Дорогой мистер Фонд

Пролог

– Мистер Фонд! Мистер Фонд! Нам нужен ваш комментарий!

Ласково светило июньское солнце, лёгкий ветерок колыхал листву на деревьях, пустая улочка манила своей чистотой – картинка была пасторальнее дешёвой открытки. Увидеть такую прелесть в среднем американском пригороде можно было только в самую богопротивную рань.

Когда мистер Фонд выходил из дома, на часах как раз было около пяти утра.

– Мистер Фонд! Это по поводу вашей книги!

Толпа журналистов (на самом деле от силы десяток, но мистеру Фонду нравилось думать, что это уже можно назвать толпой) спешно пыталась догнать его, сбивая форменные туфли чуть выше по улице. Взмокшие и уставшие, безуспешно искавшие его всю ночь и нашедшие только к утру, они были злы и взволнованы одновременно. Мужчина, которого они преследовали, был загадочным автором бестселлера последних нескольких лет, автором, который не появлялся на публике, присылая за себя лишь помощников. Дорогой костюм-тройка сидел на нём как влитой, а стройная его фигура горделиво вышагивала впереди, маяча на расстоянии миража: казалось бы, протяни руку и поймай, но в ладони всегда было бы пусто.

Ходили слухи, что за его фотографию самые преданные фанаты были готовы отвалить почти пять сотен долларов.

Мистер Фонд достиг перекрёстка, такого же пустынного, как и вся улица, и с улыбкой обернулся к журналистам. Тут же защёлкали фотокамеры, и он рассмеялся, раскатисто и бархатисто.

– Что бы вы хотели у меня спросить? – он чуть склонил голову к плечу, и одна чувствительная девушка из репортёров упала в обморок.

– Как вам пришла в голову идея вашей книги? – вперёд выступил один особенно смелый юноша.

– Как и всякая другая моя гениальная мысль, – мистер Фонд сделал драматичную паузу, наблюдая, как иссиня-голубое небо прорезала первая утренняя чайка, услышал где-то вдалеке гремящий клаксон, набрал воздуха в грудь и…

…проснулся.

Мистера Фонда, мальчика десяти с половиной лет, разбудил рухнувший на пол будильник.

***

Оксфорд Энтити Фонд прогулочным шагом направлялся прочь от пригородного вокзальчика. В кармане пиджака его грел полученный аванс за готовые главы своей новой книги, а в мыслях поселилась идея о вкусном ужине и ленивых выходных.

Следующий его визит в издательство был намечен на середину подступающего июня, а пока май ещё оставался в своих правах о времени можно был не волноваться.

На улице стояла душистая жара поздневесеннего вечера, детвора, закончившая учёбу, наполняла улочки: следующие два дня выходных сладко шептали им, как и Фонду, о возможности отложить все дела и наконец-то расслабиться – поэтому дети и подростки всех мастей вывалили из душных домов, переговариваясь с друзьями о пустяках или планируя прогуляться там, где было попрохладнее. В конце концов до реки тут было от силы двадцать минут пешком.

Где-то ниже по улице играли на гитаре что-то неуловимо знакомое, но Фонд свернул в сторону, и обрывочное воспоминание ушло так же быстро, как и появилось.

Небольшая площадь теснилась народом. Старички, выползшие на солнышко, играли в шахматы, пока их внуки, те, которых нельзя было отпускать одних, но и присматривать за которыми постоянно уже не требовалось, резвились около фонтана неподалёку от них. Какая-то женщина раздавала листовки с призывом спасти то ли статую, то ли часы где-то на другом конце города, и Оксфорд, проходя мимо, дал ей четвертак скорее из чувства причастности, чем от реального интереса.

Несколько магазинчиков, встретившихся ему, пестрели вывесками. Самый популярный из них – булочная мадам Латрек – распылял на всю площадь ароматы сдобы и ванили, и у Фонда, проведшего почти весь день в дороге и помимо раннего завтрака и чашки кофе ничего больше в рот не бравшего, предательски заурчало в животе.

Желание бросить всё запланированное и сорваться домой прямо сейчас было сладка как мёд, но засевшая в мыслях идея требовала выхода наружу, и нормальный ужин откладывался на неопределённый срок.

Особенно с учётом того, что его ещё надо было приготовить.

Запах выпечки показался Фонду ещё более привлекательным чем до этого, и он постарался отвлечь себя следующей витриной, попавшегося на пути магазина. На этот раз книжного.

На небольшом возвышении, под кричаще-яркой табличкой «Бестселлер 1970!», стояла книга, на чёрной обложке которой серебряными буквами было вытеснено:

The Stafford Cannon Purport’s

Organization

Том 1

Фонд не сдержал ехидной акульей улыбки. Книга-то была его.

Он покачал головой, хмыкнул и направился дальше. На волне популярности фильмов про Джеймса Бонда его сочинения про секретную Организацию, держащую в своих камерах самых невероятных существ и охраняющую планету от всевозможных катаклизмов и апокалипсисов, расходилась как горячие пирожки. Шоу требовало продолжения и скандировало об этом каждой новой партией допечатки.

Самодовольству Уэнслидейла, редактора Фонда, не было предела. Ведь именно он практически выцарапал этот проект не только у своей конкурентки Эдит Вудсайд, но и у судьбы в целом: он перегавкался со всем издательством от бухгалтерии до, почему-то, Эрики Берри, каким-то образом зашедшей на огонёк из своего журнального отдела.

Забавно, что именно Берри в итоге и решила судьбу «Организации Стаффорда Кэннона Пьюпорта». Она кинула монетку, и под взглядами: сосредоточенным Уэнслидейла, истерическим Фонда, вымученным директора Салли Джексона и забавляющимся секретарши Каре – фортуна выпала «орлом» вверх. Книге дали добро – под личную ответственность Джона Уэнслидейла.

Если бы они все тогда знали, чем кончится дело, споры были бы совсем другими. Тогда всё казалось несбыточным, далёким и рискованным.

А сейчас Оксфорд уже отчитывался за законченные главы второго тома, и работа над первым была далёким и приятным воспоминанием. Обо всём, кроме иллюстраций, само собой.

Не в пример Лавкрафту, «Организации» требовались картинки, потому что сам стиль повествования – сухие досье с характеристиками – как будто бы предполагал «фото» объекта и мест боевых операций. Это должно было стать фишкой второго тома, если бы не одно «но».

«Но» было занудным, вымученным и привередливым – Оксфорду не нравились все эскизы, присланные художниками. Все они делали его объекты какими-то картинными, плоскими, без сути, таящейся внутри. Это выводило из себя и заставляло гнать взашей нерадивых иллюстраторов. Уэнслидейл бранился и обзванивал всех знакомых, в поиске новых вариантов. Совсем скоро им надо было сдавать книгу на вычитки, а запланированных картинок не было даже в набросках.

Но это была проблема редактора.

Оксфорд же, только что отвёзший в редакцию черновик новой части второго тома и получивший аванс, собирался вдоволь насладиться погожим деньком в крохотном кафе вниз по дороге. В особо жаркие дни он сидел там безвылазно, строча на машинке новые досье или редактируя уже готовые под стакан весьма приличного местного лимонада. Стоил он недорого, а хозяин регулярно давал ему целый графин за счёт заведения. Оксфорд это доверие чтил и не изменял привычке наведываться к нему.

Всё-таки, как любила говаривать его бабушка, если предлагают, грешно отказываться. Особенно когда в пустом зале кафе идеи приходили и развивались почему-то гораздо лучше, чем дома или где-либо ещё.

Ни один из столиков не был занят, впрочем, как и всегда, поэтому Фонд кивнул знакомому бармену и устроился на «своём» месте на другом конце зала, за большим фикусом, привычно сдвинув табличку «зарезервировано» за широкие зелёные листья. Всё же, она стояла там исключительно из-за него, и не давала редким посетителям занять его укромный уголок.

Машинка, вытащенная из футляра и поставленная на стол, блестела железным боком и выглядела столь уверенно, будто стояла на этом месте всегда. Фонд уселся, разложив вокруг себя черновые листы, положил пальцы на клавиатуру и уставился в окно, пытаясь сформулировать первое предложение.

Напротив заведения с нежным названием «Белая хризантема» сидели отделение почты, парикмахерская и риэлторская контора, в которой никогда и никого не было. Старый японец – хозяин кафе – часто ворчал о не самом благоприятном соседстве, но и не думал переезжать: место было прикормленное, да и людей здесь ходило много. Оксфорд проследил взглядом улицу. За стеклянной дверью почтового отделения парнишка – явно кто-то из мелких служащих – сидел за столом, уткнувшись в книгу. Солнечные лучи, бликующие от окон на улице, путались в каштановых вихрах. Фонд ухмыльнулся – вспомнил себя в его возрасте. Такой же юный и увлечённый.

Оксфорд перевёл взгляд на пустой лист, торчащий из машинки, и в его голове словно щёлкнуло – правильная мысль наконец-то пришла и можно было приниматься за работу. Девочка-официантка, тоже японка, принесла ему графин холодного лимонада: по стеклянным бокам стекали капельки конденсата, блестя на солнце как бриллианты – и, после благодарного кивка, удалилась обратно за стойку. Слова лились из-под пальцев как по маслу, щёлканьем клавиш выбивая на бумаге «Неуязвимый дракон – существо, представляющее собой рептилию, не поддающуюся никакому внешнему воздействию…».

Время шло незаметно, только графин стакан за стаканом пустел, да стучала машинка.

Ощущение чужого взгляда дошло до Оксфорда не сразу. Он огляделся, но внутри кафе никому до него не было дела: хозяин дремал под невнятное бормотание радиоприёмника, официантка болтала с барменом, других посетителей так и не прибавилось. Тогда Фонд скользнул глазами по стеклянной витрине «Хризантемы» и наткнулся на заинтересованный взгляд парня-почтальона. Казалось, тот даже и не понял, что его заметили. Оксфорд кивнул ему и улыбнулся. Юноша потупился и вновь уткнулся в книгу с тёмно-фиолетовой обложкой.

Забавно вышло.

***

Когда Фонд вышел из «Хризантемы», было уже за половину восьмого. Работяги, уставшие и улыбающиеся, плелись домой к жёнам, ужину и холодному пиву. Из окон доносились бодрые голоса дикторов, зачитывающих вечерние новости. Производство, искусство, понижение уровня преступности… Слова – это всего лишь очередной фасад. Оксфорд перехватил чемодан с машинкой другой рукой и направился прочь, подгоняемый притупившимся было, а теперь вновь разыгравшимся голодом.

На улицах стояло душное марево майского вечера. По площади всё так же бесцельно бродили компании подростков, у круглого фонтана ещё шумели дети. Компания старичков расположилась на лавочках уже не с шахматными досками, но с бутылочками пенного из ближайшего паба и наблюдала за внуками. Оксфорд обогнул их по дуге, свернув влево. Нужная ему улица была чуть впереди: уходила вниз от раскидистого вяза, почти до самой реки, своим бетонным ручьём стекая в прохладную воду. На подходе начинал слышаться запах выпечки, и мужчина шёл на эти сладкие ноты, проходя мимо чужих машин и домов. Пирог стоял на окне у одной старушки, миссис Джонс, расплывшись на зависть соседям вишнёвым духом. Фонд скрипнул зубами от не вовремя прихватившего желудка и пошёл дальше.

Он снял домик на побережье, на ещё малозастроенном краю пригорода. Тихий угол, где он не мог помешать другим своим прослушиванием громкой музыки или бессонными ночами, состоящими из изодранных листов и плотного сигаретного дыма.

У всех бывали плохие дни, и он исключением не был.

Оксфорд ступил на веранду и щёлкнул выключателем. Светильник, поскрипывающий от ветерка, вспыхнул, залив светом плетёное кресло и столик с забытым стаканом. Фонд уже давно обещал себе бросить пить, но виски грел его мысли по ночам и позволял работать, так что идея перестать постоянно откладывалась.

На коврике у входной двери лежало несколько писем: счета, открытка от матери с какого-то местного фестиваля и несколько конвертов с набросками иллюстраций. Кажется, ещё месяц-другой и он прослывёт среди художников скрягой, который сам не знает, чего хочет. Или это уже случилось, и это сам Уэнслидейл, костеря его, малюет по ночам все эти «наброски».

Представив своего редактора, полного и вечно недовольного мужчину средних лет, сидящего на кухне с пером в руке и вырисовывающим очередную неведому тварь, придуманную «господином Пьюпортом», Оксфорд не сумел сдержать смех и, подняв с пола конверты, принялся отпирать дверь, не переставая, впрочем, хихикать себе под нос.

***

Несколько часов спустя, когда ливень, обрушившийся после долгой жары, превратил город в тропические джунгли, Оксфорд чувствовал себя отвратительно. Он умаялся, сооружая хоть сколько-то нормальный ужин из небольшого количества оставшихся продуктов, мигрень от погоды терзала виски, и, кроме как напиться и рухнуть спать, ему ничего не хотелось.

Крепкого дома, как назло, практически не было, и даже телевизор, обычный спутник всех плохих дней Оксфорда, показывал одни помехи.

Со скуки он даже решил отсмотреть присланные концепты, лишь бы не оставаться совсем одному в непроглядной темноте и грохоте дождевых капель. Фонд взрезал синие с фирменной маркировкой редакции конверты один за одним, быстро проглядывая рисунки и почти тут же откладывая их в сторону – всё, как обычно, было совсем не то. Впору было опускать руки.

Но надежда, как известно, умирала по средам, а сегодня была поздняя ночь пятницы, и Оксфорд продолжал своё дело с упорством маленького конвейера, который, нет-нет, а всё-таки дотащит своё.

Удача улыбнулась ему так же внезапно, как при быстром шаге простреливало колено – последний конверт в стопке был коричневым. Не синим. И одним этим уже интригующим.

Оксфорд взял в руки странный конверт, чтобы узнать отправителя, но в нужной графе ничего не было. Зато имелась аккуратная надпись чуть ниже, отвечающая и вместе с тем не отвечающая вовсе на невысказанный вопрос:

«Мистеру Фонду от 2371.

P.S. Надеюсь, Вам понравится».

Получателем в графе значился он, Оксфорд Энтити Фонд собственной персоной, а не Стаффорд Кэннон Пьюпорт, чьим именем подписывались все подряд издательские документы. Кто бы он ни был, настоящая фамилия Оксфорда была ему известна. Видимо, письмо не послали, а подкинули в обход издательства. Или попросили Кевина, мальчика-почтальона, подложить его к остальным: Фонд сделал мысленную пометку спросить его об этом при следующей встрече и взрезал последний конверт.

Бумага внутри оказалась совсем не такой гладкой, как у обычных эскизов, но главное было не это. Оксфорд поражённо застыл, не смея поверить собственным глазам: на него смотрел Неуязвимый дракон. Его дракон. Практически такой же, каким он себе и представлял.

Фонд огладил кончиками пальцев рисунок. Неужели кто-то из его объектов выбрался из книги в настоящий мир и залез кому-то в голову? Но почему только кому-то одному, да ещё и скрывающемся под этими странными цифрами?

Отложив лист с драконом, он принялся рассматривать следующие картинки. С рисунков на него смотрели другие объекты из первого тома: Статуя, Каин и госпожа Нетерпимость в паре с доктором Чеддером – а также несколько общих планов территорий сохранения и он сам – Фонд собственной персоной, увлечённо строчащий что-то на печатной машинке. Оксфорд охнул и начал внимательно рассматривать самого себя. Тонкие чернильные линии умело передали его настроение. И если он – или она, чем чёрт не шутит – прислал ему это, не значит ли, что идеальный иллюстратор наконец-то был найден?

Просидев над картинкой едва ли не вдвое больше, чем над всем остальными, Фонд заметил аккуратную стрелку на одном из нижних углов листа, явно намекающую на что-то сокрытое на другой его стороне.

«Если хотите со мной связаться, на углу Морнинг стрит и Эпл авеню есть прелестный почтовый ящик.

Буду с нетерпением ждать.

С наилучшими пожеланиями,

2371»

Оксфорд залпом допил остатки виски и грохнул стаканом о стол. Алкоголь придал ему, и без того взбудораженному и одновременно растерянному, какой-то странной весёлой злости. Нерадивый, но такой талантливый художник хотел с ним поиграть. Вот так вот прямо, без обиняков и намёков – воистину наглость, граничащая с глупостью. Фонд цыкнул. Действительно, кому как не создателю Организации стоит играть в шпиона, передавая тайные послания и получая ответы с зашифрованной подписью, но он ведь взрослый человек, в конце-то концов! К чему все эти прятки?! Поддавшись порыву, Оксфорд потянулся за листом бумаги и, сложив его вдвое, размашисто вывел:

«Твои рисунки не просто понравились мне – я впервые вижу настоящие иллюстрации своих героев. Такой талант – это именно то, что я давно искал. Давай встретимся и обсудим детали? Только без этих пряток, мы же взрослые люди. Назови своё имя, загадочный поклонник, и я сделаю тебе самое заманчивое предложение.

С уважением,

О. Э. Ф.»

Убирая письмо в конверт, он на минуту застопорился, не понимая, как подписывать, но потом просто вписал в строку адресата странные цифры, которыми были отмечены рисунки. Если это письмо действительно подкинули или подложили Кевину в местном отделении почты, вычленить его ответ среди прочих отправлений они сумеют.

«2371»… Почти как номер его объектов. Фонд заклеил конверт и уставился в темноту за окном, разгоняя в голове идею. О-2371… «Воздыхатель по переписке». Мысль мелькнула в его голове, но он спешно отогнал её прочь. Желание найти иллюстратора было сильнее странного наброска досье.

***

Утром следующего дня решительно настроенный Оксфорд вышагивал по Эпл авеню, издалека заметив указанный в записке почтовый ящик. Солнце, ярко светившее на чистом после ночной бури небе, слепило и радостно скакало зайчиками на боках металлического служителя её величества почты.

Конверт легко скользнул в прорезь ящика и скрылся в темноте. Чутьё, обычно указывающее на лучшие идеи, подсказывало, что он, Оксфорд Энтити Фонд, опять ввязался в странную авантюру. Решил раскрыться какому-то анониму, всего лишь предложившему красивые картинки, поставить на кон репутацию и приватность, и ради чего? Ради самых приятных для себя иллюстраций?

Оксфорд закурил и двинулся вниз по Морнинг стрит. Игра могла стоить свеч, и он готов был ухватиться за этот шанс. Не в первый раз же ему удавалось вытянуть счастливый билетик, а вдруг и сейчас дело выгорит? Фонд ухмыльнулся: расскажи он знакомым, во что ввязался, они бы покрутили пальцем у виска и посоветовали срочно уезжать из города. Хорошо, что таких людей он никогда не слушал.

Оксфорд прикрыл глаза ладонью и посмотрел в безоблачно-чистое небо. Чутьё внутри довольно молчало, и только кружащие в небе чайки изредка разрывали утреннюю пастораль своими криками.

«Я переиграю тебя, 2371. Нет, объект 2371».

Глава 1

Фонд сидел на веранде и курил. Он отправил письмо 2371 ещё три дня назад, но ответа пока так и не получил, и теперь маялся — ожидание выводило его из себя и не давало работать. Машинка — верная подруга и спутница жизни, какую он так и не смог найти в девушках — ждала его на столе, поблёскивая металлическим боком, но Оксфорд не мог усидеть за ней дольше пары минут. Первые два дня он шарахался по дому раненым львом, то падал на диван, но тут же вскакивал, то ставил пластинку, но не слушал дольше нескольких минут — а потом проклинал себя и направлялся курить на крыльцо. Фонд даже попытался заняться каким-то делом: наконец-то устроил большую стирку и разобрался с заедающим замком задней двери — но надолго его это не спасало, даже если подбадривало давно уснувшего внутри домохозяина.

Рисунки 2371 он показал Уэнслидейлу сразу же, как отправил ответ, и потребовал во что бы то ни стало найти ему этого художника. Секретарша Линда Каре, сидящая за столом у двери, перевела взгляд с одного на другого и саркастически дёрнула бровями: Фонд едва удержался от того, чтобы не показать ей средний палец. За девушкой, умеющей одновременно выглядеть как женщина-вамп, звучать в телефонной трубке невинным ангелом и координировать все слухи, циркулирующие в здании, ходила длинная вереница восхищённых поклонников из числа авторов и ещё более длинная — из недоброжелателей, но к Оксфорду у неё было особенное отношение. Она считала его своим другом, сбивая собственный устоявшийся образ. Про Линду ходили определённые слухи, но с Фондом она почему-то упорно продолжала просто дружить.

Про Джона Уэнслидейла, толстоватого и лысеющего редактора, тоже ходили определённые слухи. Например, что он мог достать кого угодно и где угодно, за что его любило начальство и терпеть не могли авторы. Поэтому он устало протянул руку к телефону и, глядя на нависшего над ним Фонда, позвонил главе иллюстраторского отдела. Худощавый, длинный и очкастый мужчина, похожий лицом больше на карпа, чем на человека (Оксфорд даже сделал себе мысленную пометку о новом объекте), заявился в офис в паршивом настроении и на рисунки смотрел заранее предвзято.

Уэнслидейл цокнул языком, выслушивая комментарии по поводу неловких штрихов и слишком жирной штриховки, и вздохнул. Он недолюбливал Эмменталя именно за его долгое и нудное ворчание, без которого не обходилось ни одно совещание. Почему-то без него худрук просто не мог настроиться на рабочий лад, невероятно нужный в моменты, когда все окружающие уже готовы были лезть от него на стены. Наконец Эмменталь выговорился, поправил волосы, чуть сбившиеся от гневной тирады, и выдал:

— Я не знаю, кто это. Первый раз такое вижу, и псевдоним мне не знаком. Я вам не помогу.

И ушёл, подхватив леденец из вазочки на столе.

— Пришёл, проорался и ушёл, — резюмировала Линда и хихикнула.

Уэнслидейл вздохнул и вытащил пачку сигарет из ящика. Фонд хлопнул по столу ладонями и прикрыл глаза рукой — он так надеялся выиграть в этой игре быстро и решительно, но 2371 провёл его и тут.

Сейчас Оксфорд жалел, что никак не выразил свой гнев тогда. Потому что сейчас это недовольство буквально бурлило внутри, не давая мыслить рационально. Пару лет назад он бы от злого бессилия грохнул печатную машинку об стену, но сейчас у него были проблемы с деньгами и повзрослевшее чувство здравого смысла, поэтому Фонд силой заставил себя успокоиться и решил пройтись, чтобы хоть немного отвлечься и купить продуктов. Выпивки в особенности.

Оксфорд медленно поднимался вверх по склону. Горячий асфальт чувствовался через тонкие туфли, а солнце грело спину и шею — лето вступало в свои права. Лёгкий ветерок игрался с листвой деревьев, где-то перекрикивались птицы, навстречу Фонду — вниз по улице — шли молодые девушки в купальниках, почти не скрытых тонкими парео. Они кокетливо улыбнулись ему, стоило лишь приподнять в приветствии шляпу, и засмеялись чему-то своему, простому и понятному, а потому бесконечно очаровательному. Писатель проводил взглядом их спины, а потом пошёл дальше, погрузившись в воспоминания о своей юности: полуголодной, неясной и серой, но вместе с тем полной какой-то странной надежды. Тогда такие красотки не смотрели на него серьёзно, а сейчас уже он не видел в них кого-то большего, чем мимолётное увлечение на пару недель. Подползающие тридцать и нотации матери невольно заставляли его оценивать потенциальных партнёрш совсем по другим критериям, нежели в молодости.

На самом деле Фонд не видел какого-то смысла в женитьбе. Готовить и стирать он вполне мог и сам, а девушки из химчистки недорого брали за глажку рубашек и галстуков. Мать, медленно сдававшая в последние годы, канючила о мечте подержать на руках внуков перед смертью, но Оксфорд холодел при мысли, что по его дому будет бегать маленький ребёнок, а недосып станет симптомом не вдохновения, а ревущего младенца в соседней комнате. К такому он был решительно не готов, а потом пел одну и ту же песню о том, что он ищет «свою единственную» и что «с кем попало вить гнездо — не его стиль». Мать ворчала и проглатывала из раза в раз.

О том, что его стиль — это полуголые красотки в барах, табачные облака и бессонные ночи, она не знала.

***

Возвращаясь уже ближе к вечеру, Фонд, неплохо проветрившийся на долгой прогулке до супермаркета и тащивший в руках пакеты, недвусмысленно звенящие бутылками, был в удивительно благостном расположении духа. Прав был его старый друг Льюис Айланд, уверявший, что физическая нагрузка выметает из головы все мысли. Оксфорд лениво размышлял о спагетти на ужин, пластинке Грига и не дописанных досье нескольких шестисотых объектов, под горку шлось легко и ожидание больше не казалось ему тяжёлым испытанием.

После душа жизнь показалась ему совсем сносной, что по личной шкале оценки Фонда означало «почти бледно-розовые очки», поэтому он читал газету под плеск закипающей для спагетти воды. Главной новостью этого выпуска был скандал, связанный с тем, что женой одного из известных калифорнийских миллионеров оказался мужчина. Пара успешно скрывалась почти двадцать лет, пока женский морг не показал всем истинную картину. Оксфорд фыркнул, отметил про себя интересную, хоть и спорную с моральной точки зрения идею для реализации и перелистнул на спортивный лист. Скачки его интересовали, хоть и ставить деньги он считал полной глупостью. Так поступали лишь те, у кого-либо денег не было вовсе, либо банкноты летели из карманов при каждом движении. Фонд уже давно вырос из первых и всё никак не мог дорасти до вторых.

Когда он, закончив готовить, вылез на веранду покурить, солнце уже клонилось к закату. Блестящий огненный диск медленно снижался над горизонтом, и Оксфорд залюбовался им, опершись на перила. Азарт узнать личность 2371 наконец-то совсем отпустил его горло, позволяя вдохнуть полной грудью и вернуться к обычным делам. На Фонда накатила приятная усталость, и сигарета, тлеющая в пальцах, только подчёркивала подступающее расслабление. Его ждали паста, стаканчик виски со льдом и ленивые попытки поймать вдохновение.

Что-то внутри тепло шептало, что ближайшие дни будут особенно бурными.

***

Оксфорд Энтити Фонд проснулся в непривычную для себя половину восьмого удивительно отдохнувшим. За ночь его ни разу не потревожили ни идущие по реке баржи, ни собаки, ни нерадивые подростки — иначе говоря, сон его был настолько спокоен и безмятежен, что даже грохот будильника не смог испортить ему настроение.

Не разрушая ленивой утренней неги, Оксфорд накинул халат, привёл себя в относительный порядок и принялся варить кофе. В полдень у него была запланирован рабочий созвон с Линдой: ещё немного и пора было начинать рекламную кампанию второго тома. Её ещё в прошлый раз было решено провести масштабнее и ярче предыдущей, чтобы подогреть — и без того весьма заинтригованную — аудиторию. Кажется, в этот собирались даже устроить инсценированные чтения отдельных глав на каком-то сборище в Сан-Диего.

«Организацию» запоем читали подростки, и именно на них и была нацелена почти вся кампания второго тома.

Вдали за окном загрохотало: приближался велосипед Кевина. Мальчишка подрабатывал, развозя газеты и посылки на драндулете своего старшего брата. Железный конь, находясь на последнем издыхании, предупреждал жителей о своём присутствии задолго до того, как выезжал на их улицу — скрежет и стук стоял такой, словно из-за поворота ожидался как минимум поезд, но никак не захудалый велосипедик. Но зато у Кевина был свой определённый шарм и даже визитная карточка.

Оксфорд запахнул халат и вышел на крыльцо. Ничего срочного он не ждал, а его обычная корреспонденция: счета, еженедельная стопка фанатских писем, переправляемых одним захудалым журналом научной фантастики, редкие открытки матери или всё те же эскизы внутренних иллюстраций — всё это вполне могло подождать. Фонд устроился в кресле и прикрыл глаза: день обещал быть жарким и стоило наслаждаться прохладой, пока была возможность. На грани сознания бродила идея, но поймать её никак не получалось.

Кевин настиг его как раз в тот момент, когда погружённый в размышления Оксфорд прикурил первую за день сигарету.

— Доброе утро, мистер Фонд! — мальчик дождался, когда взгляд мужчины прояснился, и улыбнулся приветственному кивку. — Сегодня у вас снова аншлаг. Писем даже больше, чем в прошлый раз — почти два десятка!

Среди протянутых Кевином конвертов выделялось два: большой коричневый пакет и голубое письмо с банковской эмблемой. Кажется, Оксфорд опять забыл внести платежи за дом и его извещали о долгах. Мысль о бедности, опутанной кредитными обязательствами, на мгновение вогнала его в уныние, но коричневый бумажный прямоугольник, неуловимо похожий на прошлое послание 2371, быстро завладел всем его вниманием. Фонд нетерпеливо выхватил бумаги из рук мальчика и кинул ему мелкую монетку. Эта «традиция» сложилась у них давно: Кевин получал по монете каждый раз, когда привозил почту, и этим оберегал от непутёвых почтальонов, готовых за пару мятых десяток рассказать журналистам всё о жизни скандального Стаффорда Кэннона Пьюпорта.

Стаффорд Кэннон Пьюпорт не являлся ни на одно интервью, куда его звали, и вообще был личностью загадочной настолько, чтобы соответствовать собственной книге. Естественно, слухи о нём бродили всяческие, а в фанатской среде периодически даже всплывали версии, кто бы мог скрываться под неуловимой аббревиатурой SCP на обложке.

Оксфорд, куда более реальный и плотской, чем его придуманный образ, подавил в себе желание разорвать злополучный пакет прямо на месте: он вполне мог потерпеть пару минут, чтобы не показать соседям очередное зажигательное шоу, как это было пару месяцев назад во время его кризиса. Тогда Фонд бил бутылки и орал романсы, в попытке поймать Музу за хвост. Словил он тогда, правда, не Музу, а штраф, похмелье и счета за ремонт, но смог отвлечься и продолжить писать. Поэтому сейчас мужчина проводил грохочущий велосипед Кевина, поднимающийся по склону, и зашёл в дом. Руки дрожали, так ему хотелось поскорее увидеть, что внутри.

Кинув рассыпавшуюся по столу стопку конвертов, Оксфорд полез в ящик за ножом — разрывая обёртку, можно было повредить содержимое, поэтому ему пришлось приучить себя открывать их аккуратно. Не успев сделать и шага с кухни, Фонд услышал телефонную трель и скрипнул зубами: его номер знали немногие, и каждый из них редко говорил что-то хорошее. Мама причитала о внуках, Уэнслидейл торопил работу, Линда периодически требовала срочно явиться… Фонд телефона заслуженно побаивался, всё-таки от него было больше проблем, чем пользы, но трубку всё же поднял.

— Простите, позовите, пожалуйста, О… Олли, — неуверенный мальчишеский голос почти прошептал просьбу.

— Здесь нет таких, — буркнул Оксфорд и, не прощаясь, грохнул трубку на аппарат. Попадаются же всякие идиоты. Он снова повернулся к письмам, но телефон зазвонил снова. — Здесь нет никакой Олли, послушай же ты, мелкий!..

— Фонди, дорогой, это Линда Каре, секретарь твоего любимого редактора Джона Уэнслидейла, — пропела в трубке вечно ехидная девушка. — Я никакая не Олли, хотя, признаюсь, теперь мне даже интересно, кто это?

— Недоброе утро, — буркнул в трубку Оксфорд. — Да прямо перед тобой какой-то школьник просил какую-то Олли. Откуда мне знать, кто это?

— Ну-ну, милый мой, никогда не знаешь, откуда приходят идеи, — в динамике защёлкало: Линда по обыкновению намотала провод на ухоженный пальчик. — Но звоню я тебе не от большой любви, а по особой надобности. Тебе очень повезло, что ты не спишь, малыш Окси, потому что наш дорогой начальник требует тебя сегодня не к телефонному аппарату, а на ковёр лично. И ты как раз ещё успеешь на десятичасовой поезд.

— Я даже боюсь спрашивать, зачем я ему. Вчера же только виделись.

— Тут дело, не требующее отлагательств! — Линда резко переключилась на деловой тон, чем заставила Фонда резко напрячься. — Набери воздуха в грудь, — скомандовала она и, выждав несколько секунд, практически прокричала в трубку: — тебя собираются экранизировать!

Фонд сдержался, хотя желание крепко и довольно выматериться просто рвалось из груди.

— Уже можешь раскрыть мне подробности или это ещё просто сплетня?

— Пока просто сплетня, но будь уверен, такие разговоры просто так не появляются. Кто-то наверху точно наводил справки по поводу прав на твою книгу, иначе бы Дженнифер с шестого этажа не копалась бы в бумажках…

— Звучишь, как гепард, загоняющий добычу, — хмыкнул Фонд, поглядывая на часы: ещё немного такой пустой болтовни, и он на поезд уже не успеет.

— Просто потому что я — главная социальная бабочка этой конторы, порхающая над акулами бизнеса и пера, — Линда довольно причмокнула губами и продолжила гораздо более томным голосом: — А слухи — главное оружие в руках настоящей леди.

— Леди из тебя, конечно, как из меня — балерина.

— Тогда странно, что мы ни разу не видели тебя на сцене, душечка, — девушка по ту сторону телефонного кабеля коварно улыбнулась, Оксфорд представил себе это так же ярко, словно она сидела прямо перед ним.

— На сим я откланяюсь, иначе не успею на свидание с нашим дорогим редактором.

— Тогда не прощаюсь, — Линда положила трубку, и Фонд практически рванул от телефона прочь: чтобы доехать вовремя, ему на сборы оставалось меньше десяти минут, а для него, раздражённого и так и не позавтракавшего, это было почти непосильной задачей.

А в голове, как назло, крутилась песня про человека, никак не находящего удовлетворение от жизни. И Оксфорд в тот момент его не только понимал, но и поддерживал здравое возмущение.

***

Вечер даже не начинал быть томным. Притащившийся в первом часу ночи Фонд зло ударил по выключателю, заставив люстру посреди столовой вспыхнуть ослепительно-ярким светом, бьющим по глазам.

Переполненный людьми поезд, пропущенный автобус со станции и конские цены на такси в час-пик вынудили его, великого и ужасного мистера Стаффорда Кэннона Пьюпорта, тащиться через полгорода пешком с тяжёлым портфелем в руках, и даже чашка чая из кафе по дороге не исправила ему настроения. Ему хотелось есть, умереть и бранить весь белый свет напропалую. Оксфорд был выжат, раздражён и взвинчен настолько, чтобы начать постоянно и незаметно для себя бормотать под нос всё, что приходило на ум. Коричневый пакет безглазо глядел на него со стола, молчаливо выслушивая ругань в чужой адрес.

Фонду подумалось, что даже разговор с кошкой был бы куда более адекватным, чем его жалобы конверту, но других слушателей не было даже на горизонте. Возможно, мать была права, когда говорила, что ему нужно кого-то найти, чтобы не свихнуться окончательно. Однако сейчас Оксфорду было плевать, и только желание наконец-то поужинать ограждало его от вымученного бессилья.

Про письмо 2371 Оксфорд вспомнил уже после тарелки вчерашней пасты и стаканчика вина, и теперь разглядывал конверт с интересом сытой домашней кошки, уставившейся на мышь.

Линда небось бы гордилась им за такую преемственность.

Пакет был коротко и ёмко подписан: «Дорогому мистеру Фонду, от 2371». Каллиграфически-ровные буквы и цифры, выписанные чёрными чернилами, заставили уставшее за день сердце затрепетать в предвкушении. Аккуратно разрезав конверт, Оксфорд достал содержимое. Рисунков было не очень много, все на плотной бумаге — как будто Воздыхатель уже знал, что Фонд отнесёт их в издательство, чтобы перенести на плёнку для будущей печати. Доктор Дарк насмешливо улыбался с верхнего листа, а на его запястье поблёскивал сапфировым стеклом объект-часы 424-2, ярко выделенный фиолетовыми чернилами. Фонд завороженно очертил его кончиками пальцев. Его завораживало то, что он видел. Чёрно-белый рисунок из угловатых линий потрясающим образом олицетворял то, что было в книге. Более того, Воздыхатель явно развил образ доктора в своём воображении, дополнив его мелкими деталями: родинками, шрамиками и необычной для сотрудников Организации ехидной усмешкой.

Оксфорд был в восторге. Уставший и раздражённый, он был готов ко всему, даже к тому, что Воздыхатель не проявит себя в ближайшие дни, но ему повезло. 2371 непривычным, но уже умелым движением бестелесной руки перещёлкнул тумблер в голове Фонда, превращая его раздражение в умиротворение, а озлобленность — в восхищение.

Осознавать чужую власть над собой было трудно, и Оксфорд порадовался, что он в комнате один.

Последним из рисунков — после спецгрупп, Руководства и объекта 721 «Лилипуты внутри твоего радио» — снова был портрет Фонда. На картинке он держал в руках Элинор — шуточный объект 925: третьетаксу, голова которой была в секунде прошлого, тело в настоящем, а хвост — в секунде будущего. Собака была весьма популярна и время от времени мелькала в письмах поклонниц, поэтому Оксфорд почти не удивился её появлению среди других рисунков Оксфорд смотрел на себя, довольно чешущего Джози за ушком, и не мог понять, что чувствует к Вохдыхателю. Любопытство, восторг, восхищение и капля злобы за игры в анонимность — всё смешалось внутри странным коктейлем. Решив, что подумает над этим утром, Фонд заметил уже знакомую стрелочку и перевернул рисунок. Аккуратным почерком было выведено:

«Дорогой мистер Фонд,

Не выразить словами то, в какой восторг меня привели Ваши похвалы! Я даже не смел допустить и мысли, что мои иллюстрации могут Вам понравиться. А теперь Вы сами говорите мне об этом, и я не могу перестать думать о Ваших словах. Не описать, как я люблю Вашу книгу и мир, созданный Вами! Я мог бы долго рассыпаться в эпитетах, но, боюсь, Вам будет скучно это читать.

Я не могу последовать Вашей просьбе и встретиться с Вами… Как не могу и назвать собственного имени. Моё желание — лишь наблюдать издалека, выражая свои мысли на бумаге. Если Вы хотите, можете публиковать мои работы, не указывая авторства, для меня будет честью помочь вам. Мне не нужны ни деньги, ни собственное имя в книге — то, что вы видите мои работы, уже с лихвой окупает все затраченные усилия.

Надеюсь, Вы простите мне моё излишнее любопытство. Я не хотел подглядывать за Вами и раскрывать Ваше настоящее имя, но всё случилось само. Клянусь, что никому не расскажу о своём знании.

Искренне Ваш,

2371

P.S. Мне захотелось нарисовать Элинор, потому что она слишком мила, чтобы просто так её пропустить. Я не думал рисовать вас вместе, но результат превзошёл все ожидания, и я не смог удержаться, чтобы не показать его.

P.P.S. Если хотите связаться со мной, знакомый Вам почтовый ящик на Морнинг стрит всё ещё к Вашим услугам».

Глава 2

— Фонд, чёрт тебя дери, да отстань ты от меня со своим поклонником! — орал разбуженный раньше положенного Уэнслидейл, которому так и не сумевший заснуть Оксфорд позвонил, как только рассвело. — Хочешь, я приставлю к тебе охрану?! Чтобы тебя перестали донимать эти шпионские игрища, и ты наконец закончил вторую книгу, хочешь?! У нас горят все сроки, мы не успеем выпустить её…

Фонд отвёл трубку от лица, краем уха вслушиваясь в вопли негодующего редактора. В чём-то он безусловно был прав: Оксфорд нещадно растягивал сроки, отказывая всем и каждому художнику, и не садился за работу по несколько дней подряд, буквально бойкотируя вторую книгу. И Уэнслидейла все эти выходки уже порядком выводили из себя. От сроков окончания авторской рукописи зависели сроки редакторской работы, рекламной компании, печати экземпляров и планирование продаж… Иначе говоря, на редактора орали со всех сторон, а Фонд, словно заправский русский, в очередной раз выкидывал коленца. И цифры продаж первого тома заставляли задёрганного Уэнслидейла всё это терпеть.

Появление 2371, этого чёртового 2371, на котором так помешался Фонд, сначала даже дало ему надежду. Уэнслидейл думал, что заключить договор с этим… объектом будет легко, он даже дал бы за этот контракт хорошие деньги, лишь бы решить проблему с иллюстрациями и выпустить книгу в срок, но всё снова пошло наперекосяк: у автора книг про шпионов не может не быть шпионских игрищ. Иногда ему даже казалось, что Оксфорд в глубине души не вырос и так и остался мальчишкой, играющим в разведчиков. Однако от этого его книги только выигрывали, и Уэнслидейлу оставалось только смириться и время от времени напоминать о горящих сроках сдачи рукописи. Громко и с матом напоминать.

Фонд, в глубине души на самом деле обожающий шпионские темы, своего редактора любил. Тот сильно напоминал ему отца, которого маленький Оксфорд никогда не видел, но часто себе представлял — по-своему заботился, терпел и помогал, когда это было действительно хотел нанимать для себя телохранителей, которые не позволят 2371 и шагу сделать к нему. Но хотелось же наоборот: выйти из-под своего анонимного имени, «оголиться» полностью и этим привлечь Воздыхателя. Один только Уэнслидейл никак не хотел этого понимать, и списывал желание Фонда найти себе достойного иллюстратора на его ребячество, скверный характер и разбушевавшуюся фантазию. Оксфорд, заваривающий себе пятую за ночь кружку кофе, был с ним решительно несогласен.

За окном уже вовсю светило солнце, через несколько часов должна была состояться повторная встреча с представителями киностудии — те действительно были заинтересованы в книге, кажется, собирались снимать телесериал. Конечно, Фонд больше бы предпочёл фильмы в духе тех, где обворожительный британец-спецагент совершает невозможное и очаровывает прекрасных дам, но вряд ли из подборки досье можно было сделать что-то такое же захватывающее. Хотя киношники активно кивали на его слова и всё тыкали носом в рейтинги шоу о космической исследовательской экспедиции. Цифры были весьма впечатляющими.

Однако у троицы с киностудии разбегались глаза, когда они просматривали списки досье, и выбрать ничего конкретного они не могли — их намётанные глаза слёту выделяли преимущества и недостатки каждого объекта, и этим стопорили весь процесс

Оксфорд, почувствовавший себя уже достаточно успокоившимся, посмотрел на часы и решил, что ложиться уже бесполезно. Пара часов сна ему ничем не поможет, если не сделает хуже, и поэтому он решил взяться за работу. Решение развить доктора Дарка было принято сразу же, как только ему в руки попала иллюстрация, и давно кружившая в голове идея наконец-то обрела воплощение: Фонду хотелось сделать свою Организацию чуть более человечной, показать, что она — это не просто сектора, объекты и блоки данных, но и люди. Так он начал писать шуточный список того, что разрешено делать доктору Дарку. И засиделся с ним почти до самой встречи.

***

Фонд редко опаздывал, но если и делал это, то всегда с размахом, достойным la femme fatale[1]. Собирая портфель, он умудрился потерять галстук, неправильно застегнуть жилет и чуть не выбить дверь в попытке захлопнуть её с первого раза.

Вызывать такси сейчас было бессмысленно: водители не хотели брать заказы с малозастроенных улиц — считали, что это могут быть бандиты, поэтому Фонд принял единственное возможное решение.

И побежал.

Дома соседей, аромат пирога миссис Джонс, старушки, живущей у площади, старики, играющие в шахматы — всё это пронеслось мимо него почти мгновенно, но едва ли выглядело так со стороны: Оксфорд не бегал так далеко ещё со школы, так что похвастаться скоростью или грацией он не мог. Но ему было плевать. И только когда он заскочил в только что подошедший трамвай, Фонд смог перевести дух.

Внутри было полно народу: время близилось к обеду, и все мамочки и старушки возвращались домой, чтобы успеть приготовить ужин, — и Оксфорду пришлось устроиться в закутке около дверей. В салоне было не продохнуть от жары, и в этой удушающей духоте назойливо плыл аромат чьих-то сладких духов. Трамвайчик легонько потряхивало на подъёме — ситуация располагала к бредовым идеям. Фонд лениво подумал, что хотел бы оказаться сейчас где-нибудь в холодной пустоте, где не пахнет сахарными розанами и где нет всех этих людей, только он, печатная машинка, лимонад из «Белой хризантемы» и, может быть, ненавязчиво появляющиеся гости: Линда под руку с Уэнслидейлом, Кевин на драндулете или, может, даже сам 2371…

Мир — трамвайчик, дома за окном, муха перед носом — замер на мгновение, вакуумом растянулся перед глазами… А потом грохнул со всей силы цветами и запахами, битой по затылку, зазвенел оглушительно будильником остановочного колокольчика.

Идея родилась.

Трамвайчик остановился, люди повалили наружу, в оживлённый привокзальный квартал, Оксфорд удивлённо моргнул и, только когда дверь за ним уже начала закрываться, понял, что доехал. Он выскочил вон под ругань водителя, которую не столько слышал, сколько предполагал услышать. Так же отстранённо заскрежетали за ним колеса по рельсам, пока Фонд обдумывал концепт сериала. Киношники будут в восторге: у них будет свой, оригинальный «Звёздный путь».

Объект 452 — Подпространственный кузнечик. Вот кто им нужен.

***

Киношники и правда были довольны. Идея явно пришлась им по вкусу, потому что Крис (младший из прибывшей тройки: шеф-стенографистка-подчинённый) никак не слезал с телефона, названивая то в один отдел киностудии, то в другой, договариваясь о чём-то и сердечно клялся звереющему Уэнслидейлу возместить все убытки за свои звонки по междугородке. Сам Фонд, миролюбиво обсуждающий возможную фабулу шоу с начальником Криса — Биллом — и Линдой, пока Джессика звонко отбивала их разговор на своей печатной машинке.

На листке рядом с тезисами по сюжету будущего сериала — Оксфорд собирался принимать в написании сценария активное участие: его будоражила мысль, что его персонажи оживут на экране — он набросал возможный портрет объекта с комментариями по поводу внешности. Почему-то ему особенно хотелось выделиться на фоне Звёздного флота с его инопланетянами и яркими кораблями, поэтому для пилотного эпизода Фонд решил выбрать абсолютно тёмный мир, луг вопящих камней и заброшенные корпуса Организации. Билл сказал, что этого может быть слишком много, но решать вообще-то начальству, и, как он шепнул, ходили слухи что на проект готовы были выделить огромные деньги, лишь бы перегнать конкурентов.

Когда часовая стрелка неумолимо перевалила за пять часов вечера, Линда тактично выставила киношников за дверь, а потом почти сразу отправила им вслед и Фонда, в очередной раз напомнив, что сроки не резиновые. Однако внутри Оксфорда буквально бурлили идеи: они обсуждали Организацию с Биллом почти три часа, и ему пришли в голову мысли по «застрявшим» в написании объектам — и он буквально сорвался с места, чтобы поскорее начать работать. Уэнслидейл, уходивший в этот вечер раньше (они с женой собирались в театр с детьми), заметил, что давно не видел его таким увлечённым.

Единственным дельцем, остававшимся у Фонда, было неотвеченное письмо 2371. На самом деле, он ещё во время встречи набросал примерную записку и хотел было закончить дома, но вдохновение гнало его совсем в другом направлении, и Оксфорд решил, что иногда полезно импровизировать. Он заскочил в почтовое отделение, чтобы купить конверт и марку, а потом уселся на лавочке и, устроив украденный из редакции фирменный лист, вывел:

«Дорогой 2371,

Я не знаю, как ты это делаешь, но я не смог сомкнуть глаз прошлой ночью, когда наконец-то смог открыть твоё письмо. Доктор Дарк вышел настолько живым, что я сначала подумал, будто это фотография. Как ты умудряешься залезать мне в голову?..

Я всё ещё хотел бы встретиться с тобой в реальности, потому что-то, что ты делаешь, не должно оставаться без подписи и награды. Но, вижу, ты не из тех, кто выходит из тени. Я — такой же.

У меня не то, чтобы очень много времени сейчас, сроки сдачи второго тома поджимают, да ещё и подвернулось очень интересное дельце, но я не мог оставить тебя без ответа. Вдруг ты обидишься на меня и перестанешь писать? Мне бы этого не хотелось.

Я так себе собеседник сейчас, если честно (от вдохновения я превращаюсь в мальчишку). Надеюсь, ты простишь мне мою фривольность.

С наилучшими пожеланиями,

О. Э. Ф.

P. S. Если дельце выгорит, я, может быть, расскажу тебе о нём поподробнее. А пока не хочу спугнуть удачу».

Фонд размашисто вывел на конверте «2371», запечатал его и, практически не заметив дороги до нужного почтового ящика, поймал около него такси и умчался домой.

***

Когда Оксфорд наконец-то заснул, уткнувшись лицом в машинку, за окном уже рассветало. Вдохновение не отпускало его всю ночь, позволяя только заваривать очередную кружку кофе и курить в окно около рабочего стола. Теперь материала было достаточно для второго тома.

Засыпая, Фонд чувствовал себя как никогда спокойным и счастливым. Конечно, впереди ещё долгий путь редактуры и правок, но в одном он мог быть уверен: он закончил всё то, что хотел. Уэнслидейл в кои-то веки будет доволен. Оксфорд вздохнул, проваливаясь в сон глубже.

Первые лучи солнца осветили верхний лист в стопке: «Досье № 2371. Объект „Воздыхатель по переписке“».

[1] Фр. Роковая женщина.

Глава 3

Фонд стоял за приоткрытой дверью склада книжного магазина и старался не щуриться от вспышек фотокамер, снимающих его активно жестикулирующего редактора.

Сегодняшний день был знаменательным: второй том «Организации Стаффорда Кэннона Пьюпорта» наконец-то увидел свет. Сейчас подходила к концу пресс-конференция, оставалось сделать всего несколько групповых снимков с редакцией перед тем, как двери магазина откроются и поток возбуждённых читателей хлынет внутрь.

Рекламу перед началом продаж дали отменную: объявления в газетах, интервью на радио, даже какая-то игра-расследование в штате и окрестностях… Издательство не поскупилось и уже потирало руки, глазами довольного Уэнслидейла глядя на почти километровую очередь.

Стоило редакторам, корректорам и печатникам отойти после съёмки, а продавцам-ассистентам начать громко отсчитывать последние десять секунд до открытия, Фонд поспешил скрыться в глубинах склада. Несмотря на дикую популярность его книги он старался соблюдать определённую анонимность: автору рассказов об Организации подобает быть загадочным. Даже если его режим секретности смог нарушить один особенно тайный поклонник.

Фонд всё-таки опубликовал его досье, дополнив его несколькими придуманными письмами. Класс опасности «Бета», контроль над пространственными перемещениями и неизвестными технологиями — тем вечером Оксфорд постарался вложить в досье всю благодарность 2371 за его помощь в подготовке второго тома. Объект получился хорошим, но проходным, и Фонд не думал, что у Воздыхателя будет хотя бы десятая часть фанатов Неуязвимого дракона. Но внутренний перфекционист был доволен.

Позавчера Оксфорд послал ему подписанный экземпляр второго тома. Перед тем, как написать краткое «█ █ █ █ выражается огромная благодарность за помощь в подготовке иллюстраций», он испортил как минимум три листа — даже на выпускных экзаменах почерк не волновал его так сильно. Однако дело было сделано, книга — завёрнута в обёрточную бумагу, а короткое письмо — приложено, оставалось только донести их до почтового ящика. Воздыхатель давно не объявлялся, и Фонд, почему-то уверенный, что его развязность в прошлом письме обидела 2371, решил сделать первый шаг к примирению — и потому прикладывал записку с извинениями. В тот же вечер подарок был отправлен.

Сейчас же, когда фанаты были заняты скорейшей покупкой его новой книги, Оксфорд решил улизнуть домой. Банкет по поводу выхода такого крупного проекта должен был состояться завтра, когда появятся цифры продаж за первый день, поэтому сейчас можно было смело уходить. Фонд попрощался с Уэнслидейлом и Линдой, украдкой наблюдающими за ажиотажем в зале, и вышел через заднюю дверь. На улице он прикрыл лицо шляпой, а потом, пройдя пару кварталов, поймал такси и уехал.

На пороге дома его ждала криво перевязанная бечёвкой стопка писем. То, что верёвки изначально не было, Фонд понял по двойному узлу-бантику: так Кевин завязывал всё подряд. Даже фенечка его сестры болталась на руле велосипеда, завязанная такой вот «бабочкой». Оксфорд подцепил связку за узелок и занёс в дом. Сердце, толком не успокоившееся ещё после конференции, забухало снова: на верхнем конверте значились аккуратно выведенные «2371».

На самом деле в стопке были не только письма Воздыхателя: нашлись ещё несколько рекламных брошюр, открытка от матери с поздравлениями на давно прошедший День Независимости, и, разумеется, банковские счета — Фонд отложил их в сторону, чтобы разобраться потом. Сейчас же стоило заняться совсем другими делами.

Писем 2371 не было видно давно: начало работы над сериалом началось несколько дней спустя после гремящего 4 июля, а сейчас уже была середина октября: выход книги решили приручить к скорому Хеллоуину. Оксфорд, неожиданно для себя понял, что соскучился по этой ненавязчивой переписке. Забыть про Поклонника не получалось: рисунок с Элинор был вставлен в рамку и стоял рядом с газетными вырезками на полке в гостиной — но подготовка книги и работа над грядущим шоу занимали все мысли.

Фонд хотел уже было раскрыть первый же попавшийся под руку конверт, когда увидел, что письма пронумерованы. Сейчас он держал третье, а верхним в стопке рядом было пятое. Оксфорд фыркнул и разложил перед собой конверты по номерам. Наконец он взял нож и распечатал первое письмо.

«Дорогой мистер Фонд,

Ваши похвалы всё так же будоражат меня, хотя я и получаю их уже второй раз. Я необычайно счастлив, что мои рисунки пришлись вам по душе.

Если мои письма отвлекают вас от работы, почему же вы мне об этом не сказали? Я ни в коем случае не хотел мешать вам работать над второй книгой! Теперь я чувствую себя несколько виноватым… Я буду надеяться на то, что смог вам хоть чем-то помочь. Смог ведь?..

Ваша фривольность нисколько не оскорбила меня! Наоборот, я был ей даже несколько… рад? Мне приятно узнавать вас с неожиданных сторон. Например, что ваша подпись очень залихватски выглядит, когда вы расписываетесь быстро. Не на столе ведь писали, да? Мне нравится изучать почерки, не поймите меня неправильно. Каллиграфией много не заработаешь, но это не мешает мне ей увлекаться. И соединительные черты в слове «поджимают» у вас просто восхитительны. Просто к слову.

Не смею отвлекать вас больше от работы.

С наилучшими пожеланиями,

2371»

В конверте прикладывалось несколько рисунков: наброски формы для сотрудников разных уровней допуска, доктора Винстон Шлейф и Саманта Лист в баре на пристани и агент Гермес. Фонд улыбнулся, вспоминая историю, озаглавленную Линдой «Доктора идут на свидание», погладил края листов и вскрыл следующее письмо.

«Дорогой мистер Фонд,

Прошёл месяц с моего последнего письма. Я не стал его отправлять, решил, что будет лучше послать его когда-нибудь потом, вместе с этим. Я долго думал, о чём мне стоит — или не стоит — вам писать. Если честно, то ни к какому конкретному выводу не пришёл. Так что можете не читать это письмо, ничего важного тут нет.

Подступает осень, а я всё никак не могу выбросить из головы ваши строчки про то, что вдохновение делает вас похожим на мальчишку. Пытался представить — и не получилось. Но я попытался по памяти набросать ваши более молодые версии, получилось хоть немного похоже?»

Фонд вытащил из конверта рисунки. Их было всего два: ассистент Мэрил Страйф в окружении ярко-зелёных чернильных бабочек, словно бы светящаяся от их крыльев, и целый лист карандашных и чернильных набросков молодого Оксфорда. Получилось… похоже, хоть не всегда. Рядом с особенно маленькой версией (в коротких шортиках, от вида которых у Фонда что-то ёкнуло) была пририсована маленькая стрелочка и стояла подпись: «Даже если вы и выглядели по-другому, конкретно этот вы показался мне особенно очаровательным»). Фонд почувствовал, как его скулы медленно заливает краска. От шортиков. От подписи. И от грёбанной стрелочки. В попытке отвлечься он решил вернуться к чтению.

«…Признаю, я позволил себе некоторую вольность в изображениях, но когда фантазию понесло, её трудно остановить. Уверен, вы и сами это знаете.

Надеюсь, вы не перестанете отвечать мне из-за этой маленькой шалости.

С наилучшими пожеланиями,

2371»

Оксфорд решил, что перед следующим письмом ему потребуется немного виски, даже несмотря на то, что ещё едва минуло три часа пополудни. Он плеснул себе на два пальца, залпом выпил, налил ещё и взялся за следующий конверт.

«Дорогой мистер Фонд,

Мне очень стыдно за моё предыдущее письмо, но я уже запечатал его, так что ничего нельзя исправить. Я был самую малость в подпитии, когда дописывал его, поэтому мои… шутки ничего не значат. Правда. Тогда мне казалось это смешным, а сейчас мне очень стыдно.

Как вы? Я случайно увидел вас, кажется, в прошлую среду на площади, выглядели вы не очень. Неужто вас так загружают в редакции? Или вы поссорились со своей супругой? Я несколько волнуюсь. Пожалуйста, не берите на себя всё и отдыхайте лучше. Никакая работа не стоит здоровья.

Не буду долго скрывать, почему решил взяться за перо сейчас: вы мне приснились. Я не помню уже, в каком контексте, но вы были в образе одного из докторов Организации, сидели в кресле, курили и очень устало смотрели куда-то за окно. Мне стало вас безмерно жаль. А потом вы встали, достали из кармана конверт и отдали мне. У вас были такие красивые глаза в тот момент. Я никогда не смогу изобразить так же… А ещё вы потрепали меня по голове и ушли куда-то, растворившись в дымке сна. Интересно, что это могло значить?

Началась осень, столько детей высыпало на улицы. Вы никогда не удивлялись, откуда они каждый сентябрь так массово берутся? Вроде и не было же их тут всё лето. Кажется, я слишком много болтаю. Буду честен, я скучаю по нашим разговорам, мне даже и не рисуется почти в последнее время… Это всё осень.

Интересно, празднует ли Организация Хеллоуин?

С наилучшими пожеланиями,

2371

P. S. Я не смог выбрать, какая версия портрета будет лучше, поэтому прикладываю обе».

В конверте обнаружилось несколько чернильный пейзажей, смутно напомнивших Фонду что-то из описаний операций мобильной группы Йот-5 и два его портрета. Один крупными планом, а второй общим. На обоих Оксфорд был в форме сотрудника 4 уровня допуска, уставший и с сигаретой. От рисунков буквально веяло пылью, измотанностью и одиночеством. Неужто он на самом деле так выглядит?

Фонд поднялся и пошёл в ванную с рисунками в руке. Он уставился в зеркало, а потом поднял на уровень лица в отражении картинки и попытался сравнить. В реальности его усталость не была так заметна. «Наверное, — подумалось Оксфорду, — месяц назад я именно так и выглядел, когда пришла пора финальной вычитки и утверждения сценария пилотного эпизода». Он потёр лицо в бессмысленной попытке стереть с него бессонные ночи и вернулся в гостиную.

«Дорогой мистер Фонд,

Вы… вы послали мне подписанную книгу! Вы даже не представляете, что я чувствовал, когда получил её. Я чуть не умер в тот момент. А потом я увидел вашу благодарность и чуть не умер ещё раз. Спасибо! Огромное спасибо вам, мистер Фонд.

Сейчас почти два часа ночи, в доме уже все спят, я никак не могу оторваться от книги. Она прекрасна. Вы смогли развить и без того прописанный мир, что у меня снова закончились все слова, кроме бесконечных восторгов. Над списком допустимых для доктора Дарка действий я смеялся так громко, что разбудил сестру, но мне ни капельки не стыдно».

Фонд улыбнулся. Этот 2371 сильно напоминал себя прежнего, восхищённого и восторженного, только на этот раз он был куда свободнее в описании своих чувств — почему-то его это радовало. Но что-то не давало Оксфорду покоя: какая будет у Воздыхателя реакция на то, что он сделал его объектом? Одна только мысль о возможных комментариях бередила фантазию и заставляла предвкушающе закусить губу.

«Сейчас, когда работа над второй книгой уже закончена, я отправлю вам все те письма, что написал раньше. Даже если я их стыжусь.

А сейчас, если я хочу, чтобы это письмо дошло до вас ко дню официального выхода второго тома, я должен закончить его. Ещё раз огромное вам спасибо за книгу, мистер Фонд!

С наилучшими пожеланиями,

2371»

И это… всё? Он не дочитал до конца? Фонд чувствовал себя разочарованным.

Почти преданным.

Оксфорд машинально достал следующие за письмом два каких-то наброска, что-то быстрое и карандашное, кажется, из новых объектов. Повертел их в руках, не обнаружив никаких подписей кроме номеров в каталоге содержания, и хотел уже было сложить всё обратно в конверт, да сесть писать ответ, как пальцами зацепился за приклеенную на скотч бумажку на обратной стороне пакета. Это оказался вдвое сложенный лист блокнота с размашисто — не в пример обычному спокойно-каллиграфическому почерку Воздыхателя — выведенным «2371». Фонд заинтересованно фыркнул, надрезал скотч ножом и развернул записку.

«Дорогой мистер Фонд,

Вы. Вы! Вы сделали меня своим объектом! Мистер Фонд, я даже не знаю, что я должен вам сказать. Это неслыханно. Я хотел быть лишь сторонним восхищённым наблюдателем, а теперь стал вашим объектом. И все теперь будут знать обо мне?.. Мистер Фонд, что же вы со мной делаете?! Сотрудник почты неодобрительно смотрит на меня, когда я дописываю это прямо у него на стойке. Кажется, этот румянец не сойдёт с меня теперь никогда, помяните моё слово.

Мистер Фонд, что же вы со мной делаете, а?..

Всё ещё с наилучшими пожеланиями,

Объект 2371»

Фонд с недоумением смотрел на непривычно пляшущие строки письма, а потом рассмеялся. Кажется, его шалость удалась. Перед глазами вставал образ очень смущённого молодого человека, быстро царапающего записку перед странно смотрящим почтальоном — и от этого стало ещё смешнее. Зато теперь чувство неудовлетворённости исчезло без следа: он получил то, что хотел.

Оксфорд довольно допил остатки виски, наконец-то осознавая, что в ближайшее время его не будут ждать ни дедлайны, ни крики Уэнслидейла, ни бессонные ночи в поисках ошибок на очередной стадии вычитки — улыбнулся себе под нос и пошёл к телефону: пришла пора позвонить матери и обрадовать новостью.

Пока шли гудки, Фонд снова стрельнул взглядом по коричневым пакетам на столе, довольно хмыкнул и услышал, как на другом конце провода мать подняла трубку.

Глава 4

Оксфорд крутился перед зеркалом в ванной в попытке ровно завязать галстук. Удавка — как он уже успел прозвать её — была новой, дорогой и едва ли не шёлковой, потому что нещадно скользила в пальцах, съезжая то влево, то вправо. Скоро должен был начаться банкет по случаю окончания первого дня продаж. По слухам цифры были впечатляющие, и где-то внутри Фонда что-то взволновано ёкало. Конечно, первый день — это ещё не показать спроса, впереди ещё статистика за первые неделю и месяц, сводки продаж по штатам, реакция критиков — всё это он хорошо помнил по публикации прошлого тома. Как помнил и неутешительные цифры, плохие отзывы и собственное разочарование. Оксфорд вздохнул, отгоняя плохие мысли, и улыбнулся себе в отражении: сейчас уже всё по-другому. А перед спонсорами и приехавшими начальниками нужно быть в лучшем виде.

Звонок Уэнслидейла, разбудившего Фонда после очередной горестной пьянки, он тоже хорошо помнил. Радостный редактор буквально кричал в трубку: «В „Санрайз Парабеллум“ вышла положительная статья! Радио 9 хочет устроить чтения. Книги в Вашингтоне распроданы уже почти все, тебя отправляют на допечатку. Двадцать тысяч, это же больше, чем твой предыдущий тираж!» — и эта несвойственная ему крикливость и восторженность глубоко запала Оксфорду в душу.

Вырезка статьи из «Санрайз Парабеллум» стояла в рамке на той же полке в гостиной, что и рисунок Воздыхателя.

Фонд, наконец-то справившийся с удавкой, пригладил растрепавшиеся волосы и снова посмотрел в зеркало. Ему не нравился ни его костюм, слишком дорогой и пафосный, а потому непривычный, ни дурацкий светло-фиалковый галстук, ни необходимость укладывать волосы помадой — выглядеть «прилично» Оксфорду было несколько не по себе. Он привык к ладно скроенной одежде подешевле и попроще, помнил же ещё, как в студенчестве трудно было достать лишние деньги на новые сорочки или куртку: Фонд тогда был заядлым игроком в пул и часто оставался с парой монет в кармане, которые тратил, угощая девиц с потока газировкой и кофе, и потому научился привлекательно выглядеть в том, что сейчас считалось категорией «ниже среднего». Линда как-то даже сказала, что он в своих пиджаках похож на молодого профессора, которого выгоняют из каждого колледжа, в который ему получается устроиться. Фонд тогда только фыркнул. А сейчас он настойчиво думал, что, наверное, надо было всё-таки повзрослеть и научиться костюмы подороже.

Банкет, устраиваемый в середине октября и на самом деле объединяющий подведение итогов первого месяца высокого сезона и только потом стартовый день продаж Оксфорда, по обыкновению устраивали в ресторане у пристани: красивый вид и приличная кухня неплохо скрывали общую скромность обстановки. Издательство — а точнее тот его филиал, который работал с Фондом — часто арендовало этот зал в пригороде, недалеко от нового жилища Оксфорда. Недорого, но прилично, да и что было ждать от спального района, бывшего когда-то небольшим городком, где даже единственный универмаг был мёртвым?

В своё время, когда первый том уже разошёлся крупным тиражом, Фонда звали в Нью-Йорк, поближе к центральному отделению, но он раз из раза отказывался: в небольших городках и пригородах Оксфорд чувствовал себя спокойнее. Чем меньше людей, тем меньше любопытных носов, думал он. Уэнслидейл, когда услышал это, только головой покачал: «городской» Фонд не мог и помыслить, что на самом деле всё ровно наоборот — чем меньше людей, тем выше интерес к приезжим. Редактор тогда решил не ронять Оксфорда с неба на землю, позволяя играться в конспирацию сколько тому угодно. Сам же Оксфорд, оглядываясь назад, только хмыкал от своей наивности: знал бы он, что отбоя от соседок у него первое время не будет, согласился бы на квартиру в Нью-Йорке. Единственное, что он тогда придумал — купил простое обручальное кольцо на палец, да и носил не снимая, рассказывая всем желающим о своей несуществующей супруге.

Из «супруги» позже вышла доктор Элизабет Мортон, а из его маскировочной безделушки — объект 1972 «Долго и счастливо в Степфорде». Фонд считал это приятным бонусом к разочарованным женщинам и спокойной жизни. А вот что отвечать Воздыхателю на вопрос о «жене», он так и не решил: ломать комедию не хотелось, но и портить легенду — тоже. Возможно, стоило просто проигнорировать этот аспект собственной биографии и перестать накручивать себя, как девица на выданье. Возможно.

Возможно, мама всё же была права, и ему давно надо было остепениться. По крайней мере, тогда ему не пришлось бы воевать с галстуком в одиночку.

Оксфорд выудил из визитницы карточку местного таксопарка и набрал номер. В трубке трещало, прошёл один гудок, второй, наконец, на другом конце ответили. Заспанный женский голос уведомил, что свободных машин сейчас нет, и вежливо попросил попробовать поймать кого-нибудь самому. Раздражённый сверх меры Фонд грохнул ни в чём неповинную трубку на рычаг, и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Получалось откровенно паршиво, и Оксфорд принялся злобно застёгивать пуговицы на своём видавшем виды пальто.

Похлопав себя по карманам, Фонд нашёл мятые полупустую пачку сигарет и блокнот — спутников каждой из его нервотрёпок — и решил, что пора выдвигаться. До ресторана было не так уж и далеко, но правила приличия требовали явиться на мероприятие подобающе: как успешный писатель, а не уставший человек без лишней десятки в кармане. Оксфорд запер входную дверь на ключ, дёрнул ручку, удовлетворённо хмыкая про себя. На прошлой наконец-то он смог починить заклинивающий замок, и напоминание об этой маленькой победе немного успокоило его. Фонд закурил и двинулся вверх по улице, надеясь поймать удачу (и такси) на перекрёстке перед площадью.

Птица удачи с синими перьями, любовно нарисованная бабушкой на одной из открыток, когда Фонду ещё и пяти лет не было, поймалась за хвост только спустя почти двадцать минут и две сигареты. Промозглым осенним деньком никому, естественно, не хотелось высовывать нос дальше необходимого, и даже обсудить мерзкую погоду было не с кем. Однако стоило только появиться из-за поворота какому-то студенту, явно шагающему к остановке, которую Фонд от скуки уже успел мысленно обозначить своей территорией, заветное такси тормознуло в десятке метров впереди, высаживая женщину с двумя детьми, и Оксфорд рванул к машине. Миролюбивого вида индус, довольный наплывом клиентов, согласился несколько пренебречь правилами, чтобы успеть вовремя — мятая пятёрка сделала бы дружелюбным кого угодно.

***

На пристани толпился народ: не слишком много, всё-таки все по-настоящему влиятельные шишки решили остаться в уютных основных офисах, но вот чинуши и начальники средней руки, которые имели хоть какое-то отношение к местному филиалу, явились на ковёр. Журналисты, Джеки и её бессменный фотограф Чарли, топтались тут же, пытаясь поймать кого-то для интервью — гости кривили губы, а газетчики едва ли не плевались им в спину. Фонд попросил таксиста остановиться чуть поодаль, расплатился почти не глядя, и выскочил из машины. Быстро пригладив волосы и расстегнув пальто в жалкой попытке изобразить опрятную небрежность вместо раздражённой спешки, Оксфорд двинулся ко входу в ресторан.

Уэнслидейл, куривший рядом с печатниками и почему-то очень нервным хостесом, заметил его и поспешил навстречу. Кто-то из типографов помахал Фонду, остальные кивнули, но тут редактор окончательно завладел его вниманием:

— Джеки опять разнюхивает, чего мы тут собираемся, хочет состряпать сенсацию на ровном месте, — зашипел Уэнслидейл, попыхивая сигаретой. — Опять будет накручивать заголовки, что мы или на грани банкротства, или вот-вот станем богаты как крезы, — он цыкнул. — Не подходи к ней, а если поймает, скажи, что у нашего журнального главреда, Берри, ты должен был её видеть, день рождения, вот и выбрались отпраздновать. Не говори вообще ничего про свою книгу, а то всем твоим игрищам в анонимность конец! А нам ещё тебя на всех заголовках не хватало — прямо скажем, реклама рекламе рознь.

Фонд понимающе кивнул, и они медленно пошли к хостесу. Мужчина средних лет явно пытался взять себя в руки и, просмотрев схему зала и список гостей, определил их за пятый столик. Недалеко от балкона и в то же время близко к бару — лучше и не придумаешь. На соседних местах значились Реблошон и Монтерей — специфическая парочка, с которых Оксфорд в своё время «слизал» двух сотрудников Организации — обещая интересную беседу. Настроение медленно поползло вверх.

Уэнслидейл постоянно косился на журналистку, пока та, ничего не стесняясь, разглядывала Фонда. Чарли выразительно закатил глаза: напарница снова решила в кого-то вцепиться. Фотоаппарат на его груди пускал блики, отражая свет фонарей, и Оксфорд почувствовал себя неуютно и пожалел, что не захватил очки. Становиться четырёхглазым ему не хотелось, но вечерние сумерки играли с его перенапряжённым зрением злую шутку, размывая мелкие детали: сейчас же ему показалось, что фотограф пытается на что-то указать, но всё безрезультатно. Джеки оказалась быстрее.

— Мистер Фонд! — явно подслушав его фамилию у задёрганного хостеса, крикнула она, когда сам Фонд уже почти зашёл в ресторан. Печатники обернулись, но быстро потеряли к ситуации интерес. — Скажите, мистер Фонд, знаете ли вы, как сейчас идут дела в вашей компании?

— И вам добрый вечер, — Оксфорд развернулся и посмотрел в лицо газетчице с самым спокойным и около блаженным выражением лица, которое смог состряпать в моменте. — Мы прекрасно справляемся с трудностями, не перегибая нормы морали по прибыли, мисс Джеки.

— Ещё один комментарий, мистер Фонд, пожалуйста! Знаете ли вы мистера Стаффорда Кэннона Пьюпорта, чьё имя сейчас у всех на слуху?

— Нет. Я простой переводчик, откуда мне его знать?

— Но, мистер Фонд, может, вы тогда поделитесь своими предположениями, кто скрывается под маской создателя Организации? Читатели жаждут подробностей!

— Прошу меня извинить, но я совсем ничего не знаю, — притворно вздохнул он и вновь направился ко входу. Замершему рядом Уэнслидейлу Оксфорд шепнул, не скрывая лукавой улыбки:

— «Делай, что должно, и будь, что будет», верно?

***

Вечер проходил спокойно. Сначала выступил директор филиала, поздравив всех с подведением итогов сентября, подчеркнул важность сотрудничества между редакциями, привычно усыпляюще рассыпался в комплиментах наиболее успешному (как всегда газетному) отделу, «кивнул» книжникам, начал говорить о чём-то ещё — Фонд его уже не слушал. Он всячески пытался сохранить заинтересованный вид, хотя даже ленивая игра Монтерея и Реблошон в крестики-нолики на салфетке была занимательней. Оксфорд напряг память в жалкой попытке вспомнить имя девушки, но не преуспел: о ней ему было известно довольно мало. Работала мисс Метр-в-кепке, как её прозвали из-за низкого роста, где-то в отделе переводов и сейчас, кажется, занималась чем-то связанным с китайской мифологией. Фонд хорошо помнил, как подходил к ней за консультацией, а она хихикала над листом иероглифов. На его вопрос, что такое было там написано, Реблошон туманно отозвалась: «Искатель цветов напился уксусу, глядя на Мусорного бога» — и больше ничего про свою работу не сказала. Имени её не знал, наверное, никто, кроме, возможно, Йорика.

Йорик, а точнее Бедный Йорик, по-настоящему носил имя Джек Монтерей и был драматургом средней популярности. Единственными его безусловными достоинствами было то, что он мог выведать что угодно и у кого угодно, но при этом никогда не выдавая чужих секретов первому встречному, и то, что в любой момент интеллигентный писатель «надевал» на себя маску пьянчуги, уголовника или просто идиота, чем часто спасал друзей и спасался сам и что и дало ему это шекспировское прозвище. С обоими Фонд был достаточно дружен, иногда даже ходил с ними выпить, чтобы вживую пронаблюдать «телесериал», за которым безотрывно следили все сплетники издательства: шептались, что Реблошон и Йорик крутили ленивый роман, изредка закатывая скандалы, выходящие за пределы их отделов. В активные отношения они не вступали, по слухам, у мисс Метр-с-кепкой дома жила какая-то девочка, почему-то называемая в греческом духе Энотера подлунная, не то дочь, не то младшая сестра или племянница, а Монтерей даже издали не выглядел как человек, которого можно подпускать к детям. Поэтому «сериал» всё продлевался и продлевался, слухи не покидали издательство, а Оксфорд имел возможность наблюдать его прямо у себя под носом, хотя почти не считал их парой.

Директор, старичок лет под семьдесят с неиссякаемой страстью к длинным монологам, всё не унимался. Фонд услышал, как за столиком позади них кто-то тихо захрапел, а у игроков перед ним закончились все салфетки, которые можно было незаметно достать из-под тарелок, и Йорик одними губами прошептал: «У тебя есть какая-нибудь бумага?». Бумаги, кроме блокнота, у него не было, поэтому Оксфорд приподнял свои приборы и блюдце, отвечая в той же манере: «Принимайте пожертвования». Монтерей просиял, кажется, Реблошон его обыгрывала, а тут он получил возможность взять реванш и больше не обращал внимания ни на что.

Фонд подавил зевок и решил набросать в голове письмо 2371, чтобы совсем не заснуть.

«Дорогой 2371,

Я очень рад, что тебе понравилась вторая книга. Признаться, без тебя я бы не смог довести её до того уровня, на котором она сейчас, поэтому мне стоит благодарить тебя за твои прекрасные иллюстрации.

Насчёт того, что я опубликовал твоё досье: мне очень хотелось выразить всю ту признательность, которую я испытываю за твою неоценимую помощь, но как сделать это незаметно, я не знал, вот и решил скрыть эту… загадку? у всех на виду. Мне кажется, получилось неплохо. Ведь чаще всего твои письма именно что материализуются у меня на пороге (на самом деле их привозит Кевин, мальчик-почтальон, но давай сохраним разгадку в секрете?), как тут не приписать тебе возможность перемещать объекты сквозь пространство? В конце концов, правду знаем только ты и я (и мой редактор, ты бы видел его лицо, когда он читал эту статью!), а совместные тайны объединяют».

Директор наконец-то закончил свою речь, слушатели, те, что ещё не уснули, вяло похлопали, и на сцену вышла Эрика Берри, главный редактор журнально-газетного отделения. Она оглашала какую-то статистику, и Фонд снова отвлёкся. Сейчас он уже выложил на стол блокнот с карандашом и, сделав очень сосредоточенное лицо, принялся записывать придуманные строчки.

«Я обещал рассказать тебе про интересное дельце, если оно выгорит? Так вот, кажется, всё сложилось хорошо, и я могу сказать: по моей книге хотят снять телесериал! В сентябре был утверждён сюжет пилотного эпизода, съёмки начнутся весной. Кажется, будет даже круче „Звёздного пути“, а может и самому британскому Доктору не уступит. Но это ещё впереди. Это конфиденциальная информация, но я надеюсь, ты не выдашь меня и не обречёшь на огромные штрафы, но главным героем будет объект 452, помнишь его? Возможно, мне удастся развить не только его, но и Госпожу-без-улыбки, уж больно интересное у них может быть взаимодействие, которое короткими рапортами не передашь. Как ты думаешь, хорошая ли получилась задумка. Что бы ты, как фанат книги, хотел бы увидеть? Мне нужно сделать набросок сценария, так что буду рад любым идеям».

Оксфорда дёрнули за рукав, отрывая от блокнота. Йорик прошипел: «Сейчас про тебя будут говорить!» — и указал на сцену. Там Уэнслидейл зачитывал какие-то цифры, и Фонд не сразу понял, что это продажи. Его продажи. С каждым следующим числом он обмирал всё больше, и когда редактор подвёл итог, на секунду в зале повисла молчание, а потом грохнули аплодисменты.

Тираж в двадцать тысяч экземпляров был раскуплен полностью. Пол-нос-тью. Фонд поднял взгляд и увидел, как Уэнслидейл улыбнулся ему и тоже начал хлопать, прижав бумаги локтем. Снаружи бушевал шторм, но внутри звенела абсолютная тишина. Он был нужен. Людям нравились его книги, они покупали их. Он достиг своей цели. Двадцать тысяч меньше, чем за сутки. По всей стране. Фонд не мог в это поверить. Глупая улыбка лезла на лицо, но скрыть её получилось только за бокалом шампанского, поднятого в его честь.

***

Момент, когда он, разгорячённый вином и собственным успехом, вышел из такси на полпути и решил дойти домой пешком, Фонд пропустил. По берегу идти было около получаса, но дождь кончился и вышла луна, а потому Оксфорд решил проветриться и немного протрезветь от вечерней прохлады. Он всё ещё не мог поверить в то, что случилось. И единственный, с кем радостью можно было поделиться прямо сейчас, буквально лежал в его кармане.

Подойдя к фонарю, Фонд достал блокнот, перечитал уже написанное, сделал несколько пометок и дописал:

«Знаешь, я начал это письмо на скучном собрании, пока наш директор вещал о важности сотрудничества и взаимопомощи. А теперь я заканчиваю его, стоя на набережной. Тут холодно, сыро и темно, но я счастлив. Тираж второго тома распродан весь. Двадцать тысяч! Ты представить себе не можешь, что я чувствовал там, в зале. Но к чему я: это ведь и твоя заслуга тоже. Второй том — наша книга, 2371, понимаешь? Я пьян, но сейчас мыслю как никогда трезво. Спасибо тебе. Правда. Без тебя бы этого не было. Воздыхатель, я тебя люблю. Как… как музу, товарища и единомышленника. Звучит слишком грубо и смущающе, ты опять будешь весь красный, но это на самом деле так.

С наилучшими пожеланиями,

Бесконечно признательный О. Э. Ф.

P.S. Будучи в подпитии, сообщаю, твои вольности пришлись мне по душе, хоть и шортики — это что-то из ряда вон. Трезвым я бы никогда этого не признал, а сейчас могу».

Поставив финальную точку и довольно вздохнув, Оксфорд оглядел лист, закрыл блокнот и двинулся домой, радуясь, что в темноте его широкую улыбку никто не сможет увидеть.