Достаточный. Хроники аспиранта, попавшего под грузовик. Том 1.

От автора

Ссылка на оригинальную публикацию: https://author.today/work/620307

Там выходят все обновления по этому роману.

Глава 1

Последнее, что я сделал в жизни, — уступил дорогу бабушке с тележкой.

Понимаете иронию? Меня растили в интеллигентной семье. Папа — доцент кафедры теорфизики, мама — преподаватель французского. Меня с детства учили: мой руки, читай Стругацких, уступай старшим. И вот я уступаю, делаю шаг назад — а там, вопреки всем законам городской логистики, летит фура. По пешеходной зоне. Со скоростью, которую физик-папа назвал бы «несовместимой с гипотезой о трезвом водителе».

Дальше — хруст, белый свет и тишина.

Я, как человек начитанный, сразу всё понял. Я прочитал столько ранобэ, что диагноз поставил себе раньше, чем боль дошла до мозга: грузовик-кун. Классика жанра. В Японии он возит школьников, в Корее — офисных клерков, а до России, выходит, тоже добрался. Импортозамещение не сработало.

«Ну, — подумал я, паря в белом ничто, — сейчас будет богиня. Симпатичная, извинится за ошибку в документах, выдаст чит».

Богини не было. Была строчка:

[Инициализация души… 47%]

Загрузочный экран. Меня встретил загрузочный экран. Двадцать лет жизни, красный диплом на горизонте, несданный кандидатский минимум — и всё это свелось к полоске прогресса. Я бы заплакал, но у души, как выяснилось, нет слёзных желёз.

[Инициализация завершена.]

[Добро пожаловать, Безымянный.]

[Раса: человек. Возраст: 0 лет, 0 дней, 3 минуты.]

Три минуты?..

И тут включились ощущения. Все сразу. Холодно. Мокро. Ярко. Кто-то держит меня огромными руками и что-то басит. Я попытался спросить, где я, — и услышал собственный голос.

«УА-А-А-А!»

Так. Спокойно, Глеб. Ты — младенец. Это штатная ситуация для жанра. Дыши. Точнее, ори — дышать ты пока умеешь только так.

Первые месяцы я предпочту описать сухо, как в отчёте по лабораторной, потому что подробности унизительны.

Пункт первый: тело младенца — худший стартовый персонаж в истории. Голова не держится. Руки промахиваются мимо собственного лица. Мочевой пузырь живёт отдельной политической жизнью и объявляет независимость без предупреждения.

Пункт второй: кормление. Я двадцатилетний мужчина со здоровым, подчёркиваю, абсолютно нормальным интересом к противоположному полу. Так вот: за эти месяцы этот интерес умер, был похоронен и сверху залит бетоном. Когда кормилица в десятый раз за день... в общем, я закрывал глаза и мысленно решал интегралы. Папа гордился бы. Психотерапевт этого мира — если они тут есть — озолотился бы.

Пункт третий, и единственный приятный: интерфейс.

[Имя: Глеб (самоопределение) / Аль (данное)]

[Уровень: 1]

[Сила: 1 | Ловкость: 1 | Выносливость: 2 | Интеллект: 14 | Мудрость: 11 | Мана: 27]

Видите этот интеллект? Четырнадцать. У взрослых крестьян вокруг — я подглядел через функцию [Осмотр], которая открылась на третьем месяце, — интеллект болтался между шестью и девятью. То есть я, лёжа в люльке и пуская пузыри, был умнее старосты деревни в полтора раза. Знание матанализа, как выяснилось, конвертируется. Спасибо, папа. Спасибо, ненавистный семинар по уравнениям математической физики. Ты был не зря.

А теперь про ману. Двадцать семь. Я не сразу понял, много это или мало, пока не осмотрел деревенского знахаря, который зашёл лечить мне колики. У него было двенадцать. У взрослого. Профессионала.

В тот момент внутри меня проснулось то самое, корейское. Знаете, это чувство, когда герой понимает, что у него есть несправедливое преимущество, и вместо благодарности небу начинает холодно считать, как его монетизировать. Я лежал в люльке, смотрел в потолок из плохо отёсанных балок и думал: «Так. Двадцать семь маны в нулевом возрасте. Мана растёт с уровнем и от тренировок. Если начать качать её сейчас, пока конкуренты пускают слюни без задней мысли...»

Я тоже пускал слюни. Но с задней мыслью. Это принципиальная разница.

К году я выяснил расклад.

Родился я в деревне Нижние Плёсы... то есть, простите, Верхний Оствик, барония Кельдран, королевство Астерия. Семья — не крестьяне, что уже удача: отец, Борен, — деревенский кузнец, человек с руками-кувалдами и сердцем сенбернара. Мать, Мила, — травница. По местным меркам — интеллигенция. Судьба, видимо, решила соблюсти преемственность: был сыном доцента, стал сыном кузнеца. Понижение? С точки зрения местной экономики — кузнец в деревне важнее доцента в городе, я проверял.

Магия в этом мире была. И — вот тут внимание — была она сословной. Гильдия магов принимала на обучение за деньги, которых у кузнеца не будет никогда, либо через экзамен для «одарённых», который проводили раз в четыре года, и на который из нашей глуши последний раз кто-то ездил при прошлом бароне.

Любой нормальный попаданец в этот момент начинает страдать. Я начал считать.

Дано: мана есть, доступа к обучению нет. Что делает русский человек, когда официальная система его не пускает? Правильно. Русский человек находит обходную тропинку, и желательно такую, чтобы систему потом ещё и оштрафовать за моральный ущерб.

Тропинка обнаружилась в лице моей матери. Травница, как выяснилось, — это не «бабка с ромашками». Мила использовала ману. Крохи, интуитивно, без школы — она называла это «тёплые руки» и искренне считала даром богини Ильвы. Когда она заговаривала мне ушиб, я через интерфейс видел:

[На вас воздействует: Малое исцеление (искажённое). Эффективность: 31%]

Тридцать один процент. Она всю жизнь пользовалась заклинанием, собранным наощупь, как радиоприёмник из журнала «Юный техник», и оно работало на треть. А система — моя система — видела структуру. Видела, где утечка.

Ночью, когда дом засыпал, я лежал и делал то, что делал бы любой сын доцента теорфизики: ставил эксперименты на себе. Гонял ману по телу. Сначала она не слушалась вообще. Потом — как мокрая нитка в игольное ушко. К полутора годам я открыл первое системное сообщение, от которого чуть не завопил в голос:

[Получен навык: Медитация (ур. 1)]

[Скорость восстановления маны +5%]

К двум годам:

[Медитация (ур. 4)]

[Получен навык: Восприятие маны (ур. 2)]

[Объём маны: 27 → 31]

За год ночных тренировок я увеличил ресурс, лёжа в кроватке. Где-то в столице сын герцога в этот момент увеличил количество игрушечных пони. Мы шли разными путями.

Проблема нарисовалась там, где я не ждал, — в социальном слое.

Дети в два года говорят «мама», «дай» и «неть». Я держался, честно. Я мычал, коверкал слова, старательно изображал возрастную норму. Но однажды вечером отец, вернувшись из кузни, при мне пожаловался матери, что заказ на подковы для баронского обоза считать замучился — «двенадцать лошадей, по четыре подковы, да десятую часть про запас, голова пухнет».

И я, двухлетний, сидя на полу с деревянной лошадкой, сказал:

— Пятьдесят три.

Тишина в доме была такая, что я услышал, как в углу мышь передумала выходить.

— Чего? — спросил отец.

Отступать было некуда. Врать «агу» после чёткого числительного — только хуже.

— Двенадцать по четыре — сорок восемь. Десятая часть — четыре и восемь десятых, округляем вверх, — я вздохнул. — Пятьдесят три подковы, пап.

Мать медленно села на лавку. Отец посмотрел на меня, потом на свои руки, потом снова на меня — и в его глазах я прочитал не страх, а тяжёлую крестьянскую работу мысли. Наконец он повернулся к жене и сказал фразу, за которую я зауважал его на всю жизнь:

— Мил. А ведь за умного сына на экзамене в Гильдии, говорят, семье подъёмные платят.

Вот. Вот она, точка соприкосновения цивилизаций. Я мысленно пожал ему руку. Мужик мгновенно перевёл аномалию в актив.

— Борен! Ему два года! — ахнула мать. — И до экзамена ещё...

— Два года и есть, — согласился отец. — Как раз к следующему подрастёт. — Он присел передо мной на корточки, глядя серьёзно, как на взрослого. — Считать, значит, умеешь. А чего ещё умеешь, сын?

Я посмотрел на него. Посмотрел на свою ладошку. И решил, что момент подходящий: всё равно спалился, а союзник с кулаками кузнеца в этом мире дороже конспирации.

Я потянул те самые «тёплые руки», которые два года разбирал по ниточкам, глядя на мать, — только собрал контур правильно, без утечек. Над ладонью загорелся крохотный, с ноготь, шарик тёплого света.

[Получено заклинание: Светлячок (ур. 1)]

[Впервые в этом поколении деревни Верхний Оствик применена структурированная магия.]

[Скрытое достижение: «Сам дошёл». Интеллект +1]

Мать прижала руки ко рту. Отец долго смотрел на огонёк, и на его лице медленно, как рассвет над кузней, проступала улыбка человека, который понял, что подковы — это теперь не главный семейный бизнес.

— Так, — сказал кузнец Борен и хрустнул пальцами. — Никому. Ни слова. Особенно старосте.

Я погасил светлячок и кивнул. Определённо, мы с этим человеком родственники.

До гильдейского экзамена оставалось три года. У меня был план, тридцать одна единица маны и отец, готовый ради моего будущего врать всей деревне.

Для начала — неплохой билд.

Глава 2

Отец подошёл к делу как к ковке: методично и с утра пораньше.

На следующий день после «пятидесяти трёх подков» он сколотил мне в углу кузницы загородку. Официально «чтоб дитё под молот не лезло», фактически наблюдательный пункт: в кузне грохот, искры и вечно занятой хозяин, туда никто не суётся поболтать. Идеальное место прятать странного ребёнка.

— Сидишь тут, — сказал он, ставя меня за загородку. — Светишься, только когда я один. При чужих говоришь как положено.

— Как положено, это как? — спросил я.

— Агу, — мрачно сказал отец.

Мать повела себя неожиданно. Я готовился к слезам и походу к жрецу. Вместо этого Мила три дня ходила молчаливая, а на четвёртый села передо мной с пучком сушёного корневища:

Это желтень. От жара. Заваривают на трёх водах. Повторяй.

Учить она умела страшно: без скидок на возраст, с опросом по вчерашнему. К концу третьего месяца я знал сотню трав, и интерфейс исправно фиксировал:

[Травничество: ур. 2 → ур. 3]

Настоящая работа шла ночью и была скучна, как всё настоящее.

Секрет, который я нащупал быстро: система любила не силу, а повторение. Ей было плевать, сколько маны я вбухал в заклинание. Ей было важно, сколько раз я его собрал.

Поэтому Светлячок я не «использовал». Я его жёг. Каждую ночь, часами, крохотный, на самом слабом накале, под одеялом. Зажёг, погасил, зажёг, погасил. Триста раз за ночь. На вторую неделю пальцы делали это без участия головы, как папа когда-то щёлкал костяшки счётов.

[Светлячок: ур. 2 → ур. 3. Расход маны снижен]

[Получен навык: Тихое колдовство (ур. 1). Условие: 1000 применений заклинаний без внешних проявлений]

Тысяча применений. Система прямым текстом сказала мне, как её доить, и я доил.

«Тёплые руки» матери я разобрал по контурам: забор маны, преобразование, отдача, и на всех трёх у Милы текло, как в старом водопроводе. Я собрал схему заново и тренировал на себе: днём честно обдирал коленку о загородку, ночью лечил. Потом коленок стало не хватать, и я перешёл на кузнечного кота Уголька, который вечно ходил драный после дворовых войн.

[Малое исцеление: ур. 3 → ур. 4. Эффективность: 61%]

[Уголёк относится к вам: обожание]

Мана за год выросла с двадцати семи до тридцати четырёх. Смешно? Мне тоже сначала было смешно. А потом я осмотрел деревенского знахаря: двенадцать. Взрослый мужик, всю жизнь в ремесле, двенадцать единиц. Резерв тут рос медленно у всех и всегда, как мышца. Зато навыки решали: моё исцеление четвёртого уровня на тридцати четырёх единицах делало больше, чем его корявое ремесло сделало бы на сотне.

Не цифры. Уровни. Я записал это на внутренней стороне черепа большими буквами.

Вечером отец выложил на стол медяк:

— Смотри. До экзамена две весны. Экзамен в Гронхольме, четыре дня пути, взнос серебряный. У нас нет. Весной барон гоняет обозы к перевалу, кузнец при обозе нужен, платят вдвое. Пойду, — сказал отец.

— Возьми меня, — сказал я.

— Тебе три года, — ответил отец.

— Мне три года, я лечу ссадины лучше знахаря и вижу, кто из людей вымотался, а кто прикидывается. На перевале это полезней, чем дома, — сказал я.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом человека, который уже знает, что проиграет спор, но обязан его провести.

— Плечо, скажешь, тоже видишь? — спросил отец.

— Левое. К дождю ноет. Сегодня ты молот в правую перекладывал, — сказал я.

Он коротко хохотнул, как кашлянул, и взъерошил мне волосы:

— Ладно. Но в обозе ты обычное дитё. Каша, слёзы, «хочу до ветру», — сказал отец.

— Агу, — подтвердил я.

Глава 3

Мать сдалась в комплекте с собой: «ребёнка одного с мужиками не отпущу, а травница обозу нужна не меньше кузнеца». Так в апреле я впервые увидел мир дальше околицы из корзины, притороченной к телеге.

Обоз был серьёзный: одиннадцать телег, возчики, десяток стражников и купец Ортвин, человек-шар с голосом полкового барабана. Первые два дня я честно работал младенцем: пускал слюни, тыкал пальцем в птичек. Между делом смотрел.

Это было как впервые попасть в библиотеку после года на одном букваре. Возчик Тимма, ур. 6, [состояние: похмелье, хроническое]. Стражник Дарг, ур. 12, [Копьё: ур. 8], местный максимум. А у купца в строке состояний висело:

[Ортвин. Состояние: проклятие (слабое, накапливающееся). Источник: предмет]

Первое живое проклятие в моей практике. Купец о нём не знал: был бодр и ел за троих. Но слово «накапливающееся» мне не нравилось. Я в прошлой жизни достаточно дебажил чужой код, чтобы уважать утечки.

К третьему дню вычислил: интенсивность росла к вечеру, когда Ортвин пересчитывал выручку. Ночью я дополз до купеческой телеги. Три года, между прочим, идеальный возраст: никто не спросит, зачем ты под телегой.

[Кольцо купеческой удачи (подделка). Эффект: удача +1. Скрытый эффект: вытягивание жизненной силы владельца. До критического истощения: ~40 дней]

Сказать нельзя: трёхлетка, читающий проклятия, это не к награде, это к жрецам на проверку. Украсть нельзя: хватятся, обыщут, крайним выйдет тот, кто беднее. Оставалась строчка из системной справки, которую я вытянул за неделю ковыряния: малые наложенные эффекты рассеиваются при перегрузке маной носителя.

Влить в дешёвую структуру больше, чем она держит. Грубо, по-деревенски, как выжечь клеща.

Я тянул ману тонкой струйкой через щель сундука, через Тихое колдовство, полчаса. Кольцо сопротивлялось дольше, чем я рассчитывал, и когда резерв просел почти в ноль, я уже прикидывал, как объяснять матери ребёнка в обмороке под чужой телегой. И тут:

[Структура предмета разрушена. Проклятие рассеяно]

[Кольцо купеческой удачи → Медное кольцо (хлам)]

[Скрытое достижение: «Санитар рынка». Мудрость +1]

Утром Ортвин, обнаружив позеленевшую медяшку, орал так, что лошади присели. Обвинял богов, поставщика и лично перевал. Про своё здоровье он так и не узнал, и слава богу.

А я лежал в корзине пустой, как выжатая тряпка, восстанавливался и думал, что счёт открыт: мир - 0, младенец - 1.

Глава 4

На шестой день дорога полезла вверх. Перевал Гримсток даже весной место неласковое: серый камень, ветер, тропа в полторы телеги и обрыв, в который лучше не смотреть.

Работы у родителей стало море. Отец перековывал лошадей на шипованные подковы, мать поила возчиков отваром от горной хвори. Я сидел рядом и делал единственное доступное полезное дело.

[Возчик Одо. Состояние: горная болезнь (тяжёлая), скрывает]

За болезнь на перевале высаживали с обоза без оплаты, вот и скрывал. Я подёргал мать за рукав и ткнул пальцем:

Дядя. Красный.

Мила пригляделась, травница она была настоящая, и через минуту Одо, ругаясь, пил её отвар.

— Носом чуешь, что ли, — пробормотала мать.

— Агу, — отозвался я.

Беда пришла на второй день перевала. Обоз втягивался в узость, слева стена, справа обрыв, когда сверху посыпалась крошка. Я поднял голову и увидел то, чего не видел никто:

[Скальный карниз. Целостность: 12%. Разрушение: неизбежно]

Красная строчка. Первая красная строчка за всю мою практику, и висела она над серединой обоза.

Крикнуть «осторожно»? Трёхлетка орёт постоянно, никто не дёрнется. Я сделал единственное, что умел делать громко и легитимно: заорал так, как орёт ребёнок, которому в глаз влетела мошка, выгибаясь и тыча рукой в стену. И под этот ор швырнул в карниз весь резерв одним сырым толчком. Не разрушить. Поторопить, пока все смотрят, куда тычет орущее дитё.

Карниз хрустнул на секунду раньше, чем дошёл бы сам.

КАМНИ! - рявкнул Дарг, и дальше сработала выучка: люди прянули от стены, лошадей рванули, и несколько тонн камня грохнулись на тропу позади седьмой телеги. В пыль, в визг, в чей-то мат. И ни в кого.

Когда пыль осела, Дарг снял шлем, посмотрел на меня, профессионально рыдающего у матери на руках, и сказал:

Дитё услыхало. Малые слышат, как гора дышит. У нас в роте старик один так же мог.

Версия ушла в народ мгновенно. К вечеру я был «дитём, что слышит гору», мне тащили сушёные ягоды, а Ортвин пообещал отцу место в крытой телеге на обратный путь.

[Скрытое достижение: «Показал, не показав». Тихое колдовство: ур. 3 → ур. 4]

Ночью отец лёг рядом и шепнул в темноту, не поворачивая головы:

— Карниз сам упал? — спросил отец.

— Почти, — ответил я.

Он помолчал.

— Что, всё своё колдовство разом спустил? Ты весь вечер жуёшь, как после сенокоса, и руки трясутся, — сказал отец.

— До донышка, — признался я.

— Значит так. Гордись, ты сегодня четверых спас. И запомни: в следующий раз орёшь сразу. Сначала люди, потом твои прятки, — сказал отец.

Я хотел объяснить, что без толчка ор запоздал бы. И не стал: он был прав в главном, а я в частностях, а умный человек в такой ситуации молчит.

— Понял, пап.

— Спи, гора ты моя слуховая, — сказал я.

Глава 5

Слухи добрались до Верхнего Оствика раньше нас: возчики разнесли историю про кузнецова сына, добавив для красоты, что я предсказал обвал за день и в стихах. К осени история докатилась туда, куда ей докатываться было совсем не нужно.

В деревню приехал маг. Мэтр Корвус: сухой человек в мантии Гильдии, с лицом налогового инспектора и глазами человека, который двадцать лет ездит проверять слухи об одарённых детях и в девятнадцати случаях из двадцати находит косоглазого гуся.

[Мэтр Корвус. Ур. 31. Класс: маг (земля/поиск). Состояние: скука (хроническая)]

Тридцать один против моего пятого. Впервые за три года я почувствовал себя тем, кем формально являлся.

Осмотр детей шёл в доме старосты: мутный кристалл, «положи руку». Мы с отцом провели совещание накануне.

— Не пойти нельзя, — сказал Борен. — Все знают, что ты гору слышишь. Не приведу, сам придёт, с вопросами.

— Значит, идём и светимся. Чуть-чуть. Одарённых он видел, они его не удивляют. Видел его лицо? Он мечтает уехать, — сказал я.

В доме старосты пахло потом, пирогами и надеждой. Передо мной кристалл трогали семеро: шесть погасших лиц и девочка Ланка, дочь мельника, при ней камушек засветился, как гнилушка в болоте.

Моя очередь. Осмотр выдал по кристаллу главное:

[Кристалл первичной оценки. Показывает яркостью объём маны, отданной в контакт]

Отданной. Не имеющейся, а отданной. То есть светиться он будет ровно настолько, насколько я захочу. Вся хитрость сводилась к дозировке: дать в касание тонкую струйку, чтобы вышло «способный деревенский ребёнок», и ни каплей больше.

Я положил ладошку и отпустил в камень ниточку. Кристалл засветился чуть тусклее, чем у Ланки. Для достоверности образа я оттопырил губу и попытался камушек лизнуть.

Корвус впервые за день поднял глаза:

— Это который гору слышал?

Скучающий взгляд на мгновение стал взглядом поисковика тридцать первого уровня, и по мне мазнуло, как лучом фонаря по стене.

[Вы подверглись воздействию: Оценивающий взгляд (ур. 6). Тихое колдовство: частичное противодействие. Передано: искажённые данные]

Я улыбнулся магу самой глупой улыбкой из младенческого арсенала:

— Дядя каменный! — сказал я.

— Земляной, — машинально поправил Корвус и хмыкнул. Что бы ни показал ему взгляд, оно легло в границы «бывает». — Мельникову дочь и кузнецова сына в список на экзамен в Гронхольме. По серебряному взносу с семьи. Следующий.

Ночью я лежал и думал не про Корвуса. Про строчку «передано: искажённые данные». Система соврала за меня взрослому магу. Сама, без запроса, как что-то само собой разумеющееся.

Инструмент, который так охотно помогает прятаться. На чьей он вообще стороне?

Глава 6

Зиму перед экзаменом я запомню по трём вещам: по запаху сушёного желтеня, по звону отцовского молота сверхурочными вечерами и по Ланке.

Мельникова дочь стала являться через день. Официально мать учила её травам, «раз уж девочке в маги». Фактически Ланке было шесть, она была одарённой, до смерти напуганной этим фактом, и в нашем доме её впервые не звали ведьмой.

— А в Гильдии бьют? — спросила она, когда мы перебирали корешки.

— За одарённых платят. Кто ж бьёт то, за что платят, — ответил я.

— Ты чудной, Аль. Говоришь как дед-меняла, — сказала Ланка.

— Мамка уронила, — вздохнул я.

Полезной Ланка оказалась неожиданно: при ней можно было тренироваться в открытую, потому что «мы играем». Мы «играли в огоньки»: кто дольше продержит светлячок. Она выдыхалась за минуту, я держал часами, но гас первым, для порядка.

[Светлячок: ур. 5 → ур. 6. Открыта модификация: изменение спектра]

Спектр я выкрутил в невидимый и греющий. Крохотная незримая печка над ладонью, зимой в кузне вещь бесценная. Ланка божилась, что у меня «ладошки как у мамки твоей», и была права больше, чем думала.

С Каменной ладонью вышла отдельная история. Заклинание я снял с Корвуса: тот походя разровнял ладонью колею перед телегой, и система выдала:

[Получено заклинание: Каменная ладонь (ур. 1). Подражание наблюдаемому образцу]

Подражание. Магию можно снимать с наблюдения. Я неделю ходил под впечатлением, а потом начал качать. За кузней у нас был пустырь, весь в кочках, и я под видом игры «строю крепость» разравнивал его квадрат за квадратом. Метр за подход, больше первый уровень не тянул. Кочка, ровно. Кочка, ровно. Двести раз.

Хозяйственный растёт, - умилялась соседка через плетень.

[Каменная ладонь: ур. 1 → ур. 3]

К концу зимы пустырь стоял ровный, как стол, отец поставил на нём точило, а я усвоил второй закон системы: любую тренировку можно легализовать, если она полезна в хозяйстве.

Мана к отъезду доросла до сорока девяти. Смешные цифры, но я больше на них не молился: моё исцеление седьмого уровня по эффективности догнало, судя по системным сноскам, учебничные образцы. Уровни. Не цифры.

Выехали в конце апреля: отец, я, Ланка и мельник, который всю дорогу молился и мешал. Мать на прощание зашила мне в подклад мешочек желтеня и, наклонившись, сказала совсем не то, что я ждал:

— Там, в городе, не вздумай быть лучше всех. Лучших забирают далеко. Будь достаточным. Понял меня, сын?

Я посмотрел в её спокойные глаза и понял: у моих родителей стратегическое мышление в полном порядке безо всякого интерфейса. Просто у них оно называется «пожить подольше».

Гронхольм открылся с холма на четвёртый день: серый, каменный, с гильдейской башней над крышами.

[Башня Гильдии, отделение Гронхольм. Активных магических контуров: 214. Обнаружен контур наблюдения. Обнаружен контур подавления. Обнаружен контур: классификация недоступна]

Классификация недоступна. Система читала проклятые кольца и скальные карнизы, а тут развела руками. Впервые.

— Красивая башня, — сказала Ланка рядом.

— Ага, — сказал я. — Глаз не оторвать.

Глава 7

Гронхольм пах так, как пахнет любой город без канализации, и я, человек, выросший при центральном водоснабжении, первые полчаса дышал через раз. Потом принюхался. Ко всему привыкаешь, особенно если тебе пять и выбора нет.

Постоялый двор «Хромой гусь» брал медяк за ночь с человека и полмедяка с детей. Мельник торговался за эти полмедяка так, что хозяин в итоге накинул нам утреннюю кашу, лишь бы замолчал. Полезный всё-таки человек, когда молится молча.

До экзамена оставалось три дня, и я употребил их с максимальной пользой: попросился «посмотреть город», получил в сопровождение отца и пошёл смотреть. Не город. Магов.

В Гронхольме их было как в нашей деревне кур. Гильдейский подмастерье зажигал вечерние фонари с ленцой человека, которому за это платят. Уличная гадалка гоняла над столом настоящий, к моему удивлению, огонёк. Возле управы немолодая магичка сушила заклинанием промокшие мешки с зерном.

[Получено заклинание: Малая искра (ур. 1). Подражание]

[Получено заклинание: Сухой ветер (ур. 1). Подражание]

Я шёл по улицам, как голодный по рынку, и складывал в корзину. Отец быстро понял, что я делаю, и начал подыгрывать: останавливался «поглазеть» ровно там, где работал очередной маг, и глубокомысленно спрашивал у мастеров какую-нибудь ерунду про цены на уголь, покупая мне лишнюю минуту наблюдения.

— Ну? — спрашивал он, отходя.

— Взял, — отвечал я.

— Ишь ты. Как я поковку глазами снимаю, — хмыкал отец, и в этом было столько цехового одобрения, что я почти краснел.

Вечером второго дня случилась первая накладка. Возле башни Гильдии дежурный маг проверял повозки поисковым импульсом, и когда мы проходили мимо, импульс мазнул по толпе.

[Вы подверглись воздействию: Поисковый импульс (ур. 4). Тихое колдовство: противодействие успешно]

Успешно. Не «частично», как с Корвусом, а чисто. Четвёртый уровень навыка против четвёртого уровня заклинания. Я на ходу переписал в голове все приоритеты прокачки: Тихое колдовство отныне шло первым номером, до экзамена его надо было дотянуть хотя бы до пятого. Ночью в «Хромом гусе» я лежал и часами гонял под одеялом невидимый светлячок, собирая и разбирая его максимально «тихо», пока перед глазами не поплыло.

[Тихое колдовство: ур. 4 → ур. 5. Условие: 500 применений под внешним наблюдением]

Под внешним наблюдением. Система засчитала мне спящих соседей по комнате как наблюдателей. Педант и крючкотвор, но в мою пользу.

А на третий день, за сутки до экзамена, я снова посмотрел на башню. Двести четырнадцать контуров. Наблюдение, подавление и то, безымянное. Оно за три дня не сдвинулось, не мигнуло, не изменилось. Просто висело где-то в глубине, ниже уровня земли, если я правильно читал схему.

Спит, решил я. Вот и пусть спит. У меня завтра экзамен.

Глава 8

Во двор Гильдии набилось десятка четыре детей и вдвое больше родителей. Родителей за ограду не пустили, и отец на прощание сказал мне ровно одно слово:

— Достаточным, — сказал отец.

— Помню, — ответил я.

Вызывали по списку записи, кто когда внёс взнос. Мельник, спасибо его жадности, тянул до последнего, так что мы с Ланкой шли в самом хвосте очереди, а Тедрик, племянник казначея, записанный дядей в первый же день, аккурат перед нами. Про то, что он племянник казначея, очередь узнала от него трижды за час.

Над двором висело давление, как перед грозой: контур подавления мягко прижимал чужую ману. Детей это пугало до икоты, хотя никто не понимал, чего именно боится. Ланка вцепилась мне в рукав и не отпускала.

[Вы находитесь под воздействием: Поле подавления (ур. 7). Эффект на вас: снижен]

Экзаменаторов было трое: знакомый Корвус, толстый добродушный мэтр Бомбар и женщина по имени магистресса Ирэн, при взгляде на которую осмотр выдал [ур. 44] и вежливо замолчал про остальное.

Первый день был скучным: замеры. Кристаллы, потом таблички с рунами «прочти, что чувствуешь», потом собеседование. Я работал по стратегии «крепкий середняк»: в камень отдал две трети от Ланкиной струйки, на рунах «почувствовал» половину, на собеседовании старательно ковырял в носу.

Проблема нарисовалась в очереди. Тедрик, скучая, обернулся и громко сказал:

А от этого деревней воняет.

Очередь захихикала. Рядом побелела Ланка, которая и так держалась на одном честном слове, и вопрос из личного стал практическим.

Воняет, - согласился я громко и с интересом его оглядел. - Навозом. Мы на нём приехали, телега за воротами. А ты чем приехал, что от тебя духами пахнет, как от тётки?

Очередь грохнула. Дети существа простые: кто последний смешно сказал, тот и прав. Тедрик пошёл пятнами, но тут Бомбар рявкнул «следующий», и раунд остался за деревней.

— Ты зачем? — шёпотом ужаснулась Ланка. — Он же казначеев!

— А я горой контуженный, мне можно, — сказал я.

Вечером у ворот вывесили предварительный рейтинг по итогам замеров. Сорок один участник. Ланка седьмая. Тедрик девятнадцатый. Я двадцать третий.

Достаточно. Ровно достаточно.

Глава 9

Второй день назывался «показ» и был для меня не экзаменом, а магазином.

Порядок сменили: если вчера вызывали по записи взносов, то сегодня шли по вчерашнему рейтингу, от сильных к слабым. Логику мне объяснил Бомбар, добродушно раздавая всем по прянику с утра: «Пусть сперва хорошие покажут, а робкие поглядят и осмелеют». Так что Ланка шла седьмой, Тедрик девятнадцатым, а я двадцать третьим, в глубоком хвосте, откуда прекрасно видно чужие руки и никому нет дела до твоих.

Начали. Каждому экзаменаторы демонстрировали три простых заклинания: искру, водяную нить и толчок воздуха, а потом просили повторить как получится. Проверяли не силу, а обучаемость: способность снять форму с показа.

Мою способность снимать форму с показа. Всю жизнь готовился, называется.

Первую же демонстрацию, ещё для чужого мальчишки в начале очереди, система сожрала целиком:

[Получено заклинание: Водяная нить (ур. 1). Подражание]

[Получено заклинание: Толчок (ур. 1). Подражание]

[Малая искра: образец повторно проанализирован. Ур. 1 → ур. 2]

Дальше можно было просто сидеть на солнышке и наслаждаться. Что я и делал, изображая полудрёму и заворожённого зрителя одновременно.

Ланка, когда её вызвали, блистала. Искра вышла с первого раза и вдвое ярче образца, нить она свила сама, без второго показа, а на толчке Ирэн задержала на девочке взгляд и что-то пометила в списке. Мельник в толпе за оградой выл от гордости так, что его слышали, кажется, в Верхнем Оствике. Я смотрел со смешанным чувством: гордость за подругу пополам с материнским «лучших забирают далеко», которое теперь касалось не меня.

Дальше пошла середина списка, скучная, и я успел задремать по-настоящему, пока не докатилось до девятнадцатого.

Тедрик вышел на площадку с лицом человека, который вчера при всей очереди сел в лужу и намерен сегодня выиграть войну. Дурная примета.

Искру он повторил чисто: репетитор у казначеева племянника был, и неплохой. Нить свил. А на толчке решил показать всё, что имел.

Он влил в учебную форму весь свой детский резерв разом.

Я увидел это раньше экзаменаторов, потому что смотрел не на мальчика, а на заклинание. Форма поплыла:

[Нестабильная структура. Разрыв: 3... 2...]

Разорвись оно в руках, мальчишке посекло бы кисти. Ирэн уже вскидывала ладонь, но её щит шёл на зрителей, не на Тедрика: экзаменатор в первую очередь прикрывает толпу детей, это правильно и это не спасало.

Дальше я действовал без участия совести, на голом рефлексе человека, который ненавидит, когда код падает у него на глазах. Микротолчок, слабейший, снятый час назад с чужого показа, точно в основание чужой формы. Не погасить, на это не хватило бы ни маны, ни времени. Скособочить, чтобы разрыв ушёл вверх и наружу.

Хлопнуло над головами.

Тедрика швырнуло на землю, зарёванного, оглохшего и целого. Ирэн развеяла остатки, Бомбар побежал щупать мальчишке руки, взрослые за оградой заорали, Корвус скучающе записал в лист: «дисквалификация за нарушение формы».

И сразу после хлопка Ирэн выпрямилась и обвела двор взглядом. Всех разом, вместе со зрителями, ученической скамьёй и мной.

[Вы подверглись воздействию: Оценивающий взгляд (ур. 9). Тихое колдовство: противодействие успешно]

Девятый уровень. Навык, откормленный тысячами ночных повторений под одеялом, выдержал.

Продолжаем, - сказала магистресса. - Двадцатый.

Продолжали в подавленной тишине, все четверо оставшихся мазали и мямлили, и когда дошло до меня, двадцать третьего, я на этом фоне выглядел совершенно органично. Искру повторил с третьей попытки, водяную нить с четвёртой, а толчок, тот самый, которым только что спас казначеева племянника, честно не осилил и, глядя на дымящуюся площадку, расплакался.

Плакать было легко. Пять лет тела, знаете ли, кое-чему учат: слёзы у него на подхвате, только разреши.

— Ну-ну, малой, - Бомбар сунул мне пряник, второй за день. - Испугался? Все испугались. Ты в травах хорош, мне Липп говорил, а толчок дело наживное.

Пряник был хорош.

Вечером у ворот вывесили итог. Принято одиннадцать из сорока одного. Ланка четвёртая. Тедрик вычеркнут. Я одиннадцатый, последний в списке.

Идеально. Никто не смотрит на последнего в списке.

Глава 10

Подъёмные оказались настоящими: по три серебряных семье каждого принятого, плюс содержание ученика за счёт Гильдии. Отец, получив монеты, взвесил их на ладони и сказал негромко:

— Полгода кузни. За то, что ты камушек потрогал, — сказал отец.

— За то, что я его правильно потрогал, — уточнил я.

Но с крючком внутри наживки я тоже не ошибся. На следующий день семьи принятых собрали в зале, и магистресса Ирэн объявила порядок: девять учеников остаются при гронхольмском отделении, а двоих, «показавших выдающийся потенциал», Гильдия рекомендует к переводу в столичную Академию. На полном пансионе. С выплатой семьям.

Первым названным потенциалом была Ланка.

Мельник просиял и начал кланяться. Ланка нашла меня глазами через весь зал, и в этих глазах было всё: столица, одна, в семь лет, среди чужих. «Лучших забирают далеко», мама, ты как всегда.

Вторым, к моему облегчению, назвали незнакомого городского мальчика. Стратегия «одиннадцатый в списке» отработала на все деньги.

Дальше начиналась часть, которой в плане не было. Я потянул отца за рукав, и мы отошли к мельнику.

— Отказывайся, — сказал я мельнику тихо.

— Сдурел, малец? Столица же! Пансион! — опешил мельник.

— Дядька Ярис. Ты грамоту в бумагах разобрал, которые подписывал? Там при переводе в Академию опекунство над одарённым переходит Гильдии. Полностью. Захотят, выдадут её замуж за нужного человека в шестнадцать, и ты не спросишь. Здесь, в Гронхольме, она ученица и твоя дочь. Там она имущество, — сказал я.

Про опекунство я не выдумал: осмотр читал документы так же охотно, как людей, а бумаги вчера лежали на столе у писаря открытыми. Мельник побагровел, побледнел и пошёл к Ирэн отказываться. Ирэн выслушала его с лицом человека, у которого крестьяне отказываются от столицы примерно никогда, перевела взгляд поверх мельниковой головы, по залу, по мне, и на пол-секунды задержалась.

[Оценивающий взгляд (ур. 9). Противодействие: успешно]

Как угодно, - сказала магистресса. - Девочка останется в Гронхольме. Оба останутся, - она чуть заметно усмехнулась, - раз уж вы из одной деревни. Дети легче учатся парой.

Мы вышли, и отец всю дорогу до «Хромого гуся» молчал. У самых дверей сказал:

— Про опекунство сам вычитал? — спросил отец.

— Сам. В пять лет. Мне повезло с почерком писаря, — ответил я.

Отец посмотрел на меня сверху вниз, тяжело и долго, как смотрел на поковку, решая, готова или отправить обратно в горн.

— Мать просила тебя беречь. А я вот гляжу и думаю: кого от кого, — сказал отец.

Глава 11

Родители уехали через неделю, оставив меня в дормитории гильдейского отделения: комната на четверых, соломенные тюфяки, подъём с колоколом. Расставание вышло скомканным, отец тискал меня молча, а я вдруг обнаружил, что двадцатилетнему аспиранту внутри тоже перехватывает горло. Пять лет в семье что-то со мной сделали. Что-то хорошее, подозреваю.

Ученическая жизнь строилась просто: утром письмо и счёт, днём основы маноконтроля, вечером работы по башне. Письмо и счёт я отбывал как повинность, старательно делая по три ошибки на страницу. Маноконтроль вёл старенький мэтр Липп, и вот тут начиналось интересное.

— Мана, дети, это вода, — дребезжал Липп. — А вы кувшины. Кувшин наполняется годами. Не лейте через край.

Учили тут именно так: медленно, вширь, годами наращивая резерв. Про то, что заклинание можно гонять до автоматизма, до слияния с рукой, Липп упоминал вскользь, как про причуду боевых магов. Местная школа качала кувшин. Система качала руку. Я собирался качать обе, но руку по ночам.

Ночные тренировки пришлось перестроить: в комнате трое соседей, в коридоре дежурный. Зато открылся сокровищница: башенный двор, куда учеников гоняли таскать дрова и мести листья. Мести листья, дети мои, это официальная лицензия часами махать руками.

Толчок первого уровня сдувает три листа. Толчок, повторённый за вечер четыреста раз под видом усердного метения, это:

[Толчок: ур. 1 → ур. 2 → ур. 3]

— Старательный какой, — умилялся завхоз, глядя на чистейший двор.

Водяную нить я качал на кухне, куда напросился таскать воду: нитью удобно доливать вёдра до края, никто не видит, все довольны. Сухой ветер отрабатывал в прачечной. Малое исцеление кормилось само: одиннадцать учеников ежедневно производили ссадины в промышленных масштабах, и через месяц ко мне уже стояла тихая очередь из сверстников, скрывающих разбитые носы от наставников.

[Малое исцеление: ур. 7 → ур. 8]

[Репутация среди учеников: свой]

Ланка расцвела. Здесь её дар был не клеймом, а талантом, наставники хвалили, и трясти её перестало за первый же месяц. Она честно, по-липповски, растила кувшин и уже обгоняла меня в официальных замерах, чему радовалась до неприличия.

— Догоняй, деревня! — дразнилась она после замеров.

— Куда мне, — вздыхал я, и это даже не было полностью враньём: её резерв рос быстрее моего. Я свой, напомню, показывал на треть.

А ночами, когда дормиторий засыпал, я лежал и слушал башню. Двести четырнадцать контуров жили своей жизнью: наблюдение лениво сканировало этажи, подавление дышало в такт чьим-то дежурствам. И только один контур, глубоко внизу, не делал ничего. Совсем ничего.

Так не бывает, между прочим. Всё живое хоть как-то шумит. Молчит только то, что слушает.

Глава 12

В библиотеку учеников первого года не пускали, и это было единственное правило Гильдии, которое я твёрдо решил нарушить.

Легальный путь нашёлся через мэтра Липпа. Старик страдал коленями, я это видел в его строке состояний ежедневно, а мать снабдила меня в дорогу, помимо желтеня, мазью из жгун-корня.

— Мэтр, мамка велела передать. От колен. Она травница, — я протянул горшочек с самым честным деревенским лицом.

Через неделю Липп ходил не морщась, а через две у меня было разрешение «сидеть в читальном углу под присмотром, раз уж мальчик тянется». Коррупция, скажете вы. Народная медицина, отвечу я.

Библиотека гронхольмского отделения была провинциальной: сотни четыре томов, из них половина хозяйственные книги. Но для человека, у которого система подражания дополнялась грамотностью, и это была золотая жила. Учебники по маноконтролю подтвердили мои догадки: местная теория знала про «закрепление форм повторением», но считала его уделом армейских, ибо «истинный маг растит глубину, а не привычку». Снобизм как двигатель моего конкурентного преимущества, чудесно.

Настоящую добычу я нашёл в хозяйственных, как ни смешно, книгах: «Реестр башенных сооружений отделения Гронхольм, с планами». Планы были старые, столетней давности, и на них у башни имелся подвальный ярус. Три кладовые, ледник и помещение, подписанное одним словом: «Хран.».

На современных планах, висевших у завхоза, подвального яруса не было вовсе.

— Что читаешь, малой? — Бомбар навис над столом неожиданно, для толстяка он ходил возмутительно тихо.

— Про ледники, мэтр! — я ткнул пальцем. — У нас в деревне ледник обвалился, а тут нарисовано, как своды класть.

— Хозяйственный, — одобрил Бомбар и вдруг, забирая у меня реестр, добавил без всякого перехода: — В подвал не лазь. Там сыро.

Он ушёл, унося книгу, а я остался сидеть с колотящимся сердцем и одной свежей строчкой перед глазами:

[Мэтр Бомбар. Состояние: обет молчания (частичный, наложенный). Источник: Гильдия]

Обет молчания. На добродушном толстяке, который выдаёт ученикам пряники.

Сыро у них там. Ну-ну.

Глава 13

Зима принесла в Гронхольм мороз, эпидемию кашля и мой первый настоящий конфликт с системой обучения.

Кашель косил нижний город. В Гильдию потянулись горожане за лечебными зельями, зелья кончились за неделю, и Липп с Бомбаром варили новые круглосуточно, привлекая старших учеников. Нас, мелких, к котлам не пускали, и правильно: зельеварение тут было наукой строгой.

Проблема была в том, что я видел, чего они не видели.

[Настой от грудного кашля. Эффективность: 44%. Причина: желтень пересушен, активный компонент разрушен]

Гильдия закупала желтень у городских торговцев, а те сушили его на печах, быстро и насмерть. Мать сушила на ветру, три недели, и её желтень работал. Об этом знала любая деревенская травница и не знал ни один городской мэтр, потому что «эффективность 44%» не пишется на пучке травы. Ни для кого, кроме меня.

Сказать в лоб нельзя. Шестилетка, поправляющий магистров в фармакологии, это прямой билет на разбирательство. Я пошёл в обход, через Ланку.

— Слушай, — сказал я ей, — а помнишь, мамка моя говорила, что печной желтень пустой? Ты же при ней училась. Скажи Липпу, тебя послушают, ты отличница.

— А чего ты сам? — спросила Ланка.

— А я двоечник, мне не по чину, — ответил я.

Ланка сказала. Липп отмахнулся. Ланка, у которой от материнской школы осталась не только память, но и упрямство, притащила Липпу два пучка, печной и ветряной, заварила оба и предложила понюхать. Нюх у старого зельевара был на месте: назавтра Гильдия закупала желтень по деревням, эффективность настоя подскочила, кашель пошёл на убыль, а Ланке объявили благодарность перед строем.

— Это же ты придумал, — шепнула она мне вечером, красная от похвал и стыда.

— Я? Я даже слова «желтень» не выговариваю, — сказал я.

— Аль, — позвала она.

— М?

— Почему ты всё время прячешься?

Я посмотрел на неё и впервые за шесть лет новой жизни всерьёз захотел рассказать правду. Целиком: про фуру, про интерфейс, про «достаточным». Не рассказал. Но и врать не стал.

— Потому что тех, кто не прячется, забирают далеко, — сказал я. — А мне тут нравится.

Она подумала и кивнула. Семилетние люди иногда понимают самое сложное быстрее взрослых.

[Ланка относится к вам: полное доверие]

А система, педант и крючкотвор, в ту же ночь выдала мне строчку, от которой я долго не мог уснуть:

[Скрытое достижение: «Чужими руками». Получен навык: Интрига (ур. 1)]

Интрига. У неё и на это был навык. Интересно, до какого уровня он качается и что будет на десятом.

Глава 14

Тедрик вернулся весной.

Казначей, как выяснилось, дожал Гильдию: племянника, дисквалифицированного за «нарушение формы», приняли повторно, платно, вне экзамена. Деньги в Гронхольме умели то же, что и везде.

Первую неделю Тедрик вёл себя тихо. Вторую присматривался. На третьей, вычислив в Ланке первую ученицу, а во мне её единственного друга и официально последнего в рейтинге, начал работать: то чернильница опрокинется на Ланкины прописи, то её склянка на зельеварении окажется треснутой. Мелко, недоказуемо, но... системно.

[Тедрик. Интеллект: 7. Хитрость: 11]

Хитрость, оказывается, отдельный параметр. Спасибо, буду знать.

Ланка держалась, потом плакала в подушку, потом предложила «дать ему в нос». Я запретил: за драку у нас пороли и снижали рейтинг, а Тедрик именно этого и добивался, у первой ученицы рейтинг было куда снижать.

Вместо этого я две недели изучал противника. Осмотр, наблюдение, немного Интриги, которая, к моему восторгу, подсвечивала теперь [ложь] в чужих словах. Картина сложилась быстро: Тедрик смертельно боялся дядю-казначея, платившего за обучение, и еженедельно отправлял ему письма об «успехах». Письма носил на почтовую станцию младший служка, за медяк.

Дальше было дело техники. Служка за два медяка показал мне очередное письмо, не отдал, упаси боже, просто показал зажатое в кулаке, на минуточку. Мне хватило: Сухой ветер третьего уровня, отработанный в прачечной на сотнях простыней, умел не только сушить. Направленный тонко, он умел смазывать свежие чернила. Письмо об успехах доехало до казначея в виде абстрактной живописи. Второе тоже. На третьем казначей, заподозрив, что племянник пьёт или издевается, прибыл лично.

Ревизия дядюшки совпала, по чистой случайности, с днём, когда Тедрик в очередной раз подкараулил Ланкину сумку. Просто в этот раз в коридоре у него за спиной стоял казначей, а рядом с казначеем, тоже по чистой случайности, оказался я, громко и почтительно объяснявший важному господину дорогу к кабинету Ирэн.

Скандал был бесшумный и оттого страшный. Тедрика не отчислили, но перевели на «испытательное содержание», и травля кончилась в тот же день.

— Ты ведь это подстроил, — сказала Ланка. Не спросила.

— Я показывал господину дорогу, — ответил я.

— Аль.

— Ну подстроил, — сказал я. — Он трогал твои прописи. Прописи, Ланка, это святое.

[Интрига: ур. 1 → ур. 3]

Той же ночью система впервые сделала то, чего не делала никогда. Она выдала сообщение без моего действия. Просто, посреди ночи, поверх темноты:

[Наблюдение отмечено. Оценка скорректирована.]

Чьё наблюдение. Какая оценка. Кем скорректирована.

Я до утра гонял под одеялом светлячок, как гоняют чётки, и смотрел в потолок. Внизу, под башней, безымянный контур молчал. Но теперь я был почти уверен: молчит он в мою сторону.

Глава 15

Летом Гильдия жила вполсилы: мэтры разъезжались по инспекциям, старших учеников разбирали на практику, младших отпускали по домам. Я домой не поехал, соврав в письме про «дополнительные занятия». Мать в ответном письме передала три горшочка мази и одну фразу без обращения и подписи: «Достаточным, сын». Читала она меня и за четыре дня пути.

Башня опустела, дежурства сократились, и контур наблюдения, который я год слушал по ночам, летом откровенно ленился: обходил этажи раз в час вместо четверти.

Если лезть, то сейчас.

Вход в несуществующий подвал я вычислил ещё зимой, по старому реестру: за ледником, где кухонная кладовая. В кладовой была стена. Обычная стена, если не смотреть на неё моим осмотром:

[Иллюзорная кладка (ур. 12). Пропускной контур: доступ по гильдейской печати]

Двенадцатый уровень иллюзии. Мой потолок противодействия был девятым. В лоб не пройти, и слава богу, что не пройти: я не собирался внутрь. Умный человек не лезет в подвал, про который добрым мэтрам ставят обет молчания. Умный человек садится рядом с подвалом и слушает.

Я устроился в кладовой легально, вызвавшись на лето «перебирать репу», благо репы там было на месяц перебора. И три недели, час за часом, я сидел спиной к иллюзорной стене и тянул сквозь неё восприятие. Тонко-тонко, на уровне того невидимого светлячка.

[Восприятие маны: ур. 6 → ур. 7]

На седьмом уровне я начал различать. За стеной был спуск. Под спуском помещение. В помещении контур, тот самый, безымянный, и теперь, вблизи, система выдавала на него чуть больше:

[Контур: классификация недоступна. Тип: сдерживающий. Возраст:свыше 300 лет. Целостность: 91%]

Сдерживающий. Не «хранящий», как я надеялся. Не сокровищница. Сдерживающий контур целостностью девяносто один процент, и девять процентов, между прочим, куда-то делись.

А на двадцать вторую ночь, когда я в очередной раз потянулся восприятием сквозь стену, из-под земли, из глубины, что-то потянулось в ответ. Медленно, слепо, как рука спросонья. Мазнуло по краю моего восприятия и замерло, будто прислушиваясь.

[Внимание: вы обнаружены неизвестным источником]

[Рекомендация: прервать контакт]

Я прервал. Я прервал так быстро, что уронил репу.

И уже лёжа в дормитории, уняв сердце, я разобрал последнюю строчку, которая догнала меня на лестнице и которую я предпочёл бы не получать:

[Неизвестный источник относится к вам: любопытство]

Глава 16

Неделю я к кладовой не подходил. Перебирал репу в другом крыле, качал Толчок на дворе, дотянув его до пятого уровня и научившись сдувать листья в аккуратные кучи, чем привёл завхоза в состояние тихого обожания. Жил, короче, показательно скучной жизнью человека, который ничего не трогал.

Источник больше не тянулся. Но каждую ночь, засыпая, я чувствовал на краю восприятия его ровное, терпеливое присутствие. Оно не искало меня. Оно ждало. Триста лет чему-то ждать не привыкать.

А в конце лета пришло письмо, которое переставило фигуры на доске.

Писала мать, и впервые за год письмо было длинным. В баронстве неспокойно: у перевала Гримсток, того самого, пропали два обоза подряд. Барон поднял стражу, стража нашла телеги пустыми, людей не нашла вовсе. По деревням шептались про «горного хозяина», старую сказку, которую я слышал ещё от возчиков: мол, живёт под перевалом кто-то, кому гора служит, и раз в триста лет он собирает дань.

Триста лет. Я перечитал строчку. Потом мысленно перечитал другую: [возраст: свыше 300 лет. Целостность: 91%].

Совпадение? В прошлой жизни я бы сказал «совпадение» и пошёл спать. В этой жизни у меня был интерфейс, который не верил в совпадения, и девять процентов сдерживающего контура, утёкшие неизвестно куда. А ещё у меня были отец и мать в четырёх днях пути от перевала.

Я сидел над письмом, и внутри спорили двое. Аспирант Глеб Андреевич говорил: ты шестилетка с полусотней маны, твоё дело репа и рейтинг, сообщи взрослым анонимно и не отсвечивай. Кто-то второй, выросший за эти шесть лет из деревенского младенца, из обоза, из «сначала люди, потом твои прятки», отвечал коротко: взрослые не видят красных строчек. А ты видишь.

Я достал чистый лист и начал письмо магистрессе Ирэн. Официальное, ученическое, глупое ровно настолько, насколько нужно: «...а ещё дедушка-возчик рассказывал, что под перевалом старые ходы, и в Гильдии, говорят, про то в подвале записи лежат...»

Крючок. Проверим, магистресса, что вы знаете про своё «сыро». И заодно проверим кое-что поважнее.

Я дописал, поставил кляксу для достоверности и посмотрел в тёмное окно, за которым спала башня, а под башней не спало то, чему было триста лет и любопытно.

— Ну что, — сказал я ему мысленно, честно понимая, что оно, скорее всего, слышит. — Давай знакомиться аккуратно. Но если ты трогал мой перевал, я найду, куда тебе влить перегрузку.

Где-то глубоко внизу контур впервые за год шевельнулся.

Мне показалось, или это было похоже на смех?

Глава 17

Ответ на моё письмо пришёл не письмом.

Через четыре дня после того, как я сдал конверт башенному писарю, меня сняли с уборки двора и повели на третий этаж, куда ученикам первого года хода не было. Кабинет магистрессы Ирэн оказался маленьким и заваленным бумагами, как берлога аспиранта перед защитой, и это меня почему-то успокоило.

— Садись, — сказала Ирэн, не поднимая головы. — Возчик, значит. Дедушка.

— Дедушка Тимма, госпожа магистресса. С обоза. Он много чего рассказывал, я половину не понял... — отозвался я.

— Складно, - сказала Ирэн, наконец посмотрев на меня. - Про горного хозяина у нас каждый второй возчик внуку на ночь травит. Пиши мне враньё аккуратнее, ученик, у нас тут всё-таки Гильдия.

Я молчал и держал лицо шестилетки, пойманной на краже варенья. Внутри аспирант Глеб Андреевич методично матерился: врал я гладко, но эта женщина смотрела так, будто уже знала, на каком слове я оступился.

— Мне не интересно, откуда ты знаешь про подвал, — продолжила Ирэн, и по строчке [ложь] я увидел, что вот это как раз неправда. — Мне интересно другое. Ты написал «ходы под перевалом». Этого слова, «ходы», нет ни в одной сказке про горного хозяина. Оно есть в одном месте, куда ты попасть не мог.

Она положила на стол лист. Копия старого плана, того самого, из реестра, который унёс Бомбар. Подвал. «Хран.». И тонкая линия, уходящая от него за край листа, на север. К перевалу.

— Пропало два обоза, — сказала Ирэн. — Барон требует магов, столица молчит, у меня из боевых один Корвус и его геморрой. И тут пишет шестилетний ученик, который слышит горы, знает про скрытый подвал и врёт мне в глаза с чистейшим лицом. На вступительном показе чужой срыв ушёл вверх, хотя мой взгляд так и не нашёл того, кто вмешался. Я похожа на человека, который верит в совпадения?

Вот как. На экзамене она меня не увидела. Она сложила меня позже.

— Нет, госпожа магистресса, — сказал я.

— Правильно. Поэтому слушай, что будет дальше.

Глава 18

Дальше была история, и Ирэн рассказывала её сухо, как отчёт, отчего выходило только страшнее.

Триста двенадцать лет назад на месте Гронхольма стояла не Гильдия, а орденская крепость. Орден воевал с тем, что летописи называли Подгорным, а крестьяне горным хозяином: сущностью, которая жила в толще Гримстока и считала перевал, дорогу и всех идущих по ней своей собственностью. Дань она брала обозами. Целиком.

Убить её орден не смог. Смог запечатать: два якоря, один под крепостью, второй в сердце перевала, и контур между ними, натянутый, как цепь. Крепость потом стала башней, орден растворился в Гильдии, а обязанность «поддерживать» перешла по наследству вместе с обетом молчания и статьёй бюджета, записанной как «осушение подвалов».

— Сыро у нас там, — без выражения сказала Ирэн. — Триста лет как сыро.

— Целостность девяносто один, — сказал я раньше, чем успел прикусить язык.

Ирэн замерла. Потом очень медленно отложила перо.

— Наш якорь держит девяносто один процент, да, — сказала она. — Эту цифру знаю я, знал мой предшественник и знает столичный куратор. Теперь вот знает кузнецов сын. Я не знаю, как ты её увидел, и не стану притворяться, что знаю. Но если я назову это аномалией, вопрос перестанет быть моим и станет столичным. До возвращения он остаётся здесь. Когда-нибудь, ученик, ты расскажешь мне, как ты видишь то, что видишь. Не сегодня. Сегодня важнее другое: якорь под башней в порядке. А обозы пропадают у перевала. Понимаешь, что это значит?

Я понимал. Если цепь держит с двух концов, а с одного конца начали пропадать люди, значит, второй якорь либо слабеет сам, либо...

— Либо его кто-то доит, — сказал я.

— Доит, — повторила Ирэн, пробуя слово. — Хм. Грубо, но точно. Через десять дней к перевалу идёт инспекция: я, Корвус, двое стражей барона. И травница из Верхнего Оствика, лучшая в округе, её Гильдия наняла ещё на прошлой неделе, потому что в горах без травницы никуда. У травницы, по несчастливому совпадению, малолетний сын, которого не с кем оставить.

Она смотрела на меня в упор.

— Я не имею права брать ученика в поле. Но я не могу запретить наёмной травнице взять с собой ребёнка. Уловил разницу?

— Уловил, госпожа магистресса, — сказал я.

— Тогда иди собирайся. И, ученик... — она уже снова писала, не глядя. — То, что тянулось к тебе из-под кладовой. Оно ещё тянется?

Я стоял очень тихо.

— Оно ждёт, — сказал я честно.

— Все мы ждём, — сказала Ирэн. — Иди.

Глава 19

Ланка узнала обо всём за час до моего ухода и отреагировала предсказуемо: сначала обиделась, что без неё, потом испугалась за меня, потом совместила.

— Ты едешь ловить горного хозяина, — подытожила она, сложив руки. — Тебе шесть.

— Я еду при маме. Собирать желтень, — сказал я.

— Аль. Я сколько себя помню смотрю, как ты «собираешь желтень». Ты позавчера листья во дворе в кучу сдул с двадцати шагов, думал, никто не видит. Я видела.

Вот тебе и Тихое колдовство. От оценивающего взгляда Ирэн на экзамене я спрятался, от её выводов уже нет. Ланке магия не понадобилась: она просто смотрела.

— Ланка... — начал я.

— Молчу я, молчу. С зимы молчу, если ты не заметил. — Она сунула мне в руки полотняный свёрток. — Держи. Сама сушила, на ветру, как тётка Мила учила. И вот ещё.

«Вот ещё» оказалось её собственным детским амулетом от Ильвы, деревянным кругляшом на бечёвке, затёртым до блеска.

[Амулет Ильвы (самодельный). Магических свойств: нет. Иные свойства: есть]

«Иные свойства: есть». Система впервые на моей памяти позволила себе лирику, и я не стал уточнять, что она имеет в виду. Надел на шею и всё.

Мать прибыла в Гронхольм наутро, с обозом Ортвина, который, узнав, кого везёт, лично взбил ей сено в телеге. Обнялись мы так, что у меня хрустнула спина, а потом мать отстранила меня, оглядела и сказала вместо приветствия:

— Вырос. Врать научился лучше?

— Учителя хорошие, — ответил я.

— Вижу. Магистресса ваша мне за неделю три письма отписала, и в каждом ни слова правды, одни распоряжения. — Мать понизила голос. — Отец хотел ехать. Я не пустила: кто-то должен остаться, если мы вдвоём... если мы не вернёмся к сроку.

Она сказала «мы вдвоём» и осеклась, но я услышал. Вдвоём. Она с самого начала считала меня не багажом, а вторым специалистом. Не знаю, что я почувствовал сильнее: гордость или желание, чтобы мама хоть раз в жизни ошиблась на мой счёт.

Выехали на рассвете. Ирэн верхом, Корвус в возке с бумагами, двое баронских стражей, мать, я. У ворот я оглянулся на башню, привычно скользнув по контурам, и споткнулся взглядом.

[Контур: классификация недоступна. Состояние: активность повышена]

Оно знало, что мы едем. И, кажется, было довольно.

Глава 20

Четыре дня пути я употребил на две вещи: гринд и разведку.

Гринд шёл легально, лучше некуда: травница при инспекции обязана пополнять запасы, и мы с матерью дважды в день уходили от тракта за травами. Мать резала корни, я «помогал»: Водяной нитью промывал корешки, Сухим ветром подвяливал, Каменной ладонью выравнивал землю под ночлег. Мать смотрела на это молча дня полтора, потом начала просто говорить «подсуши» и «промой», как говорят подмастерью, и у меня от этой обыденности теплело где-то за грудиной.

[Водяная нить: ур. 3 → ур. 4]

[Сухой ветер: ур. 4 → ур. 5]

Разведка шла за ужином. Корвус, оттаявший от дорожной скуки и материнской мази для поясницы, оказался кладезем: тридцать лет полевой работы, и все тридцать он готов был пересказывать, если поддакивать в нужных местах. Поддакивал я профессионально.

— ...а дань, малой, хозяин брал не жизнями, вот что в сказках переврали, — Корвус грел руки о кружку. — Летописи ордена я читал, допуск имею. Он брал время. Обоз входил под гору, выходил через месяц, а люди думали, что прошёл час. И каждый такой обоз... — он пошевелил пальцами, — худел. Не телом. Люди возвращались какие-то... донашиваемые. Годы он с них снимал, вот что.

— А зачем ему годы? — спросил я, изображая детский ужас, который изображать почти не пришлось.

— А зачем тебе каша? — Корвус хмыкнул. — Жрёт он их. Время жрёт. Потому и запечатали, а не убили: как ты убьёшь то, что старше горы?

Я лежал потом без сна и складывал. Сущность ест время. Пропавшие обозы нашли пустыми, людей не нашли вовсе: ни живых, ни донашиваемых. Не почерк хозяина. Хозяин вернул бы, снятое время не в телегах же хранится.

А вот если кто-то снаружи ломает якорь и ему нужно топливо... Жизненная сила, например. Как в дешёвом колечке купца Ортвина, только оптом.

Я сел на лежанке. Колечко. «Слабое, накапливающееся, источник: предмет». Кустарная дрянь, вытягивающая жизнь по капле, всплывшая в обозе, который шёл именно этим трактом, за год до пропаж.

Кто-то испытывал инструмент.

Глава 21

Место последней пропажи стражи показали на второй день перевала: та самая узость, где когда-то рухнул мой карниз. Шесть телег стояли ровно, лошади в упряжи, мёртвые, но не тронутые зверьём, груз цел. Людей нет. Ни крови, ни следов боя, ни следов вообще.

Корвус развернул поисковые плетения и час ходил кругами, мрачнея. Ирэн стояла у скальной стены и смотрела на камень так, будто читала.

Я тоже читал. И у меня получалось лучше.

[Остаточный след: массовый забор жизненной силы. Давность: 9 дней. Проводник: наложенная сеть (кустарная). Направление отвода: вниз, 340 шагов]

Кустарная. Опять кустарная, как то кольцо. Вся эта махина, сожравшая разом двадцать человек, была слеплена на том же уровне, что медяшка с «удачей»: грубо, с утечками, на живую нитку. Мастер не вырос. Мастер разжился силой.

Проблема была стандартная: как сдать координаты, не сдав себя. Я потянул мать за рукав:

— Мам. Тут желтень по расселинам растёт, вниз по склону. Можно?

Мать глянула на меня, на склон, на Ирэн. Травница она была настоящая: желтень на такой высоте не рос, и она это знала. Ирэн, к которой был на самом деле адресован вопрос, знала другое.

— Стража с ними, — распорядилась магистресса. — Травы так травы.

Триста сорок шагов вниз по осыпи мы «искали желтень». На триста тридцатом стражник Дарг, тот самый, с обоза, встал как вкопанный: из-под завала мелкого камня, слишком аккуратного для естественного, тянуло холодом. Разобрали. Под завалом был лаз, а в лазе, уходя в темноту, блестели на стенах нити.

[Сеть отвода жизненной силы. Состояние: активна. Заполнение накопителя: 74%]

— Госпожу магистрессу, — хрипло сказал Дарг. — Бегом.

Пока бегали, я стоял у лаза и делал вид, что боюсь. Бояться было легко: сеть на стенах дышала, и через её нити, оттуда, снизу, на меня во второй раз в жизни смотрело то, что старше горы. Только теперь между нами не было трёхсотлетнего контура толщиной в крепостную стену.

[Неизвестный источник относится к вам: узнавание]

И следом, впервые словами, если это можно назвать словами. Не звук. Строчка в интерфейсе, там, где всегда писала только система:

[оно ворует моё. останови вора. плата будет]

Система, помолчав, добавила от себя, мелко, как сноску:

[Рекомендация: торговаться]

Глава 22

Ночью в лагере совещались взрослые, а я лежал в трёх шагах, официально спал и вёл собственное совещание с самим собой.

Расклад по данным Ирэн выходил такой: сеть тянет силу из якоря и из пойманных людей и сливает в накопитель. Накопитель на семьдесят четыре процента. При сотне произойдёт одно из двух: либо неизвестный мастер получит запас, с которым его не остановит и столичная Гильдия, либо, если Корвус прав в худших подозрениях, накопитель разрядят в якорь и снесут печать, чтобы поймать освободившегося хозяина в свою упряжь. Идиотский план? Безусловно. Кольцо с утечкой тоже было идиотским, что не мешало ему убивать.

— Резать сеть нельзя, — глухо говорил Корвус. — Она с якорем срослась. Дёрнем, посыплется печать.

— Ждать столичных две недели, — отвечала Ирэн. — Накопитель дойдёт раньше. Считай.

— Тогда бьём мастера. Найдём, где сидит... — сказал Корвус.

— Он сидит внутри, за сетью, и слышит её, как паук паутину. Мы туда шага не сделаем незамеченными, — ответила Ирэн.

Незамеченными. Я лежал и смотрел в звёзды. В лагере находился один человек, у которого противодействие чужому восприятию было прокачано девятью тысячами ночных повторений до состояния второй кожи. Этому человеку было шесть лет, и его мама спала рядом.

А ещё у этого человека было предложение сделки от заинтересованной стороны возрастом триста плюс лет.

Я взвесил всё, как учил папа-физик: честно, с записью допущений. Допущение первое: хозяин не врёт, и вор ему враг. Проверяемо: система читала его «узнавание» и «любопытство», но ни разу не прочла [ложь]. Допущение второе: «плата будет» не означает «съем последним». Не проверяемо. Допущение третье: если не сделать ничего, накопитель дойдёт до ста, и тогда варианты кончатся у всех, включая маму в трёх шагах от меня.

Третье допущение решало.

Я потянулся восприятием вниз, сквозь камень, к тому, что ждало, и впервые заговорил первым:

«Условия. Ты не трогаешь людей на тракте. Никогда больше. Дань отменяется. Взамен я глушу вора и его сеть».

Пауза была длинной, как геологическая эпоха. Потом:

[дорога скучна без дани. но триста лет в цепи скучнее. согласие. добавка: вора отдашь мне]

«Вора отдам Гильдии».

[гильдия отдаст его верёвке. верёвка это быстро. скучно. отдай мне]

Я подумал про пустые телеги и про двадцать человек, слитых в накопитель.

«По результату», - сказал я, и где-то под горой то, что старше горы, издало звук, который система, поколебавшись, записала как:

[смех]

Глава 23

План я сдал Ирэн утром, завернув в детскую упаковку: «а пусть дядя Корвус пошумит с той стороны, а сеть, наверное, можно не резать, а перекормить, мамка так клещей выжигает». Ирэн выслушала клещей с каменным лицом, сказала «выйди» и через час объявила диспозицию, в которой Корвус шумел с северного входа, стражи держали лаз, а «травница с сыном» отводились в тыл, к лошадям.

В тыл так в тыл. От лошадей до лаза было четыреста шагов, для Тихого колдовства десятого уровня расстояние рабочее.

Началось на закате. Корвус ударил с севера честной боевой землёй, гулко, на всю гору, и сеть на стенах лаза вспыхнула, разворачиваясь навстречу: мастер принял бой там, где его приглашали принять. А я сел у лошадей, закрыл глаза и пошёл по нитям.

Сеть была кустарная. Я знал её школу, я уже выжег её младшую сестру в купеческом сундуке, и я знал, где такие поделки текут: на стыках контуров. Только теперь я не лил ману, своей не хватило бы и на узел. Я делал то, о чём договорился ночью: открывал стыки. А в открытые стыки, снизу, из-под горы, било то, чему триста лет не давали бить.

Хозяин не разрушал сеть. Он пил её. Через мои аккуратные дырочки, узел за узлом, он высасывал из накопителя своё украденное время, и заполнение падало у меня на глазах: семьдесят четыре, семьдесят, шестьдесят один...

На сорока трёх мастер понял, что его грабят.

Сеть взвыла и хлестнула по единственному чужому присутствию, которое смогла нащупать: по цепочке моих вскрытий, назад, к источнику. Ко мне.

[Вы подверглись воздействию: Обратный поиск (ур. 14). Тихое колдовство (ур. 10): противодействие...]

Строчка мигала. Четырнадцатый против десятого. Я держал, как держат дверь плечом, чувствуя, как чужое внимание продавливает навык, и уже понимая, что не удержу, и тут снизу, по тем же нитям, навстречу поиску поднялось внимание другого калибра. Старое, спокойное, беспредельное, как сама гора.

Поиск смяло. Не отбило. Смяло, как муху газетой.

[Обратный поиск: источник подавлен]

[Заполнение накопителя: 12%... 4%... 0%]

А потом гора вздохнула. По-настоящему, всем массивом, так, что лошади присели, а с дальних склонов поехали осыпи. Из лаза, с северного входа, отовсюду выдохнуло тёплым, и сеть на стенах осыпалась ржавой трухой.

В наступившей тишине я услышал, как Корвус на северной стороне очень грязно и очень счастливо ругается: живой.

[до вора семьдесят шагов от северного входа. он оглушён. плата: за тобой должок в мою пользу, маленький вор чужих заклинаний. долги я помню триста лет]

[Скрытое достижение: «Сделка с горой». Интрига: ур. 3 → ур. 5]

Должок. Ну конечно. Бесплатным в этом мире был только пряник Бомбара, и то один раз.

Глава 24

Вора взяли через час, в семидесяти шагах от северного входа, оглушённого и придавленного, с ювелирной точностью, каменной плитой поперёк ног: гора выдала товар лицом и с упаковкой.

Я его увидел, когда стражи выволокли тело к кострам, и осмотр сложил последний кусок:

[Мэтр Корвус... ]

Нет. Выдохнул. Не Корвус.

[Гельд, бывший подмастерье Гильдии (исключён). Ур. 26. Класс: маг (жизнь, искажённая школа). Состояние: истощение, перелом голеней. Известные работы: амулеты «удачи» (партия, 40 шт.)]

Партия сорок штук. Исключённый подмастерье, который двадцать лет варил проклятые побрякушки по трактирам, накопил на них силёнок и знаний ровно столько, чтобы найти в старых бумагах якорь и решить, что триста лет чужой работы можно снять как сливки. Не тёмный властелин. Халтурщик, доросший до катастрофы. Почему-то от этого было страшнее, чем от властелина.

Ирэн допрашивала его до полуночи и вышла от него постаревшей.

— Он не знал, что печать держит, — сказала она Корвусу, не заметив меня в тени у костра, или заметив и не посчитав нужным гнать. — Он думал, там просто склад силы. Двадцать человек слил в накопитель и не знал.

— Верёвка, — сказал Корвус.

— Верёвка, — согласилась Ирэн. — Столица утвердит.

«Верёвка это быстро. Скучно. Отдай мне». Я сидел у костра, смотрел в огонь, и должок ворочался во мне, как проглоченный камень. По результату, сказал я тогда. Результат лежал в палатке со сломанными ногами и, если верить осмотру, [состояние: ужас (перед горой)]. Он уже понял, рядом с чем колупался.

Я не отдал его. Хотите знать почему, потому что я хороший? Нет. Потому что в моей прошлой стране за меня такие вопросы решал суд, и это, как выяснилось, единственная привычка из прошлой жизни, которую я не готов был сдать даже горе. Верёвка так верёвка.

Ночью я сказал это вниз, сквозь камень, прямым текстом и приготовился торговаться.

[жаль]

пришло снизу. И, после паузы, длинной, оценивающей:

[принципы. у вора чужих заклинаний принципы. дороже платы. должок остаётся. расти, маленький. мне любопытно, во что]

— Взаимно, — сказал я вслух, в темноту.

У соседнего костра мать, не оборачиваясь, спросила:

— С кем разговариваешь, сын?

— С горой, мам, — ответил я.

— А. Ну поклонись ей от меня, — сказала травница Мила таким будничным тоном, что я понял: этой женщине я когда-нибудь расскажу всё, и она кивнёт и спросит, мыл ли я руки.

Глава 25

Обратно шли неделю: Ирэн завернула через Верхний Оствик, официально «опросить население», фактически, я подозреваю, посмотреть, из какой печи я такой выпекся.

Печь ей понравилась. Отец, увидев инспекцию во дворе кузни, вытер руки, выслушал казённое «ваш сын проявил себя» и спросил ровно один вопрос:

— Живой, здоровый?

— Живее нас всех, — сказала Ирэн, и они с отцом обменялись взглядом двух взрослых людей, вырастивших не то, что планировали, но довольных результатом.

Вечером в кузне отец выслушал мою версию, полную, без купюр, включая должок, и долго молчал, шуруя в горне.

— Гора, значит, — сказал он наконец. — Долги горе... Знаешь, что я тебе скажу, как кузнец. Хороший заказчик лучше плохого. Она слово держит?

— Триста лет держала. Печать не рвала, хоть щели были, — сказал я.

— Значит, держит. — Он повернулся. — А ты держи своё. Пообещал «по результату», сделал «по совести», и она это приняла и цену подняла. Учись, сын: с сильными торгуются не силой. Словом, которое не гнётся.

Официальный отчёт Ирэн я потом видел, спасибо осмотру и открытым папкам. Меня в нём не было. Совсем. Сеть «дестабилизировалась в ходе штурма», накопитель «разрядился в грунт», ученик такой-то «сопровождал наёмную травницу». Три строчки лжи от женщины, отчитавшей меня за враньё в письме.

— Несправедливо? — спросила Ирэн, поймав мой взгляд на папке, которую я «не читал».

— Правильно, — сказал я. — В столице читают отчёты.

— В столице, — согласилась Ирэн, — читают отчёты. И тех, кто в них слишком интересен. — Она закрыла папку.

— А девяносто один процент? — спросил я.

— Я не забыла и не объяснила. Разница есть. Пока я вижу одно: ты замечаешь то, чего не замечают другие, и используешь это не против нас. Этого достаточно, чтобы учить тебя. Недостаточно, чтобы отдавать столице на разбор.

Она постучала пальцем по обложке.

— Поэтому вопрос остаётся у меня. Ответ принесёшь, когда сам решишь. До тех пор я не спрашиваю вслух.

Она отодвинула папку.

— С осени перевожу тебя с общего потока. Официально: «отстающий, нуждается в отдельных занятиях». Заниматься будешь со мной. Отставать, — она чуть усмехнулась, — убедительно. Это приказ.

[Получен статус: личный ученик (скрытый)]

[Ирэн относится к вам: расчёт, любопытство, 11% тепла]

Одиннадцать процентов тепла. Система, ты считаешь тепло в процентах. Кто тебя писал, я хочу пожать этому человеку руку. Или что у него там.

Глава 26

Учебный год пошёл двухслойный, как всё в моей жизни.

Верхний слой: ученик Аль, официально не тянущий программу, дважды в неделю уныло плетётся на «дополнительные занятия» к магистрессе. Ученики сочувствовали, Ланка фыркала, потому что видела мой Толчок пятого уровня в деле, но правила игры уже понимала и фыркала молча.

Нижний слой начался с того, что Ирэн на первом же занятии положила передо мной лист и сказала:

—— Пиши. Всё, что умеешь делать маной, с уровнями, как ты их там у себя считаешь. Про то, как ты видишь контуры, я сегодня не спрашиваю. В остальном врать бессмысленно: я год смотрела.

Я написал. Не всё, осмотр и системные сообщения я оставил себе, но заклинания и навыки выложил честно. Ирэн читала список дважды, и её лицо делалось всё более казённым, что, как я уже выучил, означало у неё крайнюю степень изумления.

— Семь заклинаний. Подражанием, без наставника, без книг. — Она отложила лист. — Знаешь, в чём твоя проблема, ученик? У тебя ремесло без школы. Ты снял семь форм и заездил их до блеска, а почему они работают, не знаешь. Пока враги дурни, сойдёт. Первый же грамотный противник сложит твой зоопарк одной контрформой, потому что все семь ты держишь одинаковой хваткой.

Она была права так, что скулы свело. Я и сам чувствовал: система давала мне «что», но никогда «почему». Копипаста без понимания кода.

— Поэтому забудь про новые заклинания на год, — сказала Ирэн. — Год мы будем ломать твои семь и собирать заново, с теорией. Будет скучно, мелко и без единой красивой вспышки. Возражения?

— Одно. Можно ломать восемь? Я по дороге у Корвуса Каменную стену подсмотрел... — сказал я.

— Ученик.

— Молчу.

Год вышел ровно таким, как обещано: скучным, мелким и лучшим в обеих моих жизнях. Ирэн учила, как папа учил физике: от основания. Почему нить рвётся. Где в толчке живёт импульс. Отчего исцеление жрёт вдвое, если лечишь против хода крови. Система следила за этим безобразием с видимым одобрением:

[Малая искра: понимание структуры. Ур. 2 → ур. 4]

[Толчок: понимание структуры. Ур. 5 → ур. 7]

[Получен навык: Теория форм (ур. 1)]

Понимание структуры, оказывается, качало уровни не хуже тысячи повторений. Гринд и теория складывались, а не спорили.

Кто бы мог подумать. Кроме любого преподавателя в истории обеих вселенных.

Глава 27

Про седьмой год моей жизни рассказывать почти нечего, и это лучшая рекомендация году.

Я учился двуслойно, мёл двор Толчком, доводил Тихое колдовство под приглядом Ирэн, которая, узнав про навык, отнеслась к нему без ожидаемого ужаса: «армейская дисциплина маскировки, редкость, но не ересь, качай». Ланка взяла первое место потока и удержала. Тедрик на испытательном содержании внезапно выровнялся: без дядиных ожиданий за спиной из него полез неплохой, старательный середняк, и к весне он, буркнув, притащил Ланке новую склянку взамен той, треснутой, годичной давности. Ланка склянку приняла. Дети отходчивы, и слава богу.

Письма из дома приходили раз в месяц. Отец взял двух подмастерьев: баронский заказ на скобяное для перевальной заставы, которую спешно отстраивали, кормил кузню, как никогда. Мать писала про травы и в каждом письме, в самом конце, одной строчкой: «Гора стоит спокойно». Наш семейный шифр, означавший, что с той стороны должка новостей нет.

Гора и правда стояла спокойно. Контур под башней держал свои девяносто один, обозы ходили, дань не бралась. Раз в пару месяцев, ночами, я чувствовал на краю восприятия знакомое внимание: оно приходило, смотрело недолго, как смотрят на грядку, где растёт что-то любопытное, и уходило. Я привык. К чему только не привыкает человек, у которого в кредиторах геологический объект.

Единственная странность года случилась зимой, и я долго решал, записывать ли её в странности.

Система обновила формулировку. Раньше в шапке значилось: [Имя: Глеб (самоопределение) / Аль (данное)]. В одно декабрьское утро я открыл интерфейс и прочёл:

[Имя: Глеб-Аль. Синхронизация личности: 89%]

Синхронизация. Восемьдесят девять процентов чего с чем, спрашивается. Аспиранта с деревенским мальчишкой? Меня с телом? Меня с... нет, об этом думать не хотелось.

Я спросил напрямую, в пустоту, как спрашивал уже не раз: «Что ты такое?»

Система, как всегда, не ответила. Но впервые за семь лет мне показалось, что пауза перед отсутствием ответа была чуть длиннее обычного. Как будто на том конце подумали и решили: рано.

Глава 28

Гости из столицы приезжают в двух случаях: когда всё плохо и когда всё слишком хорошо. К нам приехали по второму поводу, и это оказалось хуже первого.

Звали его магистр Веллан, куратор северных отделений, и Гронхольм встал по стойке смирно за неделю до его прибытия. Формальный повод: плановая ревизия плюс «разбор инцидента на перевале Гримсток», год спустя, столичные жернова мелют медленно.

[Магистр Веллан. Ур. 52. Класс: недоступно. Состояние: недоступно]

Недоступно. Оба поля. Впервые осмотр упёрся не в предмет и не в древний контур, а в живого человека, и я почувствовал себя очень маленьким и очень заметным одновременно.

Веллан работал вежливо и страшно: три дня поднимал бумаги, опрашивал мэтров, гулял по башне, и там, где он проходил, контур наблюдения послушно разворачивался ему вслед, как подсолнух. На четвёртый день он спустился в кухонную кладовую и простоял час перед иллюзорной стеной. На пятый вызвал к себе учеников. Всех по очереди, по четверть часа, «беседа о успехах».

Моя четверть часа выглядела так. Веллан сидел, читал бумаги и минут пять меня не замечал. Потом поднял глаза:

— Аль из Верхнего Оствика. Последний на вступительном, отстающий, отдельные занятия. — Он отложил лист. — Скажи мне, отстающий, одну вещь. Год назад накопитель на перевале разрядился в грунт. В отчёте так и написано: в грунт. Я читал грунт на Гримстоке. Знаешь, что странно? Грунт пуст. Двадцать человеческих жизней не уходят в никуда, ученик. Они всегда где-то.

Он смотрел на меня, и я держал лицо на голых десяти уровнях Тихого колдовства, чувствуя, как что-то ощупывает края навыка. Не ломая. Примеряясь.

— Я в грунтах не разбираюсь, господин магистр, — сказал я. — Я по травам больше. С мамкой.

— По травам, — повторил Веллан. И улыбнулся так, что мне захотелось обратно на перевал, под обвал, там было понятнее. — Знаешь, кого ты мне напоминаешь, травник? Была одна старая практика, до ордена ещё. Детей с несозревшим даром отдавали в услужение древним силам, и сила растила их под себя. Заклинания у таких липли с одного взгляда, чужой глаз с них соскальзывал, а в бумагах они всегда, всегда были последними в списках. Их звали должниками. — Он снова взял бумаги. — Сказки, конечно. Иди, отстающий. Пока иди.

Я вышел ровным шагом, дошёл до дормитория, сел на тюфяк, и только тогда система, молчавшая всю беседу, выдала строчку, которую копила, видимо, из деликатности:

[Магистр Веллан относится к вам: узнавание]

Узнавание. То же слово, которым она год назад описала взгляд из-под горы.

Так. Кажется, «достаточным» перестало быть достаточным.

Глава 29

Веллан пробыл в Гронхольме ещё четыре дня, и все четыре дня я жил образцовой жизнью отстающего: путал руны, ронял склянки, получил от Липпа выговор за кляксу. Кляксу я готовил минут десять, добиваясь естественной формы.

Уехал он буднично, без прощальных бесед. Только у ворот, уже с седла, обвёл двор взглядом, зацепил меня, метущего листья вручную, метлой, без единого Толчка, и сказал Ирэн:

— Хорошее у вас отделение, магистресса. Тихое. Берегите тишину.

Когда пыль за конём осела, Ирэн вызвала меня к себе и долго молчала над бумагами.

— Он ничего не нашёл, — сказала она наконец. — И это худший исход. Веллан из тех, кто возвращается к ненайденному. Год, может, два у нас есть. За это время ты должен перестать быть загадкой, которую видно. А стать? Скучным фактом. Способный провинциал, разобранный по косточкам, с понятной биографией. Такие досье закрывают и забывают. — Она подвинула мне лист. — Прошение о летнем отпуске к семье. Подпиши. Твоя мать пишет, что в этом году хороший сбор жгун-корня, и ей нужны руки.

Я взял письмо. Мать действительно писала про жгун-корень. А в самом конце, привычной последней строчкой, стояло не привычное. «Гора стоит неспокойно, сын. Ждёт».

Ирэн смотрела на меня поверх бумаг:

— Твоя мать всегда пишет о геологии?

— У нас вся семья хозяйственная, — ответил я.

— Езжай, — сказала Ирэн. — И, ученик. Что бы там ни ждало. Помни, с кем ты уже в расчёте, а кому должен. Не путай.

Глава 30

Домой я добрался с попутным обозом за четыре дня, сутки честно копал с матерью жгун-корень, а на третью ночь ушёл к перевалу. Официально: за ночным сбором лунницы, которая, чистая правда, цветёт в темноте. Мать собрала мне котомку, положила сверху лепёшку и сказала только:

— Кланяйся.

Тропу мне показали. Не знаком, не голосом: просто там, где я собирался свернуть неправильно, из осыпи вырастал удобный уступ, а неправильный поворот оказывался перегорожен свежим камнепадом. Гора вела гостя, как хозяйка ведёт в комнаты, и через два часа я стоял перед трещиной в скале, которой на этом склоне отродясь не было.

Внутри был не грот. Внутри была комната: тёсаные стены, ниша, а в нише то, ради чего меня звали. Свёрток вощёной кожи и поверх него кольцо.

[давно жду. садись, маленький должник. разговор будет про проценты]

Я думал, должен я.

[должен. потому и даю. голому должнику нечем платить. я вкладываюсь в тебя, как ваши менялы в караван: снарядить, чтобы вернулся с прибылью. это не подарок и не плата. это инструмент. бери]

Я взял кольцо первым. Тёмный камень, не металл, гладкий, тёплый, как галька с летнего берега.

[Кольцо глубинного истока]

[Древний артефакт (малый). Хранит до 40 ед. маны. Медленно наполняется из окружения: +1 ед./час. Побочное свойство: приглушает магический след носителя]

[Внимание: артефакт настроится на первого владельца. Настройка необратима]

Сорок единиц. Мой собственный резерв к восьми годам дополз до пятидесяти шести. Эта галька почти удваивала меня, наполнялась сама и вдобавок работала на пару с Тихим колдовством. Для магистра безделица. Для ребёнка чит.

Свёрток я разворачивал дольше, чем следовало: руки не слушались. Внутри лежала книга. Не гильдейский том, другая: страницы из тонкого рогового листа, письмо столбцами, вязью, которой я не знал.

[«Основания плетений». Трактат орденской школы (утраченная традиция). Язык: старое письмо севера. Ваше знание языка: 0%]

[Содержание: теория построения заклинаний из первичных нитей. Разбор, разъятие и пересборка форм. Создание собственных плетений]

— Это же орденское, — сказал я. — Тех, кто тебя запечатал.

[их. они умели строить, а не переписывать, как нынешние. книгу нёс их мастер, когда шёл ставить второй якорь. якорь поставил. обратно не дошёл, гора крута. книга лежала. теперь понесёшь ты]

— Почему мне? — спросил я.

[потому что ты уже воруешь заклинания взглядом, а это половина их искусства. вторая половина здесь. и потому, что должник с их знанием вернёт долг интереснее. условие одно: книгу не показывать никому, пока не прочтёшь всю. нынешние отберут и запрут, они умеют только запирать]

Я надел кольцо. Камень потеплел, и по руке прошло, как будто в жилу впаяли вторую, тонкую.

[Кольцо глубинного истока: настройка завершена. Владелец: Глеб-Аль]

[Мудрость +1]

— Проценты, значит, — сказал я. — А тело долга когда предъявишь?

[когда дорастёшь его поднять. иди, маленький. лунницу не забудь, мать ждёт травы, а не сказок]

Глава 31

Проблема нарисовалась сразу и была написана прямым текстом: [ваше знание языка: 0%].

Книга на мёртвом языке. Без словаря, без учителя, без права кому-либо её показать. Прошлый я на этом месте пошёл бы искать научного руководителя. Нынешний сел и стал думать, что у него есть.

Есть система, которая переводит суть в моих же строчках интерфейса: название трактата она мне выдала по-русски, значит, читать письмо она умеет. Делиться переводом не спешила: на прямой запрос выдала только [Рекомендация: изучать самостоятельно. Усвоенное превосходит переданное]. Педагог нашёлся. Но лазейку она оставила, и я нащупал её на третий вечер: если долго смотреть на один столбец, честно пытаясь разобрать, система подсвечивала угаданное.

[Знак опознан: «нить». Знание языка: 0% → 1%]

Один процент за вечер работы. Двадцать лет универа приучили меня к худшим курсам обмена.

Дальше пошло ремесло. Я расчертил бересту под словарь, выписывал знаки, искал повторы. Старое письмо оказалось логичным, как хороший код: корень-знак плюс модификаторы. «Нить», «узел», «ток», «замок». К концу лета словарь занимал шесть берестяных листов, а строка выросла до:

[Знание языка: 14%]

[Интеллект +1]

[Получен навык: Старое письмо севера (ур. 2)]

Четырнадцати процентов хватило, чтобы со скрипом, по слову, разобрать первую страницу первой части. И эта страница легла на меня, как ведро колодезной воды.

«Нынешние переписывают форму с формы, как дитя срисовывает букву, не зная звука. Мы же говорим: всякое плетение стоит на нитях, нитей же первичных счётом девять, и знающий девять построит любую форму сам, а чужую разымет до основания».

Девять первичных нитей. Вся магия этого мира, все двести четырнадцать контуров башни, все мои краденые заклинания собирались из девяти базовых элементов, как вся моя прошлая наука из горстки фундаментальных взаимодействий. Гильдия учила срисовывать иероглифы. Орден знал алфавит.

Я сидел над страницей до рассвета, и кольцо на пальце тихо грелось, доливая в меня ману взамен сожжённой на подсветку знаков.

[Теория форм: ур. 2 → ур. 3]

— Ты знал, что мне даёшь, — сказал я в сторону перевала.

Перевал не ответил. Хозяйственный он у нас. Вкладывается.

Глава 32

Осенью я вернулся в Гронхольм с книгой на дне сундука, завёрнутой в промасленную холстину под слоем сушёного желтеня: любопытный нос упирался в запах травницыного хозяйства и дальше не лез. Кольцо ехало открыто, на бечёвке рядом с Ланкиным амулетом. Лучший способ спрятать артефакт: повесить его рядом с деревяшкой и назвать «от мамки, от сглазу».

Учебная жизнь потекла прежняя, двухслойная, только нижних слоёв стало два. Днём Ирэн разбирала со мной гильдейскую теорию, ночами я разбирал орденскую, и очень быстро выяснилось, что вторая объясняет первую, как физика объясняет инженерные таблицы.

Вот Толчок. Ирэн год ставила мне его «правильную гильдейскую форму», семь узлов, заучить и не трогать. Книга сказала иначе: в Толчке три нити, «ток», «направление», «предел», а четыре узла из семи это подпорки для тех, кто нитей не видит. Я убрал подпорки. Осторожно, по одной, неделями, проверяя каждую на пустыре за дровяным сараем, где по вечерам «помогал завхозу».

[Толчок: структура упрощена. Ур. 7 → ур. 8. Расход маны снижен на треть]

[Теория форм: ур. 3 → ур. 5]

Треть расхода. На моём воробьином резерве это была не оптимизация, это была новая жизнь. Я прошёлся тем же гребнем по всему зоопарку: Светлячок ужался до двух нитей, Водяная нить до трёх, Малое исцеление, самое сложное, худело медленно и неохотно, но худело.

[Малое исцеление: ур. 8 → ур. 9]

[Мана: 56 → 61]

[Интеллект +1. Мудрость +1]

Прокол случился зимой, и поймала меня, конечно, Ирэн. На занятии она поставила задачу: удержать учебный щит под её медленным давлением. Я держал по-гильдейски, честной заученной формой, но когда давление подошло к пределу, руки сами, без спроса, перебрали в щите нити, сбросив лишний узел. Щит выстоял. Ирэн отняла ладонь и долго смотрела не на меня, на щит.

— Эту связку не учат, — сказала она. — Её нет в программе. Её нет в книгах нашего крыла. Где взял?

— Само вышло, госпожа магистресса. Со страху, — ответил я.

Строчку [ложь], которую она не видела, а я видел, мы оба вежливо оставили висеть в воздухе.

— Со страху, — повторила Ирэн. — Знаешь, ученик, что меня в тебе успокаивает? Ты врёшь мне только о том, как. Никогда о том, зачем. — Она вернула щиту давление. — Держи. И эту свою «со страху» связку отработай до автоматизма, раз уж она само выходит. Пригодится.

Глава 33

К весне я дочитал вторую часть трактата, «разъятие», и упёрся в третью, ради которой, подозреваю, всё и затевалось: «построение». Создание заклинания с нуля, из девяти нитей, под задачу.

«Не бери великого, - писал орденский мастер, и я к тому времени читал его почти свободно, на сорока процентах языка. - Первое плетение строй малым и нужным, как первый горшок лепят под кашу, не под алтарь».

Малое и нужное я искал две недели и нашёл, как водится, под ногами. Ученическая болячка: ночью в дормитории не почитаешь, Светлячок, даже невидимый глазу, отлично видел дежурный контур наблюдения, реагировавший на всплеск маны. А читать хотелось. Задача: свет, который не свет для контура.

Я строил его месяц. Три нити: «ток» тоньше волоса, «предел», запертый в ладони, и «покой», девятая нить, которую книга называла самой скользкой, она гасила рябь маны вокруг плетения. Семнадцать сборок развалились у меня в пальцах. Восемнадцатая зажглась и повисла над страницей: тусклый, ровный, глухой огонёк.

[Создано новое заклинание: Слепой свет (ур. 1). Авторское плетение]

[Скрытое достижение: «Первый горшок». Интеллект +1, Мудрость +1]

[Теория форм: ур. 5 → ур. 6]

Контур наблюдения проплыл сквозь дормиторий и не шелохнулся. Я лежал под одеялом, светил своим, собственным, первым, и улыбался, как дурак. В прошлой жизни у меня была почти диссертация и ноль вещей, сделанных руками с нуля. В этой мне восемь, и у меня есть горшок под кашу.

Проверку боем горшок прошёл через месяц, буднично. Ланка притащилась ко мне за полночь, зарёванная: письмо из дома, мельница горела, отстояли, но отец расшибся, и в письме мельничиха наворотила такого, что не понять, жив ли. Ланка перечитывала его весь вечер по памяти и уже не помнила, что там на самом деле, а что она себе накрутила.

— Сядь, — сказал я. — Читаем вместе. Медленно.

Слепой свет повис над мятым листом. Дежурный контур прошёл над нами дважды и дважды ничего не увидел. Мы разобрали письмо по строчке: перелом ноги, лекарь был, мука цела. К концу Ланка дышала ровно, а на кривой приписке мельничихи «отец велел кланяться грамотейке» даже фыркнула.

— Тёплый у тебя огонёк, — сказала она, засыпая сидя. — У всех белый, а у тебя тёплый. Сам сделал, да?

— Сам, — ответил я.

— Ну вот. А говорил, отстающий.

[Ланка относится к вам: полное доверие]

А через перевалы, из-под горы, донеслось короткое, довольное, как щелчок счётов у менялы:

[проценты капают]

Глава 34

После случая со щитом я неделю ждал последствий и дождался ровно противоположного тому, чего боялся.

Ирэн не стала копать именно этот случай. Вопрос о девяноста одном проценте никуда не делся. Для самовольной перестройки формы она нашла отдельное объяснение в рамках своей науки. На следующем занятии она положила передо мной старый том «О диких дарованиях» с закладкой на главе про интуитивную магию.

— Читай. Это про таких, как ты. Раз в поколение попадается ребёнок, у которого руки перебирают форму раньше головы. Гильдия таких зовёт дикарями и не любит: интуиция вещь ненадёжная, сегодня она сбрасывает лишний узел, завтра сбрасывает нужный, и ты без пальцев. Поэтому правило: всё, что у тебя выходит «само», ты немедленно замораживаешь и разбираешь со мной по канону. Само в бою не работает.

Работает, хотел сказать я, ещё как работает, если за «само» стоят три месяца ночного черчения. Не сказал. Версия «дикарь» была подарком, но не ответом на всё. Она объясняла одну часть моих странностей: неканонические связки, слишком быстро снятые формы, решения, которые руки находили раньше объяснения. Остальное Ирэн не забыла. Она решила не спрашивать.

— Понял, госпожа магистресса. Замораживать и разбирать, — сказал я.

— И вот ещё, — она забрала том. — Дикарей столица любит забирать на изучение. Веллану про твою интуицию знать незачем. На людях колдуй каноном, узел в узел, скучно. Своё оставляй для этих стен.

Она не думала, что разгадала меня. Она дала безопасной части моих странностей имя и учила держать её в этих стенах. Я показывал ей витрину, тщательно собранную из канона с одной дозированной «странностью» в месяц, чтобы дикарь оставался дикарём, а не превращался в загадку. Настоящая работа шла ночами, и там за месяц случилось вот что:

[Знание языка: 40% → 52%]

[Слепой свет: ур. 1 → ур. 3]

[Кольцо глубинного истока: синхронизация с владельцем 100%. Скорость наполнения: +1 → +2 ед./час]

Кольцо, обжившись на пальце, стало наполняться вдвое быстрей, а трактат раскрыл в третьей части раздел, от которого у меня зачесались руки: «плетения парные, где вторая нить лежит в предмете». Магия, разложенная между магом и артефактом. Заготовка хранится в предмете, маг платит только за спуск.

У меня был предмет. Сорок единиц ёмкости, приглушающий след, намертво настроенный на меня.

Я две недели строил и на исходе второй собрал:

[Создано новое заклинание: Спящий толчок (ур. 1). Авторское плетение. Заготовка размещается в Кольце глубинного истока. Активация: мысленная команда. Время спуска: мгновенно]

Толчок восьмого уровня, взведённый заранее, сидящий в кольце и срывающийся быстрее, чем я успею моргнуть. Оружие последнего шанса для ребёнка, которого взрослый противник всегда опередит в честном касте.

Я взвёл заготовку и с тех пор ходил заряженным.

Глава 35

В конце весны в Гронхольм пришла беда, никак не связанная ни с горой, ни с магией: с южными баржами приплыла жёлтая лихорадка.

Нижний город слёг за неделю. Гильдия по договору с магистратом развернула лечебню в складах у пристани, и туда согнали всех: мэтров, старших учеников, зельеваров. Младших не пускали, но у младших была лазейка: подсобные работы, вода, дрова, стирка. Мы с Ланкой записались в первый день, она из своего мельниковского упрямства, я по холодному расчёту: лечебня это сотни больных, а моё Малое исцеление девятый уровень и упирается в потолок на здоровых учениках со ссадинами.

Расчёт оказался дрянным, и понял я это в первый же вечер, таская воду между рядами лежанок. Расчёт не учитывал, что у сотен больных есть лица.

[Грузчик Ном. Состояние: жёлтая лихорадка (день 6). Прогноз: неблагоприятный]

[Девочка, ~4 года. Состояние: жёлтая лихорадка (день 3), обезвоживание]

[Прачка Тильда. Состояние: выздоровление]

Осмотр читал прогнозы, и я шёл вдоль рядов, как вдоль ленты новостей, которые никому не мог пересказать. Лихорадку моё исцеление не брало: болезнь, не рана. Но обезвоживание, судороги, вторичные воспаления, всё то, от чего здесь умирали чаще, чем от самой лихорадки, это была механика, а механику я чинить умел.

Ночами, разнося воду, я работал. Водяная нить, которой я «доливал кружки», несла в себе вторую, тонкую нить исцеления, вплетённую по орденской книге так, что снаружи заклинание читалось как бытовое. Кольцо отдавало свои сорок единиц за ночь досуха и к вечеру набирало заново. Никаких чудес, никаких воскрешений: просто у тех рядов, где чаще ходил тихий водонос, [прогноз: неблагоприятный] сползал в [прогноз: неопределённый], а неопределённый в [выздоровление].

[Малое исцеление: ур. 9 → ур. 11]

[Водяная нить: ур. 4 → ур. 6]

[Выносливость +2. Мудрость +1]

[Получен навык: Врачевание (ур. 1)]

Через две недели лечебню посетил магистрат считать смертность, и Бомбар, водивший чиновника по рядам, вслух удивился, что у пристанской стороны мрут вдвое реже, чем у складской, «хотя лежат вперемешку». Чиновник записал «промысел Ильвы». Бомбар покосился на ряды, на вёдра, на меня с коромыслом и ничего не сказал. У Бомбара, напомню, обет молчания был профессиональной привычкой.

А на девятнадцатый день слегла Ланка.

Глава 36

Её уложили в мэтрском углу лечебни, как ученицу Гильдии, и Липп с Бомбаром сделали всё по канону: зелья, охлаждающие плетения, дежурство. Канон работал как всегда: смертность каноном держали на «двое из десяти». Я стоял у её лежанки и читал:

[Ланка. Состояние: жёлтая лихорадка (день 2). Течение: тяжёлое. Прогноз: неопределённый]

Неопределённый. Монетка в воздухе.

Той ночью я впервые нарушил собственное правило безопасности осознанно и полностью. Сел у её изголовья, официально «подежурить, мы земляки», дождался, пока дежурный мэтр уйдёт на обход, и развернул над Ланкой всё, что имел, без маскировки под водоноса.

И упёрся. Лихорадка была не механикой. Осмотр показывал её как процесс, тонкую жёлтую нить, вплетённую в само течение жизни, и моё исцеление одиннадцатого уровня скользило по этой нити, как пальцы по мокрому стеклу. Гильдейский канон тут был честен: болезнь не лечат, болезнь пережидают.

Я сидел, смотрел на жёлтую нить и вспоминал книгу. «Всякое плетение разымается до основания». Плетение. Осмотр показывал болезнь той же грамматикой, что заклинания: нить, ток, узлы. А что у нас делают с чужим враждебным плетением по третьей части трактата? Его не пересиливают. В него вплетают «предел».

Я строил конструкцию до рассвета, прямо по живому, сборка за сборкой, и это было как паять под током. «Предел», запирающий жёлтой нити ход в новые узлы. «Покой», гасящий рябь, чтобы тело перестало жечь себя в ответ. И моё исцеление третьей нитью, не против болезни, а вдоль тела, латая то, что уже сожжено.

[Создано новое плетение: Удержание хвори (ур. 1). Авторское. Внимание: высокая сложность, расход маны непосилен для владельца]

Непосилен. Спасибо, знаю. Для того и кольцо: свои пятьдесят шесть плюс сорок из камня, и всё это, до звона в ушах, до серой мути в глазах, ушло в три нити над спящей Ланкой.

[Ланка. Течение: тяжёлое → умеренное]

[Мана: 2/61. Кольцо: 0/40]

[Врачевание: ур. 1 → ур. 3. Теория форм: ур. 6 → ур. 7]

Утром её лоб был мокрым и прохладным. Перелом. Монетка легла.

— Крепкая девка, мельницкая порода, — заключил Липп на обходе. — Ну и дежурный при ней, вон, серый весь. Иди спать, водонос, заслужил.

Я шёл через двор лечебни, держась за стены, пустой, как выпитое кольцо, и счастливый до глупого смеха. А у ворот стояла Ирэн, приехавшая с инспекцией смертности, и смотрела на меня долгим взглядом.

— Дикарь, — сказала она наконец с непонятной интонацией. — Всю ночь руку держал, что ли? Вы, деревенские, земляков не бросаете, это я уже выучила. Иди спать. Интуиция интуицией, а ноги у тебя заплетаются каноном.

Она видела вымотанного ребёнка у постели подруги. Этого было достаточно для любого, кто смотрел со стороны.

Я уже знал, что она не обманывалась. Она просто не стала превращать подозрение в факт.

Иногда лучшая маскировка строится на чужом решении не смотреть глубже.

Глава 37

Лихорадка выдохлась к середине лета, лечебню свернули, Ланку выписали худой, стриженой после болезни и злой на весь мир, что «провалялась самое интересное». Про ночь с тремя нитями она не знала и не узнала: для неё я был водоносом, который дежурил рядом. Пусть так и остаётся.

А у меня по итогам эпидемии образовалось три находки, и я разбирал их весь остаток лета.

Первая: Удержание хвори. Я перечертил его начисто, ужал с помощью книги на четверть и отработал сборку на кошках. В прямом смысле: гронхольмские дворовые коты болели своей кошачьей дрянью исправно, а благодарность выражали тем, что за мной теперь ходила процессия. Уголёк из родной кузни мог бы гордиться традицией.

[Удержание хвори: ур. 1 → ур. 3. Расход маны снижен]

Вторая: кольцо. В ночь Ланки, выпитое до дна, оно сделало то, чего в описании не значилось. Восстанавливаясь, оно первым делом отстроило не запас, а последнее ушедшее из него плетение: сутки спустя я обнаружил в камне готовую, взведённую копию Удержания хвори рядом со Спящим толчком.

[Кольцо глубинного истока: открыто свойство «Память истока». Артефакт запоминает последнее плетение, полностью проведённое через него, и может хранить одну его заготовку]

Артефакт учился. Малый, говорите, древний артефакт. Малый он был по ёмкости. По школе, его создавшей, он был из того же теста, что книга: вещь, сделанная людьми, которые понимали, что делают.

Третья находка была неприятной, и нашёл её не я. В конце лета Ирэн на занятии между делом положила передо мной лист: выписка из столичного циркуляра. Гильдия по итогам эпидемий в трёх северных городах запрашивала у отделений «сведения об аномалиях выздоровления» и списки «учеников и подмастерьев, отличившихся при лечебнях». Подпись под циркуляром я узнал раньше, чем дочитал: Веллан.

— Гронхольм отчитается, что аномалий не наблюдал, — ровно сказала Ирэн, забирая лист. — Смертность у нас была высокая, обычная, скорбная. Промысел Ильвы у пристани я в бумаги не понесла, магистратские записи не в нашем ведении. Но ты понял, к чему я это показала.

— Понял. Столица считает выздоровевших, — сказал я.

— Столица, — Ирэн аккуратно сложила лист, — считает всё. Такая у неё работа. Наша работа: быть скучными. У тебя это выходило прекрасно, пока ты не начал таскать воду в четыре раза усерднее нормы. Усердие, дикарь, тоже аномалия. Дозируй.

Для отчётов она по-прежнему держала версию о дикаре с добрым сердцем и деревенским упорством. Я уже знал, что это не вся её картина. Циркуляр она мне показала, значит, наше негласное соглашение оставалось в силе.

Я решил считать это авансом доверия. И дозировать.

Глава 38

Осенью, в первую же ночь после возвращения дормитория к учебному распорядку, гора предъявила процент.

[должник. работа. малая]

Я лежал, смотрел в потолок и слушал, как строчки складываются в то, что при желании можно было назвать письмом кредитора.

[по весне через перевал шли трое. не караван. копали у второго якоря. я осыпал тропу, они ушли. теперь они в твоём городе. я чую свои камни: у них обломок якорного тела, отбитый триста лет назад, из старых, из орденских развалин. обломок мал. в дурных руках он ключ к замку. найди. забери. верни горе]

Приметы?

[людей не различаю, вы все быстрые. камень различаю. поднесёшь руку близко, твоё кольцо его услышит: они одной крови]

А Гильдии сказать? Это их якорь, их печать...

[гильдия начнёт с бумаг. бумаги идут в столицу. в столице сидит тот, кто задаёт вопросы про грунт. хочешь его в своём городе снова?]

Аргументация у горы была безупречная, как обрыв. Не хочу.

Условия работы. Я ищу и сообщаю тебе где. Отбирать у взрослых людей краденое я не полезу: мне девять, у меня резерв меньше, чем у их лошади.

[найди и скажи. остальное моё. это спишет десятину долга]

Четверть.

[десятину]

Они копали у твоего якоря, а прозевал их ты. Я исправляю чужую... - я поискал слово из прошлой жизни, - чужой недосмотр. Пятую часть.

Пауза была долгой. Потом снизу пришло уже знакомое:

[смех]

[пятую. торгуешься лучше, чем колдуешь, маленький. это похвала: колдуешь ты уже прилично]

Связь стихла. Я лежал и раскладывал задачу. Трое чужих в городе на двадцать тысяч жителей, единственная примета: камень, который услышит кольцо на близком расстоянии. Значит, нужны места, где за неделю проходит весь город, и легальный повод стоять там ребёнку, подставляя руку под чужие сумки и карманы.

Рынок. Пристань. И храм Ильвы, где на осенние праздники подают воду входящим.

Я посмотрел на своё запястье, где рядом на бечёвке висели древний артефакт и Ланкина деревяшка «от сглазу», и мысленно извинился перед богиней за то, что собирался сделать её водоноса поисковой антенной.

[Интрига: ур. 5 → ур. 6]

Система, судя по строчке, богине уже всё простила.

Глава 39

Осенние праздники Ильвы шли девять дней, и все девять дней у ворот храма стояли водоносы, подавая входящим ковш «чистой встречи». Работа считалась богоугодной, детей на неё брали охотно, а после лечебни моя репутация водоноса и вовсе была нерушима, как якорный контур. Я записался на все девять дней, и жрец только умилился: набожный растёт мальчик.

Набожный мальчик стоял у ворот с ковшом, подавал воду и держал левую руку так, чтобы кольцо на бечёвке проходило в ладони от каждой сумы, котомки и пояса. Через ворота храма за праздники проходил, по моим прикидкам, каждый второй житель Гронхольма и все до единого приезжие: не зайти в храм на осеннюю Ильву в этом городе было так же подозрительно, как у нас в деревне не поздороваться со старостой.

Первые три дня дали богатый улов ложных срабатываний. Кольцо оказалось антенной чувствительной, но неразборчивой: оно теплело на всё каменное, в чём была хоть капля маны. На амулет паломницы из речной гальки, заговорённый деревенской бабкой до состояния «слегка живой». На точильный брусок стражника, который тот, оказывается, сто лет назад стянул с гильдейского склада, и брусок до сих пор помнил казённую метку. На вставную челюсть богатого шорника — вот тут я чуть не уронил ковш, и не спрашивайте.

Я вёл учёт на бересте, шифром из прошлой жизни: дата, час, сила отклика, примета носителя. Папа-физик одобрил бы методику. Папа-кузнец одобрил бы терпение. Система одобрила по-своему:

[Восприятие маны: ур. 7 → ур. 8. Условие: 500 актов различения близких сигнатур]

Пятьсот актов различения. Она опять проговорилась, как её доить, и я опять доил.

Настоящий отклик пришёл на шестой день, под вечер, и спутать его с гальками и челюстями было нельзя. Кольцо не потеплело — кольцо дёрнулось, как дёргается рука, узнавшая в толпе родню. Короткий, глубокий, костяной гул, от которого у меня заныло запястье.

[Обнаружен резонанс: родственная сигнатура (якорное тело). Расстояние: ~4 шага. Направление: определено]

Четыре шага. Я поднял глаза поверх ковша.

Передо мной стоял мужичок самого скучного вида: серый дорожный плащ, сапоги со стоптанными наружу каблуками, лицо из тех, что забываешь раньше, чем отвернёшься. Он принял ковш, выпил, кивнул и пошёл в храм, а осмотр тем временем дописывал строку:

[Ёрш (прозвище). Ур. 11. Класс: следопыт. Состояние: настороженность (хроническая, профессиональная)]

Камня при нём не было — резонанс шёл не от пояса, а от него самого, слабый, наведённый: так пахнет дымом человек, который час сидел у костра. Он носил обломок раньше. Долго. Значит, теперь камень лежал у кого-то из оставшихся двоих, а этот ходил в разведку — в том числе, надо полагать, вот в этот храм, к вот этой башне, торчащей над крышами.

Я подал следующему паломнику воду, не пролив ни капли. Годы, прожитые в этом теле, учат руки жить отдельно от новостей.

Ёрш вышел из храма через четверть часа, кинул в кружку жреца полмедяка и двинул вниз, к пристани. Идти за ним было нельзя: водонос на посту. Да и не нужно было идти. Я стоял, смотрел ему в спину и делал то, что умею лучше всего: считал. Разведчик заходит в храм у башни на шестой день праздников, когда толпа гуще всего. Живут они, стало быть, там, где толпа не удивляет никого. Пристань. Постоялые дворы у пристани, где за медяк не спрашивают имени, а за два забывают лицо.

Ночью я доложился вниз, сквозь камень, коротко, как учил отец разговаривать с заказчиком:

«Первый найден. Следопыт, ходил с камнем, теперь пустой. Живут у пристани. Остальных двоих и камень найду за два дня».

[хорошо ищешь, маленький. быстрее. камень стал нетерпеливым: я слышу, как он ворочается во сне. камни ворочаются к худу]

— Камни у тебя спят и ворочаются, — пробормотал я в тюфяк. — А мне потом объясняй магистрессе, откуда я всё знаю.

[объяснять не надо. надо, чтобы объясняли другие. ты умеешь]

Гора делала мне комплименты. Плохой знак: заказчик хвалит подрядчика перед тем, как урезать смету.

Глава 40

Пристань я закрыл за один день, и помог мне в этом, как ни смешно, купец Ортвин.

Его баржа стояла под разгрузкой, сам он орал на грузчиков голосом полкового барабана, а увидев меня, заорал радостно: «горное дитё» ходило у него в личных талисманах с той самой истории с карнизом. Я был обласкан, награждён сушёной грушей и, главное, получил легальное право час болтаться по пристани «поглядеть на баржу», таская за Ортвином его же учётную доску. Лучшая маскировка в мире: ребёнок при важном взрослом. Ребёнка при важном взрослом не видит никто.

Кольцо дёрнулось у третьего от воды постоялого двора, «Просоленный кот», дёрнулось глухо, сквозь стену: камень был внутри, наверху, и на этот раз — сам, не наведённым следом. Костяной гул шёл ровный, тяжёлый, и запястье ныло уже всерьёз.

[Резонанс: якорное тело (обломок). Расстояние: ~15 шагов, выше. Состояние обломка: активность растёт]

Активность растёт. У камня, который триста лет провалялся в орденских развалинах. Я запомнил формулировку и вечером, отпросившись у Ортвина, сделал круг мимо «Кота» ещё раз, уже пешком и с другой стороны, где двор. И там мне повезло так, как везёт только подготовленным: двое сидели у коновязи и негромко разговаривали. Тихое колдовство десятого уровня отлично глушит не только исходящее. Входящее оно, как выяснилось этим летом, умеет наоборот — вытягивать из шума.

[Кром. Ур. 14. Класс: наёмник (щит, топор). Состояние: скука, недоверие к нанимателю]

[Мэтресса Сольвейг. Ур. 24. Класс: маг (рунная школа, юг). Состояние: нетерпение. При себе: предмет с высокой концентрацией...]

Дальше осмотр не дописал, потому что мэтресса Сольвейг — сухая женщина с южным загаром и косой, уложенной вокруг головы, как швартовый конец, — на полуслове подняла голову и повела взглядом по двору. Не по мне. По двору вообще. Профессионально, как Ирэн после хлопка на экзамене.

[Вы подверглись воздействию: Чутьё на наблюдателя (ур. 8). Тихое колдовство: противодействие успешно]

Я досчитал до тридцати, ковыряя прутиком грязь у чужого забора, и ушёл, как уходят дети: внезапно и в сторону ближайшей лужи. А в голове уже лежали, разложенные по полочкам, обрывки разговора, выуженные до её взгляда.

«...ждать смены караула бессмысленно, контур не спит никогда...» — это Сольвейг.

«...тогда чего сидим третью неделю...» — это Кром.

«...того, что камень дозреет. Он должен вспомнить кладку. Кровь тянется к крови, но триста лет — это триста лет даже для камня...» — это снова Сольвейг.

Камень дозревает. Вспоминает кладку. Кровь тянется к крови. Я шёл через вечерний город, и картинка складывалась настолько ясная, что было почти обидно: никакой загадки. Обломок якоря — ключ, но ключ заржавевший. Они держат его при башне, в четверти версты от иллюзорной кладки с пропускным контуром «по гильдейской печати», и ждут, пока родство камня с якорем раскачается настолько, чтобы кладка приняла обломок за своего. Пропускной контур, доступ по печати. А обломок — старше любой печати. Он не подделка ключа. Он дедушка замка.

Ночью я выложил всё горе, полностью, включая «активность растёт».

[значит, скоро. когда камень вспомнит — они пойдут. слушай меня, маленький: к якорю их пускать нельзя. обломок у якоря в чужих руках — это не кража. это отмычка в моей цепи]

«В твоей цепи? Ты хочешь сказать — в цепи, которая тебя держит».

Пауза была короткой, но я её услышал.

[цепь, которую я согласилась носить, — моя цепь. триста лет назад мы договорились: орден и я. они умерли, договор остался. я не ломаю договоров. и не даю ломать другим]

Согласилась. Я лежал очень тихо. Триста лет все, от Ирэн до летописей, говорили «запечатали». А она сказала — договорились.

«Расскажешь?»

[дорастёшь — расскажу. сейчас работай. город — твой ход]

Глава 41

Мой ход я готовил двое суток, и это были двое суток чистой, беспримесной Интриги, от которой система урчала, как кот Уголёк на тёплой наковальне.

Задача формулировалась просто: Гильдия должна узнать о троих и о камне — не от меня, раньше, чем камень «дозреет», и так, чтобы засаду ставили взрослые, ур. 44 и ур. 31, а не ребёнок с воробьиным резервом. Сложность была в слове «не от меня». Аноним отпадал: Ирэн уже раз поймала меня на письме и почерк мой, будем честны, знала лучше родной матери. Ланка отпадала по определению. Оставался классический путь: чужие ноги, чужой рот, моя траектория.

Ноги нашлись у Ёрша. Следопыт, как всякий разведчик, ходил кругами, и один из кругов, я отследил, вёл его через гильдейскую лавку зелий: мэтресса Сольвейг третью неделю жгла состав против «каменной глухоты» — южане плохо переносят наш гранит, чистая правда, мать по такому же поводу поила возчиков на перевале. Состав варили из привозного корня, корень в Гронхольме держала только Гильдия, и покупки писались в лавочный журнал.

Рот нашёлся у Бомбара. Толстяк, помимо прочего, раз в неделю сверял лавочные журналы — хозяйственная повинность, которую все мэтры спихивали друг на друга, а Бомбар тянул безропотно. Оставалось сделать так, чтобы в этот раз он читал журнал внимательно.

Я зашёл с той стороны, с которой к Бомбару ходили все: с пряников. Точнее — с их отсутствия. В четверг, таская дрова мимо его лаборатории, я остановился, помялся и спросил самым честным деревенским голосом:

— Мэтр, а бывает трава, чтоб от камня глохли? Ну, чтоб человеку от гор худо?

— Каменная глухота, — машинально сказал Бомбар, не отрываясь от реторты. — Южная хворь. А тебе зачем, водонос?

— Да тётка на пристани, с юга, третью неделю зелье пьёт, а всё в храм не ходит, у ворот стоит. Я ей воду подавал, а она говорит: не могу, у вас башня гудит. — Я наморщил лоб. — Мэтр, а башни разве гудят?

Реторта в руках Бомбара застыла. Я смотрел на него снизу вверх, глазами ребёнка, который спросил про гудящую башню и уже думает про ужин, и видел, как за добродушным лбом тяжело, по-крестьянски, проворачивается мысль. Башня гудит. Для южного мага. Который третью неделю сидит у пристани и жжёт дорогой состав. Бомбар не знал слов «якорное тело» — вернее, знал, но обет молчания не давал ему их говорить. Думать обет не мешал.

— Гудят, — сказал Бомбар медленно. — Старые — гудят. Иди, малой, дрова стынут.

Дрова не стынут, мэтр. Но спорить я не стал.

Вечером того же дня Бомбар просидел час над лавочным журналом, а наутро дверь кабинета Ирэн закрылась за ним на два часа. Я в это время показательно путал руны у Липпа и получил выговор за кляксу — кляксу, между прочим, свежую, я их теперь держал в запасе, как отец держит заготовки.

[Интрига: ур. 6 → ур. 7]

[Скрытое достижение: «Слепой ход». Мудрость +1]

А ночью меня выдернула из сна строчка — не горы. Системы. Холодная, служебная, без запроса:

[Резонанс якорного тела: скачок активности. Оценка готовности: 90+%]

[Прогноз: попытка проникновения — в пределах двух суток]

Двое суток. Ирэн узнала сегодня. Успеет ли сорок четвёртый уровень развернуть засаду за двое суток, я не знал.

Зато я знал, что не имею права спрашивать.

Глава 42

Они пришли на вторую ночь, и Ирэн успела.

Об этом я узнал по косвенным признакам, как метеоролог узнаёт грозу: с вечера дежурства учеников на нижних этажах отменили «из-за мытья полов», контур наблюдения сменил рисунок обхода на плотный, кухонный, а Корвус, уехавший накануне «с инспекцией на север», не взял возок с бумагами. Корвус без бумаг был так же немыслим, как Корвус в засаде мыслим вполне.

Мне по всем правилам полагалось спать. Я и спал — тем специальным сном дежурного, которому меня выучила лечебня: тело лежит, дыхание ровное, восприятие висит на краю, растянутое до кухонного крыла. Дормиторий сопел. Башня ждала. И около полуночи внизу, у кладовой, костяной гул, к которому я привык за эти дни, как к тиканью часов, вдруг сорвался в другой регистр.

Дальше я слушал бой, как слушают радиоспектакль, и это было мучительно.

Хлопнула, распахиваясь, чужая руна — тяжёлая, южная, вбитая в пол сразу собранной, Сольвейг несла её взведённой, как я ношу Спящий толчок. Ответ Ирэн я не услышал — увидел: контур подавления всей башни мягко, страшно провернулся и осел вниз, на кухонное крыло, как ладонь на осиное гнездо. Заорал — даже сквозь этажи — Кром. Что-то грохнуло, покатилось, застыло.

А потом случилось то, из-за чего я перестал дышать по-настоящему.

[Резонанс якорного тела: критический. Обломок активирован принудительно]

[Иллюзорная кладка: пропускной контур — конфликт сигнатур. Целостность: падает]

Сольвейг, зажатая подавлением, сделала единственный оставшийся ход конченого игрока: разрядила недозревший камень в кладку силой, напролом. Дедушку замка били об замок. И замок — я видел это восприятием, распахнутым до боли, — держал чужую руну, держал подавление, держал всё, кроме одного: родного камня, кричащего с той стороны. Кладка не ломалась. Кладка сомневалась. А за кладкой, ниже, начинал поворачиваться, просыпаясь, сдерживающий контур, все его девяносто один процент, и я вдруг понял с ледяной ясностью, чем кончается «конфликт сигнатур» на пороге трёхсотлетней печати. Ничем хорошим. Ни для кого в радиусе города.

Расстояние от дормитория до кладовой — два этажа и коридор. Для Спящего толчка — вечность. Для того, что я сделал, расстояние не имело значения, потому что сделал не я.

Я просто открыл то, что умел открывать лучше всего на свете, — стык. Один-единственный стык между кладкой и контуром, ту щёлочку, сквозь которую год назад из репяной кладовой на меня посмотрели впервые. Открыл — и отошёл в сторону.

Снизу, из-под горы, за четыре дня пути, по цепи, которую она триста лет называла своей, поднялось внимание старого калибра. Оно прошло сквозь якорь, как хозяйка проходит в собственные сени, взяло кричащий обломок — я не подберу другого слова — за шиворот и сказало ему что-то короткое. На языке камней. Гул оборвался.

[Обломок якорного тела: активность — 0. Состояние: покой]

[Иллюзорная кладка: целостность восстановлена]

Внизу стало очень тихо, а потом я услышал голос Ирэн — ровный, казённый, значит, изумлённый до предела:

— Печать сама сбила вашу руну, мэтресса. Старая работа. Вяжите её, Корвус.

Официальная версия родилась на месте, сама, из чужой картины мира, и была лучше любой моей заготовки. Я лежал в тюфяке, мокрый, пустой — стык обошёлся мне в весь резерв до донышка, — и слушал, как внизу гремят кандалы с глушащими рунами.

[смотри-ка. открыл дверь и не вошёл. учишься, маленький]

«Плата?»

[пятая часть списана. и добавка от меня, не в счёт долга: ты сегодня был при том, как я держу договор. запомни, как это выглядит. пригодится, когда будешь решать, держать ли свои]

Глава 43

Разбирательство шло неделю, и всю неделю Гронхольм жил в состоянии учреждения, у которого в подвале случилась история, а в бумагах должна остаться погода.

Троих держали в караульном крыле порознь. Кром и Ёрш заговорили на второй день и наперебой: наёмник и следопыт, подряженные через посредника в южном порту, задаток вперёд, заказчика в глаза не видели. Сольвейг молчала шесть дней, а на седьмой, как пересказала мне Ланка со слов старших учеников — дормиторий знал всё всегда, — сказала одну фразу: «Вам же хуже, что взяли меня. Следующего вы не увидите». Осмотр, когда её проводили мимо двора, добавил от себя то, чего не было в протоколах:

[Мэтресса Сольвейг. Состояние: страх (не перед Гильдией)]

Не перед Гильдией. Перед заказчиком, надо полагать. Перед тем, кто нанимает рунных магов двадцать четвёртого уровня, как я нанимаю служку за медяк, и посылает их за триста лиг ковырять чужие печати.

Обломок якоря снесли вниз, за иллюзорную кладку, в «Хран.» — я почувствовал это вечером по тому, как костяной гул, к которому я привык за две недели, ушёл на глубину и растворился в ровном дыхании контура. Камень вернулся к цепи. Гора получила своё, я — свою пятую часть, и по всем законам жанра на этом месте полагалось выдохнуть.

Выдохнуть не давали две вещи.

Первая сидела в кабинете на третьем этаже. Ирэн вызвала меня в конце недели, официально — «за отставание», и полчаса честно гоняла по канону водяной нити. А потом, закрывая тетрадь, сказала без перехода:

— Бомбар говорит, ты спросил его про каменную глухоту за два дня до всего. Про южанку у храма, которой башня гудит.

— Тётка воду не брала, — сказал я. — Жалко тётку.

— Жалко тётку, — повторила Ирэн. Помолчала. — Знаешь, ученик, что я записала в отчёт? Что раскрытием мы обязаны бдительности мэтра Бомбара и исправности старых печатей. Это чистая правда, и она всех устроит. А знаешь, что я не записала? Что бдительность мэтра Бомбара второй раз за два года начинается с разговора с одним и тем же водоносом. — Она посмотрела на меня поверх бумаг. — Я не спрашиваю. Я считаю. И счёт у меня пока сходится в твою пользу. Следи, чтобы сходился и дальше. Иди.

Вторая вещь пришла ночью, с письмом и без письма разом. С письмом — от матери: про заготовку жгун-корня, про отцовских подмастерьев и последней строчкой, нашим шифром: «Гора стоит спокойно. А вот ты, сын, — нет. Я чувствую отсюда».

А без письма — строчкой, которая всплыла поверх темноты, когда я уже засыпал. Не горы. Системы. Той самой, что девять лет отвечала на вопрос «что ты такое» паузами разной длины.

[Синхронизация личности: 93%]

[Наблюдение продолжается. Оценка: благоприятная]

[Примечание: одиночный вор устранён. Собиратель ключей — нет]

Собиратель ключей. Я лежал, крутил на бечёвке тёплый камень кольца рядом с Ланкиной деревяшкой и раскладывал по полочкам то немногое, что имел. Кустарное кольцо в обозе — проба инструмента. Гельд с его сетью — проба якоря. Сольвейг с обломком — проба ключа. Три пробы за четыре года, все на одной цепи, и все — чужими, наёмными, расходными руками. Кто-то методичный, терпеливый и не бедный собирал отмычки к старым печатям севера. И где-то в столице сидел магистр пятьдесят второго уровня, который читал грунт и считал выздоровевших.

Совпадение? У меня был интерфейс, который не верил в совпадения. И девять лет, и шестьдесят три единицы маны, и должок геологическому объекту, и мама в четырёх днях пути от перевала.

— Достаточным, — сказал я в потолок. — Буду достаточным. Но, кажется, «достаточно» теперь другое число.

Где-то глубоко под башней, на краю восприятия, знакомое внимание шевельнулось — коротко, одобрительно. Как кузнец, услышавший, что заготовка перестала звенеть и начала звучать.

Глава 44

Новый учебный год начался с того, что нас пересчитали, перетасовали и объявили: отныне мы не «младшие», а «второй поток», что в переводе с гильдейского означало ровно одно - работы прибавится, пряников нет.

Программа выглядела так. Утром по-прежнему письмо и счёт, где я старательно поддерживал репутацию человека, который путает шестёрку с девяткой, если она вверх ногами. Днём - маноконтроль у Липпа, теперь групповой. Вечером - работы по башне, мой любимый предмет, не входящий в программу. А по средам добавилось новое: «начала стихийного соответствия», предмет, на который наш поток шёл с горящими глазами, потому что там обещали выяснить, кто из нас маг огня, а кто так, погулять вышел.

Групповой маноконтроль оказался упражнением под названием «хоровод», и я, услышав описание, чуть не зааплодировал. Одиннадцать учеников садятся в круг, берутся за руки и гоняют по кругу каплю маны: принял от соседа слева, провёл через себя, отдал соседу справа. Смысл по Липпу: «чуять чужую воду и не мутить свою». Смысл по мне: триста актов работы с чужой маной за занятие, легально, при свидетелях, с одобрения начальства. В прошлой жизни за такое брали деньги и называли это «практикум». Здесь это называлось «сядьте ровно и не хихикать».

— Мана, дети, это вода, — завёл Липп свою вечную песню. — А хоровод — это ручей. Кто ручей запрудит, тот у меня будет после занятий вёдра таскать.

Запруживал ручей стабильно Отто, мой сосед по дормиторию, сын пекаря, парень добрейший и широкий во всех измерениях. Мана застревала в нём, как телега в апрельской колее, и весь круг сидел и ждал, пока Отто, побагровев, протолкнёт каплю дальше. Слева от Отто сидела Ланка, у которой капля летела, как по льду. Справа - я, и вот тут начиналась моя личная, никому не видимая работа.

Потому что принять кое-как раздавленную, размазанную Оттову каплю и собрать её обратно в каплю, не показав, что ты её собрал, - это, доложу вам, упражнение. Гильдейский канон такого не предусматривал. Орденская книга называла это «выправлением тока» и относила к третьему году их обучения. Система относила к этому проще:

[Восприятие маны: ур. 8 - условие выполняется: 300 актов приёма искажённого тока]

[Прогресс: 218/300]

Я выправлял Оттову кашу обратно в каплю двадцать раз за занятие, отдавал дальше соседу и делал при этом лицо человека, который едва справился. Сосед справа, тощий городской парень по прозвищу Спичка, каждый раз шипел: «Ну ты и возишься, деревня». Я скорбно кивал. Возиться, Спичка, входила в мои должностные обязанности: отстающий, который передаёт каплю быстро и чисто, - это уже не отстающий, это вопросы.

Ирония положения была в том, что честно отстающим на хороводе я был бы, пожалуй, только в одном случае - если бы меня заставили работать в полную силу. Держать ток корявым ровно настолько, чтобы Липп морщился, но не подходил, - это ювелирная работа. Я тратил на неё больше внимания, чем на само упражнение. Аспирант Глеб Андреевич в такие минуты бурчал изнутри, что даже на военной кафедре не требовали маршировать одновременно плохо и строевым шагом.

Тедрик, к слову, сидел в хороводе напротив и работал старательно, как часы. Испытательное содержание сделало из казначеева племянника нечто, чего я не ожидал: середняка с амбициями середняка. Он больше не рвался быть первым - он смертельно боялся стать последним, и этот страх дисциплинировал его лучше любого репетитора. После занятия он подошёл к Отто и, глядя в сторону, буркнул:

— Ты каплю не дави. Ты её… ну… как тесто не мни. Пропускай.

— Как тесто? — оживился Отто, для которого тесто было родным языком.

— Как… — Тедрик замялся, потому что тесто в его доме видели только готовым. — Ну вот как он скажет.

И кивнул на меня. Я мысленно поднял бровь: надо же, запомнил, кто в прошлом году показывал господину казначею дорогу. Вслух сказал:

— Как опару. Она сама идёт, ей не мешать надо.

Отто просиял. На следующем хороводе капля прошла через него всего лишь как телега по просёлку, а не по пахоте, и Липп впервые за месяц не посмотрел в нашу сторону с тоской. Мелочь, а приятно. Система, кстати, мелочь тоже зачла, и вот это было уже интересно:

[Скрытое достижение: «Чужая опара». Получен опыт навыка: Наставничество (ур. 1)]

Наставничество. У неё был навык и на это. Я лежал вечером и думал, что где-то в недрах этой системы сидит полный реестр всего, что человек вообще может делать с другим человеком, и на всё заведён счётчик. Мысль была неуютная, как казённая мебель. Я решил обдумать её позже - лет через десять, когда вырасту и наберу уровней.

А пока счётчик Восприятия дощёлкал своё:

[Восприятие маны: ур. 8 - ур. 9]

Девятый уровень открыл мне в хороводе то, чего я раньше не видел: у каждого в кругу ток имел вкус. Не вкус даже - почерк. Ланкина капля шла звонко и чуть вприпрыжку. Оттова - вперевалку, добродушно. Тедрикова - аккуратно и с оглядкой, как человек идёт по чужому дому. Десять почерков, десять будущих магов, и я, читающий их, как классный журнал.

— Чего лыбишься, деревня? — шепнул Спичка.

— Ручей красивый, — честно сказал я.

Спичка покрутил пальцем у виска. Правильно сделал. Береги, Спичка, свою картину мира - она у тебя удобная.

Глава 45

Среда принесла нам стихийное соответствие, и поток гудел с самого подъёма. Ещё бы: сегодня выяснится, кто огонь, кто вода, а кто, как выразился Спичка, «грязь и к грязи тянется». Спичка ставил на себя-огня. Отто скромно надеялся на воду, «потому что тесто без воды никуда». Ланка молчала и грызла ноготь: первой ученице по законам жанра полагалось что-нибудь редкое, и она заранее боялась, что редкое заберут далеко.

Проверку вёл Бомбар. На стол выставили четыре чаши: с углями, с водой, с землёй и пустую, «для воздуха», что само по себе прекрасно - пустая чаша как учебное пособие, я бы у такого поставщика заказывал вагонами. Ученик подносил руку к каждой, Бомбар смотрел, как отзывается мана, и объявлял склонность.

Я сидел в очереди и читал орденскую книгу. Не буквально - наизусть, ту главу, где мастер прошёлся по стихийной теории с прямотой, от которой у меня в своё время дух захватило: «Стихий не существует. Существуют девять нитей, и у всякого мага три-четыре ложатся в руку легче прочих. Нынешние зовут это огнём или водой, как дитя зовёт грозу - сердитым небом». То есть вся сегодняшняя церемония с чашами измеряла, грубо говоря, какие нити у кого предустановлены. Полезное знание. Особенно если хочешь соврать.

А соврать было надо, потому что я к тому времени уже который год ровнял свои нити принудительно. Ночной гринд по книге выравнивает руку: «ток», «предел», «покой» лежали у меня одинаково послушно, и честная проверка выдала бы Бомбару картину «склонностей нет, ровный ко всему». Ровный ко всему - это, если верить тому же тому «О диких дарованиях», либо бездарь, либо аномалия. Бездарем я быть не мог: меня приняли. Оставалась аномалия, а аномалий у нас, напомню, коллекционировал магистр Веллан.

Так что к чашам я подошёл с домашней заготовкой: у углей дал маленький честный отклик, у воды - отклик побольше, у земли - самый живой, а у пустой чаши изобразил лёгкое недоумение, разделив его, кажется, со всем потоком.

— Земля с водицей, — объявил Бомбар. — Травницкая порода, всё по матери. Следующий.

По матери так по матери. Мать, узнай она, что её записали в объяснение всех моих странностей, потребовала бы процент.

Ланке выпал ожидаемый сюрприз: вода с воздухом, «редкое сочетание, столичное». Я видел, как она сжалась на слове «столичное», и как Бомбар, добрая душа, тут же загладил: «У нас в Гронхольме, между прочим, такое же у магистрессы». Ланка выдохнула. Тедрик получил землю и был доволен: земля - это стены, стены - это надёжно. Спичка получил воду и час не разговаривал ни с кем, включая себя. Отто получил огонь.

Огонь. Отто. Поток лёг. Бомбар долго смотрел то на чашу с углями, вспыхнувшими от Оттовой руки бодрым пекарским жаром, то на самого Отто, потом махнул рукой:

— А что. Печь — тоже огонь. Может, у нас первый в истории Гильдии боевой хлебопёк растёт.

Отто ходил гордый неделю. Я ходил задумчивый: система на его вспышку отреагировала строчкой [склонность: преобразование тепла, бытовая ветвь], и слово «ветвь» намекало, что классификация у неё куда богаче четырёх чашек. Когда-нибудь я вытрясу из неё полный каталог. Лет через десять. Очередь на «лет через десять» у меня росла быстрее маны.

Вечером начался мой личный практикум по стихии, которой не было в чашах, - по снегу. Первый снег лёг рано, завхоз выдал мне лопату и двор, и я две недели дотачивал Толчок до задачи «сдуть снег с дорожки, не сдув дорожку». Задача оказалась на порядок тоньше листьев: снег слоился, лип, а под ним прятался лёд, на котором я в первый же вечер отработал Малое исцеление на собственном копчике.

[Толчок: ур. 8 - ур. 9. Открыта модификация: веер]

[Малое исцеление: применено. Достоинство: не восстанавливается]

Вторую строчку я перечитал трижды. Система шутила. Со мной. Про копчик. Я так и не решил, радоваться или писать жалобу, и на всякий случай зафиксировал в берестяном журнале: «чувство юмора - подтверждено, адресность - подтверждена, уместность - спорная». Журнал наблюдений за системой я вёл с осени, там было уже сорок пунктов, и ни один мне ничего не объяснял.

А веер оказался золотом. Толчок, распущенный в плоскость, чистил дорожку одним движением, и я тут же прикрутил его мощность до бытовой, до «случайного ветерка», потому что дворник, за которым сами разлетаются сугробы, - это не дворник, это статья в столичном циркуляре. Завхоз, наблюдая мои успехи, выдал высшую похвалу, доступную завхозу:

— Ишь, наловчился. Возьму весной на крышу, желоба чистить.

Карьера, Глеб Андреевич. В той жизни - несданный кандидатский минимум, в этой - желоба. И знаете что? Желоба честнее.

Глава 46

К зимним замерам поток готовился, как к концу света, назначенному по расписанию. Замеры решали рейтинг, рейтинг решал содержание: первой тройке - прибавка и новые учебники, последней - «беседа о старании» у Ирэн. Беседы боялись больше, чем порки, потому что Ирэн не повышала голос, а от этого было только хуже.

У меня задача на замеры стояла особая, и я готовился к ней серьёзнее всех в потоке, хотя выглядело это ровно наоборот. Задача звучала так: показать рост. Не показать рост нельзя - отстающий, который два года не растёт, вылетает, и никакая магистресса не прикроет. Показать настоящий рост нельзя тем более. Значит, надо рассчитать траекторию: скромный, трогательный прогресс деревенского упрямца, на процент выше жалости, на два ниже интереса.

Я сел и честно, с бумажкой, построил себе кривую роста на три года вперёд. Замер резерва: показываем тридцать восемь из семидесяти - в прошлый раз было тридцать один, динамика есть, восторгов нет. Точность форм: искра со второй попытки, нить с третьей, толчок - слабенький, но чистый, пусть Липп увидит плоды своего хоровода. Письмо: четыре ошибки на страницу вместо шести, учитель тоже человек, ему нужна надежда. В прошлой жизни я так же считал, сколько задач сдать на семинаре, чтобы получить зачёт автоматом, не попав при этом в олимпиадную сборную, куда брали в нагрузку к славе бесплатную работу. Некоторые навыки бессмертны.

[Интрига: применение зафиксировано. Опыт начислен]

— Даже не сомневался, — сказал я строчке.

Сложность нарисовалась там, где всегда: Ланка. За неделю до замеров она загнала меня в угол за дровяным сараем, встала руки в боки и заявила:

— Покажи на замерах нормально.

— Ланка… — начал я.

— Я тебе не Ланка. Я два года смотрю, как ты прикидываешься пеньком. Ты мою склянку через весь двор нитью ловил, когда я с лестницы навернулась, думал, я без сознания была? Я с частичным сознанием была! — Она набрала воздуху. — Мне надоело, что тебя Спичка деревней зовёт. Покажи хоть раз. Ну хоть на толчке.

Вот оно, слабое место любой конспирации: людям, которые тебя любят, обидно за тебя. С этим не борются контрзаклинанием.

— Не покажу, — сказал я. — И ты знаешь почему. Лучших забирают далеко. Меня заберут не в столицу, Лан. Меня заберут разбираться, откуда я такой. Это дальше, чем столица.

Она долго смотрела на меня, потом пнула поленницу.

— Ненавижу, что ты всегда прав. Хоть бы раз глупость сказал.

— Шестью девять — пятьдесят три, — сказал я.

— Что?

— Глупость. По твоему заказу. Больше одной в год не проси, мне репутацию беречь.

Она фыркнула, потом засмеялась, потом отобрала у меня шапку и нахлобучила мне же на глаза, и инцидент был исчерпан по-нашему, по-девятилетнему. С Ланкой вообще всё решалось либо смехом, либо никак, и я ценил в ней это качество больше, чем её столичное сочетание стихий.

Замеры прошли по расчёту, с одной поправкой: на толчке я, помня про Ланку, добавил чуть-чуть. Не силы - чистоты. Толчок вышел слабый, но собранный, узел в узел, и Липп, замерявший формы, вдруг задержал табличку:

— Смотри-ка. Кривовато, слабовато… а стоит ровно. Хоровод пошёл впрок, а, водонос?

— Стараюсь, мэтр.

— Старайся. Вода камень точит.

В итоговом листе я занял девятое место из одиннадцати, обойдя Спичку, что было незапланированным бонусом: Спичка на замерах перегорел и залил водяной нитью экзаменационный стол, собственные сапоги и ведомость. Ланка взяла первое, Тедрик - пятое и был так потрясён, что забыл сообщить об этом вслух хотя бы трижды. Отто финишировал десятым и утешался тем, что «в хлебе главное не скорость, а выстойка».

А ночами, пока поток отсыпался после замеров, шла настоящая бухгалтерия года. Я разложил её по берестяным листам, как отец раскладывает заготовки:

[Мана: 63 - 70]

[Толчок: ур. 9. Водяная нить: ур. 7. Слепой свет: ур. 4]

[Теория форм: ур. 7 - ур. 8]

[Знание языка: 52% - 61%]

И последняя строчка года, моя любимая, заработанная на бытовой боли всего дормитория - на валенках. Валенки у нас сохли у печи в порядке общей очереди, очередь двигалась со скоростью гильдейской канцелярии, и половина потока хлюпала ногами до весны. Я месяц собирал из «сухого ветра» и «предела» плетение размером с напёрсток, которое сидело в подошве и грело ровно настолько, чтобы к утру было сухо.

[Создано новое плетение: Сухая стелька (ур. 1). Авторское]

[Скрытое достижение: «Хозяйственный маг». Мудрость +1]

Орденский мастер писал: первый горшок лепи под кашу. Второй, выходит, под валенки. Где-то там, в трёхстах годах отсюда, суровые орденские братья, наверное, переворачивались в своих героических гробницах. А может, и нет. Может, кивали: парень строит малое и нужное, парень будет жить.

Стельку я, разумеется, никому не показал. Просто у печи в нашем дормитории валенки стали высыхать к утру, и Отто объявил, что это от хлебного духа, который он приносит на одежде. Все согласились: версия была тёплая, уютная и объясняла мир без лишних вопросов.

Лучшие версии - они всегда такие.

Глава 47

Весна пришла в Гронхольм по расписанию, а беда - на неделю раньше, и выглядела беда так глупо, что первые полдня город смеялся.

Из леса пришли индюки.

Я понимаю, как это звучит. Я сам, услышав от Спички «на нижний рынок индюки напали», спросил, что он курил и где взял. Но факты были упрямы: со стороны леса в город вошло, по разным подсчётам, от тридцати до пятидесяти диких индюков, и вошли они не кормиться. Они шли клином, молча, что для индюка уже диагноз, и атаковали всё движущееся. Птица в полпуда весом, разогнавшаяся под горку, - это, чтоб вы понимали, не смешно. Это маленький пернатый таран с дурными намерениями и клювом.

Стража отработала на удивление быстро: копья, сети, час шума - и нашествие кончилось грудой перьев и десятком баек, которые к вечеру уже рассказывали в каждом трактире, прибавляя индюкам числа и огненного дыхания. Городу было весело ровно до ужина.

За ужином выяснилось, что Отто не вернулся с выходного.

Его принесли уже в сумерках, стражники, на плаще. Живого, в сознании, но серого, как ноябрьское небо. Отто шёл из отцовской пекарни с гостинцами для дормитория - он всегда ходил с гостинцами, за это его любили даже те, кто дразнил, - и на площади угодил в самую гущу птичьего клина. Отбился, здоровый же парень, отделался щипками. А через два часа сел у обочины и не смог встать.

Я протолкался к нему первым, под предлогом «земляки, водоносы, пустите», и осмотр выдал мне строчку, от которой у меня похолодело между лопаток:

[Отто. Состояние: проклятье. Классификация: недоступна]

[Структура: не соответствует местной грамматике плетений]

Не соответствует грамматике. За девять лет я прочитал этой системой сотни состояний - от похмелья возчика Тиммы до трёхсотлетнего контура. Она спотыкалась на силе, на возрасте, на защите. На грамматике она не спотыкалась никогда. Проклятье на Отто было написано не на языке этого мира - как если бы в тетради по гильдейскому чистописанию вдруг обнаружился абзац клинописью.

К утру проклятых насчитали одиннадцать. Торговка с рынка, двое стражников из тех, что вязали птиц, мальчишка-посыльный, прочие - кто оказался слишком близко и получил щипок, царапину, удар крылом. Симптомы у всех шли одной дорожкой: слабость, серость, потом человек начинал мёрзнуть у печи, потом путать слова. Быстро. Неприлично быстро для проклятья - обычная кустарщина вроде того купеческого колечка сосала бы годами, а тут счёт шёл на дни.

Гильдия встала на уши. Липп варил противопроклятые отвары по всем прописям - без толку. Бомбар развернул диагностический стол и три дня гонял через него проклятых - стол исправно показывал «проклятье есть», что было понятно и без стола, и разводил медными стрелками: «природа неизвестна». Ирэн подняла архивы до орденских времён. Я знаю, потому что таскал ей эти архивы из библиотеки, охапками, и успевал читать по диагонали. Ничего похожего. Ни у нынешних, ни у ордена.

Ночами я делал то единственное, что мог: сидел у Отто «по-землячески» и держал на нём Удержание хвори. И вот что страшно - оно работало еле-еле. Моё плетение, снявшее с монетки Ланкину лихорадку, здесь цеплялось за чужую структуру, как цепляются пальцы за мокрое стекло: «предел» не находил, что ограничивать, потому что не понимал, где у этой дряни ход. Я выигрывал Отто, по моим прикидкам, день, может, полтора. Кольцо выпивалось досуха каждую ночь.

— Хлебный дух, — слабо сказал Отто на четвёртую ночь, когда я поправлял на нём одеяло. — Чуешь? Это я валенки грею.

— Чую, — сказал я. — Грей давай. Тебе ещё боевым хлебопёком становиться.

Он улыбнулся и уснул, а я сидел рядом и впервые за долгое время чувствовал себя не игроком с читами, а тем, кем формально являлся: девятилетним пацаном, у которого умирает друг, а взрослые разводят руками.

А на пятый день пришла новость, превратившая плохую ситуацию в безвыходную. Ирэн собрала мэтров, и через час весь дормиторий знал: столица откликнулась на депешу. К нам выехал куратор северных отделений магистр Веллан. С целителями и экспертами по проклятьям. Ожидается через шесть дней.

Поток выдохнул с облегчением: столица, эксперты, спасут. Я сидел над остывшей кашей и считал совсем другую арифметику. Веллан - человек, который читает грунт, считает выздоровевших и коллекционирует аномалии. Веллан приедет в город, где лежат одиннадцать человек с проклятьем на чужой грамматике, а рядом с этим проклятьем крутится знакомый ему «отстающий», у постели которого больные почему-то держатся дольше прогнозов. И Отто, если эксперты окажутся не умнее Бомбарова стола, к их приезду может уже не дожить до экспертизы.

Шесть дней. Проклятье пришло из леса - индюки не сами такое придумали, у индюка вся глубина замысла помещается в желудке. В лесу был источник. Источник на грамматике, которой нет в этом мире.

Я лежал, смотрел в потолок и слушал, как в углу тяжело дышит Отто. Потом сел и начал собирать котомку. Есть возраст, когда решения принимаются просто: взрослые не видят красных строчек. А ты видишь.

[Интрига: рекомендуется прикрытие для отлучки]

— Без тебя знаю, — сказал я. — Первоцветы. Лечебне нужны первоцветы, и никто не спросит почему.

Глава 48

Экспедиция «за первоцветами» вышла из города на рассвете и насчитывала четыре человека, что было ровно на три больше запланированного.

Ланку я даже не пытался отговаривать - себе дороже, у неё в лечебне лежал Отто, а спорить с мельницкой породой, у которой в лечебне лежит друг, не возьмётся и гора. Тедрик навязался сам, поймав нас у ворот со словами «двое малолетних в лес - это к покойникам, а я, между прочим, земля, я хоть стену поставлю». Довод был здравый, а главное - Тедрик знал, что мы идём не за цветочками, и молчал об этом уже целые сутки, что для бывшего Тедрика было подвигом, а для нынешнего - характеристикой. Спичка увязался последним, из чистой городской гордости: «Деревня в лес пойдёт, а я нет?» Логика уровня индюка, но лишняя пара глаз в лесу лишней не бывает.

Прикрытие работало безупречно: лечебня действительно затребовала первоцветов, Липп действительно подписал четверым ученикам разрешение «до опушки, не глубже», и в бумаге даже честно значились наши имена. Про то, что «не глубже» мы собирались трактовать творчески, бумага не знала. Хорошая бумага и не должна знать всего, этому меня научил ещё отчёт Ирэн.

До опушки дошли за час, и первые сто шагов вдоль неё даже честно рвали первоцветы - я настоял, корзинка с уликами должна быть настоящей. А на сто первом шаге с сосны на Ланку упала белка.

Не спрыгнула. Упала - молча, растопырившись, целясь, как маленький рыжий снаряд. Ланка взвизгнула, сбила её рукавом, белка отлетела в мох, развернулась, посмотрела на нас глазами, в которых не было ничего беличьего, и ушла в подлесок странными, ломаными прыжками.

— Царапнула, — сказала Ланка, разглядывая запястье. — Ерунда, я кошками драная вся…

[Ланка. Состояние: проклятье. Классификация: недоступна. Грамматика: чужая]

— …чего ты так смотришь, Аль?

Вот тут, на опушке, при трёх свидетелях, кончился мой запас конспирации. Точнее - я его сознательно списал в расход, потому что арифметика была простая: тайна против скорости угасания. Считать тут было нечего.

— Так, — сказал я. — Слушаем все. Белка была проклятая, как индюки. Ланка теперь тоже. Не ори, Спичка. Прежде чем идти дальше, я на всех навешу защиту. Да, я умею. Да, больше, чем показываю. Вопросы потом, желательно годика через два.

Тедрик посмотрел на меня долгим взглядом и сказал только:

— Я знал, что с той дуэлью на экзамене нечисто.

— Ты дисквалификацией мне жизнь спас, что ли? — дошло до Спички с опозданием на два года, и он завис, как Оттова капля в хороводе.

Защиту я строил на живую нитку, из того, что было: «предел», замкнутый не внутрь, как в Удержании, а наружу, кожухом, и «покой» поверх, чтобы кожух не звенел на всю округу. По уму такое собирают месяц. У меня было десять минут и три подопытных, которые смотрели на мои руки так, что чесалось между лопаток.

[Создано новое плетение: Глухая рубаха (ур. 1). Авторское. Внимание: сборка не отработана, надёжность низкая]

— Низкая, — согласился я вслух. — Но выше, чем ничего.

Для отвода глаз я обвязал каждому запястье пучком желтеня - пусть в памяти свидетелей останется «деревенский оберег», людям с ним проще. Ланке рубаха уже не помогала - поздно, дрянь сидела внутри, - и ей я вплёл под желтень Удержание, второй заготовкой из кольца. Больше в кольце не было. Дальше - только своё.

Шли по следу нашествия, и след читался без всякого осмотра: полоса леса, по которой прошли индюки, выглядела как после маленькой войны - взрытая подстилка, перья, погрызенная кора. Птицы бежали не «куда», птицы бежали «откуда», это было ясно по вееру следов, сходящемуся в глубину чащи. Ланка сначала шутила, что идёт по стрелке компаса из перьев. К полудню перестала шутить. К середине дня я вёл её под руку и врал, что привал скоро, а осмотр молча пересчитывал:

[Ланка. Течение: ускоряется]

— Аль, — сказала она тихо, чтобы не слышали. — Если что — Отто скажи, что его гостинцы были лучшие. А то я ему не говорила, вредничала.

— Сама скажешь. Мы почти пришли.

— Врёшь ведь.

— Вежливость это, а не враньё. Нас, дикарей, Ирэн учила.

Она хихикнула - слабо, но хихикнула, и я записал это себе в актив крупнее любого уровня.

Пришли мы на исходе дня, и «пришли» - неправильное слово. Упёрлись. Чаща вдруг кончилась, как обрезанная, и открылась поляна, на которой ещё неделю назад была чья-то стоянка, а теперь был натюрморт на тему «здесь что-то пошло не так». Раздавленный шатёр. Костровище, разметанное, судя по дуге углей, одним ударом. Ящики - в щепу, и в щепе блестело: склянки, южная работа. А в центре поляны, на снятом до земли дёрне, был выложен круг. Камни, руны по ободу, восемь свечных огарков.

[Круг призыва. Состояние: разорван изнутри. Школа: южная, рунная]

[Примечание: целевой контур рассчитан на иное существо]

Разорван изнутри. Рассчитан на иное. Я стоял, читал строчки, и по спине у меня уже полз холод понимания, когда Тедрик молча поднял руку и показал на дальний край поляны.

Там, между двух сосен, стоял единорог.

Я знаю, как это звучит, - примерно как «индюки напали на рынок». Но это был единорог: белый, вернее, когда-то белый, теперь заляпанный грязью и сажей по брюхо, с гривой в репьях, с обломанной верхушкой рога, который всё равно тускло светился, как перегорающая лампа. Он был крупнее любой лошади, которую я видел, он был ранен - на боку темнела полоса, - и он был в бешенстве. Это читалось без осмотра, по ушам, прижатым к черепу, и по тому, как он рыл копытом землю, глядя на нас.

А потом он открыл рот, и лес наполнился звуком. Спичка потом клялся, что это было «ржание, только страшное, с подвизгом». Тедрик утверждал - «рёв». Ланка, уже почти висевшая у меня на руке, прошептала: «Он… ругается, да? По звуку - ругается».

— Ругается, Ланка. Ещё как ругается.

Потому что я один на этой поляне слышал не ржание.

— …твою кобылу мать через три загона!.. — разносилось над чащей на чистом, безупречном, до боли родном русском языке. — Сверхурочные, премии, свадьба скоро! Но нет, какая-то бездарь дёргает меня сюда своим кривым, косым, на коленке рисованным кругом!.. Да я вашу поляну!.. Да я весь ваш лес с индюками!.. ЧТО УСТАВИЛИСЬ?!

[Обнаружена речь. Язык: русский]

[Носитель: ???]

Я стоял и не мог закрыть рот. Двадцать лет прошлой жизни и девять этой - и вот на лесной поляне, в трёх днях от перевала, покрытый грязью единорог с обломанным рогом орал на языке моего папы-доцента, моей мамы-француженки и всех маршруток моего родного города.

— Аль? — Тедрик тряс меня за плечо. — Аль, чего он?

— Он… — я сглотнул. — Он очень, очень недоволен.

Глава 49

Есть фразы, которые невозможно подготовить заранее. Всю прошлую жизнь я готовился к семинарам, к защитам, к разговору с научруком о сроках. К разговору с матерящимся единорогом на лесной поляне меня не готовил никто, поэтому я сказал первое, что поднялось со дна памяти:

— Гражданин, успокойтесь. Вы пугаете детей.

Эффект был как от Спящего толчка. Единорог поперхнулся на полуслове, попятился, врезался задом в сосну, отчего сверху ссыпалась шишка и стукнула его по холке, и уставился на меня глазами размером с блюдце.

— Ты… — сказал он сипло. — Ты сейчас по-русски сказал. Мне девять дней кажется, что я сошёл с ума, но ты сейчас сказал по-русски. Пацан. Деревенский. В лаптях.

— В сапогах, — поправил я. — Лапти у нас не носят, тут севернее. Глеб Андреевич Воронцов, аспирант. Бывший. Грузовиком ушибся. Вы?

— Добровольский Виталий Владимирович, — машинально отозвался единорог тоном человека, представляющегося на совещании. — Главный конструктор. Авиастроение. Меня… — он запнулся, и по белой морде прошла судорога. — Меня выдернули ночью. Из постели. Прям с любимой сдернули. Из дома. У меня свадьба через месяц была, понимаешь ты это, аспирант?! Сверхурочные закрыл, премию выбил, кольцо купил — и здрасьте, я лошадь! С рогом! В лесу! А эти твои — чего они так смотрят?

«Эти мои» смотрели соответственно моменту. Тедрик - с каменным лицом человека, который решил ничему не удивляться до конца дня. Спичка - приоткрыв рот. Ланка висела у меня на плече и смотрела уже почти никак, и это вернуло меня в реальность быстрее любого грузовика.

— Виталий Владимирович. Потом биографии. У меня девочка проклята той же дрянью, что индюки разносили. Вы тут девять дней — что знаете?

— Я?! Я знаю, что очнулся в этом балагане, — рог мотнулся в сторону разгромленной стоянки, — связанный по всем четырём! Верёвки порвал, шатёр снёс, деда какого-то бешеного гонял по поляне, пока не смылся! А знает вон тот. Живой он, я проверял. Дышит и подвывает.

«Вон тот» обнаружился под обломками навеса: парень лет шестнадцати, связанный по рукам и ногам, в друидской некрашеной хламиде, с лицом человека, у которого неделя не задалась настолько, что дальше уже некуда. Осмотр выдал:

[Верес, ученик друида. Ур. 9. Класс: лесная школа. Состояние: истощение, ужас, раскаяние (глубокое)]

Раскаяние глубокое. Уже интересно. Тедрик разрезал верёвки, Спичка сунул парню флягу, и Верес, стуча зубами о горлышко, выложил нам историю, которую я потом много раз пересказывал взрослым в цензурной редакции, потому что в полной ей верили ещё хуже.

Хранителя этого леса звали мэтр Корневик, было ему двести тридцать три года, и последние лет тридцать единственным близким его существом был индюк по кличке Индюш. Не смейтесь. Двести лет хоронишь всех, кого знал, - привяжешься и к индюку. Индюш ходил за друидом хвостом, спал у его порога и, по словам Вереса, «понимал с полуслова, не то что я». А две недели назад стая диких сородичей, ломанувшись от весеннего гона через полянку, Индюша попросту затоптала. Свои же. Случайно.

И у мэтра Корневика, двухсот тридцати трёх лет от роду, что-то щёлкнуло.

— Он их всех переловил, — шептал Верес. — Всю стаю. Силками, мороком, вручную. В клети запер, у него клети для больного зверья… туда ещё белки попались, барсук, кто под руку. Он их проклял. Всех разом. Сказал — их никчёмные жизни пойдут в обмен, и чертил круг возвращения, по старым листам, по запретным… Я говорил — нельзя, мёртвое не возвращают! Он меня связал и сказал, что я следующий, если буду мешать обряду.

Дальше картина складывалась сама, как складывается отчёт о любой катастрофе: цепочка мелких отказов. Рассудок друида плыл, и плыло всё, что он делал. Проклятье, задуманное как аккуратный жертвенный контур, вышло кривым, текучим и заразным - зацепил, передал дальше. Клеть, запертую плывущей рукой, индюки вынесли в первую же ночь и рванули куда глаза глядят - то есть на город, - по дороге, как деликатно выразился Верес, «облегчаясь от ужаса на бегу». Я представил себе тридцать проклятых индюков, несущихся на Гронхольм роняя кал, и понял, что эпос этого мира потерял великую строку.

А круг возвращения, начерченный безумцем поверх собственных ошибок, в ночь обряда сработал как умел. Не вернул мёртвое. Дотянулся куда-то - Верес говорил «за край», и я старался не смотреть в этот момент на Виталия Владимировича - и выдернул оттуда живое. Упаковав его, по логике сумасшедшего круга, в тело самого чистого существа из друидских книг.

— Самого чистого, — горько повторил единорог. — Я в понедельник приёмку по третьему изделию вёл. У меня допуск. У меня ипотека закрыта. Самое чистое, ядрёна вошь…

— Аль, — тихо сказал Тедрик.

Я обернулся. Ланка сидела на земле, привалившись к сосне, и губы у неё были серые.

[Ланка. Течение: тяжёлое. Прогноз: неблагоприятный]

Биографии кончились. Началась работа.

Глава 50

Если бы кто-нибудь показал мне со стороны нашу рабочую группу, я бы в жизнь не поверил, что это перспективный коллектив. Двое учеников Гильдии, один из которых умел строить стену, а второй - лить воду мимо цели. Ученик друида в состоянии «ужас, раскаяние». Единорог с ипотекой. И девятилетний отстающий в роли научного руководителя. Тем не менее других коллективов у Ланки не было, и я открыл совещание.

Дано. Проклятье чужой грамматики - теперь понятно почему: друидская школа сама по себе старая, дикая, до-гильдейская, а безумие Корневика перекрутило её в такое, что не читал ни Бомбаров стол, ни я. Осмотр видел структуру, но структура была как чертёж, залитый чаем: линии есть, логики нет.

Ресурсы. Верес - три года при мастере, знает друидские травы и то, как проклятье задумывалось до того, как поплыло. Виталий Владимирович - тело, которое, по его собственному изумлённому признанию, «чует дрянь ноздрями, как я раньше некондицию на глаз». Я - тот, кто видит чертёж. Ланка - хронометр, и он тикал.

— Верес. Как оно должно было работать? По задумке, по трезвой.

— Плетение изъятия… жизнь по капле стекает в накопитель, в круг. Мастер его на зверей ставил, когда усыплял безнадёжных, оно милосердное было, быстрое…

— А стало медленное и текучее. Так. — Я смотрел на серую вязь поверх Ланкиного запястья, и что-то начинало брезжить. — Оно не завершается. Понимаете? У него хвост оборван. Плетение тянет жизнь к накопителю, а накопителя больше нет — круг переродился в призыв и сгорел. Оно как труба, из которой льёт в никуда. Его нельзя разбить — оно уже разбитое. Его надо…

— Заглушить, — сказал вдруг единорог. — Трубу не чинят под давлением, аспирант. Ставят заглушку и стравливают.

Мы посмотрели друг на друга, два инженера в неподходящих телах, и я почувствовал то, чего не чувствовал со времён кафедры: удовольствие от совещания. Бывает, оказывается, и такое.

Дальше пошли мучения, и слово это я употребляю в техническом смысле. Заглушка - мой «предел» - не вставала: чужая грамматика выплёвывала её, как организм выплёвывает занозу. Первый час мы потеряли на попытки в лоб. Второй - на попытки в обход. Ланка перестала отвечать на вопросы, и Спичка, державший её голову, ругался шёпотом одними губами.

Прорыв дал Верес - от отчаяния, как все прорывы. «Мастер говорил - лесное лесным. Наши плетения не любят голой силы, их через живое проводить надо, через отвар, через сок…» Через отвар. Носитель. Я чуть не взвыл: я же сам, в лечебне, год назад, вплетал исцеление в питьевую воду, чтобы читалось как бытовое! Не заглушку в проклятье. Отвар в кровь, а заглушку - в отвар.

— Травы. Верес, какие шли в плетение изъятия? Смягчающие есть?

— Сон-корень, тихая ветла… у мастера в развале всё было, я соберу, тут рядом росло…

— Собирай. Виталий Владимирович — у вас грива и рог, и ваше тело этот мир считает самым чистым. Мне нужен катализатор. Три волоса и соскоб с рога, самый краешек, где обломано.

— Соскоб, — единорог наклонил голову, примериваясь к пню. — С меня в этом мире ещё не требовали образцов. Ладно. Для дамы не жалко.

Варили в котелке из разгромленной стоянки, на костре, который Тедрик обложил каменной стенкой от ветра - земля, стены, надёжно. Я вёл плетение сквозь отвар, как сквозь воду в лечебне: «предел» - заглушкой в оборванный хвост, «покой» - поверх, чтобы тело не жгло себя в ответ, и всё это на друидских травах, которые чужую грамматику не пугали, потому что были ей родня. Кольцо ушло в ноль. Свой резерв - следом, до серой мути.

[Создано новое плетение: Заглушка (ур. 1). Авторское, комбинированная школа]

[Ланка. Проклятье: заглушено. Течение: остановлено - обратное развитие]

[Врачевание: ур. 3 - ур. 5. Теория форм: ур. 8 - ур. 9]

Ланка открыла глаза за полночь, посмотрела на склонившиеся над ней четыре лица - три человеческих и одно с рогом - и сказала слабо, но отчётливо:

— Если это сон, то почему лошадь такая грязная.

— Сама ты лошадь, — оскорбился Виталий Владимирович, и по тому, как Ланка захихикала, не понимая ни слова, я понял: выкарабкалась.

Потом был костёр, и все спали, кроме нас двоих. Мы говорили до серого рассвета - тихо, по-русски, как говорят земляки, встретившиеся не в том полушарии. Про Москву, которая у него была нынешняя, с платными парковками, а у меня - на пятнадцать лет раньше. Про метро. Про шаурму у Савёловского - он утверждал, что её закрыли, и я час отказывался в это верить. Про его Оленьку, у которой через месяц свадьба, а жених испарился из постели, не оставив даже записки. Вот тут он замолчал надолго, и я не лез: некоторые отказы не чинят разговором.

— В город вам нельзя, — сказал я под утро. — Вы существо из книг. Вас в лучшем случае запрут изучать, в худшем — разберут на ингредиенты, я прейскурант на рог видел в лавке.

— А куда? В лес? Я в понедельник приёмку вёл, аспирант. Я в лесу знаю только шашлыки.

— К маме, — сказал я. — У неё делянка в дальнем лесу, заимка, туда никто не ходит. Она травница. Она... — я поискал слова, — она из тех, кто, увидев говорящего единорога, спросит, мыл ли он копыта перед едой. Я напишу письмо. Идти три дня на север, вдоль реки. Кланяйтесь ей. Это, кстати, не оборот речи — поклонитесь, она оценит.

[Виталий Добровольский относится к вам: доверие, облегчение, тоска по дому]

Тоску система посчитала отдельной строкой. Педант и крючкотвор. И, чем дальше, тем больше подозреваю, - сентиментальный.

Глава 51

Утром мы честно потратили три часа на поиски мэтра Корневика, и лес показал нам, что двести тридцать три года стажа - это двести тридцать три года стажа. След был: сломанный папоротник, отпечаток босой ступни у ручья, обрывок хламиды на сучке. След вёл на восток, к болотам, петлял, двоился - а потом просто кончился, как обрезанный. Верес постоял над последним отпечатком и сказал глухо:

— Он лесом пошёл. Не по лесу — лесом. Так только мастер умеет. Его теперь не найдёт никто, кого он сам не подпустит.

[След: маскировка высшего порядка (лесная школа). Продолжение поиска: бесперспективно]

Система была согласна с учеником, а Ланка едва стояла, а в городе умирали одиннадцать человек, ради которых, собственно, всё и затевалось. Мы разделились у большого камня: Виталий Владимирович с моим письмом в зубах - в буквальном смысле, карманов у единорогов не предусмотрено конструкцией - ушёл на север, а мы четверо плюс Верес с полными флягами отвара двинули на Гронхольм, срезая через ельник.

Легенду сочиняли на ходу, всей командой, и приняли единогласно. Всё было как было - друид, Индюш, клеть, проклятье, круг, - кроме одного пункта: из круга призыва вышел не единорог, а конь. Обезумевший от сорванного ритуала конь, который разгромил стоянку, порвал верёвки на Вересе и ускакал в чащу в неизвестном направлении. Верес, чей мастер, на минуточку, заварил всю эту кашу, за легенду держался обеими руками: ему хватало грехов и без «призванного существа, отпущенного на свободу». Спичка предложил добавить коню огненные глаза, был освистан и надулся.

В город мы вошли на закате второго дня, и я понял, что мы опоздали, раньше, чем кто-нибудь сказал хоть слово. По колоколу. Храмовый колокол Ильвы бил редко и низко, счётным боем, и я, пока мы бежали от ворот к Гильдии, успел досчитать. Одиннадцать.

Все. В одну ночь, накануне, будто проклятье, потеряв связь с сорвавшимся хозяином, разом дожгло то, что тлело. Столичный поезд Веллана вошёл в город за день до этого - целители успели развернуть стол, эксперты успели описать симптомы, и больше не успел никто ничего.

Отто умер третьим, между стражником и торговкой. Мне сказали это уже во дворе, и я стоял и держал в руках флягу с отваром, тёплую ещё, и не мог разжать пальцы. В голове, холодной и пустой, щёлкала бухгалтерия, которую я ненавидел: если бы не искали друида три часа. Если бы срезали не ельником. Если бы я начал варить заглушку на день раньше, на первом же... Ланка взяла меня за рукав. Она ничего не говорила. Она просто стояла рядом и держала, и я держал её, потому что ей я обещал, что она сама скажет Отто про гостинцы, и это обещание теперь тоже лежало в графе невыполненного.

[Состояние: горе]

— Знаю, — сказал я строчке. — Не мешай.

Она не мешала. Она, кажется, впервые за девять лет просто помолчала рядом.

Дальше была ночь допросов, и рассказывал в основном я - Ирэн, потом Ирэн с Бомбаром, потом всем сразу. Правду минус единорог: Верес подтверждал, Тедрик добавлял солидности, Спичка молчал по договорённости («твоя задача - выглядеть напуганным» - «я и есть напуганный!» - «вот и не переигрывай»). Ирэн слушала, чернея, и к рассвету уже собирала рейд: Корвус, трое баронских, следопыты, запрос к соседям на лесных магов. Безумный друид двухсот лет с проклятьем неизвестной школы - это была не месть, это была санитарная необходимость, и все это понимали.

Веллан вошёл в дело утром, вежливо и необратимо, как входит в дерево клин. Столичный куратор, одиннадцать смертей, неизвестная школа - формально он был в своём праве, фактически он допрашивал нас по второму кругу, по одному, и его вопросы отличались от вопросов Ирэн, как скальпель от ложки.

— Конь, — сказал он мне, пятому по очереди. — Верес говорит — гнедой. Твой друг Тедрик говорит — тёмный. Девочка говорит — не разглядела, была без памяти. А ты что скажешь, травник?

— Грязный, — сказал я. — Он весь в саже был и в грязи, господин магистр. Там костровище разметанное, он по нему, видать, катался. Бешеные — они катаются.

— Катаются, — согласился Веллан. — А скажи мне, отстающий, отчего девочка, которую в лесу прокляли той же дрянью, что убила одиннадцать взрослых за девять дней, сидит сейчас во дворе и ест пряник?

[Вы подверглись воздействию: Оценивающий взгляд (ур. 11). Тихое колдовство (ур. 10): противодействие... частичное]

Частичное. Одиннадцатый против десятого, и я почувствовал, как по краю навыка мазнуло - не сквозь, но по краю.

— Отвар, господин магистр, — сказал я ровно. — Верес варил, по мастерской прописи. Мы флягами несли, на всех. Не успели.

— Не успели, — повторил Веллан и долго, целую вечность, смотрел на меня поверх бумаг. — Пропись я забрал. Целители говорят — состав любопытный, но сам по себе мёртвому припарка. Чего-то в нём не хватает, говорят. Какой-то малости. — Он сложил листы. — Иди, отстающий. Рейд выходит через два дня. И знаешь что? Я, пожалуй, пройдусь с ним. Люблю лес. В лесу хорошо думается.

Я вышел во двор, где Ланка делила пряник с Вересом, сел рядом и стал смотреть на башню. Где-то на севере грязный единорог с моим письмом в зубах шёл к маминой заимке. Где-то на востоке лесом шёл безумец, убивший моего друга. А через два дня туда же пойдёт рейд, и с рейдом - человек, который ищет «какую-то малость» и умеет думать в лесу.

Глава 52

Рейд вышел из Гронхольма на рассвете, и уже к полудню я, магистресса Ирэн, глава северного отделения Гильдии, двадцать два года в должности, поняла, что самым опасным противником в этом походе будет не безумный друид.

Состав у меня был такой. Корвус - мой заместитель, человек-протокол, маг добротный, надёжный, как гильдейская печать, и, как выяснилось в первый же час, невыносимый в седле. Трое баронских латников под командой сержанта Дарга - единственные, кто вёл себя как на работе. Двое лесных магов от соседей, егерская школа, молчаливые, как пни, - этих я сразу занесла в актив: лес они чуяли так, как мне и не снилось, а хвастаться не умели вовсе. Верес, ученик преступника, добровольный проводник с лицом вечного покаяния. И столичная делегация: магистр Веллан, куратор северных отделений, маг, о котором даже в столице говорят вполголоса, плюс его эксперт - мэтр Кассий Оберлинг, светило проклятологии, член трёх академий, автор шести томов и, как он сообщил мне до того, как мы миновали городские ворота, «давний поклонник северной строгости во всех её проявлениях».

— Мэтр Оберлинг, — сказала я, — строгость к вашим услугам. Проявления оставьте при себе.

— Магистресса, вы ещё суровее ваших гор.

— Горы старше и терпеливее. Держите дистанцию в полкорпуса, вы мне след затаптываете.

Светило отстало на полкорпуса и принялось светить оттуда. Я вздохнула и стала считать, сколько дней до логова. Верес говорил - два. Два дня. Переживём.

Корвуса скрутило на первом же привале. Мой заместитель - человек кабинетный, и кабинет за двадцать лет въелся в него всеми последствиями: походная каша, тряска и сырость ударили по бумажной душе с двух направлений сразу, сверху и, простите за прямоту, снизу. К вечеру Корвус ехал стоя в стременах, с лицом стоика, читающего собственный некролог, а каждые полчаса скорбно говорил: «Магистресса, я отлучусь свериться с местностью» - и уходил в кусты. Свериться с местностью. Двадцать лет вместе работаем - он даже это оформляет протокольно.

— Руну тишины хоть ставь, — буркнула я ему после шестой сверки.

— Уже, — с достоинством ответил Корвус. — И тишины, и отвода глаз. Я, магистресса, страдаю, но страдаю в рамках регламента.

Ночёвка добавила красок. Егеря поставили круг охраны, Дарг развёл бездымный костёр, а мэтр Оберлинг подсел ко мне с флягой столичного вина и заходом издалека - про то, что «в столице дамы вашего положения давно не носят полевых сапог, и это трагедия столицы». Я ответила, что трагедия столицы - это когда светило проклятологии второй час сидит спиной к тёмному лесу, в котором водится то, за чем мы идём. Светило пересело. Ненадолго.

Веллан в это время делал то, что делал всю дорогу: наблюдал. Он вообще не столько ехал в рейд, сколько инспектировал его - задавал Вересу точные вопросы, записывал, поднимал бровь. В лес он смотрел, как в отчётность с подтёртой цифрой. Я знаю этот его взгляд. Он и на моего отстающего так смотрел, и вот это мне нравилось куда меньше друида.

Силу друг друга маги меряют на глаз, на вес, как борцы при рукопожатии, и я свою мерку сняла с Веллана давно: он тяжелее меня, и заметно, что бы там ни изображала столичная вежливость. Вопрос был не в его весе. Вопрос был в том, что человек такого веса напросился в санитарный рейд по буреломам - а такие люди не ходят никуда, где не пахнет их собственным интересом.

А лес между тем менялся. К вечеру первого дня это было ещё просто угрюмое северное редколесье, а к утру второго началось то, о чём предупреждал Верес: хозяин леса не хотел гостей. Тропы заворачивали сами на себя - егеря дважды ловили морок и рубили его по-своему, зарубками на живой коре. Птицы замолчали все разом, будто им выключили довольствие. У ручья мы нашли барсука - мёртвого, высохшего, словно из него вынули не жизнь даже, а смысл. Оберлинг спешился, поводил над тушкой пластиной из своих шести томов и впервые за поход стал похож на человека, стоящего своих регалий.

— То же плетение, что на городских покойных, — сказал он тихо. — Но грязнее. Магистресса, ваш друид не колдует. Он течёт. У него из рассудка льётся через край, и куда капнуло — там это.

— Заглушить такое можно?

— Слоями. Я умею слоями. Но мне нужно, чтобы источник стоял смирно хотя бы минуту.

— Смирно стоять будет, — пообещал от костра Дарг и погладил сеть с грузами. Хороший всё-таки человек. Из тех, кто в детстве вернул бы мельнику кошелёк.

Ночью я проверила караулы, отшила Оберлинга («северные звёзды, магистресса, бледнеют рядом с…» - «Мэтр, идите спать, звёзды в наряде до утра»), выслушала доклад Корвуса о состоянии его личного состава - состав держался на отварах и самолюбии - и долго стояла на краю лагеря, слушая лес.

Лес не молчал. Далеко на востоке, там, куда указывал Верес, кто-то кричал. Не человек. Мелкий зверь - но крик был не звериный, вернее, не только звериный: в нём была ярость, осмысленная, направленная, как остриё. Крик, потом грохот ломаемых веток, потом тишина, потом снова крик - упрямый, охрипший, злой.

— Кто-то воюет с хозяином, — сказал за плечом егерь. Они всегда подходят беззвучно, я уже смирилась. — Вторую ночь, по следам судя. Мелкий кто-то. Отчаянный.

— Дойдём к полудню?

— Если лес пустит — к полудню.

— Лес, — я застегнула плащ, — пустит. У меня в городе одиннадцать имён на храмовой доске, и терпение кончилось ещё на пятом. Поднимай людей затемно.

Глава 53

Лес пустил нас к полудню - вернее, к полудню мы кончились у него как у препятствия: егеря вырубили последний морок, Дарг с латниками продавили завал, и рейд вывалился на край болотистой низины, где у мэтра Корневика было логово. И первое, что мы увидели, было не логово.

Первое, что мы увидели, была белка.

Я потом читала рапорты своих людей и могу засвидетельствовать: ни один не смог написать этот абзац сухо, даже Корвус. Посреди прогалины, у кривой землянки, крытой дёрном, стоял друид - древний, костлявый, в истлевшей хламиде, с глазами, в которых плескалось расплавленное безумие. Вокруг него дыбилась земля, корни ходили, как плети, воздух рябил от текущей через край силы - её вес я почувствовала ещё с опушки, как чувствуешь жар от печи через двор. А на него - на всё на это - раз за разом бросался рыжий комок размером с рукавицу.

Белка была проклятая, из его же переломанных тварей: серая вязь проела рыжую шкурку до рёбер, и прыгала она ломано, неправильно, боком. По всему она должна была издохнуть дня три назад. Вместо этого она воевала. Она заходила с деревьев, с земли, со спины, она рвала зубами плети корней, она вцепилась ему в ухо, и друид взвыл и сорвал её вместе с клоком собственной кожи, и швырнул в ствол, и она ударилась, упала, встала - и пошла снова, волоча заднюю лапу и вереща тем самым охрипшим, ночным, упрямым криком.

— Она же… дерётся с ним, — сказал кто-то из латников с ужасом и восхищением. — Она с ним со вчера дерётся, гляньте на поляну…

Поляна была перепахана. Вся.

Не знаю, что двигало этим зверьком. Оберлинг потом объяснял учёно: проклятье, мол, потеряв замысел хозяина, в малом мозгу могло замкнуться в чистую ненависть к источнику. Может быть. А может быть, у перекрученной твари просто осталось на дне что-то, что было больше её самой, и оно требовало ответа. Я командовала людьми двадцать лет. Я знаю, как выглядит «стоять до конца», в каком бы теле оно ни жило.

Она успела прыгнуть ещё дважды. На третьем прыжке друид поймал её в воздухе плетью корня - хлёстко, наотмашь - и рыжий комок отлетел к кромке болота, дёрнулся и затих. Насовсем: это было видно по тому, как разом, облегчённо, расплелась серая вязь.

Прогалина секунду стояла тихая. А потом Дарг - баронский сержант, человек-устав - снял шлем. И оба его латника сняли. И, клянусь печатью, я слышала, как позади шмыгнул носом мой заместитель.

— Взять, — сказала я, и рейд пошёл вперёд.

Дрался Корневик страшно и бестолково - как течёт прорванная плотина. Корни выдирали дёрн полосами, мороки лопались гроздьями, с деревьев сыпалось вороньё, дохлое ещё в воздухе. Егеря резали его лес по краям, латники держали строй за ростовыми щитами, Оберлинг - надо отдать светилу должное - работал как на кафедре: спокойно, слоями, снимая с безумца текущую силу, пласт за пластом, и монотонно приговаривая латинообразные гадости. Я держала купол над всеми и ждала момента для сети.

Момент испортил Веллан.

Столичный куратор шёл в бой третьей линией - «координируя», как это называлось. Когда шальная корневая плеть хлестнула в его сторону, координировать надо было простейшее: шаг влево и встречный разряд - для человека его веса это как муху смахнуть. Веллан замешкался. На полвздоха, но замешкался - я видела его лицо, и на лице этом крупно, как на вывеске, было написано нежелание находиться в радиусе чужой боли. Он шарахнулся назад, зацепился каблуком за жердину - и сел. Со всего маху. В яму.

Про яму надо пояснить. У друида, лечившего когда-то хворое зверьё, за землянкой были клети, а при клетях, как положено, - навозная яма, старая, глубокая, копившаяся годами и от весенней воды подошедшая, как опара. Туда, в многолетний архив индюшиного, барсучьего и неустановленного помёта, и сел первый маг севера, если верить столичным ведомостям. По пояс. С хлюпом, который на мгновение перекрыл звуки боя.

Что было дальше, в рапортах изложено словами «магистр Веллан временно выбыл из линии». В жизни это выглядело так: гордость столицы билась в яме, теряя достоинство со скоростью, недоступной никакому проклятью, и кричала «не стойте! вытащите! немедленно!», а ближайший латник, держа щитом корневую плеть, честно отвечал: «Никак нельзя, вашмагистрство, у меня сектор!» Корвус - Корвус, который двое суток страдал в рамках регламента, - посмотрел на это, и я впервые за двадцать лет увидела на лице своего заместителя выражение глубокого, выстраданного, почти религиозного удовлетворения.

Сеть я бросила через минуту, когда Оберлинг снял последний слой. Дарг с латниками довалили, скрутили, вбили в землю глушащие колья. И стало тихо - той особой тишиной, когда лес, которого больше не держат за горло, начинает осторожно дышать.

Корневик лежал в сети и смотрел сквозь нас. Двести тридцать три года, если верить его ученику, - высохший, как прошлогодний лист, с расцарапанным ухом. Я присела рядом - спросить об одиннадцати именах на храмовой доске, хотя знала, что ответа не будет.

Ответ был. Только не мне.

— Индюш, — сказал друид тихо, и безумие в его глазах на миг осело, как муть в стакане, и стало видно дно — а на дне было такое, что лучше бы муть. — Индюш понимал с полуслова. Тридцать лет понимал. Я всех пережил, всех похоронил, одного его просил богов оставить… Свои затоптали. Свои, из его же стаи. Свои всегда топчут, запомни, женщина. Чужих бойся, а топчут — свои.

Я молчала. Что тут скажешь. Передо мной лежал убийца одиннадцати человек, и на треть мгновения мне было его жаль - и за эту треть мгновения я себя потом долго не могла простить.

А потом муть поднялась обратно, глаза остекленели, и он заговорил снова - другим голосом, ровным, монотонным, в никуда, и Оберлинг сразу вскинул руку: не перебивать, записываю.

— Ребята, не стоит вскрывать эту тему. Вы молодые, шутливые, вам всё легко. Это не то. Это не заговор магов и даже не архивы секретного ордена. Сюда лучше не лезть. Серьёзно, любой из вас будет жалеть. Лучше закройте тему и забудьте, что тут видели. Я вполне понимаю, что этими словами вызову дополнительный интерес, но хочу сразу предостеречь пытливых — стоп. Остальные просто не найдут.

И замолчал. Насовсем, как выяснилось позже: больше от него не добились ни слова ни в тот день, ни после.

Мы стояли над ним, и никто не понимал ничего. «Ребята» - к кому? Нас тут не «ребята», нас тут рейд. «Закройте тему» - какую? Где? Дарг предложил простое солдатское объяснение - «умом тронулся, чего с него взять» - и был по-своему прав. Корвус переспрашивал формулировки для протокола. Оберлинг перечитывал свою запись с лицом человека, нашедшего в шестом томе седьмой.

А меня зацепило другое. «Архивы секретного ордена». Про орден - тот, старый, чьё наследство лежит у меня под башней за иллюзорной кладкой, - в этих краях не знает никто, кроме глав отделений и столичного архива. Откуда слово «орден» в бреду лесного отшельника? Совпадение? Возможно. Только я двадцать два года на должности, и совпадения на этой должности мне попадались редко и всегда с двойным дном.

Один Веллан - мокрый, смердящий, растерявший в яме всё, кроме главного, - смотрел на связанного друида поверх наших голов, и глаза у него были нехорошие. Живые. Голодные.

— Записали дословно, мэтр Оберлинг? — спросил он негромко. — До последнего слова?

— До последнего, магистр.

— Прекрасно, — сказал Веллан, стряхивая с рукава архивный слой. — Значит, тема существует.

И вот тогда, признаюсь, мне впервые за весь рейд стало по-настоящему тревожно.

Глава 54

Город после ухода рейда затих, как затихает дом, где случилось горе и кончились хлопоты. Хлопоты - великое обезболивающее: пока есть кого обмывать, отпевать и вписывать в храмовую доску, живые заняты. А потом хлопоты кончаются, и остаётся тишина, одиннадцать свежих строк на доске и пекарня в нижнем городе, где отец Отто на третий день открыл лавку, потому что хлеб не спрашивает, есть ли у пекаря сын.

Я зашёл туда за казённым дормиторным заказом. Пекарь Гарт, огромный, как его печь, и такой же выгоревший внутри, молча отсчитал ковриги, а потом отдельно завернул калач и положил сверху.

— Он вам таскал, — сказал Гарт. — Гостинцы. Пусть будет.

Я нёс этот калач через весь город, как несут гроб, и внутренняя бухгалтерия, которую я не умею выключать, щёлкала своё: опоздание - тридцать часов. Тридцать часов между «сварили заглушку» и «колокол пробил одиннадцать». Из них три - поиски друида, шесть - крюк ельником, остальное - моя нерешительность в первые дни, когда я ещё выбирал между конспирацией и скоростью. Раньше я думал, что самое страшное в моей арифметике - это когда она врёт. Нет. Самое страшное - когда она права.

Рейд ушёл, и я остался в худшей из позиций: наблюдателя без данных. Верес шёл проводником, гора молчала - лес друида лежал вне её камня, - а моя разведсеть заканчивалась городской стеной. Оставалось ждать, а ждать я не умею. Точнее, умею единственным способом.

Гриндом.

Ночи я поделил на три смены. Первая - Заглушка: я разобрал её по горячим следам и пересобрал начисто, без полевой лихорадки. Вторая - Глухая рубаха, чей позорный ярлык «надёжность низкая» жёг мне самолюбие сильнее любого выговора. Третья - восприятие: я часами слушал башенные контуры, снимая с них слои, как кожуру, потому что если в этом мире есть чужая грамматика, то пусть у меня будет хотя бы своя каллиграфия.

[Заглушка: ур. 1 - ур. 3. Сборка стабилизирована]

[Глухая рубаха: ур. 1 - ур. 2. Надёжность: удовлетворительная]

[Восприятие маны: ур. 9. Прогресс к ур. 10: 411/700]

Днём было хуже. Днём были Ланка с тёмными кругами под глазами, Спичка, который перестал звать меня деревней и от этого стало только тоскливее, и Тедрик, нашедший свой способ ждать: он молча перекладывал дровяную поленницу у дормитория. Идеально. По размеру. Четвёртый раз. Земля, стены, надёжно - я не мешал, у каждого своя медитация.

А на шестую ночь я полез туда, куда лезть не собирался.

Виноват был берестяной журнал. Тот самый, куда я с осени записывал наблюдения за системой: сорок семь пунктов, от «чувство юмора - подтверждено» до «пауза перед отсутствием ответа бывает разной длины». Я перечитывал его от бессонницы и вдруг увидел то, что видит любой аспирант, перечитавший свои заметки в четвёртый раз: закономерность. Строки системы не просто появлялись. Они собирались. При хорошем восприятии - а моё за эти годы стало очень хорошим - между «событием» и «строкой» лежал зазор, тонкий, как лезвие, и в этом зазоре что-то происходило. Что-то структурное.

И я сделал очевидное. Я направил Восприятие маны и Теорию форм не на заклинание, не на контур - на саму строку. На то, из чего она сделана.

Мгновение ничего не происходило. А потом система ответила - и, подозреваю, ответила опрометчиво:

[Запрос отклонён: анализ служебных структур текущей версии оболочки недоступен]

Я сел на тюфяке. Медленно, как садятся, когда под ногами качнулся пол.

Версии. Оболочки. Семь лет она отвечала мне паузами, «недоступно» и «классификация невозможна», и ни разу - ни разу за семь лет - в её словаре не было слов о ней самой. А тут два сразу. «Текущая версия» - значит, бывают другие. «Оболочка» - значит, под ней есть что-то, что оболочкой не является.

Дальше я повёл себя как классический аспирант, нашедший в архиве недостающую сноску, - то есть потерял всякий инстинкт самосохранения. Я начал раскручивать. Если есть оболочка и ядро, то зазор перед строкой - это трансляция. Если трансляция, то есть исходный... язык? формат? Я вспомнил чужую грамматику друидского проклятья, которую она не смогла прочесть, - не потому ли, что её собственный словарь тоже чей-то, тоже версия, тоже перевод? Я потянул Восприятие глубже, в сам зазор, туда, где строка ещё не строка, - и увидел. На долю мгновения. Не слова. Плотность. Что-то огромное, слоистое, уходящее вниз, как башенные контуры, только контуров там было не двести четырнадцать, а...

Считать я не успел.

[Перегрузка канала восприятия]

[Внимание: превышена глубина]

[Внимание: превыш

Строка оборвалась на полуслове - первый раз за семь лет, - и я успел подумать, что вот это надо обязательно записать в журнал, пункт сорок восемь, а потом пол дормитория мягко и беззвучно поднялся мне навстречу, и стало темно.

Глава 55

Меня зовут Вит... Да какой там! Ослик Иа рогатый.

Путь лежал через лес на север, вдоль реки, с письмом, вплетённым в гриву. Если бы месяц назад кто-нибудь показал мне это предложение, я бы уволил его за пьянство на рабочем месте.

Письмо, кстати, отдельная история. Первые полчаса я нёс его в зубах, как велел аспирант, и понял, что до заимки доедет мокрый комок. Инженерная задача: закрепить плоский предмет на объекте без рук, без карманов и без монтажника. Решение нашлось на третьем километре: я зажал письмо в развилке куста, мордой и зубами заплёл поверх него прядь гривы в косу - вспомнил, как дочка соседей плела своему пони, вот уж не думал, что этот файл из памяти пригодится, - и затянул узел. Крепление в трёх точках, защита от влаги гривой сверху, доступ для демонтажа сохранён. Приёмку бы прошло. Ну, с замечаниями.

Шёл я третий день, и к телу почти привык. Тело, надо признать, было спроектировано гением: обзор почти круговой, подвеска глотает любой рельеф, энергоузел тянет в горку без перегрева. Но вот эргономика... Эргономику проектировал вредитель. Почесать себе холку невозможно в принципе - я полчаса изобретал технологию с участием сосны и чуть не остался без гривы вместе с письмом. Пить из реки, не намочив письмо, - операция на шесть действий. А трава... Знаете, что самое унизительное? Она вкусная. У этого тела такой анализатор, что я различаю луговой мятлик и лесной по послевкусию, как когда-то различал коньяки. Главный конструктор, дегустатор сена. Оля бы смеялась до слёз.

Про Олю я старался думать дозированно, как принимают сильное лекарство. Свадьба через месяц. Была. Кольцо лежит в тумбочке, второй ящик, под запонками, - я его прятал, как дурак, хотя она сто раз всё знала. Что она сейчас думает? Что я сбежал? Заявление в полиции, камеры, пустая постель... Стоп. Стоп, Добровольский. Это нерешаемая задача при текущих исходных данных, а нерешаемые задачи мы не решаем - мы их фиксируем в журнале и возвращаемся, когда изменятся условия. Условия изменятся. Круг втянул меня сюда - значит, механизм переноса существует, значит, задача имеет решение в принципе. А конструктор, у которого задача имеет решение в принципе, не имеет права раскисать. Не положено по должности.

К тому же у меня появились обязательства и здесь. Письмо. Пацан-аспирант, девять лет от роду и глаза старше моих, вытащил девчонку с того света у меня на глазах, отправил меня в единственное безопасное место этого мира и попросил об одном: дойти и поклониться. Я в жизни не срывал сроков поставки. Не с письма начинать.

На четвёртую ночь меня атаковали кроты.

Я не шучу. Я встал на ночёвку на сухой поляне, а к полуночи поляна ожила: земля под ногами заходила буграми, копыто провалилось в пустоту, я грохнулся на бок, чуть не приложившись рогом о пень, - и услышал под дёрном возню. Планомерную. Организованную. Твари рыли ходы прямо подо мной, и было их, судя по фронту работ, бригада.

Первую попытку решить вопрос я провёл гуманно: потопал, пофыркал, произнёс речь. Бригада взяла встречные обязательства и удвоила темп. Ладно. Я лёг, прижал ухо к земле - слух у этого тела такой, что я слышал, как они скребут, где поворачивают, где у них, простите, узловая станция, - и составил схему. Обыкновенную схему проходки, я таких на согласовании сотни видел. А дальше началось то, что я назвал бы полевыми испытаниями изделия «рог».

Рог, доложу вам, инструмент серьёзный: метровая игла из чего-то прочнее любого сплава, который я держал в руках, с идеальной развесовкой. Я вставал над расчётной точкой хода, ловил вибрацию, выжидал такт - и бил сверху вниз, всем весом, пробивая дёрн, как керн пробивает жесть. К третьему удару я поймал упреждение. К пятому - на роге, как на шампуре, повисли два землекопа. К рассвету бригада в полном составе снялась с объекта и ушла в направлении соседнего квартала, а я стоял посреди перепаханной поляны, с рогом в глине, и думал, что ни одно моё изделие не проходило испытания так быстро. Потом посмотрел на шампур и добавил вслух:

— Акт приёмки подписан. Замечаний нет.

Смешно? Смешно. Смеяться в одиночку посреди ночного леса, будучи лошадью, - занятие на любителя, но я смеялся. Потому что альтернатива смеху у меня одна, и она мне не подходит по темпераменту.

Заимку я увидел на пятый день к вечеру: аккуратная делянка в распадке, дом, навесы с сушёными травами, грядки, огороженные с понятной, хозяйской логикой. И женщину на крыльце - невысокую, сухощавую, с лицом человека, который всё в жизни видел и на всякий случай не удивляется заранее.

Я вышел из-за деревьев, остановился на приличной дистанции - метров пятнадцать, чтобы не пугать, - и, как было велено, поклонился. В пояс. Насколько это анатомически возможно для лошади: передние ноги подогнул, шею вниз, рог в землю. Со стороны, подозреваю, выглядело как поломка ходовой.

Женщина смотрела на меня. Долго. Потом сказала что-то на местном - я не понял ни слова, но интонацию понял отлично: это была интонация «так». Не «ах», не «спасите». Просто «так».

— Здравствуйте, — сказал я по-русски, понимая всю бессмысленность мероприятия. — Я от вашего сына. У меня письмо. В гриве.

Она услышала, разумеется, ржание с подвизгом. Но слово «письмо» ей и не понадобилось: глаз травницы зацепил косу на гриве раньше, чем я договорил. Она спустилась с крыльца - не спеша, по-хозяйски, - подошла, распустила узел, развернула лист. Читала долго. Один раз подняла на меня глаза, перечитала какое-то место, хмыкнула.

Потом сложила письмо, убрала за пазуху, обошла меня кругом, как обходят купленную лошадь, потрогала холку, глянула на сбитое в дороге копыто, на подсохшую полосу на боку. И сказала ещё что-то, коротко, с вопросительной интонацией, указав на мои ноги.

Клянусь всем авиапромом: я понял. Есть вопросы, которые звучат одинаково на любом языке мира, если их задаёт такая женщина.

Я поднял переднюю ногу и показал копыто. Мыл. В ручье, утром, все четыре.

Она кивнула - удовлетворённо, как приёмщик, у которого сошлась ведомость, - и пошла к сараю, бросив через плечо ещё слово. Этого слова я тоже не знал, но через минуту она вынесла ведро с распаренным зерном и охапку сена, и перевод перестал требоваться.

Вечером я лежал на сеновале, сытый, с обработанным каким-то щиплющим отваром боком, и смотрел в щель на звёзды. Чужие звёзды, ни одного знакомого созвездия, я проверял все пять ночей. Где-то немыслимо далеко отсюда Оля не знает, что я жив. Где-то в четырёх днях пути пацан с глазами старика тащит на себе такое, о чём мне рассказал едва ли десятую часть. А я лежу на сене, пахну лечебной дрянью, и у меня впервые за девять дней выполнены все пункты плана на день.

— Прорвёмся, — сказал я чужим звёздам. — Не такое сдавали.

Звёзды не возражали. Внизу, в доме, травница Мила гремела посудой и что-то напевала - спокойно, буднично, как поют люди, которых говорящей лошадью не удивишь, потому что сын у них удивительнее.

Глава 56

Возвращение в сознание было похоже на загрузку старого компьютера: сначала темнота, потом непонятные звуки, потом ощущение, что прошло много времени и кто-то трогал мои файлы.

— ...двое суток, — услышал я Ланкин голос. — Липп говорит — переутомление. Досидел, говорит, дежурный, доломал себя, теперь пусть спит.

— А я говорю, он ночами чем-то гремел, — это Спичка, шёпотом, который слышно через стену. — Я слышал.

— Гремел он поленьями, — веско сказал Тедрик. — Со мной. Поленницу перекладывали.

Тедрик врал в мою пользу, не моргнув, - растёт человек. Я решил, что миру достаточно, открыл глаза, отработал программу «слабый, но живой» для лечебной сиделки и получил свои полчаса одиночества с кружкой отвара. Полчаса мне были нужны позарез, потому что поверх кружки, поверх Ланкиного носа и всего остального мира висело:

[Обновление системы завершено]

Висело, судя по ощущению, давно - терпеливо, как записка на холодильнике. Я мысленно потянулся к нему, и привычный мир строк рассыпался и собрался заново.

[Глеб-Аль. Уровень: 9]

[Физическая мощь: 8 | Ловкость: 13 | Знания: 36 | Мана: 70 | Харизма: 14]

Я перечитал это трижды, как перечитывают приказ о реорганизации отдела. Шести старых статов не было. Были пять новых, и о том, что они означают, строка сообщала ровно ничего.

Я уставился на «Физическую мощь» - просто уставился, с тем тоскливым напряжением, с каким смотришь на незнакомую аббревиатуру в чужом отчёте. И на третьей секунде строка дрогнула и развернулась:

[Физическая мощь - сила, здоровье, выносливость, базовые сопротивления тела]

Ах вот как. Вот, значит, как мы теперь разговариваем. Уведомление - скупое, как телеграмма, а хочешь подробностей - изволь сосредоточиться. Раньше она вываливала всё сразу, теперь у неё появились всплывающие подсказки. Я мысленно отметил, что обновление, похоже, писал кто-то, кто устал от вопросов, и пошёл по строке дальше, задерживаясь на каждом слове.

[Ловкость - скорость, включая скорость плетения заклинаний. Реакция, грация, внимание к мелким деталям, дальность и цепкость взгляда]

Скорость плетения. Я перечитал. Девять лет скорость сборки форм болталась у меня где-то между «усидчивостью» и «везением», а теперь у неё был адрес. Тринадцать. Негусто, но теперь хотя бы понятно, куда носить передачи.

[Знания - накопленный объём сведений. Влияет на концентрацию, глубину плетения, общее понимание магии, сопротивляемость магическим и большинству нефизических воздействий]

[Мана - запас магических сил. Расходуется на плетение, удержание заклинаний и противоборство чужим заклинаниям]

[Харизма - привлекательность. Влияет на установление дружеских связей и получение выгод при взаимодействии с живыми существами]

На Харизме я завис. Четырнадцать. Система оцифровала моё обаяние, и я не знал, что оскорбительнее: сам факт или цифра. Потом дочитал подсказку до слов «получение выгод» - и завис вторично, уже по-другому. Показатель, который влияет на выгоду от каждого разговора. Измеримый. С числом, которое, надо полагать, растёт, как растут остальные. Я поймал себя на том, что уже прикидываю, от чего оно растёт и на ком тренироваться дешевле, аккуратно записал прикидку в очередь до вечера и велел себе вернуться к инвентаризации.

Инвентаризация шла с потерями. Строка синхронизации личности исчезла - совсем, я дважды прогнал статус. Девять лет она тикала свои проценты, я к ней привык, как к родинке, и вот - нет. Спрашивать было некого и, главное, не хотелось: последний раз, когда я задал системе вопрос о ней самой, я потерял двое суток и напугал Ланку. Урок усвоен. В журнал, пункт сорок восемь: «на прямые вопросы о себе отвечает обмороком спрашивающего».

Вторая потеря нашлась на Ланке, когда та вернулась с обедом. Осмотр послушно выдал состояние - «истощение сна, тревога снята» - но строки отношения не было. Никакого «полное доверие». Девять лет система подсовывала мне чужие чувства готовыми ярлыками, и я брал, потому что дают. Теперь придётся как всем - глазами. Я посмотрел на Ланку глазами: тёмные круги, поднос с двойной кашей, отдельно - краденый с кухни мёд. Знаете, глазами оказалось информативнее.

— Чего уставился? — спросила Ланка. — Ешь давай. Двое суток дрыхнет, потом смотрит.

— Запоминаю, — честно сказал я.

Зато на навыках новый порядок раскрылся во всей красе. Уведомления теперь приходили обрезанными до костей - я проверил, шевельнув пальцами простенький Светлячок:

[Светлячок: ур. 7]

И всё. Ни расхода, ни модификаций, ни условий - голая строка. Но стоило сосредоточиться на ней, как под строкой послушно развернулось:

[Расход: минимальный. Модификации: изменение спектра, приглушение. До ур. 8: 96/300 применений в сложных условиях]

Девяносто шесть из трёхсот. Я медленно выдохнул. Она показывала прогресс. Не намёками, не «условие: пятьсот применений», выуженными случайно, - счётчиком, по первому требованию. Я прогнал по очереди весь арсенал, задерживаясь на каждой строке, и через час у меня на бересте лежала полная карта: что качается, чем и сколько осталось. Восприятие маны встретило меня знакомым хвостом - [До ур. 10: 411/700 актов различения] - счётчик пережил обновление, не сбившись ни на единицу. Педантизм конторы уцелел при реорганизации. Хоть что-то стабильное в этом мире.

А потом я добрался до главного.

Я понял это к вечеру, когда, отпущенный из лечебни «полежать у себя», сел гонять базовые формы. Толчок собрался как обычно - и я завис над ним, забыв дышать. Раньше я видел плетение как чертёж: линии, узлы, контур. Теперь под чертежом проступил второй слой. Глубина. Каждая линия оказалась не линией, а жгутом - и я видел, сколько в нём волокон, где они лежат ровно, а где я девять лет вязал, как вязал, и оно держалось на честном слове и избытке маны. Я сосредоточился на самой картинке, по новой привычке, - и интерфейс отозвался коротко:

[Глубина плетения: доступен 2-й слой. Определяется показателем Знания]

Тридцать шесть Знаний покупали мне два слоя. Сколько их всего - подсказка не говорила, и правильно делала: меньше знаешь - крепче спишь, а я и так не спал двое суток в неправильную сторону.

Я пересобрал Толчок начисто, по волокну. Расход упал на четверть. Потом посмотрел на Заглушку - и понял, почему она не вставала в друидское проклятье с первого раза: я забивал круглый жгут в гранёное гнездо. Потом, уже зарываясь, вытащил из памяти серую вязь того проклятья - и впервые она была не «чертежом, залитым чаем». Волокна там лежали иначе. Не хуже, не безумнее. Иначе - как иначе лежат буквы в чужом алфавите, пока не выучишь его. А любой алфавит, господа, учится. Дайте срок.

[Теория форм: ур. 10]

Скупо. Я сосредоточился на строке, и она развернулась:

[Достигнута веха: послойный разбор. Доступен анализ чужих плетений по слоям]

Досидеть до послойного разбора мне не дали. Снизу, со двора, докатился шум - ворота, голоса, конский топот, - и я приник к окну дормитория вместе со всеми.

Рейд вернулся.

Втягивались в сумерках: егеря, латники со щитами за спиной, Дарг с лицом человека, привёзшего работу, а не победу. Телега - и на телеге клетка с глушащими кольями, а в клетке комок истлевшей хламиды, неподвижный, страшный своей неподвижностью. Ирэн верхом, серая от усталости, Корвус рядом - непривычно умиротворённый, я бы даже сказал, просветлённый, надо будет выяснить, что с ним делали. Незнакомый холёный мэтр со столичной посадкой. И Веллан.

Веллан ехал последним, и было в нём что-то не то. Я не сразу понял, что: плащ. Плащ на нём был новый, не тот, в котором уезжал, сапоги тоже новые, и даже через двор, даже сквозь вечернюю сырость от куратора северных отделений отчётливо, вызывающе, на всю Гильдию пахло дорогим столичным мылом.

— Взяли, — выдохнула рядом Ланка, глядя на клетку.

Взяли, подумал я, глядя на новый плащ. И, кажется, не только друида. Кто-то в этом рейде взял что-то ещё - и я дорого бы дал, чтобы узнать, что именно.

Глава 57

Друида держали во дворе до полудня - в клетке с глушащими кольями, под двойным караулом, пока Веллан и Ирэн наверху делили бумаги: столица хотела везти пленника к себе, север настаивал, что судить будут там, где висит доска с одиннадцатью именами. Учеников, разумеется, к клетке не подпускали. Учеников гоняли мимо неё - на занятия, с занятий, с вёдрами и без, - и каждый проход мимо неподвижного комка хламиды дормиторий потом обсуждал до отбоя.

Я тоже посмотрел. Издалека, с крыльца, новым зрением, послойно. И увиденное мне не понравилось: друид не был пуст. Он догорал - как догорает торфяник, без пламени, вглубь. Сила в нём не текла больше через край, она сжималась, скручивалась к середине, и в этом скручивании был вектор. Догорающие так не лежат. Так лежат те, кто копит на последний ход.

Додумать я не успел на полтакта. Их всегда не хватает, этих полтакта, - спросите любого, кто разбирал аварии.

Ланка шла через двор с корзиной из лечебни, обычным своим шагом вприпрыжку, и когда она поравнялась с клеткой, комок хламиды раскрылся. Не телом - тело так и осталось лежать. Раскрылось то, что копилось: тонкий, злой, прицельный жгут ударил сквозь прутья точно в неё, и я с ужасом узнал дорогу, по которой он шёл. Серая вязь. Заглушенное проклятье, спящее в ней под моей заглушкой, - его метка, его нитка, его чёрный ход.

Я вскинулся - поздно, безнадёжно поздно, между нами был двор.

А Тедрик стоял в трёх шагах от неё.

Он не думал. Это было видно по тому, как он это сделал: коряво, всем корпусом, как отмахиваются от осы, - встречный импульс родной земляной школы, глухая стена, вбитая поперёк чужого жгута без расчёта, без формы, на одном «НЕ СМЕЙ». Жгут лопнул о стену. А откат - вся скрученная, копленная напоследок сила - хлестнул по разорванному каналу назад, в источник, и комок хламиды в клетке выгнулся, осел и больше не был ничем, кроме комка хламиди.

Двор заорал. Караул опомнился. Ланка стояла белая, с рассыпанной корзиной, и смотрела не на клетку - на Тедрика, который сам, кажется, не понимал, что сейчас сделали его руки.

Дальше был длинный, дурной день допросов, и на этих допросах я работал. Аккуратно, вторым номером, как и положено отстающему.

Потому что Веллан вцепился в случившееся мгновенно и мёртво. Ментальный удар сквозь глушащие колья - раз. Удар, разбитый учеником второго потока, - два. Разбитый так, что откатом убило мага, пережившего два столетия, - три. В глазах куратора эти три пункта горели, как строка в ведомости, которая не сходится, и я слишком хорошо знал, чьё имя он привык подставлять в несходящиеся строки.

Поэтому, когда дошла моя очередь рассказывать, я рассказал чистую правду. Всю. С правильно расставленным светом.

— Тедрик первый успел, господин магистр. Он всегда первый со стенами, у него это само выходит, с испугу. Он после леса какой день сам не свой ходит — поленницу вон переложил четыре раза, стенкой, ровно. Земля у него в роду, отец говорит... — сказал я.

— Отец говорит, — повторил Веллан, и я увидел, как несходящаяся строка в его глазах получает новое имя. Не моё.

Совсем врать не пришлось: Тедрик действительно успел первым, действительно строил стены с перепугу и действительно был из рода, где земля шла по мужской линии вместе с должностью казначея. Я всего лишь подал всё это на правильном блюде и в правильном порядке. Ночью, в тюфяке, я свёл по этому поводу короткий баланс: риск для Тедрика - около нуля, за ним семья, деньги и Ирэн, которая уже к вечеру выстроила оборону. Риск для меня, начни Веллан копать двор по-настоящему, - не около. Баланс сошёлся. Спалось после него, правда, так себе, и калач пекаря Гарта вспоминался чаще обычного, но бумага всё стерпела, и береста тоже.

Ирэн, к слову, оборону строила красиво. Я слышал финал через приоткрытую дверь, таская мимо архивные короба:

— Аномалия в этой истории одна, магистр, и она не мальчик. Она — ваша конвойная клетка, пропустившая ментальный удар боевой плотности. Хотите разбирательства — я подам рапорт о качестве столичного глушения. Со свидетелями. Их полный двор.

Пауза, которую выдержал Веллан, была из дорогих.

А вечером в дормитории Ланка делила мёд. Она всегда делила его на нас троих поровну, с аптечной точностью, за этим было даже неловко наблюдать. В этот раз кусок Тедрика оказался заметно больше моего, сама Ланка - заметно краснее обычного, а на вопрос Тедрика «чего это» она рявкнула «ничего!» с такой яростью, что Спичка подавился. Я посмотрел на всё это глазами - новых инструментов тут не требовалось - и аккуратно записал в невидимую графу: у нас в потоке, кажется, началось. Девять-десять лет, самое время. Бедный Тедрик. Он ещё год не поймёт, за что его будут то спасать, то ненавидеть.

И последнее, что принёс тот день. Слух - через старших учеников, через писарей, через щели, через которые в Гильдии ходит всё: будто перед тем как замолчать навсегда, друид сказал рейду странное. Складное, но безумное. Пересказывали по-разному, но в каждом пересказе, во всех до единого, целым оставался один кусок: «это не заговор магов и даже не архивы секретного ордена».

Бред сумасшедшего, сказал дормиторий, и пошёл спать.

Орден, сказал я себе, и спать не пошёл ещё долго.

Глава 58

Веллан уезжал через четыре дня - с телом друида в свинцовом коробе, с дословной записью Оберлинга в личном архиве, с прописью Вересова отвара и с новым выражением лица, которое мне не нравилось больше старого. Старое говорило «я ищу несходящуюся строку». Новое говорило «я её нашёл, осталось выяснить, что она означает».

На прощание он одарил всех по чину: Ирэн - протоколом с перечнем «рекомендаций», Оберлингу - место в своём поезде (светило отбыло, успев сообщить Ирэн, что «север навсегда ранил его сердце»; Ирэн ответила, что лечебня работает до заката). А Тедрику куратор сказал лично, при построении:

— Растите, юноша. Такие рефлексы — редкость. Я буду следить за вашими успехами.

Тедрик стоял столбом цвета извёстки. Его отец, прибывший к отъезду начальства, сиял так, что можно было экономить на светильниках. А я стоял в заднем ряду, дышал ровно и думал, что фраза «я буду следить за вашими успехами» в исполнении Веллана - это не комплимент. Это перенос дела в другую папку.

Верес остался при Гильдии - «до выяснения», под приглядом, при лечебне. Формально надзор, фактически Бомбар уже гонял его за травами и не мог нарадоваться: парень знал лес так, как гильдейские не знали свои карманы. Я это тоже отметил. Человек, обязанный тебе жизнью и репутацией, знающий дикую школу и живущий через стену, - такими знакомствами не разбрасываются.

Подходящий случай представился через неделю, когда я притащил в лечебню короб с сушёным желтенем и застал Вереса одного над разборкой корней. Он поднял голову, посмотрел на меня и сказал то, что, видно, носил в себе всю эту неделю:

— Я никому. Про... про коня. Ни слова, и не скажу. Ты знай.

— Знаю, — я сел рядом и стал разбирать корни с другого конца короба. — Ты мне ничего не должен, Верес. Мы там все друг другу помогли, счёты сведены. Но если тебе тут станет туго — под приглядом-то, — скажи мне. У отстающих свои ходы.

Он покосился недоверчиво - жизнь при безумном мастере доверчивости не учит, - потом кивнул. Помолчали, шурша корнями. Потом я спросил про то, что грызло меня с библиотеки:

— Слушай. А почему ваша школа ничего не записывает? Вообще ничего, я искал.

— Мастер говорил — буква мертвит, — Верес отвечал медленно, подбирая чужие для гильдейских стен слова. — Живое плетение живёт в руках и в голосе. Запишешь — оно застынет, и учить будут застывшее. Так лес не растёт, так лес пилят.

Я разбирал корни и думал, что орденский автор моей книги поспорил бы с его мастером до хрипоты - и что я дорого дал бы послушать этот спор. Две утраченные школы, письменная и бесписьменная, и обе правы, и обеих больше нет. Только наследники: один - под приглядом при лечебне, второй - с берестой под тюфяком.

А потом хлынула учёба, и хлынула всерьёз: второй поток перевели на осенний распорядок. К письму и счёту добавились начала рун - вёл их приезжий мэтр, сухой, как его прописи, - и зельеварение у Бомбара, где Ланка царила, Спичка взрывал, а Тедрик медленно осознавал, что «следить за успехами» означает, что успехи теперь обязаны быть. Ланкины страдания шли фоном, ровным, как гул контура: с Тедриком она теперь разговаривала исключительно грубостями, что по меркам её десяти лет означало высшую степень расположения, а на зельеварении дважды пересолила основу, глядя не в котёл. Я не лез. В некоторые процессы не лезут даже с моим стажем.

Своё свободное время я делил между старым и новым. Старым была библиотека - я перерыл её вдоль, поперёк и по диагонали в поисках хоть чего-нибудь о том, чем колдовал друид. Итог: ноль. Лесная школа в архив не попадала принципиально - теперь я знал почему, спасибо Вересу. Единственный след нашёлся в описи столетней давности: три единицы хранения с пометкой «изъято в столичный архив по запросу». Что за единицы - опись молчала. Кто запросил - тоже. Я посмотрел на эту пометку долгим взглядом и отложил её в ту же папку, где лежали «архивы секретного ордена». Папка толстела.

Зато на обратном пути из описей, на самой дальней полке, за трактатами о севообороте, меня ждала награда за усидчивость: тонкий манускрипт в горбатом переплёте, писанный старым письмом севера. «О ношении малого веса волей, без касания и толчка».

Я сел на приставную лесенку и не вставал до колокола.

Это был телекинез. Настоящий, честный телекинез - не мой Толчок, который бьёт и отпускает, а удержание и ведение: взять предмет волей, нести, поворачивать, ставить. Автор, судя по строю фраз, был из тех же орденских времён, что и моя книга, и писал так же: не «повторяй за мной», а «пойми, из чего сделано». Шестьдесят один процент языка позволял мне понять примерно две трети, остальное пришлось брать Теорией форм и упрямством.

Собирал я его девять вечеров - по тексту, по волокну, слой за слоем. На десятый вечер сушёная горошина на моей ладони дрогнула, оторвалась и повисла - криво, дрожа, как первый блин, - на высоте пальца.

[Изучено заклинание: Телекинез (ур. 1)]

Скупо, как всегда теперь. Я сосредоточился на строке.

[Удержание и ведение малых тел. Расход: высокий, растёт с весом и дистанцией. До ур. 2: 4/200 удержаний свыше 10 ударов сердца]

Четыре из двухсот. Горошина висела, я смотрел на неё поверх сбитого дыхания, и где-то внутри двадцатилетний аспирант с девятилетним стажем деревенской жизни потирал руки. Двести удержаний. Всего-то. Знали бы вы, сколько я в прошлой жизни отсидел за задачами, у которых и счётчика-то не было.

Глава 59

Осень встала на своё место, и жизнь пошла по расписанию, где расписание - это я, а не колокол.

Дни принадлежали Гильдии. Руны у приезжего мэтра оказались неожиданно полезными: их логика - жёсткая, гранёная, южная - ложилась рядом с орденскими нитями, как ложатся рядом два чертёжных стандарта, и на стыке было видно то, чего не видно изнутри каждого. На зельеварении я держал крепкое, непозорное «посредственно», на письме путал шестёрку с девяткой строго по графику, а на маноконтроле Липп поставил меня в хороводе рядом с Вересом - лесного ученика решили подтянуть к гильдейской грамоте, - и это было лучшее место в кругу: его ток шёл ни на что не похоже, вкось, лесом, и каждый приём был маленькой головоломкой в счёт моих семисот актов.

Ночи принадлежали телекинезу. Горошина к концу первой недели летала уверенно, к концу второй её сменил камушек с ноготь, потом - три камушка разом, и вот тут началась настоящая работа. Один предмет воля держит, как держит рука. Три - как три руки, которых у меня не было, и я две ночи бился, пока не понял: не надо трёх рук. Надо одно колесо. Я не вёл каждый камушек - я вёл хоровод, форму, а камни просто жили в ней, и форма кружилась вокруг меня на расстоянии пары метров, послушная, как обод на оси.

[Телекинез: ур. 3]

Концентрация на строке, по новой привычке:

[Веха: групповое ведение (до 3 малых тел). Устойчивая дистанция: 2 метра. До ур. 4: 61/400 удержаний]

Практическая ценность? Пока - пыль с верхних полок библиотеки, к тихому изумлению тамошнего служки, да монетка, которую я гонял по костяшкам, не касаясь, когда никто не видел. Но я-то знал цену этой игрушке. Толчок бьёт по прямой. Хоровод - это рука, которая заходит откуда угодно. Дайте срок и вес побольше.

Была у игрушки и обратная сторона, о которой меня никто не предупредил. Новый навык просится в руки сам. На зельеварении Ланка, глядя, по обыкновению, не в котёл, смахнула локтем склянку с вытяжкой - и я поймал её волей раньше, чем подумал. На полпальца. На четверть удара сердца склянка зависла над каменным полом - а потом я успел нырнуть следом и сгрести её ладонью, превратив улику в неуклюжий бросок.

— Ишь, — сказал Бомбар одобрительно. — Ловкий какой. В матери, травницы — они все хваткие.

— В матери, — согласился я, ставя склянку на стол, и рука у меня была спокойная, а вот внутри было нехорошо. Ночью я разобрал случай по косточкам, как разбирают аварию: рефлекс сработал раньше головы. С Толчком я это давил годами, теперь придётся давить заново. В берестяной журнал легло правило номер девять: новое заклинание считается освоенным не тогда, когда получается его применять, а тогда, когда получается его не применять.

Ланка, к слову, тем вечером сидела в углу дормиторной общей комнаты и вязала варежки. На вопрос Спички «кому» она ответила «никому» с такой интонацией, что Спичка на всякий случай пересел. Варежки были размера, в котором никто из нас не признал бы «никого», а Тедрик, к его счастью, был занят - зубрил руны, потому что за его успехами следили. Я наблюдал эту картину поверх прописей и думал, что некоторые плетения собираются сами, без всякой теории форм, и расход у них такой, что моя мана нервно курит в стороне.

А в середине осени меня вызвали на совещание. Ночью. Через тюфяк.

[должник. есть разговор]

Я привычно приложил ладонь к каменному полу у стены и приготовился к процентам. Но гора начала не с процентов. Гора начала с жалобы, и клянусь, я впервые слышал, чтобы геологический объект говорил тоном соседки, у которой под окнами гуляет чужая свадьба.

[волки. пришлые, с восхода. встали на моей террасе - той, что над третьей осыпью, где рябины. лучшее моё место. триста лет там пели птицы. теперь там воют, гадят и таскают кости. птицы ушли все. наглые. молодой вожак. реши это]

Я помолчал, переваривая. Сущность, державшая в страхе перевал и съедавшая обозы целиком, жаловалась мне на то, что волки распугали её птичек.

Ты можешь стряхнуть их осыпью. Как тех троих у якоря.

[могу. террасу жалко. рябины жалко. триста лет росли. и волки не воры - зверьё не понимает, у кого гостит. их не убивать надо. их надо убедить съехать]

И убеждать, конечно, буду я. Девяти лет от роду и восьми единиц физической мощи.

[у тебя не мощь. у тебя голова и теперь ещё это твоё колесо из камней. я слышала, как ты его крутишь по ночам, смешной. волки уважают две вещи: силу и странность. силы у тебя нет. странности - на троих хватит]

Торг занял полчаса и доставил мне, не буду скрывать, чистое удовольствие. Гора открыла с «по-соседски, в счёт добрых отношений», я ответил, что добрые отношения не пункт договора, сошлись на восьмушке оставшегося долга - с условием горы «птиц пересчитаю» и моим встречным «рябины твои, если что, я не трогал».

Но не сейчас, - сказал я под конец твёрдо. - До зимних замеров я привязан к башне, и если отстающий начнёт пропадать по ночам, у Ирэн сойдётся то, чему сходиться рано. Летом. Я еду домой на каникулы, дорога идёт твоим перевалом. Волки, если твоя терраса потерпит, встанут у меня в план между жгун-корнем и материными пирогами.

[потерпит. зима волков подъест, наглости убавится. лето так лето. должник с планом - хороший должник]

Она ушла вглубь, а я лежал и смотрел в тёмный потолок дормитория, и лето раскладывалось передо мной само, как маршрутный лист. Четыре дня пути домой - и по дороге терраса с рябинами и наглым молодым вожаком. Деревня, кузня, мать - мать, от которой на прошлой неделе пришло письмо, где между строк о заготовке лунницы стояло наше, шифрованное: «Гость дошёл. Кланяется, как учили. Прожорлив - в тебя. Копыта, к слову, моет сам, не то что некоторые в детстве». И где-то за письмом, в трёх днях к северу от леса, на маминой заимке зимовал главный конструктор в теле единорога, у которого я так и не спросил главного: что он видел там, внутри круга, между двумя мирами.

Планов было больше, чем каникул. Впервые за девять лет меня это не пугало, а радовало.

[Телекинез: 74/400]

Вот именно, - сказал я строчке и закрыл глаза.

Глава 60

За месяц на заимке я, в прошлом главный конструктор, а ныне тягловая единица без тяги, прижился настолько, насколько вообще может прижиться человек, у которого вместо рук копыта, а вместо дома - другая вселенная.

Заслуга в этом была не моя. Заслуга была Милы.

Травница оказалась человеком той редкой породы, которая не задаёт миру лишних вопросов, а просто приводит его в порядок. Она отпоила мой бок щиплющей дрянью до полного заживления. Она расчистила для меня дальний сарай, широкий, с высоким входом - «под жеребца строили, да не случилось», пояснила она, и я кивнул, потому что понимал каждое её слово, о чём она, кажется, догадывалась и что её ничуть не смущало. Она разговаривала со мной, как разговаривают с толковым работником: коротко, по делу, не сюсюкая. «Сено - тут. Зерно - на чёрный день, не жри всё. Ручей ниже по логу чище. К людям не выходи, рог твой - это два надела земли на любом торгу, понял?» Я стукнул копытом раз - у нас сложилось: раз «да», два «нет». Она кивнула и пошла по своим грядкам.

А в конце месяца она собрала короб, повесила его за спину и пришла прощаться.

— В село мне надо, — сказала она, глядя на меня снизу вверх без всякого страха, как на печь или на гору. — Зима скоро, люди хворают, я там нужнее. Ты тут теперь хозяин. Наведываться буду — редко, дорога не ближняя. Сын напишет — передам. — Она помолчала и добавила буднично: — Не тоскуй сильно-то. Тоска — она хуже волков, её рогом не возьмёшь.

Я поклонился - уже отработанным манёвром, без прежней аварийности. Она усмехнулась краем рта, поправила короб и пошла по тропе на юг, маленькая, прямая, и очень скоро её не стало видно за деревьями.

Я стоял посреди делянки и слушал, как тихо. По-настоящему тихо: до этого месяца тишина здесь была обжитая, с гремящей посудой и напеванием из дома. Теперь дом молчал.

— Так, — сказал я вслух, потому что молчать вдвоём с домом не собирался. — Персонал убыл. Объект передан под ответственность. Приступаем к приёмке хозяйства.

Голос прозвучал бодрее, чем было на душе. Ну так на то он и голос руководителя.

Глава 61

Есть у конструкторов профессиональная деформация, которая спасает лучше любой психотерапии: мы не умеем страдать абстрактно. Дай нам горе - мы разложим его на узлы, пронумеруем и начнём с того узла, который поддаётся.

Моё горе раскладывалось так. Узел первый: я в чужом мире. Не поддаётся. Узел второй: я лошадь. Не поддаётся. Узел третий: дома Оля, которая не знает, жив ли я, и свадьба, которая не состоялась. Не поддаётся - напрямую. А вот дальше начиналось интересное. Потому что узел четвёртый звучал уже иначе: меня сюда затащило конкретное устройство, работу которого я видел изнутри. А устройство - это чертёж. А чертёж - это то, с чем я работаю больше десятка лет.

Я хочу домой. Это не мечта, мечты - это у романтиков. Это техническое задание. ТЗ на возвращение, редакция первая: разобраться, как работал круг, который меня призвал, и спроектировать обратный. Сроки - не определены. Ресурсы - копыта, рог, память и неограниченный запас упрямства. Риски - все. Приступили.

Начал я с того, с чего начинается любой разбор аварии: с восстановления картины. Момент переноса я помнил, как помнят катапультирование - рывком, кусками. Рывок, темнота, ощущение, что тебя протаскивают через игольное ушко вместе с ниткой, - и поляна, ночь, боль в новом теле и обгоревший круг подо мной. Круг я тогда рассмотреть не удосужился - были дела поважнее, вроде выяснения, почему у меня четыре ноги. Но глаза конструктора работают без команды: они снимают. И теперь, месяц спустя, я вытаскивал из памяти кадр за кадром: восемь точек по ободу. Знаки - штук сорок, разные, часть выгорела. Двойная линия обода с разрывом на северной стороне - разрыв рваный, не по чертежу: там, где я его проломил, когда рвался наружу.

Под чертёжную работу я оборудовал площадку. За сараем нашлась глиняная плешь - я расчистил её, разровнял, полил из ручья и выгладил боком бревна, которое катал грудью, как бульдозер. Получился планшет три на четыре метра. Чертить рогом оказалось неожиданно удобно: острие идёт по сырой глине, как хороший рейсфедер по ватману, толщина линии регулируется наклоном головы. Копытом - грубее, но для штриховки и стирания самое то. К концу первой недели на планшете лежала реконструкция круга - всё, что вытащила память, с честными пометками «не помню» там, где не помнил. Пометку «не помню» я делал тремя точками. Точек было позорно много.

Дальше пошли теории, и я их нумеровал, как положено.

Теория один: круг - это машина, у машины есть контур питания, контур управления и рабочий орган. Питание - жизнь тех тварей в клетях, это я знал от Вереса через пацана. Управление - знаки. Рабочий орган - сам обод, дырка между мирами. Следствие: для обратного пути нужны те же три части, и самая страшная из них - питание. На чём поедем обратно, Виталий Владимирович? На кротах? Вопрос я записал в глину и обвёл двойной рамкой. Такие вопросы забывать нельзя, на таких вопросах либо всё встаёт, либо всё едет не туда.

Теория два: круг был неисправен. Его чертил безумец поверх собственного бреда, задача стояла «вернуть мёртвого индюка», а получил он живого конструктора в теле единорога. Это значит, что либо машина феноменально устойчива к ошибкам оператора - в такое я не верю, я много лет смотрю на операторов, - либо она вообще делала не то, что думал оператор. Следствие мрачное: копировать этот круг нельзя. Разбираться надо не в том, что начертил дед, а в том, что должно было быть начерчено. То есть в теории. То есть мне, лошади, нужна местная физика.

С физикой было хуже всего, и тут я честно постоял над планшетом, пожевал губами - выразительное, кстати, движение, рекомендую тело единорога всем переговорщикам. Читать я не умею: местных букв не знаю, а книг тут нет. Колдовать не умею тоже - но вот здесь не всё просто. Тело умеет. Рог светится, когда хочет сам. Бок тогда, у котелка, чуял «дрянь» в проклятье до того, как её называли вслух. Ноздри различают, где трава просто трава, а где над ней будто воздух гуще. У меня, выражаясь профессионально, есть приборная панель без документации: датчики работают, шкал нет, руководство по эксплуатации утеряно изготовителем. Значит, что? Значит, калибровка. Я завёл под неё отдельный угол планшета: каждый день ходить одним маршрутом и отмечать, где и как отзывается рог, ноздри, шкура. Через месяц будет карта. Через год - шкала. Медленно? А куда мне торопиться. У меня из срочного - только сено.

Между делом - потому что голова, занятая одной задачей, киснет - я перестраивал быт, и вот тут тело с инженером наконец сработались. Водопровод: расколотое вдоль бревно, уложенное с уклоном от ручья к сараю, - и поилка у входа, не ходить по грязи трижды в день. Чесалка: столб, обмотанный жгутом из лозы с шишками, врытый по расчёту под мою холку, - изделие, о котором я мечтал с первой недели в этом теле сильнее, чем о некоторых достижениях цивилизации. Дверь сарая я перевесил и приладил к ней деревянную щеколду с длинным рычагом - открывается мордой, закрывается плечом, замерзать по недосмотру больше не будем. Сено переложил по принципу «первым пришло - первым ушло», а то нижние слои у Милы лежали с прошлого года, а свежее она валила сверху. Прораб из меня вышел так себе - без рук всякая работа втрое дольше, и трижды я прикладывался о собственные конструкции, - но к первому снегу объект был сдан. Приёмочную комиссию в составе одной сойки замечания не заявила.

Вечерами, уже в тепле, я позволял себе ровно один час без задач. В этот час я лежал, смотрел в щель на чужие звёзды и думал про Олю - дозированно, по протоколу, потому что иначе нельзя. Что она сильная. Что она злая, когда надо, и что если там, дома, есть хоть какой-то след моего исчезновения, она перероет всё. Что кольцо в тумбочке она найдёт - и пусть лучше найдёт, чем не найдёт. И что я не имею права приползти к ней через год, через пять, через сколько выйдет, со словами «я не разобрался». Я всю жизнь сдавал изделия. Сдам и это.

Час кончался, я вставал и шёл дочерчивать.

На планшете, в правом нижнем углу, где у нормальных людей штамп, я вывел рогом по глине - по-русски, потому что заказчик, исполнитель и приёмка тут в одном лице: «Изделие "Обратный ход". Эскизный проект. Редакция 1». Подпись поставить было нечем, и я приложил копыто.

Получилось, между прочим, солиднее иной печати.

Глава 62

Кружка шла под потолком четвёртым кругом - ровно, без дрожи, кран-балка позавидует, - когда я заметил то, что должен был заметить неделей раньше. Счётчик Телекинеза щёлкал бодро, как турникет в час пик: 118, 119, 120 из четырёхсот. А вот Толчок, который я для порядка гонял следом, стоял. 388 из 400 - и неделю назад было 386. Два засчитанных применения за неделю, при том что применял я его каждый вечер десятками.

Я посадил кружку на полку и устроил своему арсеналу полную ревизию. Картина вышла единообразная и неприятная. Всё молодое - Телекинез, Заглушка, Глухая рубаха - росло, как на дрожжах. Всё старое, выкачанное за семь лет до седьмых-десятых уровней, встало. Светлячок не двигался с осени. Тихое колдовство - с лета. Водяная нить за месяц ежевечерней рутины прибавила четыре засчитанных применения из необходимых сотен.

Я сосредоточился на строке Толчка, и подсказка развернулась - похоже, она была там всегда, просто раньше мне не приходило в голову спросить:

[До ур. 10: 388/400. Засчитываются: применения в боевых, новых или усложнённых условиях]

Вот оно, мелким шрифтом. Я перечитал и испытал чувство, знакомое каждому, кто читал договор после подписания. В новых или усложнённых. А я семь лет полировал одни и те же движения в одних и тех же условиях - и первые уровни это исправно оплачивало, потому что для косорукого новичка каждое применение и было новым. Теперь рука поставлена. Рутина стала рутиной, и контора перестала платить за то, что я и так умею.

С точки зрения устройства мира - честно до отвращения. Мышца не растёт от веса, который ей давно легок; аспирант не умнеет от пересказа собственного диплома. Расти можно только через сопротивление. Вопрос был - где брать сопротивление человеку, которому нельзя ни драться, ни высовываться.

Первые ответы я нащупал в тот же вечер, методом научного тыка. Толчок веером, пущенный не по воздуху, а сквозь воду в банной бадье - закрутить воронку и удержать её, - дался с третьего раза, с потом и звоном в висках.

[Толчок: применение засчитано. Усложнённые условия]

Светлячок, зажжённый не на ладони, а внутри бочки с дождевой водой, на глубине локтя, где давление плющит форму, - с пятого.

[Светлячок: применение засчитано]

389 и 97. Я сидел на краю бадьи, мокрый и довольный, как после хорошей защиты. Плато - не стена. Плато - это требование к рельефу: контора платит за новизну, значит, будем поставлять новизну. Сколько нестандартных сред можно придумать для десятка заклинаний? Я начал список тут же, на бересте, и остановил себя на двадцать третьем пункте, потому что колокол пробил отбой, а пункт двадцать третий уже включал курятник.

А через день оказалось, что новизну нам завезут централизованно.

Ирэн собрала второй поток после занятий и без предисловий объявила: по выслуге лет и совокупности работ поток производится в послушники. Слово было казённое, а содержание - серьёзное: жетон на шнурке, право доступа в мастерские, право мелкой оплачиваемой работы при Гильдии и первая запись в личном листе, который отныне пойдёт за каждым из нас через всю магическую жизнь.

— Послушник — это не награда, — закончила Ирэн, обводя нас взглядом. — Это допуск. К настоящему делу и к настоящей ответственности. Присмотритесь к ремёслам. Через год спрошу, к чему присмотрелись.

Поток загудел и к вечеру уже делил ремёсла, как делят пирог. Ланка определилась мгновенно и предсказуемо: зельеварение, лаборатория при гильдейской лавке, куда Бомбар пристроил её с гордостью селекционера, выведшего новый сорт. Теперь от неё через раз пахло сушёным корнем, а рассказы про вытяжки за ужином приобрели профессиональную беспощадность к аппетиту слушателей. Спичка объявил, что ремёсла - для тех, кто боится приключений, и ему никто не возразил, потому что спорить со Спичкой стало дороже с тех пор, как у него пошла вода.

А мы с Тедриком отправились смотреть зачарование.

Потянуло нас туда по разным причинам. Тедрика - по наследственной: зачарованные вещи - это ценности, а ценности его род чуял через три стены. Меня - по инженерной: зачарование было единственным гильдейским ремеслом, где плетение не исполняют, а вкладывают. Насовсем. В чужой материал, с чужим норовом. Если где-то в этой башне и водилось узаконенное «усложнённое условие», то за дверью мастерской мэтра Хольма.

Мэтр Хольм, сухонький старик с руками в старых шрамах от лопнувших заготовок, встретил нас без восторга, выдал по деревянной болванке и по простейшей задаче - вложить светлячка, чтобы горел от касания, - и вернулся к своему верстаку с напутствием «трещину услышите - бросайте и в сторону».

Это оказалось не сложнее алхимии. Это оказалось сложнее всего, что я делал руками в обеих жизнях. Плетение, которое в воздухе стоит как влитое, в дереве повело себя как кот в ведре: волокна материала гнули мои волокна, сушина пила ману, форма стекала, съёживалась, рвалась. Первая болванка треснула со звуком выстрела - я отбросил её раньше, чем понял, что услышал. Вторая просто съела заготовку светлячка без следа. Третья к концу вечера тускло мигнула от касания - один раз - и умерла.

Тедрик за соседним верстаком извёл четыре болванки с тем же счётом. Мы вышли из мастерской выжатые, как после разгрузки обоза, переглянулись и, не сговариваясь, поняли, что придём ещё. Без фанатизма, примериться. Есть в деле, которое не даётся, особый крючок - на него ловятся все, кто хоть раз что-то доводил до ума.

А у меня был и второй крючок, личный. Потому что за вечер в мастерской интерфейс прощёлкал такое, чего не давал месяц рутины:

[Теория форм: применение засчитано. Новые условия]

[Толчок: применение засчитано]

[Светлячок: применение засчитано - 3]

[Восприятие маны: 12/1200]

Каждая болванка считала мне в зачёт весь арсенал разом. Чужой материал был тем самым сопротивлением, оптом и в одном флаконе. Я шёл в дормиторий, баюкая обожжённые маной пальцы, и прикидывал график: два вечера в мастерской, два - на список из двадцати трёх пунктов, и посмотрим, кто кого - я или плато.

Глава 63

Метла подвернулась мне под руку на шестую неделю в мастерской - и, положа руку на сердце, подвернулась вовремя, потому что к шестой неделе от наших с Тедриком успехов в зачаровании можно было вешаться на собственных заготовках.

Счёт был такой: у Тедрика - одна болванка, честно светившая от касания вторые сутки, предмет его тихой гордости. У меня - ноль. Не потому, что руки хуже: я, наученный болванками, полез вглубь, в третий слой, пытаться класть плетение по волокну материала, а не поверх, - и материал мстил за фамильярность. Хольм посматривал на мои обломки с непонятным выражением и однажды обронил: «Ломаешь ты, парень, как подмастерье третьего года. Новички так глубоко не суются». Пришлось два вечера ломать помельче, для приличия.

И вот на шестую неделю, вечером, когда мастерская опустела, а моя очередная заготовка привычно треснула, я сидел, смотрел на прислонённую у двери мастерскую метлу - и меня посетила мысль того особого сорта, который в прошлой жизни начинался со слов «а слабо». Метла - не болванка. Метла - это черенок из живого когда-то дерева, с годовыми кольцами, с памятью роста. А возраст - у всего живого возраст лежит в теле, слоями, я это видел теперь послойно: у дерева кольцами, у человека - плотностью прожитого, которую моё восприятие читало давно и бесплатно.

Соединить одно с другим просилось само. Я вложил в черенок связку из «предела» и куска осмотровой логики - простенькую, наглую, на живую нитку: пусть метла читает возраст держащей руки и прибавляет в весе соразмерно прожитым годам. Ребёнку - пёрышко. Старцу - уважительная тяжесть. Смысла - ноль. Именно поэтому получилось: я впервые за шесть недель не боялся испортить, и рука шла свободно.

Черенок принял плетение с третьего захода, тепло толкнулся в ладони и затих.

[Создан зачарованный предмет: метла (свойство: вес растёт с возрастом держателя)]

[Толчок, Предел, Теория форм, Восприятие маны: применения засчитаны]

Испытания провели тут же. У меня метла весила как метла. Тедрик, старше на полгода, взял - «слушай, а она у тебя тяжелее, чем выглядит». Заглянувший за ведром завхоз поднял её походя, крякнул, посмотрел на метлу с уважением и сказал: «Добротная вещь. Сразу чувствуется - хозяйственная». Мы с Тедриком дожили до его ухода и легли на верстак. Хольм, которому назавтра предъявили изделие, долго вертел его, взвешивал, потом посмотрел на меня поверх метлы:

— Дурь. Редкой чистоты дурь. — Помолчал. — Оставь в мастерской, у двери. Пусть стоит.

Метла осталась стоять у двери, и я не сразу понял, что старик учудил: теперь всякий входящий, машинально отставляя её с дороги, невольно взвешивался на честность прожитых лет. Хольм за верстаком наблюдал за этим с лицом человека, у которого появился телевизор.

А через неделю Спичка совершил поступок, который перевернул нам лето. Он пришёл на ужин, распираемый тайной, выдержал целых полкаши и объявил: он зарегистрировался в гильдии авантюристов. Настоящей. У рынка. Там дают жетон, там доска с заданиями, там начинали все, про кого поют, и вообще - кто со мной завтра, или тут все собрались штаны в мастерских просиживать?

Идти согласились мы с Тедриком - каждый со своей арифметикой. Тедрик пробурчал что-то про «присмотреть, чтоб ты в первый же день не вписался в глупость», и это было похоже на правду. Моя же арифметика была проста: жетон стороннего ведомства - это легальная причина бывать где угодно и браться за что угодно, не спрашиваясь у башни. Такими бумагами не разбрасываются.

Контора авантюристов у рынка оказалась заведением без всякой романтики: полутёмный зал, стойка, за стойкой скучающий клерк со шрамом через бровь, у стены - доска, утыканная листами. Клерк оглядел нашу троицу без удивления - похоже, гильдейские послушники забредали сюда регулярно, - записал в книгу, взял по два медяка и выдал три деревянных бирки с выжженным клеймом: «новичок». Новичкам, пояснил он, зевая, доступны задания с нижней трети доски. Крысы, посылки, сорняки, найти сбежавшую козу. Кровью не расписываться, драконов не обещать, следующий.

Спичка вышел на улицу, держа бирку перед собой, как орден, и уже примеривался произнести речь - когда мимо нас в дверь конторы, чуть не задев Тедрика плечом, прошёл человек. Большой, тяжёлый, в мучной пыли на рукавах. Пекарь Гарт. Отец Отто. Он нас не заметил - шёл, глядя перед собой, с лицом человека, который несёт неприятную ношу и хочет скорее её сдать.

Речь Спички увяла сама. Мы дошли до угла молча, там разошлись - тем двоим к башне, а я сказал, что забыл у клерка спросить про сроки, и повернул назад. Врал, разумеется. Мне было любопытно тем особым любопытством, которое я в себе не люблю и которому никогда не отказываю: что человеку вроде Гарта, с его руками и его печами, могло понадобиться в конторе, где продают чужую храбрость за медяки.

Ответ висел на доске, в нижней трети, на свежем листе, придавленном канцелярским гвоздиком. Почерк был тяжёлый, старательный, с нажимом: «Крысы в подвале пекарни. Развелись за зиму, портят муку, не боятся ни кота, ни отравы. Плачу по-честному». И подпись - Гарт, пекарь, нижний город.

Я стоял перед листом дольше, чем требовалось для чтения. Крысы, которых не берёт отрава, в подвале дома, где год назад умер мой друг и откуда я унёс калач, завёрнутый отцовскими руками. Полезная тренировка боевого применения в замкнутом пространстве, сказала бухгалтерия. Помолчи, сказал я ей.

Лист я снял с доски сам и положил перед клерком вместе с биркой.

— Беру.

Клерк глянул на клеймо «новичок», на мои девять лет, на подпись под заданием - и, к его чести, не сказал ничего из того, что мог бы. Черкнул в книге, вернул бирку:

— Подробности у заказчика. Срок — неделя. Не справишься — вернёшь лист, штрафа с новичков нет.

Из конторы я вышел в вечерний город и повернул не к башне - вниз, к рынку, туда, где за углом уже тянуло тёплым хлебным духом. Подробности у заказчика. Значит, идём за подробностями.

Глава 64

Хлебным духом меня встретило ещё за углом, а у самой пекарни к нему добавился звук - мерный, тяжёлый: Гарт месил тесто так, как другие рубят дрова. Меня он увидел, вытер руки о фартук и с полминуты смотрел, переводя взгляд с моего лица на деревянную бирку в моей руке.

— Ты, значит, — сказал он наконец. Без вопроса. — Из всех, кто мог снять лист... Ладно. Пойдём, покажу.

Дальше я выслушал брифинг, от которого у двадцатилетней части меня свело скулы ностальгией. Крысы завелись с осени. Развелись за зиму. Портят муку, погрызли лари, кота Жмыха неделю назад так отделали, что кот теперь живёт на крыше и вниз не идёт ни за какие потроха. Отрава не берёт - жрут и толстеют. Плачу десять медяков за хвост, деньги по расчёту, вход вон там, вниз.

Десять медяков за крысиный хвост. Зачистить подвал. Если бы над головой Гарта висел жёлтый восклицательный знак, картина была бы полной. Первое задание любой игры, какую ни возьми, - и я, девять лет строивший из себя самого нестандартного жителя этого мира, стоял и принимал его с чувством глубокого жанрового удовлетворения.

— Гляну сначала, — сказал я. — Оценить.

Подвал у Гарта был добротный, глубокий, в два колена лестницы: своды, лари вдоль стен, мешки на помостах, запах муки, прогорклого жира и - я уловил его на середине лестницы - густой звериной мочи. Светлячок я запустил под свод приглушённым, и в его свете подвал посмотрел на меня.

Глазами. Десятками глаз, красноватых в отсвете, из щелей, из-за ларей, с балки - я повёл фоновым чтением и восприятием по помещению и насчитал десятка два. Осмотр по ближайшей выдал коротко:

[Крыса. Крупная. Состояние: агрессия, голод]

Крупная - это было мягко сказано. Не чудовища, нет, но твари размером с того самого кота Жмыха, и сидели они неправильно. Крысы при свете и человеке текут в щели, это рефлекс старше городов. Эти - смотрели. Оценивали. Одна, ближняя, на мешке, приподнялась на задних лапах, и я успел подумать «а вот это уже наглость», когда она прыгнула.

Молча, без крысиного верещания, с мешка мне в лицо. Спасла не магия - спасла Ловкость, все её тринадцать единиц: я шатнулся в сторону, и зубы лязгнули у самого уха. Толчок я всадил в тварь уже разворотом, в упор, коротко - крысу смело в темноту, там взвизгнуло, ударилось, стихло. И тут же по подвалу пошло шуршание - не паническое, а такое, знаете, деловое. Перестроение.

Я поднялся по лестнице спиной вперёд, не отпуская восприятием темноту, закрыл за собой дверь и постоял, слушая, как колотится девятилетнее сердце. Так. Разведка проведена. Выводы: противник многочислен, крупен, агрессивен, координируется и не боится ни света, ни человека. Лезть туда сейчас, с воробьиным резервом после рабочего дня и без снаряжения, - это не смелость, это некролог с указанием причины «самонадеянность».

— Ну? — спросил Гарт наверху.

— Крысы крупные, — сказал я и выдержал профессиональную паузу. — И злые. Одна на лицо прыгнула, еле увернулся. Дядька Гарт, за такое по десять — несерьёзно. Пятнадцать.

Гарт посмотрел на меня долгим взглядом, и в глубине этого взгляда, за усталостью, что-то дрогнуло - едва ли не одобрение. Люди его породы не уважают тех, кто не знает цену своей работе.

— Тринадцать.

— Пятнадцать, и я заберу их всех. Всех, дядька Гарт. Чтоб духу не было.

— По рукам, — сказал он. — В отца торгуешься... — и осёкся, потому что мы оба знали, что он хотел сказать другое имя. — Иди, готовься, авантюрист. Дверь вниз запру, пока не вернёшься.

Готовился я по науке, то есть по списку. Пункт первый привёл меня в лавочную лабораторию, где Ланка среди реторт чувствовала себя уже полновластной хозяйкой младшего разряда. Заявку - эликсир защиты, противоядный, пара малых маны и здоровья - она выслушала с нарастающим прокурорским прищуром.

— Противоядный. И защитный. Аль, ты куда собрался?

— Крысы у Гарта в подвале. Задание из гильдии, всё честно, вот бирка, — сказал я.

— Крысы, — повторила она, и прищур сменился быстрым расчётом: Гарт, подвал, мука — она бывала в той пекарне чаще моего. — Укусы грязные, лихорадочные... Держи. Это учебные, некондиция по цвету, действие полное, мэтресса всё равно спишет. — Она сгрузила мне склянки и добавила, глядя в упор: — Вернёшься — расскажешь всё. Всё, понял? И если тебя там погрызут, я тебя сама потом догрызу.

Пункт второй - завхоз. У завхоза в кладовой, я знал по прошлым работам, стоял в углу старый посох - не магический, просто добрый дубовый шест в руку толщиной, окованный по концам железом, из тех, с какими ходили обозные. Выпрашивать пришлось недолго: после желобов и дорожек у меня в этом кабинете был кредит.

— Крыс глушить? Дело. — Завхоз повертел посох, проверил оковку. — Вернёшь целым.

— Верну, — сказал я, уже зная, что совру.

Потому что пункт третий значился в списке как «доработка». Ночью, в пустой мастерской Хольма - послушнический жетон открывал её до полуночи, - я положил посох на верстак и сделал с ним то, что шесть недель не получалось с болванками и один раз получилось с метлой. Никаких глубин, никакого третьего слоя: простая, наглая, прикладная связка - малая искра, вложенная в железную оковку, с пробуждением от удара. Не огнемёт. Просто чтобы каждый тычок припекал, а крысиная шкура - горела. Дерево сопротивлялось, железо сопротивлялось вдвое, я извёл треть резерва и два часа, но к полуночи оковка приняла плетение и отозвалась в ладони сухим теплом.

[Создан зачарованный предмет: посох (свойство: воспламенение при ударе, слабое)]

[Малая искра, Теория форм, Толчок: применения засчитаны]

Я прислонил посох к тюфяку, разложил склянки по поясной сумке в порядке применения, проверил в кольце заготовку Спящего толчка, а в голове - план на три отхода. Потом лёг и, засыпая, поймал себя на том, что улыбаюсь. Подвал, крысы, посох и склянки. Первый уровень, первый данж, всё по канону.

Утром выхожу.

Глава 65

Дверь за мной Гарт запер на засов - как договаривались: что бы ни грохотало, вниз не ходить, крысы, когда их бьют, шумят. Я постоял на верхней ступени, в полосе света из щели, и провёл предбоевую подготовку по списку, который вчера трижды переписывал.

Эликсир защиты - горький, с ощущением, будто кожу изнутри подбили войлоком. Противоядный - следом, кислый. Глухая рубаха - поверх, вторым слоем, на весь корпус. Светлячки - три штуки, приглушённые, веером под свод, чтобы свет шёл сверху и не слепил меня самого. Хоровод - четыре камня из тех, что я подобрал во дворе, гладкие, с кулак, - поднял и повесил за спиной. Посох в обе руки. Резерв полный, семьдесят из семидесяти. Пошли.

Они не заставили себя ждать. Я не спустился и на последнее колено лестницы, как темнота между ларями пришла в движение - и крысиная стая выкатилась на меня вся разом, без разведки, молча, серым текучим ковром по полу, по мешкам, по балке над головой.

Первые секунды решили светлячки: твари шли на меня из темноты в освещённое пятно, и я встретил их на выгодном рубеже, у подножия лестницы, где фронт сужался. Толчок веером - низко, над самым полом - смёл передний ряд, как метлой: визг, кувырки, хруст о лари. Ту, что прыгнула с балки, я снял из хоровода - камень с кулак на встречном курсе делает с крысой ровно то, что вы подумали. А дальше пошла работа посохом, и вот тут зачарование окупило каждый час ночной возни: каждый тычок с оттягом оставлял на шкуре шипящую подпалину, и запах палёной шерсти сделал для крысиного боевого духа больше, чем весь мой арсенал. Твари не боялись боли - но огня боится всё, что живёт в норах.

[Толчок: ур. 10]

Строка мигнула прямо посреди замаха - четырёхсотое, боевое, засчитано. Я хакнул, довернул корпус и положил десятую тварь точным, почти красивым тычком в основание черепа.

Последняя крыса не побежала - они вообще не бежали, и это было самое неправильное, - она пятилась, скалясь, пока водяная нить, скрученная в жгут, не хлестнула её поперёк хребта. Тишина. Я стоял среди двух десятков тушек, дышал ртом и слушал, как поют от нагрузки руки. Неплохо. Даже отлично. Я позволил себе перевести дух и мысленно начал прикидывать, как буду собирать хвосты...

Шуршание пришло из дальнего угла, из-за ларей, оттуда, где восприятие весь бой цепляло пустоту с дыркой посередине - я списывал это на глубокую нору. Из дырки, из провала за сдвинутым ларём, полез писк - многоголосый, слитный, - а за писком второй ковёр. Гуще первого. Два десятка? Три? Считать стало некогда.

Вторую волну я встречал уже без изящества. Веер, веер, хоровод в упор, посохом наотмашь, искры с оковки снопом, отход на две ступени вверх, снова веер. Они лезли на палёных, через палёных, одна прорвалась под посох и повисла на сапоге - зубы через кожу я почувствовал даже сквозь войлок эликсира - и получила камнем из хоровода в упор, я потом долго отчищал этот камень. Слепой свет я приберегал и выпустил его в самый мерзкий момент, когда с мешков пошли прыгать сразу три: беззвучная вспышка под сводом, наотмашь по всем тварям сразу - крысиные глаза в темноте живут, вспышку они выпили полностью. Три секунды слепого копошения передо мной - и три удара с оттягом.

[Слепой свет: ур. 5]

[Водяная нить: ур. 8]

Когда осело - я стоял на нижних ступенях, посох дымился, рукав был располосован, а резерв показывал девятнадцать. Девятнадцать из семидесяти, и укушенная нога начинала гудеть сквозь противоядие. Из глубины раздавались новые писки и шуршание тварей. Я выпил малый эликсир маны - по жилам продрало ледяной щёткой, - следом эликсир здоровья, и успел ровно к третьей волне.

Про третью волну я помню кусками. Помню, что перестал считать и начал экономить: телекинезом уже не швырял - подрезал под лапы, ронял, добивал посохом, два движения вместо трёх. Помню, что Глухая рубаха лопнула где-то в середине, отдав в виски глухим звоном. Помню собственный голос, который считал вслух отходы по лестнице - «шестая ступень... седьмая...» - потому что выше седьмой отступать было некуда, там дверь и засов. На седьмой ступени волна кончилась. Просто кончилась: последние твари, штук пять, вдруг разом снялись и утекли в провал за ларём, и я, качаясь, стоял и не верил тишине.

Правильно не верил.

Из провала выходило оно неторопливо, с достоинством завуча, входящего в притихший класс. Крыса - но крыса размером с барсука, седая по хребту, с наеденной шеей и тремя хвостами: два своих и третий - сросшийся, чужой, шрамированный, будто тварь когда-то съела соперника не до конца. Осмотр отработал по ней и выдал с несвойственной ему выразительностью:

[Крысиный король. Состояние: ярость. Угроза: высокая]

— Взаимно, — прохрипел я.

Дрались мы безобразно. Король был быстр той короткой, взрывной быстротой, от которой не спасает никакая теория: он не бежал на меня - он исчезал и появлялся уже сбоку, и первые два его захода стоили мне располосованного бедра и посоха, выбитого из рук аж на середину подвала. Хоровод его не брал - камни он слышал спиной и уходил из-под них с оскорбительным запасом. Резерв таял. Я сжёг на него остатки водяной нити - жгутом поперёк морды, выиграл секунду, дохромал до посоха. Король взял меня в карусель: круг, ложный заход, круг. Умная тварь. Слишком умная. И тут я, прижатый к ларю, с посохом в мокрых руках, наконец увидел то, что весь бой висело у меня перед носом.

Муку.

Она стояла в воздухе облаком - три волны боя подняли с мешков и ларей белую взвесь, она клубилась в свете светлячков по всему подвалу. Мучная пыль. Аспирант Воронцов, вы же сдавали безопасность производств. Взвесь горючей пыли в замкнутом объёме - это не воздух. Это заряд.

Король пошёл на последний заход - в горло, по-настоящему, - и я сделал три вещи одновременно и из последних сил. Толчком-веером взбил облако перед собой в плотную белую стену. Нырнул под неё, к полу, где воздух чище. И всадил в стену навстречу прыжку всё, что оставалось в оковке посоха, - искру.

Ухнуло так, что засов наверху лязгнул. Мягкий, тяжёлый, оранжевый хлопок прокатился по подвалу поверх меня, слизнул светлячки, толкнул лари, ссыпал с помостов мешки - и швырнул горящего короля через полподвала в кладку. Я поднялся сквозь звон в ушах, доковылял, занёс посох и добил - без магии, без искр, просто окованным концом, как заканчивают тяжёлую работу. Тварь дёрнулась и застыла.

[Уровень повышен: 10]

[Ловкость +1]

[Харизма + 2]

[Мана + 10]

[Получено достижение: Гроза крыс]

Последнее - это я уже сидел на полу возле туши и штопал себе бедро, высадив в лечение остатки эликсира и резерва. Подвал вокруг выглядел так, будто здесь молотили горох великаны: лари разбиты, помосты сложились, по стенам копоть от хлопка, всё в белом, и в белом - серые тушки. Я собирал хвосты час, наверное. Может, два. Руки не слушались, счёт сбивался, я трижды начинал заново. Вышло семьдесят девять - и три королевских, которые я, подумав, забрал вместе с тушей: такое предъявляют целиком.

Проход я заделал оставшимися от сломанного сундука кусками железа и дерева, затолкав вглубь обрывки мешков.

По лестнице я поднимался, толкая тушу короля перед собой телекинезом, потому что нести её не было никакой возможности, и стучал в дверь долго, пока не загремел засов. Гарт открыл, посмотрел на меня - белого от муки, драного, с посохом-головешкой и барсучьих размеров крысой у ног - и молча, очень бережно взял меня за плечо.

— Всех, — сказал я. — Как договаривались, дядька Гарт. Чтоб духу не было.

Глава 66

Хвосты я предъявил, как положено, по описи: связками по десять, разложенными на чистой холстине, и отдельно, венцом экспозиции, - тушу короля с тремя хвостами. Гарт смотрел на холстину, шевелил губами, сбивался, начинал заново, и я видел, как за его лбом идёт тот же счёт, что недавно шёл за моим: семьдесят девять простых да три королевских, по пятнадцать медью за штуку... Досчитав, пекарь побледнел. Основательно, по-настоящему, мучного оттенка.

— Двенадцать серебром, — сказал он глухо. — И три десятка медью. Парень... Я ж думал, их там десятка два. Я ж цену с двух десятков считал.

Двенадцать серебряников для пекаря нижнего города - это не разорение, но это месяц. Я это знал, он знал, что я знаю, и торг у нас вышел наоборотный, каких я в двух жизнях не видел: заказчик просил скинуть, подрядчик выторговывал, чем добрать.

Сошлись на десяти серебряных - и полугоде бесплатных булок для меня и друзей. Я оценил сделку как отличную: булки у Гарта были лучшие в нижнем городе, компания у меня прожорливая, а десять серебром для юного послушника - состояние, которое ещё поди объясни. Ударили по рукам. Уже в дверях, на свету, Гарт вдруг нахмурился и кивнул мне на предплечье - рукав задрался, и на свету стал виден укус, который я в подвале заштопал наспех, вполсилы, на остатках резерва. Край раны глядел красным.

— Э, нет, так не пойдёт, — сказал Гарт. — Крысьи зубы — дрянь. К лекарю зайди, я оплачу.

— Само заживёт, дядька Гарт. Мамка травница, я учёный, — сказал я.

Спорить с ним было дольше, чем сделать. Я прикрыл предплечье ладонью, как бы поправляя рукав, и дотянул плетение до конца - при дневном свете, по волокну. Красный край побледнел и закрылся.

[Малое исцеление: ур. 12]

Расхваливать меня Гарт начал, как выяснилось, в тот же вечер. К следующему полудню слух дошёл до меня уже с рынка - через Спичку, разумеется, который влетел в дормиторий с выпученными глазами и цитатами: «один супротив тыщи», «подвал молнией выжег», «королевскую крысу об колено». Я дослушал, сходил в пекарню и провёл с заказчиком короткие переговоры о информационной политике.

— Дядька Гарт. Прошу как человека: молчите про это. А кто спросит — скажите, выпили лишку на радостях, вот и приукрасили. Было двадцать крыс, постучал их парнишка посохом, и весь сказ.

— Да за что ж молчать-то?! — искренне изумился пекарь. — Такое дело!

— За то, что мне десять лет, — сказал я. — И тем, кто слушает такие сказки, бывает интересно проверить их лично. На мне. Понимаете?

Гарт был человек простой, но не глупый - про «проверить лично» он понял с полуслова и помрачнел. С того дня официальная версия в нижнем городе звучала образцово скучно: крыс было десятка два, парнишка гильдейский постучал их палкой, пекарь на радостях прихвастнул, с кем не бывает. Скучным версиям верят охотнее всего - они не требуют от слушателя усилий.

Оставалась туша. Тащить её к живодёру за пару медяков было бесхозяйственно: я успел посветить в неё восприятием и видел, что железы у твари распирает от плотной, зрелой маны - не тварь, а ходячая реторта. И я понёс её туда, где ретортам знают цену.

Ланку я нашёл в лаборатории, за перегонкой чего-то болотного цвета. Мешок я взгромоздил на свободный край стола, развязал, развернул - и объявил с самым честным лицом, на какое был способен:

— Ланка! А я тебе подарок принёс.

Она обернулась. Она посмотрела в мешок. Из мешка на неё смотрел крысиный король - седой, оскаленный, размером с барсука и трёххвостый. Несколько мгновений в лаборатории было очень тихо, только булькала перегонка.

— Аль, — сказала Ланка голосом, которым читают приговоры. — Ты. Принёс мне. Дохлую крысу. В подарок.

— Не дохлую крысу, а крысиного короля, — обиделся я. — Ты посмотри, какие железы! Мана зрелая, плотная, у вас за такую основу мэтресса удавится. Три хвоста опять же — где ты видела реагент с тремя хвостами?

Ланка перевела взгляд с туши на меня, с меня на тушу. Профессиональное в ней боролось с человеческим примерно три вдоха, после чего профессиональное победило с разгромным счётом: она уже тянула тушу к свету, уже щупала загривок, уже бормотала про вытяжку и основу под укрепляющие. Потом спохватилась, выпрямилась и ткнула в меня пальцем, перепачканным болотным:

— Это не отменяет того, что ты обещал всё рассказать. Всё, Аль. Садись вон туда и рассказывай, а я пока её разберу... — и добавила, не удержавшись, почти нежно: — Подарок он принёс. Сумасшедший. Хоть бы ленточкой перевязал.

Рассказывал я по официальной версии, с двадцатью крысами. Ланка резала тушу, слушала, кивала - и по тому, как она кивала, было понятно: официальной версии она не поверила ни на медяк, но условия игры приняла. За это я её, среди прочего, и ценил.

Глава 67

Вступительный экзамен нового набора занял весь двор и полдня, и второй поток согнали помогать: носить, строить, утешать и вылавливать потерявшихся. Детей привезли и привели человек пятьдесят - двор гудел, родители за воротами волновались громче детей, Корвус со списком правил этим морем, как лоцман, а я стоял при кристалле оценки подавальщиком и имел лучшие места на весь спектакль.

Экзамен был прост, как безмен: кристалл, который вспыхивает от резерва; чаша с водой, в которой надо продержать рябь ровным счётом двадцать ударов сердца - на концентрацию; и беседа с Ирэн, три вопроса, всегда разные. Просто - если тебе не семь лет и на тебя не смотрит вся твоя деревня.

Провалы начались сразу и шли волнами. Толстый мальчик в новой рубахе, сын лавочника, подошёл к кристаллу и начал говорить ему заученные слова - «явись, сила, послужи мне» - с интонацией ярмарочного зазывалы; кристалл слушал вежливо и не вспыхнул, а папаша за воротами так же вежливо пытался всучить Корвусу «на нужды башни» и был выведен. Девочка с косичками выжала из кристалла честную искорку, а на чаше от старания перестала дышать и сползла со скамьи в обморок - её отпаивали у лечебни, и Бомбар громче всех ругал «дурную моду тужиться». Здоровенный парень лет девяти, приезжавший уже второй раз, снова дошёл до чаши, снова увидел, что рябь не слушается, - и снова психанул: пнул скамью, заорал, что всё тут куплено, и ушёл сам, не дожидаясь вывода. Кристалл при нём, между прочим, горел неплохо. Характер - тоже стат, просто его не показывают на входе.

А четырнадцать прошли, и я, по въевшейся привычке, вёл на них опись.

Ивка из-под Волчьего Брода зажгла кристалл так, что тот мигнул дважды, - и посмотрела на экзаменаторов с вопросом «что дальше ломать». Прут, сын бочара, заикающийся от усердия, кристалл засветил еле-еле, зато чашу отстоял каменно - рябь при нём легла, как побитая. Мош, лодочников сын, устроил обратное представление: вода в чаше пошла к его рукам сама, горбом, через край, и Липп с полотенцем изрёк своё вечное «мана - это вода» с видом пророка, дожившего до исполнения. Ерга, вот её я запомнил особо: серенькая, руки в цыпках. На прошлогодней выездной проверке Корвуса, говорят, она разревелась у кристалла и убежала. Теперь подошла, побелела, вцепилась в край стола так, что скрипнуло, и стояла свои двадцать ударов сердца с лицом человека, идущего по льду. Прошла.

Дальше по списку: Брас, купеческий сын, натасканный домашними учителями до блеска, - всё чисто, всё впритык, всё без единой лишней капли, экзамен сдал, симпатий не приобрёл. Уле, тихий великан, от волнения сломал скамью, просто взявшись за неё, извинился шёпотом и выдал резерв, от которого кристалл засветился, как печка. Нелла, городская, в лентах, - на беседе повторила Ирэн слово в слово её же вопрос трёхминутной давности, заданный другому ребёнку, со всеми оговорками; память - страшная штука. Кир, сирота при храме Ильвы, на вопрос «зачем тебе магия» ответил «свечки дорогие» и тут же, без перехода, зажёг над ладонью светлячок - неумелый, кривой, но настоящий; двор ахнул, Ирэн бровью не повела, но в список Кир лёг первым номером. Близнецы Дана и Мара сдавали друг за другом и, по-моему, друг за друга - различить их не мог никто, включая, подозреваю, кристалл. Хроп, сын мясника, флегматичный, как его товар, держал чашу так спокойно, что уснул бы, если б разрешили. Стешка-птичница прошла всё на звенящем щебете и получила от Корвуса первое в жизни замечание за шум. Тобб, сын возчика, которого укачало ещё в дороге, сдавал зелёный, но сдал - воля к жизни у обозных детей прошита глубоко.

Четырнадцатой шла худая девочка со столичной прямой спиной - Тала, дочь картографа. Экзамен она прошла ровно, без блеска и без единой помарки, так ровно, что это само по себе царапало глаз. А на беседе, на вопрос Ирэн «что ты умеешь лучше сверстников», ответила, не задумавшись:

— Замечать.

— Что замечать? — спросила Ирэн.

— Что покажут, — сказала Тала.

Ирэн посмотрела на неё две лишние секунды - я считал - и записала в лист. А я стоял при кристалле, подавал следующему и чувствовал старый знакомый холодок между лопаток. «Что покажут». Девочка, дорогая, с такими ответами в восемь лет тебя ждёт либо большая карьера, либо большие неприятности. Уж я-то знаю. У меня та же специальность.

Вечером список из четырнадцати имён вывесили у ворот, двор отревел своё - счастливым и несчастным, - и башня приняла новый набор, как принимала уж больше сотни лет: скрипнув дверями и не изменившись в лице.

Глава 68

С близнецами меня свёл казус на первой же неделе. Дана и Мара быстро выяснили, что различить их не может никто, и поставили дело на поток: отвечали друг за друга на перекличках, делили одну провинность на двоих и одну похвалу на четверых. Дормиторий сходил с ума. Я в эти игры не лез, пока одна из них - по перекличке Дана - не попалась мне на лестнице с ведром, которое несла явно за сестру.

— Мара, — сказал я, посторонившись, — скажи Дане, что дежурство не передаётся.

Она споткнулась так, что расплескала полведра. Вечером обе выловили меня за дровяным сараем, одинаковые до последней веснушки, и потребовали, страшным шёпотом, объяснить, КАК. Признаваться, что у маны каждого человека свой почерк и мне их фоновое чтение различает надёжнее, чем лица, я, понятно, не стал.

— Веснушка, — сказал я и показал на скулу наугад. — Вот эта. У Даны темнее.

Они уставились друг на друга, как в зеркало, - и с того дня я наблюдал прекрасное: две девчонки, тайком сверяющие веснушки при каждом умывании. Зато на перекличках в моём присутствии отвечали честно. Репутация человека, которого не проведёшь, - это капитал, и я положил его в рост, не потратив ни медяка правды.

Второе знакомство вышло тише и осталось со мной дольше. Тала. Мы столкнулись у колодца - я со своим ведром, она с поручением, - я уступил очередь, покрутил ворот, и она сказала, глядя не на меня, а на цепь:

— Ты три оборота делаешь там, где остальные четыре. Перехват другой.

— Руки короткие. Приспосабливаюсь, — сказал я.

— У Прута короче, — сказала Тала. — Он четыре делает.

И пошла с ведром, ровная, как её столичная спина, а я остался у колодца пересчитывать. Десять дней в башне. Обороты ворота - мои и Прута. «Замечать, что покажут». Я внёс её в опись отдельной строкой, подчеркнул и честно признался себе, что не знаю пока, что с этой строкой делать. Девять лет меня читали сверху - Ирэн, Веллан, гора. Снизу, из-под чёлки восьмилетней картографини, меня ещё не читал никто, и опыта защиты с этого направления у меня не было.

Жизнь между тем шла своим гильдейским чередом: работа, отдых, булки. Булки Гарта, к слову, стали событием - «мелкая компания товарищей» была предъявлена пекарю поимённо, и теперь дважды в неделю Спичка приносил от него корзину, по дороге героически не съедая больше одной. За булками к нам подсаживались и новенькие, и это тоже была работа, просто не по ведомости.

Сами Спичка с Тедриком тем временем закрыли своё первое задание из конторы у рынка. Свиньи. У пригородного двора разбежался выводок - шесть голов, лист из нижней трети доски, пять медяков за голову. Ушли они утром, бодрые, со свёрнутой верёвкой и планом «загоним к оврагу». Вернулись в сумерках. Свиней сдали всех шестерых, эксцессов, по их словам, не было - но выглядели оба так, будто эксцессом был весь день целиком: грязные по самые уши, и это не оборот речи, у Тедрика глина была В ушах, а от Спички пахло так, что дормиторий проветривали до отбоя. Рассказ Спички занял час и содержал засаду, погоню, коварство старой свиноматки и его личный подвиг у оврага. Тедрик молчал. Иногда его молчание было выразительнее любого доклада - вот это был тот случай.

— Ну а ты-то чего молчишь, крысобой? — поддел меня отмытый Спичка. — У тебя-то было двадцать штук! Расскажи хоть, как палкой их...

— Постучал и всё, — сказал я. — Скучно было. Не то что свиньи.

Спичка расцвёл и пошёл на второй круг про свиноматку.

Мои же вечера принадлежали мастерской. После посоха Хольм молча перевёл меня с болванок на настоящие мелочи: крючок для котелка, который не выстывает; дверная петля, которая не скрипит; грузик для весов, который честен при любой руке. Успехи шли малюсенькие, каждый со скрипом - материал по-прежнему воевал, форма по-прежнему стекала, - но теперь из десяти попыток жила уже третья, потом вторая, а на грузике для весов у меня впервые получилось то, о чём Хольм говорил «свойство легло в вещь, а не прилипло к ней». Интерфейс отметил вечер скупой строкой:

[Зачарование: ур. 3]

Концентрация, по привычке:

[Прогресс до уровня 4: 9/40 зачарований]

Девять из сорока. Я поставил грузик на верстак, к метле у двери, и подумал, что счётчики - это, в сущности, самая честная форма надежды. Хольм за своим верстаком, не оборачиваясь, проворчал:

— Живучий грузик. Ну-ну.

В его исполнении это была овация.

Глава 69

Снег на планшете сходил медленно, и первую неделю весны я потратил на реставрацию чертежа: талая вода размыла южный сектор обода, а вместе с ним - двенадцать знаков, которые я вытаскивал из памяти три месяца. Пришлось перечерчивать. Ругался я при этом так, что птицы с ближней ели снимались целыми звеньями.

Кроме одной.

Впрочем, до птицы была ещё неделя работы, и работа эта, надо признать, шла неплохо. Зима меня многому научила. Например тому, что тело единорога держит мороз лучше любой ватной куртки, но начисто отказывается держать снег на спине: он тает и течёт под шкуру, и к вечеру ты - мокрый единорог, а мокрый единорог это грустное зрелище. Пришлось изобретать попону. Из чего? Из того, что было: два мешка Милы, распоротых и связанных полосой лыка, с креплением через грудь. Первая редакция сползала на брюхо, вторая душила, третья работала. К концу зимы я щеголял в изделии, которое в приличном мире не приняла бы ни одна приёмка, а здесь оно спасало мне бока.

Отработал я и водопой: жёлоб к весне забился илом, и я, промучившись день, вспомнил элементарное - фильтр. Мешочек мха, зажатый в развилке на входе. Работает. Меняется мордой. Иваныч потом лично утвердил конструкцию, но об этом позже.

Ещё я завёл систему учёта, потому что человек без учёта - это уже не человек, а сезонное явление. На стене сарая рогом процарапал календарь: столбики по семь, крестик за день. Рядом, в отдельном углу, - расход сена, остаток зерна, сроки. Смешно? Возможно. Но когда в трёхстах верстах от тебя нет ни одной живой души, которая спросит, как дела, единственным начальником и единственным подчинённым становишься ты сам, и с обоими надо держать дисциплину.

Голубь появился на седьмой день, сел на угол планшета - прямо на графу «питание», между прочим, - и уставился на мою работу. Обычный сизарь, каких на любой площади сотня: серый, толстый, с наглым оранжевым глазом. Я махнул на него мордой. Он отошёл на два шага. Я вернулся к чертежу.

— Курлы, — сказал голубь.

— Иди отсюда.

— Курлы-курлы. Курр.

Я поднял голову. Дело было не в звуке. Дело было в интонации. У этого сизаря, у этого пернатого мешка с зерном, интонация была ровно такая, с какой Пал Иваныч, наш директор, склонившись над твоим чертежом, произносил свои две любимые фразы. «Не так». И, после паузы, - «переделать».

— Ты, — сказал я ему, — помолчал бы.

— Курр. Курлы-курр.

«Не так. Переделать». Я слышал это тридцать раз в год, восемь лет подряд, и научился по этому «не так» находить у себя ошибку раньше, чем Пал Иваныч успевал ткнуть в неё пальцем. Условный рефлекс, вживлённый в спинной мозг. И вот стою я, единорог, в трёх сотнях вёрст от ближайшего человека, а спинной мозг работает как новенький.

Я посмотрел на чертёж. Просто посмотрел, как смотрел под директорское бурчание, - не на то, что нарисовал, а на то, чего не нарисовал.

Голубь чирикнул в пятый раз.

И я увидел.

Разрыв. Тот самый рваный разрыв обода на северной стороне, который я три месяца честно помечал как «мой, проломил, когда рвался». Я его исключал из схемы: моё повреждение, следствие, а не причина. А теперь смотрел - и понимал, что порядок неверен. Круг горел уже тогда. Меня выбросило на поляну, я вскочил - и обод был разорван ДО того, как я по нему прошёлся, потому что копыта у меня скользнули на целой линии, я это помню: скользнули, как по льду, по гладкой глине. Значит, разрыв был раньше. Значит, круг разомкнулся сам, в момент срабатывания. А машина, которая размыкает контур в момент срабатывания, - это не воронка. Это выключатель. Дверь не была открыта настежь. Дверь захлопнулась за мной сразу, и захлопнул её сам механизм.

Я стоял с открытой пастью, как студент на защите.

Это меняло всё. Это значило, что обратный ход - не «прорыть ту же нору с другой стороны». Это значило, что там, на той стороне, есть - или был - ответный узел, и вопрос не в мощности, а в замке. Я не разбирал воронку. Я разбирал замок с секретом, и три месяца пытался открыть его, дуя в скважину.

— Иваныч, — сказал я хрипло. — Ты гений.

Голубь скосил на меня оранжевый глаз и деловито наклевал что-то с глины.

Прозвище прилипло намертво. Иваныч зажил при заимке на положении внештатного консультанта: являлся к планшету, устраивался на углу, наблюдал за работой и время от времени выдавал своё «курр» - всегда, клянусь, в самый неудобный момент, всегда с интонацией «не так». Иногда он исчезал по своим голубиным делам на день-другой, и я ловил себя на том, что поглядываю на тропу. Потом он возвращался, важный, с видом человека, который был на совещании в главке.

— Ну что, — говорил я ему, дочерчивая узел. — Согласовали?

— Курлы.

— Ясно. С замечаниями.

Отвечать голубю - плохой признак, я знаю. Но, во-первых, он всё равно ни черта не понимал. А во-вторых, разговаривать вслух с тем, кто тебя не понимает, - это, оказывается, куда здоровее, чем не разговаривать вообще. Заимка перестала быть камерой одиночки и стала объектом с персоналом. Персонал, правда, состоял из одной жирной птицы, зато птица была с характером.

К концу второй недели новая редакция чертежа встала на планшет целиком. В правом нижнем углу я приписал: «Ред. 2. Гипотеза о размыкающем контуре». Иваныч сел на «Ред. 2», потоптался и оставил на ней свою рецензию.

Я не стал стирать. В конце концов, приёмка есть приёмка.

Глава 70

Бобров я обнаружил в понедельник - я держу счёт дням, потому что человек, потерявший календарь, за полгода превращается в мох.

Спустился к реке напиться, а там - стройка. Ниже по течению, на излучине, где раньше был спокойный плёс, стоял свежий завал: жерди, ветки, ил, всё уложено внахлёст, с уклоном против течения. Инженерное сооружение. И по нему, деловито и без суеты, ползали шесть бурых работников с плоскими хвостами.

Я стоял и смотрел на плотину минут двадцать, и во мне поднималось нехорошее. Не злость. Профессиональная зависть. Эти шестеро без чертежей, без расчёта, без единого совещания за трое суток подняли гидротехническое сооружение, на которое у меня ушло бы полгода согласований. А я - главный конструктор, между прочим, - полгода не могу приладить себе нормальную поилку без того, чтобы она не заиливалась.

— Так, — сказал я вслух. — Кадры решают всё.

План созрел мгновенно, и это был лучший план за всё моё пребывание в этом мире. Мне нужен подвоз леса. Мне нужны стойки для навеса, мне нужны жерди для загона, мне нужен второй жёлоб на водопровод. Всё это - валка и трелёвка мелкого леса, то есть ровно та работа, которую эти шестеро делают круглосуточно, бесплатно и с энтузиазмом.

Оставалось решить кадровый вопрос. Я долго думал над мотивационной схемой и остановился на классике: зарплата натурой. Мила оставила в сарае мешок сушёных яблок, две плети сушёной морковки и кормовую свёклу - лакомство, за которое, я проверял на себе, можно продать родину. Бобр - грызун. Свёкла - корнеплод. Логика неумолима.

Первый рабочий день начался с провала. Я вышел к плотине, торжественно положил на берег свёклу и отступил на пятнадцать шагов, изображая доброжелательность. Бригада ушла под воду в полном составе, и следующие два часа я имел удовольствие наблюдать шесть пар глаз, торчащих из воды на безопасном расстоянии. Свёклу они, разумеется, забрали ночью. Даром.

— Ага, — сказал я утром пустому берегу. — Аванс освоен, работы не выполнены. Знакомая схема.

Вторая попытка была научной. Я разложил морковь дорожкой - от воды к берегу, от берега к опушке, - и лёг в стороне, изображая корягу. Бобры, надо отдать им должное, оценили инициативу: съели морковь до последней, а самый крупный из них подошёл, посмотрел на меня в упор с расстояния в три шага и постучал хвостом по земле - с интонацией, которую я перевёл как «а ещё?».

Вот с этого стука всё и завертелось.

К концу первой недели я знал их всех. Крупный, седоватый, с рубцом на ухе, у которого хватило наглости требовать добавки, стал у меня Прорабом. Второй по размеру, вечно тащивший самую толстую жердь и вечно застревавший с ней в кустах, получил имя Тягач. Третьего, который ничего не таскал, а только сидел на плотине и хлопал хвостом на каждый шорох, я назвал Сигнализация. Четвёртый и пятый, неотличимые, работавшие всегда парой, стали Первым и Вторым Номерами. А шестая, мелкая, худая, самая любопытная, лезшая ко мне первой и уже на третий день бравшая яблоки почти из зубов, получила имя Стажёрка.

Дрессировка - слово, конечно, громкое. Скорее, это была настройка производственных отношений. Схема сложилась к десятому дню, и была она проста: я сваливаю рогом сухостой - молодые сухие берёзки я перебивал у комля с двух ударов, - и оттаскиваю ствол на берег к плотине. Бригада разбирает его на секции своим порядком, забирает себе всё, что толще руки, а тонкое - ветки, вершинник - оставляет мне: им это мусор, а мне жерди для навеса. Плюс премия по итогам смены. Первый раз, когда Прораб приволок мне обглоданную жердину и бросил её на берег в мою кучу - осознанно, глядя мне в глаза, - я едва не заплакал. Взаимовыгодное сотрудничество, налаженное без единого слова, без общего языка, на одних яблоках. Меня в жизни так не радовало ни одно подписанное соглашение.

Иваныч, разумеется, немедленно возглавил производство.

Он спикировал на плотину на второй день, устроился на самой верхней ветке - как на трибуне - и приступил к исполнению обязанностей. Стоило Тягачу застрять с бревном, сверху раздавалось начальственное «курр». Стоило Первому Номеру подгрызть ствол не с той стороны - «курлы-курр», с оттяжкой, с недовольством. Бобры на голубя не реагировали никак, но - и это чистая правда - работали при нём заметно нервознее. А Сигнализация однажды так шарахнулась от его внезапного взлёта, что хлопнула хвостом и подняла по тревоге всю бригаду. Смена была сорвана. Иваныч смотрел на панику с высоты с видом руководителя, довольного результатами внеплановой проверки.

— Ты им ещё планёрку устрой, — сказал я ему. — По понедельникам.

— Курлы.

К концу третьей недели у меня был готовый навес над чертёжным планшетом - жерди, лапник, уклон на север, - расширенный загон, второй жёлоб и запас дров, которого хватило бы на две зимы. Стажёрка приходила теперь просто так: сидела на берегу, пока я работал, и грызла что-нибудь для порядка. Прораб научился стучать хвостом дважды, когда лес закончился, и требовать нового.

Вечером, стоя над своей стройкой, я подводил итоги, как подводил их на объекте: сроки - опережение, бюджет - мешок яблок и половина свёклы, персонал - шесть единиц штатных, одна внештатная, текучки нет. Бригада заканчивала смену. Иваныч дремал на трибуне.

— Ослик Иа рогатый, — сказал я вслух, — начальник участка. Пал Иваныч бы оценил.

Плотина в сумерках стояла крепко, как хорошее изделие. У них там, внизу, была своя семья, свои детёныши и своя вода, и до моих проблем им было ровно столько дела, сколько яблок я приносил. Честнее любого контракта, если вдуматься.

Глава 71

Работа в мастерской у Хольма начиналась с уборки, продолжалась мелкими поручениями и заканчивалась тем, ради чего всё и затевалось: часом за свободным верстаком.

Поручения шли по возрастающей. Сперва - подай, принеси, разотри охру. Потом - «сними с этой петли старое, руки у тебя лёгкие». Снять чужое зачарование, не сломав вещь, оказалось задачей тоньше, чем вложить своё: я сидел над петлёй два вечера, разбирал послойно, вынимал жилку за жилкой - и вынул, и петля осталась цела, а плетение сошло с неё чулком.

— Ишь, — сказал Хольм. — Разувать умеешь. Обувать научишься.

Потом пошли починки: у нижнего города вечно что-нибудь отваливалось. Крючок для котелка, замок на ларе, две ложки самонагрева - лопнули от старости, дед-заказчик рыдал над ними, как над роднёй. Работа скучная, копеечная, зато на ней росло вот это:

[Зачарование: ур. 4]

[Прогресс до уровня 5: 3/60 зачарований]

Сорок изделий за полгода. Впервые в этой жизни у меня было занятие с честной, понятной кривой роста, и я ловил от неё почти физическое удовольствие.

Новеньких тем временем гоняли по программе, знакомой мне до последнего колокола. Липп читал им «мана - это вода» с той же интонацией, с какой читал нам, и я слушал через двор с чувством ветерана, случайно попавшего на присягу. Хоровод у них шёл криво: Уле рвал цепочку своим резервом, как рвёт нитку слон, Прут запруживал ток от старания, а Ивка гнала каплю с такой лихостью, что двое соседей роняли её на пол. На светлячках отличился Кир: храмовый сирота, зажёгший его самоучкой, теперь скучал на занятиях и от скуки зажигал по три штуки разом, за что был поставлен носить воду - как ставили меня, как ставили до меня и как будут ставить всегда.

Дана и Мара сидели в хороводе рядом и держались от меня подальше. Я поймал их взгляды: сверялись с веснушками. Совесть меня не мучила.

А случай с воробьём произошёл в четверг.

Я сидел на нижней ступени лестницы во внутреннем дворе и, пользуясь пустой четвертью часа, гонял телекинезом камушек - тихо, за коленом. Камушек надоел. Мимо, по брусчатке, скакал воробей, наглый, как все воробьи Гронхольма, привыкшие, что дети роняют крошки. И мысль пришла та самая, лабораторная, безответственная: а живое?

Я потянулся к воробью волей.

Его подняло. Он затрепыхался в моей хватке, как поплавок в бурю, и хватка эта была совсем иной, чем на камне: не «взял», а будто сгрёб горсть киселя, который дёргается и норовит выскользнуть. Птица весила меньше камушка, а сопротивлялась так, будто в ней сидел свой моторчик. Я растерялся. И, растерявшись, дёрнул.

Воробей ушёл вверх и в сторону по красивой, ровной, совершенно неотвратимой дуге - и влетел в открытое окно второго этажа. В кабинет магистрессы.

Внутри что-то с грохотом упало. Потом посыпалось. Потом раздался крик - воробьиный, отчаянный, - и следом голос Ирэн, произносящий слова, которых нет ни в одном учебнике по маноконтролю.

Со ступеней я исчез раньше, чем додумал мысль. Через два двора, за поленницу, к дровяному сараю - и оттуда, из-за угла, наблюдал финал.

Ирэн высунулась в окно по пояс. В волосах у неё белело перо, а в руке она держала лист, который, судя по хватке, ещё минуту назад был важным документом.

— Кто? — произнесла магистресса негромко, но так, что в лечебне задребезжали стёкла. — Кто, я спрашиваю, запустил ко мне в кабинет птицу?

Двор молчал, как молчат дворы во всех мирах. И тут из-под арки, от колодца, вышел Тобб. Сын возчика, самый невезучий человек нового набора: тот, кого укачивает, кто спотыкается на ровном, кто единственный из четырнадцати умудрился за месяц дважды опрокинуть на себя ведро. Вышел, увидел магистрессу в окне и от неожиданности уронил оба.

Пауза, повисшая над двором, была из тех, что входят в фольклор.

— Тобб, — сказала Ирэн ровным голосом. — Двор от воды вытрешь. И зайдёшь ко мне. Поговорим о том, как гоняют птиц под окнами кабинета.

— Я н-не гонял!

— Разумеется, не гонял, — согласилась Ирэн и закрыла окно.

Я стоял за поленницей, слушал, как стучит сердце, и делал две вещи одновременно.

Первая была приятной:

[Телекинез: ур. 4]

[Веха: удержание сопротивляющегося тела (малое). Внимание: живое сопротивляется - расход растёт кратно]

Живое сопротивляется. Я нащупал целый пласт, о котором до сих пор не думал: воля берёт не только камни. Дорого, рвано, с боем - но берёт. За этой строчкой открывалось столько, что руки чесались проверять немедленно, и я велел рукам подождать до леса.

Вторая была скучной. Ущерб от происшествия: намокший двор, испорченная бумага, невезучий мальчишка с выговором. Ущерб от моего признания: магистресса узнаёт, что отстающий владеет заклинанием из орденского манускрипта. Расход по первой статье - чужой и копеечный. По второй - мой и невосполнимый. Баланс сошёлся раньше, чем я успел додумать вопрос, и, честно говоря, я и не собирался его додумывать.

К вечеру, впрочем, обнаружилась и прибыль. Дормиторий гудел, история обрастала подробностями, а Тобба уже дразнили «птичником». Отвлекающий манёвр такой чистоты в моей практике встречался редко: полторы недели весь двор обсуждал воробья и невезучего Тобба - и ровно полторы недели никто не обсуждал, чем занят на дальней лестнице тихий десятилетний послушник, который по вечерам гоняет что-то мелкое за коленом.

Единственную поправку я всё же внёс, и не из милосердия. К окну кабинета я подошёл на следующее утро - со шваброй, деловито, с видом человека при работе, - и потратил четверть часа на осмотр подоконника. Что искал, то и нашёл: подсохшую птичью метку и три пуховых пёрышка, застрявших в раме. Убрал. Аккуратно, все до одного.

Потому что двор пусть болтает про Тобба сколько угодно. Двор не умеет читать следы. А вот магистресса, если ей однажды придёт в голову присесть над этим подоконником с восприятием и спросить себя, откуда у птицы такая ровная траектория и почему на пере лежит чужая маноструктура, - магистресса читать умеет.

Через неделю башня опустела: пришли каникулы.

Разъезжались шумно. Спичка отбыл к тётке в город с видом человека, едущего за подвигами, и обещал вернуться со «стоящим заданием» - клерк с рынка ещё не знает, что его ждёт. Тедрик уехал в казначейский дом, где его теперь встречали как надежду рода, и, кажется, боялся этого сильнее, чем безумных друидов. Ланка укатила на мельницу, обвешанная склянками, с наказом отцу не трогать её сушильню, «а то будет как в прошлом году».

— А ты домой? — спросила она с телеги. — К матери?

— К матери. Через перевал, — ответил я.

— Ты там осторожнее на перевале, — сказала Ланка. — Говорят, волки.

Я поднял на неё совершенно ясные глаза десятилетнего послушника, у которого впереди четыре дня дороги, деревня, кузня, материны пироги и одно небольшое дело к геологическому объекту, полгода ждущему платежа.

— Волки, — согласился я. — Слышал.

Глава 72

С возчиком Тиммой мы простились на развилке под перевалом: ему на север, к заставе, мне - вверх по старой тропе, «к материной родне на заимку», как значилось в моей легенде и в подорожной от Гильдии. Тимма дал мне сушёной рыбы, велел не соваться к осыпям и уехал.

Террасу я нашёл к вечеру и на неё не полез. Полез выше и левее, на скальный уступ, откуда всё лежало как на ладони, и следующие сутки занимался тем, чем занимался бы любой человек, у которого голова дороже кулаков: смотрел.

Наблюдения. Волков одиннадцать. Логово - в расщелине под нависшей плитой, там же щенки, судя по возне. Терраса и правда была хороша: широкая, с родником, с тремя старыми рябинами, и всё это волки превратили в то, что в моей прошлой жизни называлось стихийной свалкой. Кости, шерсть, вонь и, простите за подробность, помёт по всей площади, включая корни рябин.

Вожак определился на второй час. Молодой, крупный, тёмный по хребту, с белым подпалом на груди. Определился не тем, что был больше всех, - тем, как двигалась стая. Старая волчица, битая, с рваным ухом, при каждом шорохе со стороны осыпи поднимала голову и смотрела на него, и он либо лениво опускал морду - и все успокаивались, - либо вставал, и вставали все. Дважды за день, когда с горы сыпалась мелочь и стая начинала нервничать, он поднимался, шёл на самое открытое место и лежал там, зевая, спиной к опасности. Показательно. Демонстративно.

Дисциплина в этой шайке держалась на одном нахальном молодом парне, который каждым своим зевком говорил стае: ничего не случилось, спокойно, я тут.

— Значит, — сказал я вслух, — будем работать с личным составом через руководство.

Плана в приличном смысле слова у меня не было. Было техническое задание горы: убедить съехать, не убивая, - и мой личный интерес: посмотреть, наконец, что моё хозяйство умеет, когда его никто не видит.

Готовился я весь следующий день, и, будь у меня зрители, они смеялись бы до колик.

Я нанёс на карту - настоящую, на бересте - схему их лёжек и путей. Я обошёл террасу поверху и заложил в трёх местах, за камнями, заготовки Спящего толчка... вернее, попытался: кольцо хранит одну, поэтому две другие пришлось изображать простыми камнями на подпорках, которые я собирался ронять телекинезом. Я натаскал в расщелину над террасой сухого можжевельника: он горит с треском, вонью и невероятным количеством дыма. Я четыре часа отрабатывал новую подлость - Слепой свет, пущенный не в упор, а под нависшую плиту, чтобы вспышка ударила по своду и брызнула вниз, на всю стаю разом. И, наконец, я перебрал в уме весь арсенал и обнаружил в нём вопиющую дыру.

У меня не было огня. У меня была Малая искра - четвёртый уровень, годная зажечь трут, лучину и, как выяснилось на посохе, крысиную шкуру при плотном контакте. Дистанционного огня - того самого, от которого зверьё бежит, не рассуждая, - у меня не было никогда, потому что боевым заклинаниям меня никто не учил, а с гильдейского огня в отстающих начали бы задавать вопросы.

Зато у меня была книга.

Я сел под камнем и разобрал Искру по волокну, как разбирал всё последние два года. Искра - это три нити: «ток», «предел», «жар». Предел в ней стоит намертво, он-то и держит её крошечной, точечной, безопасной: искра, которая не расползается. А если снять предел? Расползётся и погаснет, потому что нечему держать форму. А если предел не снять, а вывернуть - замкнуть его не внутрь, на точку, а наружу, в оболочку, - то жар окажется внутри кожуха. Не искра. Шар.

Собирал я его четыре часа. Первые две попытки хлопнули у меня в ладонях и оставили ожоги. Третья ушла вбок и подожгла мох. Четвёртая - неровный, дрожащий, размером с кулак, тускло-оранжевый комок - повисела передо мной три удара сердца и лопнула с чмоканьем, обдав жаром лицо.

[Малая искра: структура переработана. Создано новое заклинание: Огненный шар (ур. 1). Авторское плетение (трансформация)]

Летел он недалеко, весил в расходе как половина Слепого света и, будем честны, годился разве что поджечь стог. Но мне не нужно было выигрывать войну. Мне нужно было испортить репутацию одному молодому наглецу.

Работу я начал в третью ночную стражу, когда стая спала, а луна села за гребень.

Первым пошёл можжевельник: я запалил его Искрой в расщелине над террасой, и через минуту вниз, на спящих волков, потянуло тем самым дымом - едким, смолистым, ни на что не похожим. Стая заворочалась. Волчица с рваным ухом встала первой, потянула носом и посмотрела на вожака.

Вожак поднял голову и зевнул. Мол, дым и дым. Спим.

Тогда я уронил первый камень. Телекинезом, с подпорки, на осыпь над самой террасой - и осыпь пошла: не обвал, а долгая, шуршащая, зловещая струя щебня, в темноте звучащая как шаги очень большого зверя. Стая вскочила. Вожак встал и пошёл на открытое место - лечь и зевнуть.

Ложиться я ему не дал.

Слепой свет ударил в нависшую плиту и брызнул вниз - беззвучная, злая, белая вспышка, накрывшая террасу целиком. Одиннадцать пар глаз, привыкших к темноте, выпили её до дна. Волки взвыли и заметались, натыкаясь друг на друга, а я, работая обеими руками, дал вторым номером Толчок веером - от родника, низом, вбив в них тучу пыли и золы, - и следом, с трёх точек по кругу, посыпал вниз мелкие камни, чтобы удары шли отовсюду, отовсюду, отовсюду.

Стая была близка к панике - но не сорвалась. Потому что посреди этого светопреставления тёмный вожак, ослеплённый, кашляющий, встал в центре террасы, задрал морду и завыл. Держал строй. И стая, повизгивая, начала подтягиваться к нему.

— Молодец, — сказал я искренне. — Мне бы такого прораба.

И вложил Огненный шар ему в хвост.

Комок оранжевого мчался медленно, дрожал, вилял - на четвёртом уровне никакой прицельности, - но с двенадцати шагов промазать по волку размером с телёнка сложно даже мне. Шар лопнул о заднюю часть уважаемого вожака, обдав его жаром, и хвост - роскошный, чёрный, гордость всего рода - вспыхнул.

[Огненный шар: ур. 1 - ур. 2]

То, что случилось дальше, я вспоминаю с чувством глубокой профессиональной удовлетворённости.

Вожак взвился вертикально вверх, издав звук, которого не издавал ни один волк за всю историю этого мира, и рванул с террасы вниз, к осыпи, с горящим хвостом, оставляя за собой шлейф искр и сгоревшего величия. Стая посмотрела на своего вождя - огненного, вопящего, уносящегося прочь, - и сделала единственный логичный вывод.

Терраса опустела за десять ударов сердца.

Они снялись все: волчица с рваным ухом с щенком в зубах, молодняк, старики. Они уходили вниз по склону, не оглядываясь, длинными скачками, и я, свесившись со своего уступа, слушал, как хруст и вой удаляются, стихают, пропадают - и понимал, что эти сюда не вернутся никогда. Даже через поколение. У волков долгая память на места, где вожаку поджигают репутацию.

Я сполз на террасу, когда рассвело, и приступил к самой муторной части работы.

Убирать за одиннадцатью волками руками десятилетнего мальчика - удовольствие ниже среднего. Поэтому я работал Каменной ладонью: снимал верхний слой грунта пластами, вместе со всем, что на нём лежало, и сваливал в трещину под террасой. Потом тем же способом принёс чистой земли с верхнего склона и разровнял. Потом дважды прошёлся по корням рябин водяной нитью, промывая. К полудню терраса выглядела так, будто на ней триста лет никто не жил, кроме птиц.

[Каменная ладонь: ур. 3 - ур. 6]

Каменную ладонь, третий уровень, стоявшую мёртвым грузом с семи лет, я прокачал за одно утро уборки. Усложнённые условия, чтоб их. Оказывается, чтобы сдвинуть с плато старое заклинание, иногда достаточно заставить его работать лопатой.

Глава 73

Гора заговорила, едва я сел на чистую землю и приложил ладонь к камню.

[считаю птиц. семь пар вернулись к вечеру. рябины целы. корни промыты - этого я не просила, маленький]

— В смету включено, — сказал я. — Подарок фирмы.

[волки живы?]

— Все одиннадцать, — сказал я. — Ушли своими ногами, быстро. Один — быстрее всех, у него была мотивация.

[слышала. хвост. это было...] - пауза, в которой мне почудилось нечто, никак не подобающее трёхсотлетнему геологическому объекту, - [...это было смешно. восьмушку списываю, как договаривались. и сверх того: они ушли целые. я думала, ты придёшь и убьёшь их, как приходили другие. ты пришёл и опозорил вожака. это дороже. ещё восьмушку]

Я быстро пересчитал. Четверть остатка - за фаэршоу на 20 маны. Мой самый выгодный контракт в двух жизнях, если не считать булок.

Не жалуюсь.

[и ещё. под тобой, в трёх шагах, под корнем рябины, что справа, лежит то, что триста лет назад с них взяли. я не знаю, что это. я знаю, что оно моё и что теперь оно твоё. копай]

Копал я Каменной ладонью, и это было куда приятнее, чем щебень. На глубине в локоть ладонь наткнулась на кость. Ещё чуть - и открылся тайник: не сундук, а простая полость, выложенная плитками, а в ней - остатки истлевшего мешка, две монеты, позеленевшие до неузнаваемости, и браслет.

Тёмный металл, гладкий, без единого камня, тонкий обруч в два пальца шириной, с гравировкой изнутри - старое письмо севера, вязь, которую я прочёл на шестьдесят один процент и потому понял примерно так: «носящему - облик, ищущему - лик, лживому - гибель». Поэтичные они были ребята.

Я взял его в руки, и Восприятие с Теорией форм навалились на добычу вдвоём.

[Браслет облика. Древний артефакт. Позволяет принять облик любого живого существа, виденного носителем. Длительность: один час. Восстановление: сутки. Собственное сознание сохраняется полностью]

Один час в чужой шкуре. Сутки перезарядки. Я сидел на террасе с браслетом в руках, и в голове моей разворачивалась панорама применений такой красоты и такого масштаба, что стало страшно.

— Что это было у ордена? — спросил я камень.

[у них были ходившие. те, кто смотрит и приносит. этот носил один из них. он лежал тут, потому что его хозяин с горы не ушёл]

— И почему ты отдаёшь его мне? — спросил я.

[потому что ты уже ходивший, маленький. ты просто ходишь пока в своей шкуре]

Спорить было не с чем, и я надел браслет. Обруч сел на предплечье, поверх рукава, и втянулся в него, будто был всегда: под тканью не выпирал, восприятием читался как след, как тень.

Испытания я провёл тут же, на террасе, потому что человек, который не испытывает изделие немедленно, - плохой человек. Кого? Первым в голову лезло что-нибудь боевое, но выбрал я не боевое. Выбрал я то, что мне было нужнее всего в ближайшей перспективе: скорость.

Гепардов в этом мире не водилось, но я видел живого гепарда в зоопарке, в семь лет, - и это, как выяснилось, засчиталось. Мир мигнул, потянулся, вывернулся наизнанку. Ощущение было такое, будто тебя протащили сквозь себя самого - неприятно, но терпимо.

А потом я открыл глаза, и мир стал ниже, шире, невыносимо запашистым и абсолютно, оглушительно быстрым.

Я знал, что гепард быстр. Я не знал, что это ощущается изнутри как непрерывное падение вперёд, которое ты сам себе разрешаешь. Первый мой бросок по террасе кончился в кустах рябины. Второй - тоже. К третьему я приноровился и полетел вдоль склона, и мир вытянулся в струну, и всё, чем я был последние десять лет, - «достаточный», отстающий, мальчик с идеально рассчитанной посредственностью, - осталось где-то позади, потому что бежать так и одновременно быть посредственностью физически невозможно.

Час пролетел за минуту. Обратно возвращаться было унизительно: медленно, слепо, на двух ногах, с носом, который ничего не чует.

[Браслет облика: восстановление. Доступно через 24 часа]

— Понял, — сказал я. — Раз в сутки. Экономим.

Дальше дорога пошла так, как не ходил ни один десятилетний послушник на свете. Два дня пути я срезал в один, потому что и на второе утро, отойдя подальше от тракта, я тратил свой час на четыре ноги и покрывал за него столько, сколько пешком не сделал бы и день. Остальное время шёл ногами, ел рыбу Тиммы и думал о том, что этот браслет придётся прятать глубже, чем всё, что у меня есть, включая книгу.

В деревню я входил на закате, собой - обычным собой, отменив облик за пять минут до последнего поворота, у ручья, где меня никто не мог видеть. Мера предосторожности, ставшая рефлексом: между «удобно» и «безопасно» я выбираю второе с трёх лет.

Верхний Оствик пах, как пахнет только дом: кузнечным углём, скотиной, печёным хлебом и рекой. У калитки стояла мать - будто знала, будто ждала весь вечер, - невысокая, сухощавая, с руками в травяной зелени. Из кузни, стуча, выкатился отец, огромный, в фартуке, с щипцами, забытыми в руке.

— Вырос, — сказал он с некоторым осуждением, будто я это сделал ему назло.

— Худой, — сказала мать. — Что там у вас, в городе, не кормят?

— Кормят, — сказал я. — Только у них булки не такие.

Мать посмотрела на меня очень внимательно, тем самым взглядом, который читает лучше любого осмотра, и вытерла руки о передник.

— Пойдем в дом, — сказала она.

Глава 74

Дом встретил меня запахом, который я не смог бы описать никакой теорией форм: угольная гарь из кузни, сухие травы под потолком, кислое тесто, шерсть кота. Уголёк, постаревший, раздобревший и обнаглевший вконец, посмотрел на меня с печи, узнал, зевнул и снова уснул - высшая форма родственных чувств, доступная этой породе.

Первые три дня прошли по расписанию, которое сложилось само и было приятнее любого гильдейского.

Утром я работал в кузне. Отец взял двух подмастерьев - баронский заказ на скобяное для перевальной заставы кормил нас третий год, - и в кузне теперь было тесно, шумно и весело. Я качал меха, подавал, таскал заготовки. Ничего магического, руками, и, честно скажу, физическая мощь в восемь единиц ощущалась при этом остро и обидно: подмастерье Кром, шестнадцатилетний бугай, играючи носил то, что я волок по земле.

— Не тянешь, — констатировал отец на второй день.

— Не тяну.

— Магия твоя её не поднимет?

— Магия поднимет, — сказал я. — А спина не вырастет.

Отец подумал над этим, стуча молотом, и выдал сентенцию, которую я записал бы на скрижали:

— Значит, качай спину. Умный человек с плохой спиной — это, сынок, полчеловека, потому что вторую половину он всю жизнь просит поднести.

С того дня он приспособил меня к мехам всерьёз, а вечерами гонял с ведром и колуном. Я не спорил. Он был прав до неприличия: я четыре года вкладывался в голову, а тело оставил на уровне «донести котелок», и первый же серьёзный бой в подвале едва не кончился тем, что меня загрызли не по недостатку маны, а по недостатку способности отпрыгнуть.

Днём я принадлежал матери, и это была работа потоньше.

Мила поставила меня разбирать сушильню, и мы просидели над травами два дня. Она рассказывала - что с чем, от чего, в какой луне резать. Я слушал, кивал, поддакивал и понимал, что она рассказывает не мне. Она проверяет: помню ли, что помнил в шесть, не забыл ли деревенское, не стал ли городским мальчиком, который стесняется корней.

— Желтень пересушен, — сказал я, разминая между пальцами. — Треть силы ушла.

— Ушла, — согласилась мать. — А в чём вина?

— В сушильне. Верх нагревается сильнее низа, а перекладывают редко.

— Вот и переложи, — сказала она, и я перекладывал.

Мать вообще не задавала прямых вопросов - никогда, ни одного за десять лет. Она задавала косвенные, как задают их следователи и травницы: «Хорошо ли спишь?» - и смотрит на руки. «Не давит ли шнурок?» - а шнурок на шее у меня один, и на нём кольцо и Ланкина деревяшка. Однажды, когда я подтягивал рукав, она мельком глянула на предплечье, где под тканью сидел браслет, - и не сказала ничего. Совсем ничего. Через час выставила на стол пирог и добавила буднично:

— Ты, сын, обедай. А то у тебя тайны есть, а мяса на костях нет.

Я решил, что мне послышалось.

Вечерами приходили соседи, и вот тут начиналось моё главное деревенское испытание - легенда.

В Верхнем Оствике я был знаменитостью: наш, деревенский, мальчонка, взяли в Гильдию, ходит в жетоне. Приходили посмотреть. Приходили спросить, правда ли, что в городе колдуны летают. Приходили - куда без этого - попросить.

И я работал. Тётке Гунне зашёл в погреб и «показал, где сыро» (двумя пальцами почувствовал текущий по стене конденсат и посоветовал отдушину, и это была самая честная магия вечера). Старику Тавру, у которого разболелась спина, дал материных притирок и подержал руку на пояснице, а под рукой аккуратно, тонко, на четверть силы пустил Малое исцеление двенадцатого уровня, и старик к утру разогнулся. Мельникову зятю починил замок - руками. Просили и большего: соседский парень, отслуживший на заставе, притащил ржавый нож и попросил «заговорить, чтоб рубил», и я честно объяснил, что учусь на бытового мага, а бытовой маг заговаривает не ножи, а мётлы. Общее мнение деревни сложилось к четвёртому дню и было мне милее любого достижения:

— Толковый малый. Не заносится. Правда, говорят, в учении отстаёт... Ну так что ж. Зато рукастый.

Отстаёт, зато рукастый. Идеально. Я слушал это, сидя на завалинке, и думал, что репутация - это тоже изделие: её так же куют, так же остужают, так же проверяют на трещины.

Была, впрочем, за эти дни одна работа, которую я сделал не для легенды.

Кузня стояла у реки, и каждую весну вода подмывала берег под фундаментом - отец подсыпал камень, вода уносила, и так двадцать лет. Я посмотрел на это дважды, а на третий взял лопату и весь день, у всех на виду, честно, руками, копал отводную канаву выше по течению, тем самым уводя струю от угла. Мужики посмеивались, отец молчал. Потом, вечером, когда все разошлись, я прошёлся по стенкам канавы Каменной ладонью - утрамбовал, спёк глину, укрепил дно. Со стороны - канава как канава, детский труд. На деле она переживёт нас обоих.

Отец подошёл, когда я умывался. Постоял, глядя на воду.

— Не размоет? — спросил отец.

— Не размоет, — ответил я.

Он кивнул и ушёл в кузню, и больше мы к этому не возвращались. Я не поручал ему объяснений, он не спрашивал. Кузня будет стоять - это единственное, что нас обоих интересовало.

А на пятый вечер отец, разогнув спину над наковальней, спросил как бы между делом:

— Через год-два тебе, сын, где будет ход? В городе, при гильдии — или домой, в кузню?

Я не сразу понял, что он спрашивает не о карьере. Он спрашивал, вернусь ли я.

— В городе, пап, — сказал я. — Пока.

Он кивнул, будто ждал, и снова взялся за молот. Мать в дверях кухни поставила крынку - слишком аккуратно, чтобы это было случайно.

А ночью я, лёжа на своей старой лавке, слушал знакомый скрип ставень и планировал завтрашний день с тщательностью, которой позавидовал бы штаб. Потому что с браслетом на предплечье у меня появилась возможность, которую я обдумывал всю дорогу, и упускать её было нельзя.

Заимка. Сутки пути на север. Час полёта - если у тебя есть крылья.

Глава 75

Ушёл я на рассвете, оставив на столе записку: «Пошёл за лунницей к дальним ключам, вернусь к ночи, не ищите». Мать поверит, потому что лунница там и правда растёт. Мать не поверит, потому что до дальних ключей полдня в одну сторону, а я вернусь к ночи. Мать сделает вид, что поверила, и это, в сущности, наш с ней способ жить.

Орла я выбрал заранее и не без сожаления. Гепард быстрее по земле, но там, где лес и заимка, нет дорог, а есть овраги, буреломы и три дня пути в обход. Птица идёт по прямой. Орлов я видел живьём тут, на перевале, - огромных, темнобурых, с крылом в два моих роста.

Превращение прошло тем же выворачиванием мира наизнанку. А потом я открыл глаза, и мир стал плоским, разноцветным и невыносимо подробным.

Про орлиное зрение говорят, что оно острое. Это неправда. Оно не острое - оно нахальное. Я видел мышь в траве с высоты, на которой земля лежит картой. Я видел жилы в листьях. Взлёт получился отвратительным - я трижды свалился с камня, пока не понял, что крыло не машет, а ловит, - зато потом, поймав восходящий поток над южным склоном, я поднялся так, что дух захватило бы, будь у меня дух, а не птичья грудина.

Час. У меня был ровно час, и я гнал по прямой, отмечая ориентиры и считая про себя, как считают лётчики: время, курс, остаток.

Заимку я увидел на пятьдесят второй минуте и сел на опушке, в кустах, - и через две минуты уже стоял на двух ногах, десятилетний, взмокший, с трясущимися коленями и с ощущением, что у меня отобрали небо. Отобрали, да.

А потом я вышел из кустов на делянку и остановился, потому что делянку я не узнал.

За полгода она превратилась в объект. Над глиняным чертёжным полем стоял навес - на жердях, с уклоном, крытый лапником внахлёст. От ручья к сараю шёл жёлоб на подпорках, с мховым фильтром в развилке. Дальше виднелся расширенный загон, поленница в человеческий рост, уложенная так ровно, что Тедрик заплакал бы от зависти, и столб, обмотанный лозой, назначение которого я угадал не сразу.

Посреди всего этого стоял единорог. Белый - относительно, - в попоне из двух мешков, с гривой, заплетённой в косу, и с видом человека, у которого объект сдан, а комиссия задерживается.

На загривке у него сидел голубь.

— Виталий Владимирович, — сказал я, — я, конечно, представлял себе многое, но не это.

Единорог обернулся так резко, что голубь снялся с возмущённым «курр».

— Аспирант! — взревел он. — Живой! Ты откуда, ты как... стой, ты пешком, что ли, трое суток?!

— Час назад я был орлом, — сказал я. — Долгая история. Показывайте хозяйство.

Хозяйство он показывал сорок минут, и это была лучшая экскурсия в моей жизни. Водопровод с фильтром, который меняется мордой. Щеколда с рычагом - открывается носом, закрывается плечом. Чесалка, ради которой, по его признанию, он и жил первый месяц. Сено, уложенное по принципу «первым пришло - первым ушло». Календарь, процарапанный рогом на стене сарая, с крестиками по дням. Бобровая бригада на излучине - шестеро, и он представил мне каждого по имени, а Стажёрка вылезла на берег и получила яблоко.

— Виталий Владимирович, — сказал я, и это было чистосердечно, — вы понимаете, что вы сделали? Вас выкинуло в чужой мир, в тело животного, без рук, без языка, без людей. И вы за полгода не сошли с ума, не одичали, а построили инфраструктуру и наняли бобров.

— Не нанял, — строго поправил он. — Заключил соглашение о взаимной выгоде. Они мне вершинник, я им валку. Кадры, аспирант, решают всё.

— Вы гений.

— Я инженер, — сказал он с достоинством, и это было, пожалуй, точнее.

Голубь, вернувшийся на конёк сарая, издал протяжное «курр».

— А это, — Добровольский мотнул рогом, — Иваныч. Технический надзор. Не смейся. Я на нём вытащил гипотезу, которую сам бы месяц не вытащил.

История про голубя, чирикающего «не так» и «переделать» голосом директора, была рассказана мне с полной серьёзностью, и я не смеялся - ни секунды. Потому что в моей прошлой жизни лучшие идеи приходили ровно так: не от гениального озарения, а от постороннего раздражителя, который выбивает тебя из накатанной колеи мышления. Хоть голубь. Хоть тётка в маршрутке.

— Ну а раз ты тут, — Добровольский повёл меня под навес, к планшету, — смотри. Мне нужен твой глаз. Ты в этой их магии купаешься, а я гляжу на неё как слепой на витраж.

Планшет впечатлял: чертёж круга, реконструкция, восемь точек по ободу, знаки, пометки в три точки там, где память подвела, и рамки, рамки, стрелки. Внизу справа - «Ред. 2. Гипотеза о размыкающем контуре» с голубиной рецензией.

Я слушал его выкладки полчаса и понимал, что человек без единой крупицы магии дошёл своей инженерной головой до вещей, которых не знает Гильдия. Он разложил круг на питание, управление и рабочий орган. Он вычислил, что обод разомкнулся сам, и назвал это выключателем. Он застрял на питании - «на чём поедем обратно, на кротах?» - и на управлении, потому что знаки для него были бессмысленными закорючками.

— Вот тут, — сказал я, — вы уходите не туда. Виталий Владимирович, а давайте я вам сначала расскажу, как эта штука вообще устроена. Не заклинания. Физику.

И я рассказал ему то, что вытащил из орденской книги за три года, - впервые за десять лет вслух, впервые человеку, почти, который поймёт.

Что стихий не существует. Что четыре стихии - это как четыре агрегатных состояния: удобная бытовая классификация, за которой прячется другая, настоящая. Что настоящих элементов девять, и книга зовёт их первичными нитями: ток, направление, предел, жар, связь, память и ещё три, названия которых я перевёл лишь приблизительно. Что любое плетение - это узор из девяти нитей, и вся разница между гильдейским магом и орденским в том, что первый заучивает готовые узоры, как ребёнок срисовывает букву, не зная звука, а второй строит свои.

Добровольский слушал, глядя в чертёж, и с каждой минутой становился всё тише. А потом сказал:

— То есть у вас есть таблица элементов. И её никто не читает.

— Её потеряли, — сказал я. — Триста лет назад.

— Аспирант, — произнёс он с чувством, — ваш мир меня доконает. У них есть периодическая система, а они варят из четырёх стихий, как алхимики из ртути. — Он потряс головой. — Ладно. Тогда объясни: если всё из девяти нитей, что тогда мой круг?

— Ваш круг, — я присел на корточки перед планшетом, — это не заклинание. Заклинание маг держит собой. А круг — это машина, которая работает без мага. Вы правильно нашли три части, только с питанием ошиблись местами. — Я взял прутик и обвёл его же рамку. — Вы ищете, где взять силу на обратный ход. А сила была не главной. Смотрите: старик хотел вернуть индюка. У него была сила — жизнь тридцати проклятых тварей, — и она сработала, круг открылся. Только вытащил он не индюка. Он вытащил вас, за тридевять миров, из другого мира, из постели. Почему?

Добровольский молчал.

— Потому что сила говорит, сколько тащить, — сказал я. — А куда тащить и кого — говорит не сила. Это адрес. И адрес он задал не знаками. Он задал его собой: тоской, тридцатью годами привязанности, тем, что у него было в голове в ту минуту. Круг искал не «индюка». Круг искал того, кто ЗОВЁТ, и того, кого зовут. Он взял тоску старика по своему единственному существу и нашёл где-то на другом конце мироздания... кого-то, кто тоже был кому-то единственным.

Я не стал договаривать. Он договорил сам, и голос у него сел:

— Оля.

— Не знаю, — честно сказал я. — Это гипотеза, а не расчёт. Но если я прав, вам не нужно строить машину мощнее той. Вам нужна другая машина — и на той стороне нужен маяк. Кто-то, кто зовёт вас так же сильно, как старик звал своего индюка.

Под навесом стало очень тихо. Голубь на коньке переступил лапами. Единорог смотрел в свой чертёж - на восемь точек, на разорванный обод, на пометку «Ред. 2», - и по его белой морде я, впервые с нашего знакомства, ничего не мог прочесть.

Потом он поднял голову.

— Значит, ищем не мощность, — сказал он. — Значит, ищем канал и приёмник. Это... — он запнулся, и в его голосе прорезалось что-то, чего там не было полгода, — это, аспирант, вообще-то другая задача. Это решаемая задача.

— Курлы, — веско сказал Иваныч.

— Согласен, — сказал главный конструктор. — Переделать. С нуля.

И потянулся рогом к планшету.

Глава 76

До вечера мы просидели над планшетом, и к закату я поймал себя на состоянии, которого не испытывал с университета: азарт вперемешку со стыдом.

Стыд был вот от чего. Три года я читал орденскую книгу как справочник: искал в ней приёмы, тащил формулы, качал уровни. А Добровольский, глядя на ту же магию снаружи, слепым, задал вопросы, которые мне за три года не пришли в голову ни разу. Например: почему плетение вообще держится? Не «как его собрать» - а что мешает ему рассыпаться, когда маг убрал руки. Или: если нитей девять, то какие из них несущие, а какие вспомогательные, и есть ли у формы, как у фермы моста, минимальный набор связей, ниже которого она складывается?

Я открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что не знал. Потому что мне это в голову не приходило: я строил, как строят все самоучки, - от образца, а не от нагрузок.

— Вы, — сказал я медленно, — только что задали мне вопрос, которого нет в книге. Я проверю. Но, кажется, вы правы: у любого плетения есть силовая схема. Есть нити, которые держат, и есть, которые украшают. И если я найду в чужом плетении несущую и уберу её...

— То оно сложится всё, — кивнул конструктор. — Как ферма. Одна раскосина — и привет.

Я сидел на корточках перед глиняным планшетом, смотрел на его каракули - на восемь точек по ободу, на стрелки, на честные три точки там, где память подвела, - и в голове моей с тихим щелчком поворачивалась целая картина мира. Не заклинания. Не формы. Конструкции. С нагрузками, с запасом прочности, с точками отказа.

[Теория форм: ур. 10 - ур. 12]

[Достигнута веха: силовой анализ. Доступно выявление несущих связей чужого плетения]

Два уровня за один разговор. Система засчитала мне то, чего я не делал руками, и это было честно: понимание - тоже работа, и на этот раз работал не я, а он. Я посмотрел на белого, грязного, в мешковатой попоне единорога, который стоял под самодельным навесом и деловито тыкал рогом в собственный чертёж, и принял решение, которое обдумывал с полудня.

— Виталий Владимирович. Дайте руку. То есть копыто.

— Зачем?

— Затем, что я хочу вам кое-что одолжить.

Браслет он рассматривал долго - точнее, обнюхивал, потому что рассматривать вплотную единорог может либо одним глазом, либо косить обоими, и оба варианта выглядят унизительно. Я объяснил: любое живое существо, которое ты видел. Час. Раз в сутки. Сознание своё.

Он молчал секунд двадцать. А потом сказал очень тихо:

— То есть я могу... на час... быть человеком.

— Можете. Тем, кого видели. Собой — вряд ли, себя вы в этом мире не видели, тут я не знаю правил. Но человеком — да.

— Аспирант, — его голос звучал странно. — Ты понимаешь, что предлагаешь? Это... Ты вообще понимаешь, сколько это стоит?

— Понимаю, — сказал я. И понимал. Артефакт древнего ордена, «ходивший», штука, за которую в столице удавили бы половину гильдии. — Поэтому и говорю: не дарю. Отдаю в аренду. Вам он нужнее, чем мне: у меня руки есть, а у вас нет. Условия аренды такие. Первое: пользуетесь только здесь, в лесу, вдали от людей. Второе: никаких походов в деревню посмотреть на людей, никаких «я только гляну издали». Вас увидят один раз — и через месяц сюда придут с сетями. Третье: возвращаете, когда попрошу. И четвёртое, главное: я в вас вкладываюсь, как гора вкладывалась в меня. Мне нужен работающий конструктор с руками, а не тоскующая лошадь.

— Умеешь ты, — проворчал он, — сказать тепло.

— Это самое тёплое, что я умею.

Он взял браслет губами - аккуратно, как берут документы, - и я помог надеть его на переднюю ногу, над бабкой. Обруч сел и втянулся, будто был там всегда.

— Завтра, — сказал я. — Сегодня он на мне израсходован. Орёл.

— Значит, завтра, — сказал главный конструктор Добровольский, и в голосе у него было столько, что я отвернулся.

А потом встал вопрос моего возвращения, и вот тут началась история, которую я буду вспоминать до старости.

Заклинание своё я потратил, до дома сутки пути через бурелом, а до ночи в родном доме, где я обещал быть, - несколько часов. Я стоял, соображал варианты - и медленно повернул голову к единорогу.

Единорог попятился.

— Нет.

— Виталий Владимирович.

— Нет! Аспирант, я ведущий конструктор изделия, у меня допуск...

— У вас четыре ноги и скорость под сорок вёрст в час. У меня — десять лет и полтора дня пешком через овраги.

Он посопел. Обошёл меня кругом. Посмотрел на небо, будто ища там третейского судью.

— Один раз, — сказал он мрачно. — И запомни: это не «покататься на единороге». Это транспортная операция. С грузом. Груз — ты.

Транспортная операция началась с инструктажа, который занял дольше, чем сама поездка. Пятками не бить - «я тебе не такси, я тебе живой организм». За гриву не дёргать - «там косичка, там письмо было, у меня к ней уважение». Не орать в ухо. Не наклоняться вперёд, потому что рог. Особенно - не наклоняться вперёд, потому что рог. Попону он поправил сам, объявив её «штатным посадочным местом», и потребовал, чтобы я не съезжал на круп, «а то у меня развесовка».

Сажался я с пенька. Первые триста шагов мы шли рысью, и я понял, почему кавалеристов учат годами: позвоночник единорога устроен как швеллер, а мягких мест на нём нет вообще.

— Виталий Владимирович, у вас тут не подвеска, у вас телега!

— А ты сядь ровно, а не мешком! — огрызался он на ходу. — Сколько раз говорил — центр тяжести держи над опорой!

— Я его держу!

— Ты его возишь!

К третьей версте мы, наконец, сработались, он перешёл в галоп - и вот тогда я понял, что такое настоящая скорость на земле. Лес шёл мимо сплошной зелёной стеной, ветки я ловил лицом, а Добровольский, кажется, наслаждался: чувствовал он себя не лошадью, а изделием на испытаниях, и на каждом овраге орал что-то вроде «внимание, препятствие!» и «держись, аспирант, у нас клиренс!».

По дороге, надо отдать нам должное, мы честно набрали лунницы. То есть набрал я, а он стоял рядом, светил рогом в сумерках и комментировал качество сбора, потому что не мог иначе.

Он донёс меня до опушки в двух верстах от Верхнего Оствика - дальше нельзя, дальше люди, - и остановился, тяжело поводя боками.

— Слазь, груз.

Я слез. Ноги не держали, седалище не чувствовалось, лунница была цела, ночь только начиналась.

— Виталий Владимирович. Спасибо.

— Иди уже. И это... — он помолчал. — Ты это. Заезжай, что ли. Приёмная комиссия скучает.

Обратно он полетел на следующее утро - я потом узнал подробности, и это отдельная поэма. Из всех существ мира, доступных ему после десятилетий жизни на Земле, главный конструктор Добровольский выбрал не орла, не сокола, не благородного лебедя.

Он выбрал дятла.

— Мечта детства, — объяснял он мне потом без тени смущения. — У нас мультик был. Вуди Вудпекер. Красный хохол, наглая рожа и смех такой, знаешь... Я в шесть лет хотел быть им, а не космонавтом. И вот, аспирант, представь: живёшь ты, работаешь, сдаёшь изделия, женишься собираешься — и в тридцать с лишним лет тебе выпадает час быть Вуди Вудпекером. Ты бы отказался?

Час дятлу, разумеется, не хватило: летел он рывками, по-дятловски, вверх-вниз, теряя высоту, - и до заимки не дотянул вёрст десять. Оставшиеся десять единорог, вернувшийся в собственное тело посреди леса, честно пробежал ногами.

— Оно того стоило, — сказал он.

Он, между прочим, ещё и поработал по пути: долбил три сосны, из которых, по его словам, две были совершенно неудовлетворительного качества.

Глава 77

Последние дни каникул прошли под знаком тихой войны за мою спину.

Отец, вбивший себе в голову, что «умный человек с плохой спиной - полчеловека», взялся за меня всерьёз: меха, вода, колун, мешки с углём. Я сопротивлялся ровно два дня, а потом сдался - и не из покорности, а потому что посчитал. Физическая мощь - восемь. Восемь единиц - это ребёнок, которого валит с ног порыв ветра и крыса на сапоге. В подвале у Гарта меня спасли скорость и голова, но и то и другое отказывает, когда тело кончается. Мана нужна для магии, но, чтобы дожить до момента, когда сможешь её применить, нужны ноги, спина и лёгкие. Из кузни я вышел с мозолями, ломотой в плечах и мыслью, что осенью надо будет придумать, как гонять тело в башне, не привлекая внимания.

Мать на прощание собрала мне короб: лунница, сушёный желтень, три склянки притирок, полкаравая.

Про браслет она мне так и не сказала ни слова, я понял это ещё в сушильне, по тому единственному взгляду на моё предплечье. И только теперь, на дороге, до меня дошло, что мать - единственный человек в двух моих жизнях, который знает про меня больше всех и не спросил ни разу.

Обратно в Гронхольм я ехал с Ланкой.

Мельница её отца стояла в двух верстах ниже по реке от нашей деревни, и всё моё детство «мельникова дочка» была фигурой из чужого мира: у нас кузня, у них мельница, дети встречаются на ярмарках. Так что подгадать общий обоз было делом естественным, и Ланка забралась на телегу возчика Тиммы с таким количеством узлов, коробов и склянок, что телега просела.

— Это всё? — спросил Тимма с надеждой.

— Это половина, — отрезала Ланка. — Вторая уже уехала.

Ехали три дня, и, признаться, я давно так не отдыхал. Ланка в дороге была прекрасна: она заполняла собой всё пространство - рассказами, командами, спорами. Она рассказала, как отец решил, что раз дочь «учится на зелья», то ей самое время выйти к соседской родне и показать «что-нибудь этакое», и как она вместо этакого сварила мазь от чесотки для их овец, и как теперь вся мельницкая округа считает её великой ведьмой, потому что овцы перестали чесаться. Она рассказала, как ставила сушильню и как отец полез туда «поправить» и получил по рукам скалкой. Она рассказала - на третий раз, с прищуром, - как Тедрик прислал ей письмо. Из казначейского дома. С печатью.

— И что пишет? — осторожно спросил я.

— Ерунду всякую, — сказала Ланка, покраснев до ушей. — Про руны. Он теперь руны учит. Пишет — «магистр велел заниматься». Дурак.

Письмо, добавлю, лежало у неё в кармане передника всю дорогу, и на привалах она его доставала.

Тимма травил свои возчничьи байки - про перевал, про заставу, про то, как в прошлом году сорвалась осыпь и «чуть весь обоз не сгинул, но обошлось» (я деликатно смотрел в сторону). А на третий вечер, когда до города оставалось полдня и мы встали на ночёвку у брода, обошлось не всё.

Началось с лошадей. Они забеспокоились разом, обе, задирая головы и приседая на задние ноги. Тимма вскочил, схватил топор. Я, ещё не поняв ничего, уже читал восприятием темноту за бродом и видел, как оттуда, из ольшаника, движется в нашу сторону что-то большое, тяжёлое и злое.

[Медведь. Крупный самец. Состояние: голод, боль (старая рана), агрессия]

Шатун. Больной, злой, отощавший, вышедший на людей от отчаяния и запаха еды.

Он вышел на свет костра и встал на дыбы в двадцати шагах - огромный, вонючий, с гноящимся боком, - и заревел так, что у меня внутри всё оборвалось, а лошадь порвала повод и рванула в темноту. Тимма заорал и заслонил собой Ланку, выставив топор, - хороший мужик, но с топором против шатуна выходят только в сказках.

Считать было некогда, и я не считал. Тут вообще не было выбора между конспирацией и жизнью - выбор такого рода делается один раз, ещё до того, как ситуация возникнет.

Шар я собрал за полтора удара сердца - предел вывернут наружу, жар в кожухе, - и вложил его медведю в морду.

С шести шагов даже мой позорный фаербол работает как надо. Он лопнул у зверя перед мордой, обдав его жаром и огнём, и шатун, взвыв, отшатнулся, замотал башкой, ослеп, сел на зад. Второй я всадил ему в бок - в тот самый, больной, - и это была уже не магия, это была подлость, и я делал её сознательно: боль в старой ране страшнее ожога. Медведь заорал по-человечески, развернулся и ушёл в темноту, ломая ольшаник, и уходил долго, шумно и не оборачиваясь.

[Огненный шар: ур. 2 - ур. 3]

Тишина у костра стояла такая, что я слышал, как капает смола.

Первым отмер Тимма. Он посмотрел на меня, на ольшаник, снова на меня - и медленно сел прямо в траву.

— Это чего было? — спросил он.

— Огонь, — сказал я. — Бытовое. Меня в мастерской учили — печи разжигать.

— Печи, — повторил Тимма. — Печи, значит.

— Печи, дядька Тимма. Крупные.

Возчик подумал. Он был человек простой, но не дурак, и за свою жизнь на перевале усвоил главное правило: если тебя спасли, не спрашивай, чем именно. Он крякнул, встал, пошёл ловить лошадь. Уже из темноты донеслось:

— Гильдейские, оно конечно... Печи. Я так и скажу, если спросят: печник ехал.

Ланка не сказала ничего. Она подошла, села рядом со мной у костра, обхватила колени и смотрела в огонь. Молчала долго.

— Ты его в больное место бил, — сказала она наконец. — Второй раз. Специально.

— Специально.

— Мог бы просто отпугнуть.

— Просто отпугнуть — это когда он вернётся через час, — сказал я. — А он бы вернулся. Он голодный, Лан. Он бы ходил за нами до города.

Она помолчала ещё.

— Знаешь, — сказала она, — я в прошлом году думала, что ты просто скрытничаешь. Ну, прячешься, стесняешься, чего-то там боишься. — Она подняла на меня глаза, и в них не было ни капли восторга, который я, чего греха таить, ожидал. Там было другое, и это другое мне понравилось куда больше. — А ты не скрытничаешь. Ты бережёшь. Себя, нас, всё. Как отец зерно бережёт — на чёрный день.

— Примерно так.

— Ну и правильно, — сказала Ланка. — Только знаешь что? Когда чёрный день придёт, ты не жмись. Ладно?

Она встала, отряхнула юбку и пошла успокаивать вторую лошадь. А я сидел у костра и понимал, что мельникова дочь только что за одну минуту сформулировала про меня то, до чего Веллан не докопался за два года.

Глава 78

Поленница у казначейского дома была сложена неправильно, и это стало ясно с первого взгляда, ещё от калитки.

Слуги валили поленья как попало: комель к комлю, вершинник в середину, ряды без перевязки. Такая кладка простоит до первого дождя, а потом поедет, и хорошо, если не на кого-нибудь. Тедрик поставил дорожный мешок на крыльцо, посмотрел на этот позор, снял кафтан и начал перекладывать.

Через час его нашёл отец.

— Ты чего? — спросил казначей, стоя над ним в добротном сукне, с перстнем на пальце и с выражением человека, чей сын занят несуществующим делом. — Тедрик. Ты дома. У нас слуги есть.

— Косо сложено, — сказал Тедрик, не оборачиваясь. — Развалится.

— Пусть разваливается! Пусть, я найму, снова сложат! Ты в Гильдии учишься, за твоими успехами столичный магистр следит, а ты...

Тедрик молча укладывал третий ряд, комель к вершине, вперевязку. Отец постоял, повздыхал и ушёл в дом, где его ждали книги учёта и гости. Он всегда так: покричит и уйдёт. С тех пор как из столицы прозвучало «я буду следить за вашими успехами», отец разговаривал с ним иначе, чем прежде, - осторожнее, будто с дорогой вещью, которую страшно уронить.

Тедрик доложил поленницу до конца. Руки перестали дрожать где-то на пятом ряду, как всегда.

Каникулы в родном доме оказались тяжелее учебного года. Дома от него ничего не требовали - и это было хуже всего. Мать кормила. Отец водил к гостям и говорил: «Мой, из Гильдии. Тот самый, что на дворе-то... ну, все слыхали». Гости кивали, смотрели на Тедрика с уважительным любопытством, и ему хотелось провалиться сквозь пол в подвал, к бочкам, где никто не смотрит.

Потому что «тот самый, что на дворе» - это была неправда.

Он знал, как всё было. Он до сих пор просыпался от этого. Двор, Ланка с корзиной, серая дрянь, летящая сквозь прутья, - и его собственные руки, которые сделали всё сами, раньше головы. Он не решал ставить стену. Он не рассчитывал, он вообще ничего не соображал в ту секунду. Просто внутри всё заорало НЕ СМЕЙ, и земля отозвалась.

А потом старик в клетке умер, и весь двор смотрел на Тедрика.

С тех пор его успехи стали чужой собственностью. Отцовской - для гостей. Столичной - для того магистра с мягким голосом. И только сам Тедрик знал главное: то, что случилось на дворе, он повторить не может. Он пробовал. Полгода. Стена по команде выходила у него точно такая, какой была всегда, - добротная, скучная, ученическая. Стены, которая ломает чужой удар и убивает отдачей мага двухсот лет, у него не выходило и не выйдет, и он это понимал лучше всех на свете.

Он был обыкновенный. Обыкновенный и старательный. И весь мир вокруг теперь ждал от него необыкновенного.

Спасение нашлось там, где он его не искал, - в рунах.

Мэтр, приезжавший в Гильдию с юга, оставил ученикам прописи на лето, и Тедрик взял свои в дорогу просто потому, что не взять было нельзя: за успехами следят. Он открыл их в первый же скучный вечер, на подоконнике, от нечего делать. И залип на три часа.

Дело было вот в чём. Заклинание, которому учили в Гильдии, - вещь текучая. Ты держишь его собой: вниманием, дыханием, руками. Отвлёкся - потекло. Устал - развалилось. Тедрик за четыре года так и не полюбил эту зыбкость; ему всё казалось, что он несёт воду в ладонях.

А руна была - камень.

Руна лежала на бумаге и не текла. Её можно было чертить медленно. Её можно было переделать, если крива. Её можно было вырезать на дереве, выбить на металле - и она стояла бы там сама по себе, без мага, без внимания, без дыхания, как стоит фундамент. Юг придумал не заклинания. Юг придумал кладку.

Тедрик читал прописи запоем. Он выяснил, что рун-основ около сорока, что они соединяются в связки по правилам, похожим на правила перевязки в кладке (один шов не должен приходиться над другим - иначе трещина; в рунах это называлось иначе, но означало то же самое). Он выяснил, что у каждой руны есть направление, а у связки - опорная точка. Он изрисовал две тетради, потом отцовскую расходную книгу с чистого конца, за что получил втык, потом стал чертить углём на камнях в саду.

К концу второй недели он вырезал первую свою руну на дубовой чурке - руну сухости, самую простую, три штриха и захлёст, - и чурка не отсырела в подполе, где всё зеленеет за три дня.

Тедрик просидел над ней, наверное, полчаса. Он не то чтобы обрадовался. Он сидел и чувствовал, как внутри становится ровно: вот вещь, которая работает без него. Он ушёл, а она держит. Как поленница. Как стена. Как всё, что он любит на этом свете.

А ещё через день к отцу пришёл купец Ортвин.

Тедрик знал его - толстого, шумного, в перстнях на всех пальцах; купец водил с казначеем дела не первый год и являлся в дом запросто. В этот раз он явился не запросто. Он ввалился взмокший, тяжело сел и, отказавшись от вина, сразу заговорил про беду: склад на нижней пристани поехал. Юго-западный угол сел на локоть за одну ночь, пол пошёл под уклон, стена треснула по диагонали, а внутри - зерно, полный склад зерна, вывозить некуда и некому.

Каменщики через две недели, - гудел Ортвин. - Артель вся на баронской стене, раньше не будет. А через две недели у меня там не склад, а куча! Прогорю, как есть прогорю...

Тедрик сидел в углу, за спиной отца, и слушал. Он не собирался лезть. Он вообще редко лез. Но слово «поехал» зацепило его, как цепляет мастера чужая кривая работа, и он спросил - тихо, из угла:

— А отчего поехал-то? Сваи гнилые или грунт ушёл?

Ортвин обернулся, увидел мальчишку и махнул рукой:

— А кто ж его знает. Стоял двадцать лет и сел.

— Двадцать лет стоял и за ночь сел, — сказал Тедрик. — Значит, грунт. Сваи так не садятся, они гниют годами.

Отец обернулся на сына с тем новым, осторожным выражением. А Ортвин, который в этот вечер хватался за любую соломинку, вдруг посмотрел на Тедрика внимательнее.

— Он же у тебя земляной, — сказал купец казначею медленно. — Из Гильдии. Мне намедни говорили, гильдейские послушники нынче за работу берутся, за плату... Слушай. А пусть глянет? Хуже не будет. Я заплачу. Серебром, если хоть скажет, отчего беда.

Казначей открыл рот - сказать, что сын казначея по грязи под сваями не ползает, - но Тедрик уже встал.

— Гляну, — сказал он. — Завтра с утра.

Он и сам не понял, отчего согласился так быстро. Понял только ночью, лёжа без сна. Слава, которую ему сделал испуг, ему не принадлежала. Отцовская гордость ему не принадлежала. Внимание столичного магистра ему было поперёк горла. А просевший склад - это была земля. Это была его земля, и её никто за него не подымет.

Глава 79

Склад стоял на сваях у самой воды: длинный сарай, набитый зерном, и юго-западный угол его действительно сел - пол пошёл под уклон, стена треснула по диагонали, а из щели тянуло холодом и погребом.

Тедрик снял сапоги, засучил штаны и полез в холодную жижу под сваями - под причитания Ортвина и молчаливое неодобрение отца, увязавшегося смотреть. Просидел он там час, ощупывая грунт руками и тем, что было у него вместо магии, - тем самым чувством, ради которого его когда-то и взяли в Гильдию: он слышал землю, как другие слышат звук. Грунт под юго-западным углом был не просто мокрый. Он был пустой.

Не размыт. Пустой.

Под складом, в сажени от поверхности, лежала полость - длинная, узкая, тянущаяся от берега куда-то под нижний город. Грунт над ней провис и поплыл, и угол склада поехал вниз именно поэтому.

Тедрик вылез, вытер руки о штаны и сказал купцу:

— Артель бы вам не помогла. Они бы подняли угол, а он через год снова сел бы. У вас под складом дыра.

— Какая дыра?! — взвыл Ортвин.

— Старая, — сказал Тедрик. — Не знаю какая. Заполнять надо.

— А ты... — купец сглотнул. — Ты можешь?

Тедрик подумал. По-честному подумал, как учил дядька: не «хочу ли», а «выйдет ли».

— Угол подниму и укреплю. За несколько дней. Дыру всю не засыплю, нечем, но опоры под угол поставлю, и стоять будет. Плата — как сказали. Три серебром. И если найду, отчего дыра, — это уже не моё дело, это в гильдию авантюристов нести. Копал её кто-то.

— Три так три, — махнул Ортвин, которому лишь бы стояло. — Хоть в гильдию, хоть куда, только подыми!

Работал он девять дней, и это была самая тяжёлая работа в его жизни.

Он не умел двигать горы. Ученик второго потока, осваивал магию земли, добротный середняк - вот и всё, что он умел. Зато он умел одно, чего не умели ни артельщики, ни маги посильнее: он мог трогать грунт медленно.

Он делал так. С утра, по холоду, он спускался в жижу и уплотнял землю - не двигал, а сжимал, пласт за пластом, слой за слоем, гоня воду наружу и стягивая песок в плотное тело. Полость он не засыпал: засыпать её было нечем, а притащить грунт он не мог. Он делал иначе - он выращивал под просевшим углом опору. Столб плотной, спёкшейся, вытянутой из окрестной жижи земли, поднимающийся со дна полости к подошве угла. Один. Потом второй. Потом третий, потому что два поплыли бы.

К четвёртому дню у него не разгибалась спина. К шестому он перестал разговаривать. Купец приносил ему еду и стоял над душой, охая. К седьмому дню угол склада перестал оседать. К девятому Тедрик поднял его - медленно, по вершку в час, весь световой день, - и стена сошлась.

Трещину он зашил сам: обмазал глиной с песком, а по глине, никому не сказав, вырезал руну связи и руну сухости. Три штриха и захлёст, и ещё пять - как в прописях. Первая его настоящая работа рунами не на чурке, а на деле. Он проверил её трижды и остался доволен - насколько Тедрик вообще умел быть доволен.

— Это чего? — спросил Ортвин, глядя на значки.

— Обереги, — сказал Тедрик. — Деревенские.

Он не солгал. Он просто не стал уточнять, из какой деревни.

Заплатил купец, как обещал, - серебром. три серебряных и сверх того сунул в руки вяленую рыбину, отчего Тедрик едва не заплакал, сам не понимая почему. А потом, уже провожая, Ортвин задержался у щели, из которой всё ещё тянуло погребом, и спросил:

— А дыра-то откуда, а? Под самым городом?

Тедрик пожал плечами. Но соврал он тут дважды, и вторая ложь была ложью по умолчанию.

На третий день, работая в полости, он ощупал её стенки. Он землю слышит - и он готов был поклясться перед всеми богами: у той полости стенки были ровные. Не как у промоины, которую вода точит рвано, слепо, с карманами. Ровные, гладкие, с уклоном, как у водосточной канавы. Кто-то её вёл. Давно - грунт лежал слоями, много лет, - но вёл.

И ещё. В самом дальнем конце, куда он дотянулся чутьём на пределе, а рукой уже нет, в грунте лежали кости. Мелкие. Много. Он не стал разбираться, чьи. Он просто поднял туда опору потолще и сказал себе, что это не его дело - его дело угол.

Но обещание купцу он держать умел. На обратном пути он завернул в гильдию авантюристов у рынка, подошел к скучающему клерку со шрамом через бровь и, запинаясь, изложил: под складом Ортвина на нижней пристани - старый рукотворный ход, тянется под город, в дальнем конце кости. Клерк выслушал, зевнул, черкнул в книге.

— Ход под городом, — повторил он без выражения. — Кости. Ясно. Разберёмся, как руки дойдут. Не ты первый про подземное носишь, парень, тут таких сказок... — Он всё же поднял глаза. — Но записал. Иди.

Тедрик вышел и подумал, что Аль на его месте что-нибудь бы сделал похитрее - разузнал, проследил, вычислил. А он, Тедрик, не хитрый. Он сказал куда положено и пошёл домой. Каждому своё.

Домой он вернулся на десятый день - чёрный от грязи, отощавший, со сбитыми в кровь руками. Отец, увидев его в дверях, побагровел было по привычке, но осёкся, потому что Тедрик молча выложил на стол три серебряника.

Казначей смотрел на монеты, потом на сына, и в глазах у него шла та тяжёлая работа мысли, которую Тедрик видел раньше только над расходными книгами. Деньги казначей уважал. Заработанные - уважал вдвойне.

— Сам? — спросил он наконец.

— Сам. Ортвину склад подымал. Он подтвердит.

Казначей помолчал.

— Ну, — сказал он совсем другим тоном. — Значит, руки есть.

И ушёл к себе, а Тедрик стоял у стола и понимал, что впервые за полгода отец похвалил не «того, что на дворе». Отец похвалил его.

Вечером он вымылся, поел, лёг - и не заснул. Он лежал, смотрел в потолок и думал про кости в дальнем конце полости. Потом встал, зажёг свечу, достал лист бумаги и очинил перо.

Писать он не умел совсем. То есть буквы он знал, а вот что за ними ставить - не знал никогда, и всякий раз, начиная письмо, обливался потом сильнее, чем под тем углом склада.

«Лана», - написал он и застыл на четверть часа.

Написать он хотел: что был на складе. Что там дыра, которую кто-то копал. Что он девять дней держал угол один, и никто не следил за его успехами, и от этого впервые за полгода было легко. Что он боится осени, когда снова начнут смотреть. Что она, наверное, сейчас на своей мельнице ругается с отцом из-за сушильни, и он бы много отдал, чтобы это увидеть.

Он посмотрел на лист. Обмакнул перо.

«Лана. Я учу руны. Их сорок основных, и они как кладка, там тоже нельзя шов над швом, а то трещина. Магистр велел заниматься, вот я и занимаюсь. Ещё я поднял склад купцу Ортвину, за девять дней, один. Мне заплатили три серебром. Отец сказал, что у меня есть руки.

Приезжай уже. Тут скучно.

Тедрик».

Он перечитал письмо трижды, ужаснулся, скомкал, разгладил и, поколебавшись, всё-таки запечатал.

Глава 80

Дормиторий второго потока к концу лета напоминал вокзал: узлы, короба, загорелые физиономии и гвалт, в котором каждый пытался рассказать своё, не слушая чужого. Три месяца порознь - и всем есть что предъявить, а предъявить хочется громко.

Мы с Ланкой приехали первыми и она немедленно навела порядок: расставила по местам склянки, обустроила комнату и раздала всем по гостинцу с мельницы - твёрдым, как камень, медовым пряником, об которые едва не сломал зуб Уле. Тедрик прибыл тихий, отъевшийся дома, с новой манерой на секунду задумываться перед ответом - я приметил это сразу и отложил на подумать. Со мной он поздоровался коротко и с непонятным уважением, будто за лето что-то про меня для себя решил.

Ланка с Тедриком наперебой рассказывал о своих приключениях на каникулах.

Мою собственную летопись у меня выспрашивали недолго и остались разочарованы. Я честно рассказал про кузню, про то, как отец гонял меня к мехам и колуну (спину все пощупали, спину все одобрили). Про дорогу с Ланой - Ланка при этом фыркнула и уточнила, что это она меня везла, а не наоборот, что было правдой процентов на шестьдесят. Про медведя на броду рассказал скупо: вышел шатун, возница отпугнул огнём, обошлось. Про огонь никто не переспросил - мало ли, чем возчики на перевале медведей гоняют. Скучная, честная, бытовая летопись отстающего, который всё лето качал мехи. Именно такая, какая мне и требовалась.

Зато Спичка отыгрался за всех.

Спички не было почти во всех наших общих переделках - он то регистрировался в гильдии авантюристов, то грезил подвигами, то уезжал к тётке, - и вот теперь, накопив за лето историй, он взошёл на лавку, как на трибуну, и держал двор до глубокой ночи.

— Значит, тётка у меня за городом живёт, — начал он, — у самого леса. А в лесу, братцы, зверья!.. И вот дядька мой, тёткин муж, охотник, он меня и взял. Трижды ходили!

Дальше пошло по нарастающей. Первый выход - два кабана. Тут Спичка не приврал почти нисколько, и это чувствовалось: про кабанов он рассказывал деловито, с подробностями про облаву, про то, как загонщики шумят, а стрелки стоят на номерах, про то, как он сам «водой в морду плеснул, чтоб отвернулся». Даже я поверил, а я недоверчив.

— А потом белки! Семь штук! — Спичка приосанился. — Это тётке на воротник. Их водой не возьмёшь, они мелкие да юркие, я их знаешь как? Я камушек водой разгонял и — хлоп! Метко!

— Врёшь, — сказала Ланка с койки. — Семь белок водой. Ты в хороводе каплю ронял через раз.

— А вот и не вру! Дядька подтвердит! Шесть, ну, может, шесть.

— Пять, — сказал я лениво, не поднимая головы от своего короба.

— Откуда ты знаешь?!

— Оттуда, что через минуту ты скажешь «ну четыре». Округляешь, Спичка. Так что было четыре.

Двор заржал. Спичка побагровел, открыл рот, закрыл, махнул рукой:

— Четыре! Но крупные!

А потом он понизил голос, и вот тут все подтянулись, потому что понизить голос Спичка умел только перед настоящим враньём или настоящей правдой, а угадать заранее было нельзя.

— А на третий раз, — сказал он, — мы волка завалили.

Двор притих.

— Здоровенный, — Спичка развёл руки шире плеч. — Матёрый. Один по опушке шатался, тощий, злой, от стаи отбитый. Мы его втроём с дядькой и соседом брали, полдня. Он на меня попёр — я его водой, дядька рогатиной, сосед сетью... Еле-еле. Страшный был зверюга.

— А чего один шатался? — спросил флегматичный Хроп. — Волки стаей ходят.

— Так изгнанный же! — Спичка обрадовался вопросу. — Битый весь. И знаете что самое чуднóе? Хвост у него был... — он сделал паузу. — Палёный. Обгорелый начисто, до кожи. Дядька говорит — в жизни такого не видел. Будто кто волку хвост подпалил, а он выжил и одичал совсем.

Я очень внимательно рассматривал завязку на своём коробе.

— И это, — Спичка совсем понизил голос, — я думаю, это я его. Ну, когда водой шибанул — у меня искра проскочила, я же теперь на воде-огне пробую... Вот, видать, и припалил ему хвост в бою.

— В прошлом бою, за полгода до того, издалека и водой, — уточнила Ланка ядовито. — Спичка, ты гений. Ты умеешь подпаливать хвосты за версту и заранее.

— А чего, не могло быть?!

— Не могло.

Я мог бы внести ясность. Я мог бы рассказать, что этот конкретный волк действительно существует, что хвост ему подпалили - да, огнём, да, в бою, - только за много вёрст отсюда, на перевале, и что уходил он оттуда так, что к тёткиному лесу добрёл, надо думать, изгоем и доходягой, растеряв стаю и обрастая по дороге легендами. Что Спичка со своим водно-огненным «хлоп» тут ни при чём ни на медяк, а несчастная скотина просто добежала до низин и там его и добили.

Но я, разумеется, ничего не сказал. Я сидел, слушал, как байка про палёного волка обрастает подробностями, и думал, что у мира есть чувство юмора: где-то на перевале я подпаливаю вожаку хвост ради платежа геологическому объекту, а через полгода за триста вёрст мельников сын хвастает, что это его рук дело, и почти сам в это верит. Круг замкнулся, и никто, кроме меня, не увидел ни одного его звена.

— Вот и правильно, — сказал я вслух, когда Спичка дошёл до того, как волк «в последний миг прыгнул ему на грудь». — Хороший рассказ. Ты его запиши, пока не забыл, а то к весне у тебя там будет медведь.

— А что, и медведя видали! — немедленно оживился Спичка.

Ланка застонала и зажала руками уши. Двор веселился до колокола. А я думал, что соскучился - по этому гвалту, по Спичкиному вранью, по ядовитой Ланке, по молчащему Тедрику, - соскучился так, как не имеет права скучать человек, который всех их держит на расстоянии вытянутой руки. Расстояние - штука полезная. Но иногда, вот такими вечерами, оно ощущается не как защита, а как то, чем платят за защиту.

Глава 81

Новый учебный год начался с построения, на котором Ирэн объявила то, чего мы ждали три года: детство кончилось.

— Хватит вам мешать воду и жечь лучины, — сказала она, обводя взглядом наш поредевший поток. — Вы больше не дети, которых учат не спалить башню. Вы послушники на четвёртом году, и с этой осени каждый выбирает, каким магом станет. Утром — общая магия, теперь всерьёз: боевые формы и прикладное дело. После полудня — ремесло. Ремесло выбираете сами, но выбираете один раз, поэтому думайте головой, а не сердцем. Мэтры ждут в мастерских. Идите смотрите. Три дня на выбор.

И мы пошли смотреть, и это были лучшие три дня за три года.

Утренняя часть меня, честно, обрадовала и напугала разом. Боевые формы нам поставили у отставного гильдейского боевика - седого, с рукой, которая не догибалась, и с лексиконом из десяти слов, половина которых была «стойка». Первое, что он сказал: «Забудьте слово "попал". Есть слово "остановил". Маг, который попал, но не остановил, - покойник». Прикладное вёл Липп, но уже не про воду в чашке - про то, как поднять воду из колодца без ведра, как высушить брод для обоза, как сбить пламя с крыши. И тут я впервые за годы мог дышать свободнее: боевую и прикладную посредственность прятать легче, чем академическую, - в новых дисциплинах криворукие поначалу все, и мой расчётный середняк тонул в общей неуклюжести, как рыба в воде.

А после полудня открывались четыре двери, и за три дня наш поток разобрал их между собой - каждый по своей породе, и смотреть на это было интереснее любого экзамена.

Первая дверь - алхимия. Царство Бомбара: травничество, варка зелий, эликсиров, ядов и, краем, врачевание. Ланкино законное наследство - она там третий год как дома и в первый же день таскала меня по кладовым, как консультанта: за лето в материной сушильне я насмотрелся такого, чего нет в гильдейских прописях, и Ланка выпытывала, в какой луне резать лунницу и почему желтень теряет силу от пересушки. Я делился щедро - травничество тот бок, которым мне блестеть положено по легенде.

Компанию ей в алхимии составила Ремма, дочь красильщика, - худая, вечно в несмываемых пятнах по локоть девчонка с абсолютным нюхом: она по запаху отличала недоваренную основу от переваренной через закрытую крышку. Они с Ланкой третий год делили первый котёл в тихой, беспощадной войне, о которой Бомбар говорил мечтательно: «Мне бы десяток таких войн - я бы гильдейскую лавку озолотил».

Вторая дверь - каллиграфия. Свитки, магические печати, защитные круги, рунные схемы: магия, записанная на носитель и работающая без мага. Вёл её приезжий мэтр рун, сухой, как его прописи. Туда, к всеобщему изумлению, ушёл Спичка.

Справедливости ради - сначала Спичка попробовал всё, как и обещал. В алхимии он за один день умудрился получить из безобидного укрепляющего состава нечто, что проело дно котелка и на четверть - стол, и был изгнан Бомбаром со словами «талант, но не сюда». У големостроителей он уронил учебную заготовку себе на ногу и охромел на два дня. К зачарованию не пошёл сам, заявив, что «сидеть над одной железкой неделю - это не жизнь». А в каллиграфии случилось то, чего не ждал никто, включая его самого: у балабола оказалась твёрдая рука и глаз на пропорцию. Его пробные прописи легли ровно, знак к знаку, без дрожи, и сухой мэтр, глянув на лист, издал звук, который у него сходил за овацию. Загадка разрешалась, если подумать: Спичка десять лет трепал языком, но руками при этом всегда делал мелкую точную ерунду - строгал, плёл, вязал блёсны для дядькиной рыбалки. Язык болтает, рука работает. Идеальный каллиграф.

Соседом ему по столам достался Линт, сын гильдейского писца, - молчун, из которого за три года поток вытянул слов сто от силы, зато почерк у него был такой, что учителя письма подозревали подлог. Пара сложилась легендарная: Спичка говорил за двоих, Линт молчал за двоих, и оба выводили знаки. Линт, по-моему, был единственным человеком в башне, способным выносить Спичку часами, - по той причине, что не слушал его вовсе.

Третья дверь - големостроение. Конструирование магических слуг из неживого, а глубже, за отдельной завесой, куда послушников не пускали, - биомагия, сшивание живого, химеры. От этой двери тянуло холодком, и наш поток обошёл её стороной. Кроме Бруни.

Бруни, сын плотника, самый крупный и самый мирный человек потока, пошёл туда по причине, которую сформулировал со свойственной ему прямотой: «Я собирать люблю. Из частей. Чтоб сперва кучка, а потом - ходит». Слово «химера» его пугало, и он честно сказал мэтру-големщику, что «живое сшивать не буду, я не за этим», на что мэтр, говорят, впервые за годы посмотрел на ученика с одобрением. Из Бруни выйдет хороший, спокойный строитель ходячих кучек, и я бы на месте Гильдии его ценил: в ремесле, где главный риск - самоуверенность, добродушный тугодум надёжнее гения.

И четвёртая дверь - зачарование, мэтр Хольм, моя улица. Улица, как выяснилось на подробном смотре, с тремя концами.

Простая навеска свойств на готовые вещи - грелки, самосветы, незамерзайки - числилась делом новичков и черновым хлебом ремесла. Туда, ко всеобщему удивлению, осознанно попросилась Ямма, дочь рыбника, - спокойная, круглая, начисто лишённая честолюбия девочка, за три года не поднявшая руку ни на одном занятии. Хольм переспросил дважды. Ямма пожала плечами и сказала фразу, которую я потом записал в берестяной журнал в раздел чужой мудрости: «Кто-то же должен делать вещи, которые просто работают». Хольм посмотрел на неё долгим взглядом и взял без единого слова.

Ювелирная ветвь - тонкая работа по камню и металлу, амулеты, перстни, дорогой товар - собрала пару, на которую я ставил заранее. Осса, дочь менялы, остроносая и цепкая, переводившая в серебро всё, включая погоду, пошла туда с прямотой наследницы: «Ювелирка - это где меньше всего веса на больше всего денег». И Ерик, сын стеклодува, - мечтательный парень с вечно обожжёнными пальцами, который любил не деньги, а блеск, и изводил материала на троих. Хольм, послушав обоих, хмыкнул: «Жадная и мот. Присматривайте друг за другом, глядишь, выйдет пара приличных ювелиров».

А в дальнем углу мастерской стоял кузнечный горн, и над ним висело слово, от которого у нас с Тедриком одновременно загорелись глаза.

Рунный кузнец.

Создание брони и оружия. Не навесить свойство на готовый клинок - выковать клинок, в котором плетение живёт с самого горна, вложено в сталь при ковке и растёт из неё. Сплав кузнечного дела, рун и зачарования: самое сложное, самое долгое и самое сильное, что было на этой улице.

Тедрик прикипел мгновенно и по своей, рунной, любви: рунный кузнец пишет по металлу, а руны для Тедрика за лето стали той твёрдой, стоящей-без-мага магией, которую он искал четыре года. Я прикипел по другой причине, и причина пахла углём. Я вырос в кузне. Я с трёх лет качаю мехи, я знаю нутром, как ведёт себя сталь под молотом, где перегреешь - лопнет, где недодержишь - мягкая. Все годы зачарования я воевал с деревом и костью, которых не понимал. А сталь я понимал. Сталь была моя.

— Смотри-ка, — сказал Хольм, когда мы оба, не сговариваясь, встали у горна. — Казначеев сын и кузнецов сын. Один по буквам, другой по железу. — Он пожевал губами. — Из вас двоих, может, и выйдет один толковый рунный кузнец. Порознь — не знаю. Вместе — поглядим.

Мы с Тедриком переглянулись. За лето между нами что-то сдвинулось: он перестал видеть во мне загадку, я в нём - пакостника, и осталось двое, которым нравится одно дело. А моя бухгалтерия добавила к этому свою тихую строку: напарник в ремесле - идеальное прикрытие. Вдвоём мои успехи спишутся на его руны, его руны - на мою сталь, и попробуй потом разбери, где чей вклад.

— Поглядим, мэтр, — сказал я.

Так наш поток и разошёлся по дверям: Ланка с Реммой - к котлам, Спичка с Линтом - к свиткам, Бруни - к своим будущим ходячим кучкам, Ямма - к вещам, которые просто работают, Осса с Ериком - к камешкам и блеску, а мы с Тедриком - к горну. Девять человек, четыре двери, и над всем этим - Ирэн, которая на итоговом листе распределения задержала перо напротив моего имени ровно на один лишний удар сердца. Я стоял в очереди за подписью и видел.

Кузнецов сын идёт в кузнецы. Скучно, ожидаемо, наследственно. Не к чему прицепиться.

Именно так это и было задумано.

Глава 82

Про полость Тедрик рассказал мне у горна, в четверг, между двумя нагревами - будничным тоном человека, который делится не тайной, а рабочим случаем.

— Летом склад подымал, Ортвину. Угол сел. А под углом — пустота. — Он сунул заготовку в горн, помолчал. — Ход, Аль. Стенки ровные, с уклоном, как жёлоб. Копал кто-то. Давно. И в дальнем конце — кости. Мелкие, много. Я до них чутьём достал, рукой нет.

— Страже говорил? — спросил я.

— Авантюристам сказал, писарю. Записали. — Тедрик пожал плечами. — Сказали: пустот под городом много, кости, поди, собачьи, руки дойдут — глянем. Не дошли пока.

Я качал мехи и раскладывал услышанное по полочкам. Ход с ровными стенками под нижней пристанью. Кости. Городские власти, у которых руки не доходят. По отдельности - мусор, каких в любом старом городе ведро. Я бы и забыл, честное слово.

Не забыл я из-за листа на доске.

В контору авантюристов я заглянул в субботу по скучному делу - продлить бирку, два медяка в год, - и по привычке прошёлся глазами по нижней трети доски. Козы, сорняки, посылки. И среди коз - свежий лист, писанный женской рукой, ровно и зло: «Ищу знающего человека. Муж мой, торговец Больд с нижней пристани, помер в одночасье, здоровый был. При нём нашли кольцо медное, не его - он такого не нашивал. Люди сведущие глянули, говорят: порченое кольцо, злое. Стража дело закрыла - сердце, говорят. Заплачу три серебром тому, кто дознается, откуда кольцо взялось и кто его мужу дал. Вдова Сельма, спросить в рыбном ряду».

Я перечитал лист дважды. Медное кольцо. Порченое. Нижняя пристань.

У меня отличная память, а у системы - идеальная, и мы обе помнили одно и то же: подмастерье Гельд, сеть отвода жизненной силы, кустарные амулеты «удачи». Партия - сорок штук. Одно такое кольцо я снял когда-то с пальца купца Ортвина. Гельда сдали Гильдии, сеть сожгли, а сорок колец... Сорок колец никто при мне не пересчитывал. И вот на нижней пристани, в том самом районе, где под землёй лежит чей-то аккуратный ход с костями, здоровый торговец умирает в одночасье с чужим медным кольцом при себе.

Совпадение? Возможно. Но я десять лет живу по правилу: два совпадения в одном квартале - это уже адрес.

Лист я снял с доски и положил клерку вместе с биркой.

— Дознание, — клерк поднял бровь. — Не крысы, парень. Тут ходить, спрашивать, головой думать.

— Справлюсь. Головой — это по нашей, по гильдейской части, — сказал я.

— Ну-ну, — сказал клерк и черкнул в книге. — Срок месяц.

А дальше начались лучшие несколько дней этой осени, потому что в поход - а я сразу понимал, что без похода под землю не обойдётся, - мы собирались всерьёз, и сборы шли через горн.

Идею оружия продал Тедрику я, и продал честно: мы рунные кузнецы или кто? Учебные изделия положены по программе, сталь простая, казённая, - а зачарование уже наше. Хольм, выслушав, пожевал губами, обозвал нас «вояками сопливыми» и добро дал: «Куйте. Испортите - перекуёте. На своих ошибках оно доходчивей».

Себе я ковал глефу. По росту - а рост у меня, будем честны, пока смешной, так что вышло короткое широкое лезвие на древке мне по маковку: наполовину копьё, наполовину секач, оружие, которым можно и колоть, и резать, и, главное, держать тварь на дистанции от моего восьмиединичного тела. Тедрик резал по лезвию руну молнии - его почерк, его гордость, три вечера работы, - а я вкладывал в основание лезвия своё: толчок, спящий в стали, просыпающийся от удара. Не убойный - отбрасывающий. Противник, получивший глефой, отлетает на пару шагов и на два-три вдоха теряет связь с реальностью. Для бойца моего веса эти два шага и три вдоха - целая жизнь.

Сталь брала плетение так, как никогда не брало дерево, - жадно, по волокну, будто ждала. Я вёл вложение через всю проковку, слой за слоем, как учила книга и подсказывал горн, и на третий вечер, когда лезвие остыло в масле и я провёл по нему ладонью, интерфейс выдал скупое:

[Зачарование: ур. 5]

Тедрику ковали булаву. Тут он был заказчиком, а я подмастерьем: Тедрик - парень корпусной, ему не дистанция нужна, а вес. Гранёное яблоко на короткой рукояти, а в яблоке - руна его собственной разработки, над которой он сопел неделю: оглушение. Долгое, тягучее, «чтоб лёг и лежал», как сформулировал техническое задание сам заказчик. Испытали на чурбаке - чурбак, понятно, не ложился, но воздух вокруг удара вязко гудел, и у нас обоих на полминуты заложило уши.

— Годится, — сказал Тедрик с глубоким удовлетворением.

Ланку мы развели на эликсиры по отработанной схеме: пришли в лабораторию с честными глазами и списком. Малые здоровья, малые маны, противоядные, пара дымных - «учебная практика, Лан, нам по ремеслу положено испытывать изделия в поле». Ланка выслушала, сложила руки на груди и произнесла речь, из которой следовало, что она не вчера родилась, что «в поле» у нас на лицах написано какое, и что либо она идёт с нами, либо мы идём без эликсиров. Торг был недолгим: она шла с нами с самого начала, в моём плане так и значилось - алхимик и лекарь в группе нужен, а Ланка, узнавшая о походе постфактум, страшнее любого подземелья.

Дальше она развернула деятельность. Эликсиров стало вдвое против списка. Тедрику был выдан отдельный свёрток - «тут укрепляющее, пей с утра, ты после лета худой», - и указание надеть под куртку стёганый поддоспешник, «а то знаю я тебя, полезешь первым». Тедрик покорно кивал и складывал свёртки, а Спичка за его спиной беззвучно изображал заботливую наседку, за что получил от Ланки полотенцем, не глядя.

Спичка, к слову, к походу подошёл со всей серьёзностью человека, у которого дядька охотник. В день выхода он явился в полном снаряжении: лук за спиной, колчан, короткий меч на поясе, кинжал за голенищем, лёгкая кожанка с заклёпками, купленная, подозреваю, на все летние сбережения. Выглядел он как маленькая, очень довольная собой война.

— Лук, — сказал я. — Под землёй. В ходах шириной в сажень.

— А вдруг зал! — не сдался Спичка. — В залах, знаешь, всегда...

— Знаю. В залах всегда. Ладно, тащи, разомнёшься.

Ланке оружия не полагалось - она заявила, что её оружие в склянках, - но безоружного лекаря я в дыру не поведу, и ей был вручён посох. Тот самый: старый, дубовый, окованный, обгоревший в крысином подвале, с искрой в оковке, которую я так и не вынул. Завхозу он в таком виде всё равно не возвращался.

— Это что? — Ланка повертела головешку.

— Посох. Простенький. Тычешь — припекает. Держи двумя руками и тычь в морду всему, что не мы, — сказал я.

Вход обсуждали вечером, над Тедриковым чертежом - он по памяти набросал, куда тянулась полость от склада. Выходило: под пристанью, под рыбным рядом, дальний конец - примерно под пустырём за старыми амбарами, где город кончается и начинаются лопухи. Лезть через склад Ортвина - значит объясняться с Ортвином. Искать древний вход - можно месяц.

— А зачем искать, — сказал Тедрик, глядя в чертёж. — Я землю открою. На пустыре. Прямо над дальним концом. Спуск сделаю, ступенями. Мне это... ну, как дверь отворить.

Мы посмотрели на него. Тедрик, четвёртый год, земля, человек, который летом один поднял склад. Дверь отворить.

— Завтра на рассвете, — сказал я. — Пустырь за амбарами. Эликсиры не забываем, ужин плотный, подъём до колокола. Всё, по комнатам.

И мы разошлись по комнатам, и я слышал через стенку, как Спичка ещё час звенел своим арсеналом, укладывая его так и этак. Я лежал, смотрел в потолок и перебирал план на завтра: состав, порядок движения, две точки отхода, свечи, вода, мел для меток. Где-то под городом лежал аккуратный ход, мёртвый торговец с кольцом Гельда, мелкие кости - и ниточка, за которую я собирался потянуть.

Три серебром, между прочим. Не забываем о главном.

Глава 83

Пустырь за амбарами встретил нас туманом, лопухами в человеческий рост и одинокой козой, которая посмотрела на наш отряд, оценила и ушла. Мудрое животное.

Тедрик вышел на место, которое сам же и вычислил по своему чертежу, потоптался, присел, приложил ладони к земле и замер. Мы ждали. Спичка успел натянуть и спустить тетиву, поправить меч, кинжал и кожанку и спросить шёпотом «ну чего он». Потом земля вздохнула.

Она не разверзлась и не провалилась - она открылась, как открывается тяжёлая дверь: пласт дёрна с лопухами отъехал в сторону цельным куском, а вниз, в темноту, ушли ступени. Ровные, плотные, со спёкшимися краями, одиннадцать штук. Тедрик поднялся с колен, слегка пошатнувшись, и сказал буднично:

— Готово. Потом закрою, коза не свалится.

— Тедрик, — сказал Спичка с чувством, — вот за что тебя Ланка... ай! Больно же!

— За дело, — отрезала Ланка, убирая посох.

Вниз пошли моим порядком: я первый - у меня глаза и чутьё, за мной Тедрик с булавой, потом Ланка со склянками и головешкой, замыкающим Спичка, которому было велено смотреть назад и не стрелять вперёд ни при каких обстоятельствах. Светлячки я поднял тройкой: два приглушённых по бокам, на уровне плеч, один поярче - на пять шагов вперёд, разведчиком. Свет лёг на стены, и стены подтвердили Тедриково лето: ровные, гладкие, с той нечеловеческой аккуратностью, от которой у меня между лопаток шевельнулся знакомый холодок. Свод в сажень, пол с уклоном, сухо. Не нора. Дорога.

— Кто ж так копает, — прошептала Ланка.

— Вот и узнаем, — сказал я. — Мел, Спичка. Метку на стену. Стрелка — к выходу.

Крысы пришли на первой же сотне шагов - и это были правильные, честные крысы, а не тот кошмар из пекарни: обычного размера, дикие, злые от вторжения. Стая в полтора десятка выкатилась из бокового лаза серой волной, и наш строй сдал первый экзамен. Я встретил передних веером над полом - низко, как метлой; глефа сняла двух прыгнувших, и вот тут я впервые почувствовал её в деле: лезвие само доворачивалось в руках, а на второй крысе спящий в стали толчок проснулся, и тварь, взвизгнув, улетела в темноту, суча лапами в воздухе.

[Огненный шар не потребовался. Расход: минимальный]

Систему, кажется, тоже забавляло, что я готовился к войне, а пришли крысы.

Сзади глухо, вязко бумкнуло - это Тедрик приложил булавой замешкавшуюся тварь, и та не отлетела, а именно легла, как и было заявлено в техническом задании. Ланка ткнула головешкой в крысу, сунувшуюся ей под ноги, - оковка зашипела, крыса с воплем ретировалась, а Ланка уставилась на посох с новым выражением.

— Простенький, говоришь, — сказала Ланка.

— Ну, припекает же. Я не соврал.

Спичка за весь бой успел наполовину вытащить меч, передумать, схватиться за лук, вспомнить приказ и в итоге героически затоптал сапогом последнюю отступающую крысу. По его вечернему рассказу, я уверен, именно этот эпизод станет ключевым в сражении.

Дальше час шли спокойно, если спокойным можно назвать движение четырёх детей по мёртвому ходу под городом. Тени от светлячков жили своей жизнью: качались, вытягивались, прыгали из боковых лазов, и дважды мы всем отрядом шарахались от собственных силуэтов, а один раз Спичка выхватил-таки меч и грозно спросил у выступа стены, кто здесь. Выступ не ответил. Ланка нервно захихикала, за ней Спичка, за ним, неожиданно, Тедрик - гулким своим смешком, - и стало легче. Смех под землёй вообще держит лучше факела, это я ещё по лечебне знал: где смеются, там не паника.

Схрон нашёлся за поворотом, в расширении хода, - и сначала мы приняли его за клад. Ниша, выложенная досками, а в нише - тючки. Промасленная холстина, бечева, всё сухое, всё недавнее: пыль на досках лежала, а на тючках - нет. Я вскрыл один глефой, не трогая руками. Внутри - плотные бурые плитки со сладковатым тяжёлым запахом.

Ланка наклонилась, повела носом - и отпрянула.

— Сонная смола, — сказала она изменившимся голосом. — Это... Аль, это варят из мака с дурь-травой. Она запрещена везде. Ей людей ломают. У нас в лаборатории про неё отдельная лекция была: три приёма — и человек больше ничей, только её.

Вот, значит, как. Ход под пристанью, свежий схрон, торговец с проклятым кольцом. Картинка начинала собираться, и картинка мне не нравилась: мы влезли не в древнюю тайну. Мы влезли в чей-то работающий склад.

— Забираем на пробу одну плитку — для дознания, стражи и вдовы, — сказал я. — Остальное...

— Сжечь, — сказала Ланка таким тоном, что спорить не рискнул бы и Бомбар. — Это нельзя оставлять. Это никому нельзя оставлять, понял? Ни хозяевам, ни страже, ни... Сжечь.

Жгли по уму - насколько «по уму» вообще применимо к костру из дурмана в подземном ходе. Я оттащил тючки к боковому лазу, где чувствовалась тяга, выстроил Тедриковыми руками земляной полуэкран, чтобы дым уходил в лаз, от нас, поджёг искрой с дистанции - и первые минуты моя вентиляционная схема даже работала.

А потом тяга развернулась.

Почему - я понял позже: где-то в глубине дышал другой выход, и дыхание у него было своё, с ритмом. Дым - густой, сизый, сладкий - выполз из лаза обратно, лизнул экран, перевалил через него и пошёл по ходу за нами, как живой.

— Уходим. Быстро. Дышать через рукав!

Мы шли скорым шагом, потом почти бегом, светлячки метались, дым догонял, и надышаться мы всё-таки успели - самым краем, самой малостью, но сонной смоле много не надо. Мир по краям сделался мягким. Спичка захихикал первым и сообщил, что у Тедрика булава «как цветочек». Тедрик посмотрел на булаву и с достоинством согласился. Ланка держалась дольше всех и командовала «дышать через рукав, я сказала!» голосом, который уже сам чуть плыл. Я гнал перед нами Сухой ветер, отжимая дым назад, считал повороты по меловым стрелкам и держался за одну простую мысль: у меня трое детей и глефа, и если я поплыву - не выйдет никто.

[Состояние: лёгкое отравление дымом. Сопротивление: активно]

Держался я, как выяснилось, правильно и не зря: за третьим поворотом ход пошёл вверх, тяга сменилась, дым отстал, и мы вывалились в чистый холодный воздух бокового ответвления, где и просидели на корточках четверть часа, дыша и приходя в себя. Спичка перестал хихикать и очень захотел пить. Ланка молча раздала противоядные - «на всякий», - и по тому, как у неё дрожали руки, я понял, что лекция про сонную смолу в лаборатории была с примерами.

А потом мы пошли дальше, потому что до дальнего конца, по Тедрикову чутью, оставалось всего ничего, и возвращаться, не дойдя, было глупее, чем идти.

Ход становился старше с каждым шагом - это чувствовалось по воздуху, по осевшей вековой пыли, в которой наши следы оставались первыми, по тому, как гладкие стены сменились древней, но всё такой же нечеловечески ровной выработкой. Свежий схрон остался позади, в обжитой части; сюда, вглубь, нынешние хозяева не ходили. Светлячок-разведчик выхватил впереди расширение, я придержал отряд, вошёл первым - и остановился.

Пол расширения был белым.

Кости. Мелкие, слежавшиеся, тысячами - тот самый дальний конец, до которого Тедрик летом дотянулся чутьём. Они лежали слоем, ровным, как насыпают зерно, от стены до стены, и уходили дальше, в темноту, куда не добивал свет.

Сзади тихо ахнула Ланка. Спичка сглотнул так, что было слышно.

— Ну вот, — сказал Тедрик глухо. — Я же говорил. Кости.

Я поднял светлячок выше и медленно повёл им над белым полем, и свет пошёл вглубь, и конца этому полю видно не было.

Глава 84

Бумаги копились быстрее, чем таяли, и это было единственное в мире, в чём магистресса Ирэн разуверилась окончательно: в возможности разгрести стол до дна. Она подписывала расход на дрова, визировала списки послушников, отклоняла третью за месяц просьбу столичной канцелярии «уточнить статистику магических происшествий за пятилетие» - уточнять эту статистику она не собиралась ни для кого, а особенно для тех, кто спрашивал так вежливо.

Письмо лежало между накладной на реагенты и жалобой лавочника на подмастерьев. Хорошая бумага, столичная, с обрезом. Печать она узнала раньше, чем разглядела, и поморщилась заранее.

Мэтр Кассий Оберлинг, светило проклятологии, член трёх академий, писал ей.

«Достопочтенная магистресса, - начиналось письмо со всей положенной чопорностью, и Ирэн уже приготовилась к деловой части, но деловой части не последовало. - Пишу Вам с берега, который Вы называете югом, а я отныне - местом изгнания, ибо север, единожды показав мне свою суровость в Вашем лице, испортил мне вкус ко всякой мягкости здешнего климата...»

Ирэн хмыкнула. Дальше шло про столичные балы, которые «пресны без собеседницы, способной осадить одним взглядом», про то, что академическая слава «греет хуже, чем один спор с женщиной, которая права», и про надежду, что «служебная надобность или, дерзну помыслить, простое любопытство однажды приведут Вас в столицу, где я имел бы честь показать Вам, что светила умеют не только светить, но и гаснуть от одного Вашего слова».

Морщиться она перестала где-то на середине. К концу поймала себя на том, что читает с улыбкой - той самой, которую двадцать два года держала под замком, потому что глава северного отделения не улыбается бумагам. Оберлинг был невыносим. Оберлинг был тщеславен, многословен и являлся ровно тем сортом столичного павлина, который она за свою жизнь научилась щёлкать по клюву не глядя. И при этом он был неглуп, писал хорошо и, что греха таить, был единственным за долгие годы мужчиной, которому хватило пороху подкатывать к ней всерьёз, а не бояться.

— Павлин, — сказала она вслух, дочитав. — Старый учёный павлин.

И, произнеся это с максимально возможным пренебрежением, для верности смяла письмо в комок. Демонстративно, хотя демонстрировать было некому. Бросила в корзину для бумаг у стола.

Комок ударился о край, отскочил и укатился в угол.

Ирэн посмотрела на него. Потом встала - переложить как следует, потому что беспорядок в кабинете это беспорядок в голове, - и, огибая стол, прошла мимо окна.

За окном горел город.

Не весь - но со стороны нижней пристани, из-за крыш рыбного ряда, поднимался дым. Не печной, не банный - густой, сизый, тяжёлый столб, из тех, что означают беду. Ирэн застыла у окна на один удар сердца, оценивая: направление, плотность, ветер. Пристань. Склады. Зерно, смола, дёготь - там могло гореть так, что полгорода заволокло дымом.

Про письмо она забыла мгновенно. Комок так и остался лежать в углу.

— Корвус! — Она была уже у двери. — Корвус, дым на пристани! Поднимай кого есть! Бран со мной, живо!

В коридоре загремело, захлопали двери, Корвус, возникший как из-под земли с неизменной папкой под мышкой, на ходу совал папку послушнику и застёгивал ворот. Мэтр Бран, боевой маг отделения, землистый, тяжёлый, немногословный, уже спускался по лестнице, на ходу закатывая рукава.

Бежали через полгорода. Ирэн держала темп, которого от неё не ждали, Корвус пыхтел следом, Бран молчал и экономил дыхание. Чем ближе к пристани, тем гуще становился в воздухе странный сладковатый чад - не гарь, а что-то приторное, оседающее на языке.

Толпа собралась у неприметного амбара в рыбном ряду - длинного, приземистого, из тех, мимо которых ходишь годами и не замечаешь. Из-под кровли и сквозь щели валил тот самый сизый дым. И толпа - вот что было странно - не паниковала. Толпа хихикала. Люди стояли, поводили носами, глупо улыбались, кто-то уже сел на землю с блаженным лицом, кого-то держали под руки.

Корвус потянул носом - служебно, оценивающе - и вдруг переменился в лице.

— Магистресса, — сказал он сдавленно. — Это не пожар. Это... — Он не договорил: живот его, измученный ещё летним походом, отреагировал на диагноз быстрее рассудка, и Корвус, схватившись за него, отступил к стене с выражением человека, для которого служба вновь обернулась испытанием плоти. — Это дурман, — выдавил он оттуда. — Горит дурман, магистресса. Много.

Стража подоспела следом - четверо с сержантом, - и, не тратя времени на разговоры, вынесла хлипкую дверь плечами. Из проёма густо повалило.

— Оттесните людей! — командовала Ирэн. — Дальше, дальше от дыма, кто нанюхался — на воздух и водой умыть! Бран, за мной. Разгоним — посмотрим, что горит.

Внутрь они с Браном протиснулись сквозь дым. Амбар как амбар: лари, бочки, под ногами скользко, и над всем - густой рыбный дух, застоялый, забивающий ноздри даже сквозь чад. Обычный вонючий склад солёной рыбы. Ирэн собрала воздух и погнала его к выходу и в проломы кровли, выметая сизую муть пластами, - и когда стало видно, оба разом опустили глаза к полу.

Дым шёл не из амбара. Дым сочился снизу, из щелей между половиц, тонкими струйками, как пар из-под крышки.

— Под нами, — сказал Бран.

Он присел, тронул доски ладонью, чуть повёл рукой - и половицы в углу поднялись, разошлись, легли в сторону, обнажив то, что под ними прятали лари с рыбой: тёмный провал и ведущие вниз ступени. Из провала тянуло дымом и тем же приторным дурманом, только гуще, злее, вперемешку с холодом подземелья и застарелым, нехорошим духом тлена.

Ирэн смотрела вниз, в темноту, и лицо у неё было уже не то, с каким она полчаса назад читала письмо. Совсем не то.

— Сержант! — крикнула она через плечо. — Оцепить амбар. Никого не впускать и не выпускать. Корвус, как прочистишься — огни сюда и людей с мокрыми повязками. Мы вниз.

Глава 85

Первым делом тушили.

Очаг нашли быстро - в боковом расширении хода, у бокового лаза с тягой, куда кто-то заботливо отволок весь запас и сложил земляным полуэкраном, прежде чем поджечь. Дурья работа, подумала Ирэн, оглядывая пепелище: жгли грамотно, с расчётом на тягу, а тяга здесь гуляла как хотела, вот и надышался полгорода. Бран сбил остатки пламени землёй, накрыл тлеющее пластом, отсёк доступ воздуха. Струя дыма опала.

— Считай, повезло, — сказал Бран, разгибаясь. — Ещё бы час — и пёрло бы на весь квартал. Полрынка бы легло спать.

Стражу с двумя магическими огнями оставили на пепелище - описывать, что уцелело, и сторожить, чтоб не растащили. Остальные разделились. Ирэн взяла ход на восход, Бран - на закат, Корвус, бледно-зелёный, но восстановивший достоинство, увязался за магистрессой, держась поближе к свету.

Ход был странный, и Ирэн, маг с двадцатидвухлетним стажем, отметила это сразу. Стенки ровные, с уклоном, свод держит форму без крепи - так не роют ни воры, ни барсуки. Так строят. Давно, судя по осевшей пыли, - но строят с умыслом и умением. Она вела пальцами по гладкой стене, читала камень восприятием и не находила ни следа плетений, ни печатей, ничего, что кричало бы «магия». Просто очень старая, очень хорошая работа. И поверх неё - свежие, суетливые следы нынешних хозяев: притащенные доски, обрывки бечёвки, вонючие тючки, вытоптанная в пыли тропа.

— Магистресса, — подал голос Корвус, светя папкой, которую даже сюда не выпустил из рук. — Тут следы. Много. Ходили и ходили. Недавно.

— Вижу.

Людей они не встретили. Хозяева хода, кто бы они ни были, ушли раньше - то ли спугнул дым, то ли давно свернули дело и подожгли остатки, заметая. Ирэн отмечала боковые лазы, тупики, ниши - разветвлённая была нора, обжитая, - и всё думала об одном: кто и зачем прокопал под её городом дорогу, о которой не знает башня, не знает стража, не знает даже она.

Кости нашёл Бран - его ход и восточный сомкнулись в общем расширении, и оба отряда сошлись над находкой.

Пол был белым. Кости лежали слоем, слежавшиеся, старые.

— Собаки, — сказал Бран, присев и подняв одну на свет. Он был из деревенских, кости читал не хуже травницы. — Псовые, все. Голов десять, двенадцать... тринадцать, вон черепа. — Он повертел череп, отбросил. — Свезли сюда и свалили. Давно уже, годами копилось.

Один из стражников, светивший через плечо, вдруг охнул с узнаванием:

— Так вот они где! Бродячие псы! У нас же на пристани год как ни одной шавки, магистресса, — раньше стаями по рядам шастали, попрошайничали, а тут будто вымело! Рыбники радовались... Вот, значит, куда все подевались.

Ирэн смотрела на белое поле костей и складывала. Тринадцать собак с целого квартала, сведённые под землю и уморенные здесь, в тупике. Ход-невидимка. Свежий склад дурмана. Амбар с солёной рыбой наверху, вонючий так, что перебивает любой запах.

— Псы мешали, — сказала она вслух, и Корвус с Браном обернулись. — Собака чует лучше человека. Прикормленная свора на пристани унюхала бы такой склад за версту, лаяла бы, привадила стражу. Их убрали. Всех, планомерно, чтоб не осталось ни одного носа. А рыбу наверху держали, чтоб добить запах для тех, у кого нюх похуже собачьего.

Бран крякнул. Корвус старательно записывал, и рука его, отметила Ирэн, была уже твёрдой - работа возвращала человеку достоинство надёжнее любого зелья.

Больше в подземелье не нашли ничего - ни людей, ни бумаг, ни второго склада. Свежие следы вели туда-сюда, топтались, путались; чьи и сколько - в вытоптанной пыли не разберёшь. Что здесь недавно прошёл кто-то ещё, кроме контрабандистов, - такая мысль не пришла в голову никому. С чего бы. Дети под город не лазают.

На выходе, у амбара, их ждал капитан городской стражи - явился на дым лично, при полном виде, и слушал доклад, хмурясь.

— Стало быть, контрабанда, — подытожил он. — Дурман возили. Ход старый, готовый, кто-то его нашёл и приспособил. Собак свели, чтоб не лаяли. Рыбой воняли для отвода. Складно.

— Складно, — согласилась Ирэн. — И грамотно. Это не ватага пьяниц, капитан. Это дело, которое кто-то вёл с умом и не первый год. Ход искать вам — под всей пристанью может тянуться, у нас с мэтром Браном полдня ушло, а до конца мы не дошли.

— А подожёг кто? Сами? — спросил капитан.

— Похоже на то, — сказала Ирэн, и это была правда, в которую она сама не вполне верила. — Свернули дело, спалили остатки, ушли. Аккуратные.

Капитан ушёл поднимать своих на розыск - искать по пристани чужаков, трясти рыбников, ставить пост. Ирэн стояла у амбара, хмурилась своим мыслям. Что-то в этой стройной картине сидело неровно, как заноза, - и она не могла нащупать, что. Ход слишком старый. Дым, поваливший будто нарочно, будто кто-то поджёг склад не по своей воле, а второпях. Аккуратность, которая обрывалась именно там, где хозяева этой аккуратности отродясь бы не наследили.

— Магистресса? — окликнул Корвус. — В отчёт как: контрабанда, ход, собаки?

— В отчёт так, — сказала Ирэн. — Контрабанда, ход, собаки.

Она пошла обратно к башне, и по дороге отчего-то вспомнила брошенный в угол кабинета комок столичного письма, который так и не переложила в корзину. Мелочь. Поднимет вечером.

Гораздо больше её занимало другое: за последние годы это была уже которая по счёту странность, что случалась в её городе тихо, разрешалась сама собой и оставляла после себя вот это ровное, необъяснимое чувство, что кто-то прошёл здесь раньше неё. Прошёл, сделал и прибрал за собой.

Она давно завела привычку такие чувства не гнать, а записывать. Придёт день - сойдутся в строку.

Глава 86

Осень на заимке объявила себя не календарём - я его вёл рогом на стене сарая и потому знал число, - а бобрами. Бригада вдруг перешла на удлинённую смену: работали затемно, работали в сумерках, таскали ветки так, будто им кто-то пообещал премию к сроку. Я понял намёк. Зима шла, и мои шестеро готовились к ней с той основательностью, которой мне всю жизнь не хватало в подчинённых.

Сам я тоже готовился. Утеплил сарай изнутри лапником, набил щели мхом, проверил щеколду с рычагом - открывается мордой, закрывается плечом, работает исправно вторую половину года, чем я, не скрою, горжусь. Иваныч на зиму никуда улетать не собирался, из чего я сделал вывод, что либо он не перелётный, либо у него, как у меня, тут незакрытый проект. Скорее второе. Такие не улетают.

Проект, к слову, продвигался, и я даже знаю, за счёт чего: за счёт того, что я перестал ломиться в закрытую дверь.

Всю осень я бился над управлением. Восемь точек по ободу, знаки - я перерисовал их с памяти двадцать раз, менял местами, группировал, и всё без толку, потому что читать я их не умею, а угадывать смысл закорючек - это как чинить прибор по фотографии шильдика. И вот в один прекрасный сырой день я плюнул на знаки и стал смотреть не на них, а на промежутки между ними.

Это старый инженерный фокус. Когда не понимаешь деталь, посмотри, как она стоит относительно других. Расстояния между восемью точками я всегда считал равными - восьмерик, симметрия, чего там. А они были не равные. Я вымерил их по глиняному планшету собственным копытом (единица измерения «копыто» вошла в мою метрическую систему прочно и, боюсь, навсегда) и обнаружил: семь промежутков одинаковы, а один - восьмой, тот самый, у разрыва обода, - шире прочих на треть.

Асимметрия. В машине, которую я считал симметричной, была заложена асимметрия. А асимметрия в конструкции - это всегда не случайность. Это либо ошибка сборки, либо назначение. У безумного деда могла быть и ошибка, но ошибка не легла бы так ровно, так расчётливо - точно на треть, точно в одном месте. Значит, назначение. Значит, у круга есть перёд и зад, вход и выход, как у любого нормального устройства с направлением потока.

Я пометил широкий промежуток стрелкой и подписал: «выпускной». Гипотеза сырая, проверить нечем, но у меня прибавилось на планшете одной осмысленной линии - а это, по моему опыту, и есть настоящий прогресс. Не озарения. Линии.

Иваныч оценил открытие по-своему. Он спикировал на планшет, прошёлся по свежей стрелке, склонил голову набок, изучил её оранжевым глазом и выдал протяжное, скептическое «курр».

— Не согласен — обоснуй, — сказал я.

Он обосновал. Он клюнул стрелку дважды и оставил рядом с ней то, что оставляет голубь, не согласный с технической документацией.

— Понял, — сказал я. — Замечание принято к рассмотрению. В рабочем порядке.

С Иванычем у нас вообще сложился рабочий ритм, и я поймал себя на том, что скучал бы без его рецензий сильнее, чем готов признать. Он был единственным существом в этом мире, которое не боялось меня, не хотело меня съесть и не пыталось на мне пахать. Он просто приходил, садился и был против. Иногда я думал, что если Оля когда-нибудь спросит, как я не спятил в одиночестве, я честно отвечу: меня спасал голубь, который считал мою работу недостаточно хорошей. Она поймёт. Она сама такая.

А главное открытие осени было не про круг. Оно было про бобров, и оно потребовало обруча.

Бригаду я к тому времени изучил снаружи вдоль и поперёк: кто что таскает, кто когда отдыхает, кто сачкует (Сигнализация, вечно этот Сигнализация). Но снаружи - это снаружи. Я хотел понять, как у них устроено внутри: почему они кладут ветку так, а не иначе, почему бросают одно бревно и хватают другое, есть у них план или они работают по наитию. Профессиональное любопытство, будь оно неладно. И у меня на ноге сидел артефакт, который отвечал ровно на такие вопросы.

Бобра я видел вблизи каждый день - образцов хватало. Надел обруч, сосредоточился, мир вывернулся наизнанку, и я стал ниже, шире, ближе к земле и невыносимо, всепоглощающе озабочен состоянием плотины.

Вот это было первое, что меня накрыло, - не тело, а забота. У бобра в голове круглосуточно течёт вода. Он её слышит. Он всем существом знает, где она давит, где сочится, где вот-вот проест, и это знание не даёт покоя ни секунды - свербит, как недоделанная работа, только громче, потому что это не работа, это инстинкт. Я, едва став бобром, первым делом рванул к плотине проверять протечку, которую услышал раньше, чем осознал себя.

Бригада встретила чужака настороженно. Шесть пар глаз, стук хвоста - тревога. Я поспешил включиться в работу, показать, что свой, и вот тут выяснилось, что руки, вернее лапы и зубы, у меня не оттуда растут даже в бобрином теле. Первое бревно, которое я взялся подтащить к плотине, я тащил не тем концом и загнал в собственную же свежую кладку, чуть не проломив то, что бригада возводила неделю. Прораб - я узнал его по рубцу на ухе даже отсюда - подошёл, посмотрел на мою работу и с силой, доходчиво, шлёпнул хвостом по воде. Перевод не требовался. «Не так. Переделать». Иваныч, наблюдавший с трибуны, поддержал коллегу солидарным «курр».

— Да понял я, понял, — попытался сказать я, но из бобриной глотки вышло только сипение, и это было даже к лучшему.

Дальше я старался. Честно. Я подгрызал ветку - ветка падала не туда. Я нёс ил на хвосте, как носили они, - ил сваливался на полдороге. Я полез замазывать протечку, которую сам же и учуял, - и замазал, между прочим, правильно, чем заслужил от Стажёрки одобрительное сопение; малявка приняла меня первой, как принимала когда-то яблоки. К концу своего часа я осознал горькую истину, известную каждому руководителю, хоть раз спустившемуся к станку: я знаю, ЧТО надо делать, куда лучше любого из них, и делаю это втрое хуже самого криворукого. Управлять стройкой и строить - разные профессии. Бобры были мастера. Я был начальник участка, временно, на час, разжалованный в разнорабочие и с треском проваливший смену.

Но кое-что я всё же вынес, и ради этого всё затевалось. Я понял, как они держат план. У них нет чертежа. У них есть вода - общий враг, общий ориентир, - и каждый работает не по схеме, а по звуку течения: где громче давит, туда и кладут. Плотина строится не по проекту. Она растёт против давления, сама, как мозоль на том месте, где трёт. Вся бригада слышит одно и то же и без единого совещания знает, где сегодня фронт работ.

Я вернулся в своё тело на берегу, мокрый, вымотанный, с полным ртом воображаемого ила, - и сел, потрясённый, потому что это была ровно та мысль, которую мне подкинул пацан летом про магию. Плетение растёт не по образцу, а против нагрузки. Круг работает не как рисунок, а как поток с направлением. И бобровая плотина - против давления воды. Одно и то же. Один и тот же закон, записанный в трёх разных местах: в орденской книге, в голове десятилетнего аспиранта и в мокром инстинкте речного грызуна.

Я подошёл к планшету, стёр копытом старую стрелку «выпускной», подумал и нарисовал новую - жирнее и увереннее.

— Иваныч, — сказал я. — Я, кажется, только что защитил диссертацию у бобра.

Голубь на трибуне переступил лапами и посмотрел на меня так, будто именно этого от меня всё время и ждал.

— Курлы, — сказал он снисходительно.

Что в вольном переводе означало, надо полагать: давно пора

Глава 87

Чай заваривала Ланка - у себя в комнате, на всю компанию, из своих мельницких запасов, и по одному этому можно было понять серьёзность момента: свой чай Ланка тратила только на военные советы.

Совет собрался вечером, за закрытой дверью, и повестка у него была тяжёлая. Я разложил её по пунктам, как привык.

— Пункт первый, — сказал я. — Задание вдовы Сельмы. Мы знаем, что её мужа убили — кольцо ему подсунули те, кто держал склад. Но доказательств у нас нет. Слова десятилетних послушников про «мы догадались» клерк даже записывать не станет.

— Пункт второй, — мрачно продолжила Ланка, — это то, что весь город второй день гудит. Дым до неба, стража на пристани, магистресса сама туда бегала. Говорят, ход нашли и дурман. И если кто-нибудь докопается, кто этот дурман поджёг...

— Никто не докопается, — сказал Тедрик. — Следов наших там в пыли не разобрать, я смотрел. А спуск на пустыре я закрыл, дёрн лёг как лежал.

— А пункт третий, — сказал я и выложил на стол свёрток, — лежит вот тут. Плитка. Улика, за хранение которой нас четверых выпорют, отчислят и отдадут страже, причём именно в этом порядке.

Спичка, до того молчавший с набитым ртом, проглотил и высказался.

— Так может, её того... тоже сжечь? — предложил Спичка. — Только на улице.

— Сжечь мы всегда успеем, — сказал я. — Пока это единственная ниточка к тем, кто убил торговца. Вопрос — как её размотать.

Повисла пауза. Ланка крутила в руках кружку, потом поставила её и посмотрела на свёрток прищуренным лабораторным взглядом.

— А прощупать её? — сказала Ланка. — Ну, магией. Вещи же помнят, кто их трогал. Бомбар рассказывал: на хороших весах след хозяина годами держится, зачарователи по нему подделки ловят. Плитку эту кто-то варил, кто-то паковал, кто-то таскал. Вдруг след остался?

Идея была здравая. Настолько здравая, что все трое, не сговариваясь, повернулись и посмотрели на меня.

Вот так, значит. Молча, без обсуждений, как на само собой разумеющееся. Я обвёл взглядом эти три физиономии - Ланкину, с вызовом, Тедрикову, спокойную, Спичкину, любопытную до неприличия, - и понял, что моя конспирация в этой комнате давно уже не тайна, а вежливая условность. Они не знали, что я умею. Они просто знали, что если в компании есть кто-то, кто умеет непонятное, то это я.

— Ладно, — сказал я. — Не шуметь и не дышать на меня.

Я взял плитку в ладони, закрыл глаза и пошёл вглубь - восприятием, послойным разбором, всей своей десятилетней библиотекой. Вещь и правда помнила. Поверх плотного, тяжёлого дурманного нутра лежали касания - как жирные отпечатки на стекле, стёртые, наслоённые друг на друга, но читаемые. Я снимал их слой за слоем, и система молча сличала каждый со своей бездонной картотекой всего, что я когда-либо видел.

[Сигнатура 1: неизвестна. Мужчина, маг не обнаружен]

[Сигнатура 2: неизвестна. Следы зельеварения]

[Сигнатура 3: совпадение - Кнуд, торговец солью и снастью, рыночный ряд]

[Сигнатура 4: совпадение - Ортвин, купец]

Я держал лицо. Это отдельный навык, которому не учит ни одна система, - держать лицо, когда тебе под закрытые веки выкатывают такое. Кнуд - понятно: лавка в рыночном ряду, сто раз проходил мимо, солёный мужичок с бегающими глазами. Но Ортвин. Купец Ортвин, чей склад стоит аккурат над этим ходом. Ортвин, с пальца которого я семь лет назад, в обозе, снял кустарное кольцо «удачи». Ортвин, который зовёт меня горным дитём и талисманом.

Его след на плитке был старый, слабый, одно-два касания, - но был.

— Ну?! — не выдержал Спичка.

— Есть след, — сказал я, открывая глаза. — Один читается ясно. Кнуд, с рынка. Соль и снасти, третья лавка от рыбного ряда. Он эту плитку держал в руках, и не раз.

Про четвёртую сигнатуру я не сказал ни слова. Во-первых, след старый и мог означать что угодно - от соучастия до случайности. Во-вторых, и в-главных: информация, которой владеешь один, - это капитал, а информация, которой владеют четверо детей, - это утечка. С Ортвином я разберусь сам, отдельно и без свидетелей.

— Кнуд, — повторил Тедрик. — Знаю его. Отец с ним дела не ведёт, говорит — скользкий.

— Скользкий — это хорошо, — сказал я. — Скользкие ведут записи. Скользкие никому не верят, а кто никому не верит, тот всё записывает. План такой: завтра с утра идём к лавке вдвоём. Ты, Тедрик, заходишь с парадного и держишь Кнуда разговором. Ты сын казначея, тебя он выставить не посмеет и будет обхаживать до последнего. А я тем временем гляну, что у него в лавке лежит в тех ящиках, куда покупателей не пускают.

— А мы?! — хором возмутились Ланка со Спичкой.

— А вы — запасной выход, — сказал я. — Сидите в гильдии и, если мы к полудню не вернулись, идёте к Ирэн и рассказываете всё. Это, чтоб вы понимали, самая важная роль: без неё нам с Тедриком туда идти нельзя.

Роль запасного выхода Спичку не утешила, Ланку не обманула, но спорить не стали: поздно было, и чай кончился. Разошлись по комнатам, и я ещё час лежал, прогоняя завтрашнее по шагам: вход, ящики, время, отход. План был сырой, наглый и держался на том, что днём в лавке у скользкого человека нечего красть, а значит, и стеречь нечего.

Утро показало, что план был сырее, чем я думал.

Началось всё как по писаному. Тедрик, отмытый и одетый в лучшее, вошёл в лавку с парадного, и через минуту я услышал через приоткрытую заднюю дверь, как Кнуд рассыпается: казначеев сын, какая честь, чего изволите, канаты у нас лучшие, соль каменная, для батюшки вашего скидка особая. Тедрик мычал, тыкал пальцем в бухты и задавал вопросы с той основательной медлительностью, за которую я его в этот момент нежно любил: каждый его вопрос стоил мне минуты времени.

Задняя дверь была на щеколде, щеколда - на телекинезе, телекинез - на мне. Я просочился в полутёмную подсобку, заставленную бочонками и ящиками, и пошёл по ним быстро и тихо, как учил горн работать с горячим: не хватать, а брать. Соль. Снасть. Крюки. Ящик с монетами - мимо, я не вор, я дознаватель. Ниша за бочонком, тряпьё...

Колокольчик на парадной двери звякнул.

— О, Хафтур, дорогой! — взвился голос Кнуда. — Погоди, милый, я тут с молодым господином... да ты проходи, проходи, я мигом!

Шаги. Второй покупатель, и Кнуд, разрываясь между казначеевым сыном и постоянным клиентом, повёл этого Хафтура - куда? Правильно. В подсобку, за товаром с задних полок.

У меня было три удара сердца, дверь в пяти шагах, а между мной и дверью - открытое пространство, простреливаемое из проёма насквозь. Спрятаться некуда: бочонки по пояс, я на виду. И в эти три удара сердца моя голова, разогнанная страхом до состояний, которых я в ней не подозревал, сделала то, что в спокойном виде я бы собирал месяц.

Я схватил Слепой свет - и вывернул его наизнанку.

Слепой свет бьёт светом в глаза. А я развернул его предел кожухом вокруг себя и заставил свет не бить - обтекать. Огибать меня, как вода огибает камень, и смыкаться за спиной, будто камня нет. Сверху я вдавил Тихое колдовство, глуша всё, что могло выдать. Плетение собралось с хрустом, вкривь, пожирая ману таким потоком, что у меня потемнело в глазах, - но собралось.

Хафтур вошёл в подсобку и посмотрел сквозь меня.

Я не дышал. Я стоял в двух шагах от чужого человека, который шарил глазами по полкам, скользя взглядом по тому месту, где стоял я, - и взгляд его не цеплялся, соскальзывал, как соскальзывает с мокрого стекла. Мана уходила, как кровь из раны, я чувствовал донышко резерва, и в эти же секунды рука моя - сама, на выучке - довела обыск: тряпьё в нише, под тряпьём шкатулка, в шкатулке... блокнотик. Маленький, засаленный, в кожаной обложке. Я откинул его большим пальцем на первых листах: столбцы, даты, и среди корявых сокращений - «смола», «плитк.», «долож.».

Хватит. Блокнот за пазуху, три шага вдоль стены, за спину Хафтуру, в заднюю дверь - и я вывалился в проулок, свернул за угол и там, привалившись к стене, рассеял плетение.

Мир мигнул. Ноги подкосились, я сполз по стене на корточки. Резерв был выпит до глотка - невидимость сожрала всё, продержавшись, по внутреннему счёту, никак не больше минуты. Минута. Вся мана за минуту. Чудовищно, расточительно, невозможно.

И тут же, поверх звона в ушах:

[Создано новое заклинание: Пустое место (ур. 1). Авторское плетение (трансформация)]

[Мана: +10]

Я сидел на корточках в грязном проулке, с чужим блокнотом за пазухой, выжатый как ветошь, - и улыбался, как дурак. Пустое место. Она ещё и назвала это сама, и назвала точно. А резерв, продавленный до дна в мясорубке, отозвался ростом - на десяток, разом, как отзывается мышца на предельный вес.

Отдышавшись, я обошёл квартал и вернулся к лавке с парадной стороны - обычным шагом обычного мальчишки. Тедрик стоял у прилавка над бухтой каната и нервничал так, что это было видно с улицы: он не знал, вышел я или нет, а Кнуд, обслужив Хафтура, уже поглядывал на затянувшего с выбором казначеева сына с первым, ещё вежливым нетерпением.

— Ах вот ты где! — сказал я с порога, с максимальным детским возмущением. — Я тебя по всему рынку ищу! Пойдём, нас в школе ждут, мэтр уже спрашивал!

— Иду, — выдохнул Тедрик с облегчением, которое Кнуд, надо думать, отнёс на счёт нерешительного покупателя. — Я это... канат потом. Батюшке скажу.

— Всенепременно, молодой господин, всенепременно! — пел нам вслед Кнуд.

До гильдии мы дошли молча. И только во дворе Тедрик покосился на меня и спросил вполголоса:

— Нашёл? — спросил Тедрик.

— Нашёл, — сказал я. — Собирай Ланку со Спичкой. Есть что почитать.

Глава 88

Во дворе я придержал Тедрика за рукав.

— Собери их у Ланки, я сейчас. Мне отойти надо, — сказал я.

— Куда? — спросил Тедрик.

— Тедрик. Мне. Надо. Отойти, — сказал я.

— А, — сказал Тедрик и покраснел за меня. — Понял.

Нужник в дальнем крыле был местом, где десятилетнего послушника гарантированно никто не потревожит и не спросит, что он читает. Я задвинул щеколду, сел и открыл блокнот.

Кнуд вёл записи так, как я и предсказывал: скользко, для себя, полусловами - но человеку с моей памятью и моим стажем чтения чужих отчётов хватало с избытком. Столбцы дат. «Прин. 6 плт», «отд. 4 плт», клички - Сом, Багор, Тихий. Суммы серебром, и суммы такие, что мои десять монет за крыс на их фоне смотрелись милостыней. Пометки о ходках: «низом», «через ряд», «ждать, наверху шум». Кнуд был не хозяин - Кнуд был перевалка, узел, через который шёл товар и часть денег, и он аккуратно фиксировал всё, что через него шло, страхуясь от собственных подельников.

А на седьмом развороте я нашёл то, отчего у меня похолодели пальцы.

«Толстый склад. знает. взял 2 зол, обещ. молчать. взял еще 3. Багор сказал: хватит кормить. Тихому передано кольцо для толст. ждём».

И через пять листов, другими чернилами, зло: «кольцо не взяло. толст. жив-здоров, ходит. Тихий клянется - надел при нем. Багор бесится».

Я сидел и перечитывал эти строки, и картинка складывалась с тем сухим щелчком, с каким сходится баланс. Толстый со складом - Ортвин. Купец узнал, что у него под ногами возят дурман, и вместо стражи пошёл доить: два золотых, ещё три, обещания молчать. Контрабандистам надоело кормить, и они решили вопрос так же, как потом решили его с торговцем Больдом, - проклятым кольцом из старой партии. Кольцо Ортвину передали. Ортвин его надел.

А потом кольцо «не взяло», и никто из них до сих пор не понимает почему.

Зато понимаю я. Потому что это я, трёхлетний, в обозе, снял с его пальца кустарную дрянь Гельда, - и, выходит, сам того не зная, сорвал заказ на убийство. Ортвин жив, потому что горному дитю в тот день было скучно и любопытно.

Я аккуратно, по сгибу, вырвал оба листа - седьмой разворот и запись про «не взяло», - сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, к бересте. Остальному блокноту эти страницы были не нужны: дело о контрабанде стояло на датах, кличках и суммах, а дело о купце Ортвине... Дело о купце Ортвине было теперь моим личным активом.

Бухгалтерия удовлетворённо подбила итог, и я пошёл к друзьям.

У Ланки уже сидели все трое, и чай был заварен по второму разу. Блокнот пошёл по рукам - я рассказал про лавку, про ящики, про нишу за бочонком. Про Пустое место рассказывать не стал: в моей версии я «успел выскочить в заднюю дверь, когда зашёл покупатель». Тедрик, слушая, мрачнел и светлел попеременно, Спичка требовал подробностей про «а если б поймали», а Ланка водила пальцем по столбцам.

— Тут же всё, — сказала Ланка тихо. — Даты, клички, сколько возили. Аль, тут на верёвку хватит. Не нам — им.

— Поэтому, — сказал я, — блокнот мы отнесём Ирэн. Не страже — Ирэн. Стража будет неделю выяснять, кто мы такие и почему лезем не в своё дело, а магистресса выяснит за минуту и сделает всё правильно. Задание вдовы закроется само: тут есть и про кольцо для Больда, я видел пометку. Возражения?

— А награда? — деловито спросил Спичка.

— А награда, Спичка, это когда нас четверых не выпорют, — сказал я. — Всё остальное сверху.

Возражений не было. К Ирэн решили идти мне одному - вчетвером вваливаться было бы слишком торжественно, а торжественность рождает вопросы.

Магистресса приняла меня в кабинете, среди бумаг, и выслушала, не перебивая, ровно до того места, где я выложил блокнот на стол. Рассказывал я по выверенной версии: взяли в гильдии авантюристов задание вдовы Сельмы - дознание о смерти торговца Больда. Ходили, спрашивали, слушали рынок. Услышали, что покойный незадолго до смерти ссорился с Кнудом из соляной лавки. Стали присматриваться к Кнуду - и мне повезло: видел, как он прятал книжицу, а потом книжица... нашлась. В книжице - вот.

— Нашлась, — повторила Ирэн.

— Нашлась, магистресса, — сказал я с честными глазами.

Она открыла блокнот. Листала сначала быстро, потом медленно, потом очень медленно. Я смотрел, как меняется её лицо - вернее, как оно перестаёт меняться вовсе, что у Ирэн всегда означало высшую степень изумления, - и ждал.

— Четверо послушников, — сказала она наконец, не поднимая глаз от столбцов. — Взяли в конторе у рынка дознание за три серебра. И за две недели вскрыли то, что стража с гильдией ищут второй день всем составом. Даты. Поставки. Клички. И пометка про кольцо. — Она подняла взгляд. — Тебе не приходило в голову, ученик, что бывают дела не по возрасту?

— Приходило, магистресса, — сказал я. — Но вдове Сельме больше никто не взялся помочь. Лист месяц провисел.

Это был удар ниже пояса, и я знал, что делаю: против «больше никто не взялся» у Ирэн не было приёма, потому что это была правда, и правда - про её город.

Ирэн долго смотрела на меня. Потом закрыла блокнот и накрыла его ладонью.

— Работа сделана взрослая, — сказала она. — Скрывать не стану. Дело заберу я: страже отдам то, что по её части, вдове — ответ и покой. Награду все четверо получите — позже и по уму, не серебром единым. А теперь иди, ученик. И передай своим: в подобное впредь — только после разговора со мной. Не «вместо». После.

— Да, магистресса, — сказал я.

Я вышел и притворил дверь. Уже из коридора, в сужающуюся щель, я видел, как она придвигает светильник, раскрывает блокнот на первой странице и берётся за перо - выписывать. Лицо у неё было рабочее, хищное и очень, очень довольное.

А у меня во внутреннем кармане, сложенные вчетверо, лежали два листа, которых в этом блокноте больше не было. И где-то на пристани сидел в своей конторе живой, здоровый, ничего не подозревающий купец Ортвин - мой будущий собеседник и, если правильно разыграть, мой будущий должник.

Каждому своё, как говорится. Гильдии - блокнот. Городу - покой. А мне - седьмой разворот.

Глава 89

Вдову Сельму я нашёл в рыбном ряду, за прилавком с копчёными угрями, - маленькую, сухую, в тёмном платке, с теми выплаканными досуха глазами, которые уже не ждут ничего, кроме ответа.

— Дознание закончено, хозяйка, — сказал Аль, то есть я, сняв шапку, как положено при разговоре со вдовой. — Мужа вашего убили. Кольцо ему подсунули нарочно, и подсунул его главарь контрабандистов, что дурман под пристанью держали. Больд ваш им чем-то помешал — тем и поплатился.

— Контрабандистов... — повторила вдова Сельма, и рука её сама собой сжала край прилавка. — Это которых намедни?.. Дым который?..

— Они самые, — сказал я. — Дело уже у магов и у стражи, хозяйка. Все записи, все имена — всё передано. Виновных найдут и накажут, за этим теперь есть кому смотреть. А от вас мне доказательств носить больше не надо: главное вы теперь знаете. Не сердце это было. И не судьба. Люди это были, и людей этих достанут.

Она молчала долго. Потом отвернулась, повозилась под прилавком и выложила передо мной три серебряные монеты - помялась на третьей, я видел, как помялась, вдовьи деньги лёгкими не бывают, - но выложила все три, как писала в листе.

— Спасибо тебе, — сказала вдова Сельма тихо. — Взрослые ходили мимо, а ты не прошёл. Пусть тебе твоя дорога стелется.

Я взял монеты, поклонился и пошёл. Дорога моя стелилась в контору купца Ортвина, и вот там предстояла работа потоньше копчёных угрей.

Ортвин встретил меня как родного - а как ещё купцу встречать своего личного талисмана.

— Горное дитё! — взревел Ортвин, выбираясь из-за конторки. — Заходи, заходи! Вырос-то как! Садись, сейчас взвару велю... Ну, рассказывай, как учение, как батюшка?

Мы поговорили о батюшке. О ценах на железо. О том, что зима будет ранняя, - Ортвин божился, что чует поясницей. Я поддакивал, прихлёбывал взвар и ждал, когда разговор уляжется в ту тёплую, разморенную колею, из которой удобнее всего выдёргивать собеседника.

— А помните, дядька Ортвин, — сказал я, — обоз тот, семь лет назад? Колечко тогда ваше превратилось в медное?

— Это когда ты, клоп, нас от обвала всех спас? — хохотнул Ортвин. — Помню, как не помнить!

— Проклято колечко то было, — сказал я. — А я проклятие то с него и снял, дядька Ортвин. . Оно из человека жизнь тянуло, по капле, как через соломинку. Я тогда мал был, слов таких не знал — просто чуял, что дрянь, вот и снял. А теперь знаю точно.

Ортвин посмотрел на меня с весёлым недоумением человека, которому рассказывают сказку не по возрасту.

— Проклятое, — повторил Ортвин снисходительно. — Скажешь тоже. Кольцо как кольцо было, на ярмарке брал, у коробейника... И к чему ты это вдруг, а?

— А вот к чему, — сказал я и поставил кружку. — Мы ведь, дядька Ортвин, тех контрабандистов помогли вскрыть. Слыхали же — дым, ход под пристанью, дурман? Наша работа, послушников. Магистресса подтвердит. И знаете, что выяснилось? Эти люди такими вот колечками промышляли. Порчеными. Подсовывали их людям неугодным — тем, кто много знал, много просил или много мешал. Человек носит колечко, сохнет себе потихоньку, а потом раз — и помер в одночасье. Здоровый был. Сердце, скажут. Торговца Больда с нижней пристани так и убрали, слыхали, поди.

Ортвин слыхал. Ортвин перестал улыбаться, и взвар в его кружке качнулся.

— Это ж... — начал купец и не закончил. — Это как же... ко мне-то оно как попасть могло, колечко такое? Я ж с этой швалью дел не... Я ж на ярмарке...

— Вот и я думаю — как? — сказал я задумчиво. — Человек вы видный, дядька Ортвин. Купец с репутацией, какой на всём севере поискать. Склады, обозы, доброе имя. Семья опять же — хозяйка ваша, дочки. Я вас, честно скажу, с малых лет уважаю: вы меня, клопа деревенского, тогда в обозе за человека держали. Нас с вами, если посчитать, многое связывает.

— Связывает... — эхом отозвался Ортвин. Затылок у него заблестел.

— Потому и говорю как своему, — продолжал я, глядя ему в глаза ясно и печально. — Страшно подумать, дядька Ортвин, каково это — человеку вашего размаха всё потерять. Имя, дело, семью осрамить. Из-за какой-нибудь ерунды, из-за бумажки какой-нибудь. Обидно было бы. До слёз.

— Из-за какой... бумажки? — спросил Ортвин очень тихо.

— Нашлась при контрабандистах бумага, — сказал я скорбно. — Случайно мне попалась, до магов дойти не успела. Пишут, будто вы, дядька Ортвин, про их дела знали и денежку с них брали за молчание. Поклёп, конечно. Подделка. Я так сразу и решил: подделка, на честного человека тень навести хотят, знаем мы этих писак. Я потому и рассказываю вам, а не страже — стража-то, сами понимаете, разбираться будет казённо, долго, при всём народе... А зачем честному человеку такое разбирательство? Незачем. Я вот в вас верю.

В конторе стало очень тихо. Ортвин смотрел на свои руки, потом на меня, потом снова на руки, и я почти слышал, как у него в голове со скрипом проворачиваются жернова, перемалывая ситуацию до полной ясности. Купец он был тёртый. Ситуацию он перемолол секунд за двадцать.

— Верный ты человечек, — сказал Ортвин совсем другим голосом, хриплым. — Верный... Погоди-ка.

Он грузно поднялся, отпер поставец, повозился там и вернулся со шкатулкой. Тёмного дерева, окованной, тяжёлой. Поставил передо мной и откинул крышку сам: внутри, плотно, рядами, лежало серебро. На глаз - сотня.

— Вот, — сказал Ортвин, промокая затылок рукавом. — Это тебе. От меня и, стало быть, от всего города. В знак, так сказать, благодарности. За контрабандистов, за труды твои. Герой ведь растёшь, добродей! Такому и помочь не жалко, на учение там, на книжки...

Я посмотрел на шкатулку. Скучно посмотрел, как смотрят на прошлогоднюю ведомость. Приоткрыл пошире, оценил ровные серебряные ряды. И двумя пальцами отодвинул шкатулку от себя - на ладонь, не больше, но по конторке она проехала со звуком приговора.

Ортвин облился потом окончательно. Он смотрел на отодвинутую шкатулку, на моё скучающее лицо, и жернова его крутились уже с визгом. Потом он крякнул, полез куда-то вглубь поставца, в самое нутро, и выложил поверх серебра три жёлтых кружка.

Золото. Настоящее, тяжёлое, о котором в нижнем городе рассказывают шёпотом.

Я, не меняясь в лице, шевельнул ладонью. Короткий жест - вверх.

— Душегуб... — простонал Ортвин почти с уважением и добавил два кружка.

Жест повторился.

— Да откуда ж в тебе... — купец вытер лицо уже всей ладонью, нырнул в поставец в третий раз и отсчитал ещё. Теперь жёлтых кружков поверх серебра лежало десять.

Вот теперь я улыбнулся. Тепло, широко, по-детски - той самой улыбкой, за которую деревенские тётки зовут меня славным мальчонкой. Придвинул шкатулку к себе, закрыл крышку и встал.

— От души благодарствую, дядька Ортвин, — сказал я с чувством. — Щедрость ваша — на весь север. Пусть дело ваше цветёт, склады полнятся, хозяйка с дочками здравствуют, а имя ваше доброе стоит, как стояло, — сто лет и ещё сто. А бумажку эту я поглубже куда засуну. Подделки, они знаете какие... сгорят ещё не вовремя. Пусть лучше у верного человечка полежит. Целее будет.

Ортвин смотрел на меня и в глазах его читалось всё сразу: облегчение, злость, страх и то особое купеческое уважение, которое испытывают к тому, кто обыграл тебя на твоём же поле.

— Заходи, — выдавил Ортвин. — Талисман.

— Всенепременно, — сказал я от двери. — Мы ж свои люди.

Шкатулка оттягивала руки приятной, основательной тяжестью. На улице вечерело, пахло рекой и дымом, и я шёл через рыбный ряд, прикидывая на ходу: сотня серебром и десять золотых - это больше, чем мой отец зарабатывает кузней за несколько лет. Это надо было где-то спрятать, как-то объяснить и на что-то умное потратить.

Но сперва - сперва следовало купить праздничный ужин. Контракт закрыт, деньги вдовы получены, и моя команда честно заслужила стол. О шкатулке команде знать, разумеется, не полагалось. У команды - три серебряника на четверых и чистая совесть.

У каждого своя ведомость.

Глава 90

Праздничный стол я закупал в лучших традициях загулявшего подрядчика: копчёный окорок, круг сыра, пряники, орехи в меду, дорогой взвар из южных ягод и - гвоздь программы - свежайшие булки от Гарта, которые пекарь, узнав, по какому случаю, завернул с горкой и денег не взял.

Стол накрыли у Ланки, как самой хозяйственной. Три серебряника вдовы легли посреди стола, и делёж я провёл церемонно, с оглашением.

— Итого, — сказал я, — семьдесят пять медяков на нос. Первый в нашей жизни честно заработанный гонорар за дознание. Прошу не пропить.

— Я свои на тетиву потрачу, — сказал Спичка важно. — Боевую.

— А я на реторту, — сказала Ланка. — Свою собственную, чтоб мэтресса не зудела.

— А я не знаю, — сказал Тедрик, подумав. — Пусть лежат.

— Вот поэтому казначеем будет он, — сказал я, и все заржали.

Час прошёл так, как и должен проходить час у людей, которые вместе лазили под землю и вместе оттуда вылезли. Спичка в лицах изображал, как он «прикрывал отход» от крыс, и с каждым разом крыс становилось больше, а отход - героичнее. Ланка передразнивала Кнуда - «казначе-е-ев сын, кака-а-ая честь» - так похоже, что Тедрик подавился орехом. Обсудили, на что похож был дым (Спичка утверждал, что на бабкину перину, Ланка - что на грех). Про Ирэн, про блокнот, про вдову я отчитался коротко: дело передано, вдова заплатила и поблагодарила, виновных найдут. Про то, чем я занимался после вдовы, отчёта не было. Отчётность у меня, как уже говорилось, раздельная.

На исходе часа в дверь постучали - казённым, узнаваемым стуком костяшек. На пороге стоял Корвус с папкой под мышкой и лицом человека, выполняющего поручение.

— Доели? — осведомился Корвус, окинув взглядом разгромленный стол. — Вот и славно. Все четверо — к магистрессе. Немедленно.

— А... зачем? — спросил Спичка упавшим голосом.

— Затем, что велено, — сказал Корвус и удалился, оставив дверь открытой, как приглашение на эшафот.

Шли молча. Спичка на лестнице шёпотом перебирал варианты - «про плитку узнали, точно про пл», - Ланка шикала, Тедрик мрачнел, а я прикидывал линии обороны и не находил в них дыр, что само по себе настораживало. К кабинету магистрессы мы подошли строем приговорённых и вошли по одному.

Ирэн сидела за столом. Перед ней лежал знакомый блокнот, рядом - стопка исписанных листов. Она обвела нас взглядом - всех четверых, по очереди, с одинаковой тщательностью - и заговорила тем ровным голосом, от которого у послушников третий год подгибались колени.

— Четверо детей, — начала Ирэн, — взяли дознание об убийстве. Четверо детей выслеживали преступников, промышляющих дурманом и порчеными кольцами. Людей, которые убивают тех, кто им мешает, — убивают, замечу, взрослых, сильных, осторожных мужчин. Вы понимаете, что было бы, заметь они вас? Вы, — палец упёрся в Спичку, — понимаете? А вы? — палец пошёл по очереди. — Ни стража, ни Гильдия, ни родители не знали, где вы и чем заняты. Случись что — вас искали бы неделями. И нашли бы, скорее всего, там же, где тех собак.

Пауза стояла такая, что было слышно, как за окном скрипит флюгер. Спичка изучал носки сапог. Ланка держала спину, но покраснела. Тедрик окаменел. Я скорбно смотрел в стол и ждал перехода - по интонации было слышно, что переход будет.

— И при всём этом, — голос Ирэн не изменился ни на волос, — работа проделана такая, за какую взрослым дознавателям платят жалованье. Вы нашли то, что искали стража и Гильдия. Вы дали городу имена, даты и суммы. Вдова получила ответ. По вашим следам вчера взяли двоих, сегодня возьмут остальных — это уже не ваша забота и не вашего возраста знание, но знать, что ваша работа не легла в стол, вы имеете право. Город вам обязан. Гильдия — тоже. А Гильдия долгов не любит.

Она поднялась, отошла к шкафу у стены и распахнула дверцы.

Внутри, на плечиках, висели четыре мантии. Новенькие, глубокого гильдейского синего цвета, послушнического кроя - но такого сукна и такой работы, какие на послушниках не видали отродясь: плотные, с тонким кантом, ладные, сшитые явно по меркам, снятым с наших личных листов.

— По спецзаказу, — сказала Ирэн, снимая первую. — Швеям — за срочность, мэтру Хольму — за душу, которую он в них вложил, хотя признаваться в наличии души мэтр отказался. Каждая зачарована лично им. Носить с гордостью и не по грязи. Ланка.

Ланка приняла свою мантию, как принимают знамя. Тедрик - бережно, на обе руки. Спичка - с таким лицом, что стало ясно: спать он сегодня будет в ней. Я взял свою последней, и пальцы мои легли на ткань, и фоновое чтение отозвалось раньше, чем я успел его спросить: сукно было прошито плетением - плотным, глубоким, хольмовским, узнаваемым по почерку, как подпись.

[Мантия послушника (зачарованная). Защита: рассеивание слабых воздействий, смягчение удара. Свойство: +20 к мане]

Я моргнул. Перечитал. Плюс двадцать. К мане. Хольм, старый молчун со шрамами, вшил в детскую мантию свойство, которому место на магистерских одеждах, - и вшил так чисто, что снаружи читалась только общая, гулкая мощь зачарования.

— Ух ты-ы, — прошептал рядом Спичка, оглаживая рукав. — Аж гудит! Чуете? Мощная какая!

— Мощная, — согласилась Ланка благоговейно, и даже Тедрик кивнул с чувством.

Они чуяли гул. Я видел цифры. Разница между нами, как всегда, была в единицах измерения.

— Награда объявлена, нотация прочитана, — подытожила Ирэн, возвращаясь за стол. — Повторю последнее, для памяти: в подобные дела впредь — только после разговора со мной. После, а не вместо. Свободны. Мантии — к завтрашнему построению.

Мы вывалились в коридор - четверо, с синими свёртками в обнимку, - и Спичка, едва дверь закрылась, издал звук, который издаёт чайник, слишком долго терпевший.

— Мантии! — зашипел Спичка ликующим шёпотом. — Спецзаказ! От самого Хольма! Да я в ней... да мы в них...

— Не по грязи, — строго сказала Ланка, но глаза у неё сияли.

Я шёл за ними по коридору, нёс свою мантию и подбивал в уме дневной баланс. Три серебряника, разделённые на четверых, - по ведомости дружбы. Сто серебром и десять золотых в тайнике - по ведомости личной. Плюс двадцать маны - по ведомости, которой не видит никто, кроме меня.

День удался по всем трём.