Дороги и Стены

1. Одиночество

Э́майс был довольно крупным городом на границе Пульме́и с Ликга́уной, двух центральных регионов Халькита́ны, Земли Искусств. Вырос он из каменоломни, которая была столь велика и важна, что Владыкам Искусств потребовалось несколько работных ульев-ану́нов по разным краям территории, чтобы разрабатывать известняк в желаемом объёме и с желаемой скоростью. Когда же они посчитали, что каменоломня им больше не нужна (а Владыки часто принимали подобные решения внезапно), они разрушили ануны и велели рабам селиться в выработанном ими котловане. Так и возник этот город, и за счёт межрегиональной торговли и ремёсел стремительно вырос он, а правили в нём бессмертные халаки и их смертные ученики, и была там собрана великая библиотека.

Как-то в семье одного халакского ученика из Эмайса родилась двойня. Девочке дали имя Ло́э, а мальчику – Ли́нгольм. С самого раннего возраста оба уже прекрасно знали все три основные халакские письменности, зачитывались трактатами, древними и новыми, и постигали науки и искусства бессмертных колдунов. Близнецы любили всюду быть вместе, всё вместе переживали и обсуждали, и это не нравилось их учителям. Мастер его отца, халак А́ка, как-то сказал тому, что дети его не знают уединения, и, ежели желает он и им бессмертия в славном служении Владыкам, он должен таковое обеспечить – а иначе всё знание будет только переливаться меж ними, пока не выльется из обоих вникуда, и это будет позором.

Так разделили двойню, когда им было пять лет, и каждый с тех пор дни свои проводил за книгами в одиночестве. Лоэ быстро постигала искусства халака Ва́ры, что славен был строительством анунов и поучениями о содержании в них людей, зверей и химер, а Лингольму прекрасно давалась медицина, химерология и алхимия, что разрабатывались множеством древних умов. К десяти годам оба они походили на маленьких старичков с погасшим взором, и не было им интересно уже ничто, кроме того, в чём они разбирались, и Ака, довольный их прогрессом, начал учить их сам наряду с их родителями. Став видеться вновь, близнецы, как и ожидал халак, уже были неинтересны друг другу – они забыли свою дружбу, а знанье их пересекалось столь мало, что им почти не о чем было говорить.

И учил их Ака раздельно, и, чем дальше, тем более уделял он время им, и тем менее – их родителям, старым его ученикам. Те ученье своё начали поздно, новое понимали с трудом – и потому интересовали теперь его меньше, чем жадные юные умы. Забеспокоились отец и мать, ведь обещал им Ака дар бессмертия, переход из людей в халаки, как он сам; теперь же будто забыл он о них и вовсю погружал в ученье их отпрысков, а старость тем временем нагоняла старших.

Шло время, и постигли дети уж больше, чем их родители, и Ака, довольный ими, вновь разделил их: Лоэ отправил он в сердце страны Владык, дабы уже под их руководством постигала та управление анунами, а Лингольма оставил при себе, дабы учить его искусству стеклорождения и возрождения плоти. И казалось, что ждёт их обоих славная доля, но случилось иначе.

Ибо вскоре ропот прошёл по землям Владык: ужасная болезнь начала убивать их, одного за другим, и перекинулась она также на людей. Наступил хаос, и халаки перенимали на себя то, что прежде оставляли за собой Владыки, и Ака вскоре покинул Эмайс. Он принял участие в том, что впоследствии будет названо Войной Ветров, и был уничтожен тогда халаком Киммаром. Поветрие же, дойдя до Эмайса, схватило людей, и начался мор. Заперся Лингольм в старой библиотеке, пережидая хворь, и так стал свидетелем тому, как гибнут все, кого знал он. Не встретит он более никогда ни родителей, ни учителей, ни Лоэ – лишь мысли его и книги будут теперь его спутниками. С годами утратил он тягу ко всему некнижному, и в одиночестве своём довёл до совершенства то, чего не смог довести Ака: познал он сам, как передаётся дар бессмертия.

Однако долгое время было ему безразлично это искусство: не знал он, зачем делаться ему вечным, ежели больше никто и никогда не выиграет от его вечности, никто не засвидетельствует, никто даже не узнает. Так копил он книжные познанья, живя в руинах опустошённого Эмайса, и не знал ни времени, ни важных дел, лишь иногда экспериментируя или что-то создавая. Но и такие создания чаще всего приходили к нему лишь с нуждою.

Однажды, к примеру, он, взбираясь по библиотечной лестнице, сорвался с неё и упал, сломав руку – кости его всегда были хрупки. Именно тогда взялся он за изготовление лекарств – обезболивающей сыворотки, зелья от саркалов и морфогенетического бальзама. Многие высмеяли бы его незапасливость; он и сам её в себе высмеял, и впредь всегда имел эти средства под рукой.

Затем, однажды, выбравшись в город за травами, увидел он, как на замшелой дороге лежит жуёк с перебитым крылом, трепещущий и живой. Прежде он не придал бы значения этому существу, как не придавал его всем за пределами своего укрытия; но теперь он понимал эту птицу, и, имея при себе лекарства, не смог пройти мимо. Он взял жуйка в своё убежище, кормил его подвернувшимися насекомыми и выхаживал. Когда же птица оправилась, он отбил старые заржавевшие засовы на одном из окон верхнего этажа и выпустил её; однако вскоре та вернулась.

Так и стали жить они – алхимик и жуёк – под одной крышей, и длилось это два года: то была долгая жизнь для подобной птицы. Лингольм похоронил его, подобно тому, как по его памяти хоронили смертных учеников бессмертные учителя-халаки. Они удостаивались земли и отметки, тогда как обычные смертные рабы или оставлялись на съедение зверям и химерам, или хоронились в специальных комнатах своих анунов.

После же этого Лингольм уж не мог быть, как прежде: то, как жил он всю свою прежнюю жизнь, теперь казалось ему погребением заживо в самом себе. Он хотел плакать, но уже не мог, и бесконечные мысли и сожаления истязали его, не давая ни самолично думать, ни спать. Порой ему легчало, и он всё же мог заплакать – и плакал он о жуйке, и о себе, и о сестре, которую не увидит, и обо всём Эмайсе, и обо всём несчастном жутком мире, какой он только знал.

Какое-то время он мыслил убить себя, но чаще всего у него не было на это ни сил, ни ума. Когда же они появлялись, останавливал его то страх боли, то невозможность подобрать идеальный способ, то даже какое-то высокомерие – зачем, мол, он прошёл всё это и столько познал? Со временем (не знал он сам, были ли то дни, месяцы или годы) провалы его в страдание измельчали, притупились и вспышки жажды смерти. Из зеркала на него теперь смотрел некто выцветший и старикообразный. Он вновь стал прогуливаться по своей библиотеке, а вскоре и снова взялся за книги, хоть они все и были ему уже давно знакомы. Он искал теперь, как породить новую жизнь – то, чему учил его ещё Ака, но что он так ни разу ещё не применил на деле.

Для порождения всякого существа требовалось, в терминологии Аки, начало глубокое (или расширяющее, или активное) и начало широкое (или восходящее, или пассивное), кои должны быть объединены по принципу сходимости природ и помещены в питательный субстрат, поддерживающий жизнь и дающий рост. Сам же субстрат этот должен помещаться в сосуде, пригодном к сему деланию. В первые времена халаки употребляли на такие сосуды глину, и существа, ими порождённые, назывались оттого горшечными, или глиняными человечками, или детьми урн. Созревание плода в подобного рода сосуде во многом было непредсказуемым, так как ещё не известно было об условиях развития и законах схождения пород, описанных халаком Ви́строй. Было лишь замечено, что одни сосуды чаще порождают дефективных созданий, в то время как другие – чистых природами и сильных. Такие удачливые сосуды ценились, поскольку не имели схемы надёжного повторения, и порой делались предметом имущественных претензий и тяжб среди бессмертных.

В позднейшие же времена, когда Вистра показал, что дело в чистоте материала стен, а также в акустике сосуда в сочетании с акустическими свойствами субстрата и звуковыми потребностями природ плода, стало ясно, что для одних созданий больше подходит металл, в то время как для других – плотные бесформенные мешки, а для третьих – стекло. Спустя сотню лет халак Тур собрал все созданные на тот момент виды гонических сосудов, классифицировал их и доработал, добавив клапаны и прочие хитрые устройства, позволявшие добавлять субстанцию в субстрат, не загрязняя его воздухом рождённых.

Если материал и форма сосуда определяются потребностями природ, то содержание его – прямо или опосредованно – диктуется широким компонентов. Древнее правило, что старше, как говорят, чем даже первые сосуды, когда новую жизнь ещё пытались порождать в земляных ямах, в грудах камней, в трупах и в печах, гласило: “Приемлющее определяет приемлемое”. Приемлемое же, в свою очередь, определяло субстрат. Субстрат, иначе называемый некоторыми менструумом, есть жидкость, или полужидкость, или газ, или песок, или даже порою бесформенное живое существо, внутри которого и пребывает объединение приемлющего с приемлемым – плод. Чем бы ни был плод, субстрат должен относиться к нему как пища к едоку, то есть, вскармливать, насыщать и давать рост, но не убивать, не удушать, не жечь, не давить и не топить.

Учение же о природах было наиболее сложным во всей науке стеклорождения, а равно и одной из сложнейших наук среди всех, что существовали в халакском мире вообще. Как говорили иные ученики, оно объясняет всё, но само его объяснить невозможно.

Природами обладает всё пребывающее, будь оно косно или живо. Однако, если бездыханная материя совмещает в себе все свои природы равномерно, выражая их в свойствах, то живое, будучи весьма сложно по своему устройству, одни природы свои выражает, другие – сокрывает, третьи – подавляет, четвёртые – преобразует в другие. Если все природы извести однозначны, то природы мухи, собаки, дерева, мальчика, рыбы, червя постоянно меняют свои состояния и взаимоположения, а кроме того – непрестанно взаимодействуют друг с другом как внутри единичного существа, так и меж существами, меняясь как в процессе, так и в итоге, подавляясь или выражаясь, уничтожаясь или порождаясь. Помимо этого, природы существ взаимодействуют и с природами материи, и таким образом нет ничего, что так или иначе не оказывало бы влияния на что-то другое или (через это другое или непосредственно) на самоё же себя. Искусство алхимика заключается в том, чтобы исследовать эти природы, изолировать их, изучать законы их порождения, разрушения и взаимодействия.

Всю эту теорию, сложную и древнюю, ум Лингольма схватил идеально с первого же ознакомления, чем удивлял даже самого халака Аку, однако в вопросе приложения её к конкретной практике оставалось очень много проблем. Во-первых, что конкретно могло служить приемлющим и приемлемым? И откуда достать подходящий сосуд?

Из учебных примеров он помнил один: как подобие человека было порождено из приемлющего в виде очищенной серой глины с мукой из кореньев писчей травы, и из приемлемого в виде актуированной крови самого алхимика. Менструумом служила вода из горного источника в основании Ундата́ра с добавлением травяного вина и ячменной муки, а сосуд представлял собой Турову колбу Гэ́гэт, или широкий цилиндрический сосуд из стекла с герметично завинчивающейся верхней частью и тремя раздельными клапанными соплами для подачи внутрь жидкостей, воздуха или газа, через мехи, и твёрдосыпучих добавок. Метода описано не было. Этим часто грешили старые мастера, перечислявшие только инструментарий, материалы и итог. Итогом же стало существо, принявшее на себя роль стенографа своего создателя и записавшее, в частности, под его диктовку тот самый трактат, из которого это было вычитано.

Чем из всего перечисленного располагал Лингольм? В подвальном складе библиотеки, где хранились книги, боявшиеся света, находил он когда-то одну стеклянную гоническую колбу, но то была не Гэгэт, а Вомси́м – другая Турова колба, имевшая только два приёмника и исключавшая таковой для твёрдых добавок. Тот, однако, был необходим, поскольку ячменный менструум требовалось подкармливать ячменём и обновлять. Писчую траву нетрудно раздобыть – она растёт по берегам любой запруды, но вот серой глины в окрестностях не водилось – лишь зелёная, и притом довольно грязная. Сушка и измельчение травы, а равно и фильтрация глины требовали инструментов, которых в библиотеке уже точно не найдётся. С приемлемым было проще: актуировать кровь можно смешением её с морфогенетическим бальзамом, что в какой-то мере работало и с любой другой телесной жидкостью. Субстрат же опять вызывал головную боль: вода из Ундатара была исключена, до него пришлось бы предпринимать путешествие в половину страны, не имея никаких навыков выживания и ориентирования по картам (хотя сами карты и были под рукой). Вместо этого можно лишь искусственно очистить воду через Ануровы мембраны, что, как говорят, даёт воду крайне чистую, но и слабую. Найти свежий ячмень в вымершей стране тоже представлялось непростой задачей, но более всего обескураживало травяное вино: оно изготавливалось из редкой винной травы силами отдельной закрытой халакской гильдии, и создание его во все времена было строгой тайной.

2. Жребий Короля

Вечный город Гин стал свидетелем бессчётному числу причудливых преобразований. Когда-то народ этого города, чуждый скотоводству и затрудняющийся в охоте, жил исключительно за счёт своей реки, поддерживая своё бытие рыбной ловлей, земледелием и торговлей. Своих богов видели они в воде и в том, что в ней отражалось – в небе, в Светиле, в лунах и в звёздах, а порой и в зверях на водопое, в тростнике и камыше, в лилиях, рыбах, или даже в отражениях собственных лиц. Воду движущуюся почитали они более, чем воду недвижную, ибо ещё Колдун-Паук, пришедший из-за южных гор, научил их тому, что бегущее вечно, а стоящее – мертво.

Так обывались они, покуда с северо-востока не пришёл к ним иной народ – низкорослый люд, что вспитан был на землях Гигантов Плодородных Полей, да вспитан столь хорошо, что не осталось ему там места. Пигмеи эти привели с собой коров и быков – зверей, которых знали прекрасно и с которыми куда легче переносили тяготы путеходства. Они почитали странного бога, что заведовал гниением и болезнями, а испражнения своего скота собирали в корзины и бочонки и обозами перевозили с места на место. Манера их была порой отталкивающа, однако, где бы ни прошли они, на проторенном ими пути растения начинали расти бурно и бойко, и порой вырастали такие, которых доселе не видывали в Йинионе. Это последнее обстоятельство привело жрецов Гина к выводу, что, вероятно, их иноземный бог есть некая ипостась Зелёного Владыки, что покровительствует растительному миру в противоборство миру звериному. Мнение жрецов вскоре обратилось в волю короля – и пигмейскому народу было дано право осесть в окрестностях Вечного города.

В союзе этом множились премудрости растениеводства и богатства торговцев – но также множились и болезни. Воззвав к Владыке Мер, что заведует всяким лекарством и знает всякую хворь, жрецы получили однозначный ответ – предписано им было создать сад, в котором росли бы все растения, целительные и отравительные, что известны обоим народам, и было то исполнено. Травы, кусты и деревья, привычные местным сезонам, калейдоскопом рассажены были по насыпным террасам, а те же, кому требовалось больше жара и солнца, заключены были в сады со стенами белоснежных плит, преумножающих свет, и окружены чёрными каменными блоками, что накапливают жар этого света. Оба народа трудились над этими великими садами, Садами Мер, и от обоих работали там свои целители. Но были и те, кто винил пигмеев в наплыве болезней и отказывался работать с ними: были такие голоса и среди торговцев, и среди знати, и среди жрецов. Подобно кому снега, росли обиды за закрытыми дверями, вбирая в себя всякий повод обижаться сильнее, реальный или выдуманный.

И хотя хвори начали отступать, рознь гноилась теперь между двумя народами. Решение пришло из странного места. Волеизъявление, что позволило пигмеям жить на этой земле, питалось строгим предписанием: каждый третий телец, рождаемый у всякой коровы, отдавался пигмеями людям в плату за землю и кастрировался. Очень скоро из потомков гинцев, которые следили за исполнением этого предписания, сформировалось небольшое сословие людей, сведущих в скотном деле, говорящих без помарки на людских и пигмейских языках и знающихся с обоими народами. Порой становились они весьма зажиточны, но, даже невзирая на это, продолжение своих родов было для них непростым делом, ибо мало кто желал вступать в брачный союз с погонщиком волов. В понимании космиканцев люди эти занимали мрачное место в мире – место тех, кто ведает неудавшейся жизнью, что оседает в их трясине и более никуда из неё не уходит, место рыбаков стоячей воды – подобно могильщикам, или надсмотрщикам евнухов, или палачам, или долговзыскателям. С последними погонщиков роднило ещё и то, что промышляли они продажей тягловой силы внаём, а впоследствии, закономерно, – и долговыми делами.

Но здесь Вечный город увидел ещё одно странное преобразование. Погонщики, будучи людьми двух миров, в условиях взаимной подозрительности народов стали вдруг теми, кто обладал силой примирения. Начали они становиться советниками при знатных домах, дипломатами и судьями в делах человеко-пигмейской розни, и постепенно обарывали предрассудки и невежество. Всего несколько веков – и вот уже титул погонщика означал не того, кто даёт волов взаймы на пахоту в пригожий сезон, но того, кто ведает вопросами войны и мира, того, кого посылают в дальние земли, дабы избежать кровопролития или заключить союз. Вол, что был прежде мрачным символом нищеты и нужды, стал теперь предвестником мира и спокойствия.

Так образовалась в Гине новая знать – сословие “коровьих господ”, или инчета́лей, хотя сами они чаще всего продолжали называть себя лишь “погонщиками”. Не пользовались они почётом высокородных, но всё же могущественны были в вопросах богов людских дел и начал, преисполненных богатствами, пользой и суетой. Народ же пигмеев, бывший прежде единообразен, разделился – на тех, кто вошёл в собранья Вечного города, и на тех, кто избрал жить в старом укладе, селясь в родовых норах. Делились пигмеи на кланы, восходящие к звериному предку, и жители нор почитали своих зверей, в то время как городские о них подчас забывали.

Старейшим (хотя давно уже не крупнейшим и не сильнейшим) среди кланов пигмеев Гина являлся клан Быка. Был он весьма расселён, имея десятки нор в Йинионе, старых и новых, и подчинялись все эти норы главной, почитаемой первой и древнейшей, где правил совет из владык четырёх величайших родов. Один из этих родов, Би́ррины, почитался как тот, что возглавил когда-то переселение к Вечному городу, поведя и свой клан, и другие – Крысы, Бобра и Галки. Было у этого рода много ветвей, что наследовали его имя, но добавляли к нему своё – Би́ррандены и Би́рристы, Би́рридомбы и Би́рригасты, Би́рридулдинга́лы и Би́ррикарны, а также Би́рриготы. Последние славились тем, что, хотя и были знатными героями, всегда жили впроголодь, и зачастую не имели своих коров, отчего брали таковых в долгосрочный наём у инчеталей.

Во времена правления таля Танга́льдры, прозванного Королём-Небовзирателем, торговцы с юга донесли до Гина весть о том, что мрачное царство колдунов и гигантов за Грозовым Хребтом, что всегда пожирало странников, пало. Деспоты-великаны, что правили там, вымерли от некоей хвори, и города их опустошены, а прежние рабы теперь свободны и строят новую жизнь. Весть эта встрепенула Вечный город, и многие, кто отягощён был тесной жизнью в нём, увидели в том возможность. Одна за другой хлынули из Гина волны переселенцев, устремившись сквозь Грозовой Хребет через Врата Богов – единственный известный перевал, и первыми среди них были последователи Тинда́ля, бога путешествий, что зачастую не могли ужиться с другими местными верованиями. Вслед за тиндалитами вскоре была отправлена королевская экспедиция в Ликга́уну, а за ней потянулись уже и частные торговцы и искатели приключений.

Среди пигмеев же не было особенного желания ехать в те места – славились те земли тем, что не привечали низкорослый народ, и поговаривали, что тамошние великаны относились к ним как к вредителям, которых следовало искоренять. Вряд ли прежние их слуги, люди и колдуны, считали иначе. Тем не менее, достославные Биррины-первопроходцы собрали в главной норе великий совет, на который призвали все свои ветви, и великий и славный глава их, Гун Биррин, украшенный златом и сединой, сказал, что и им, низкорослым, не пристало нос воротить от новых земель, ибо времена текут, а земли остаются. Многие тогда спорили, гремя родовыми черпаками по каменным столам, и, не найдя согласия друг меж другом, решили бросить жребий, дабы избрать того, кто пойдёт на юг. Священные кости, что хранились в ларце всезнающих мух, были брошены высочайшим жрецом во имя самого Короля Амёб, и пали они, избрав Но́стора Бирригота.

Тогда заспорили пигмеи ещё пуще, ведь был этот Бирригот беднее всех остальных в своём и без того небогатом роду: не было у него средств даже на то, чтобы нанимать себе волов. Волю владыки саркалов, однако, оспорить было нельзя, и потому принялись Биррины снаряжать его в поход, и всех родичей обязали помочь ему и семье его с приготовлениями и припасами в дорогу. Долго искали они инчеталя, что согласился бы дать им волов на такую поездку, и не думали уж, что найдут; но вдруг сама к ним пришла инчеталья, старая женщина с семью сыновьями, и сказала им, что дороги их сходятся, и что готова она и сама закупить повозки, дабы перебраться с сынами и волами на юг. С них же возьмёт она меньше, чем всякий другой, плюс ущербы.