных тупиках, спиной к камню, с копьём, парящим на страже, - телекинез седьмого уровня держал его уже и сквозь мою дрёму, вполсилы, как дежурную лампу. Ел по часам, которых не было, - по голоду, и еда в этой темноте приобрела вкус, которого не имела наверху: лепёшка двойной выпечки с полоской вяленого мяса шла как праздничный обед, а финик на закуску - как целый десерт. Быт я держал жёстко, по-экспедиционному: перед каждым сном чистка оружия, осмотр одежды, пересчёт склянок, пара строк в журнал на ощупь. В этом месте распорядок был единственным, что принадлежало мне безраздельно, и я цеплялся за него, как за перила. Пил по глотку. Метки-капли ложились на развилках исправно, и решётка ходов в моей голове разрасталась вниз этаж за этажом, как перевёрнутый город.

Скорпионы шли жестче с каждым ярусом. На шестом я впервые упёрся в настоящую волну: галерея, две дюжины белёсых тварей разом, из всех щелей, костяной перестук со всех сторон, от которого темнота делалась объёмной, - и вот тут храм из полосы препятствий превратился в фарм, о котором я мечтал. Узкое место - моё любимое слово этой недели. Я отступал в горловины и бил из них, как из бойницы; стелил Заморозкой целые полосы пола, превращая атаку в кучу малу; ронял Каменной ладонью надтреснутые плиты, отсекая волну от волны. Сабля пела в тесноте, копьё било из-за плеча по своим целям, и связка «клинок в руке, древко в воздухе» из трюка становилась стилем - моим стилем, которого несколько дней назад не существовало.

Проклятье участвовало в каждом бою, как назойливый экзаменатор. Руны молчали через раз. Плетения требовали удержания. Телепорт - я дважды брал им фланг - собирался с таким скрипом, что на второй раз я едва не разжал заклинание посреди переноса, и додумывать, чем это кончается, не стал. Я приспосабливался: каждое заклинание теперь начиналось с короткой, в полвдоха, настройки - я будто представлялся собственной магии, напоминал ей себя, - и с настройкой срабатывало почти всё. Почти. Слово «почти» в боевых условиях стоит дорого, и платил я за него концентрацией, которая к концу каждого боя звенела, как перетянутая струна.

Но было и другое, и об этом другом я думал на привалах больше, чем о проклятье.

Моё восприятие менялось.

Не слабело - наоборот. С каждым ярусом, с каждым часом в этой темноте я видел ману иначе: глубже, острее и словно под другим углом, с которого раньше не смотрел никогда. Раньше плетение было для меня потоком - силой, текущей по руслам формы. Теперь, вглядываясь, я начинал различать в потоке структуру: узлы, связки, повторяющиеся знаки, будто под течением проступало дно, а на дне лежали письмена. Собственный светлячок, тысячу раз мной созданный, я однажды рассматривал целый привал, как впервые: под его простенькой формой читалось что-то вроде короткой подписи - и подпись эта была моя, я узнавал её, не умея прочесть.

Магия выглядела так, будто у всякой вещи в ней было имя, а я всю жизнь читал по слогам, не зная букв.

Я записывал эти наблюдения в журнал вслепую, на ощупь, потому что чувствовал: это важно. Важнее жал и колец. Проклятье, темнота, храм с письменами - что-то из этого, а может, всё разом, приоткрывало мне дверь, мимо которой я ходил два года.

На восьмом ярусе, в завале за обрушенной стеной, храм заплатил снова: подвеска на цепочке, тусклый камень в костяной оправе.

[Подвеска ясного разума - Знания +1]

А на девятом, после боя, который я вёл в трёх горловинах подряд и закончил мокрым насквозь, догнала и главная плата.

[Уровень повышен]

[Ловкость +1]

[Мана +2]

[Знания +1]

Четырнадцатый. Я отметил про себя, как честно система выбирает графы: мощь не выросла - здесь я брал не силой; выросло то, чем я жил эти ярусы, - вёрткость, резерв и голова. Справедливая бухгалтерия. Уважаю.

Фрески к девятому ярусу пошли чаще и сохраннее, и на одной, во всю стену пролёта, я застрял надолго. Рельеф изображал процессию: люди несли к сидящей на троне фигуре - огромной, с нечитаемым лицом - какие-то предметы... нет. Не предметы. Присмотревшись, я понял: несли они свитки, таблички, печати - несли записи. А по другую сторону трона той же процессией шли... они же? Те же люди, той же резьбы - но камень там был странно гладок: лица стёрты не временем - стёрты ровно, все до одного, и таблички в их руках были пусты.

Под фреской шла строка старого письма, и её я, с моим новым зрением и словарём из свитка, уже почти взял:

«Кхазарим вкусил имена их, и мир отпустил их из памяти своей».

Я стоял перед стеной, смотрел на гладкие затылки безлицых и чувствовал, как по хребту, впервые за все ярусы, идёт настоящий холод. Не от тварей. От понимания, которое ещё не сложилось, но уже стояло за плечом.

Внизу, под ногами, лестница уходила на десятый ярус, и оттуда, из глубины, тянуло не тишиной уже - ожиданием.

Глава 57

Десятый ярус встретил меня не коридором, а порталом: двустворчатый проём высотой в три моих роста, и за ним - зал, какого в этом храме ещё не было.

Светлячки, поднятые к пределу, не достали до потолка. Колонны уходили вверх и терялись; пол лежал единой чёрной плитой, отполированной до тусклого зеркала, и в этом зеркале дрожали мои огни. А посреди зала, между колонн, возвышалось то, что я сперва принял за груду обрушенной кладки - пока груда не шевельнулась.

Он был размером с дом. Не фигурально - с добрый деревенский дом: панцирь горой, клешни как брёвна, хвост, сложенный над спиной кольцами, толщиной с меня целиком. Древний, тёмный, в наростах, как в коросте веков, он поднимался с плиты неспешно, с сухим гулом, и бельма его - с тарелку каждое - смотрели ровно на меня. Не как на еду. Как на нарушителя.

Я вызвал окно, и окно сказало то, от чего у меня подобрался живот.

[Главный скорпион бога Кхазарима]

[Уровень: 14]

[Панцирь: исключительная защита. Жало: сильный яд. Возраст: неисчислим]

[Состояние: страж пробуждён]

Главный скорпион бога. Не «гигантский», не «древний» - должностное лицо. Четырнадцатый уровень против моего четырнадцатого, и вся разница в том, что его четырнадцать были размером с дом.

Бежать было поздно и глупо: за спиной лестница, по которой эта гора шла бы за мной до самого солнца, а страж, судя по слову «пробуждён», отсыпаться обратно не собирался. Оставалось то, что я умел лучше всего: работать с тем, что есть.

Первый обмен показал расклады. Моё копьё, брошенное со всей дури в сочленение у основания клешни, ушло в щель на ладонь - для любой прежней твари смертельно - и застряло, как гвоздь в бревне: страж даже не сбился с шага. Ответная клешня пришла по тому месту, где я стоял, и плита под ней треснула звездой; меня там уже не было - телепорт сработал, слава концентрации, с первой настройки, и семьдесят единиц улетели, как медяк в прорву.

Дальше был самый длинный бой моей здешней жизни, и вёл я его по частям, как разбирают неподъёмную задачу.

Часть первая: ноги. Гора непобедима, пока гора ходит. Я крутился по залу, стелил Заморозку полосами, вязал Водяной нитью суставы ходильных ног - нить рвалась о его мощь, но каждая порванная нить оставляла надрез, и надрезы складывались. Каменная ладонь вспучивала и рушила плиты под опорами. Страж шёл сквозь всё это, но шёл всё косее, всё тяжелее, припадая на левый бок, где я работал прицельно.

Часть вторая: терпение. Его атаки были нечастыми и страшными: удар клешни ломал колонны, хвост бил сверху, как копёр, и дважды жало прошло от меня в пяди - я чувствовал ветер и запах яда. Я не геройствовал ни разу: телепорт, откат, дистанция, снова работа по ногам. Зелье маны уходило по глотку, по расписанию блокировки, и батарея на поясе таяла.

Часть третья: щель. У всякой брони есть щель, и у него она была там же, где у меньших братьев: сочленение за головогрудью, только прикрытое нависшим краем панциря. Достать её могло только что-то, бьющее сверху вниз, в упор, со всей возможной силой.

Финал я построил на всём, что у меня было. Заморозка в четыре слоя приморозила его осевшую левую сторону к полу - на три вдоха, не больше. Толчок с кольца, самый жирный из моих запасов, качнул тушу ещё левее. Копьё - выдранное телекинезом из клешни, где торчало полбоя, - взмыло и легло в мою ладонь в прыжке: телепорт поставил меня из разбега прямо на его панцирь, сверху, в мёртвую зону хвоста. Один вдох на настройку - руна, вспомни меня, - и я всадил остриё в щель за головогрудью двумя руками, всем весом, со всем разрядом, что накопило древко.

Синяя вспышка ушла внутрь горы. Гора вздрогнула всей плитой зала, хвост хлестнул слепо, круша колонну, - и осела. Медленно, со стоном древнего хитина, как оседает дом.

[Уровень повышен]

[Физическая мощь +1]

[Ловкость +1]

[Мана +2]

[Получено достижение: Убийца скорпионов]

Я сполз с панциря на дрожащих ногах, сел на пол посреди руин и какое-то время просто дышал. Пятнадцатый уровень. Достижение. И туша размером с дом, которая ещё час назад была стражем бога, а теперь стала - я поднял голову и оглядел её взглядом, который вернулся ко мне вместе с дыханием, - стала сырьём.

Разделывал я его до изнеможения. Нить, сабля, телекинез, ведро пота: панцирные плиты в рост человека, клешни, которые пришлось пластать на части, жало с меня размером, желёзы с ведро. Все ушло в сумку, все до последнего осколочка. И когда последний пласт хитина лёг в темноту под клапаном, система поставила точку с несвойственной ей торжественностью.

[Получено достижение: Специалист по скорпионам]

Специалист. Я вытер руки и позволил себе усмехнуться в первый раз за ярус: раньше я был аспирантом по совсем другой специальности. Жизнь умеет уточнять квалификацию.

В дальнем конце зала, за троном обрушенной колонны, темнел проход ниже. Одиннадцатый ярус. Я переночевал прямо тут, под боком у мёртвого стража - безопаснее места в этом храме было не найти, - и утром, которого не было, пошёл вниз.

Скорпионы кончились. Подозреваю, что кончилась и самая лёгкая половина храма.

Интерлюдия 2: Ирэн

Записка Аля пролежала в верхнем ящике моего стола двадцать семь дней. Первые семь я не трогала её вовсе. Семейные обстоятельства имеют право быть семейными, даже если ученик выбрал для них рассвет, тайный выход из башни и формулировку, после которой глава отделения начинает проверять охранные контуры. На восьмой день я перечитала записку. На двенадцатый отправила письмо старосте Верхнего Оствика. На двадцать шестой получила ответ: мальчик домой не приходил, родители живы, травница Мила недавно уходила в лес на несколько дней и вернулась одна.

На двадцать седьмой день я передала башню Бомбару, велела никому не объяснять причину отъезда и вывела из конюшни двух лошадей. Корвус ждал во дворе с дорожной сумкой, свёрнутым плащом и выражением человека, заранее обнаружившего нарушения во всём предприятии.

— В распоряжении не указан срок инспекции, — заметил Корвус, проверяя подпругу.

— Потому что это не инспекция, — ответила я.

— В таком случае не указана цель поездки, — сказал Корвус.

— Найти ученика, который решил, что слова «вернусь, как смогу» заменяют дату, — сказала я.

— Это уже розыск, — возразил Корвус. — Для розыска полагается зарегистрировать отсутствие и поднять городскую стражу.

— Поэтому мы едем без регистрации и стражи, — объяснила я. — Садитесь в седло, мэтр.

Корвус посмотрел на лошадь так, будто она тоже не прошла согласование, но спорить перестал. В прошлый большой поход седло нанесло его достоинству ущерб, который заместитель главы отделения помнил лучше самого друида. На этот раз он привязал к седлу две подушки, взял от Бомбара сбор для желудка и объявил, что учёл прежний опыт. К концу первого дня выяснилось: опыт учёл, лошадь нет.

Дорога до Верхнего Оствика занимала четыре дня при хорошей погоде. Погода хорошей не была. Осень уже обгрызла лес по краям, ночами вода в лужах бралась тонкой коркой, а с севера тянуло сыростью, которая находила шов под плащом быстрее любого заклинания поиска. Мы ехали без спешки, меняли лошадям шаг, дважды останавливались у дорожных постов и на каждой остановке слышали одно и то же: мальчишку в синей мантии никто не видел.

Корвус расспрашивал правильно. Не показывал тревоги, не называл имени первым, спрашивал про детей, обозы и одиноких путников разом. Я слушала ответы и всё больше убеждалась, что Аль не шёл этой дорогой обратно. Это ещё ничего не доказывало. Заимка Милы лежала где-то в лесах, которых не было на гильдейских картах, а мальчик умел находить способы не попадаться на глаза лучше многих взрослых. Но с каждым днём молчание вокруг него становилось не пустотой, а работой. Кто-то это молчание построил.

На третий вечер Корвус разложил у костра карту, прижал углы кружкой и ножнами и долго смотрел на пустое место севернее деревни.

— Заимка должна быть здесь, — сказал Корвус, проводя пальцем вдоль двух ручьёв. — Если идти от деревни три дня и не пересекать баронский тракт, пригодных долин немного.

— Аль не написал, сколько до неё идти, — напомнила я.

— Он написал «на заимку матери», — сказал Корвус. — Следовательно, рассчитывал, что вы знаете, о чём речь.

— Он рассчитывал, что я не стану искать сразу, — поправила я. — В этом записка сработала безупречно.

— Вы сердитесь, — заметил Корвус.

— Я двадцать семь дней не знала, жив ли мой ученик, — ответила я. — Разумеется, я довольна его предусмотрительностью.

Корвус убрал палец с карты. За двадцать лет совместной работы он научился распознавать места, где прямой смысл слов лучше не проверять.

В Верхний Оствик мы вошли после полудня четвёртого дня. Деревня узнала нас раньше, чем мы добрались до первых домов. У колодца замолчали женщины, от изгороди сорвались двое мальчишек, а через несколько минут со стороны кузни уже шёл староста, на ходу застёгивая овчинный жилет. Я остановила его прежде, чем он успел собрать вокруг нас половину деревни.

— Нам нужны Мила и Борен, — сказала я старосте. — Без схода, угощения и рассказа о том, как выросли все дети с прошлого приезда.

— Борен в кузне, магистресса, а Мила у себя сушит корни, — ответил староста. — Случилось чего?

— Пока нет, — сказала я. — Пусть так и останется.

Староста умел слышать не хуже иных писарей. Он проводил нас до дома кузнеца, принял поводья и исчез вместе с любопытными. Мила встретила нас на пороге. На ней был рабочий передник, на пальцах темнела земля, за спиной тянулся запах сушёных корней и горького дыма. Увидев меня, она не побледнела, не спросила, что с сыном, и не оглянулась на дорогу в надежде увидеть его за нашими спинами.

Это было первым ответом.

— В дом проходите, — сказала Мила. — Борена позову.

— Сначала скажите, когда вы получили весть от Аля, — попросила я.

Мила задержала руку на двери. Всего на миг, но я смотрела именно за этим.

— Значит, не вернулся, — сказала Мила.

— Не вернулся, — подтвердила я. — И вы это уже знали.

— Знала, — ответила Мила. — Теперь проходите. На пороге такие разговоры только соседям на радость.

В доме было тепло. Над печью висели пучки трав, на столе стояла корзина с очищенными корнями, у стены лежали сапоги Аля, давно ему малые. Мила поставила воду, достала чашки и только потом послала мальчишку с соседнего двора за мужем. Она не тянула время. Она возвращала разговор туда, где могла держать его в руках.

Борен пришёл быстро, ещё в кожаном фартуке, с закатанными рукавами и сажей на виске. Увидев нас, он сначала посмотрел на жену. Мила едва заметно кивнула. Кузнец сел рядом с ней и положил ладони на стол.

— Говорите, — сказал Борен.

— Аль оставил мне записку, — начала я. — Написал, что срочно ушёл на заимку матери по семейной причине, что жив, не похищен и не находится под чужим воздействием. После этого прошло почти четыре недели. В Гронхольм он не вернулся. В деревне его не видели. Что вы знаете?

— Весть от него была, — ответила Мила.

— Когда? — спросила я.

— Через девять дней после того, как я вернулась из леса, — сказала Мила.

— Каким образом? — спросил Корвус.

— Проезжий возчик принёс сложенный лист, — ответила Мила. — Сказал, что получил его на южной дороге от человека, который хорошо заплатил за доставку.

— Имя возчика? — спросил Корвус.

— Не спросила, — сказала Мила. — Шёл с соляными телегами, к вечеру уехал дальше.

История была достаточно простой, чтобы оказаться правдой, и достаточно удобной, чтобы её придумать. Корвус запомнил каждое слово. Я смотрела на Милу.

— Где письмо? — спросила я.

— У меня, — сказала Мила.

— Я хочу его увидеть, — сказала я.

— Нет, — ответила Мила.

Корвус рядом чуть изменил позу. Не потянулся к магии, не повысил голоса, только перестал выглядеть усталым путником. Борен это заметил и подался вперёд.

— Письмо сын писал матери, — сказал Борен. — Она сказала, что не покажет.

— Ваш сын является послушником Гильдии и находится под моей ответственностью, — напомнила я.

— А до этого он наш сын, — ответила Мила. — И после этого тоже.

Она сказала без вызова. Просто поставила первую вещь перед второй, как ставят горшок на печь, потому что иначе он не нагреется. Спорить с порядком вещей было бессмысленно.

— Тогда перескажите, — сказала я.

— Написал, что жив, — ответила Мила. — Ушёл далеко на юг с человеком, которому доверяет. Вернётся, когда сможет. Просил не искать.

— С каким человеком? — спросил Корвус.

— С нашим знакомым, — сказала Мила.

— Имя у знакомого есть? — спросил Корвус.

— Есть, — ответила Мила.

— И вы его не назовёте, — уточнил Корвус.

— Не назову, — подтвердила Мила.

— Чем он занимается? — спросила я.

— Дороги знает, — ответил Борен.

— И с десятилетним мальчиком дружит, — добавила я.

— С нашим мальчиком трудно дружить по возрасту, — сказала Мила. — Он либо молчит, либо разговаривает так, что взрослые забывают, сколько ему лет.

Это было правдой. Ложь вообще лучше держится, если ставить её между двумя правдивыми вещами.

— Почему Аль ушёл с ним? — спросила я.

— Попросил помочь в дороге, — ответила Мила. — Аль согласился. Думал вернуться быстро, потом планы изменились.

— Какие планы? — спросила я.

— Не написал, — сказала Мила.

— Как он оказался на заимке? — спросил Корвус.

— По моей просьбе, — ответила Мила. — Нужно было проверить дом перед холодами, закрыть ставни, перебрать припасы. Он и раньше туда ходил.

Последняя фраза легла слишком ровно. Десятилетнего ребёнка отправляли одного на лесную заимку, до которой мать шла несколько дней, и считали это обычным делом. С другой стороны, речь шла об Але. Обычные мерки возле него давно требовали поправки.

— Вы ходили туда после него? — спросила я.

— Ходила, — ответила Мила. — Через несколько дней.

— Что нашли? — спросил Корвус.

— Пустой дом, — сказала Мила. — Крови не было. Следов драки тоже. Собирались не впопыхах. Взяли нужное, остальное оставили.

Борен молчал, но большой палец раз за разом проходил по мозоли на ладони. Он слышал этот рассказ раньше и всё равно переживал его заново.

— Проведёте нас? — спросил Корвус.

— Нет, — сказала Мила.

— Я найду дорогу и без проводника, — предупредил Корвус.

— Найдёте, — согласилась Мила. — Только что вы хотите там увидеть? Пустой дом, старые следы и место, откуда Аль уже ушёл. Пока вы будете искать тропу, он ближе не станет.

Корвус посмотрел на меня. Именно для этого я его и взяла: если родители ничего не знают, поиск начинается с земли. Но они знали. Не всё, возможно, и точно не то, что собирались рассказывать, однако пустого ужаса в доме не было. Мила тревожилась так, как тревожится человек, получивший плохую, но настоящую весть. Борен сидел неподвижно. Они боялись за сына. Они не боялись, что он уже мёртв.

— Вы верите письму? — спросила я Милу.

— Верю, что писал он, — ответила Мила. — Верю, что был жив, когда писал. Остальное проверю, когда вернётся.

— Одной записки вам хватает, чтобы сидеть дома? — спросила я.

— Не хватает, — сказала Мила. — Хватает, чтобы не бежать в сторону, которую он просил оставить в покое.

— Он ребёнок, — сказал Корвус.

— Напомните ему при встрече, — ответил Борен. — У нас не получилось.

Корвус прикрыл рот ладонью. Кашля не последовало.

Я достала из сумки записку, оставленную Алем в Гронхольме, и положила на стол. Мила прочитала. Борен наклонился к ней, задержался на приписке про Тедрика, Ланку и Спичку, потом отодвинул лист обратно.

— Его рука, — сказал Борен.

— Я знаю, — ответила я. — Он написал так, чтобы поиск начался как можно позже. Отдельно сообщил, что не похищен. Отдельно снял вину с друзей. Назвал семейную причину, которую Гильдия не обязана проверять в первый день. Ваше письмо продолжает ту же работу.

Мила сложила руки поверх передника.

— Вы хотите спросить, врём ли мы? — спросила Мила.

— Нет, — ответила я. — Я уже знаю, что врёте.

В доме стало тихо. За стеной кто-то прошёл по двору, звякнуло ведро, от кузни донёсся один далёкий удар молота. Борен не отвёл взгляда. Мила тоже.

— Тогда зачем приехали? — спросил Борен.

— Узнать, лжёте вы из страха перед кем-то или ради Аля, — ответила я.

— И что узнали? — спросила Мила.

— Ради Аля, — сказала я.

Мила кивнула, будто услышала не оправдание, а правильно названную траву.

Я забрала записку со стола и убрала обратно в сумку. По уставу следовало потребовать письмо, осмотреть дом, найти заимку, поднять розыск и доложить в столицу о пропавшем одарённом ребёнке. Последний пункт был особенно хорош. Стоило имени Аля лечь в столичный реестр пропавших, и Веллан узнает об этом раньше, чем высохнут чернила.

— Официально Аль остаётся в семейном отпуске, — сказала я. — Срок я продлю своим распоряжением.

— Спасибо, — ответила Мила.

— Это не подарок, — сказала я. — Если получите новую весть, передадите мне содержание в тот же день. Если узнаете, что он ранен, удерживается силой или просит помощи, сообщите всё. Без ваших семейных половин.

— Сообщим, — сказал Борен.

— А если до первого снега не будет ничего, я вернусь, — продолжила я. — И тогда Корвус найдёт вашу заимку. С проводником или без.

— До первого снега, — согласилась Мила.

На этом разговор можно было считать законченным. Мила поставила на стол похлёбку, словно мы приехали не расследовать исчезновение её сына, а заглянули с дороги. Корвус сначала отказался, потом почувствовал запах и пересмотрел позицию. Борен снял фартук, вымыл руки и принёс хлеб.

Мы ели вчетвером и говорили о вещах, которые ничего не решали: о ранних заморозках, о цене железа, о кашле у старостиной внучки. Никто больше не произнёс имени Аля. Оно и так сидело за столом на пятом месте.

Глава 58

Одиннадцатый ярус начался с того, что изменился сам храм, и перемену эту я почуял кожей раньше, чем глазами.

Ниже зала стража чёрный камень стен пошёл резьбой сплошь: не отдельными фресками - целыми стенами письмен, процессий, фигур. Воздух встал ещё суше и приобрёл привкус - пыльный, пряный, старый, какой бывает у вещей, слишком долго пролежавших без света. И тишина... тишина здесь больше не слушала. Она ждала. Разница тонкая, но в таких местах быстро учишься тонким разницам.

Первого из новых хозяев я встретил в галерее за вторым поворотом. Он стоял в нише - я принял его за статую: высохшая фигура в истлевших пеленах, охристая, с провалившимся лицом. Статуя открыла глаза. В провалах глазниц зажглись две точки тусклого света, и фигура шагнула из ниши мне навстречу - сухо, со скрипом старого дерева, но быстро. Быстрее, чем положено мёртвому.

[Хранитель порога]

[Уровень: 15]

[Класс: младший служитель]

[Служитель Кхазарима, Поедающего Имена. Имя отдано добровольно. Сущность удержана службой]

Я успел прочесть окно до столкновения, и два слова из него ударили сильнее, чем сама мумия: «Поедающего Имена». Титул. У бога этого дома был титул, и титул объяснял фреску с безлицыми лучше любого свитка.

Додумывал я уже в бою. Мумия дралась голыми руками - сухими, твёрдыми, как дерево, - и держала удары так, как не держал ни один скорпион: сабля рассекала пелены и плоть, а тварь шла дальше, не чувствуя. Лёд был ей безразличен - что морозить в том, где нет воды. Зато молния... Первый же разряд, прошедший сквозь высохшее тело, зажёг его изнутри, как лампу, и мумия осыпалась на пол дождём пепла и праха - буквально, за вдохи, у меня на глазах.

Я, по вечной своей привычке, сунулся было к останкам с привычной связкой - нить наготове, телекинез на подхвате - специалист по разбору чего угодно на запчасти. Разбирать оказалось нечего: то, что упало, истлевало стремительно, пелены расползались в труху под пальцами, кости крошились в пыль, и через минуту от пятнадцатого уровня осталось серое пятно на чёрном полу. Ни трофея, ни сырья, ни...

[Мана +1]

Строка мигнула, когда прах осел окончательно. Я перечитал её и медленно выпрямился. Плюс единица к базовому резерву. Не зелье, не временный прилив - постоянная единица, такая же, как от левел-апа. За уничтоженную мумию.

Что бы ни держало этих сухих на ногах - какая-то доля этого, распадаясь, доставалась тому, кто их упокоил. Система оформляла это без комментариев, сухо, единичкой в графе. Я посмотрел в темноту галереи, где в нишах угадывались ещё силуэты, и поймал себя на мысли, недостойной приличного человека и совершенно естественной для меня: их тут много.

Мысль о том, что после первого же хранителя разумнее развернуться и подняться наверх, возникла на миг и тут же потеряла вес. Проклятье уже сидело во мне, ответ лежал ниже, а возвращаться с пустыми руками означало оставить задачу незакрытой. Логика выглядела аккуратной, и я принял её без второго пересчёта.

Много их и было. Одиннадцатый ярус оказался населён гуще любого скорпионьего: хранители стояли в нишах, ходили дозорами, поднимались из боковых ходов на шум. Уровни шли от пятнадцатого и выше, и каждый бой был работой всерьёз: сухие не боялись, не отступали и не уставали, зато и не думали, шли прямо, дрались просто, и против молнии, разряда и правильной дистанции служба их кончалась одинаково: вспышка, пепел, тишина.

[Певчий тишины]

[Уровень: 16]

[Класс: служитель хора]

[Голос отдан вместе с именем. Тишина храма - его гимн Кхазариму]

Этот стоил мне рассечённой скулы: певчий не пел, но перед атакой разевал провал рта, и из провала выходило... отсутствие. Пятно тишины, глушившее всё, включая мой собственный каст - попробуй сплети заклинание, когда даже внутренний голос вязнет. Я взял его копьём, молча, и потом долго сидел, растирая виски: у здешнего бога, похоже, всё было наоборот - хор молчал, письмена стирали, а имена не давали, а забирали.

Лор складывался порциями, как и было, видимо, задумано теми, кто резал эти стены. Фреска в дальнем конце яруса: люди в очереди к жертвеннику, и каждый кладёт на камень не агнца, не плод - табличку со знаками, и знаки эти на следующем рельефе тают с таблички, как иней. Полуистлевший свиток из кельи, где я разобрал едва треть: «...и отдавший имя своё не умирает, но пребывает, ибо смерть приходит по имени, а безымянного не находит...» И короткая строка над входом в дозорную галерею, которую моё новое зрение прочло почти без запинки: «Мы - те, кого нет. Мы служим Тому, кто ест».

Вечные хранители. Люди, добровольно скормившие богу собственные имена и получившие взамен вот это: службу без конца, тьму без времени и тела, которые смерть не может найти, потому что ей не по чему искать. Я пытался примерить на себя сделку, которая казалась им честной, и не смог: человек, для которого имя дороже жизни, не поймёт человека, для которого жизнь дороже имени. Мы бы не сторговались.

На привале, каком по счёту я уже не знал, я проверил себя и снаряжение. Проклятье держалось ровно, я сжился с ним, как сживаются с камешком в сапоге. Зато восприятие дошло до того, что я начал видеть письмена там, где их не было: в собственных плетениях, в рунах сабли, в тусклом свечении хранительских глазниц. Весь храм говорил со мной об одном и том же на разные лады, и я, кажется, начинал понимать язык.

Имя. Всё здесь упиралось в имя. И моё проклятье, я готов был спорить на всю сумку, называлось как-то очень похоже.

Глава 59

Глубже по одиннадцатому ярусу коридор вывел меня в анфиладу, и с её порога я понял, что всё, виденное до сих пор, было лишь передовым охранением.

Ниши шли по обеим стенам, ряд за рядом, насколько доставал свет, и в каждой стояла фигура. Я начал считать и бросил после четвёртого десятка: анфилада уходила дальше, чем добивал светлячок, и в дальней её темноте угадывались всё новые и новые силуэты. Не пост. Не дозор. Целый строй, поставленный здесь на вечное хранение, и строй этот просыпался - ближние ниши уже теплились парами тусклых огней, и первый хранитель сухо шагнул на плиты мне навстречу.

За ним второй. Третий. Пробуждение шло волной, от ниши к нише, как огонь по сухой траве, и я, не дожидаясь, пока волна докатится до дальнего конца, отступил в горло коридора, из которого пришёл. Тесно, зато с одной стороны. Против строя одиночке другой арифметики не положено.

Дальше было долго. Очень долго.

Они шли по одному и по двое, столько, сколько пропускало горло, и я встречал их на пороге: разряд сабли, копьё из-за плеча, снова разряд. Сухие тела вспыхивали изнутри и оседали прахом с мерностью капели. В этой мерности пряталась ловушка, которую я осознал не сразу: бой без конца усыпляет не хуже колыбельной. Рука делает, глаз следит, а внимание, убаюканное повторением, потихоньку садится, как светлячок на излёте.

Очнулся я от удара. Хранитель, поднырнувший под мой замах быстрее собратьев, достал меня сухим кулаком в скулу - вскользь, но искры из глаз брызнули честные, - а второй его удар пришёл в живот, полновесно, выбивая дыхание. Я согнулся, хватая ртом воздух, увидел над собой занесённую для добивания руку, твёрдую, как дубина, и тело сделало то, чему я учил его все последние ярусы: рвануло перенос. Без расчёта, без выбора точки - просто прочь, за спины, в глубину коридора.

Мир мигнул, и я стоял в десятке шагов от горла, согнутый, но целый, а хранитель добивал плиту, на которой меня больше не было.

[Боевой телепорт: ур. 5]

Строка догнала меня вместе с дыханием, и я принял её, выпрямляясь: перенос, сделанный вслепую, на чистом рефлексе, из-под удара - это было новое условие, и заклинание оценило его по достоинству. Сосредоточившись на строке позже, на коротком отдыхе, я прочитал текущие цифры: дальность до двадцати метров, расход шестьдесят три. Заклинание взрослело быстрее любого другого в моём зоопарке, и взрослело оно, как и родилось, - на моём страхе.

Живот и скулу я подлатал магией, не трогая склянок, и вернулся к горлу заканчивать начатое. Заканчивал я его столько, что успел дважды приложиться к зелью маны и один раз - к фляге до дна. Хранители всё шли, волна докатилась до дальних ниш, и последние выходили ко мне уже по одному, через длинные паузы, как опаздывающие на смену. Когда анфилада наконец замолчала вся, я стоял в горле коридора по щиколотку в сером прахе, и руки у меня дрожали - не от страха, от чистой мышечной усталости, которой не лечит никакая мана.

Я прошёл анфиладу насквозь, медленно, считая пустые ниши. Сорок одна. Сорок один хранитель за один бой. В нишах, под слоем пыли, темнели выемки, продавленные в камне за века стояния, и, глядя на них, я в полной мере ощутил то, с чем связался. Наверху отряд в сорок бойцов удерживал бы городские ворота. Здесь сорок бойцов были одной анфиладой одного коридора одного яруса, и где-то дальше, в темноте, стояли следующие ниши.

Масштаб давил. Я позволил ему давить ровно минуту - страх, как и жадность, полезен, пока держишь его за рукоять, - а потом сел на пороге пустой анфилады и занялся делами по списку: вода, еда, осмотр повреждений, журнал.

Осмотр показал терпимое, что для боя с четырьмя десятками противников само по себе было результатом. Скула отекла, но глаз видел. Живот отзывался на нажатие тупой болью - ушиб, не разрыв, магия сгладила худшее. Общий счёт повреждений с начала храма рос, как список замечаний к старому дому: ни одно не смертельно, все вместе - утомительно.

А вот журнал в этот раз потребовал больше времени, чем перевязка. Я записал бой, закрыл последнюю строку и снова упёрся в прежний выбор: вверх или вниз. После этой анфилады разумный человек должен был хотя бы рассмотреть первый вариант.

На полях я всё-таки вывел два слова: «вверх» и «вниз». Под первым пришлось бы перечислять все пройденные ярусы, раны и проклятье без названия. Под вторым стояло одно: источник. Этого почему-то хватило. Я даже не стал дописывать расстояние.

Следующая смена ждала где-то впереди. Я поднялся, стряхнул прах с колен - привычка, ставшая за этот ярус машинальной, - и пошёл дальше по коридору, туда, где анфилада сужалась в новый ход, а тишина обещала новых собеседников.

Собеседники не заставили себя ждать. Но эти, как выяснилось за следующим поворотом, пришли на разговор вооружёнными.

Глава 60

Вооружённый хранитель отличается от безоружного так же, как отличается забор от фехтовальщика, и разницу эту я прочувствовал на собственной шкуре в первые же секунды.

Он вышел из отдельной ниши - глубокой, обособленной, какие я уже научился отмечать как офицерские, - и в сухой руке его лежал клинок: короткий, тёмный, с кромкой, пережившей века лучше, чем пережил их хозяин. Двигался он иначе, чем рядовые: не пёр напролом, а мерил дистанцию, смещался, держал линию - школа, вбитая при жизни так глубоко, что время не сумело её выскрести.

Первый размен остался за ним. Обманный выпад, на который я купился, короткий доворот - и его кромка прочертила мне предплечье, неглубоко, но длинно, вспоров рукав и кожу. А следом за болью по руке разлилось тягучее, тёмное жжение, и кожа вокруг пореза побагровела на глазах.

Яд. На клинке, пролежавшем под землёй дольше, чем стоят города, держался яд - в металле ли, в самой ли ткани здешнего проклятого хозяйства, разбираться было некогда: рука горела, а фехтовальщик уже мерил дистанцию для второго захода.

Доводить размен до третьего я не стал. Телепорт выдернул меня ему за спину, сабля с полным разрядом вошла под лопатки, и сухое тело вспыхнуло изнутри знакомой лампой. Не дожидаясь, пока прах осядет, я занялся рукой: Малое исцеление на порез, края стянуло, кровь встала, и следом, уже без прежних иллюзий, склянка противоядия. Урок второго яруса сидел во мне крепко: магия штопает плоть, яд она не догоняет. Горькая волна зелья пошла по жилам, жжение начало отступать слоями, и через четверть часа рука вернулась в строй, ноющая, но рабочая.

Фехтовальщиков на остатке яруса оказалось ещё четверо, и каждый стоил мне больше пота, чем дюжина рядовых. Зато каждый понемногу раскрывал их школу. К третьему я начал читать связку: обманный выпад, короткий укол, добивание снизу. Она была отточена до совершенства и потому предсказуема, как маятник. К четвёртому я уже не уходил от атак, а встраивался в них, ловя саблей паузы между тактами чужой муштры. Пятого взял в размене, которым сам остался доволен: пропустил выпад мимо корпуса, довернулся внутрь и снял разрядом в упор раньше, чем его клинок закончил движение.

[Клинковое оружие: ур. 4]

Сабля становилась рукой всё глубже, и в этом была своя мрачная ирония: лучшими моими учителями фехтования оказались мертвецы, забывшие собственные имена, но не забывшие ремесло.

На привале после пятого фехтовальщика я занялся тем, что зрело во мне уже несколько ярусов и наконец дозрело.

Малое исцеление. Верный мой полевой хирург, латавший меня весь этот спуск, - и хирург, чьи пределы я изучил за эти дни до дна. Оно стягивало раны. Оно не снимало главного, что копилось во мне с каждым ярусом: усталость. Ломоту в перегруженных мышцах, гул в отбитых рёбрах, ту свинцовую тяжесть, которая не рана и не болезнь, а просто счёт, выставленный телу за неделю войны. Зелья справлялись и с этим, но зелий оставалось на донышке, а усталость прибывала быстрее, чем убывали ярусы.

И у меня, впервые за всю мою здешнюю практику, было чем это исправить - не рецептом из книги, а собственными глазами.

Я сел, поднял ладонь и сплёл Малое исцеление медленно, вполсилы, не отпуская, - и стал смотреть. Не так, как смотрел раньше, потоком и формой, а так, как научил меня этот храм: вглубь, под течение, туда, где проступали письмена. Под простеньким плетением лежала структура, и в структуре читалось его настоящее содержание: латать. Соединять разошедшееся. Узкое, честное, точное назначение - и ни знака о том, что тело может быть цело и при этом измотано.

Я разобрал плетение до основания и собрал заново, добавив то, чего в нём не было: не только соединять, но и вычищать - гнать из мышц накопленную тяжесть, разглаживать ломоту, возвращать телу то состояние, в котором оно было до счёта. Работа шла трудно: проклятье цеплялось за каждый узел, требуя вечного «представления себя», и трижды пересборка расползалась у меня под пальцами. На четвёртый раз плетение встало целиком, село в ладонь плотно, по-родному, и система подвела итог единственным доступным ей способом.

[Заклинание трансформировано: Нормальное исцеление - заживляет раны средней тяжести. Снимает усталость и ломоту]

Я применил его на себя тут же, не вставая, - и следующие несколько вдохов просто сидел, прислушиваясь к тому, как из меня выходит накопленная усталость. Тёплая волна прошла от груди к конечностям, свинец в мышцах растворился, гул в рёбрах стих, и даже голова, гудевшая от вечной концентрации сквозь проклятье, прояснилась, как проясняется утро после дождя. Не полное обновление - усталость такой глубины не снимается одним заклинанием, - но разница была такая, будто я проспал сутки на хорошей лежанке.

Я поднялся на ноги, которые снова были моими, повёл плечами, которые снова слушались, и позволил себе короткую, честную гордость. Заклинание, пересобранное собственными руками, под собственную нужду, по науке, вычитанной со стен мёртвого храма. Хольм бы за такое поставил зачёт автоматом. Или отобрал бы у меня заготовку и неделю выпытывал, где я это взял.

Дальше по коридору темнел спуск на двенадцатый ярус, и я пошёл к нему шагом, которого не слышал даже сам, - отдохнувший, залатанный и злой ровно настолько, насколько положено быть злым человеку, у которого впереди ещё много работы в чужом храме.

Глава 61

Двенадцатый ярус оказался казармой, и понял я это по устройству, а не по надписи: коридоры здесь шли ровными пролётами, а по обе стороны от них тянулись кельи - десятки одинаковых каменных клетушек, в каждой лежанка-плита, ниша под утварь и хранитель.

Не в каждой, к счастью. Многие кельи стояли пустыми - то ли их жильцы несли службу где-то в других концах храма, то ли гарнизон этого дома даже в лучшие века не был укомплектован до штата. Но и заселённых хватало: я шёл пролётом, и из каждой третьей двери на звук моих шагов поднималась сухая фигура, вспыхивали парные огни, и начиналась работа.

Работу эту я вёл теперь иначе, чем на верхних ярусах, по науке, накопленной за спуск. Тихий шаг браслета позволял выбирать, кого будить, а кого обойти. Горловины дверных проёмов превращали каждую келью в удобную бойницу, где хранитель терял простор, а я нет. Нормальное исцеление между схватками снимало усталость раньше, чем она успевала лечь в мышцы свинцом. К середине яруса я перестал открывать журнал после каждого боя. Имена ещё помещались в строках, сами хранители уже сливались в один затянувшийся бой.

На очередном привале я сидел на пороге опустевшей кельи и смотрел на серое пятно напротив. Когда-то у него было имя. Теперь от человека не осталось даже кости. Храм делал меня сильнее, но радость от этого заканчивалась, стоило посмотреть под ноги. Я закрыл журнал. До выхода ещё надо было дожить.

Телепорт в этих пролётах работал без выходных. Я гонял его уже не от страха, а расчётом: перенос из кельи в келью через коридор, перенос за спину хранителю, вставшему в дверях, перенос на пролёт вперёд, где слышалось шевеление, чтобы встретить смену на своих условиях. Заклинание получало десятки боевых повторений и зрело на глазах.

Дозрело оно на пороге тринадцатого яруса, и повод для этого храм подобрал соответствующий.

Он стоял в конце последнего пролёта, у широкой лестницы вниз, - не в келье, не в нише, а посреди прохода, как стоят те, кому положено стоять на виду. Пелены темнее и плотнее рядовых, осанка прямая, почти надменная, и в руках - оружие, какого я здесь ещё не видел: двойной клинок, короткое лезвие с обоих концов древка.

[Страж безымянных]

[Уровень: 20]

[Класс: старший хранитель святилища]

[Отдавший себя целиком. Помнит службу лучше, чем помнил жизнь]

Двадцатый уровень. Выше любого из здешних, выше меня самого на добрых пять ступеней, и разница читалась в первом же его движении: он не пошёл на меня - он атаковал, слитно, без разведки, и двойной клинок размазался в тёмный веер, от которого я ушёл переносом чисто рефлекторно, не успев даже испугаться.

Бой с ним был экзаменом по всему, что я выучил в этом доме. Его веер резал воздух там, где я стоял мгновение назад, и переносы шли один за другим - за спину, во фланг, на дистанцию и обратно, - а он разворачивался к каждой моей новой точке с той муштрованной скоростью, которая не оставляла времени на второй удар. Я цеплял его разрядами - пелены тлели, созвездие огней в провале лица, богаче, чем у рядовых, тускнело по огоньку, - и платил за каждое попадание: один раз его лезвие достало меня вдоль бедра, длинно и горячо, и я дорабатывал бой с ногой, залитой кровью, зажимая рану на переносах свободной ладонью.

Кончил я его связкой, которую собрал из всего своего арсенала разом. Заморозка полосой под его стойку - на вдох, не больше, но вдоха хватило. Копьё из-за плеча в этот вдох - он принял его на веер, отбил, и в этом отбиве раскрылся. И перенос - не от него, к нему, вплотную, внутрь веера, куда не достают длинные лезвия, - с саблей и всем разрядом, что она успела накопить, снизу вверх, под пелены.

Созвездие полыхнуло и погасло. Страж осыпался медленно, с достоинством, которого не было у рядовых, и система проводила его двумя строками.

[Мана +2]

[Боевой телепорт: ур. 6]

Телепорт получил уровень за перенос, сделанный не прочь от смерти, а навстречу ей. Я сполз по стене на пол рядом с серым пятном, бывшим старшим хранителем, вытянул раненую ногу и занялся собой: Нормальное исцеление стянуло рану на бедре и сняло худшую усталость, глоток из предпоследней склянки маны вернул потраченное. Там, где раньше я поднимался с привала разбитым, теперь поднялся просто уставшим. Разница получалась заметная.

Лестница вниз, которую он сторожил, была шире прежних и темнее прежних, и от неё тянуло тем особенным, густым ожиданием, которое я уже научился читать: впереди начинались ярусы, где рядовых не держат.

Я поднялся, проверил повязку, поправил копьё за плечом и шагнул на первую ступень тринадцатого яруса. Мысль о том, чтобы сначала подняться наверх, вернулась ещё раз, но теперь прозвучала почти чужой и потому легко была отброшена. Внизу находился тот, кто командовал вечной казармой. Значит, внизу находился ответ.

Глава 62

Тринадцатый ярус объяснил мне, что такое иерархия, единственным доступным этому дому способом: через качество прислуги.

Здешние сухие отличались от верхних, как гвардия от ополчения. Пелены на них лежали плотнее и темнее, движения были собраннее, и в провалах лиц светилось уже не по две точки - по целой горсти, будто внутри тлел не уголёк, а жаровня. А главное - эти думали. Заходили парами, разводили меня по углам, один вязал - второй бил. Против пар пришлось перестраивать всю механику боя: я перестал принимать их в залах и начал утаскивать в узкие ходы, где двое теряли главное своё преимущество - возможность разойтись; копьё из-за плеча держало одного на дистанции, пока сабля разбирала второго, и очерёдность эту я назначал сам, выбирая первым всегда того, кто светился ярче. Дважды я уходил телепортом из готовой вилки, и один раз - с рассечённым плечом, потому что настройка заклинания под проклятьем съела лишние полвдоха.

[Писец забвения]

[Уровень: 18]

[Класс: старший служитель]

[Вёл книги стёртых имён. Рука его лишала записи смысла, а вещи - памяти о себе]

Писца я запомню надолго: он не бил вовсе. Он касался. Плита, которой он коснулся, перестала быть для меня опорой - нога прошла сквозь неё, как сквозь туман, и я по колено провалился в камень, вдруг забывший, что он твёрдый. Копьё, по которому чиркнули его пальцы, на десять ударов сердца стало простой палкой: руны, мои руны, вложенные моей рукой, молчали намертво, будто их никогда не писали. Я сжёг его двумя разрядами с дистанции и потом четверть часа сидел над копьём, ждал, пока руны «вспомнят» себя, и старался не думать, что было бы, коснись он не древка.

В келье писца, в каменном пенале, пережившем хозяина на эпохи, лежал браслет тёмной кости. После недавней встречи с рукой, лишавшей вещи памяти, я сначала подал его Телекинезом и только потом решился коснуться.

[Браслет глухого шага - шаги носителя беззвучны]

Я застегнул его на запястье, сделал десять шагов по гулкой плите и не услышал себя. Совсем. Даже дыхание, даже шорох лохмотьев - шаг просто перестал существовать как звук. Для человека, чья жизнь всё чаще зависела от того, слышат его или нет, вещь была не бижутерией - оружием, и я мысленно поставил храму высший балл за ассортимент, невзирая на манеру обслуживания.

Бои шли, ярусы падали, и на исходе тринадцатого система подвела очередной итог.

[Уровень повышен]

[Ловкость +1]

[Мана +2]

[Знания +2]

Шестнадцатый. Мощь снова промолчала - и правильно: здесь, внизу, я всё меньше рубил и всё больше думал, а думанье система оплачивала знаниями, и знания эти были особого сорта.

Потому что фрески говорили уже не о службе. Они говорили о сути.

Одна стена, длинная, как галерея: мастер выводит на клинке знаки, и клинок на следующем рельефе рассекает камень - а знаки те же, что я видел... я подошёл вплотную, поднял светлячок... те же, что проступали моему новому зрению под плетением моей собственной Водяной нити. Один в один. Другая стена: человек, стоящий перед вещами - камнем, деревом, водой, - и от каждой вещи к его губам тянется тонкая резная линия, а под фреской строка, которую я читал вслух, по слогу, и от собственного голоса у меня стыл затылок:

«Мир движим согласием. Всякая вещь есть, поскольку названа, и подчиняется знающему имя её».

Я сел на пол напротив этой стены и просидел, наверное, час. В голове, с хрустом и скрипом, разворачивалась мысль такого размера, что ей было тесно.

Всё, чему меня учили в Гильдии, - потоки, формы, резерв, ювелирная работа с маной - всё это было... верным. И вторичным. Ремеслом поверх забытой науки. Мы двигали силу по руслам, не зная, что русла - это письмена; мы платили маной за то, что древние брали согласием мира, называя вещи их истинными именами. Мой интерфейс, мои плетения, моя гордость трансформатора чужих заклинаний - я десять лет переставлял буквы, не подозревая, что существует алфавит.

А проклятье... Проклятье, которое расшатало связь между мной и моей магией, которое заставляло меня «представляться» собственным плетениям, тронуло не силу. Оно тронуло моё имя. То, чем я записан в этом мире. И если связь с именем расшатана, то не только магия могла перестать узнавать меня. На миг я попытался проверить собственные мысли тем же способом, каким проверял плетения, и не нашёл точки, за которую можно ухватиться. Вопрос оказался неприятным. Ответ, как мне казалось, лежал ниже.

Я поднялся с пола другим человеком, чем садился. Устал я как собака, одежда висела лохмотьями поверх заплат, плечо ныло под повязкой - а внутри, перекрывая всё, горело чувство, знакомое каждому, кто хоть раз в жизни стоял на пороге настоящего открытия: смесь ужаса и счастья в пропорции, от которой не спят.

Лестница дальше была одна, широкая, парадная, и вела она не в галереи - галереи кончились. Внизу, за следующим маршем, угадывался единый объём: святилище. И там, в сердце, меня ждали - я знал это так же точно, как своё имя.

Пока ещё - своё.

Глава 63

Остаток из четырнадцатого яруса я прошёл на том, что осталось от меня, а осталось немного.

Тело к этому времени превратилось в опись мелких и не очень мелких повреждений: старый шрам на голени, где брал яд ещё на втором ярусе скорпионов, ноющие рёбра с третьего, стянутый магией, но не зажитой до конца порез на предплечье, свежая память ушиба в скуле и животе от анфилады, длинный рубец на бедре от двойного клинка старшего хранителя. Ни одно из этих повреждений само по себе не было смертельным. Все вместе они превратили меня в человека, который двигается на четверть медленнее, чем неделю назад, и это отставание в четверть я ощущал в каждом развороте, в каждом перехвате сабли.

Магию я к этому моменту гонял в хвост и в гриву, и результат такой экономии зелий был именно тем, на который я рассчитывал: резерв просел глубоко, но не до дна, а склянок с здоровьем оставалось ещё пять - неприкосновенный запас на случай, если магия однажды скажет мне то же самое, что сказала над сломанной ногой Виталия: собрать не могу. Магическое исцеление стало моим полевым хирургом на каждый день, а зелья я берёг для того часа, когда полевой хирург окажется бессилен.

Хранителей на исходе яруса встречалось всё меньше, и это пугало больше, чем встречалось бы больше. Пустеющие галереи означали одно из двух: либо гарнизон храма подходил к концу, либо весь остаток гарнизона стягивался туда, куда я шёл сам, - вниз, к последней лестнице. Я склонялся ко второму варианту, и склонность эта не добавляла бодрости.

На последнем привале перед пятнадцатым ярусом я устроил себе то, что можно было бы назвать смотром - если бы у меня было кому его принимать. Разложил снаряжение на плаще, как когда-то в первую ночь в пустыне, и честно оценил остатки. Зелий маны - на пальцах одной руки, и все растянутые вдвое дробным приёмом. Здоровья - пять, неприкосновенных. Противоядий - три, после того как яд с клинков сожрал больше, чем я рассчитывал. Сабля держала заряд через раз - проклятье не отпускало ни на ярус. Копьё висело за плечом устало, будто и оно вымоталось вместе со мной.

Я сидел над этой описью долго, взвешивая два варианта. Возвращение наверх звучало разумно: добраться до Виталия, отлежаться, набрать зелий, вернуться подготовленным. Но стоило начать считать подъём, как пройденные ярусы складывались в непреодолимую стену; стоило посмотреть вниз, и оставшийся путь казался коротким, почти законченным. Арифметика получалась подозрительно односторонней. Я списал это на усталость и проклятье, мешавшее магии, но не мне.

Значит, вниз. Я убрал остатки зелий, проверил ремни и подошёл к последней лестнице.

Лестница вниз оказалась шире прежних, и ступени под ногами лежали иначе - не истёртые веками шаги гарнизона, а гладкие, почти нетронутые, будто по ним ходили редко и с почтением, а не по службе. Стены здесь молчали без единого рельефа: ни фресок, ни свитков, ни строк письма, к которым я успел привыкнуть за все пройденные ярусы. Пустой камень, ровный и тёмный, тянулся вниз, и от этой внезапной пустоты, после стольких стен, кричавших историей на каждом шагу, у меня по коже прошёл холод отдельного, нового сорта.

Здесь никто не хотел, чтобы я знал заранее. Всё, что храм готов был мне рассказать, он рассказал наверху, порционно, ярус за ярусом, готовя к тому, что лежало внизу. А последний отрезок пути он предпочитал хранить в молчании - не потому что нечего сказать, а потому что дальше рассказывать было уже некому: я либо доходил и узнавал всё сам, либо не доходил вовсе, и в последнем случае молчание стен становилось последним, что видел любой чужак в этом доме.

На середине лестницы я остановился и прислушался к себе. Раны ныли, но держали. Резерва и зелий хватало на один тяжёлый бой, если не разбрасываться телепортами. Проклятье всё ещё цеплялось за каждое плетение, но за прошедшие ярусы я научился учитывать задержку.

Этого должно было хватить. Я продолжил спуск.

Я не питал иллюзий насчёт того, что ждёт внизу. Гарнизон, который я проредил за эти ярусы, служил не сам по себе - служил кому-то, и этот кто-то, судя по нарастающей глубине и нарастающей злобе каждого следующего хранителя, сидел ближе к концу пути, а не к его середине. Если рядовые хранители пятнадцатого уровня давались мне с трудом, а старший офицер двадцатого едва не выиграл размен, то тот, кто держал весь этот дом и всю эту вечную службу, стоял выше их всех на голову, а то и не на одну.

Страшно не было. Была собранность - та особая ясность, которая приходит не от отсутствия страха, а от полного его учёта: я знал, чего боюсь, знал примерную цену ошибки и знал, что отступать поздно даже теоретически. Ступени внизу заканчивались светом - не солнечным, а тем же ровным, безымянным сиянием, каким светились глазницы хранителей, только куда сильнее, куда объёмнее, будто внизу горел не огонёк, а целое небольшое солнце чужого, забытого культа.

Я стряхнул с ладоней пыль минувших ярусов и шагнул на последнюю ступень.

Интерлюдия 3: Ирэн

Корвус выдержал до старой берёзы за околицей. Деревня скрылась за складкой дороги, дым кузни смешался с низкими облаками, и только тогда мой заместитель придержал лошадь.

— Они лгали, — сказал Корвус.

— Да, — ответила я.

— Вы сообщили им, что знаете, — продолжил Корвус.

— Я присутствовала при этом разговоре, — напомнила я.

— И всё равно уехали, — закончил Корвус.

— Как видите, — сказала я.

Он помолчал, ожидая продолжения. Продолжения не последовало. Дорога шла между убранными полями, ветер гнал по колее сухие листья, впереди начинался мелкий дождь. Корвус вздохнул и перешёл к той части разговора, ради которой терпел до берёзы.

— Вы взяли меня как поискового мага, — сказал Корвус. — Заимка находится в нескольких днях пути. След мальчика старый, но постройки, круг стоянки и направление ухода я бы определил.

— Возможно, — согласилась я.

— Тогда мы едем не в ту сторону, — сказал Корвус.

— Мы едем в Гронхольм, — уточнила я.

— Именно это я и имел в виду, — ответил Корвус.

Дождь догнал нас через четверть часа. Мелкий, холодный, настойчивый. Мы натянули капюшоны и некоторое время ехали молча. Я понимала Корвуса. Он привык, что неизвестность существует для того, чтобы её сократить. След найти, расстояние измерить, показания сверить. В его мире у всякой пропажи была точка, откуда начинали искать. В мире Аля точка обычно оказывалась нарисована самим пропавшим, чтобы поиск пошёл не туда.

— Что именно вас не устраивает в их рассказе? — спросила я.

— Всё, — ответил Корвус. — Но по порядку. Мила отказалась показать письмо. Имя сопровождающего не назвала. Цель дороги описала тремя разными словами и ни одним точно. Борен знал состояние дома слишком подробно для человека, который там не был, а потом позволил жене исправлять его взглядом. Они утверждают, что взрослый знакомый увёл десятилетнего мальчика на юг, и не называют этого взрослого даже нам. Наконец, ни один из них не спросил, не нашли ли мы тело.

— Последнее как раз говорит в их пользу, — сказала я.

— Последнее говорит, что они располагают сведениями, которых у нас нет, — возразил Корвус.

— Именно, — ответила я.

Корвус повернулся ко мне так резко, что лошадь недовольно дёрнула ухом.

— Тогда почему мы не потребовали эти сведения? — спросил Корвус.

— Потому что получили главное, — сказала я. — Аль добрался до заимки. Ушёл оттуда сам. Оставил письмо своей рукой. Родители уверены, что на тот момент он был жив и не один.

— Они могли ошибиться, — сказал Корвус.

— Могли, — согласилась я.

— Их могли заставить, — продолжил Корвус.

— Нет, — сказала я.

— Почему вы так уверены? — спросил Корвус.

— Потому что напуганные люди хотят, чтобы их ложь приняли быстро, — объяснила я. — Мила не хотела. Она отказалась показать письмо, отказалась назвать человека, отказалась вести нас к заимке и каждый раз оставляла мне выбор: поверить или применить власть. Так ведёт себя не тот, кому велели солгать. Так ведёт себя человек, который сам решил молчать и заранее согласился заплатить за это последствиями.

Корвус обдумал ответ. Дождь усилился, и вода побежала по краям дороги тонкими ручьями. На низком месте впереди колея уже наполнялась мутной жижей.

— Борен? — спросил Корвус.

— Борен хотел сказать больше, — ответила я. — Мила удерживала его от лишнего. Не от правды вообще, а от подробностей. Значит, основа их рассказа настоящая.

— Основа, — повторил Корвус. — Жив. Ушёл на юг. Не один.

— Да, — сказала я.

— И этого вам достаточно? — спросил Корвус.

— Нет, — ответила я. — Но достаточность и возможность получить больше без вреда для дела не одно и то же.

Корвус поморщился. Слово ему не понравилось, хотя причина была не в слове.

На первом привале мы укрылись под дорожным навесом, поставленным баронскими людьми для обозов. Крыша текла в трёх местах, скамья была сырой, зато ветер не лез под плащ. Корвус развёл огонь, прогрев ладонью промокшие щепки, я достала хлеб и остаток Милиной похлёбки в закрытом горшке. Травница упаковала еду так, будто мы уезжали не после допроса, а от родни.

— Допустим, мальчик ушёл добровольно, — сказал Корвус, разливая похлёбку. — Почему не вернулся?

— Не может или не хочет, — ответила я.

— Второе хуже, — сказал Корвус.

— Первое опаснее, — возразила я.

— Вы всегда умеете выбрать формулировку, после которой легче не становится, — заметил Корвус.

— Это входит в обязанности главы отделения, — сказала я.

Он подал мне чашку. Похлёбка остыла, но даже холодной была лучше дорожной каши. Некоторое время мы ели, слушая дождь. Потом Корвус достал из сумки карту, но не развернул. Просто держал свёрток на коленях.

— Я могу найти заимку, — повторил Корвус. — Не сегодня. Потребуется вернуться, взять двух людей, пройти севернее ручья. Но могу.

— Знаю, — ответила я.

— Там может быть ответ, — сказал Корвус.

— Там наверняка будет ответ, — согласилась я. — Именно поэтому пока не пойдём.

— Этого я не понимаю, — признался Корвус.

Я достала записку Аля. Бумага за месяц стала мягче на сгибах. Содержание я знала наизусть, но снова развернула её между нами.

— Посмотрите, как она написана, — сказала я. — Он сообщает, что жив. Сразу снимает похищение и чужое воздействие. Даёт семейную причину, которую нельзя проверять без основания. Обещает вернуться без срока. Внизу отдельно освобождает друзей от подозрений. Это не прощальная записка и не детская попытка избежать наказания. Это порядок действий для тех, кто останется после него.

— Составлен слишком хорошо, — сказал Корвус.

— Для обычного послушника, — согласилась я.

— Он никогда не был обычным, — сказал Корвус.

— Поэтому мы и не поведём себя обычно, — ответила я.

Корвус провёл пальцем по последней строке, где Аль написал, что Тедрик, Ланка и Спичка не знают и не виноваты.

— Он ожидал, что вы начнёте с них, — сказал Корвус.

— И был прав, — ответила я. — Я начала. Они действительно ничего не знали. Ланка едва не выбила дверь моего кабинета, Тедрик три дня проверял городские ворота, Спичка попытался подкупить конюха пряником. Если Аль хотел уйти тайно, друзей он не посвятил намеренно.

— Значит, доверил всё родителям, — сказал Корвус.

— Нет, — возразила я. — Он доверил им ровно столько, сколько требовалось, чтобы они не подняли деревню. Мила знает больше нас, но не думаю, что много. И это ещё одна причина не давить. Когда человек держит в руках единственную нитку к сыну, он скорее порвёт её, чем отдаст тому, кому не доверяет.

— Вы ей доверяете? — спросил Корвус.

— Да, — ответила я.

— Несмотря на ложь? — уточнил Корвус.

— Благодаря тому, как она лгала, — сказала я.

Корвус покачал головой, но карту убрал. Спор не закончился. Он просто перешёл в ту стадию, когда человек уже знает решение и проверяет, сможет ли с ним жить.

К вечеру дождь размыл дорогу окончательно. На спуске к малому мосту передняя лошадь провалилась копытом в колею, шарахнулась, и мы потратили полчаса, вытаскивая её на твёрдое. Корвус поднял под ногами широкую каменную полку, я удерживала животное за узду и гасила его панику простым тёплым контуром. После этого он больше не возвращался к заимке до самой ночёвки.

Лагерь поставили в старом пустом сарае возле тракта. Крыша здесь была целой, в углу нашлось сухое сено, а двери закрывались на настоящий засов. Корвус занялся лошадьми, я разложила на перевёрнутом ящике бумаги. Официальный журнал поездки требовал цели, результата и принятых мер. Я написала: «Проверка семейных обстоятельств послушника Аля. Родители уведомлены. Угроза жизни не подтверждена. Отпуск продлён распоряжением главы отделения».

Корвус прочитал через плечо.

— Угроза жизни не подтверждена, — повторил Корвус. — Это не означает, что её нет.

— Поэтому так и написано, — ответила я.

— Срок отпуска? — спросил Корвус.

— До отдельного распоряжения, — сказала я.

— Устав не предусматривает отпуск без срока, — заметил Корвус.

— Теперь предусматривает, — ответила я и поставила подпись.

Официальный лист ушёл в папку. После него я достала маленькую тетрадь, которую не видел столичный архив, и записала отдельно: «Аль жив на момент второго письма. Находится южнее баронии. Ушёл добровольно, вероятно с взрослым спутником. Мила и Борен скрывают способ ухода и личность спутника. Давление отложить до первого снега».

Корвус дождался, пока я закончу.

— А если к первому снегу ничего не изменится? — спросил Корвус.

— Вернёмся, — ответила я. — Найдём заимку. Потом след.

— Без столицы? — спросил Корвус.

— Без столицы, — подтвердила я.

— Веллан узнает, если отсутствие затянется, — сказал Корвус.

— Поэтому оно не затянется, — ответила я. — Послушник находится в семейном отпуске с разрешения главы отделения. Бумаги это подтверждают.

— А если магистр спросит вас лично? — продолжил Корвус.

— Скажу правду, — ответила я. — Семья получила от мальчика весть. Опасность не подтверждена. Оснований для столичного розыска нет.

— Это не вся правда, — заметил Корвус.

— Вся правда редко помещается в форме установленного образца, — сказала я.

Корвус посмотрел на официальный лист, потом на мою тетрадь. На первом всё занимало четыре строки. На втором тоже четыре, но между ними оставалось достаточно места для неизвестной заимки, безымянного взрослого и мальчика, который снова сумел превратить собственное исчезновение в задачу для окружающих.

— Вы думаете, он вернётся? — спросил Корвус.

Я сложила тетрадь и убрала её во внутренний карман.

— Думаю, он собирается вернуться, — ответила я. — Для Аля это не одно и то же, но пока придётся принять.

Утром мы снова вышли на дорогу. До Гронхольма оставалось три дня, до первого снега значительно больше. Я собиралась использовать каждый из них: держать его место в списках, не подпускать столицу и ждать следующей ошибки в идеально выстроенном молчании.

Аль умел прятать следы. К счастью для него, я умела не замечать их официально.

Глава 64

Святилище открылось с последней ступени всё сразу: круглый зал под куполом, кольцо колонн, чёрный алтарь в центре - и фигура за алтарём.

Жрец стоял ко мне спиной, если у этого сухого силуэта в тёмных, почти сохранных облачениях была спина в человеческом смысле. Высокий, прямой, неподвижный, как ещё одна колонна. Над алтарём перед ним висел в воздухе тусклый свет - не пламя, не светлячок: ровное сияние без источника, и в сиянии лежала книга.

Я смотрел на алтарь дольше, чем требовал осмотр. От чёрного камня исходило странное обещание завершённости: подойти, положить ладони, назвать себя, и больше ничего не придётся решать. Левая нога уже перенесла вес вперёд, когда я остановил движение. Усталость, решил я. Слишком долго под землёй.

[Верховный Хранитель]

[Уровень: 24]

[Класс: жрец Кхазарима, Поедающего Имена]

[Первый из отдавших. Хранит последнее слово храма]

Двадцать четвёртый. Против моего шестнадцатого. Я прочёл окно из тени лестницы и принял единственное решение, которое давало шансы: никакого рыцарства. Он маг - облачения, алтарь, висящий свет кричали об этом хором, - а маг его уровня в честном бою разберёт меня на буквы. Значит, боя не будет. Будет покушение.

Я готовился долго, как учат готовиться все мои ремёсла разом. Пустое место - восьмого уровня, глубокое, с полной настройкой сквозь проклятье, на три полных вдоха концентрации. Заглушка - поверх. Браслет глухого шага и так молчал за меня. Зелье силы. Копьё за плечом, наведённое. Сабля в руке. Маршрут по колоннам, просчитанный до плиты. И финалом - телепорт, прямо ему за спину, в мёртвую зону, с ударом на выходе из переноса, всем, что есть.

Я стёк по лестнице тенью, прошёл колоннаду, никем и нигде, на расстояние броска. Жрец не шелохнулся. Вдох. Настройка. Мир мигнул.

Удар получился идеальным: остриё сабли, разряд, вся сила зелья и комплекта - точно между лопаток, по позвоночному столбу, туда, где у живых кончается всё.

Он не был живым.

Клинок вошёл на пядь и встал, как в морёный дуб; разряд ушёл в сухое тело и растворился без вспышки; а жрец - жрец повернулся. Не отшатнулся, не вскрикнул - повернулся вокруг моего клинка, как дверь на петле, и я впервые увидел его лицо: провал в пеленах, и в провале - не горсть огней, как у гвардии. Созвездие.

Ладонь в истлевшей перчатке поднялась, и мир вокруг меня смялся.

Дальнейшее я помню вспышками, потому что вёл этот бой на изнанке всех своих возможностей. Тьма, сгустившаяся в жгуты, хлестала по колоннам, и колонны, которых она касалась, забывали быть колоннами - оседали пылью. Я телепортировался чаще, чем дышал: перенос, глоток зелья, перенос, глоток - шестьдесят с лишним единиц за прыжок, и батарея на поясе пустела с каждым переносом. Копьё било из-за плеча, сабля искала щели, Огненный шар, Толчок, нить - я вываливал на него весь свой зоопарк, и зоопарк работал: пелены тлели, сухая плоть трескалась, созвездие в провале лица тускнело огонёк за огоньком. Он был силён чудовищно - и он был один, стар, как этот камень, а я был маленький, злой и быстрый, и резал его по кусочку, как резал всё в этой жизни: методично.

Платил я за методичность телом. Жгут тьмы, который я не успел обойти, взял меня поперёк и швырнул через полза́ла - Глухая рубаха лопнула, как мыльный пузырь, рёбра отозвались хрустом. Второй жгут содрал с меня половину мантии вместе с рукавом рубахи; кожаный комплект, гордость моего зачарования, расползался лоскутами - тьма не рвала его, тьма заставляла его забывать, что он одежда. К середине боя я дрался полуголым, в лохмотьях, с наспех глотнутым зельем здоровья вместо перевязки, и понимал с холодной ясностью: чинить тут будет нечего. Ни рубаху, ни штаны, ни пояс. В хлам. Всё в хлам, кроме меня, - и вот этого исключения я и держался.

Кончилось всё в одном размене, который я строил полбоя. Я позволил жгутам загнать себя к алтарю - нарочно, шаг за шагом, продавая отступление за его приближение. Жрец шёл добивать, созвездие в провале горело последней третью, ладонь поднималась для жеста, после которого меня бы не стало.

Храм не учил меня ничему. Но кое-чему я у него выучился. На последней настройке, вкладывая в заклинание не ману уже, а себя, я ухватился за собственное имя и не отдал его тому спокойствию, которое тянулось от алтаря.

Не дар. Не плата. Не пропуск.

Моё.

И телепортировался не назад.

Вперёд. Сквозь его жест, за пелены, в упор.

Сабля с полным разрядом вошла в провал лица снизу вверх, по рукоять. Созвездие полыхнуло - и погасло. Всё разом.

Верховный Хранитель осыпался, как осыпались его служители: пеплом, прахом, тишиной. Только оседал он долго, целую вечность, и в оседании этом было, показалось мне, что-то похожее на освобождение.

[Мана +3]

[Уровень повышен]

[Физическая мощь +1]

[Ловкость +2]

[Мана +2]

[Знания +1]

[Получено достижение: Чемпион Кхазарима]

[Получен класс: Боевой маг]

Строки шли одна за другой, и на последней я, избитый, полуголый, дрожащий от отката, всё-таки сел прямо на пол и открыл окно. Окно изменилось: под именем и уровнем стояла новая графа, которой не было никогда.

[Аль]

[Уровень: 17]

[Класс: Боевой маг]

Класс. Система, десять лет считавшая меня просто мальчиком с графами, вынесла квалификационное решение. Боевой маг - я перекатил это по нёбу и признал: не поспоришь. Заслужено на этом самом полу.

Потом я поднялся и подошёл к алтарю. Книга лежала в своём висящем свете нетронутая - весь бой обошёл её стороной, будто у боя хватило ума. Тёмный переплёт без единого знака. Я взял её - свет погас, отпустив, - сел у алтаря и стал читать, и читал, не отрываясь, не знаю сколько: время в этом доме умерло давно, а для этой книги не жалко было и живого.

Верховный Хранитель писал не для меня и не для кого-либо, кто придёт после: писал для тех, кто уже был внутри, - запись доктрины, а не письмо потомку. Тон был усталым, жреческим, без снисхождения к непосвящённому, и мне пришлось продираться через него, как продираются через чужой устав, выхватывая суть между строк, предназначенных не для моих глаз. Что основа магии - не энергия; энергия лишь плата за невежество. Что основа - сведения: то, чем вещь записана в мире, её сущность, её истинное имя. Что имя - якорь, держащий втроём душу, тело и магию, и маг, знающий истинные имена, не двигает потоки - он договаривается с миром напрямую, изменяя записи. Что древние строили так города и глушили так вулканы.

Про проклятие порога книга не сказала ни слова - ни оправдания, ни цели, ни утешения. Вывод я делал сам, и вывод получался неприятным. Никакой это был не урок и не милость. Кхазарим не учил гостей - он метил их, как метят вора клеймом, прежде чем решить, казнить или отпустить. Проклятие было тем, чем и назвалось с первой строки на ступенях: карой. Защитой бога, оскорблённого самим фактом, что чужой, не отдавший храму ничего, посмел войти в его дом и остаться собой. Расшатанная связь имени и души - это не подсказка на будущее. Это надкус, первая проба зубов существа, которое ест имена и не любит, когда к его столу подходят без приглашения.

Я закрыл книгу, и в тот же миг сменилась строка, висевшая на краю зрения все это время.

[Проклятие Забытого Имени - связь между именем и душой ослаблена. Магические конструкции нестабильны. Носителя влечёт к алтарю. Завершение: добровольная отдача имени. Может быть снято носителем]

Может быть снято. Теперь, зная, что держать, я чувствовал его ясно, как занозу, которую наконец увидел: тонкий зазор между «я» и записью обо мне, между душой и именем. Я закрыл глаза, собрал всё выученное за эти ярусы - и просто назвал себя. Всерьёз. Полностью. Так, как ни разу за две жизни.

Зазор сомкнулся без звука. Строка погасла. Магия хлынула по привычным руслам легко, послушно, роднее прежнего, - и под её течением я теперь видел дно. Письмена. Всегда бывшие там.

Вместе с проклятьем исчезло ещё кое-что, чего я до этой минуты не замечал: уверенность, что вниз всегда правильнее, чем вверх. Она ушла, и все мои аккуратные расчёты разом показали перекос. Подъём не был невозможен. Пройденные ярусы не превращались в стену. Ответ не обязан был ждать только у алтаря.

Храм не вкладывал в голову приказов. Он работал тоньше: каждый раз делал один выбор немного разумнее остальных, пока я сам не начинал считать его единственным.

Теперь стало ясно, куда меня вели. Не просто к смерти. К алтарю, где имя следовало отдать добровольно. Ещё один служитель, уверенный, что дошёл до правильного решения сам.

На последнем шаге я всё-таки оставил имя себе.

Оставалось последнее. За алтарём, в нише, которую при жреце я не видел, лежал на костяной подставке обруч - тёмного металла, простой, без камней. Я поднёс к нему ладонь с Восприятием, и система сказала своё раньше, чем я коснулся.

[Обруч имени - истинное имя носителя сокрыто. Встречные не узнают носителя; ушедший не будет запомнен]

Я держал эту вещь двумя руками и понимал, что держу. Не бижутерию. Дверь. Полную безымянность в мире, где меня звали десятью именами и не знали ни одного настоящего. Вещь, за которую короли резали бы королей.

В сумку он лёг в самый дальний угол, к роговой кассе, к самому дорогому.

Наверх я поднимался долго - пятнадцать ярусов это пятнадцать ярусов даже без боёв - и вышел из чёрного проёма в котловину на рассвете, которого не заказывал, но которому обрадовался, как мальчишка. Свет ударил по отвыкшим глазам, ветер загудел в стеклянных жилах, мир навалился весь разом - огромный, шумный, помнящий.

Помнящий меня.

Я стоял в лохмотьях на пороге храма Поедающего Имена, смотрел на солнце и думал о том, что все маги, которых я знал, всю жизнь читали по слогам. А у меня в голове теперь лежал алфавит - первые буквы алфавита - и дорога домой, за которую предстояло придумать, что с этим делать.

Виталий не поверит ни единому слову. Тем интереснее будет рассказывать.

Глава 65

Из котловины я ушёл недалеко - на верхний гребень, к старой стоянке у скалы, где ветер хотя бы не гудел в стеклянных жилах над самым ухом. Там я и встал лагерем: солнце, вода, костерок из колючника. После пятнадцати ярусов темноты обычный дневной свет ощущался роскошью, которую хотелось расходовать медленно, как дорогое зелье.

Первым делом я занялся тем, во что превратилась моя одежда. Превратилась она, скажем честно, в биографию: всё тряпье легло передо мной на камень стопкой лохмотьев. Мантия Хольма лишилась половины полы и рукава, и оставшаяся половина держалась на честном слове и чужой добротной работе. Я распустил на лоскуты то, что уже не подлежало спасению, вдел жилу в иглу и сел латать.

Штопка - занятие медитативное, а мне было что обдумать под иглу. Шов за швом я ставил заплаты, обходя стежками живые нити плетения, прогонял по чиненым местам своё усиление и параллельно вёл в голове ревизию похода. Ревизия выходила такой, что игла пару раз замирала сама собой.

Когда мантия снова стала одеждой, а не воспоминанием о ней, я перешёл к делу, которое откладывал до безопасного места. К счёту.

Система моя, при всех её талантах, бухгалтерию за меня не ведёт: что срезал, то и считай, своей головой и своими засечками. Засечки я делал на бересте всю дорогу, ярус за ярусом, но засечка - это обещание, а товар - это товар. Я вытряхнул из сумки просоленные свёртки, разложил их рядами на плоском камне и пересчитал жала руками, десяток за десятком, дважды, как отец учил считать чужие деньги и свою работу.

Двести сорок три.

Двадцать семь верхних, котловинных, и остальное - храмовые, тёмные, плотные, снятые с тех, кто ждал гостей в галереях и норах десять ярусов. Я сидел над этими рядами и честно пытался почувствовать себя богачом. Получалось плохо, потому что арифметика тянула за собой следующую строку: двести сорок три жала по тридцать серебра - семь тысяч двести девяносто. Семьдесят два золотых и девяносто серебром.

Столько не стоила вся наша деревня вместе с запрудой.

И вот тут начиналась задача поинтереснее счёта. Мальчишка с медным жетоном, вываливающий на гильдейскую стойку годовой оборот каравана, - это не сдача товара. Это событие. О событиях говорят, события запоминают, к событиям возвращаются вопросами: кто таков, откуда взял, кто за ним стоит. Мне не нужен был ни один из этих вопросов, а ответ на них не нужен был тем более.

К счастью, в самом дальнем углу сумки, при роговой кассе, лежала вещь, добытая как раз для таких случаев. Я достал обруч, повертел в пальцах тёмный металл без единого камня и перечитал строку, которую помнил и так.

[Обруч имени - истинное имя носителя сокрыто. Встречные не узнают носителя; ушедший не будет вспомнен]

Дверь в полную безымянность. Испытывать её следовало не на пустой степи, а там, где есть кому забывать, и случай подворачивался образцовый: прийти, сдать, получить, уйти - и посмотреть, что останется от меня в чужой памяти. Если строка не врёт, останется приход в книге и дыра на месте лица. Если врёт - что ж, лучше узнать об этом на сдаче жал, чем в деле, где ставка выше серебра.

План я собрал за остаток вечера, как собирают заклинание: сдача - под обручем, всё прочее - своим лицом, потому что кузнецу и лавочникам я нужен знакомым, а гильдии сегодня - никаким. Свёртки увязал заново, по десяткам, чтобы счёт на стойке шёл быстро и не превращался в ярмарочное представление. Поужинал, выставил копьё парить на страже и уснул так крепко, как не спал все храмовые «ночи» разом.

Весь следующий день я шёл. Степь после храма казалась праздником: горизонт, ветер, ящерицы из-под ног - мир, который помнит, что он мир, и не пробует забыть под тобой, что камень твёрдый. Шёл я ходко, но без надрыва, к сумеркам добрался до знакомой гряды, переночевал под ней и на рассвете достал браслет облика.

Ворона я выбрал не раздумывая. Соколом быстрее, но мне сегодня нужна была не скорость, а голова и глаз, и вороний глаз, цепкий до всякого блеска, стоил лишней четверти часа.

Взлетел я тяжело, с сумкой, из которой пространственный контур честно вынул почти весь вес, набрал высоту и лёг на знакомый ветер к городу. И уже в полёте, на ровном крыле, позволил себе то, до чего в храме не доходили руки: развернул перед глазами окно и посмотрел на себя целиком.

[Аль] [Уровень: 17] [Класс: Боевой маг] [Возраст: 10] [Физическая мощь: 19] [Ловкость: 26] [Знания: 46] [Мана: 191] [Харизма: 17]

Я вылетал к котловине двенадцатым, с резервом в сто восемнадцать. Возвращался семнадцатым, и графа «Класс», которой месяц назад не существовало вовсе, стояла в окне второй строкой, как будто была там всегда.

Ловкость ушла вперёд всех - двадцать шесть против двадцати, и я знал цену каждой из этих единиц: ярусы, где переступаешь через жала, коридоры, где уклоняешься от рук тверже дубины. Мощь подросла на три. Знания - на четыре, и добрая их часть пахла пылью чужой книги. Резерв вырос на семьдесят три единицы, и об этой цифре я старался думать спокойно, как о вкладе под проценты, а не о том, чем этот вклад внесён.

Не выросла одна харизма. Семнадцать как стояло, так и стоит: в доме, где я провёл эти дни, обаяние не котировалось, а с тамошними жильцами я общался инструментом, к любезностям не располагающим.

Я пробежался и по навыкам, задерживаясь взглядом на строках.

[Боевой телепорт: ур. 6 - мгновенный перенос в пределах прямой видимости. Дальность: до 25 метров. Расход маны: 58] [Клинковое оружие: ур. 4] [Телекинез: ур. 7] [Нормальное исцеление: ур. 2 - заживляет раны средней тяжести. Снимает усталость и ломоту]

Хорошее хозяйство. Дорогое. Оплаченное рёбрами, ядом в голени и всей батареей зелий маны до последней склянки - вот она, обратная сторона парадного окна: воевать этим арсеналом мне сегодня было бы не на чем, склянки пусты все до одной, и город впереди был нужен мне не меньше, чем я ему.

Внизу поплыли сады, запруда блеснула вороньему глазу услужливо, как знакомая монета. Я заложил круг, снизился к зарослям у поворота русла и пошёл на посадку - навстречу самому интересному опыту этой недели.

Глава 66

В очереди у городских ворот я стоял между возом с капустой и мулом водовоза, и стражник скользнул по мне взглядом ровно один раз - столько, сколько положено тратить на мальчишку в латаной мантии. Обруч сидел под волосами плотно, никак не ощущаясь, и в этом «никак» было что-то жутковатое: самые серьёзные вещи в моей практике работают без спецэффектов.

До гильдии авантюристов я дошёл переулками, выбрав час, когда зал пустеет: утренние ушли по заказам, вечерние ещё не вернулись. За стойкой сидела знакомая мне женщина средних лет и вычёркивала что-то в толстой книге. На меня она посмотрела как на незнакомого - то есть ровно так, как надо.

— По заказу на гигантских скорпионов, - сказал я. - Приём жал ещё идёт?

— Идёт, куда он денется, - сказала секретарь, не отрываясь от книги. - Тридцать серебра штука, от двадцати штук. Меньше двадцати не неси.

— Больше можно? - спросил я.

— Можно, - сказала секретарь. - Сколько у тебя?

— Двести сорок три, - сказал я.

Перо остановилось. Она подняла голову, осмотрела меня заново, уже внимательно, от сапог до макушки, и не нашла, за что зацепиться.

— Повтори, - сказала секретарь.

— Двести сорок три, - сказал я и начал выкладывать на стойку свёртки, по десятку в каждом, ровными рядами.

Дальше был час, который я запомню надолго. Она развернула первый свёрток, тронула жало пальцем в перчатке, понюхала соль, посмотрела срез сегмента - товар был свежий, взятый по науке, и она это увидела сразу, по-профессиональному, раньше, чем поверила в количество. Потом мы считали. Вслух, десятками, перекладывая жала со стойки в гильдейские короба, и на четвёртом десятке она перестала коситься на меня, а на пятнадцатом перестала комментировать. К концу счёта у стойки образовался её напарник из задней комнаты, молчаливый мужик с ключами на поясе, и смотрел он на короба так, как смотрят на чужой выигрыш.

— Двести сорок три, - подвела итог секретарь и посмотрела на меня в упор. - Котловина?

— Котловина, - сказал я.

— Там же их... - она не договорила и махнула рукой. - Кто набил-то? Артель?

— Моё дело - сдать, - сказал я. - Ваше - принять и рассчитать.

Она пожевала губами, но спорить не стала: гильдейское правило про лишние вопросы к сдаче товара писано кровью и работает в обе стороны. Счёты у неё были быстрые.

— Семь тысяч двести девяносто серебром, - сказала секретарь. - Семьдесят два золотых и девяносто серебра. Наличными столько не... - она осеклась, глянула на ключника, и тот, вздохнув, ушёл в заднюю комнату.

Платили мне из железного сундука, под две подписи, золотом с добором серебра, и руки у секретаря, женщины явно не робкой, к концу счёта монет слегка дрожали. Расписку она развернула ко мне вместе с пером.

— Имя пиши, - сказала секретарь.

— Расчёт по предъявлению жетона, - сказал я и положил на стойку медную бляху. - Так можно?

— Можно, - проворчала секретарь, вписывая. - «Предъявитель медного жетона». Первый раз вижу медный ранг с таким приходом, чтоб ты знал.

— Всё когда-то в первый раз, - сказал я, ссыпал монеты в сумку и пошёл к дверям, спиной чувствуя два взгляда.

За углом, в глухой подворотне между складами, я снял обруч, убрал его на дно сумки и постоял, считая до трёхсот. Сердце стучало вовсе не от золота. Потом одёрнул мантию и вернулся в гильдейский зал - уже собой.

— О, малец, - сказала секретарь, увидев меня, и это «малец» прозвучало музыкой. - Давно тебя не было. За заказом?

— Присматривался к скорпионьему, - сказал я. - Дозрел вот. Двадцать жал наберу, пожалуй.

— Опоздал, - сказала секретарь. - Закрыт заказ. Сегодня и закрыт, час как.

— Кем? - спросил я.

— Да этим... - она открыла рот, закрыла, нахмурилась и потянула к себе книгу. Палец её нашёл свежую строку, пробежал по ней и остановился. - Сдано двести сорок три... расчёт произведён... предъявитель жетона... - Она подняла на меня глаза, и в них было чистое, беспримесное недоумение. - Час назад, малец. Я сама принимала, сама считала, вот рука моя. А кто сдавал - хоть убей. Мужик? Баба? Не помню. Лица не помню, голоса не помню, ничего.

— Бывает, - сказал я сочувственно. - День длинный, народу много.

— Троих за утро было, - сказала секретарь мрачно. - Тех двоих помню до заплат на штанах... Старею, что ли.

— Отоспаться вам надо, - сказал я. - А заказ жалко. Ну, будут ещё скорпионы.

— Типун тебе, - сказала секретарь. - Иди уже.

Я вышел на улицу и позволил себе улыбку - недолгую, на три шага, больше не положено. Обруч работал ровно так, как я надеялся и в чём не смел быть уверенным: дела остаются, деньги сходятся, книги заполнены. Испаряется только деятель. Приход есть, подписи есть, товар в коробах - а человека не было.

В мире, где меня звали десятью именами и не знали ни одного настоящего, у меня теперь имелось ещё одно. Никакое. И оно, похоже, обещало стать самым полезным из всех.

Первым делом я заглянул в лавку с тканями. Учитывая состояние моего гардероба мне срочно требовались обновки, безразмерный балахон из мантии и гиеньих шкур не внушал доверия даже последнему бедняку. Тканями южный город был богат, шелка и хлопок, всего было в достатке и закупился я не считая денег, как будто караван снаряжал. Денег было столько, что экономить не имело смысла. А хорошие ткани в хозяйстве пригодятся.

В соседней лавке за тридцать медяков урвал ношенные рубаху и штаны на первое время. После чего с удовлетворением сжег в пепел старое тряпье в ближайшей подворотне и переоделся в хоть и не свежий но добротный костюм с чужого плеча.

Глава 67

Торговые ряды встретили меня запахом печёного хлеба, и первым делом я, богатый человек, купил себе горячую булку - не для дела, для души. Дело началось со второй лавки.

Провизию я брал основательно, на дом и на впрок: мука, крупы, соль, масло, вяленое мясо, сушёный плод в коробах, мешок овса - и всё это уходило в пространственную сумку под удивлённые взгляды приказчиков, которым казалось, что мальчишка складывает покупки куда-то мимо. Пусть кажется. Легенда про закупки «для наставника» работала безотказно ещё с прошлых приездов, а наставник у меня, если разобраться, и правда имелся - рогатый, прожорливый и с мнением по каждому вопросу.

Дальше пошла закупка серьёзная. Батарея зелий маны, выпитая храмом до дна, требовала восстановления, и восстанавливать я собирался с запасом, по-взрослому: не десяток склянок, а полторы сотни варок разом. Считать тут было что. Травяная лавка отдала мне короба сушёного сырья по списку из трактата - корень, лист, смолы, всё под основу состава. Лавка реактивов - минеральные соли и кислоты. Стеклодув, услышав про полторы сотни склянок, сначала решил, что ослышался, потом что я шучу, потом позвал из задней комнаты сына и они вдвоём до полудня перекладывали мне стекло стружкой, партия за партией. Серебра на всё про всё ушло меньше двух десятков - смешные деньги против сегодняшнего прихода и против того, что эти склянки будут стоить полными.

Главную же часть состава город не продавал ни за какие деньги, и слава всем местным богам, что не продавал. Об этой части я в городе даже не думал: она лежала там, где лежала, считалась так, как я её считал, и касалась только меня.

К кузнецу я пришёл после полудня, на знакомый звон. Он увидел меня от горна, бросил клещи и пошёл навстречу, вытирая ручищи о фартук.

— Явился! - сказал кузнец и сгрёб меня за плечо так, что хрустнуло. - Пропал на месяц, кузнецкая кровь. Я уж думал, укатил на свой север.

— Дела были, - сказал я. - В отъезде.

— Знаю я ваши дела, - сказал кузнец. - Садись. Квасу?

Квас у него теперь был ледяной - модуль стоял у горна на почётном месте, обложенный от жара кирпичом, и кузнец рассказывал о нём с гордостью человека, показывающего первенца. Говорили мы долго и обо всём: о железе, о заказах, о том, что караваны нынче жмутся к городу и болтают о неспокойном тракте на юго-востоке. Я слушал, мотал на ус и в нужный момент выложил на верстак пластину.

Хитин, ладонь на две ладони, бурый, из котловинных, верхний. Кузнец взял её, взвесил, поскрёб ногтем, потом взял нож и попробовал остриём. Нож соскользнул, оставив белёсую черту.

— Это что ж за зверь такой ходит? - спросил кузнец с уважением.

— Скорпион, - сказал я. - Гигантский. У охотников выменял, у них этого добра после котловины горы. Хочу доспех собрать, лёгкий. Как бы ты такое к железу пристроил?

Кузнец сел на чурбак, повертел пластину и заговорил - медленно, вкусно, как говорят мастера о материале, который им нравится.

— Ковать не думай, - сказал кузнец. - Греть его нельзя, он тебе на углях пойдёт пузырём и треснет. Такое не куют - такое клепают. Сверли под заклёпку, только мокро сверли, с водой, и не у края: край выкрошится. Каркас делай не сплошной, полосами, по нагрузке: грудь, плечи, хребет. Сплошной панцирь - это гроб, в нём не повернёшься.

— Внахлёст класть? - спросил я.

— Внахлёст, черепицей, сверху вниз, - сказал кузнец. - Чтоб удар соскальзывал, а не ловился. Между пластиной и железом - кожу, сыромятную, иначе на морозе и на жаре у тебя всё поведёт: железо гуляет по-своему, эта штука по-своему. И крепи не намертво. Панцирь должен играть. Что играет - то живёт, что стоит колом - то лопается. Это тебе любой мост скажет.

— Окантовку по краю? - спросил я.

— Мягким железом, - кивнул кузнец. - Край у него хрупкий, я ж говорю. Обожми полосой, заклепай - будет век стоять. Материал знатный, - он ещё раз щёлкнул по пластине ногтем и вернул с видимым сожалением. - Принесёшь показать, что вышло?

— Принесу, - сказал я. - Мне бы под каркас слитков. Штук сорок.

— Бери, - сказал кузнец и пошёл к штабелю. - По четверти серебряной отдам, для тебя.

Сорок слитков по четверти - десять серебра ровно. Я отсчитал монеты, слитки один за другим ушли в сумку, и кузнец в который раз покрутил головой на этот фокус, но комментировать не стал: привык.

Ужинал я в харчевне. Кухарка углядела меня от котлов, отправила ко мне дочь с двойной порцией и сама подошла на минуту - спросить одними бровями про то, о чём вслух в зале не говорят.

— Скоро, - сказал я. - Партия будет. Небольшая, но будет.

— Смотри мне, - сказала кухарка. - Люди ждут. Люди, я тебе скажу, уже неприлично ждут.

Ночевал я на постоялом дворе, в комнатушке под крышей, на тюфяке, который после храмовых полов показался периной. Засыпая, я перебирал в голове день: касса пополнена так, как не пополнялась никогда, склад закуплен, доспех получил чертёж в голове и сорок слитков в сумке. Оставалась дорога домой и один крюк по пути, который я себе давно обещал.

Глава 68

Рассвет я встретил за городской стеной, в зарослях у русла, с булкой в зубах и браслетом на запястье. Час полёта восстановился за сутки, день был мой, и потратить его начало я собирался с толком.

Ворон принял меня привычно, как старое пальто. Я взял высоту над садами, лёг на ветер в сторону дома - и на середине пути завалил крыло к югу, к обрыву, туда, где плато морщилось распадками. Ориентиры нашлись сами, вороний глаз выдернул их из пейзажа один за другим: раздвоенная скала, сухое дерево, изгиб распадка. А потом блеснуло и то, ради чего я делал крюк, - ряд железных наконечников над воротами в склоне.

Я набрал ещё высоты, чтобы ходить кругами не тенью, а точкой, и стал смотреть.

Ворота изменились. Кривые створки из жердей и горбыля подновили свежим деревом - светлые заплаты читались сверху отчётливо, как штопка на моей мантии. Перед створками прибавился второй ряд кольев, косой, воткнутый навстречу возможному гостю, а над самим проёмом появился навес-козырёк из плах: кто-то внизу подумал о том, что беда может прийти не только по тропе, но и сверху. Мысль для пещерного жителя недетская, и она понравилась мне меньше всего остального.

У ворот стояли двое. Я снизился по широкой спирали до верного взгляда, держась против солнца, и вызвал окна.

[Гоблин-часовой] [Уровень: 15] [Класс: воин племени] [Состояние: бдительность]

[Гоблин-часовой] [Уровень: 14] [Класс: воин племени] [Состояние: скука пополам с настороженностью]

Четырнадцатый и пятнадцатый. Я сделал ещё круг, переваривая цифры. Это стояли не загонщики и не молодняк - это стояла служба, и служба серьёзная: два уровня разницы со мной вчерашним, если считать от котловины. С сегодняшним разница выходила приличнее, но утешение это было жидкое, потому что часовой у ворот - по определению не лучшее, что есть у хозяина за воротами. Лучшее у хозяина внутри, и о размерах этого лучшего мне красноречиво напоминала память о ходах, которые мы с сутки не смогли вычерпать.

Хозяйство внизу жило и ширилось. Тропа от ворот утопталась шире прежнего и обзавелась второй, огибающей распадок к воде. У склона прибавился штабель - не горбыль уже, а честные брёвна, и таскать такие из ближнего редколесья означало рабочие руки десятками. Из тёмной щели выше ворот тянуло сизым - не костёр под открытым небом, а дым, выведенный наружу по уму, через отдушину.

Из ворот тем временем вышел дозор, трое гоблинов с короткими копьями и свёрнутой сетью. Они не стали обходить укрепления, а двинулись по новой тропе к воде, затем поднялись на гряду и пошли дальше, прочёсывая кусты. Месяц назад за распадком не было ни одного следа. Теперь дозор уходил за него, и линия его движения медленно, но вполне уверенно ложилась почти на мой курс домой.

Соседи росли. Не набегом, не ордой - хозяйством, вдумчиво и по плану, как растёт всё по-настоящему опасное. Пока я ковырял чужой храм, они ставили навесы, возили лес и поднимали в уровнях караульную службу, и от этой параллельности мне сделалось неуютно: в этой части степи, оказывается, качался не только я.

Я развернулся и лёг на курс к деревне, унося сводку в голове, как ворон уносит блестящее. Выводы складывались по дороге сами, простые и без героики. Первое: пещера перестала быть находкой и стала соседом, а с соседями либо дружат, либо готовятся, третьего история не завозила. Второе: готовиться - это броня из хитина, полторы сотни зелий на полке и заклинания, дозревшие до боевых, а не смелость к вечеру. Третье: везение я в сметы по-прежнему не закладываю.

Знакомая гряда прошла под крылом, за ней открылся обрыв, ниточка моей ледяной переправы, сад, крыши мёртвой деревни - и белое пятно во дворе дома алхимика. Пятно задрало голову на ворона задолго до того, как различить во мне что-то, кроме птицы: чутьё у моего товарища работало лучше любых часовых.

Я сел за околицей, в тени сарая, и вернул себе руки, ноги и лицо. Час полёта ещё не истёк, но дальше начиналась дорога, которую стоило пройти на своих двоих: через сад, мимо колодца, к террасе, где меня месяц не было и где меня, единственного на всём этом юге, помнили без всяких обручей.

Разговор предстоял длинный. Я поправил сумку, в которой лежало больше семидесяти золотых, сорок слитков, склянки на полторы сотни варок и вещи, о которых не расскажешь и половины, - и пошёл к дому.

Виталий обнаружился на середине сада, под старой яблоней, и вид имел одновременно оскорблённый и счастливый - сочетание, доступное только единорогам и оставленным дома жёнам. Он обошёл меня по кругу, обнюхал, отступил на два шага и осмотрел заново, медленно, как осматривают вернувшийся из ремонта прибор.

— Так, — сказал Виталий. — Доклад потом. Сначала опись изменений, с твоего позволения. Первое: ты вырос. Не подрос, а вырос - на пару пальцев, и в плечах раздался, у меня глаз инженерный, я такие вещи вижу. Второе: ты иначе двигаешься. Раньше ты ходил, как пацан. Теперь ходишь так, будто в любой момент готов, чтобы из-за угла что-то выпрыгнуло. Ничего лишнего, всё по делу. Мне от этой походки, честно скажу, не по себе. Третье: одежда. Это не твоя одежда.

— С чужого плеча, — сказал я. — Моя сгорела. Частично в переносном смысле, частично в прямом.

— Месяц, — сказал Виталий. — Ты понимаешь, что тебя не было месяц? Я тут составил три плана поисковой операции. Все три невыполнимые, но составил. Я разговаривал с манекеном. Он, к слову, лучший собеседник в этой деревне, у него хотя бы брови выразительные.

— Живой, богатый и поумневший, — сказал я. — Это если сводкой. Подробности длинные: котловина, а под котловиной храм. Пятнадцать ярусов вниз. Хозяина больше нет, наследство при мне.

Виталий открыл рот, закрыл, посмотрел на мою латаную мантию, на чужую рубаху, на сумку.

— Пятнадцать ярусов, — сказал Виталий. — Вниз. Так. Этот разговор я на голодный желудок не выдержу. И вообще никакой не выдержу: у меня еда кончилась третьего дня. Я обрывал яблоки. Губами. С веток. Я, человек с высшим образованием, стоял под деревом и объедал его, как последняя лошадь.

— Ты и есть лошадь, — сказал я.

— Я единорог, — сказал Виталий с достоинством. — Это принципиально другое. У нас рог и внутренний мир. Идём жрать, наследник. Рассказывать будешь с набитым ртом, я разрешаю.

И мы пошли жрать.

Глава 69

Готовкой в тот вечер я занялся всерьёз, по-праздничному: не дорожная похлёбка на скорую руку, а полноценный стол. Из городских запасов на свет явились масло, свежая мука, вяленое мясо лучшего разбора, сушёный плод и мёд, и часа через полтора терраса дома алхимика пахла так, как не пахла, подозреваю, при всех прежних хозяевах разом: лепёшками с луком, густым мясным варевом и печёными яблоками в меду - последнее в порядке издевательства, которого Виталий не оценил.

— Яблоки, — сказал Виталий мрачно, заглядывая в котелок. — Он принёс из города полсклада еды и печёт мне яблоки.

— Это не тебе, — сказал я. — Тебе вот.

И положил на стол браслет.

Виталий замер. Потом покосился на меня, на браслет, снова на меня, и в глазах его - больших, лошадиных, ничего не умеющих скрывать - проступила такая надежда, что мне стало почти совестно за яблоки.

— Час, — сказал я. — Как обычно. Сегодня мой лётный день не нужен, так что забирай. Заслужил: ты месяц держал тыл.

Превращение я видел уже не в первый раз, но привыкнуть к нему не смог: белая туша будто складывалась внутрь себя, как убирается подзорная труба, и через три вдоха на террасе сидел человек - худой, чуть за тридцать, с застарелой сутулостью человека, много сидевшего над чертежами, и с лицом абсолютно счастливого ребёнка. Первые минуты своего часа Виталий всегда тратил одинаково: смотрел на собственные руки, шевелил пальцами и улыбался.

— Пальцы, — сказал Виталий нежно. — Десять штук. Все гнутся. Так, где мясо?

Мясо он ел так, что смотреть на это следовало бы водить экскурсии: медленно, с закрытыми глазами, с паузами на осознание. Полгода на траве, овсе и яблоках сделали из него философа еды.

— Рассказывай, — сказал Виталий, когда первая волна голода спала. — С самого начала. И не вздумай сводками, я тебя знаю: «жив, богат, поумнел». Мне нужны подробности, все.

Я рассказал. Про котловину и три десятка скорпионов на такыре, про осыпь, которая стояла слишком ровно, про чёрные ступени вниз и строку «Вы прокляты», в которой система впервые на моей памяти расписалась в собственном неведении. Про ярусы, волны тварей и бои из горловин. Про яд в голени и правило «через скорпиона не переступают». Про стража размером с деревенский дом. Про то, что было ниже стража, - про сухие фигуры в истлевших пеленах, про анфиладу на сорок один часовой, про полсотни, а потом шесть десятков упокоенных и про то, чем каждый из них расплачивался с моим резервом.

Виталий слушал, не перебивая, что случалось с ним примерно никогда. Только когда я дошёл до жреца, до колонн, которые от касания забывали быть колоннами, он не выдержал.

— Стоп, — сказал Виталий. — Вот с этого места медленно. Забывали - что?

— Быть колоннами, — сказал я. — Камень оседал пылью. Не ломался, не плавился. Переставал быть тем, чем был. Я потом в книге ихней прочитал, почему.

— Евоной! — вскинулся Виталий. — Тьфу на тебя аспирант, крепко ж тебе в кабину настучали монстры нерусские.

И я выложил ему главное. Что основа магии - не энергия, энергия лишь плата за невежество. Что всякая вещь держится в мире сведениями о себе, своей записью, своим именем, и знающий имя вещи может менять запись, а не толкать потоки. Что всё, чему учили меня в Гильдии, - верно и вторично: ремесло поверх забытой науки.

Виталий отложил ложку. Это был жест серьёзнее любых слов: он отложил ложку на сороковой минуте своего часа.

— Так, — сказал Виталий. — Дай подумать. Если это правда... это же меняет всю постановку задачи. У меня в круге три нерешённых пункта: маяк, мощность, точность. Я полгода думал, что мне не хватает мощности докричаться до нужного места. А если основа - сведения, то кричать вообще не надо. Надо не громче звать, а точнее называть. Понимаешь? Я строил вышку, которая орёт в пустоту, а нужен был адрес. Точный адрес, по которому письмо дойдёт само. Не маяк даже, а его имя.

— Имя места, — сказал я. — Только вот беда: я из всей этой науки знаю первые буквы. Вижу теперь под потоком письмена, вижу под своими заклинаниями подписи. А читать толком не умею, не то что писать.

— Первые буквы - это уже алфавит, — сказал Виталий. — С алфавитом работать можно.

К этому месту рассказа я выложил на стол и вещественные доказательства: костяное кольцо, подвеску, браслет, от которого шаги глохнут в полной тишине, и последним - обруч тёмного металла, про который рассказал всё как есть: что нашёл его в нише за алтарём, что надевший скрыт, а ушедший забыт, и что проверку в гильдии обруч прошёл с блеском, вместе со мной и с двумястами сорока тремя жалами.

Виталий смотрел на обруч долго и трогать не стал.

— Вот эта штука, — сказал Виталий наконец, — страшнее всего, что ты сегодня рассказал. Жрец, мумии - это понятно, это враги. А это - инструмент. Знаешь, что бывает с миром, где такие инструменты лежат в свободном доступе? Ничего хорошего. Носи и помалкивай, вот мой инженерный совет.

— Уже, — сказал я. — Ношу и помалкиваю. Ты первый и последний, кто знает.

— И это правильно, — сказал Виталий. — Так, у меня минут двенадцать осталось, я по рукам чувствую. Давай про приземлённое, пока пальцы при мне. Холодильники.

— Кухарка ждёт, — сказал я. — Люди, цитирую, неприлично ждут. Думаю собрать партию в десяток и отвезти разом.

— Десяток - это правильно, — сказал Виталий, и по лицу его пробежала тень, происхождение которой мы оба поняли, но обсуждать сегодня не стали. — Конструкцию я за месяц додумал, короб можно упростить, покажу на чертеже. Сырьевой вопрос... сырьевой вопрос обсудим отдельно. В рабочем порядке.

— В рабочем порядке, — согласился я.

Дожёвывал он уже торопливо, поглядывая на небо, как на часы, и последний кусок мяса проглотил за считаные вдохи до срока. Превращение застало его на середине благодарственной речи в адрес жареного лука: человек сложился обратно в единорога, и окончание фразы прозвучало уже с лошадиной морды, отчего утратило половину пафоса и приобрело всю полноту комизма.

— ...и передай этому луку, — сказал Виталий, — что он лучшее, что случалось со мной за месяц. После тебя, так и быть.

Спать я ушёл далеко за полночь, сытый, дома и впервые за месяц - под крышей, которую никто не пробовал забыть.

Глава 70

Утро началось с того, что тело потребовало работы. Не отдыха - именно работы: месяц храма приучил его к ежедневной нагрузке, и без неё оно с непривычки ныло, как ноет собака, которую не взяли на охоту.

Я вышел во двор до солнца и отработал полный круг. Формы с саблей на манекене - спарринг-декан встретил меня всё с теми же угольными бровями и держал удары так же честно, как держал до храма, только вот удары стали другими: четвёртый уровень клинка чувствовался в кисти сам собой, без напоминаний. Я гонял на нём связки, привезённые с ярусов: обманный выпад, короткий укол, уход с линии - школу вооружённых хранителей, которую месяц назад читал на собственной шкуре, а теперь читал наизусть. Укреплённое дерево крякало, но держало, и где-то на третьей сотне повторений я поймал себя на том, что улыбаюсь: драться, когда в тебя не летит ответ, оказалось почти отдыхом.

Манекен позволял отмерить силу удара и точность перехода, но не класс. Он не видел замаха, не ловил меня на ошибке и не пытался убить. Боевой маг получил своё имя не за то, что красиво крошит укреплённое дерево. Всё, что утро могло мне честно показать, сводилось к одному: тело помнит храм. Остальное требовало противника.

Копьё висело за плечом и подавалось в ладонь раньше мысли. Три коротких телепорта - по двору, экономно, без баловства - легли туда, куда я их положил, шаг в шаг, и расход в пятьдесят восемь единиц утренний резерв даже не заметил.

А ещё я поймал разницу, которой не замечал в дороге. Заклинания больше не требовали той полвдоха настройки, к которой приучило проклятие. Но привычка «представляться собственной магии» осталась - и, оставшись, стала работать на меня: каждый каст выходил на волос быстрее и на волос чище прежнего, будто мы с моими плетениями наконец познакомились по-настоящему. Храм не учил меня ничему. Но кое-чему я у него выучился.

После завтрака начался длинный день сырья.

Скорпионьи запасы, вывезенные из храма, я вывалил на разделочный двор все разом, и вышла гора, при виде которой Виталий присвистнул и ушёл к своему кругу от греха подальше. Клешни, которые предстояло пластать на волокна и панцирную кость. Железы с ядом - те, что не влезли в склянки там, внизу, и доехали в тройной обмотке. Пластины рядового хитина двух сортов: светлые котловинные и тёмные храмовые, с тем самым слабым узором на исподе. И отдельно, у стены, плиты главного стража - в рост человека, толщиной в ладонь, такие, что и вдвоём не поднять.

Вдвоём и не требовалось. Работала связка: Водяная нить пластала, Телекинез кантовал и подавал, руки брали только точное - выемку железы, зачистку кромки, сортировку. К полудню двор превратился в склад, разложенный по науке: яд к яду, кость к кости, хитин по сортам и толщинам, крошка и обрезь - в отдельный короб, на будущие составы. Плиты стража я разметил нитью под будущий раскрой, но резать пока не стал: сначала проект, потом нож, этому меня учили в двух жизнях подряд.

Тяжёлые плиты, летающие по двору ровно и послушно, дали свой результат ближе к вечеру.

[Телекинез: ур. 8]

Восьмой. Я прогнал строку, прикинул вес, который теперь брала воля, и мысленно пожал сам себе руку: месяц назад такую плиту я бы двигал рывками и с потом, сегодня она шла по воздуху, как баржа по спокойной воде.

Виталий весь день честно провёл у круга. Свой человеческий час он взял в полдень и потратил его до последней минуты на чертежи: сидел на корточках над расчерченным камнем, быстро, жадно писал углём, стирал, писал снова, и я, проходя мимо с очередной клешнёй, слышал бормотание про адреса, записи и то, что «сходимость надо считать заново, всю, с нуля». Вечером, уже с копытами, он был непривычно тих и смотрел в свой круг так, как смотрят в шахматную доску на сороковом ходу.

А ночью у меня было дело, для которого день не годится.

Я дождался, пока дыхание Виталия за стеной сарая выровняется в глубокий сонный ритм, взял короб со склянками, травяную основу, малый котелок - и ушёл за каменный погреб, в закут, который выбрал под такие работы давно: с трёх сторон камень, с четвёртой плетень, свет костерка наружу не идёт. Там, за пологом из мешковины, я развернул то, о чём в этом дворе не знал никто, кроме меня, и достал из потайного свёртка порошок.

Правило у меня на этот счёт простое и железное, и я прогоняю его в голове перед каждой такой ночью, как молитву: если один из знающих - само производственное сырьё, у схемы появляются определённые риски. Поэтому счёт этого добра ведут только мои засечки, а работа с ним делается только так - ночью, за укрытием, в одиночку.

Варка шла ровно, склянка за склянкой, привычным конвейером: основа, нагрев, порошок, выдержка, разлив. Руки делали своё, а голова, освобождённая ремеслом, вела попутную ревизию - ту, которую я всегда веду за этим котелком. Засечки сходились с наличностью до единицы, тайник держался сухим и нетронутым, и единственной строкой со знаком вопроса в этой бухгалтерии оставались те четыре штуки, что ушли когда-то из сумки по тарифу «два с партии». Строку эту я в который раз перечитал мысленно и в который раз отложил: вопрос был не срочный, а несрочные вопросы у меня стоят в очереди длинной.

Я работал до глухого предутреннего часа, и когда над плетнём начало сереть, на полке закута стояли тридцать три склянки густого, чуть светящегося изнутри зелья - превосходного, лучшего из всего, что я умею варить. Тридцать четвёртая варка не состоялась по причине, которая не менялась никогда: порошок кончился. Ровно на тридцати трёх, с бухгалтерской точностью, которую я давно перестал считать совпадением и начал считать свойством материала.

[Алхимия: уровень повышен]

Строку я принял с удовольствием: полторы сотни варок впереди обещали этому навыку сытую неделю. Склянки ушли в сумку, в гнёзда из стружки, следы ночной смены - в костерок и по ветру, засечка - в берестяной журнал, шифром из прошлой жизни. Спать я лёг, когда петухам в нормальной деревне полагалось бы орать, но в нашей деревне петухов не было, и это, как ни крути, оставалось одним из главных её достоинств.

Глава 71

Ткань - не железо, но уважения требует не меньшего, и следующие два дня я провёл портным.

Городские отрезы легли на большой стол в доме: плотный хлопок, тонкое полотно, кусок шёлка, взятый скорее из жадности, чем по плану, и сукно на холодные ночи. Кроил я по себе - по новому себе, на два пальца выше и шире прежнего, с запасом на рост, который, судя по темпам, останавливаться не собирался. Шил рукой и жилой, как штопал всю дорогу, только теперь не заплаты, а вещи с нуля, и рука, накачанная месяцем полевого ремонта, шла по шву ровно, как по линейке.

Работа была из тех, что примиряют с миром. Стол у окна, тёплый свет, ровный шорох иглы, за окном Виталий бормочет над своим кругом - и никакой темноты, слушающей твои шаги. Крой я вёл по всем отцовским заветам, только отец у меня в этой жизни резал железо, а не полотно: семь раз отмерь работало одинаково там и тут. Шёлк я в итоге пустил на подклад капюшона и на платки - жадность жадностью, а таскать шёлковую рубаху по такырам и подземельям было бы расточительством даже по моим новым доходам.

К исходу первого дня у меня был гардероб, которого у этого тела не водилось никогда: три полных смены на каждый день - рубахи, штаны, исподнее, - лёгкий кафтан на вечер и сукно про запас. Я разложил всё это по стопкам на столе, посмотрел и усмехнулся: год назад весь мой гардероб умещался в один узелок, а слово «смена» относилось только к работе. Растём.

День второй ушёл на то, что превращает одежду в снаряжение, - на зачарование.

Казуальные смены я вёл по отработанной схеме: охлаждение в плетение ткани, усиление в основу.

[Полотняная рубаха - Охлаждение. Физическая мощь +2]

Таких строк за день накопилась стопка, ровных и одинаковых, как накладные. А вот дальше началось интересное.

Для комплекта под доспех - стёганой рубахи и штанов, плотных, в несколько слоёв, - и для пустынного балахона поверх я задумал другой набор: усиление, износостойкость, чтобы латать пореже, и ману. Резерв лишним не бывает, а идея носить его на плечах вместо склянок нравилась мне давно.

Контур на ману я укладывал по-новому - тем самым зрением, которое привёз из храма. Раньше я плёл вслепую, по выученной схеме: узел сюда, связка туда. Теперь я видел под собственным плетением письмена и, укладывая контур, впервые не просто повторял чужой чертёж, а понимал, что говорю вещи: держи. Храни. Будь при хозяине его запасом.

И вещь ответила.

[Стёганая рубаха - Мана +15. Восстановление маны: 2 в минуту. Прочность ткани: высокая]

Я перечитал строку трижды. Восстановление я туда не закладывал. Я укладывал хранилище - а получил хранилище, которое само тянет. Проверил на штанах, нарочно повторив работу один в один.

[Стёганые штаны - Мана +10. Восстановление маны: 1 в минуту. Прочность ткани: высокая]

Та же добавка, меньшим числом - по размеру контура. Закономерность. Я сел, остыл и разобрал сделанное тем же новым зрением, медленно, знак за знаком. Разница нашлась: в моём контуре, уложенном с пониманием назначения, запись выходила полной. Вещь знала не только «сколько держать», но и «зачем», - и, зная зачем, восполняла. Слепое плетение давало сосуд. Осмысленное - родник. Если книга из храма не врала про то, что энергия лишь плата за невежество, то вот она, первая скидка за грамотность, полученная мной на собственной мануфактуре.

Балахон я после этого шил и заряжал уже со всем старанием, на какое был способен.

[Пустынный балахон - Мана +20. Восстановление маны: 3 в минуту. Физическая мощь +2. Прочность ткани: высокая]

Песочного цвета, просторный, с глубоким капюшоном, поверх стёганки он сидел так, как надо: не боевая одежда, а одежда человека, которому есть что надеть под низ. Сорок пять единиц резерва и шесть в минуту восстановления - на одних тряпках. Я стоял перед ведром воды вместо зеркала и понимал, что моя батарея зелий только что получила конкурента, который не бьётся, не киснет и не кончается.

Шесть в минуту - это триста шестьдесят в час. Это, если считать походным счётом, полный мой прежний резерв с хвостом, натекающий сам собой за время одного привала. Это телепорты, которые перестают быть роскошью, и заморозка, которую больше не надо выцеживать по капле. Я сидел над этой арифметикой дольше, чем над любой другой за месяц, и впервые за две жизни ловил себя на чувстве, которое, наверное, испытывает человек, проведший в дом водопровод после лет с коромыслом.

[Зачарование: уровень повышен]

Серия из полутора десятков вещей с новым способом укладки - навык оценил и не поскупился.

Виталий появился на пороге под конец второго дня, оглядел разложенное на столе богатство и сделал то, чего я ждал с самого начала кройки.

— Так, — сказал Виталий. — Вижу ателье полного цикла. Вижу довольного заказчика. Не вижу одного: где линейка для четвероногих клиентов?

— Заказывай, — сказал я. — Только учти: на твою фигуру выкройки в журналах мод не печатают.

— Попону, — сказал Виталий с готовностью человека, продумавшего заказ заранее. — Приличную попону с твоим фирменным холодком. Я белый, я на этом вашем юге к полудню нагреваюсь, как чайник. И чтобы кайма. Я инженер, а не ломовая лошадь, я имею право на кайму.

Попону я сшил ему из сукна, серо-синюю, с простой строгой каймой, и уложил в неё охлаждение с той же осмысленной старательностью, что и себе.

[Попона - Охлаждение. Прочность ткани: высокая]

Виталий принял обновку, прошёлся по двору туда-сюда, посмотрел на своё отражение в бочке и вынес вердикт, который я записал бы в отзывы своей мануфактуры первым:

— Впервые за полгода, — сказал Виталий, — я чувствую себя не скотиной, а специалистом в командировке.

Глава 72

Проект доспеха мы делали втроём, хотя за столом сидели двое.

Третьим был кузнец - заочно, советами, которые я привёз из города в памяти и теперь выкладывал по одному, как выкладывают из сумки инструмент. Не ковать, а клепать. Сверлить мокро и не у края. Каркас не сплошной, полосами по нагрузке. Пластины внахлёст, черепицей, снизу вверх, чтобы удар соскальзывал. Между хитином и железом - сыромятная кожа, потому что каждый материал гуляет по-своему. Край обжать мягким железом. И главное, сказанное у горна тоном, каким говорят заповеди: панцирь должен играть. Что играет - то живёт.

Виталий взял свой человеческий час в самом начале работы и потратил его на то, что умел лучше всех в этом мире: на чертёж. Углём на выскобленных досках легли развёртки - нагрудник, штаны, сапоги, перчатки, шлем, - с размерами, припусками и той избыточной аккуратностью размерных линий, по которой чертёж инженера отличают от рисунка.

— Соединения смотри, — говорил Виталий, дочерчивая. — Вся конструкция помрёт не по пластине, помрёт по стыку. Стык - через кожу, с зазором, заклёпка не в натяг. И на плечах у тебя узел самый нагруженный, туда полосу шире. Успел. — Он посмотрел на дорисованный шлем, потом на свои пальцы, и превращение забрало у него уголь прямо из руки. — Остальное словами доскажу. Медленно и с выражением.

Дальше начались дни ремесла, и первым из них стал день стали.

Каркас я решил вести не из простого железа. Сорок кузнецовых слитков ждали перековки, и перековывать их я собирался со своей добавкой - той, о которой не рассказывают ни кузнецам, ни компаньонам. Дождавшись утра, когда Виталий, увлечённый пересчётом своей сходимости, ушёл с чертежами на дальний конец деревни, к запруде, я запер двор, растопил горн в старой кузне и достал из потайного свёртка вторую, отложенную с ночи долю порошка.

Плавка с этой добавкой шла, как шла всегда: металл брал порошок жадно, светлел в изломе и на выходе звенел не так, как положено звенеть простому железу. Ману я вливал прямо в поковку, ритмично, под удары, и с новым зрением работа эта впервые перестала быть слепой: я видел, как под жаром письмена железа и письмена порошка сплетаются в одну запись, плотную, без зазора, и понимал наконец, почему этот сплав всегда выходил у меня таким, каким выходил. Раньше я варил по наитию. Теперь - по слогам, но уже читая.

Молот я по большей части водил телекинезом, руками беря только тонкое - оттяжку кромок, правку, - и восьмой уровень воли держал этот ритм часами, не сбиваясь. Полосы будущего каркаса выходили из-под молота такими, что их хотелось не клепать, а вешать на стену. К вечеру сорок слитков стали стопкой полос, уголков и оковок по чертежу, горн остыл, следы добавки ушли туда же, куда уходят все мои следы, и на двор, вернувшемуся с запруды Виталию, смотреть было не на что, кроме честной кузнечной работы.

— Хорошее железо, — только и сказал Виталий, тронув копытом верхнюю полосу. — Прямо на удивление хорошее. Кузнец твой знает толк в слитках.

— Кузнец знает, — согласился я, и это была чистая правда, просто не вся.

[Кузнечное дело: ур. 10]

Строка пришла под последний удар молота, и я принял её с отдельным тёплым чувством: этот навык у меня явно рос, но система почему то впервые удосужилась отчитаться за него.

Следующие дни принадлежали хитину.

Плиты главного стража я раскроил Водяной нитью по разметке: грудные и спинные сегменты на нагрудник, скаты - на плечи и шлем, ровные поля - на штанины и голенища, мелочь - на перчатки. Резалась плита тяжело, с сопротивлением, будто и мёртвый хитин помнил, что он исключительная защита, и я, ведя нить, всякий раз досадовал на это сопротивление ровно до момента, когда вспоминал, что скоро оно будет работать на меня. Телекинез кантовал заготовки на козлах, подставляя нити нужный угол, руки брали только шаблон и мел, и раскрой шёл, как идёт всякая работа, где инструмент выучен до рефлекса: неторопливо снаружи, быстро по счёту готовых деталей.

Обрезь я не выбрасывал ни крошки. Ровные куски откладывались на будущие поделки, крошка ссыпалась в алхимический короб: у меня на неё уже была одна мысль из разряда «а что, если», и мысли этого разряда я привык записывать, а не отпускать.

А перед сборкой каждую заготовку я напитывал маной. Не по обязанности - по науке из книги: клал пластину перед собой, находил под её плотью тусклые, полустёртые письмена её сути и вливал ману туда, в саму запись, проговаривая пластине её новое назначение. Ты была стражем. Будешь стражем снова. Хитин пил ману вёдрами, тускло теплел под ладонями, и узор на исподе тёмных пластин - тот самый, похожий на храмовые фризы, - проступал на вливании чуть ярче, словно материал соглашался.

На эту напитку у меня ушло три дня и такая прорва резерва, что новый комплект стёганки с балахоном отработал свои шесть единиц в минуту сторицей: я тратился с утра до ночи и к ночи всякий раз был почти полон. Родник на плечах оказался лучшим вложением месяца, а месяц у меня, напомню, выдался не бедный на вложения.

К исходу третьего дня двор выглядел, как сборочный цех перед главной сменой: полосы рогатой стали - слово это я даже думал вполголоса - разложены по узлам, пластины напитаны и подписаны метками, сыромять нарезана, заклёпки отсчитаны горками. Виталий обошёл всё это хозяйство вечером, тронул копытом ближнюю полосу и сказал то, что думали мы оба:

— Знаешь, что мне это напоминает? Ночь перед защитой. Всё готово, все расчёты сходятся, и именно поэтому страшно.

— Завтра соберём, — сказал я. — И проверим, чья защита крепче.

Глава 73

Сборку я начал с рассветом и вёл её весь день, по чертежу, узел за узлом, не позволяя себе ни спешки, ни любования - на любование будет вечер.

Мокрое сверление оказалось наукой терпения: хитин шёл под сверлом туго, вода в лунке серела от крошки, и каждое отверстие приходилось выхаживать, как рассаду. Зато заклёпка в такое отверстие садилась намертво и без единой трещины по кромке. Сыромять легла между пластиной и полосой послушно, стыки вышли с зазором, как заказывал Виталий, и первый же собранный узел - левое плечо - показал, что заповедь кузнеца мы поняли правильно: узел играл. Пластины ходили друг по другу на волос, черепица дышала, и удар кулаком уходил в эту игру, как в песок.

Виталий провёл день рядом, в роли, которую сам себе определил как «ведущий конструктор на авторском надзоре»: смотрел, подсказывал, дважды поймал меня на перепутанных заготовках и один раз - на заклёпке не в свой ряд. Свой час он взял после полудня и потратил его руками: держал, подавал, размечал, и надо было видеть, с каким наслаждением человек, полгода лишённый пальцев, крутит в этих пальцах обычный кернер.

К сумеркам на козлах посреди двора стоял доспех.

Зачаровывал я его уже при светлячках, и это была лучшая работа моей короткой ремесленной жизни. По напитанному хитину, по стали с тайной добавкой контуры ложились так глубоко и охотно, как никогда не ложились по простым материалам: я укладывал прочность и ману с полным пониманием назначения, вещь за вещью, и вещи отвечали щедро, вдвое против тканевых.

[Хитиновый нагрудник - Мана +40. Восстановление маны: 5 в минуту. Защита: исключительная]

[Хитиновый шлем - Мана +30. Восстановление маны: 4 в минуту. Защита: высокая]

[Хитиновые штаны - Мана +30. Восстановление маны: 4 в минуту. Защита: высокая]

[Хитиновые сапоги - Мана +25. Восстановление маны: 3 в минуту. Защита: высокая]

[Хитиновые перчатки - Мана +25. Восстановление маны: 3 в минуту. Защита: высокая]

[Зачарование: уровень повышен]

Я стоял над строками и считал. Полторы сотни резерва и девятнадцать в минуту восстановления - на одном доспехе. Вместе со стёганкой и балахоном выходило под две сотни сверху моих собственных, и восстановление такое, что иные зелья маны начинали выглядеть данью традиции. Месяц назад я воевал от склянки к склянке. Теперь склянки становились тем, чем им и положено быть: страховкой, а не рационом.

Примерка стала спектаклем одного зрителя. Я оделся полностью - стёганка, доспех, поверх балахон, сабля на пояс, копьё за плечо - и вышел на середину двора. Доспех сел, как обещали три дня подгонки: плотно, но с игрой, вес разошёлся по каркасу и почти пропал, и в этой скорлупе я прошёлся, присел, крутнулся с выпадом и махнул саблей восьмёрку, не зацепив ни пластиной пластину.

Потом были испытания посерьёзнее дефиле. Спарринг-декан отработал по нагруднику полновесную серию - я стоял и слушал, как удары уходят в игру пластин глухими толчками, до тела не донося почти ничего. Собственный нож по наручу оставил белёсую черту и соскользнул. Прыжок с крыши сарая доспех съел коленями и каркасом так, что я даже не присел глубже нужного. С каждым испытанием во мне росло чувство, незнакомое со времён храма, - чувство запаса. Весь этот месяц я воевал впритык, на пределе склянок и рёбер. Теперь между мной и чужим железом лежал страж, который уже был стражем когда-то и, судя по всему, вспомнил ремесло.

Защиту и подвижность я проверил. Оставалось главное: полноценный бой.

Я отступил к краю двора, поднял копьё Телекинезом и пустил его на спарринг-декана одновременно с собственным выпадом. Сабля работала вблизи, копьё заходило сбоку, короткий Толчок бил в подвешенную у стены мишень. Я сменил направление, телепортировался за спину манекену и уже на выходе пустил Ледяную нить по трём вбитым в землю колышкам. Копьё всё это время продолжало давить на декана, меняя направление по одному усилию внимания. Первый круг прошёл чисто. На втором я ускорился, на третьем убрал последние паузы между действиями.

[Боевой маг: разблокирован первый уровень класса]

[Ур. 1: контроль заклинаний и скорость их плетения в бою увеличены на 15%]

Я замер после выхода из телепорта. Сабля остановилась у деревянного горла, копьё зависло в ладони от угольной брови.

Вот тебе и квалификационное решение.

Утром после возвращения я проверял всё по отдельности: формы с саблей, копьё, телепорт, плетения. Сейчас впервые собрал их в один непрерывный бой. Похоже, условием была именно связка.

Пятнадцать процентов на глаз не взвесишь, поэтому я повторил. Разница обнаружилась сразу. Толчок сложился быстрее, Ледяная нить послушнее легла по целям, а Телекинез не просел даже в момент переноса. Заклинания не стали сильнее и маны требовали столько же. Просто знакомые конструкции быстрее отзывались и меньше тянули на себя внимание.

Я перечитал обе строки, прикинул, что класс может дать дальше, и прогнал связку ещё раз. Потом ещё одну.

Виталий обошёл меня по кругу дважды. Молча. Потом сел на круп, что для единорога поза почти торжественная.

— Помнишь, я тебя месяц назад грузчиком обозвал? — сказал Виталий. — Беру обратно. Ты теперь, брат, малая бронетехника. Вездеход повышенной проходимости. Кто ж тебя такого теперь остановит.

— Вот и я думаю, что немногие, — сказал я, стягивая шлем. — А раз так, пора запускать вторую очередь производства. Холодильники, Виталий. Десять модулей, кухарка ждёт. А это значит...

Я не договорил нарочно. Виталий вздохнул всей своей белой тушей, встал и принял вид оскорблённой добродетели - вид, который он репетировал, подозреваю, с самого разговора про партию.

— Значит, рога, — сказал Виталий трагически. — Десять штук. С живого меня. Нет, я всё понимаю: наука требует жертв, производство требует сырья, а сырьё - это я... Но имей в виду: даром национальное достояние не режут. У меня условия.

— Излагай, — сказал я.

— Первое: питание, — сказал Виталий. — Месяц нормальной единорожьей еды с прибылей. Не этот ваш овёс с сеном, а нормальной: мёд, морковь, яблоки хорошие, орехи. Я даритель или кто? Второе: подковы. Серебряные. Всю жизнь мечтал, чтоб цокало благородно.

— Питание принято, — сказал я. — Подковы отклонены. Серебро мягкое, ты его сотрёшь за неделю, и цокать будешь босиком. Хочешь благородства - бери зачарованные.

— Зачарованные, — Виталий задумался, и было видно, что торговался он до этого места вслепую, а тут вдруг упёрся в необходимость чего-то хотеть по существу. — Так. На скорость? А зачем мне скорость, я никуда не бегу. На тишину? Смысл подков, если не цокает. На искры из-под копыт?..

— Ты определись, ты специалист в командировке или праздничный фейерверк, — сказал я.

— Не дави на меня, я в творческом поиске, — сказал Виталий и думал ещё минуты три, честно и мучительно. — Ладно. Давай просто на прочность. Вечные подковы. Скромно, солидно, по-инженерному. И чтоб цокало.

— Цокать будет, — пообещал я. — По рукам. То есть по копытам.

— Завтра, — сказал Виталий, и бодрости в его голосе разом поубавилось. — Режь завтра, с утра, пока я морально готов. И это... ты там побыстрее, ладно?

Глава 74

Утро операции выдалось тихим и ясным, что я счёл добрым знаком, а Виталий - издёвкой мироздания.

Готовился я всерьёз: точильный камень с вечера, чистая вода, полотно под срезы, зелье здоровья и укрепляющий отвар для донора - по склянке на каждую пару срезов. Виталий встал посреди двора, широко расставив ноги, как перед штормом, и вид имел человека, идущего сдавать кровь ведро за ведром.

— Напоминаю регламент, — сказал Виталий нервно. — Чистый срез, под корень. Без художественной резьбы. И разговаривай со мной в процессе, мне так легче.

— О чём говорить? — спросил я, примеряясь нитью.

— О приятном. О прибылях говори.

Водяная нить прошла первый срез одним движением - чисто, под самый корень, и рог отделился в мою ладонь тяжёлым тёплым весом. Виталий охнул и присел на передние ноги, а на месте среза, на глазах, полезла из белого лба новая кость - за считаные секунды, с тихим стеклянным звоном, до полной длины.

— Один, — сказал я. — С тебя причитается девять. На модуль по штуке, партия - десять.

— Говори о прибылях, изверг, — просипел Виталий.

И я говорил. Про золотой за модуль, про очередь, которая ждёт неприлично, про месяц мёда и моркови. Нить снимала рог за рогом, отвар шёл в дело по расписанию, и держался мой донор молодцом: на четвёртом шутил, на шестом шутил через раз, на седьмом уже не шутил, а только просил считать вслух. А на восьмом срезе глаза его закатились, ноги подломились, и вся белая туша мягко, как подрубленная башня, легла на расстеленную мной заранее солому.

Обморок я предвидел - потому и солома, - но проверил всё честно: дыхание ровное, сердце стучит сильно и мерно, рог отрастает как положено. Обычное истощение дарителя. И, раз уж клиент пребывал под собственным наркозом, я сделал то, что было милосерднее всего: быстро и чисто снял девятый и десятый, закрыв смету партии до его пробуждения.

А потом стоял над спящим компаньоном с нитью наготове, и внутренняя бухгалтерия моя вкрадчиво шептала, что клиент спит, что пара срезов сверх сметы никем не будет замечена и что касса лишней не бывает. Я выслушал её до конца, как выслушиваю всегда, и отказал. Не из благородства - у меня с ним по-прежнему сложные отношения. Из расчёта: производство только что стало официальным и добровольным, и рисковать таким положением дел ради пары единиц сверх плана мог только дурак, а дурака я в штате не держу. Десять - значит десять.

Очнулся Виталий через четверть часа, выпил зелье, съел полкороба яблок и первым делом пересчитал у меня в руках рога.

— Десять, — сказал Виталий с подозрением. — Я отключился на восьмом.

— Дорезал спящему, — сказал я. — Скажешь, надо было будить?

— Скажу, что ты страшный человек, — сказал Виталий, подумав. — И что я тебе за это благодарен. Всё, уйди с глаз на обработку, ты знаешь: я не могу смотреть, как моё имущество превращают в порошок.

Это правило у нас держалось с самой первой «жертвы во имя науки», и держалось оно, видит небо, очень удачно для нас обоих. Обработку я провёл в мастерской, один, за закрытой дверью, и к вечеру десять рогов стали аккуратными мерами порошка - по мере на модуль, всё по описи, вслух и напоказ.

Следующие полтора дня мы работали производственной линией. Короба Виталий упростил ещё месяц назад, на бумаге, и упрощение оказалось дельным: сборка пошла вдвое быстрее старой. Он вычистил из конструкции всё лишнее с безжалостностью человека, полгода думавшего об этом на выпасе: меньше дерева, проще крепёж, крышка на простом пазу вместо хитрой защёлки, которую всё равно никто в городе не смог бы починить.

— Изделие должно быть таким, — вещал Виталий, надзирая за моей сборкой, — чтобы его не мог сломать самый талантливый в этом деле человек. А самый талантливый в деле ломания - это довольный покупатель. Зазор смотри. Вот тут смотри зазор, тебе говорю.

Я вёл контуры холода и укладывал сердцевину - с новым зрением и это плетение легло глубже прежнего, - Виталий придирался к зазорам и был совершенно, безоблачно счастлив: его конструкция шла в серию. Десять модулей встали на полку в ряд, одинаковые, гудящие едва слышным холодом, и ряд этот радовал глаз, как радует любой товар, у которого уже есть очередь.

Между модулями я успел выковать и подковы. Перековал из остатков полосы, подогнал по копыту, зачаровал каждую на повышенную прочность - с пониманием назначения, по-новому, - и напоследок отбил на каждой маленькое клеймо: без имени, просто метку мастерской.

[Зачарованные подковы - Прочность: исключительная]

Сама подковка вышла процедурой не для слабонервных - в основном для Виталия, который в прошлой жизни лошадей видел издалека, а в этой стал одной из них, минуя все промежуточные курсы. Копыто я держал телекинезом, ровно и бережно, гвозди подавал им же, и клиент, поначалу вздрагивавший на каждый стук, к четвёртой ноге освоился настолько, что начал давать советы по технологии.

— Ты хоть понимаешь, — говорил Виталий, косясь назад через плечо, — что это первый в двух мирах случай, когда лошадь подковывает её собственный компаньон при помощи телекинеза? Это надо в летопись. У нас есть летопись?

— У нас есть журнал, — сказал я, добивая гвоздь. — Берестяной. Записать тебя в раздел имущества или в раздел событий?

— Запиши меня в раздел достижений, — сказал Виталий.

Ковка встала на место как влитая. Виталий прошёлся по каменной дорожке у дома туда и обратно, прислушиваясь к звуку, и звук был - врать не буду - благородный.

— Цокает, — сказал Виталий с глубоким удовлетворением. — Слышишь? Не абы что цокает. Основной фонд цокает.

Глава 75

Следующий день Виталий официально объявил днём приёмо-сдаточного дефиле, и отговорить его не было никакой возможности.

С утра он надел попону - то есть встал и требовательно стоял, пока я её не надел, - и отправился обходить владения при полном параде: серо-синее сукно с каймой, вечные подковы, осанка. Он процокал по всем каменным дорожкам деревни, какие нашёл, посмотрелся в запруду с обоих берегов, распугал благородным цокотом ворон у сада и провёл смотр всем пятнадцати пустым дворам с видом владетельной особы, объезжающей вотчину. Я наблюдал этот парад из окна между варками и думал, что человеку, у которого из общества - один десятилетний компаньон, один манекен с бровями, такие дни нужны не меньше еды.

Свой человеческий час он взял в полдень и потратил его наполовину против обыкновения: не весь на чертёж. Первую половину сидел над кругом и писал, а вторую - просто ходил. По двору, по саду, руки за спину, попона внакидку на плечах, как пальто. Ходил и думал вслух, и из этого бормотания я, таскавший мимо склянки, выхватывал куски: что задача маяка, если верить храмовой книге, сводится к задаче точного имени; что имя места они с той стороны знают - вот в чём штука, знают лучше некуда; и что вся сходимость теперь упирается в вопрос, как это знание записать средствами здешней грамоты. На словах «здешней грамоты» он остановился, посмотрел на меня, таскающего склянки, и сказал уже не себе:

— Учись читать быстрее, алфавитоносец. Похоже, без твоих первых букв мой проект - вышка без адреса.

— Учусь, — сказал я. — Каждый день, на материале. Материал вон, кипит.

У всякого производства должен быть день, когда оно любуется собой; у нашего этот день был честно заработан.

А я ушёл в алхимию, и алхимия эта растянулась до конца следующего дня.

Дневными, открытыми сменами шли простые составы, благо сырья двор ломился. Зелья здоровья - на весь травяной запас, партией, про которую слово «щедрая» было бы скупостью: храм научил меня уважать этот раздел аптеки так, как не научила бы никакая теория. Противоядия - из скорпионьих желёз, по трактату, и вышли они у меня на этом сырье крепче прежних: яд твари лучше всего спорит сам с собой, и на пробе состав погасил каплю чистого яда с шипением, которое я записал в разряд самых приятных звуков сезона. Зелья силы и выносливости - рабочим количеством, на продажу и про запас. Ночной взор - два десятка склянок, потому что город пил темноту, как воду, и грех было не пользоваться.

А ещё я довёл до ума задумку, которая крутилась у меня с самой разделки. Панцирная крошка, вытяжка из желёз, немного связующей смолы - и после четырёх испорченных варок и одной удачной система выдала мне строку, которой не было ни в трактате, ни в хозяйской тетради:

[Зелье твёрдой кожи - кожа обретает прочность хитина. Длительность: 10 минут]

Я испытал его на себе тем же вечером, во дворе: кожа стянулась, посерела и на пробный порез ножом отозвалась белёсой чертой - той самой, какую нож оставлял на пластине у кузнеца. Ощущение при этом было престранное: тело слушалось как всегда, гибкость не ушла, но всё, что снаружи, доносилось глуше, будто между мной и миром натянули добротный брезент. Виталий, наблюдавший испытание с безопасной дистанции, потребовал подробностей, получил их и вынес заключение, что «изделие годное, но пить перед свиданием не советую». Десять минут ходячего панциря из склянки - поверх доспеха, если считать вместе, выходил слоёный пирог, прокусывать который я не пожелал бы никому из знакомых тварей. В хозяйстве, где случаются гоблины, вещь не лишняя, и я продолжил варку ещё на десяток.

[Алхимия: уровень повышен]

Ночные же смены - те шли за пологом, у погреба, в одиночку, и о них двор не знал ничего. Четыре ночи подряд я жёг там прикрытый костерок, и мерный роговой порошок уходил в варку долей за долей, склянка за склянкой. Городской травяной основы, закупленной с прицелом, хватило ровно на сто тридцать две варки - четыре полных меры, до последней щепоти, без остатка, и эта арифметика в который раз легла с точностью, от которой у меня приятно холодело в затылке. Сто тридцать две склянки превосходного зелья маны встали в гнёзда пространственной сумки к тем тридцати трём, что были сварены в первую ночь. Сто шестьдесят пять. Столько маны в стекле у меня не было никогда, и, стоя над этим складом в предутренней темноте, я думал простую вещь: месяц назад храм выпил меня досуха, до последней склянки. Больше досуха меня не выпьет никто - во всяком случае, дёшево это не выйдет никому.

Утром последнего дня я подвёл итоги большой недели, и итоги радовали глаз. Доспех - на стойке, зелья - по гнёздам, десять модулей - в ряд на полке, гардероб - в сундуке, подковы - цокают. Оставалось превратить модули в золото и склад - в довольного партнёра, а для этого предстоял вылет.

— Лети, — великодушно разрешил Виталий, когда я потянулся за браслетом. — Мой час сегодня уступаю производству. Только это... морковь не забудь. И мёд. У нас договор, заверенный нотариально.

— Чем заверенный? — спросил я.

— Моим обмороком, — сказал Виталий с достоинством. — Это, брат, покрепче любой печати.

Глава 76

В город я вылетел на рассвете, вороном, с сумкой, в которой лежала целая мануфактура, и сел, по обыкновению, в зарослях у поворота русла, когда солнце ещё только выбиралось из-за крыш.

К харчевне я подошёл с чёрного хода, со двора, как мы условились ещё при заключении договора: товар наш ходил тихо, без вывески. Кухарка увидела меня от котлов, и лицо её проделало путь от радости к деловой строгости за один вдох.

— Явился, — сказала кухарка. — Привёз?

— Десять, — сказал я и начал выставлять модули на чистый стол, один за другим, ровным рядом.

Ряд произвёл впечатление. Кухарка обошла его, тронула ладонью гудящий холодом бок ближнего короба, посчитала губами и посмотрела на меня так, как смотрят на дождь в засуху.

— Десять, — сказала кухарка. — А у меня, чтоб ты знал, шестнадцать душ в очереди, и половина уже с деньгами приходила, совала. Повар головы городского дважды присылал справиться. Ладно. Считаемся: как уговорено, по золотому за штуку, моя доля - десятина.

Считалась она при мне, честно и вслух: десять золотых легли на стол, и сотню серебром - свою десятину с партии - она отсчитала обратно себе, а девять золотых пододвинула мне. Я убрал их в сумку и подумал, что торговый дом «Кухарка и Аль» переживает лучший день своей истории.

— Когда следующие? — спросила кухарка, пряча выручку.

— Будут, — сказал я. — Партиями, как эта. Сроков не обещаю: сырьё у меня... с характером.

— Все вы с характером, — сказала кухарка. — Ты вот что учти. Слух-то разошёлся дальше, чем я думала. Из соседнего города купчина приезжал, вынюхивал: кто делает, откуда возит. Я, ясное дело, дура дурой: знать не знаю, привозят - продаю. Но ты имей в виду: за такой товар люди начинают интересоваться мастером. Всерьёз интересоваться.

— Пусть интересуются мастером, — сказал я. — Мастер - человек нелюдимый, живёт далеко и покупателей не принимает. Я при нём так, на подхвате.

— Знаю я твоего мастера, — сказала кухарка, и по глазам её было видно, что не знает она ровным счётом ничего и что положение это её полностью устраивает: меньше знаешь - спокойнее торгуешь. — Ладно. Садись, кормить буду. За счёт заведения, и не спорь: с такого дня грех не покормить.

Кормили меня как на убой, с добавкой и взваром, и подавала снова дочь кухарки, споро и приветливо, а сама кухарка дважды подходила «проверить, не остыло ли», что на её языке означало посидеть рядом и вывалить городские новости за месяц. Новости я слушал внимательно, потому что кухаркина харчевня в этом городе работала лучше любой разведки: караваны жмутся к городу и ходят с двойной охраной, гильдия авантюристов подняла плату по южному тракту, а на прошлой неделе стража зачем-то переписывала приезжих на постоялых дворах. Каждую из этих новостей я откладывал в свою копилку, как откладывают гвозди: сейчас не нужны, а стройка покажет.

Отъевшись, я до вечера ходил по рядам, закрывая последний пункт домашней описи: еду на месяц вперёд. Крупы, соль, масло, вяленое мясо, сыр, финики - всё скучное и надёжное, что превращает поход в пикник. Приказчики в лавках уже узнавали меня и таскали свёртки без лишних вопросов: мальчишка, закупающийся для нелюдимого наставника, стал в этих рядах привычной фигурой, а привычная фигура - лучшая из возможных маскировок. И отдельной, договорной статьёй - единорожья корзина: мёд двух сортов, морковь молодая, яблоки отборные, орехи и, поразмыслив, короб сушёных груш сверх сметы. Не по доброте. По уму: даритель, довольный питанием, - это устойчивость производства, а устойчивость я ценю выше сэкономленного серебра.

Вечером, уже с полной сумкой, я позволил себе полчаса просто пройтись по городу без дела - роскошь, которой не позволял себе, кажется, ни разу за все приезды. Город жил своей вечерней жизнью: закрывались ряды, у колодцев судачили, из харчевен тянуло жареным, стража зажигала фонари у ворот. Обыкновенный, шумный, тёплый человеческий муравейник, который понятия не имел ни о храме в дне пути, ни о воротах в распадке, ни о том, что между этими двумя новостями ходит десятилетний мальчишка с сумкой, где лежит небольшое состояние. И пусть не имеет как можно дольше: неведение этого города было частью моего рабочего покоя, и я берёг его, как берегут инструмент.

Ночевал я на знакомом постоялом дворе, в комнатушке под крышей, и перед сном, при свече, провёл последнюю ревизию - не вещей уже, а планов.

Сначала я разложил на столе карту. Новая тропа, вода, гряда, направление дозора. Месяц назад гоблины держались у ворот, неделю назад уже прочёсывали землю за распадком. До Сухого Лога оставалось далеко, но расстояние перестало быть защитой: ещё несколько таких выходов, и кто-нибудь увидит крыши, дым или белого единорога в открытом дворе.

Двое убитых гоблинов давно перестали быть моей тайной. Свежие колья и навес отвечали именно на тот визит, а внешний дозор показывал, что ответ воротами не ограничился. Можно было ещё подождать и назвать это осторожностью. Только ждать предлагалось не в городской комнате, а в доме, от которого я регулярно уходил и где оставался Виталий: один, белый, отлично видный сверху и понятия не имеющий, с какой стороны однажды может прийти патруль.

Лишь после карты я разложил остальное. Доспех собран и сидит как влитой. Резерв - под четыре сотни со снаряжением, и восстановление такое, что склянки становятся страховкой. Сто шестьдесят пять зелий маны, лечение, противоядия, твёрдая кожа. Сабля, копьё, телепорт шестого уровня и месяц храма в руках и в хребте. Оставалось дело, которое я откладывал с той самой ночи, когда двое гоблинов разменяли мне четверть резерва и весь запас наглости, - и откладывал правильно: тогда это была арифметика со знаком минус. Теперь цифры сходились иначе. На строке «Боевой маг» я задержался дольше, чем требовала ревизия, и поймал себя на улыбке. Эту часть расчёта я вслух не называл. Завтра я перехожу к приятной части.

Я задул свечу и лёг, и последняя мысль перед сном была короткой и почти весёлой.

Пора было сходить к соседям и представиться.