Дорогами трёх миров

Пролог

Пролог

XII век

- Хорош, ай хорош. В становище увезу, жене понравится…

Он не договорил, невесть откуда взявшаяся стрела, сверкнув черным опереньем, оборвала речь охотника на полуслове. Еще секунду он изумленно разглядывал сжатый в руке серебряный браслет, увитый причудливым узором, а потом крупный коралл в центре сделался совсем уж кровавым, и мир померк. Из-под дэгэла расплывалось красное горячее пятно, топило снег, а с ним погружался все глубже до самой земли сияющий браслет. Гнедой конь печально всхрапнул и тоненько заржал, переступая копытами рядом со своим неподвижным хозяином.

***

XVIII век

- Что за диво?

Из-под лемеха со звоном отскочило и блеснуло на солнце что-то невиданное. Наклонившись, парень поднял с земли привлекшую его внимание вещь. Казалось серебряный браслет светился изнутри, бирюза по краям, оранжево-красный камень посередине, чеканка из переплетающихся ромбами бесконечных линий. Ни крошки земли не прилипло к металлу, ни пятнышка патины не портило его сияющую поверхность.

- Ишь ты, - пахарь вертел в руках украшение, - Глядишь, понравится этакий подарок Марье, да и отец её смилостивится, вона какой надел здесь. Да и земля своя, свободная…

Он повернулся в сторону видневшегося вдалеке острога, уж сколько лет мирно с местными живут, почти своими сделались. Суровый край, да привольный, богатый. Реки широкие рыбой богаты, тайга непроходимая зверьем полна, в долинах земля пусть не черная, не пышная, а родит, с гор родники бегут чистые, холодные. Коли силы есть выживешь, устроишься. Удовлетворенно оглянувшись на распаханный участок и клонившееся уже к горизонту солнце, он повернул косматого коня к дому, вот закончится посевная там и сватов зашлет, дай бог к осени свадьбу справит. Добротный деревянный дом дымил растопленной печью, мать ужин готовит. Он втянул носом запах свежего хлеба, сглотнул слюну и принялся распрягать коня. Что случилось в тот момент, какое затмение пришло в лошадиную голову, кто ответит? Бурый жеребец вдруг вскинул морду, заржал, тяжелое копыто глухо ударило в висок. Выскочившая на крик женщина завыла, хлопоча рядом с обмякшим телом старшего сына, не обратив внимания, как из-за пояса выскользнул и покатился по неровной земле неведомый ранее браслет, миновал околицу и уютно устроился под старым пнем, на мгновение показавшись свернувшейся серебряной змейкой.

***

XX век

В просторной восьмистенной деревянной юрте царил полумрак, керосиновая лампа, привезенная из города освещала круглый стол, на котором, как еще дедами положено, стояло угощение для гостя. Дымилась в миске баранина, мутно-белый тарасун до самых краев наполнял кувшин, отдельно лежал кусок желтого масла. Но двое мужчин почти не прикасались к еде. Прищуренные глаза братьев смотрели друг на друга если не с ненавистью, то с недоверием. Приткнувшаяся у самой стены хозяйка делал вид, что зашивает старый тулуп, но пальцы то и дело хватались за подвеску – гуу, сжимали амулетницу, прося защиты у предков. Пусть бы вразумили горячие головы, остудили злые речи. С одной реки братья воду пили, под одной горой родились, дело ли брату на брата идти. Где-то вдалеке власть меняется, а им-то что? Пастбищ много, стада тучны, люди сыты, а если перестанут забирать сыновей на далекие войны, разве расстроится мать.

- Отец, дядя Амгалан, смотрите, что я нашла!

Звонкий наивный детский голосок взрезал напряжение витавшее в воздухе. Гость обернулся к девчушке лет четырех, отмахнулся от испуганно зашикавшей на дочку хозяйки. От глаз разбежались лучиками морщинки.

- Вот уж с колыбели девочка красавица. Где ж ты такую вещицу нашла?

Он забрал из доверчиво протянутой ладошки серебряный браслет.

- На окраине нашла, у самого леса.

- Не ври! – отец грозно нахмурился, аж привстал, - Новый вон, блестит! Где взяла?

- Дорогая вещь, брат, не брани дочку.

- Я тебе не брат больше! А чужого в нашем… моем роду никому не надо!

Чем дальше распалялась ссора, тем сильнее прижимала к себе испуганную девочку мать, не решаясь встать между мужчинами. В какой момент тускло сверкнул нож, в какой миг пролилась на землю кровь, когда упала лампа, а вспыхнувшее пламя жадно лизнуло сухое дерево. На крики сбежался весь улус, да поздно. Долго потом еще рассказывали, как невредимыми выбежали из огня женщина с девочкой, а сильному мужчине это оказалось не под силу. Род не бросит, приютит, накормит, вырастит, а вот новый дом на пепелище строить не стали. Ходил старик-шаман, молчал, вздыхал, никому ничего объяснять не стал, а только вскоре ни одной юрты рядом не осталось, да и дома деревянные побросали, чуть поодаль у реки остановились, да и обжились…

***

Глава 1

Глава 1

XXI век

- Ну и? Санжима, сокровище ты моё, на кой черт мы сюда приперлись? Скажи честно, тебе захотелось домой и ты нас сюда притащила проведать свою бабку.

- Заткнись и бабушку не трогай.

Невысокая, стройная девушка сверкнула черными миндалевидными глазами в сторону напарника, затем покосилась на уже касающееся горных вершин солнце и с сожалением поняла, что действительно пора возвращаться. Этот день снова оказался пустым.

- Пошли уже.

Он развернулась и направилась к старенькому серому уазику-буханке, на боках его рыжели пятна ржавчины, одной фары не хватало, номера отсутствовали вовсе. На официальные дороги он уже давно не выезжал, а что там по полям катается никого не интересовало. Дверка жалобно скрипнула, мотор нехотя заворчал, как старая разбуженная неугомонным хозяином собака. Сзади раздался грохот небрежно закинутого металлоискателя.

- Поосторожней с ним! Денег вообще-то стоит!

- Ничего с твоей железякой не случится.

Парень залез на пассажирское сиденье, брезгливо покосившись на вытертый до дыр дерматин, охнул, ухватившись за ручку, когда машина уверенно затряслась по ухабистой грунтовой дороге, петляющей по долине.

- Ничего мы тут не найдем. Хочешь, погостим, погуляем, до водопада сходим, и обратно в город. Что ты прицепилась к этой своей идее, нашла какие-то записки сумасшедшего и сама теперь как одержимая. Ну четвертый же день по долине мотаемся, на нас местные уже приезжают смотреть.

- Эти местные, брат мой двоюродный, - Санжима усмехнулась, ловко крутя тяжелый руль, - Он за тобой следит, чтоб не обидел.

- Тебя обидишь, - себе под нос пробурчал собеседник и отвернулся к мутному окошку.

Долина пестрела разнотравьем, блюдца небольших озер, окруженных болотными кочками, блестели по обе стороны от дороги. Справа вздымались вверх горы, по низу укрытые темно-зеленым одеялом сосен и лиственниц, наверху они серели отвесными скалистыми пиками. Сейчас в середине лета снега на вершинах не было, но уже скоро, к сентябрю побелеют, оденутся белыми шапками. В прорези ущелья показался краешек черной тучи, то ли стороной гроза пройдет, то ли прольется ливнем. Даня надеялся на второй вариант. Все четыре дня, что подруга таскала его по долине в поисках сокровища, существующего, по мнению самого Данила, только в её воображении, стояла жара. Солнце нещадно припекало, пауты и слепни вились вокруг, сочтя людей более лакомым угощением, чем пасущееся неподалеку стадо, а что - кожа тоньше, хвостов нет, ну а дорогущий аэрозоль от кровососущих насекомых, похоже, воспринимался ими, как изысканная приправа к основному блюду. Так что если зарядит дождь, лично он будет только «за». Впереди показались сначала покосившиеся изгороди загонов для пасущихся телят, а затем и дома. Небольшой улус, десять домов, две улицы, проехали быстро, вездесущие рыжие коровы лениво брели вдоль дороги, равнодушно провожая взглядом обгонявшую их буханку. Санжима затормозила у самого крайнего дома, стоящего поодаль от остальных на самой кромке леса. Два окошка, окаймленные синими наличниками без ставней, пока небольшой стог сена во дворе, сложенные вдоль забора дрова. Оставив машину снаружи, вплотную к покосившимся воротам, Санжима открыла калитку, потрепала вислоухого кобеля, покинувшего ради этого спасительную тень, и, формально стукнув в дверь, вошла в дом. Следом протиснулся Данил.

- Ба, мы вернулись.

- Добрый вечер, Мария Баировна.

Данил в очередной раз стушевался под строгим неодобрительным взглядом сидящей за столом старушки. Её круглое испещренное морщинами смуглое лицо, плотно поджатые губы, щелочки острых живых глаз, все излучало недовольство выбором внучки.

- Ну, проходите раз пришли.

Она неопределенно махнула рукой и, демонстративно кряхтя, удалилась в маленькую комнатку. Если бы Данил пару дней назад не видел, как она ловко рубит мясо небольшим, но увесистым топориком, а потом заливает топливо в генератор, то может и поверил бы, что бабуля Санжимы немощная старушка, а так он подозревал, что она еще ему фору даст. По крайней мере, сам Даня после дня рысканья по полям с увесистым металлоискателем наперевес мечтал только поесть, умыться и завалиться спать. Тем более, что ничего другого под кровом строгой Марии Баировны ему не светило, а переезжать ночевать в гостиницу Санжима наотрез отказывалась. Пока девушка убежала в летний душ, Даня проверил дымящуюся кастрюлю - жирные куски баранины, пара картофелин, наваристый бульон – бухлёр, конечно, хорошо, но ему начинало не хватать привычной еды. Надо бы уговорить подругу до Аршана съездить. Устроившись на табуретке, он прислонился к стене, напрочь забыв, что она беленая и потом придется отстирывать футболку, и закрыл глаза. Деревенский быт давался ему тяжело, даже на правах гостя, даже на четыре дня. Городской парень, привыкший к благоустроенному жилью, доставке и скоростному интернету, с трудом усвоил новый для себя порядок. Связи не было - телефон уныло сообщал, что сети нет и не предвидится, зато зарядку держал уже третий день, превратившись в бесполезный аксессуар, разве что фонарик оказался востребованным. Ведь свет зависит от дизельного генератора, гудевшего во дворе, потому что постоянную линию в маленький улус, стоявший у самого подножия Саян, никто проводить не будет. Душ – это бочка с водой, еле прогревавшаяся за день, но неизменно остывавшая ночью. А баню каждый день топить не будут, дров не напасешься. Воду в этот душ надо набирать из колодца, еще родник недалеко – можно туда ездить. Да и соседи смотрели на светловолосого парня не то, чтобы неприязненно, но с явным недоумением, что ему тут понадобилось. Это в соседнем Аршане туристов полно, вроде недалеко, километров двадцать пять, а совсем другая жизнь. Здесь же, как выключи генератор, и не поймешь в каком веке живешь.

Скрипнула дверь, Санжима посмотрела на дремавшего Данила и покачала головой. Зря она его сюда привезла, знала же, что бабушка не одобрит. Сама Санжима, прожившая уже несколько лет в городе и даже успевшая закончить институт, проблемы в их отношениях не видела, правда, замуж пока не собиралась, хотя и не исключала этого. Но вот дома … Родителей своих Санжима не помнила и толком не видела, они возвращались из роддома с новорожденной девочкой, тогда не имевшей даже имени. Зимний тракт опасен сам по себе, а горный тем более. Покатившаяся назад фура в тот день собрала несколько автомобилей, одним из них стала и «семерка» новоиспеченных родителей. В живых остался только ребенок… Это называли чудом, об этом показывали местные новости, а потом забыли. Назвавшая выжившую внучку – Санжимой – Мария Баировна уехала в родной улус и растила, как умела, среди просторов дикой природы, простого деревенского быта и кучи родственников. Каждый из бурят должен знать свой род до седьмого колена, и род – это не формальность. У Санжимы были и братья, и сестры, пусть не родные, это не важно, были тетушки, дядюшки и любимая бабушка, которая дала внучке всё, что могла. Закончив школу, Санжима поступила в институт. Выбор исторического факультета показался родне несколько странным, но перечить и настаивать никто не стал. Так что закончив в прошлом году учебу, она осталась в городе и уже год работала учителем в школе, одновременно подумывая как бы устроиться получше. С Данилом же Санжима познакомилась пару лет назад, но вот показать его бабушке решилась только сейчас, да и то почти вынужденно. Дело было в тоненькой монографии, потрепанная мягкая обложка, никому неизвестный автор, скучная для большинства тема. Санжиму она привлекла только тем, что в ней упоминались родные для неё места. Случайно наткнувшись в библиотеке на этот забытый всеми труд, она сначала пролистнула несколько страниц, отвлекаясь от написания диплома, а потом её зацепило… Диплом был написан наспех, защита прошла больше на прежних заслугах, чем на качестве самой работы, пенявшие прилежной до этого студентке преподаватели были в недоумении, а Санжима пыталась найти еще информации. Но, увы… больше ни слова на эту тему она не нашла. Да, в тысяча шестьсот восьмидесятом году монгольские военачальники Цецен-нойон и Баттур-хан осадили Тункинский острог, да, после непродолжительной осады они отошли обратно, не добившись успеха, но на этом история заканчивалась. Якобы оставленный ими клад из награбленной по дороге добычи, брошенный при отступлении как раз в окрестностях озерного края, был просто мифом, а вся эта история лишь поводом для публикации очередного диссертанта. Вроде все предельно понятно, но Санжима остановиться не смогла, раз за разом возвращаясь к этой истории и грезя возможным богатством. Данил сначала искал вместе с ней, потом посмеивался, когда она описывала ему открывающиеся перед ними возможности в случае обнаружения клада, потом только вздыхал, но, в конце концов, согласился провести отпуск в качестве «черного» археолога. Металлоискатель взяли в аренду. И… и ничего. Подковы, запчасти, какие-то неопознаваемые железяки, несколько монет и никаких признаков сокровищ. Бабушка, сразу высказавшая все, что думает по поводу этой идеи, ворчала и пыталась потихоньку вразумить внучку, что Данил ей не пара. Что в их роду…, что её предки…, что родня не одобрит… Но потом, придя к выводу, что нагуляется, перебесится, Мария Баировна смирилась и ограничилась игнорированием гостя, не забывая исправно снабжать их едой и бытовыми мелочами. Что касается поисков Санжима и сама уже поостыла. «Еще один день, а потом погулять в Аршан и обратно в город» - решила она, устраиваясь на своей детской кровати.

За окном из-за туч, пролившихся дождем где-то в горах, выглядывала круглая, как лицо восточной красавицы, луна. Привычные деревенские звуки убаюкивали, навевая сны. Серебристый свет проник через неплотно задернутые занавески, пробежался по убранным в косу волосам, на мгновение коснулся чистого лба девушки, пощекотал дрогнувшие ресницы и устремился дальше. Он пробрался через двор, прячась тенями, лунной дорожкой проскользил по высокой траве, не удержавшись, поиграл на ряби одного из озер, а потом, словно вспомнив куда ему нужно, устремился на берег, высветил один из старых камней, лежавших у самой воды, и замер. Если бы кто-то очень внимательно сейчас наблюдал за происходящим, то заметил бы, как камень слегка покачнулся, будто глубоко вздохнул, и призрачный свет полной луны отразился в показавшемся из-под земли начищенном серебре.

Глава 2

Глава 2

Данил сидел на большом камне, надеясь, что хоть у воды будет получше. Но стоячая вода озера, хоть сама и была холодной, как питающие его подземные источники, но прохладой делиться не торопилась. Разве, что топкий берег, изобилующий кочками, но так и не превратившийся в полноценное болото, готов был щедро смочить обувь забредшего сюда человека. В высоком светло-голубом небе парил одинокий орел, широко раскинув крылья, он кружил, высматривая добычу. Санжима же с упрямством достойным лучшего применения рыскала чуть поодаль с металлоискателем наперевес. Периодически она оглядывалась на разморившегося на солнце парня, хмурилась и возвращалась к своим бесплодным поискам. Наконец, сдалась и она. Цепляясь за высокую траву и спотыкаясь на кочках, Санжима решительно направилась к Дане.

- Все! Твоя взяла, я сда…, - её заявление вдруг прервал громкий писк металлоискателя, все еще висевшего на плече девушки, - Что это?

Она наклонилась, почти спихивая Данила с камня, и, резко распрямившись, издала крик достойный вождя апачей. В её руке засверкал на солнце широкий серебряный браслет. Несколько минут они вдвоем рассматривали находку, почти выдирая её из рук друг у друга, а потом разгорелся спор.

- Посмотри, не может это быть твоим кладом. Новое, начищено, словно сегодня кто-то случайно обронил. Правда, кто еще кроме нас сюда попрется.

- Даня! Да ты что! Ты этот рисунок видишь, а коралл? Он же не обработан почти, сейчас так не делают. Этому браслету несколько сотен лет точно.

- Глупости, ты еще скажи, что он все это время в земле пролежал.

- Ну…, - Санжима замялась, но ей так хотелось верить в свой клад, что логика взяла выходной, - Под камнями там ниша, наверное, он случайно на поверхности оказался. Давай отодвинем, спорим там все остальное будет.

- Я этот валун двигать не собираюсь. Да и не смогу.

- Я сейчас машину подгоню, привяжем и…

- Ты хочешь здесь её засадить? Потом трактор придется идти искать.

- Значит надо копать под ним!

Спор завершился предсказуемо. Через полчаса Данил, ворча себе под нос что-то непереводимое, уныло пытался пробиться через дёрн. Сдались на закате. Пара уток удивленно рассматривала людей, рассевшихся прямо на сырой земле.

- Нет здесь ничего!

Санжима вдруг вскочила на ноги и, размазывая грязными руками злые слезы, закричала.

- Ничего нет! Я столько времени пыталась, искала и ничего! Ничего! Будто кто-то глаза застил! Ненавижу!

Браслет сверкнул в последних лучах солнца и с шумным всплеском скрылся под водой.

- Ты что творишь?

Данил тоже поднялся, проследил взглядом за расходящимися по озеру кругами и прижал к себе плачущую девушку.

- Ну ты чего, все успокойся. Ну не плачь.

- Я его выкинула, - сквозь слезы завыла Санжима, - Единственную находку выкинула!

- Ну и бог с ней. Все равно новодел, другой найдем. Ну давай, все, все. Видишь, темнеет уже. Поехали. Хочешь, завтра снова поищем что-нибудь.

Он попытался её поцеловать, но девушка резко отстранилась, воинственно всхлипнула и отрезала.

- Нет! Больше никаких поисков.

Развернувшись, Санжима направилась в сторону оставленного поодаль уазика. Данил, вздохнув, навесил на себя брошенный металлоискатель, подобрал сумку, лопату и поплелся следом.

- Черт, часы сдохли, - Даня потряс рукой, пытаясь реанимировать гаджет, но экран оставался черным.

- Солнышко, сколько времени? Что-то идем долго.

- Разрядился, - она протянула ему выключенный телефон, - Странно утром только с зарядки сняла.

- Тебе не кажется, что мы заблудились? – наконец, высказался Данил, - Что-то ни машину я не вижу, ни домов.

- Темно, вот и не видим, - пожала плечами Санжима, не верящая, что может заблудиться в родных местах.

- Долго идем.

- Медленно просто по ночи. Вот и все.

Еще примерно через полчаса нервничали оба, теперь даже Санжиме пришлось признать, что они заблудились.

- Слушай, - пытаясь успокоить саму себя, начала девушка, - Если мы идем в сторону Саян, то упремся в лес сначала, если к холмам тоже, с другой стороны должны к деревне выйти, даже если мой улус мимо пройдем, то Тунка большая, мимо сложно проскочить, а с другой стороны вообще тракт.

- Только нам до него топать километров пятнадцать и то если по прямой пойдем. Глядишь к утру выйдем.

- Ну не нуди. В крайнем случае утром все увидим. Может отдохнем просто?

- Посреди поля?

- У тебя есть другие варианты? – огрызнулась Санжима.

- Холодно, - невпопад ответил Данил.

С закатом дневная жара сменилась зябкой прохладой, хотелось закутаться в свитер, а лучше в куртку. Вот только была проблема – верхняя одежда осталась в неуловимой буханке.

- Ни спичек, ни зажигалки, - продолжил Даня.

- Ты тут что жечь собрался? – она запнулась, - Странно, деревьев не видно. Степь какая-то.

- Откуда тут степь? Все, давай отдохнем. У меня уже сил нет, это все тащить.

Данил скинул на землю вещи и уселся прямо на землю. Через какое-то время девушка устроилась у него коленях. Обнявшись было теплее, жесткая трава кололась сквозь тонкую одежду, но вскоре они задремали, умаявшись за день. Первым проснулся, стуча зубами, Данил. В предутренней дымке, когда солнце еще не показалось над горизонтом и не согрело остывшую за ночь землю, тускло поблескивала на траве выпавшая ночью роса. Санжима еще спала, устроив голову на сумке, когда Даня отодвинулся, она поежилась во сне, что-то жалобно прошептала, но не проснулась. Разбудил её дикий крик Данила.

- Где мы?!!

Вокруг молодых людей раскинулась широкая степь, на сколько хватало взгляда она стелилась высокой желтоватой травой, где-то вдалеке виднелась темная полоска леса. Ни тракта, ни колеи, ни домов…

Глава 3

Глава 3

Высоко небо синее стелется,

Степью ширится, лесом славится.

Там трава молодая налитая,

Там стада ходят сытые, тучные,

Там дичина в лесах не изводится,

Рыба в реках не переводится.

Кони статные, кони могучие

Холкой кони те с горы высокие,

Гривы их до земли рассыпаются,

Рысь быстрее их ветра байкальского,

За галопом буран не угонится.

Им подстать и наездники статные,

Спины их словно стены широкие,

Поступь слышится громом раскатистым.

Те наездники тенгрии славные,

Что на западном крае властвуют.

Там живет и Великая Бабушка,

Что Манзан Гурмэ прозывается,

В чьей руке чаша мудрая, светлая,

В чьем серебряном дне отражается

Правда вся и вся мудрость великая.

Там Эсэгэ Малан – Небо Ясное,

Что владыка над всеми же тэнгрии.

Пять десятков и пять еще западных

И восточные – сорок и четверо.

Хан Хурмас он на Западе властвует

А Восток подчинен небожителю,

Что Атай-Улан прозывается.

Жили тенгрии в мире зыбком,

Что нарушен красой девичьей.

Разгорелась война-вражда,

Реки кровью вскипели тогда.

И на Западе, и на Востоке

Сеча страшная начата.

Хан Хурмас победил тогда,

Разрубил своего врага.

Только мертвый Атай-Улан,

Что на землю с небес упал

Много горя людям принес:

Скот полег, вместе с ним народ.

И болезни, и бесы злые

Землю нашу теперь обжили.

В стародавние те времена

На Земле шаманка жила,

Шайнархан собрала тогда

Слез людских была чаша полна.

И воззвала она, и стонала,

К небу Запада взор обратя,

Чтобы сжалились сильные боги,

Чтобы люди могли жить на воле,

Чтобы их не терзала тоска

Бесов злых и болезней река.

Слезы те отразились тогда

В чаше чистого серебра,

Что держала в руках седая

Бабка мудрая Хурмас Хана.

И явилась Манзан-Гурмэ,

Показала все зло на Земле.

«Что б спасти нам людское племя

Должен кто-то спуститься вниз

И исправить то зло, что мы

На несчастных людей навлекли,

Когда тело Атай-Улана

Злыми бесами ныне стало»

Сын Хурмаса Бухэ-Белигтэ

Вновь родился тогда на Земле

И под именем знатным Гэсэра

Победил он проклятое племя. *

*Очень краткое изложение бурятского эпоса Гэсэриады (первой части), в собственном переложении, для того, чтобы читатель понимал, о чем и о ком будет упоминаться в книге.

- Где мы? Что происходит?

Теперь этот вопрос молодые люди задавали себе, уже успевшему налиться яркой синевой высокому небу, обожженной солнцем желтоватой траве, гуляющему вокруг ветру, тишине, нарушаемой лишь далеким криком кружащего над ними степного орла. Первой, как ни странно, взяла себя в руки Санжима.

- Давай признаем, мы не у меня дома. Я Тункинскую долину знаю и это не она.

- Да ты что? – язвительно спросил Даня, - Тогда твои предположения, где мы и как могли тут оказаться?

- Ну…, так далеко уйти мы не могли, да и мест таких в округе нет. Ближайшая степь в Тажеранах, а это считай сотни километров отсюда.

- Мы шли с тобой часа три-четыре, не больше. Ну думай! Я здесь первый раз в жизни, а ты тут выросла! Еще и телефоны разрядились!

- Да нет у нас таких мест, говорю же! – Санжима перешла на крик и вдруг резко замолчала, уставившись себе под ноги, - Дань, смотри.

Медленно наклонившись, она подняла с земли серебряный браслет с крупным красным кораллом.

- Это ведь тот же.

- Не может быть, ты его в озеро зашвырнула. Может парный?

Данил взял у неё из рук блестящее на солнце украшение.

- Нет он, смотри, - девушка указала на неглубокую царапину, на внутренней стороне, - Это же ты вчера проверял покрытие или нет.

- Мало ли откуда царапины могут быть, - ворчливо отозвался Данил.

Признавать, что Санжима права не хотелось, итак слишком много непонятного, еще этот браслет. Почему-то парень испытывал к нему необъяснимую неприязнь.

- Нет, - протянула она, - Что-то здесь не так.

- Я тебе открою секрет – здесь все не так! Мы черт знает где, непонятно как там оказались, под ногами выкинутый браслет, вокруг ни души.

- Не ори.

- Да я…

Их прервал внезапно раздавшийся за спиной стук копыт. Как всадник смог так быстро приблизиться к ним, оставаясь незамеченным, было непонятно. То ли они слишком увлеклись браслетом и спором, то ли конь его преодолевал расстояние быстрее ветра, но раздавшийся за их спинами громовой голос оказался полной неожиданностью.

-Амаршалга!

- Сайн байна, - запинаясь ответила на приветствие Санжима.

Не понявший ничего Данил просто, приоткрыв рот, разглядывал высившегося над ними незнакомца. Огромный соловый конь с густой белоснежной гривой и роскошным хвостом был укрыт шелковым потником, щедро украшенное седло, серебряные бляхи на поводьях. Владелец коня соответствовал ему размерами. На широком смуглом лице с черной щеточкой усов блестели прищуренные глаза, расшитый узорами темно-синий халат-дэгэл был подпоясан широким поясом, шапка с опушкой из светло-коричневого пушистого меха и щегольской кисточкой. В руках всадник сжимал узкую плеть, за спиной был приторочен короткий изогнутый лук и виднелись оперенья стрел. Он рассматривал молодых людей с не меньшим удивлением, наконец, выдал длинную фразу и развернул коня.

- Что он сказал?

- Не знаю.

- Ты же ему отвечала!

- Ну поздороваться я могу, а вот дальше у меня с разговорным языком не очень.

- Это же твой родной!

- Отвяжись.

Санжима сердито передернула плечами. Бабушка в свое время пыталась учить её бурятскому, но так как разговаривали они в основном на русском, потом школа, институт, работа в городе. В общем, она помнила несколько фраз и уж точно не смогла бы поддержать разговор, хотя ей периодически и пеняли этим многочисленные родственники. Тем временем всадник остановился и оглянулся на продолжавшую стоять пару, нахмурился, на минуту прикрыл глаза и снова заговорил уже на русском.

- Что стоите ж столбами вы? Разве я не позвал вас в гости? Разве чаю не предложил? Разве вы не спешите узнать, кому стоит браслет отдать?

- Вот вроде и по-русски говорит, - снова проворчал Данил, - А ничего непонятно.

- Благодарю за приглашение, - отозвалась, сердито шикнув на друга, Санжима, - Но могли бы узнать, где мы? И кто вы?

- Я могучий воин Хабата-Герэл, сын Хан-Хурмаса, сына Эсэгэ Малана, сына Хухэ Мунхэ. Вы же в Западном нынче пределе, где властителем мой отец. Дерзость вашу прощаю вам, ибо вижу, что с дальних земель, вы пришли ко моим стопам. Пропуск ваш – серебра браслет, что несет мудрой бабушки свет. Долго ждет вас Манзан-Гурмэ, стоит нам поспешить уже.

- Прямо стихами чешет.

Санжима же только ойкнула и застыла, разглядывая небесное божество. Потом торопливо схватила за руку Данила и потащила вперед вслед за едущим шагом Хабата-Герэлом.

- Дань, - с испуганным воодушевлением тихо вещала девушка, - Представляешь, он говорит, что он тенгри!

- Кто?

- Ну… дух, божество. Младший внук Отца Ясное Небо, а мы сейчас во владениях западных тенгриев. На небе!

- Ты хочешь сказать, что мы умерли? – Данил демонстративно ущипнул себя за руку и деланно вскрикнул, - Да, что-то не похоже. Что ты несешь?

- Причем здесь смерть? Мы в верхнем мире! Мире тенгриев! Только вот смертным туда вход запрещен, духи могут спускаться на землю, но не наоборот.

- Санжима, солнышко, ты перегрелась? Вроде еще не жарко.

- Ну ты же сам слышал! Он назвал себя…

- Я слышал, только ничего не понял. Эй, очнись, ты взрослая учительница!

- Я, конечно, взрослая. Не то, что ты студент.

- Я что виноват, что в меде учатся дольше. Вообще-то мы ровесники. И я тебе еще раз говорю, мы не в сказке. Тут, наверное, какие-нибудь ролевики, ну или этот ваш, как его, Сурхарбан, там на празднике половина так выглядит. Помнишь, мы в прошлом году ездили.

- Даня, ты банально его размеры видел? Ни людей, ни коней таких не бывает.

- Показалось просто. Смотри, он сейчас не больше нас с тобой. Вот конь, да… красивый. Желтый такой.

- Соловый, - поправила его Санжима, - А ведь и правда. Ой.

- Что «ой»?

Данил и сам запнулся. Пейзаж вокруг резко поменялся. Вокруг больше не было бескрайней степи, не шелестела трава, не пахло горькой полынью, не стесняемый ничем простор сменился могучим лесом. Прямо перед ними высились исполинские сосны, шумели на ветру лиственницы, темные ели качали своими верхушками. Изредка попадались кусты с яркой зеленью листьев, и выглядывающими из-под них пока еще зелеными мелкими ягодами. На усыпанной хвоей земле попадались участки мягкого, проваливающегося под ногами мха, изредка виднелись широкие листья бадана, на солнечных участках зеленела трава. Где-то в стороне шумела река.

- Мы же идем не больше получаса.

- Я же говорю мы в стране тенгри. Он ведет нас своей тропой.

Какое-то время шли молча. Данил внимательно разглядывал окружайку. Никаких признаков людей, этот лес был девственно чист, даже шли они не по тропинке, просто казалось, что перед медленно едущим впереди всадником сами раздвигаются вековые деревья, давая проход ему и его спутникам, чтобы снова сомкнуться за их спинами. Сколько бы он ни приглядывался никаких подсказок, где они не находил. Ну не верить же в чушь, которую несет Санжима: тэнгри, небо. Нет, он и раньше слышал от нее похожие слова, она приучала его уважать эжинов – духов местности, оставляя в священных местах подношения: монетки, белую пищу, сигареты. Вот только Данил относился к этому, как к её причуде. Хочется его девушке следовать старым поверьям бабки, так с него не убудет монетку бросить или кусочек сахара, да и его родители об этом рассказывали. Пока он пытался найти логическое объяснение всему происходящему, Санжима тоже оглядывалась по сторонам. Только она, в отличие от своего спутника, искала не опровержение, а подтверждение своей теории. Ну не может этот громадный всадник быть каким-нибудь дальним соседом, собирающимся по сурам пострелять. Вот и лес тут непривычный, мало ли она с бабушкой в детстве по лесу бегала, грибы-ягоды собирала или телушку искала, что в лес заблудилась. Нет, не тот лес, не наш. Да и… Тут Санжима сбилась с мысли, леса больше не было. Еще два шага назад она разглядывала вековые сосны и кедры, а теперь вокруг камни и вздымающиеся кверху скалистые пики, укрытые белыми шапками снега. И похожи они, и не похожи на родные Саяны. Те же гранитные стены, те же осыпи, вот только выше, суровее. Да и снега не бывает на вершинах летом, так снежники в тени лежат. Только Мунку-Сардык, вечно белый голец, укрыт постоянным ледником, но он далеко.

Скрипят камни под копытами могучего коня, рассыпаются в гранитную крошку, прокладывают дорогу идущим сзади людям. Медленно едет Хабата-Герэл, ждет тех, кто вернет бабушке Манзан-Гурмэ оброненный браслет, она долго ждала тех, кого он выберет, тех, кто должен помочь Западному пределу. Странные они, непривычные, одежда невиданная, говор неслышанный, но у девушки в руках сверкает серебром чудо-браслет, он его и привел к ним. Не он старший, не ему судить, ему проводить.

Горная тропа закончилась также внезапно. Теснина скал резко, как картинка в диафильме, сменилась широкой зеленой долиной. По её краям виднелись небольшие сопки, покрытые деревьями, идеально по центру текла спокойная равнинная река, совсем не похожая на веселые, бурливые, шумные горные речушки. Она текла размеренно, степенно, кустистые ивы по её берегам склоняли ветки до самой воды. Обширные пастбища, на которых огромные стада тучных коров, мохнатых яков и сарлыков, кучерявых овец и круторогих баранов, тонконогих лошадей и могучих коней казались небольшими пятнышками среди океана высокой зеленой травы. Одуряюще пахло разнотравьем. Высоко в небе парили орлы. Даже жужжание насекомых казалось не раздражающим, а умиротворяющим фоном. В центре долины высился дворец. По другому Данил это назвать не мог, больше всего он напомнил ему огромный дацан. Те же вздернутые по краям крыши, искусная резьба, расписные стены, разве что молитвенных барабанов видно не было. С другой стороны, зачем они богам? Самим себе молиться что ли. Даня про себя усмехнулся: «Что ж, не будем отрицать очевидного – мы точно не на земле. Где я не знаю, так что примем за рабочую версию идею Санжимы. Что она там говорила про тенгри?». Тем временем игры с пространством продолжались, каждый шаг солового коня, по прикидкам Данила, равнялся нескольким сотням метров, идущие пешком люди попадали в этот разрыв, сокращая свой путь вместе с всадником. Так что уже через несколько минут дворец вырос перед ними во всей красе. Стены упирались в небо, а для того, чтобы увидеть всё здание приходилось крутить головой в разные стороны и все равно взгляда не хватало, чтобы охватить его целиком. Высокие ступени из белоснежного мрамора вели на широкое крыльцо. Ни охраны, ни людей видно не было. Хабата-Герэл спустился с коня, просто бросив поводья, и кто-то невидимый подхватил их, уводя солового прочь.

- Чего же ждете вы, земной юдоли дети? Идите вверх, там заждались давно. И ты дитя степей, лесов и песен, и чужеземец твой, чей непривычен вид.

Батыр обернулся к все еще стоящим у подножия лестницы Санжиме и Данилу. Ничего не оставалось, как снова двинуться за своим провожатым. За дверьми, что сами распахнулись перед Хабата-Герэлом оказался огромный почти пустой зал. Вместо потолка уходило вверх безоблачное небо, а пол, выложенный зеленоватым змеевиком, казался покрытой мхом землей. У дальней стены высился помост, усыпанный множеством подушек, по бокам от него стояли два больших зеркала, каждое в полтора человеческих роста, в богато украшенных серебряных рамах. Одно из зеркал было покрыто сетью трещин и сколов. Из подушек поднялась к ним навстречу женщина. На секунду Данил растерялся, он никак не мог понять сколько же ей лет, то она казалась совсем юной девой с раскосыми темными очами, и длинными черными, как ночь, косами, при следующем взгляде это была женщина в расцвете сил, с убранными в прическу волосами под остроконечной шапочкой, с которой свисали длинные украшения из кораллов и металлических колец, стоит моргнуть и это уже старушка со сморщенным лицом и мудрым взглядом, от которого по телу пробегает дрожь. Из под её алого расшитого парчового дэгэла выглядывает желтое платье, а широкий пояс усыпан жемчугом. Отвлекла его Санжима, дернув за рукав, и жестами показывая, что стоит склониться в глубоком поклоне. Хабата-Герэл тоже поклонился и заговорил первым.

- О, великая бабушка Манзан-Гурме, что просила, то исполнено.

Она кивнула в ответ, повела рукой и перед гостями вдруг оказался низкий стол, уставленный блюдами с дымящимся мясом, лепешками, пиалами с жирным бульоном, аккуратными чашками с молочным чаем.

- Плох хозяин, чей гость не согрет, плох хозяин, чей голоден гость. Был далеким ваш путь от земли, краем радуги вы прошли. Так насытьте свои тела, чтоб спокойна была душа, чтобы вы мне внимать смогли, чтобы слушать и слышать могли.

Санжима распрямилась и, запинаясь, попыталась ответить, попадая в ритм, но сбилась и, краснея, проговорила скороговоркой.

- Мы вам очень благодарны. Спасибо за честь. Но я…мы…

- Помолчи же пока, дитя, дай себе осознать сполна.

Пока Санжима и Данил смущенно ели, Манзан-Гурме смотрела на них с выражением любящей бабушки, к которой, наконец, приехали долгожданные внуки. Искоса посматривающий на неё Даня вдруг подумал, что она до боли напоминает ему Марию Баировну, разве что смотрит поласковее. Когда первый голод был утолен, Санжима отставила пустую чашку из-под чая, а Данил грустно отодвинул свою почти полную (он терпеть не мог пить чай с молоком, и эти несколько глотков были сделаны скорее из боязни обидеть хозяйку), Манзан-Гурме поднялась и в её руках из ниоткуда появилась сияющая серебром чаша.

- В чаше этой из серебра, что волшебной силой полна, мудрость собрана и она взгляд дарует издалека. Чтобы я предсказать могла, чтобы я рассказать смогла, чем грозят нам года, века, как поправить нам наши дела. Что для вас много лет назад, а для нас, как в прошедший час, когда падал Атай-Улан, когда он на землю попал, когда вновь был рожден Гэсэр, тот что справиться с ним сумел. Из Восточных пределов злых к нам проник их батыр Анчиг, выкрасть он захотел тогда мою чашу из серебра. Но её унести не смог, от усилия изнемог, в злости-ярости он кричал, зеркала мои разбивал. Трещин видите злую сеть, искажен для меня весь свет, не могу я на землю глядеть, чтобы людям помочь успеть. Уж давно возвернулся Гэсэр, в мир, где имя ему Бэлигтэ, где отец ему Хан-Хурмас, где хранится силы запас. Нет защитника на земле, не увидеть теперь и мне, где же слезы льются рекой, где же вести жаждут благой. Нужно вам возвернуться назад и осколки зеркал сыскать, что на землю упали тогда, чтобы я починить смогла. Как все станут они на места, будет зеркала гладь чиста.

- Э-э-э, извините, конечно, уважаемая, э-э, - Данил оглянулся на благоговейно внимающую Санжиму, но она на него внимания не обратила, - Я немного не понял, а почему мы?

Санжима глянула на него округлившимися глазами, но сама Манзан-Гурме только усмехнулась.

- Даже мы не решаем все, и так издревле заведено. В чаше был дан мне четкий путь, тот кто сможет потерю вернуть, не присвоить себе серебра, а оставить там, где взяла. Тот и избран пусть будет тогда, на защиту людей от зла. Черноокая дева смогла от корысти избавить сердца, как коснулся браслет воды, вас ко мне повели шаги. Ну а чтоб вам не заплутать, внуку я повелела встречать дорогих долгожданных гостей, охранять их от диких зверей.

- Но я…, - Санжима залилась краской так, что кончики её круглых ушек запылали, - Я случайно.

- Ей-богу, если она сейчас скажет: «Случайности не случайны», то я, наконец, поверю, что это просто глюк, - себе под нос пробормотал Данил.

- Не скажу, - вдруг уже без стихов ответила Манзан-Гурме, - Найдете осколки зеркала будете вознаграждены. Если нет… Значит нет. Идите, вам нельзя долго здесь находиться.

- Но как мы узнаем где и что искать?

На этот вопрос Санжимы она снова улыбнулась, и лучики морщин разбежались от её глаз, светясь не хуже солнечных.

- Пусть браслет, что из серебра, когда полная светит луна, вам укажет и облик, и путь, чтобы зеркало мне вернуть. Только помните, что глаза могут вас обмануть иногда, не стекляшки ищите вы, эти вещи силой полны, могут вид принимать любой, оставаясь при том собой. Пусть удача рыжей лисой прямо следует за тобой, буду ждать вас обратно я, соберете когда зеркала. Пять осколков найдете вы, ради блага родной земли.

Последние слова мудрой Манзан-Гурме еще раздавались в головах Данила и Санжимы, а мир вокруг уже подернулся туманной дымкой, которая становилась все гуще и гуще, пока не скрыла все вокруг.

Глава 4

Глава 4

Солнце уже жалось к горам, грозя с минуты на минуту нырнуть за них и погрузить мир в вечерние сумерки, так быстро сменяющиеся темнотой безлунной ночи. Мария Баировна стояла на крыльце дома, шаман обещал, что Санжима вернется на закате в последний день недели, она ждала уже четыре дня. Нет, она не была такой уж дремучей, когда внучка со своим дружком не вернулась ночевать, то сначала Мария Баировна подумала, что они уехали в Аршан, а что её не предупредили, так взрослые уже. «Хотя и могли бы», - ворчала она, складывая на холод приготовленную на всех еду. На следующий день она еще ждала, но телефон внучки равнодушно вещал, что «Абонент вне зоны доступа», а знакомые из Аршана сказали, что Санжима к ним не заходила. А ведь внучка всегда хоть на минутку, но заглядывала к своей тетке: поделиться новостями, запастись кедровыми орешками, за которыми каждый год ездил в тайгу дядя, почесать роскошного рыжего котяру. На третий день, когда один из мальчишек рассказал о брошенном на дороге УАЗике, Мария Баировна позвонила в полицию. Выслушать её выслушали, даже обещали поискать, но больше успокаивали, что девочка взросленькая, двадцать четвертый годик пошел, погуляет – вернется. Поэтому, положив трубку, Мария Баировна отправилась на другой конец улуса, где стоял такой же одинокий, как и её, дом. У неровной изгороди высился столб – обо с разноцветными лентами, какие-то были совсем новые яркие, другие уже потускнели, повыцвели от времени. Остановилась она у калитки, не стучала, не звала, просто ждала. Дверь дома отворилась совсем скоро, ей молча махнули рукой, и только тогда она медленно пошла по утоптанной тропинке.

- Пропала моя внучка, Бадмацэрэн, совсем пропала.

Мария Баировна по крошке ела выставленную перед ней белую пищу – творог и стакан молока.

- Жди.

Она краем глаза проводила высокого, крупного мужчину, в его коротких черных жестких волосах уже белели нитки седины, но не так густо, как в её собственных. Сам Бадмацэрэн чем-то напоминал валун, такой же мощный, широкий. На его гладковыбритом смуглом лице блестели щелочки черных глаз. Вернулся он, неся в руках сверток, в котором Мария безошибочно угадала ярко-синий шаманский дэгэл. Камлать будет. Шаман скрылся за дверью, она знала, куда он пойдет. Там позади дома стояла обычная старая юрта, в таких буряты давно не живут, и раньше предпочитая деревянные пяти- или восьмистенки. Эта же была на пример монгольской – разборная, войлочная, с круглым отверстием в крыше. Бадмацэрэн любил проводить обряды в ней, говорил так легче. У каждого шамана свои секреты, свои места силы. Ждала она почти два часа, пока также молча не вернулся шаман. Посидел, покурил, на его посеревшем лице блестели капельки пота.

- Завтра в Хойто--Гол поеду, - густой бас звучал устало.

- Зачем?

- Просить буду, спрашивать буду. Шаргай-Нойона звать буду.

- Я с тобой.

- Нет, не место там женщине. Дома жди.

На левом берегу реки Ехэ-Угун раскинулась невысокая сопка, как лысина смотрится она издалека посреди зеленого моря, песчаная, пустая, сакральная. Раньше там шаманы тайлаганы проводили, жертвы приносили, за людей просили. Шаргай-Нойона, что за один день весь земной шар облететь может, о защите молили. Теперь там дацан стоит, красивый, разноцветный, ступы белые по краям, молитвенные барабаны гудят. А все равно чуть в стороне старое обо. Сплелись в нем теперь все религии, да только место то силы не утратило. Сам Бадмацэрэн был родом с Турана, любили и почитали там Шаргай-Нойона, вот и сейчас не найдя ответа в привычном полумраке юрты, решил он отправиться на место, что по легенде кони Шаргай-Нойона и создали. Давным-давно спустился он с небес на землю отдохнуть да табун свой привел. Кони у него, как на подбор сильные, быстрые, выносливые, рыли они копытами землю да до самого песка все взрыхлили. Не растет там теперь ни трава, ни деревья.

Вроде и ехать недалеко, а поднялся шаман до рассвета, долго перебирал все атрибуты, лишь бы не забыть чего. Почему-то его в его подсознании боролись сразу две мысли, что дело Марии очень важное, но при этом совсем не срочное. Сам он разобраться так и не сумел, придется помощи просить.

Солнечный день, ясный, ни облачка на небе. Бадмацэрэн выбрался из машины, огляделся, нахмурился. Опять туристы… С одной стороны хорошо, радостно, когда твой край ценят, любят, красотой восхищаются, а с другой… Ну вот как тут камлать, когда повсюду ходят, барабаны почем зря крутят. Эх, да еще и не в ту сторону, бестолочи. Все перемешалось. На ступах и барабанах духам подношения лежат, тут и сахар, и конфетки, и монетки блестят, сигареты раскиданы. Шаман обошел дацан, выделяясь из толпы разве что ростом да объемным пакетом. А потом ушел в сторону. Ну вот… Стоит отойти, вроде и недалеко, а пусто уже. Не любят приезжие с проторенных тропинок уходить, редко кто рискнет просто в лес углубиться. Он остановился между двух могучих кедров, перед ним открывался вид на саму песчаную гору, дацан остался ярким пятнышком где-то сбоку. По стволу рыжим огоньком пробежала белка. Бадмацэрэн облачился в свой шаманский наряд, достал двадцать семь палочек, обтянутый лосиной кожей бубен, сел и тихо забормотал. Постепенно слова убыстрялись, к ним прибавились звуки бубна, быстрее, быстрее. Закружилась в танце массивная фигура шамана. Легким он выглядит будто перышко, высоко подпрыгивает, будто взлетает, а слова все быстрее, все резче. Падает на землю шаман, широко раскрыты глаза, да только видят они уже не то, что мы видим. Тело здесь, а душа высоко, тонкой ниточкой к земле привязана, не рассчитает – оторвется ниточка, не проснется шаман. Камлание – всегда по лезвию ножа ходить.

В дом Марии Баировны шаман постучался ночью. Уставший, но явно довольный собой. Сказал коротко и ушел.

- Жди. В последний день недели вернется, как солнце скроется. И вот что, Мария, чтобы она не говорила – верь.

Вот и ждала Мария Баировна, четвертый день ждала. Сегодня весь день себя отвлекала, позы делала, а теперь следила за садящимся солнцем и перебирала про себя всех богов, просила вернуть ей её сокровище.

***

Старенький УАЗик трясся по дороге, периодически фыркая двигателем. Сидящие внутри молчали, Санжима сосредоточенно крутила баранку, удерживая машину на ухабах, Данил казалось дремал, сквозь полуприкрытые веки наблюдая за освещенной тусклыми фарами колеёй. Первой не выдержала девушка.

- Дань, ну, Дань. Данил!

- Что?

- Это ведь правда все?

- Что именно? Браслет нашли – правда, домой вот поздно едем – твоя бабка ругаться будет, она и так меня не любит.

- Ты издеваешься?

Санжима резко ударила по тормозам и машина, жалобно заскрипев, остановилась и заглохла. Развернувшись к насупившемуся другу девушка почти закричала.

- Не делай вид, что ничего не помнишь! Мы же были там! Вот браслет, который я в воду кинула, нам Манзан-Гурме задание дала!

- Солнышко, - Данил примиряюще поднял руки, - Ну сама подумай, разве это все возможно? Мы просто перегрелись с тобой там на берегу, из-за браслета ты расстроилась, поругались. Потом, видимо, разморило, вот и проспали до ночи. Мы где проснулись? Правильно, на берегу озерка, а что браслет рядом, может тоже приснилось уже, что ты его выкидывала. Сейчас домой приедем, отдохнем, завтра в Аршан смотаемся и уже домой пора. Какие задания? Какие зеркала? Какие духи?

- Ага! – торжествующе выкрикнула Санжима, - Вот ты и спалился! Не мог нам один сон сниться! А иначе откуда ты про зеркала и духов знаешь? И вообще ты сразу понял про что я говорю! Признавайся!

- В чем? Что мне к психиатру пора и тебе тоже? Ну нет, я кафедре такой подарок делать не собираюсь, да и психиатрия не мое. Сама знаешь, я в сентябре на травматологию выхожу. Не могло этого быть. Приснилось и на этом точка! Заводи свою колымагу.

Дальше поехали быстро, Санжима дулась, Данил, отвернувшись, смотрел в боковое окно, где еще виднелись черные абрисы гор на уже потемневшем небе. Вскоре они уже тряслись по дороге улуса, проехали мимо, не заметив, как проводил их взглядом выглянувший из двери шаман, наконец, машина остановилась у знакомых ворот.

- Живые…, - выдохнула Мария Баировна, на мгновение прижимая к себе внучку, потом поторопила, - В дом идите, отдыхайте, сейчас позы поставлю. Завтра все.

Выставив перед ними дымящиеся сочные позы, только снятые с пара, она коротко поцеловала сидящую Санжиму в макушку и, всхлипнув, быстро ушла в свою комнату.

- Странно…, - не выдержав, прокомментировала поведение бабушки девушка.

Данил только кивнул, обжигаясь горячим ароматным бульоном.

Понимание произошедшего пришло только на следующий день, когда молодые люди узнали, что отсутствовали больше недели, уехав на свои поиски в субботу, а вернувшись только в воскресенье следующей недели. Сначала не поверив бабушке, Санжима даже доехала до Тунки, где хорошо ловил интернет. Вернулась подавленная и озабоченная, молча обняла Марию Баировну, прося прощения за столь долгое отсутствие.

- Ты и теперь не веришь?

Вечером, сидя на лавочке во дворе, Санжима обратилась к столь же задумчивому Данилу.

- Этого просто не может быть.

- Не может, - почему-то быстро согласилась девушка.

- Но есть.

- И что нам теперь делать?

- Не знаю. Забыть?

Утром следующего дня маршрутка уже везла их по живописной дороге обратно в Иркутск, за все четыре часа дороги они не проронили ни слова. Народ в микроавтобусе шумел, кто-то бурно делился впечатлениями от короткого отпуска, кто-то обсуждал ждущие в городе дела, кто-то похрапывал, не смотря на разговоры, и только они двое молча смотрели на проплывающие мимо бесконечные деревья, выкошенные луга и деревни. Расстались также, просто кивнув друг другу на прощание, Санжима отправилась в свою студию, удобно расположенную в двух минутах ходьбы от школы, в которой она работала, а Данил поехал домой, жил он пока с родителями. Денег от ночной подработки в больнице едва хватало на карманные расходы.

Первой, спустя почти неделю, позвонила Санжима, её сбивчивый голос в телефоне звучал глухо.

- Наверное, это глупо, но мне приснилась Манзан-Гурме. Дань, приезжай…

- Глупо, - ей ответил такой же неуверенный Данил, - Открывай, я уже почти приехал.

Он действительно вошел в её квартиру не больше, чем через пять минут. Встрепанный, со смятой в руках курткой и небольшим букетом из подвядших хризантем.

- Ты меня прости, что не звонил, - он неловко сунул девушке букет прямо на пороге, - Надо было подумать.

Она посторонилась, пропуская его в дом. Вскоре они уже сидели за столом, который служил и рабочим, и обеденным, поэтому был завален книгами, тетрадками и кружками с недопитым чаем, сбоку обычно балансировал на крае небольшой ноутбук. Сейчас же стол был практически идеально убран, в центре лежал серебряный браслет.

- Мне сегодня приснился сон…

- И мне…

- Не перебивай. Сегодня было полнолуние, понимаешь, и осколок, он…

- Где-то рядом с водопадом, - все-таки перебил её Данил, - Я такого и не видел никогда.

- Значит, ты тоже?

- Да, судя по всему нам его продублировали, чтобы не ошиблись. Прости, я очень не хотел во все это верить.

- Ну, я тоже не очень-то хотела.

- Что думаешь? Будем искать?

- У меня еще три недели отпуска.

- Ну мне в ординатуру тоже только в сентябре выходить. Правда, на работе только неделя осталась, но там же дежурства, могу подмениться, потом подряд отработаю.

- Ты меня не бросишь?

- Похоже, что никогда, - Данил улыбнулся и, наконец, притянул к себе девушку, - В конце концов, кто меня еще будет в такое втягивать.

Через пару часов они толкаясь сидели за ноутбуком и пытались найти в интернете что-то похожее на то, что видели во все.

- Вот оно!

- Точно! Именно такой!

- Ого, далековато…, - уже менее уверено протянул Данил, - Почти пятьсот километров пилить. Может ну его?

- Радуйся, что вообще у нас, а не где-нибудь за Уралом.

- Скорее тогда уж в Монголии, чего за Уралом твоим духам делать. Может все-таки не поедем никуда? Денег особо нет, да и глупо это всё.

- Как хочешь, - тут же снова насупилась девушка, - Не поедешь, тогда я одна как-нибудь обойдусь

- Чего начинаешь?

- А ничего! Вот скажи мне, когда в твоей жизни последний раз было чудо?

- Вообще-то никогда.

- Вот и я о том же! Разве можно упустить шанс, который больше уже не выпадет.

Данил вздохнул, посмотрел в окно, за которым молчал тихий летом школьный двор и повернулся к Санжиме.

- Одну не отпущу.

- Тогда слушай. Водопад Сайлаг, он же Малый Жомболок, расположен в сорока пяти километрах от районного центра села Орлик. Один из рукавов реки Жомболок обрывается вниз с утёса, высота двадцать метров. Является сакральным местом, особо почитается у местного населения, в том числе среди жителей села Хужир.

- Хужир на Ольхоне же?

- Да их много - Хужиров. Этот последний, потом уже только горы. Там вроде последние сойоты живут.

- Кто?

- Малая народность. Не сбивай. В общем доехать можно на маршрутке до Орлика, потом придётся искать, как дальше добраться. Туда вроде туристов возят, но цены больно дорогие, проще самим.

- Я могу у отца машину попросить, - немного неуверенно протянул Даня, - Только, пожалуй, лучше не говорить, куда поедем. Иначе в жизни не даст.

- Это хорошо бы было. Нам ещё где-то переночевать надо бы.

- И палатку попросить...

- Ага, и родителей твоих с собой взять.

- Зачем?

- Палатку ставить. Я ни разу в палатке не ночевала.

- Я тебя научу, - расплылся в улыбке парень, - Не зря же меня везде с собой таскали.

- Это все хорошо, - тоже мимолетно улыбнулась Санжима, - А что мы будем делать, когда приедем? Мне лично приснился только сам водопад. Как найти там то, что мы даже не знаем, как выглядит.

- Не едем?

- Едем! На месте разберёмся.

Глава 5

Глава 5

Через два дня по направлению к поселку Монды мчался, ну а если точнее уверенно полз, видавший и лучшие времена терранчик. Напряженный Данил, не привыкший проводить за рулем так много времени, устало вцепился в руль. Санжима ехала рядом, периодически обеспокоенно поглядывавшая на него, но тщательно сдерживала рвущиеся наружу советы. Её опыт вождения ограничивался деревенским уазиком, с которым она обращалась более чем уверенно, но вот по дорогам она практически не ездила, другой машины у них не было.

- Там далеко еще до Орлика?

- От Монд еще сто пятьдесят километров, но по гравийке. К вечеру должны успеть.

- Должны. Там еще дождь впереди, смотри какие тучи.

- Ну, дождь и дождь.

Через полчаса Санжима свое мнение изменила. Небо потемнело так, что все вокруг стало погружено в сумеречный полумрак, косые струи дождя хлестали по лобовому стеклу, не обращая внимания на мельтешащие на предельной скорости щетки стеклоочистителей. При особо сильных порывах ветра машина заметно вздрагивала, словно была готова вот-вот перевернуться. Асфальт, покрытый не успевавшей стекать водой, превратился в одну большую лужу. Сквозь тьму изредка пробивались слабые огни фар редких встречных автомобилей.

- Может переждать?

- Нельзя! Обочина узкая, нас просто снесут, не заметив.

Данил вцепился в руль, водил он нечасто, а в такую погоду и вовсе впервые. Впрочем, видеть уже видел, его родители часто путешествовали по региону, ездили и по этой дороге в соседнюю Монголию, так что сказать, что ему совсем был незнаком этот тракт было нельзя. Вот только ехать развалившись на заднем сиденье в обнимку с собакой это немного другое, чем самому пытаться удержать так и норовившую съехать на обочину машину. Среди крупных тяжелых капель дождя вдруг застучали по машине градины, одна из них размером с пятак с шумом ударила в лобовое стекло – зазмеилась сеточка трещин.

- Вот чёрт! – выругался Данил, - Этого еще не хватало.

Вдруг впереди и сверху раздался шум, пробивающийся даже сквозь завывавший ветер и периодические раскаты грома. Со горы по правому краю дороги с грохотом полетели камни, в крошево разбивая асфальт. Как Данил успел в несколько переставок проскочить между падающими обломками скалы и не улететь при этом вниз с обрыва, расположившегося слева, он не мог объяснить сам. Видимо, сработал инстинкт самосохранения, ну и везение, чего уж говорить. Хотя бы в том, что не оказалось встречных машин. Когда нависающий над дорогой скальный участок остался за спиной, и появилась обочина, он резко свернул и остановился. Руки дрожали, рядом, зажав себе руками рот, чтобы не кричать сидела бледная Санжима.

- Эт-т-то что было? – наконец выдавила она из себя.

- Камнепад.

Данил пытался держать себя так, словно это было для него привычным делом, но на самом деле его тоже потряхивало. В горы он с родителями раньше тоже ходил, тем все на месте не сиделось, про камнепады знал, даже слышал их и видел последствия, но вот самому попадать под него не приходилось. Они простояли минут десять, слушая как стихает быстро уходящая куда-то на восток гроза. Потом медленно двинулись дальше.

На восточной стороне тоже поля, тоже леса. Ходят стада тучные, рыщут звери лесные, летают птицы вольные, скользят твари ползучие. Восточных тенгри сорок и еще четыре, не живется им в мире с властителями западных небес, не любят они людей, насылают болезни и смерть, свою жестокую справедливость соблюдают. С тех пор как упал на землю Атай-Улан, снова в свои руки власть взяла Маяс-Хара, черной луной прозванная, черной душой обладающая. Сидит она на высоком троне, следит, чтобы не начинали люди слишком легко жить. Град пошлет, пожар ли, мор приключится – на все хватит верных помощников. А сейчас недовольная сидит, не по нраву ей, что задумала сестра её, Манзан-Гурме, свои зеркала починить, людей видеть, людям помогать. Да вот оплошал Ехон-Шухан тенгри – град наслал, грозой сверкал, камни обрушал, а все зря. Едут, приближаются к цели людишки, ищут осколки. Если найдут – вернут силу Манзан-Гурме, ненавистной сестре, качнется равновесие. Сидит Маяс-Хара, молоком черной кобылы вспоенная, мясом черной коровы кормленная, думает...

Через полтора часа, когда позади остался поселок с его погранзаставой, они уже тряслись по гравийной дороге. На небе, как ни в чем не бывало, светило солнце, легкие словно перышки облака были так белы и безобидны, что невозможно было поверить, что всего пару часов назад вокруг бушевала разъяренная стихия. С одной стороны шумел, перекатывался по камням Черный Иркут, камни по его берегам темнели всеми оттенками от серого до темно-зеленого и почти черного, оттуда и название. Белый Иркут остался за спиной, вместе с Мугувеком, сбегающим со склонов вечно-белого гольца Мунку-Сардык. Дорога потихоньку забирала вверх, горы выположились, деревья становились все ниже, живучие лиственницы вытеснили сосны и кедры. Вскоре и вовсе вокруг раскинулась лесотундра, с её болотистыми землями, заросшими мелкими кривыми деревцами.

- Ничего себе пейзаж поменялся.

Санжима поежилась, накидывая куртку. Ощутимо похолодало, в воздухе вилась мелкая мошка и вездесущие комары.

- Высоко тут, если верить картам больше двух тысяч уже, связи нет, не проверим, но сейчас перевал проедем и там потеплее должно быть.

Убрав обратно в карман телефон, Данил тоже вышел размяться.

- Надеюсь. Поехали уже.

Чуть подальше пришлось останавливаться еще раз, справа высилась беседка, обо и даже молитвенный барабан. Санжима настояла, что раз уж едут по делам тенгри, то не следует эжинов – духов местности обижать. Оставили традиционное подношение – несколько кусочков специально прихваченного для этой цели сахара.

- Эх, хадаг не взяла, завязали бы на удачу.

- Хадаг?

- Ленточку цветную, её вместе с подношением духам завязывают - на обо можно, или на дерево.

Когда дорога повела вниз, пейзаж действительно смягчился. Здесь уже были расположившиеся между перелесками поля, покрытые сухой, как в степи травой, иногда, там, где поближе к поверхности подходила вода, появлялись островки яркой, сочной, зеленой травы. Как правило, они были огорожены – такую траву берегли на покос, чтобы было чем кормить зимой многочисленных коров и коней. Летом и степную пожуют, а вот на сено её не скосишь.

- Что-то я не вижу скот? – удивленно оглядывался по сторонам Данил, - Здесь же в основном животноводство.

- Наверное, на летних пастбищах, повыше в горах, - пожала плечами Санжима, - Как там снег выпадет, перегонят пониже. Да и поселения все в стороне от дороги. Поехали в Сорок заедем, там магазин хороший должен быть, большой улус, больше только сам Орлик.

Сорок по местным меркам действительно был большим, в нем даже связь была хорошая. Данил скинул короткое сообщение домой, что с ними и машиной все в порядке, и вдруг завис, разглядывая роскошного быка, медленно бредущего вдоль дороги. Густая длинная черно-белая шерсть свисала почти до земли, длинные рога совсем не походили на обычные коровьи, а на морде живым блеском чернели умные настороженные глаза.

- Какой красавец.

Санжима повернулась и потянула Данила за рукав.

- Ты поосторожнее, это сарлык, да еще и в первом поколении, его папа яком был. Они умнее коров, но и злее тоже.

Данил уже более уважительно посторонился, отходя к самому порогу магазина. Мимо проехали трое мальчишек на велосипедах, завидев незнакомцев, они притормозили.

- Сайн байна!

- Сайн байна, - откликнулась Санжима, улыбаясь. В их улусе по бурятски в основном только старики говорили, сама она понять еще что-то могла, а вот свободно говорить уже нет. Бабушка пыталась учить да потом забросила, в школе уроки тоже формальными были, если в семье не говорят, то и не научишься. А здесь надо же. Первое в голову им не стандартное «Привет» пришло. Мальчишки укатили дальше, периодически оглядываясь на приезжих, новостями улус избалован не был.

Через несколько десятков километров, когда солнце уже начало спускаться пониже к горизонту, под колесами вдруг снова появился асфальт, они въехали в райцентр Орлик. Проехали насквозь, потом, оценив усталость и предстоящую неизвестность, вернулись. В небольшом гостевом доме хоть и удивились нежданным гостям, все-таки случайные посетители здесь бывали редко, чаще группы или те, кто, планируя поездку заранее, договаривался о местах еще из дома, но домик нашли. Дощатое строение с на удивление удобной кроватью и умывальником прямо в комнате показалось уставшему за день Данилу самым райским местом на земле. После нехитрого ужина он тотчас же уснул, едва добравшись до постели, а вот Санжима какое-то время еще сидела, рассматривая в телефоне то информацию про водопад, то переключаясь на мемы с собаками, котов она любила меньше.

Глава 6

Глава 6

- Потрясающе….

Затормозив у края обрыва, Данил и Санжима завороженно смотрели вниз. Зеленая ровная степь, тянущаяся от предгорий, резко обрывалась вниз провалом шириной в сорок метров и глубиной больше двадцати. С этого базальтового уступа с шумом падал вниз поток пенящейся воды. Небольшой тихий ручей, который тёк по равнине, вдруг показывал свой нрав, рассыпаясь острыми струями, пенясь внизу.

Спустившись по крутой лестнице вниз, они снова замерли. Снизу водопад впечатлял еще больше. Здесь царила тень, солнце освещало базальтовую стену, возвышавшуюся над ними, сам же водопад прятался от солнца. Только брызги жемчужинами сверкали вокруг, ловя случайные солнечные блики. Чтобы рассмотреть его приходилось задирать голову, а шум воды позволял говорить между собой, не боясь быть услышанными.

- И как тут что-то найти можно? И главное где искать?

- Не знаю, - в очередной раз ответила задумчивая Санжима, - Смотри к водопаду проход сделали, можно прямо под него встать.

- Ну уж нет, спасибо.

Мимо них с хохотом прошествовали два подростка, родители остались у обустроенных раздевалок, сами не рискуя лезть под обжигающе холодные струи. Вернулись они мокрые и довольные, немного обсохнув еще и занырнули в образованное водопадом озерцо. Их мать, ждавшая с полотенцем в руках, вдруг обернулась к нерешительно топтавшимся и осматривающимся молодым людям.

- А вы чего ждете? Как же приехать и благословение не получить, себя не испытать.

- Вы тоже не спешите, - ответил Данил, пока Санжима подбирала слова.

- Так я уже, когда помоложе была. А вам-то сейчас самое то. Говорят, если зайти под водопад, то можно получить ответ на самый главный вопрос.

Она отвлеклась на вылезших из воды черноволосых мальчишек, и они ушли переодеваться. А Санжима настойчиво потянула за рукав парня.

- Дань, у меня купальника нет.

- У меня тоже.

- Ну тебе же не принципиально, у мужчин проще. Ну, Дань.

Она поуговаривала его еще немного, уже понимая, что сопротивляется он скорее для вида. В конце концов проехать полтысячи километров, полюбоваться на водопад и поехать обратно, конечно, здорово, но…

- Полотенца нет, сменная одежда в машине, куда я лезу, - бубнил себе под нос Данил, прихрамывая пробираясь по сделанной из сваренных арматур дорожке к водопаду.

Первые холодные капли коснулись плеч, и он поежился. Наконец, подобравшись к самой площадке, на которую сверху низвергалась вода, он глубоко вздохнул, заставил себя думать об их цели и шагнул вперед. Вода обрушилась сверху, с силой колотя по голове, плечам, какой-то мелкий камешек, упавший с большой высоты больно ударил по макушке, в ушах зазвенело. «Еще сотрясение получить не хватало», - подумалось Данилу, и в этот момент пейзаж перед глазами изменился, вместо смазанной брызгами скальной стены перед ним вдруг снова раскинулась степь, в ярко-синем безоблачном небе кружил беркут, а рядом с ним, совсем не боясь хищной птицы, в каком-то им одним ведомом танце летел белый лебедь. Полет птиц завораживал, а они спускались все ниже, ниже, почти коснулись земли и снова взмыли вверх. Там, где только что была степь оказался каньон, на дне тек мелководный, но бурлящий на камнях ручей, в дождливую погоду вероятно превращавшийся в пенящийся поток, но сейчас было сухо, за лето вода почти пересыхала. Птицы вновь устремились вниз, теперь опустившись почти на дно каньона. Данил вдруг увидел узкий проход в пещеру, начинавшийся прямо в стене, он казался совсем узким, но беркут и лебедь каким-то образом влетели в него, даже не складывая крыльев, и пропали. В тот же момент Данил вдруг понял, что по-прежнему стоит под водопадом, намертво вцепившись в поручень заледеневшими руками. Кое-как ковыляя, он вернулся к встревоженной Санжиме, собравшиеся у водопада люди что-то говорили, кто-то спрашивал зачем он так долго стоял под водой, другие возмущались, что он занимал площадку, собрав небольшую очередь, пожилой бурят молча пожал руку. Женщина с уже одетыми и собравшимися сыновьями протянула ему полотенце.

- Оставьте себе, смотрю у вас нет ничего.

Когда он наскоро обтерся и натянул на еще влажное тело одежду, Санжима спросила.

- Ну что?

- Ничего не понял. Пойдем наверх, согреюсь, попробую внятно рассказать.

Наверху пока еще было тепло, скоро солнце скроется за горизонтом и наступит холодная, не смотря на лето, ночь. Согревшись в машине и выпив почти весь термос чая, заваренного утром, Данил, наконец, рассказал то, что ему привиделось.

- Может это и глупости все, меня там камешком по башке ударило, так что не исключено, что все это галлюцинации на фоне кратковременной потери сознания.

- Может и так, конечно, - Санжима хмурилась что-то сосредоточенно вспоминая, - Блин, тут интернета нет совсем. Крутится что-то в голове, а вспомнить не могу. Давай в Орлик вернемся.

- Ничего себе, до туда почти пятьдесят километров, а ночевать где?

- Там же остановимся, у них все равно сейчас половина домиков пустые.

- А как же палатка?

- А в палатке следующей ночью.

- Слушай, а где тут этот каньон ты знаешь?

- По карте совсем рядышком должен быть, по дороге в Хужир.

- Может тогда сначала до него доедем?

Ехать оказалось недолго, буквально через семь минут перед ними оказался новый мост, по которому проезжали машины, в рядом старый полуразрушенный, с которого открывался вид на небольшой каньон, на дне текла речушка.

- Этот?

- Похож, - немного неуверенно протянул Данил, - Но сейчас уже скоро темнеть будет. Ладно, поехали в Орлик. Хотя смотри, там домики недалеко у водопада и палатку наверняка можно поставить.

- Нет. Мне нужно посмотреть.

До поселка они доехали уже в сумерках, с жильем снова повезло и, устроившись в том же домике, после позднего ужина они зависли в телефонах. Данил бездумно листал ленту, сам он публиковал что-то редко, но просматривал зато регулярно, хотя спроси его через десять минут, что он читал, то сказать смог бы вряд ли. От этого нехитрого занятия его отвлек довольный вскрик Санжимы.

- Вот! Нашла! Взлетающий беркут – это древний тотем сойотов, сейчас его деревянная скульптура стоит в центре улуса Сорок. Помнишь, мы его видели! Ну а лебедь – это тотем бурятских родов хори и хонгодоров. По легенде однажды молодой охотник Хоридой мэргэн бродил в поисках добычи и на берегу озера увидел трех лебедей, которые скинув оперенье, превратились в прекрасных девушек. Он похитил оперенье одной из них, и она, не сумев улететь, стала его женой, родила ему одиннадцать сыновей от которых и произошли хори и хонгодоры. Так что если ты видел беркута и лебедя, то получается ты видел покровителей народов, живущих здесь, в горной Оке. А, значит, это знак. Нам надо искать ту пещеру.

- То, что это знак, если, конечно, не галлюцинация, итак понятно. Как искать-то?

- Ну каньон совсем небольшой, воды сейчас мало, давай попробуем по нему пройти.

- Главное, ноги не переломать.

- Ты же будущий травматолог, ты нас вылечишь, - Санжима уселась рядом, обнимая хмурого Данила.

- Во-первых, будущий, во-вторых, а если я поломаю?

Дальнейшие обсуждения продолжились уже утром.

- Куда вы лезете?!

Чей-то крик сверху заставил их немного притормозить. На мосту стояла незнакомая женщина, упорно пытаясь докричаться до них.

- Не оборачивайся, считаем, что не услышали, - Данил прибавил шаг, - Какая ей вообще разница.

Они прошли дальше, скрывшись за поворотом. Идти получалось медленно, мокрые камни скользили под ногами. Несколько раз пришлось и вовсе брести прямо воде, там, где неглубокая, но быстрая и холодная речушка вплотную прижималась к стенам каньона. В очередной раз оперевшись рукой на шершавый базальт стены Данил вдруг рухнул в темноту.

- Ой!

Санжима кинулась к нему, помогая подняться.

– Кажется, мы нашли пещеру, – Данил, морщась, поднялся.

-Думаешь это она? – с сомнением спросила девушка, оглядывая узкий темный проход.

Трещина в базальтовом каньоне была высотой метра два, к верху она сходила на нет, но её ширины хватало, чтобы попробовать протиснуться внутрь. На сколько далеко проход идет вглубь скалы оставалось только догадываться. Из него тянуло холодом и сыростью. Отмыв саднящие ладони в ледяной воде, Данил достал из рюкзака фонарики.

-Ну что заглянем?

-Слушай, Дань, мне страшно, – Санжима поежилась.

-Мы далеко не пойдем, пещеры коварны, провалиться дело одной минуты. Давай, ты за мной.

Он шагнул в темный провал, тщательно осматриваясь, прежде чем сделать очередной шаг. Но пещера оказалась благожелательной, пол был ровным, шершавый базальт не скользил под ногами, ни грязи, ни стука капель. Яркий свет фонарика рассеивал ставшую совсем непроглядной тьму.

-А мы не заблудимся?

-Ну ответвлений пока нет, просто повернем назад. Интересно, что искать-то надо? Если этот осколок может принимать любой вид, то как мы догадаемся, что это он?

Ответа не было. Данил вдруг понял, что уже какое-то время за его спиной не слышно шагов, а по стенам скользит пятно только от одного фонаря. Обернувшись, он пару секунд тупо смотрел в пустой коридор, а потом бросился назад.

-Санжима! Санжима! Сань... ма...ма...ма...

По коридору заметалось эхо. Сколько же можно, они и шли от силы минут десять, где выход? Сначала он бежал, потом шел. В какой-то момент мигнул и погас фонарик. Попытался подсветить телефоном, но экран оживать отказывался наотрез, хотя батарея должна была быть полной. Темнота...тишина... Данил уже не звал, понимая, что его никто не слышит, что его некому слышать. Сквозь звенящую тишину вдруг долетели обрывки слов, непонятных, едва различимых. Они становились все громче и отчетливее, и Данил внезапно понял, что хотя говорят и на языке, которого он не знает, но отчего-то смысл угадывается очень точно.

«На небесах тенгри, на небесах ханы. По земле ходят иные бурханы. Здесь эжины места уже поделили. Кому скалы, реки, а кому долины. Хозяину места дары приносили, а потом люди совсем забыли. Пищу белую, пищу сладкую, монету круглую, монету гладкую горемыке мне не положено, место чистое не исхожено. Маяс Хара бабка черная издевалася, над бурханом мной потешалася. Докажу я всем силу верную, средь моих камней непомерную. Не спросив меня, люди шастают да неверием своим в меня хвастают. Им зайти ко мне не великий труд. От меня уйти нужен подвиг тут.»

Данил старался даже не дышать. Воздух вокруг наэлектризовался, будто он стоял посреди бушующей грозы. Что делать? Как выбираться? Как найти Санжиму? Кто бормочет и жалуется в темноте? Бурхан... Он напряг память, пытаясь выискать в ней обрывки информации. Бурхан – дух местности, сам по себе он не злой, но и не добрый. Понравится подношение – поможет, пропустит, если нет, то и сгинуть недолго. Только вот где взять то, что понравится духу? Монет у него нет, есть несколько бумажных, но подойдут они или нет Данил не знал. Белой пищи тоже нет. Как-то не вошло у него в привычку таскать с собой молоко или творог. Хотя... Данил, сомневаясь, нащупал в кармане пластиковый коробок с Тик-Так. Почему бы и нет? Белый? Белый. Съедобный? В принципе да. Отлепившись, наконец, от стены, в которую вжимался пока слушал жалобное бормотание бурхана, он высыпал на ладонь несколько конфеток и, размахнувшись, забросил их в темноту. С дробным стуком они ударились о стену и покатились по полу. Наверное, что-то сказать надо..., но что?

-Хм, э-э-э, уважаемый дух, бурхан, не знаю по имени, примите вот в дар что ли.

В какой-то момент он почувствовал себя идиотом - стоит, с пустотой разговаривает, так точно до психушки можно дойти. Правда, когда в следующую минуту сам собой мигнул и включился налобный фонарик, Данил вздрогнул, но решил списать на совпадение. Вот только буквально через пару шагов впереди показался манящий дневным светом выход.

-Э-э-э. Спасибо.

Появилось отчетливое желание перекреститься, как пыталась научить в свое время бабушка, но мысль, насколько это уместно здесь, остановила уже поднятую руку. Он вышел из пещеры, солнечный свет ударил по глазам, было тепло и тихо, речушка перекатывалась по камням, жужжали насекомые, если прислушаться, то откуда-то издалека доносились человеческие голоса. Было мирно и спокойно, вот только Санжимы нигде не было. Он дошел обратно до моста, потом вернулся к пещере, примерно с полчаса пробирался по течению дальше, пока впереди не показалась широкая гладь Оки Саянской. Девушка пропала.

Глава 7

Глава 7

Как же темно в этой пещере. Санжима не любила темноту, наверное, больше не боялась, как в детстве, но не любила. В темноте никогда не скажешь, что является правдой, а что лишь плодом слишком богатого воображения. В ней одинаково легко оживали, как сказки с прекрасными принцессами и отважными рыцарями, так и ужасы, что ледяным клубком добираются до самого сердца, заставляя прислушиваться к каждому шороху, приглядываться к каждой тени. Сейчас, идя за Данилом, она постоянно оглядывалась, пытаясь светом фонарика разогнать сгущавшуюся за спиной тьму. Когда она в очередной раз повернулась, впереди оказалась та же непроглядная темень, больше не разгоняемая идущим впереди Данилом. Её фонарик мигнул, словно раздумывая, а потом тоже погас.

-Дань? Дань! Данил!

Сначала она звала тихо, потом все громче, снова сбилась на еле слышный шепот, но отвечало ей только эхо. В душе всколыхнулись детские страхи. В какой-то момент Санжима забыла, что она взрослая. Маленькая девочка металась по темному коридору, забыв об осторожности. Она не смотрела под ноги, не пыталась сориентироваться, лишь почти безумно бежала в поисках выхода. Камешек, случайно попавшийся под ноги, поставил точку в этой гонке. Она запнулась и упала, больно обдирая колени даже через плотную ткань джинсов. Сил бежать больше не было, Санжима подползла к стене, села, сжавшись в клубочек, и заплакала. Задремала ли она, и все, что случилось потом только привиделось ей, или это случилось на самом деле. На этот вопрос она так ответа и не нашла. Слезы кончились, девушка устало смотрела прямо перед собой, сейчас есть свет или нет было все равно. Она ничего бы не увидела, сосредоточившись на звуке стучавшей в висках крови. А потом сквозь этот звук пробился еще один, голос бабушки тихо напевал колыбельную, которую она много раз слышала, засыпая. В ней пелось про родной край, про высокие горы, про шорох травы, про журчание бегущей по камням речки, про духов-эжинов, что следят за равновесием в природе, про их силу и мудрость, про их обидчивость и злопамятность. Они сами были, как природа: могли разразиться градом, а могли пролиться теплым дождем, могли заморозить насмерть, а могли отогреть нежданной оттепелью, безжалостно выжечь траву или подарить прохладу ветра в знойный день. Сама не заметив, Санжима стала подпевать голосу, звучавшему внутри неё. Слова вились, нанизывались друг на друга, словно жемчуг, собирались в ожерелье песни. Стало легче дышать, страх, что сковывал тело и разум отступал, прогоняемый льющейся на два голоса колыбельной. Девушка достала из кармана пару завалявшихся монеток и подкинула в воздух. Они покатились со звоном, вплетающимся в песню, а потом пропали, затерявшись между камнями. Вокруг ничего не изменилось, но стало совсем легко и спокойно. Сырой камень стены стал мягким, глаза закрылись, слова становились все тише, пока не замолкли вовсе. Санжима уснула.

-Две сестры, две беды друг друга нашли. Небеса разделить пополам не смогли. Мне Манзан-Гурме не указывала, мне Маяс Хара не рассказывала. На своей земле мне указа нет, под моими сводами я и тьма, и свет. Говорили мне от людей лишь зло. Только я пока вижу лишь добро. Мне востока хан больше не нойон, перед западом я долгов лишен. Пусть идут вперед, больше не держу, а за песни свет, что храню дарю.

Тихий шепот растворился в теперь не такой уж и непроглядной тьме.

Сколько длился сон-забытье девушка сказать не могла, но когда она открыла глаза, чувствовала себя словно отдохнула на хорошей кровати, а не сидела скорчившись у холодной стены.

-Неужели я просто так перепугалась? Вот позор-то, – вслух сказала сама себе Санжима, разглядывая серевший впереди свет.

Впрочем, свет оказался не так близко, как показалось вначале, прошло не меньше четверти часа пока стены узкого скального прохода не расширились и девушка не вышла под солнечный свет. Вот только это был совсем не тот каньон, через который они забирались в пещеру. Перед изумленно расширившимися глазами Санжимы раскинулась круглая словно блюдце равнина, покрытая ярко-изумрудной травой. Вдалеке виднелись сопки, покрытые лесом, а в центре поблескивало на солнце такое же круглое озеро с прозрачнейшей водой.

-Насквозь что ли прошла?

Очень хотелось слышать чей-нибудь голос, можно даже свой собственный. То, что она потерялась и Данил остался где-то по другую сторону этой непонятной пещеры, Санжима уже поняла, но идти обратно в темноту не хотелось. Сейчас, немного отдохнет здесь, умоется и пойдет обратно. Девушка оглянулась посмотреть, как выглядит пещера с этой стороны и испуганно замерла. Никакого входа сзади не было, более того там вообще нее было ни скалы, ни холмика, ни даже провала в земле. Перед ней расстилалась такая же зеленая долина, заканчивающаяся темнеющими вдалеке холмами, разве что озера не было. Вот теперь стало страшно. Она опустилась на землю, рассеянно оглядываясь по сторонам, провела рукой по непривычно мягкой траве, мимоходом отметила отсутствие насекомых. Надо было что-то делать, куда-то идти, какой смысл сидеть на одном месте. Санжима поднялась и медленно пошла в сторону озера. Оно тоже оказалось странным, ровное, словно очерченное циркулем. На берегу не было ни одного камешка, ни кочки, твердая земля просто обрывалась прозрачной синей водой. Ледяной... Санжима опустила пальцы в воду. Поверхность воды, до этого гладкая словно зеркало, пошла мелкой рябью. Дна видно не было, проверять глубину тоже не хотелось. Умыла лицо, напилась. От холода заныли зубы, но вода оказалась вкусной – такая бывает, когда горный ручей, протекая через опавшую хвою, напитывается привкусом тайги. Что делать дальше? Куда идти? Похоже, разницы нет. Нигде не было видно никаких признаков жилья. Да и есть ли оно здесь вообще? В рюкзачке за спиной была легкая куртка и флиска, из еды, кажется, завалялся шоколадный батончик. Разве что с водой проблем нет, но набрать с собой не во что. Санжима вдруг поймала себя на мысли, что ей все равно, все равно куда идти, все равно, что с ней будет. Бабушка расстроится... бабушка... Рядом с девушкой, медленно кружась, опустилось длинное белое перо. Она подняла голову, но небо было чистым и пустым, а у её плеча уже опускалось еще одно перо, и еще одно... Странно, все здесь странно. Через какое-то время у ног, почти касаясь воды, лежал целый сугроб из перьев. Санжима подцепила верхнее, и они потянулись друг за другом, будто были связаны в одно целое. В её руках было что-то вроде накидки – белоснежной, мягкой, легкой, она так и просилась накинуть на плечи. Как во сне, медленно, боясь ненароком порвать это чудесное одеяние, Санжима завернулась в него. Никаких сомнений, вопросов, откуда он вообще взялся и что происходит, почему-то в голову не приходило. Было легко и свободно, хотелось летать. Высокое прозрачное небо вдруг стало таким близким и родным, ветер пел в ушах, зовя за собой. Пальцы нащупали застежку, серебряная булавка тоже в виде кружевного перышка застегнулась просто и надежно. Руки взметнулись в стороны. Нет, уже не руки – крылья. Захлопали, затрепетали, а потом был полет... Она не помнила ничего, ни кто она, ни зачем пришла сюда, ни куда ей возвращаться. Да и зачем возвращаться? Ведь есть бесконечное синее небо, есть свобода, есть крылья. Она летела вверх, к солнцу, туда где её ждали. Кто ждал? Кажется, сестры или подруги, а может Данил. Данил – странное имя, она его вроде слышала раньше. Зачем оно вспомнилось? Оно отвлекает, мешает лететь, надо просто не думать, наслаждаться раскинувшимся внизу простором, солнцем, сияющим над головой, свободой... Белая лебедь поднималась все выше и выше, кружила над озером, спускалась чуть ниже и потом снова взмывала ввысь.

Глава 8

Глава 8

Солнце почти подкатилось к горизонту, тени вытянулись, мягкий вечерний свет уже дарил меньше тепла, а Данил все ходил взад-вперед по каньону. Пещеру он тоже прошел снова, она оказалась совсем крошечной, не больше двадцати метров в длину и без ответвлений. Даже не пещера, скорее расщелина в скале, непонятно, как они умудрились там потеряться. Уйти обратно Санжима не могла, у машины её тоже не было. Он даже до базы у водопада сбегал, но там все друг друга знали, никого чужих не видели. Телефон так и не ожил. Мысли в голову приходили самые разные, вот только ни одной оптимистичной среди них не было. Прекратил поиски он только тогда, когда сгустившаяся темнота уже с трудом рассеивалась светом начавшего садиться фонарика. Переночевал прямо в машине, а утром, потратив еще несколько часов на бесплодные поиски, поехал в ближайший улус за помощью. По карте таковым значился Хужир. Где и кого он там будет просить помочь Данил старался не думать, это придется решать на месте. Улус был небольшим, здание администрации выделялось развевающимся над ним флагом и оказалось закрытым. Не найдя ничего лучше, он просто остановился рядом с ремонтирующими прямо на улице старенький мотоцикл мужчинами.

-Добрый день. Не подскажите, куда обратиться, у меня девушка потерялась, – Данил немного запинался, он всегда был немного стеснительным и с незнакомыми людьми общаться не любил.

На него посмотрели удивленно, посовещались между собой, и самый пожилой из них, с чем-то неуловимо отличающейся от бурят резковатой внешностью, ответил.

-Если кто потерялся, то это тебе к Аюрзане надо. Баир, проводи, – он махнул подростку лет тринадцати, и тот послушно потрусил по улице, периодически оглядываясь на спешащего за ним чужака.

Сначала Данил подумал, что неведомая Аюрзана что-то типа местного участкового, но дом, к которому они пришли, никак не соответствовал его представлениям об отделении полиции. За покосившимся забором стоял небольшой домик, выкрашенный в голубой цвет, а чуть в стороне еще один, в этот раз классический восьмистенок, у входа трепетали на ветру разноцветные ленты, привязанные к деревянному столбу – обо, вершину столба украшал череп, кажется конский.

-Э-э-э, мы точно туда пришли?

Но мальчишка не ответил. Он уже деловито зашел во двор и барабанил по входной двери домика. Через несколько секунд на пороге показалась пожилая женщина, нет, скорее древняя старуха. Её лицо было изборождено морщинами, узкие щелки глаз почти скрылись под нависающими веками, седые волосы, впрочем, сохранившие немало черных прядей, были гладко уложены, в узловатых руках она сжимала палку. Что они говорили между собой, Данил не понял, но Аюрзана, а очевидно это была именно она, вдруг вперила в него внимательный острый взгляд и негромко, но очень отчетливо произнесла.

-Заходи, видевший Манзан-Гурме.

Говорила она с акцентом, царапнувшим слух, не смотря на свое тесное общение с Санжимой и с ребятами, учившимися вместе с ним, бурятского акцента Данил раньше не слышал, вообще об этом особо не задумываясь. Не дожидаясь ответа, Аюрзана вернулась в дом, Данилу оставалось только последовать за ней под заинтересованный взгляд Баира.

Дом был, как дом, ничего особенного: крошечные сени, внутри печка на русский лад, стол, застеленный ярко-голубой скатертью, перекликающейся с занавесками на окнах. Хозяйка уже деловито выкладывала на стол чашу с водой, перья, маленький бубен, что-то подозрительно похожее на кости. Данил стоял у двери, не очень понимая, зачем его сюда привели, что происходит, а, главное, когда же его выслушают, надо искать Санжиму, а не вот это все...

-Извините, – он все-таки рискнул, но на него только шикнули, - И все-таки, моя девушка...

-Помолчи пока. Никуда она не денется, налетается, вспомнит.

-Простите? Что сделает?

-Сказала же налетается, хори она, – совсем уж непонятно объяснила Аюрзана и отвернулась, наводя на столе одной ей ведомый порядок.

Данил, уже почти смирившийся с происходящей в его жизни чертовщиной, аккуратно опустился на одиноко стоявший в углу табурет. Проснулся он от ворчливой скороговорки старой бурятки.

-Просыпайся, просыпайся. Закат скоро, если хочешь девку свою вернуть, то поторопиться надо.

-Откуда вернуть?

-Ой, дурак на мою голову. Смотри.

Она потянула его за рукав к столу.

-Видишь, что говорят, – Аюрзана ткнула в разложенные на столе предметы, – Нашла она силу древнюю. Найти-то нашла, а справиться не сумела, сама под её власть попала.

-И что теперь делать? – Данил сделал вид, что понял.

-По пути Хоридоя идти, на закате должна она к воде прилететь, а как перевернется, тут уж успевай – хватай её наряд да не отдавай, как бы не просила. Ночь выдержишь – вернется. Уступишь – так и улетит, больше не увидишь. Да не смотри так жалобно, – старуха вдруг рассмеялась, – Она ж земная, вернется. Пойдем, провожу к озеру. Один не пройдешь. Но пора торопиться.

Вышла она первой, накинув на плечи обычную потрепанную кофту, а вот палка в её руках... Нет, не палка, целый посох – отполированное годами темное дерево тускло блестело, к навершию были привязаны длинный клок черной шерсти и несколько металлических подвесок, звякающих при ходьбе. За быстрым шагом древней с виду Аюрзаны Данил поспевал с трудом, её невысокая фигура порой оказывалась сразу в паре десятков метров впереди, хотя только что он дышал ей в спину. Если бы Данил не только цеплялся взглядом за идущую впереди бурятку, но и посматривал по сторонам, то заметил бы, что пейзаж вокруг тоже менялся скачками. Улус они миновали буквально за пару минут, потом широкое поле, лес и, наконец, вышли к берегу голубого озера, чьи берега были укрыты шелковистой высокой травой. Здесь Аюрзана остановилась, махнула Данилу, чтобы не мешал, а сама подошла к самой кромке воды, опустила узловатые пальцы в озеро и запела. Странная это была песня, она то струилась подобно ручью, то завывала ветром, то, переходя на низкое горловое пение, звала, завораживала, а потом резко оборвалась.

-Жди.

И пропала... Вот честно. Просто взяла и пропала, Данил и глаза-то на секунду отвел, а все нету, один он на берегу озера. Чего ждать, что делать. Почему-то вспомнился профессор, что читал лекции по психиатрии, странный он был, да и слушал его Данил вполуха, не собираясь посвящать свою жизнь общению с «особенными», как теперь толерантно называли имеющих отклонения людей. «Если человек сомневается, то он абсолютно нормален», - вещал профессор, – «Только псих всегда уверен в себе». Вот Данил и сомневался, в первую очередь в своем здоровье. Но это подождет, надо Санжиму вытаскивать, куда бы она не вляпалась. От размышлений его отвлек шум перьев – большая белая птица, лебедь, наверное, в птицах Данил разбирался плохо, кружила над озером, спускаясь все ниже и ниже. Почему он залег в траву, стараясь стать незаметным, Данил объяснить не мог, что-то подсказывало, что очень важно не спугнуть её, дать опуститься на землю. Предчувствие не обмануло, как только лебедь коснулась земли, она на мгновение окуталась серебристой дымкой, растаявшей под легким ветерком, и на берегу стояла уже не птица.

Санжима, не подозревая, что за ней подглядывают, сбросила легкое белоснежное одеяние из крохотных перышек и, серебристо рассмеявшись, бросилась в воду. Данил чуть не закричал, ведь его Санжима плавать не умела и учиться отказывалась, ссылаясь на боязнь воды. Но эта девушка плыла легко и свободно, наслаждаясь ледяной водой, а другой она здесь просто не могла быть. Что нужно делать Данил догадался быстро, в конце концов, мама читала ему в детстве сказки, а данный сюжет встречался у всех народов – менялся лишь наряд: лягушачья кожа, птичье оперенье, тюленья шкура. Оставалось незаметно подползти к берегу. Наконец, пальцы сжались на лебединых перьях, в этот же миг Санжима обернулась, закричала и поплыла к нему. Данил отскочил подальше от воды, но она на берег не вышла, осталась стоять по горло в воде.

-Отдай мои перья, – голос был знакомым до боли, как и лицо, но что-то в девушке неуловимо изменилось. В карих глазах теперь вспыхивали серебристые звездочки, розовые губы складывались в улыбку, но какую-то чужую, пугающую, – Отдай мои перья.

Она повторила свою просьбу, но Данил лишь затряс головой. Воздух вокруг вдруг снова наполнился шумом крыльев. В этот раз птиц было много, шесть или семь, он никак не мог сосчитать. Они кружили вокруг него, били крыльями, пытались вырвать лебединое одеяние. Кажется, Данил кричал что-то, отбивался, потом просто упал на землю, закрывая перья своим телом. А Санжима все просила отдать ей наряд, умоляла отпустить её к сестрам, говорила, как прекрасно небо и безупречен полет, как не сможет она жить без него, как ужасна пыльная земля. Улетели птицы. Вокруг сгустилась ночь, лишь яркая луна да рассыпанные на небе созвездия пытались хоть немного рассеять опустившуюся на землю тьму. Санжима все просила, а Данил уселся чуть поодаль от берега и, продолжая прижимать к себе перья, вдруг стал рассказывать.

-Это же я, Даня. А помнишь, как мы познакомились? Ты тогда последний курс доучивалась, а мне еще два оставалось, в меде же дольше. На дне рождения у Егора, этот балбес с девчонкой с вашего курса пытался замутить, вот и пригласил, а она одна побоялась идти, тебя позвала. У них так ничего и не вышло, а мы вот..., – Данил замолчал, не зная, что говорить дальше.

Дружба перешла в отношения, но насколько они серьезные, никто из них первым так и не заговорил. Ему еще учиться. Санжима же несколько раз говорила, что бабушка такому браку не обрадуется. Вот они вопрос и не поднимали, плывя по течению. Встречались, считались парой, но вместе не жили. Нет, Данил часто оставался у Санжимы на ночь, но о переезде речь не шла, как и о свадьбе.

-Мы вот вместе, – неуклюже закончил он, – Люблю я тебя, даже если твоя бабушка против будет. Любить-то не запретит. Вылазь, Санжима, холодно, заболеешь. У меня и лекарств с собой нет. Помнишь, как ты простудилась, когда мы в Байкал залезли окунуться. Месяц хрипела. Не дури. Санжима, прошу.

Он говорил что-то еще, какие-то воспоминания, глупые, смешные. Вспомнил про браслет и задание духов. Пытался взывать, чтобы она не оставляла в одиночестве свою бабку. Говорил, говорил... Данил в жизни не думал, что может так долго и много что-то говорить. Небо на востоке посерело, первый луч солнца коснулся воды.

-Санжима..., – вдруг протянула девушка.

И, резко завизжав, выскочила из воды.

-Холодно!

Она выбралась на берег вся дрожа. Данил на автомате протянул ей все еще зажатую в руках лебединую накидку, но, вовремя сообразив, отдернул руки. А перья вдруг рассыпались по земле, вспыхнули серебристым огнем и исчезли, как не было. Даня поспешно стянул с себя рубаху, закутывая дрожащую от холода Санжиму, подумал отдал ей и штаны. Он и в трусах перебьется. Вот только как по деревне идти, да и найти еще надо ту деревню. Понять бы хоть в какую сторону, Данил огляделся и ... даже не стал удивляться, просто устал. Они стояли на окраине Хужира, даже машина, брошенная им, виднелась в конце улицы. Было еще рано, людей на улицах особо не было, чем он и воспользовался, подхватив все еще находящуюся в ступоре Санжиму на руки, и потрусив к машине. Уже устроив переставшую наконец дрожать девушку на переднем сиденье, Данилу пришло в голову, что нужно поблагодарить старую Аюрзану, только вот как найти её дом? В принципе поселок небольшой, он медленно поехал по улицам, высматривая знакомый дом, долго искать не пришлось. Аюрзана сама вышла на дорогу, преградив путь машине.

-Вернулись? – её скрипучий голос показался неожиданно громким.

-Да, спасибо вам.

Данил вышел из машины, но Аюрзана не обратила на него внимания, она, открыв дверку, внимательно рассматривала съежившуюся девушку.

-Ладошку-то разожми, – она ухватила Санжиму за руку и почти силой разогнула сведенные судорогой пальцы, – Ох...

Она бережно положила на ладошку и с каким-то благоговением на лице стала рассматривать небольшую бронзовую фигурку. Данил тоже наклонился над её плечом и пригляделся. Ничего особенного – очень грубое примитивное изображение птицы, наверное, лебедя, но ручаться он бы не стал. Зато, когда Аюрзана перевернула фигурку, все изменилось. Нижняя поверхность была гладко отполирована, зеркально отполирована... И в этой блестящей поверхности отражалось что-то непонятное. Нет, Данил был таким же, как всегда, взъерошенные волосы, худощавое лицо с сейчас глупо приоткрытым ртом, а вот вместо Аюрзаны, тоже смотревшейся в зеркало, там была незнакомая девушка. Широкое скуластое лицо с чуть курносым носом, узкие миндалевидные глаза, пухлые губы, две толстых косы по бокам.

-Что? – не оборачиваясь, спросила Аюрзана, – Хороша была, а? Оно ж не тело показывает, суть. Сохранила ... Хорошо...

Данил моргнул и теперь в зеркале отражалась привычная ему старуха. Она тоже резко отвернулась и сунула фигурку обратно в руку все еще какой-то отстраненной Санжимы.

-Береги её, лебедь, коль доверили.

Санжима промолчала, она вообще пока не проронила ни слова.

-С ней все нормально будет? – встревоженно спросил Данил, ярко представив, как ему откручивают голову многочисленные родственники девушки во главе с Марией Баировной.

-Поспать ей надо. Вези куда-нибудь в тепло да тишину и не трогай. Не тормоши её. Ей снова себя осознать надо. Как сама заговорит, так и хорошо. Только помнить она ничего про это не будет, а ты не рассказывай, не тревожь душу.

-Спасибо...

Вдруг Данил, сам не понимая почему, низко поклонился, сложив перед собой руки. Откуда это взялось в голове, он не знал, но почему-то это казалось правильным. Аюрзана только серьезно кивнула в ответ и, не прощаясь, развернулась уходить, но внезапно обернулась.

-Там, где жизни нет, где ветра гудят, где Ухэр-нойон с сыновьями спят. Хээрэ Хушун там в Байкал вошел, человек же там только смерть нашел. Там ищи, что другой терял, но разбудишь зло сам себе пеняй.

Голос её звучал напевно и отстраненно, глаза уставились в одну точку. Потом на моргнула, потрясла головой и, как ни в чем не бывало, пошла дальше по направлению к дому.

-Хээрэ Хушун, – растерянно повторил Данил, потянулся по привычке к телефону – записать, потом вспомнил, что тот разрядился. Но смарт мигнул и включился сам собой, запикали оповещения многочисленных сообщений: беспокоилась мама, писали друзья, настойчивая реклама пробивалась на почту. Данил же, не открывая мессенджеры, вбивал в поисковик застрявшие в голове слова «Хээрэ Хушун». Санжима мирно дремала на переднем сиденье.

Глава 9

Глава 9.

Прошло больше недели, прежде чем Санжима согласилась выслушать то, что за это время нарыл Данил. И то это произошло под нажимом того, что время неумолимо – отпуск заканчивается вместе с летом, а с началом осени ни у неё, ни у него просто не будет времени этим заниматься. А отстанут от них вряд ли...

-Ну сама подумай, вот придет следующее сообщение сверху, а у тебя учебный план, у меня дежурства и что? Правильно, ничего.

-Тебе-то что? - Вдруг вспылила Санжима, – Это не твоя земля, не твои боги, вообще не твое дело...

-Не мое, – на удивление спокойно отреагировал Данил, а потом подмигнул, – Но интересно же.

-Извини...

-Да ладно. Смотри, что нашел. Хээрэ Хушун – на русский манер мыс Рытый. Известен, как сосредоточие злой силы. Якобы там обитает Ухэр-нойон, хранитель верховий реки Лены, который вместе со своими сыновьями насылает ураганные ветра на Байкал через ущелье реки Риты, которая по этому мысу и протекает. Он же ответственен за сели и прочую пакость. Считается, что женщинам там находиться нельзя, да и мужчинам нежелательно, даже шаманам далеко нельзя. Расположен он напротив Ольхона, на северо-западном берегу Байкала. От Иркутска триста десять километров, за Онгуренами и даже за дальним кордоном, то есть фактически он находится в заповеднике и для того, чтобы попасть туда нужно разрешение. И вот черта-с-два мы его получим.

-Тогда зачем ты все это рассказываешь?

-Потому что я обсудил это с отцом. И он...

-Зачем? Чтобы он нас за сумасшедших считал. Кстати ты меня с родителями не знакомил.

Последнее прозвучало с легкой обидой. Данил даже дернулся. Ну, действительно не знакомил, как-то не думал, да и зачем, вроде же они не собирались ... Дома знали, что девушка есть, что Данил у неё иногда ночует, но любопытства не проявляли. Захочет – сам расскажет.

-Вот и познакомишься как раз. Повод будет, – немного неуверенно протянул он, потом нарочито бодро перескочил на другую тему, – Так вот! Отец там был! Он говорит, можно по воде попасть, вроде как водный поход, приставать не собирались, но непогода заставила. Это если егеря застанут, а так можно и вообще проскочить. Байдарка у него есть, если от Замы стартовать, а лучше напротив Онгурен, чтобы зря веслами руки не трудить, то можно за день обернуться. Я с ним раньше на байдарке ходил, грести умею.

-Я не умею.

-Так байдарка двухместная, ну и женщинам туда нельзя... отец уже согласился. Он как раз может отгул на пятницу взять, за три дня управимся.

-То есть ты уже все решил за меня? – теперь обида была уже не легкой.

-Нет! Но просто ты об этом говорить не хотела, вот я и решил... И вообще, Санжима, солнышко мое черноглазое, пошли сегодня ко мне в гости, там все вместе и обсудим.

-Зачем это твоему отцу?

-Так интересно же, – повторил уже сказанную раньше фразу Данил, обнимая надувшуюся девушку.

Вечер наступил быстро, как бы Санжима не хотела оттянуть этот момент. Вроде она и сама пеняла Даньке, что с семьей не знакомил, а на деле...на деле действительно зачем. Вон, она его уже с бабушкой познакомила и что? Нет, бабушка ничего не сказала, и Санжима знала, что настаивать не станет, коль она решит, но радости по этому поводу можно не ждать. А как Данькины родители к ней отнесутся? Почему-то стало не по себе. Еще и повод дурацкий. Кто в это поверит? Она подошла к столу и вытащила из ящика аккуратно завернутую в ткань фигурку лебедя. Маленькая, неказистая, только вот зеркало это… Санжима заглянула в металлическую гладь, на секунду в ней отразилось её лицо, а затем картинка сменилась. В откуда-то взявшемся синем небе парил лебедь, парила... Санжима четко понимала, что это «она», лебедь оглянулась, встретилась взглядом с девушкой и пропала. В зеркале снова было только растерянное лицо самой Санжимы. Но почему-то стало спокойней, что будет, то и будет. А плохо ли, хорошо, жизнь покажет. В конце концов они уже взрослые, как-нибудь разберутся.

Обычная кирпичная пятиэтажка была окружена деревьями, что выгодно отличало её от нового дорогого и, наверное, более удобного жилья, больше напоминавшего заключенные в бетон муравейники, или, как весьма точно их обозвали, человейники. Открывать своими ключами Данил не стал, позвонил. Дверь распахнулась почти сразу же, являя на пороге явно ждавших их хозяев.

-Ну наконец-то, мы уже заждались, – начала было говорить женщина лет пятидесяти, но сбилась с заготовленной речи, когда, протиснувшись мимо неё, на Санжиму налетел крупный черный пес с лохматыми висячими ушами. Девушка инстинктивно спряталась за Данила, но пес оказался настойчивым. Он протискивался мимо всех, стремясь поближе познакомиться с новым человеком и...облизать его, желательно поставив лапы на плечи. В общем официального знакомства не задалось. Сначала пытались оттащить собаку, сопровождая все увещеваниями типа: «Джек, ну так же нельзя!», «Джек отстань от человека!», «Пожалуйста, не бойтесь, он просто всех любит». Потом уже Санжима уверяла, что совсем не боится собак, особенно таких милых. Даня просто самоустранился, начесывая счастливого Джека за ухом. В общем знакомство состоялось как-то легко и непринужденно. Через несколько минут Санжима уже слушала какие-то истории про Джека от Ирины, мамы Данила, периодически что-то добавлял Роман Игоревич, его отец. Одновременно наливался чай, на столе, по русской традиции «что-нибудь к чаю» стояла пара салатов, дымилось горячее, всякий сыр, огурцы и помидорки можно было не считать. Под столом тыкался в колени холодный мокрый нос, недвусмысленно намекая, что есть, когда рядом умирает с голода несчастная собачка, это просто преступление. Мама Данила - худощавая женщина со светлыми, собранными в короткий хвост, волосами и полным отсутствием косметики на лице выглядела на свой возраст, но при этом была активной, разговорчивой и доброжелательной. Роман Игоревич тоже был подтянут и жизнерадостен, говорил он меньше, отдавая супруге роль радушной хозяйки. Санжиму ненавязчиво расспрашивали про работу, про увлечения, сопровождая это все байками из собственной жизни. Про родителей не заикались, видимо, Данил предупредил, что она сирота, и Санжима была за это благодарна. Не смотря на то, что она давно выросла да и любовью обделена не была, все-таки сейчас с легкой завистью смотрела на эту семью. Наконец, Роман Игоревич свернул к непосредственной цели визита.

-Ну что, молодежь, давайте-ка еще раз. Во что вы там вляпались?

К концу рассказа, уже однажды озвученного Данилом и сейчас повторенным скорее для матери, Санжима совсем втиснулась в кресло, на котором сидела. Сейчас им объявят, что они все придумали, такого не бывает и быть не может. В конце концов, когда слушаешь это со стороны, как сейчас, то звучит все лютым бредом. Даже бабушка, когда она рассказала ей, покивала головой, обняла, но уверять, что поверила на сто процентов не стала. Только сказала, что очень переживала и ждала, когда они вернуться. Разве, что на Данила смотреть начала чуть более благожелательно. Погрузившись в свои мысли, Санжима вдруг поняла, что пропустила начало разговора, а за столом вовсю обсуждали предстоящую поездку.

-Нет, Рома, это не обсуждается. Я еду с вами. Что пациенты? На пятницу у меня как раз запись отменилась, утром на работу сбегаю, как и ты кстати, и поедем. И Джека погулять надо. Пока вы там плаваете, собачка побегает. Правда же?

Ирина обернулась к Санжиме, ища поддержки.

-Правда, наверное, – девушка смутилась.

-Вот видишь. Все решили. Так сегодня уже среда. Собираться надо.

Дальше пошло обсуждение подготовки машины, оказывается кроме терранчика, на котором они ездили в Орлик, в семье еще был вполне себе подготовленный УАЗ Патриот, как раз для таких поездок, которые были здесь в порядке вещей. То есть сорваться на выходные в мини-путешествие на пару-тройку сотен километров для родителей Данила было вполне привычным раскладом. Так...собачку погулять. Сбор назначили на пятницу одиннадцать утра.

Глава 10

Глава 10

До Малого моря доехали быстро, да и не заскучаешь, когда тебе попеременно рассказывают какие-нибудь истории, тебе самой приходится рассказывать, что именно привело к этой поездке. Данил хитро притворялся спящим, что притворялся Санжима просекла сразу, заметив почесывающую балдеющего Джека руку. Пес пристроился между ними на заднем сиденье, лишь иногда спускаясь на пол, где собственно и должен был находиться.

-Я думаю, Онгурены проедем, а вот остановимся не доезжая до Кочериково, – вслух размышлял Роман Игоревич, – Нечего егерям глаза мозолить. А так мало ли откуда стартовали.

-Переночуем? А утром стартуете?

-Да. Молодежь, я две палатки взял, – тон Романа Игоревича был таким игривым, что Санжима покраснела, а Данил даже всхрапнул, чтобы точно никто не усомнился, что он крепко спит.

-Рома..., – протянула осуждающе Ирина и сменила тему, – То есть мы точно не знаем, что ищем?

-Нет, – Санжима пожала плечами, – Нам точно никто ничего не сказал. В прошлый раз это оказалась фигурка лебедя, но я даже не знаю то ли это.

-То, то, – Ирина вспомнила собственные ощущение от рассматривания себя в тусклом металлическом зеркале.

Чем больше Ирина с мужем с свое время ходила по горам, тем больше она начинала верить в шаманизм. Не зря, чем выше поднимаешься, тем быстрее отступают остальные религии. Дольше всего обычно держится буддизм, остальным место внизу. И в места силы она верила, и подношения на обо оставляла, даже специально возила с собой кусковой сахар. Ну а закончится, то и монетки сойдут. Поэтому рассказ Данила, дополненный Санжимой, она слушала, как сказку, но сказку к которой есть шанс прикоснуться.

-Я читала, что у каждого бурятского рода есть свой тотем – покровитель. У хори и хондогоров – лебедь, у эхиритов – пестрый налим, у булагатов – сивый бык.

-Да, мне бабушка рассказывала, – вставила Санжима и, смутившись, добавила – В детстве.

-Ну вот, лебедя вы нашли. А здесь на Байкале я бы рыбу искала. Эхириты с верховьев Лены пришли, а этот ваш Ухэр-нойон как раз покровитель этих мест.

-И как её искать?

-А я откуда знаю? Походите там, может духам подношения оставьте.

-Иди туда - не знаю куда, принеси то – не знаю что.

-Ну что-то вроде этого. Вы мальчики взрослые – разберетесь.

На этом разговор перешел в другую плоскость. До Онгурен останавливались только пару раз – заправиться, перекусить, собаку выгулять. Доехали уже в сумерках, за Сахюртой, поселком на Малом море у самого пролива Ольхонские ворота, асфальт кончился, потом закончилась и укатанная грунтовка, машина медленно переваливалась по камням, проезжала неглубокие броды, цеплялась за край колеи. Санжима приникла к окошку, раньше она здесь не была, а природа Байкала мало кого может оставить равнодушным, особенно вот такая – дикая, изначальная.

Остановились на берегу, палатки оказалось действительно две, вернее одна палатка и один большой шатер-чум.

-Мы в чуме с Ирой заночуем, а вам палатка. Давай, Дань, помогай.

Первым поставили чум, он оказался достаточно большим, чтобы в нем поместились четыре человека, разлегшаяся у входа собака, пара небольших столиков. На одном готовили, а за вторым мама Данила резала хлеб, колбасу, доставала конфеты.

-Люблю «Ласточку», вроде и простые конфеты, а мне нравятся, – поделилась мама Данила.

-Как-то не пробовала, – Санжима опять смутилась.

Она никак не могла преодолеть это чувство неловкости. Нет, к ней отнеслись, как к родной дочери, хотя по сути она им совсем чужой человек, даже не невеста, так подружка сына. Но ей было хорошо, как будто она знала их много лет, как и они её. Через час Санжима сидела на складном стульчике под светом фонарика, подвешенного к потолку, пила чай с сааган-далей, которую Ирина неизменно клала вместе с заваркой, и ела уже третью шоколадную конфету. Они действительно были вкусными.

Ночь прошла быстро, а утро оказалось на удивление суматошным: собирали байдарку, сворачивали лагерь, отгоняли неизвестно откуда взявшихся любопытных коров. Решили, что Ирина и Санжима проедут дальше до Кочериково, погуляют там по берегу, а заодно подберут возвращающихся Романа и Данила. Почему-то идею, что женщинам нельзя на мыс, мужчины восприняли очень серьезно.

-Я не собираюсь рисковать женой! Когда вокруг творится такое, глупо пренебрегать предупреждениями предков. Если мы ищем что-то из мира духов, по меньшей мере приходится верить в них и во все этому сопутствующее. Раз сказали нельзя сюда женщинам, значит нельзя.

-Не очень-то и хотелось, да, Санжима? – Ирина демонстративно пожала плечами.

Девушка только кивнула, соглашаясь, ссориться с местными духами-эжинами не хотелось, ей хватило окинских. Хотя она пока так и не вспомнила до конца, что же произошло в пещере, а Данил наотрез отказывался говорить правду. По его версии у пещеры было много ходов, которые ему и показала Аюрзана. Она помогла найти замерзшую Санжиму и привести домой, вернее к машине. Фигурку Санжима, видимо, нашла в пещере. Девушка не верила ни единому слову, но доказательств, что Данил врет у нее не было.

Тем временем байдарку спустили на воду.

-Осторожней мне там. Только вздумайте не вернуться, уши надеру!

Ирина нарочито беззаботно помахала рукой, отплывающей байдарке, придерживая за ошейник пытающегося поплыть следом пса. Когда лодка скрылась за ближайшим мыском, она повернулась к вглядывающейся в горизонт Санжиме.

-Ну что, пойдем погуляем, да поедем потихоньку за ними, тут недалеко, прогноз хороший, будем надеяться, что они быстро найдут с кем и как надо договариваться.

-Байкал изменчив, – тихо проговорила Санжима, – Мне так бабушка говорила.

-Да... Но мы об этом думать не будем. Все хорошо должно пройти. Дары они взяли...

-Дары?

-А ты что думала я их так отпущу? У них и белая пища с собой и монетки и даже сигареты. Не помню, чем там еще духов задабривать надо. Все! Пошли, попробуем грибы что ли поискать, август же, должны быть.

Под ногами тихо шелестела опавшая хвоя, сквозь неё пробивалась трава, мох, выглядывали покрытые блестящей пленкой коричневые шляпки маслят, иногда попадались рассыпанные красными искорками ягоды еще несозревшей брусники, это позже они нальются, потемнеют до бордового, а пока только дразнят, в рот такую кислятину не возьмешь. Санжима задумчиво брела неподалеку от Ирины, автоматически разгребая длинной палкой хвою в поисках добычи. Рядом бегал Джек, он радостно носился от одной женщины к другой, лишь иногда позволяя себе углубиться в лес по своим собственным собачьим делам, да и то ненадолго. Мысли в голове путались, никак не желая выстраиваться в стройную цепочку, постоянно сбиваясь и прыгая с одного на другое. Все происходящее, казалось, происходит не с ней, как будто, она книжку читает да еще и ругается на автора: надо же такую бессмыслицу придумать. Разве можно поверить в происходящее, когда в нем нет ни логики, ни последовательности? Почему они? Из-за дурацкого подобранного браслета? Это случайность и ничего более. Почему так легко в это верят и они сами, и вот родители Данила? Взрослые люди, а сорвались, поехали куда-то к черту на куличики в поисках мифических осколков. Они даже не буряты, им-то что до старых верований своих соседей, про которые только старики и в курсе. Может быть, воспитывай Санжиму не бабушка, то и она бы знать-не знала, помнить-не помнила, кто такая Манзан-Гурме. Кто сейчас детям такие сказки рассказывает? Нет, Санжима понимала, что с ума они с Даней не сошли (пока, по крайней мере), помнили они о волшебном путешествии в верхнем мире все абсолютно одинаково до мельчайших деталей, таких совпадений просто не бывает, а, значит, произошло это на самом деле. Пусть это и звучит так, что неволей хочется пойти сдаться психиатру, ну к психологу хотя бы. Но почему в это поверили его родители? Мысли все наскакивали друг на друга, наконец, им стало в голове тесно и они вырвались наружу.

- Но почему?

- Что почему? – немедленно отозвалась Ирина, уже какое-то время шедшая рядышком с запинающейся и явно не смотрящей себе под ноги девушкой.

- Почему вы поверили?

- А я все ждала, когда спросишь, - она рассмеялась, и Санжиме почему-то стало легко, - Хочешь честно? Не поверили. Ну сама подумай: пришли к тебе и рассказывают про духов, задания и так далее, разве в это можно поверить? Мы все-таки живем в век логики, поиски Грааля завершились тысячу лет назад, с тех пор человечество как-то поприземленней стало. Но в душе хочется чуда и приключений даже если тебе уже полтинник. Не удивляйся, это в молодости кажется, что жизни после тридцати нет, потом срок сдвигается на сорок, потом на пятьдесят и так до самого конца. К тому же в моей семье твердо принято доверять и помогать родным, если мой сын говорит так, значит, как минимум, он сам в это верит. А, значит, наш долг, как родителей, ему помочь, если это в наших силах. Ну а тут еще и приключения, которые нам под силу. Рома такой же, это он с виду более серьезный, ему вроде как положено. Так что если они там что-то найдут, значит, нам повезет прикоснуться к чудесам, не найдут – мы неплохо погуляем. Смотри сколько грибов! Дома картошки нажарим. Эх, одно жаль – ненавижу чистить маслята…

Она с нарочито беззаботным видом радостно вскрикнула и наклонилась за еще одним масленком. Санжима промолчала. Все честно. Лишние разговоры были бессмысленны.

Глава 11

Глава 11

Мерный плеск весел, крики чаек, покрытая едва заметной рябью водная гладь озера. По утрам Байкал спокоен, он спит, его еще не тревожат вечные хулиганы ветра, боятся побеспокоить седого великана. Но стоит солнцу подняться выше, и они смелеют. Сначала из долин вырываются на простор местные ветерки, полосами прочерчивают дорожки на воде, потом к ним присоединяются продольные, постоянные ветра. Они будят озеро, приходят в движение волны, ломанной гребенкой бросают они лодки вверх-вниз. И все же к ним привыкли, приспособились. Страшно, когда налетают ураганные ветра, когда ярится Сарма, топит без разбора, что старенькую деревянную лодчонку местного рыбака, что неудачливый ярославец, что красавицу яхту, не успевшую убрать парус. Но сейчас все спокойно, байдарка скользит вдоль берега, узкая, легкая, как стрела. Уже остались позади домики последнего кордона со спящими пока егерями. Виднеется впереди пустынная зловещая полоса суши. Мыс Рытый. Какие только легенды не ходят про него среди местных жителей, но все они сходятся в одном: нехорошее это место, проклятое. Не живут там люди, испокон веков не селятся по берегам реки Риты. Даже охотники, что забредали сюда задолго до того, как создали заповедник, старались пройти это место ходом, не останавливались, не били зверя. В устье реки не ловили рыбу. Тяжело, муторно на душе в этих местах. Теорий почему так происходит было много: говорили о повышенном радиационном фоне, о залежах металла, об особенностях розы ветров. Вот только к единому мнению так и не пришли. Старики рассказывали, что когда-то эта долина была богатой настолько, что сошлись в битве за неё несколько племен. Несколько дней кипел бой, пропиталась кровью земля и разбудила Ухэр-нойона, хранителя земель в верховьях реки. И раньше не отличался Ухэр-нойон добрым нравом, а здесь и вовсе разозлился. Никому не досталась земля, некому ей стало доставаться. Запустела она, мрачной пустошью раскинулся мыс, темным, страшным стало ущелье реки, тяжелые испарения поднялись снизу из самого царства Эрлик-хана, отравили все вокруг. Со временем вернулось зверье, а людям вход по-прежнему закрыт. Лишь черные шаманы приходят на Хээрэ Хушун, много лет пытаются задобрить духов, да говорят без толку.

Нос байдарки ткнулся в берег, и мужчины поспешили вытащить её подальше на берег. Под ногами лишь серые камни да редкие пучки травы. Плоский берег, языком вдающийся в озеро, тянулся пару сотен метров, за ним темнел покрывающий невысокие горы хвойный лес с черным разломом ущелья, по которому шумела, перекатываясь по камням холодная речка.

- Ну и куда пойдем? Или тут на бережку посидим, поговорим?

Роман Игоревич зябко повел плечами и осмотрелся.

- И впрямь место нехорошее, хочешь-не хочешь поверишь, что незачем сюда людям ходить.

- Я не знаю, что искать я же уже говорил. В тот раз мы просто по пещере шли, а потом все само закрутилось, может и тут также.

- Ну в этот раз ты со мной, а не с девушкой – не закрутится. Ладно, Дань, давай по-мужски, мать может и поверила во всю эту мистику, но мне бы доказательств или хотя бы более разумных объяснений.

- Вот зачем было соглашаться и ехать, если не веришь?

- Да захотелось с семьей выбраться вместе. Ты уже вырос с нами редко ездишь, у тебя своя компания, скоро и своя семья, судя по всему, будет…

- Не начинай!

- Разберешься, - отмахнулся отец, - А тут, смотри, как хорошо, мы с тобой на байдарке прошлись неплохо, женщины там свое обсудят без нас, познакомятся.

- Ты еще про внуков разговор заведи.

- Ну нет, это я оставлю твоей матери. Правда, она пока вроде тоже не сильно желанием горит нянчиться, но первые признаки уже появляются.

- Пап! Серьезно! Все, что я говорил – правда. Я это видел собственными глазами, иначе в жизни бы не поверил. И нет, договариваться о консультации с Борисом Аркадьевичем не надо, рано мне к психиатру!

- Мне скоро пора будет, - проворчал Роман, - Ладно, продолжаем играть. Что предлагаешь?

- Пошли к ущелью.

- Туда только шаманам можно, с черным котлом! На нем как-то там камлать надо или бурханить, или еще что-то.

- Будем дары приносить, - торжественно-ехидно заявил Даня, доставая из рюкзака собранные матерью подарки духам.

- Я твои, ты мои, - столь же ехидно улыбнулся отец, вытаскивая идентичный сверток, - Мать у тебя запасливая.

Дальше разговор свернул на общие темы учебы, работы. Небольшое расстояние все никак не хотело сокращаться, они шли почти полчаса, байдарка уже потерялась из вида, вода темной полоской тоже осталась далеко позади, а ущелье ближе не становилось.

- Странно, я думал лес ближе, - Данил замедлил шаг, вглядываясь вперед.

- Он и должен быть ближе. Чертовщина какая-то!

- А я говорил…, - не удержался Данил.

Отец не ответил, задумчиво подняв глаза к небу. Еще недавно ярко-голубое летнее небо оказалось затянуто низкой серой пеленой облаков, сквозь которую еле заметным абрисом тускло светило солнце.

- Похолодало…

Действительно, как это бывает в Сибири, стоило скрыться солнцу, как воздух стал зябким, от воды потянуло сыростью и прохладой, поднявшийся ветер норовил забраться под одежду. Захотелось не только застегнуть куртки, но и натянуть капюшоны.

- Если поднимется ветер придется пережидать.

- Ждать, ждать, дать…

- Что ты сказал?

- Это не я, - Данил поежился, - Это эхо.

- Эхо на открытом пространстве? – скептически переспросил отец, но спорить не стал.

Они остановились, перед ними наконец-то появились деревья, лес, к которому они так долго шли, вдруг стеной встал на пути. Лишь узкое темное ущелье с шумящей рекой прорезало эту стену. Странный это был лес, слишком нехарактерный для этих мест. Темно-зеленые лиственницы стояли плотным строем, смыкаясь ветками, лишь изредка среди них мелькали янтарно-коричневые стволы сосен, сероватый мох-бородач длинными нитями свисал с ветвей, напоминая клочья паутины. Усыпанная иголками земля была пуста: ни подлеска, ни травы, ни грибов, ни ягод. А еще стояла тишина, вдруг пропали завывания ветра, не доносились голоса птиц, не звенели надоедливые насекомые, даже река замолчала. Данил как-то совсем по-детски ухватился за руку отца, смутился, хотел отпустить руку, но почувствовал, как тот сам покрепче сжал его ладонь.

- Не нравится мне все это… Давай-ка далеко не отходить друг от друга. И вот еще что… Да, думаю тот камень подойдет.

Роман направился к большому валуну, покрытому разноцветными лишайниками. Он лежал у самого входа в ущелье, словно привратник. На его плоской поверхности в самом центре было углубление размером с тарелку, то ли сделанное самой природой, то ли люди приложили к этому руку, но оно оказалось весьма кстати. В него Роман и выложил кусочки творога, сахара, пару монеток, подумал и добавил сигарету.

- Ну, в общем, вот, - глубокомысленно произнес он, вслух просить местных духов о милости язык не поворачивался.

Ничего не изменилось.

- И что дальше?

Данил не собирался спрашивать вслух, он не рассчитывал на ответ и совсем не обрадовался, когда его услышал…

Глава 12

Глава 12

В седой глубине,

Синей высоте,

На простой земле,

Черной пустоте.

Все видит,

Все знает,

Ничего мимо

Не пропускает.

Манзан-Гурме -

Всевидящая,

Манзан-Гурме -

Всезнающая.

Да только она

Такая не одна,

Есть у неё сестра

Зовется Маяс-Хара.

Солнце на востоке встает, да уходит оттуда рано. Сумеречны восточные небеса. И поля их справны, и стада их тучны, и дождя хватает, и снег их зимой укрывает. Да не живется восточным небожителям спокойно, пока среди людей мир да лад. Много веков прошло, много воды утекло, многие болезни победили, многие беды обошли, много духов забыли, многие проблемы решили. Научились люди сами жить, да только не подходит это ни западным тенгриям, ни восточным. И пусть одни добра желают, а другие зло насылают, надобна память и тем, и тем. Одним дары приносят просят да хвалят, другим дары приносят хоть про себя и ругают. Одних благодарят, других боятся, а итог один. Манзан-Гурме своей дорогой идет, коль зеркала починить, снова людям добро приносить – вспомнят, похвалят, силой одарят. Сильны человеческие души. Человек лишь телом слаб, а духа и на себя, и на других хватить может. Маяс-Хара окольным путем, а по тому же адресу. Запугать, помешать, страху наслать, двух зайцев одной стрелой догнать – и единоутробной сестре помешать, и людям о себе дать знать. Коль что-то непонятное да забытое сильней окажется вновь веру люди вернут, дары принесут, жертвенную кровь прольют. Уже испугались, уже принесли, белая пища вкусна, белая пища сладка. Да только достанется кому? Ничего не сказали, ничего не просили, не пожелали. Кто заберет дары опять от человека зависит…

Ветер ожил, завыл, забесновался, ударил по ушам. Данил вздрогнул, когда сквозь поднятый шум различил вполне четкие слова.

- Кто незваным пришел, здесь лишь смерть нашел. Мой покой беспокоить ума не надо, каковы дела, такова и награда. Белой пищей меня не накормишь, серебром меня не подкупишь. Коль отвагой со мной сравнитесь и сразиться не побоитесь, так и быть отпущу на волю, возвратиться открою дорогу.

- Э-э-э, ты слышал?

- Ветер шумит, - Роман Игоревич пожал плечами.

- Да нет, не ветер. Слова! Кто-то же говорил только что!

- Дань, не мели чушь. Мы тут одни. Погода испортилась, видать затишье-то перед бурей было. Надо искать, где переждать. Если дождь пойдет река наберется быстро, значит от воды подальше, думаю лучше тут у кромки леса остаться.

- Па-а-ап! Берегись!

Данил, крутивший головой осматриваясь вокруг, успел вовремя увидеть отломившуюся ветку, как копье, летевшую в голову отца. Как копье?! Еще одна сухая ветка прошелестела мимо его собственного уха, едва оцарапав мочку. Она была больше похожа на стрелу. Градом осыпались шишки. Хотя откуда бы? Сосен и елей мало… Отступали они обратно к берегу слаженно и организованно, абсолютно не договариваясь друг с другом. Остановились только добравшись до байдарки, впрочем, дальше идти было некуда. За спиной поднимались свинцовые волны, увенчанные белыми барашками пены. В непогоду Байкал становится на редкость неприветливым, напоминая суровые и холодные северные моря.

- Он сказал, что мы должны сразиться, но с кем?

- И чем? – добавил отец, особенно не вдаваясь в подробности, кто именно сказал.

А природа продолжала яриться. Вслед за ветром с неба ударили первые косые струи дождя. Все вокруг, казалось, пришло в движение: впереди продолжал сыпать уже не долетавшими до них «снарядами» лес, с глухим стоном падали, выкорчеванные с корнями деревья, сзади шумели, норовили утащить в воду байдарку все ближе подбирающиеся к людям волны, даже камни под ногами шевелились, словно подпрыгивали, стараясь больно ударить по ногам. А потом вскипело ущелье… Горные реки наполняются во время дождя быстро, сметая на своем пути мосты, затапливая броды, поднимаясь в каньонах, но не настолько же! Из ущелья Риты вырвался пенящийся бурный поток, но вместо того, чтобы растечься по бесплодной равнине мыса, он устремился вперед, словно его продолжали сдерживать каменные теснины ущелья. На секунду Данилу показалось, что среди пены бурлящей воды различаются полупрозрачные силуэты всадников на невысоких мохнатых лошадках, сжимающих в бросивших поводья руках тугие луки. Но лишь на секунду, стоило моргнуть, как осталась лишь стена дождя и мчащийся на них поток. Бежать по мокрым камням, против сбивающего с ног ветра очень сложно, Данил честно попытался и, поскользнувшись, упал на третьем шаге. Подбежавший отец попробовал его поднять, но Даня лишь охнул – подвернутая нога не давала не то что бежать, просто встать. А самым страшным было то, что поток, как-то нарочито медленно приближавшийся к Байкалу, вдруг немного повернул, направившись прямо на них. Роман растерянно оглядывался вокруг, побродил он по родному краю немало и природных явлений видел тоже много от стремительно разгорающихся в грозу лесных пожаров до грязевых потоков селей, ворочающих огромные камни и сносящих все на своем пути. И все же все они подчинялись самым простым и неизменным законам – законам физики. А то, на что он смотрел сейчас было просто-напросто невозможно. Мистику и прочие увлечения сверхъестественным Роман не любил, его ум был практичным, логичным и прямолинейным, но и своим глазам он вполне доверял. Так что решил, что с логикой они будут разбираться позднее, если выживут. Выжить в воде можно если ты на её поверхности… Подхватив сына под плечи, он, уже почти таща его на себе, указал на байдарку, лежавшую в нескольких шагах от них. В критической ситуации время сжимается, усесться и схватить весла они успели за секунду до того, как мутный поток подхватил их и понес вперед, стараясь перевернуть. Судорожно сжимая весло, Данил не думал ни о чем, все мысли выветрились, он лишь старался повторять более скупые и точные движения отца, у того опыта в сплавах было побольше. Байдарку швыряло словно щепку, пару раз ему показалось, что когда он в очередной раз с силой опускает весло в воду, стремясь удержать равновесие, раздается звон и скрежет, будто металл бьется о металл. Их выбросило в Байкал, каждый раз перед тем, как взлететь на гребень очередной волны, Данилу казалось, что эта стена воды, вырастающая перед ними, должна просто накрыть их с головой, утопить, утащить на далекое дно, кажущееся таким близким в ясную погоду. Но их суденышко раз за разом уверенно взбиралось на вершину волны, чтобы, замерев, на секунду, снова рухнуть вниз. Сколько так продолжалось никто не знает. Удивляло другое – от берега их далеко не уносило, да и мы Рытый все время маячил перед глазами, словно не желая отпускать свою добычу, уступать её старику Байкалу. Постепенно ветер начал успокаиваться, то затихая совсем, то вновь налетая резкими порывами, из последних сил сражаясь с упрямыми людьми. Пальцы онемели, до боли сжатые на весле, они замерзли настолько, что Данил их уже не чувствовал. Они были мокрыми с ног до головы, но живыми… Даже странно… Байдарка второй раз за день ткнулась бортом в берег.

- Так меня даже в Орхобоме не трепало.

Роман Игоревич с трудом выбрался из байдарки и помог вылезти Данилу. Они уселись прямо на камни, чуть поодаль от берега, докуда хватило дойти прыгающего на одной ноге Данила. Сил не было даже шевелиться. Немного отдышавшись, отец стянул с Дани кроссовок, осматривая начавшую распухать ногу.

- Ну что, будущий травматолог, ставь диагноз.

- Давай не сейчас? – слабо простонал Данил.

- А когда? Ладно, в следующий раз…

- Может обойдемся без следующего раза?

- Может и обойдемся, - задумчиво проговорил отец, осторожно прощупывая лодыжку, - Вроде повезло, не сломал, в городе все равно снимок делать надо, но до него еще добраться нужно. Эх, все вещи из байдарки смыло, даже бинта нет. Ну ничего нам обратно плыть, а не идти.

- Ты знаешь, - Данила заметно потряхивало от холода, не помогало даже снова выглянувшее из прорехи в тучах солнце, - Мне показалось, что я в реке видел всадников.

- Чего только не примерещится, - пожал плечами Роман, но не особо уверенно, объяснить, что вообще здесь творилось каких-то полчаса назад он не мог, - Как ты там говорил, нам предложили сразиться? Будем считать, что мы выдержали испытание. Теперь подождать пока вода успокоится и обратно. Тут недалеко, до темноты успеем. А там нас ждет самое страшное – твоя мать нам головы пооткусывает, получше любой нечисти.

Вода спала, река вновь бежала по камням, как ни в чем не бывало, лишь плавающие у берега стволы деревьев, напоминали о бушевавшей недавно стихии. Пока они пытались согреться, отжимая одежду и пытаясь ее хоть немного просушить, в ущелье эхом разносились голоса, неслышные людям, пока этого не захотят сами говорившие.

- Ты, Ухэр-нойон, ведь был так силен! Так силен, свиреп, что боялась степь. Ты, Ухэр-нойон, сыновьями горд, ни один батыр не был их сильней. Что же ты здесь сник, отозвал назад? Ты гостей не звал, а незваный гость он почти что враг. Или слаб ты стал? Или злость ушла? Что простых людей допустил сюда?

- Ты ко мне пришла, а ведь я не звал. Ты, Маяс, сама не белым бела. Здесь моя земля, мой закон и нрав, коли я решил значит будет так. Коль шаман умел, коли смел батыр, восвояси прочь отпускать решил. На моих конях им хватило сил, удержаться так, что Байкал хвалил. Потому от них я дары приму, и в отдарок им, что храню дарю. С небесами я разорвал пути, на поклон к тебе не хочу идти. Мне Манзан-Гурме ныне не указ, но и ты, Маяс, не отдашь приказ.

Ветер стих окончательно. Поверхность озера, отражавшая предзакатные лучи, была гладкой словно зеркало. Роман перевернул байдарку, выливая из неё остатки воды. На камни, забив хвостом, вывалилась блестевшая чешуей рыба.

- Эй, Дань, смотри-ка, как мы в этой свистопляске, порыбачили. Ого! Налим? Он-то тут как оказался? Пестрый какой-то.

Данил, сидевший на земле, неловко поднялся и похромал к отцу. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как выброшенная на берег рыба последний раз забила хвостом, глаза её остекленели, она как-то съежилась, уменьшилась в размерах и застыла на камнях, посверкивая стеклянным боком. Они молча переглянулись, отрицать увиденное собственными глазами было невозможно, обсуждать не хотелось. Подобрав фигурку пестрого налима, Данил аккуратно сунул её в карман куртки. А еще через пять минут над водой снова разнесся мерный плеск весел.

Глава 13

Глава 13

Машину заметно трясло. Если до Онгурен дорога была еще сносной, то за последним до заповедника поселком она стала скорее направлением. Лесная дорога изобиловала камнями, ее пересекали ручьи, а глубина колеи порой становилась такой, что упади в неё и выбраться даже УАЗу Патриот станет слишком затруднительно. Ирина, стиснув зубы, удерживала руль, проезжая по самому краю.

- Эх, а лебедки у нас нет, если что.

Замечание ответа не требовало, и Санжима промолчала, прикидывая в голове сколько же придется идти за трактором. Не понадобилось. Медленно, но уверенно они продвигались вперед, разве что Джеку пришлось все-таки спуститься на пол, уж слишком его подкидывало на заднем сиденье, то и дело сбрасывая вниз. Наконец, впереди показалась поляна с одиноко стоящими двумя домиками, залаяли собаки, предупреждая незнакомцев, что территория под охраной. Останавливаться Ирина не стала, заезжать в сам заповедник они не собирались, а прогуляться по берегу озера никто не запрещает. Так что миновав кордон, минут через пятнадцать они выехали к Байкалу, остановившись метрах в ста от кромки воды.

- Здесь погуляем.

Ирина выпустила собаку и потянулась. Яркое солнце бликами играло на ребристой поверхности воды, но жары не было, от Байкала веяло прохладой.

- Не хочешь искупаться?

- Ни за что, - Санжима поежилась, трогая пальцами воду, - Вода ледяная.

- Ну любители все равно есть.

Усмехнувшись, Ирина подобрала палку и силой запустила её подальше. Джек радостно встрепенулся и бросился в воду, его черная голова быстро удалялась от берега, добравшись до плававшей на поверхности палки, он развернулся и направился обратно, гордо таща добычу.

- При нем главное камни в воду не бросать, - объяснила хозяйка, - Иначе будет плавать, искать, пока хоть что-нибудь на поверхности не отыщет, чтобы принести. Никуда не денешься – инстинкт. Палка ли, утка ли – главное достать и принести.

- Умница!

Санжима погладила выбравшуюся на берег собаку и с визгом отскочила в сторону от летящих с решившей отряхнуться собаки холодных брызг. Палку покидали еще несколько раз, потом просто пошли вдоль берега, довольный Джек трусил рядом, изредка отбегая к приглянувшимся кустам.

- Предположим, найдете вы все эти пять осколков… Пять же? Правильно? – рассуждала Ирина, - А дальше что? Что вы должны с ними делать? Какие указания на этот счет получили?

- Никаких, - Санжима задумчиво вертела в руках сорванную травинку, - Если честно, не могу похвастаться, что помню наизусть, что нам сказали тогда. Ну там… Манзан-Гурме. Больше в общих чертах.

Она отчаянно стеснялась, почему-то стоило начать говорить о их поисках вслух, как сразу они начинали казаться донельзя дурацкими. Когда про себя думаешь еще ничего, с Данилом и того проще, он это сам все видел, а вот чужому человеку…

- Найдете, придумаете.

Видимо, Ирина поняла причину смущения девушки и сменила тему, перейдя на обсуждение работы Санжимы. Педагогов она, как человек достаточно консервативных убеждений, уважала и искренне им сочувствовала, признавая, что из неё учитель не получился бы никогда в жизни.

- Вот честно, - рассказывала она, - Один раз вела у Дани в классе открытый урок, какая-то там была инициатива с днем самообразования или что-то в подобном роде. Собрали нас четырех мам, каждая должна была отвести по «уроку» еще и неполному минут на двадцать что ли. По теме своей профессии. Адвокат про правонарушения и их профилактику у подростков рассказывала, еще была женщина, кажется, что-то про правила дорожного движения, а я последняя с оказанием первой помощи. Так не поверишь, я первые минут пять, не удержавшись, им говорила, что учителям за то, что они их терпят памятник ставить надо, и, слава богу, что я не учитель. В общем, Даня попросил меня больше в школу не приходить. Не мое это. Как у вас на них терпения хватает?

- Не всегда и хватает. Не могу сказать, что всегда мечтала быть учителем, но оказалось после исторического факультета идти особо и некуда. Академические профессии хороши в теории, а на практике…, - Санжима махнула рукой, - Но в целом я уже втянулась, есть кому действительно история нравится, с ними интересно.

- Да, историю я тоже люблю, по крайней мере некоторые периоды, но это так, скорее в рамках выбора при чтении.

Какое-то время шли молча, первым тишину нарушил тихим рычание Джек. Женщины обернулись на чуть отставшую от них собаку. Ретривер жался к воде, шерсть его стояла дыбом, прочерчивая по спине гребень. Он весь прижался к земле, напоминая натянутую пружину и глухо рычал, не отрываясь глядя в сторону леса. Проследив за его взглядом, Ирина и Санжима застыли – из леса, не спеша, выходил огромный матерый медведь. Шел он медленно, казалось, было слышно, как стучат по камням длинные когти.

- Только не беги.

Ирина ухватила девушку за руку. Потом заговорила громким уверенным тоном, неся любую приходящую в голову чушь и лихорадочно ища на телефоне какую-нибудь музыку погромче. Бежать от медведя бессмысленно, не смотря на кажущуюся неуклюжесть, он быстрее и проворнее человека. Но если зверь только присматривается к вам, еще не зная, как поступить с чужаками, то громкие звуки могут и спугнуть. Правда, говорят, может случиться и наоборот. А вот если медведь для себя уже решил, что вам на его территории делать нечего, то в отсутствии оружия или фальшфейера шансов мало. Фальшфейер был… в машине… Хозяин леса на минуту остановился, прислушиваясь, повертел косматой головой и снова двинулся к ним.

Медведь уже подошел к отступившим прямо в воду женщинам на расстояние метров десяти, когда его снова что-то отвлекло. Из леса донеслось утробное ворчание и показался второй медведь. Вернее медведица, за ней на расстоянии пары шагов семенили два крохотных медвежонка.

- Капец…

Медведица была чуть поменьше, ее светло-коричневая шерсть контрастировала с темным, почти черным окрасом самца. Вдруг она поднялась на задние лапы и зарычала, тут же отвлекшийся от людей медведь отзеркалил её позу, его рев был громче и ниже. Когда он стих, в тишине стал заметным едва слышный скулеж собаки. Медведи кружили друг напротив друга в одном им понятном танце, щерили клыки, периодически то один, то другой поднимались и грозно замахивались передними лапами, но до драки дело не доходило. Женщины, как завороженные, следили за разворачивающимися событиями, боясь даже тронуться с места, чтобы не привлечь к себе внимание забывших про них хищников. Внезапно ворвался еще один звук, со скрипом и тарахтением с видневшейся вдали колеи съехала серая буханка, отгораживая людей от дерущихся медведей. Из окошка высунулась злая, заросшая щетиной физиономия.

- Залезайте! Быстро!

Уговаривать не пришлось. Санжима бросилась открывать дверь, Ирина за шкирку почти закинула в машину оцепеневшего пса и забралась в машину последней. Взвизгнув, машина тронулась, по широкой дуге объезжая застывших зверей и выехала на укатанную земляную дорогу, ведущую к Кочериково.

- Какого лешего вы здесь забыли?

Хрипловатый голос егеря добавил еще несколько эпитетов, которые мы приводить не будем, впрочем, осуждать его за это тоже не стоит.

- Гуляли, - запинаясь ответила Ирина.

Санжима только закивала, соглашаясь, можно подумать водитель мог её увидеть.

- Гуляли они… что б вас! Хорошо Санек сказал, что видел машину, медведица с медвежатами здесь гуляет, другим не положено.

Он остановился рядом со стоящим на обочине патриотом.

- Ваш?

- Да, - Ирина наконец опомнилась, - Спасибо вам огромное! Если бы не вы…

- Ага, вас бы сожрали, а меня бы потом по проверкам затаскали. Надоели ей-богу, никакого понимания, - он продолжал еще что-то бухтеть, но беззлобно скорее обеспокоенно.

- И все же еще раз огромное вам спасибо.

- Все, езжайте отсюда, - егерь устало отмахнулся и настороженно переспросил, когда Ирина сконфуженно потупилась, - Что еще?

- Не можем мы, у меня муж с сыном на байдарке должны сюда приплыть, мы их ждали.

- Совсем с ума все посходили. И что теперь пусть вас сожрет что ли?

- Да мы в машине.

- Матерый медведь машину, как консервную банку вскрывает! Так двух баб я здесь не оставлю, давайте за мной езжайте, а сюда Санек вернется, подождет ваших. Нет, никаких споров.

Буханка потряслась впереди, Ирина с Санжимой двинулись следом, то и дело оглядываясь, пока еще была видна гладь Байкала – но она была пустой, только несколько чаек качалось на волнах. Вскоре вода скрылась и они уже не видели, как вдали над мысом Рытый начали сгущаться тяжелые свинцовые тучи.

Глава 14

Глава 14

Едва скрылась машина, если и отвлекшая внимание медведей, то ненадолго, они снова развернулись друг к другу. Рычание переросло в ворчание, и, если прислушаться, сквозь него начинала различаться человеческая речь. А может это лишь плод слишком развитого воображения. Но в следующее мгновение звери моргнули, каждый оценил противника, будто видел его в первый раз в жизни, и они медленно разошлись. Медвежата бросились догонять мать, скрывшуюся в лесу. Черный медведь еще какое-то время побродил по берегу, растерянно тряся большой головой, потом фыркнул и направился в другую сторону. Делить им было нечего.

Через полчаса Ирина и Санжима пили горячий чай со смородиновым листом за деревянным столом, укрытым старенькой красно-белой клетчатой клеенкой, казалось, оставшейся с советских времен. Кружки тоже были не новыми, с цветочным рисунком и сколами на ободке. Вообще вся обстановка переносила лет на тридцать назад, но при этом была такой по-домашнему уютной, что было странно встретить её здесь, в жилище егерей. Хозяин дома, тот самый, что спас их от медведей, представился Иванычем, имени не называл, да и не привык на него отзываться. Ему было лет шестьдесят, высокий, сухой, с обветренным лицом, заросшим пегой щетиной. Седеющие волосы обрамляли круглую, как тонзура, лысину. Напарника, которого он называл не иначе, как Санек, несмотря на то, что Саньку уже должно было бы перевалить за сорок, он действительно отправил караулить должных прибыть туристов, а сам по своему разумению развлекал нежданных гостей.

- Это уж лет двадцать назад было, я тогда в Нукутском районе, в охотхозяйстве работал. Они тогда еще кое-где сохранились по старой памяти. Да не те, что сейчас, а настоящие, когда мы численностью зверья следили, а не только как охотничьи билеты подороже продать, да следить, чтобы в обход их не браконьерствовали. Расплодились тогда волки, скот начали прямо на окраине деревни драть, совсем распустились. Собрались мы, значит, со всего района, подъезжаем к полям. Смотрю в бинокль – волчица матерая. Ну обложили мы её, а она в посадки, видать к волчатам своим. Туда-сюда, как сквозь землю пропала, только одного волчонка кто-то и подстрелил, да и то подросшего уже, с хорошую собаку размером, не сеголетка. Стою, как дурак, озираюсь. Вдруг слышу чуть в стороне ветка хрустнула, оглянулся – а она по земле распласталась, как камбала, и ползет, и выводок за ней следом. Видать, кто из мелких и нашумел. Я уж и ружье вскинул, а она на меня как зыркнет. И взгляд такой, даже не человеческий, пронзительней что ли. Мол, я-то детенышей своих спасаю, а тебе что в моей смерти? И знаете, так и не выстрелил тогда, упустил. А она, будто поняла, приподнялась да рысью в лес, и волчата за ней. Потом мы уж пару матерых добыли. С теми-то считай наравне, и он тебя достать может, клыки, что ножи.

- Бабушка как-то рассказывала, что волки – это небесные собаки, они самим тенгри подчиняются. Белых волков нельзя убивать, иначе можно духов рассердить. Поэтому главное отличить белого небесного волка от обычного серого разбойника, - Санжима вдруг смутилась под пристальным взглядом Иваныча и замолчала.

Егерь задумался, прихлебывая чай. Гостьи тоже сидели молча, за своих детей каждая мать глотку перегрызет, звериная ли, человеческая, все одно. Потому и с медведицей с медвежатами встречаться самое гиблое дело. Если медведь чаще всего уйдет сам, редко он на человека пойдет, разве что совсем оголодавший, ну или бирюк матерый, что территорию охраняет да никого уже не боится. А вот медведица в каждом опасность для потомства своего видит и нападает без раздумий. Опасней разве что шатун зимой, да и то не всегда.

- Может мы все-таки доедем до берега? Посмотрим, - Ирина прервала молчание, поглядывая на вытянувшиеся за окном тени, - Что-то поздно они.

- Конечно, поздно, почитай уж десятый час, скоро темнеть начнет. Что они вообще тут забыли, вам что больше плавать негде? - отозвался Иваныч, - Да только, что от вас там толку. Санек с ними вернется.

- Просто волнуюсь.

- Вот и волнуйся в тепле да под присмотром, - несколько грубо отрезал егерь.

Очередная кружка с чаем остыла, за окном сгустились сумерки. Сначала небо вспыхнуло по горизонту ярко-оранжевой полосой заката, раскрасив облака в причудливую палитру от розового до черно-фиолетового, а потом последние солнечные лучи погасли, оставив только далекие отсветы, которые тоже вскоре пропали, уступив место ночи. Ирина места себе не находила, она металась по комнате, как запертый в клетке дикий зверь, то вглядываясь в окно, то выходя на порог. Санжима же напротив съежилась у подоконника, почти не шевелясь и не отворачиваясь ни на секунду смотрела в сгустившуюся снаружи темноту. Джек, пущенный не слишком довольным этим хозяином в дом, тихонько лежал под столом. Снаружи его Ирина оставлять наотрез отказалась, домашняя собака вызвала агрессивный интерес у местных лаек. Когда же еще издалека среди деревьев замелькал свет фар, все не сговариваясь рванули навстречу. Наконец, буханка, подпрыгивающая на ухабах, свернула к дому, въехала в заранее открытые ворота и замерла во дворе. Первым вылез с водительского места Санек, ну или как он сам предпочитал представляться Сан Саныч, крупный краснощекий мужчина, по виду прямая противоположность своему напарнику. Следом показался Роман, ну а потом они вместе помогли выбраться из салона хромающему Данилу. Ирина сначала убедилась, что оба живы и относительно целы, к подвернутой ноге она отнеслась философски, а потом обрушилась на мужчин с криком.

- Вы меня до седых волос напугали! Вы где пропали? Туда-обратно часа за три, ну пять уложиться можно, и это с учетом, чтобы мыс обойти! А вас больше двенадцати не было!

- Ты красишься…

- Это еще здесь причем? – Ирина сбилась с крика и растерянно посмотрела на мужа.

- Седых волос не видно, - рассмеялся Роман и увлек жену в дом, куда Сан Саныч и Санжима уже увели Данила, - Потом все расскажем, не здесь.

В доме, еще раз напившись чая, в этот раз к нему достали и кое-что покрепче, но Роман Игоревич отказался, сославшись, что ему еще в ночь домой ехать. Уговаривали остаться их не слишком активно, места было немного, но накормили и просушили. Ногу Данила перетянули найденным эластичным бинтом, до города сойдет. Роман и Данил выслушали о приключениях оставленных «гулять» женщин с нарастающей тревогой. Надо отдать должное из Иваныча получился неплохой рассказчик, он умело нагнетал обстановку и, не сиди героини его байки рядом целыми и невредимыми, нервы слушателей могли и не выдержать. Закончив рассказ, Иваныч, указывая на крутившегося рядом со столом пса, уточнил.

- А ваш-то умный, не попер на медведя в одиночку. А то собаки разные бывают, залают, бросаться начинают, могут и спугнуть, конечно, а чаще только разъярят зверя. Впрочем, опять же им и достается, пока медведь на собаку отвлечется, человек и уйти может, а косолапый за ним не пойдет, но и наоборот бывает.

- Он у нас вообще осторожный, - Роман потрепал собаку за ухом, - Помнишь, Ир, мы на Святой нос ездили. В общем днем погуляли, наверх сходили, а вечером расположились за столом ужинать. Там места стоянок оборудованы, стол со скамьями, места под палатку. В общем расположились мы, кашу какую-то сварганили, костерок разожгли. Ну это больше для Даньки, он тогда еще подростком был. Ира хворост ходила собирала, ветки прогорят быстро, тушить не надо. Вдруг смотрим, а к нам на полянку гость вышел. Мишка, сейчас-то думаю он еще небольшой был, года два может, но тогда это значения не имело. Хорошо машина рядом, залезли в неё, давай сигналить, фары включил – думал испугается уйдет. Ага, счас! Этот нахал взгромоздился на скамью, сожрал все, что было приготовлено, кашу разлил, горячая она ему видите ли. Бокс стоял, так он его одной лапой вскрыл. Сидит, ест. Ира возмущается, что он её сыр жрёт, Данька смеется, видяшку снимает. В общем, пока он все не сожрал, так и не ушел. Так я с чего начал? А про собаку. Так вот, обычно Джек рядом с нами всегда, редко отходит, а в тот день, как пришли, он в машину залез и сидит там, спит. Даже поесть пришлось силком вытаскивать. Ну мы думали устал просто, а оказалось медведя чуял. Нет что б нам сказать!

- Да уж не охотник, - насмешливо прокомментировал Санек, опрокидывая очередную рюмку.

- Охотник! Просто ретривер утку приносить должен, а не на медведя ходить, и вообще он тогда еще маленький был, - вступился за друга Данил.

Вскоре начали собираться, Сан Саныч помог упаковать и переложить в патриот байдарку, от Данила с его ногой толку сейчас не было.

- Может не поедете на ночь-то? – все-таки успокоил свою совесть еще одним вопросом Иваныч.

- Да нет, спасибо за все, но надо ехать. Посмотрим, может где по дороге остановимся, передохнем.

Попрощались коротко, не желая злоупотреблять гостеприимством, и вскоре окошки Кочериково уже скрылись из виду. По пути, дополняя друг друга, отец с сыном рассказали о своих приключениях, опуская некоторые подробности, например, насколько близко они оказались к тому, чтобы не вернуться вовсе. Роман пытался найти произошедшим явлениям объяснения с научной точки зрения, но получалось откровенно плохо. Скептически хмыкающий в таких местах Данил только подкреплял очевидность мистической компоненты. Продемонстрированный в конце стеклянный налим, величиной с ладонь, стал кульминацией повествования.

- Ну что ж, сначала лебедь, теперь налим, следующим должен оказаться бык, - резюмировала Ирина, - Ребята, вы его только в живом виде не находите, а то у нас места столько нет.

- У бабушки есть, - улыбаясь вставила Санжима.

Глава 15

Глава 15.

Стеклянный налим занял свое место рядом с бронзовым лебедем на полочке в квартире Санжимы и никоим образом не проявлял своей сверхъестественности. Только очень внимательный человек мог бы обратить внимание, что в его стеклянных боках отражалось порой что-то весьма странное, но и то списал бы на преломление и игру света. Время шло, закончился август, Санжима вернулась на работу и закрутились обычные школьные будни: уроки, совещания, проверочные. Данилу тоже было некогда вспоминать про поиски осколков, ординатура и подработка отнимали все время, оставляя свободными лишь некоторые вечера, которые он и проводил с Санжимой. Как раз в один из таких пока еще относительно теплых сентябрьских вечеров они прогуливались по набережной. Синее небо было по осеннему прозрачным, опавшие листья шуршали под ногами, вокруг гуляли такие же парочки, бегали дети, неспешно прогуливались мамы с колясками, ловили последние теплые деньки велосипедисты и роллеры. Молодые люди уже обменялись последними новостями, посетовали на сложности в работе, выходки современных учеников (на самом деле не слишком отличающиеся от выходок школяров всех времен и народов), жалобы пациентов (тоже пока не придумавших ничего особо оригинального), и потихоньку разговор свернул в неизбежную мистическую сторону.

- Тебе ничего не снилось последнее время? – Данил преувеличенно внимательно рассматривал обшарпанный бетонный бортик набережной.

- Нет, так обычная ерунда. А тебе? – тон Санжимы свидетельствовал, что ей совсем это неинтересно, и она поддерживает разговор исключительно из вежливости.

- Конечно нет, иначе бы рассказал.

На пару минут они замолчали, может быть тому виной мальчишка чуть было не врезавшийся в них на своем трехколесном велосипеде, может быть его мать, накинувшаяся на них с претензией, мол неужели они не видят, что дитятко едет, а если бы он ушибся, вот родите сами поймете и прочими стандартными высказываниями, на которые многие в этом мире уже научились не обращать внимания. Пока она орала, беззаботный ребенок, продолжавший увлеченно крутить педали, уже скрылся в толпе, и мамаша кинулась его догонять, на ходу переключаясь на других прохожих, на сей раз мешающих ей найти своего сыночка.

- Как думаешь, найдем еще что-нибудь? – Данил все-таки не выдержал, и как-то совсем по-детски начал оправдываться, - А то мама очень интересуется, они с отцом до сих пор спорят чего в этом больше мистики или совпадений. Он не верит даже в то, что своими глазами видел, говорит, наверное, на стрессе почудилось. Такое бывает…

- Всякое бывает, - согласилась Санжима, - Я для себя решила просто ждать, тогда нас все само нашло.

- Ну само, конечно, само, но все-таки… Ладно, что на выходные планируешь? Я правда в субботу дежурю, но в воскресенье…

- Я на выходные уеду, - перебила его девушка и, поглядев на вытянувшееся лицо парня, с улыбкой добавила, - Меня дядька позвал с собой. Как раз в субботу в Далахае заключительные в этом году соревнования будут, а он успевает со сборов вернуться, хочет поучаствовать. Ну, а я так, в сопровождение.

- Соревнования?

- По сурам стрелять будут, ты же на Сурхарбане был в том году, видел. А дядька мой он стрельбой из лука профессионально занимается, сейчас-то тренер уже, но на такие стрельбы тоже ездит, и потренироваться, и честь района отстоять, и с друзьями пообщаться.

- Понятно…

- Хочешь с нами?

- Я же говорю, дежурю в субботу. А у тебя, что уроков нет?

- Нет, отпросилась, попросила подменить. Тут такое дело, тетя поехать не может, племяш у меня болеет, а дядя - он с друзьями …, в общем, переусердствовать может. Один раз так встречу отметили, что потом его аж в Улан-Удэ нашли. Правда, он в оправдание оттуда медаль привез, там как раз в это время тоже какие-то соревы шли, ну он и в них поучаствовал.

- И как к такому контролю относится дядя?

- Философски…

Оба рассмеялись, напряжение спало, разговор свернул в другую сторону.

В конце недели хлопот прибавилось, позвонивший дядя предупредил, что в Далахае особенно настаивают, чтобы все присутствовали в национальных костюмах. Вообще-то это было общепринятой практикой, на соревнованиях по национальных видам спорта, в том числе по стрельбе по сурам, активно приветствовалось ношение бурятской народной одежды. В некоторых случаях стрелки в обычной одежде даже не допускались к соревнованиям, но чаще всего на это закрывали глаза, особенно летом в жару. Исключение также делалось для гостей из Иркутска или им предлагалось использовать стилизованный русский или казачий национальный наряд.

- Так я ж не стреляю, - возмутилась Санжима.

- Ну, племяшка, я ж тебя знаю, ты за мной там бдить будешь, тебя ж Арюна об этом попросила. Ну чего из меня совсем-то старого дурака делать. Давай сделаем вид, что ты тоже участвуешь. Жалко тебе что ли? Отстреляешь стартовый круг и все. В конце концов, лук ты держать умеешь, я тебя сам учил.

- Так это когда было?!

- Ай, мышечная память все равно осталась. Я для тебя и лук возьму, у моего мелкого он как раз легкий, там фунтов двадцать шесть всего, тебе нетяжело будет. Фоток красивых наделаем, представляешь, какая ты красавица будешь в дэгэле, с луком… Настоящая воительница! Ну хочешь потом еще на коне сфотаем, я Володьку с Тор попрошу приехать, у него там такой красавец гнедой есть. Ну, Сань…

Дядя Коля был единственным, кто сокращал Санжиму до Сани, периодически путая окружающих, начинавших считать, что её зовут Александра. В голосе дяди проскальзывали такие умоляющие нотки, что Санжима не выдержала. Ну в самом деле, взрослого мужика одного не отпускают. И пусть это и было продиктовано исключительно переживаниями за него самого, обсуждений за спиной, а то и высказанных насмешек в лицо, никто не отменял. Одно дело, когда с женой приехал, там семья вопросов нет, тем более, что Арюна и сама стреляла, а другое дело племянницу притащил. Так что после недолгих уговоров Санжима согласилась, дядя радостно пообещал привести и лук, и стрелы, и даже дэгэл ей найти самый красивый и шапку у Арюны с соболем одолжить. Своего халата – дэгэла у Санжимы не было, вернее был в детстве, но она из него давно выросла, а потом как-то он и не нужен был, ни в самодеятельности, ни в соревнованиях она не участвовала. И вообще дяде надо, вот пусть и ищет.

Следом позвонила бабушка, они проболтали почти час, делясь впечатлениями от звонков Арюны и Николая, а потом Санжима в красках описывала бабушке свой предстоящий позор. Лук она в руках держала последний раз лет десять назад, как раз когда дядя Коля и учил её стрелять, поэтому никаких иллюзий по поводу собственного мастерства не испытывала. Но почему бы и нет, на такие соревнования часто приезжают не выигрывать, а поучаствовать, пообщаться, приобщиться к празднику. Отключив телефон, Санжима уселась за ноутбук – освежать в памяти правила стрельбы по сурам.

Глава 16

Глава 16

Маршрутка затормозила на остановке в селе Торы, оттуда до Далахая, где должны были состояться соревнования было еще два километра, но идти пешком Санжиме не пришлось. Её уже дожидался дядя Коля или точнее Николай Цыренов, тренер сборной Бурятии по стрельбе из классического лука. Николаю было сорок семь лет, невысокий, плотный мужчина, как говорят, в самом расцвете сил. Хотя в его черных блестящих волосах уже кое-где серебрилась седина, а при улыбке вокруг глаз собирались лучиками морщинки, выглядел он несколько моложе своего возраста. При виде племянницы он вылез из машины и по-медвежьи сгреб ее в объятья.

- Ну, привет, красавица! Сто лет тебя не видел!

- Да как так-то? – Санжима вывернулась из его рук, - Летом же к вам заезжала, двух месяцев не прошло.

- Так меня не было, я ж на сборах был.

- Ой, точно, - она смутилась, но Николая это только развеселило.

- Видишь, какой хороший повод встретиться нам Арюна придумала, будешь моей личной нянькой.

- Да ну тебя, дядь Коля, как там Баир? Сильно разболелся?

- Этот охламон умудрился в двенадцать лет ветрянкой заболеть, все дети, как дети еще по малолетству переболели, а этот сейчас. Вот сидит дома обмазанный зеленкой и обиженный на весь белый свет. Температура уже спала, но Арюна все равно переживает.

Со слов самой Арюны, с которой Санжима говорила вчера, все выглядело гораздо более печально, но почему-то дяде она верила больше. У тёти была небольшая склонность преувеличивать уровень трагедии, к употреблению мужем алкоголя это тоже относилось, но было все-таки не совсем безосновательным. Николай к своей Арюне уже привык и просто махал рукой на её причуды, ей спокойней, а ему не в напряг.

До Далахая, расположенного в двух километрах от Тор на левом берегу Иркута вплотную к отрогам тункинских гольцов, доехали быстро. Там кипела жизнь. На большом поле чуть в стороне от домов ставились столы, подготавливали стрельбище, подъезжали все новые машины, собирались гости с разных районов Бурятии и Иркутской области. Стоило Николаю вылезти из машины, как тут же нашлись знакомые, друзья, соперники и товарищи по сборной, в общем, спустя пять минут Санжима оказалась предоставлена сама себе. Поздоровавшись с парой-тройкой дальних знакомых, она неспешно обходила поле, рассматривая приготовления к празднику. В стороне у реки было приготовлено место для костра, предстояло еще приготовить угощение на всю толпу. Обычно на таких мероприятиях варили большой котел бухлера из баранины, сытного мясного бульона, или готовили плов, ну а если соревнования должны были растянуться на весь день, то эти блюда раздавали по очереди: суп на обед, плов на ужин и обязательный чай на молоке. Но сейчас, в сентябре, солнце садилось уже довольно рано, так что старались закончить побыстрее, чтобы успеть до темноты. Это летом можно наслаждаться отдыхом до самых сумерек, осенью промозглый вечерний холод быстро разгонял всех по домам. С другой стороны устанавливали пьедестал, для будущего награждения, там же был растянут баннер с названием соревнований, рядом с ним готовились выступать школьницы в национальных синих костюмах, в украшенных височными подвесками шапочках и белых сапожках. Коны для стрельбы уже были установлены, всего Санжима насчитала пять конов. Каждый из них представлял длинную четырехметровую дорожку в середине которой были уложены мишени – суры. В центре установлено ласти – десятисантиметровый цилиндр с красной кисточкой, в диаметре примерно три сантиметра, его еще называют «палочкой счастья» - попробуй попади-ка в него с сорока пяти метров, зато если попал сразу три очка дает. Дальше шли плотно набитые шерстью тканевые мешочки десять на десять сантиметров, по одному красному и три желтых или зеленых с каждой стороны. Это непосредственно суры. Санжима вспомнила, что мало попасть, надо еще выбить за пределы дорожки, то есть сура должна отлететь минимум на два метра, иначе не засчитают. Да уж, удружил дядька. Стоило вспомнить, как до нее донесся голос Николая, разыскивающего племянницу.

- Где ты ходишь? – накинулся на неё Николай, когда она дошла до машины, - Скоро пристрелка начнется, а ты еще не переоделась. Так давай мерь пока, а я пойду тебя да и себя заодно в списках найду.

Он распахнул заднюю дверцу машины, указывая ей, на ворох одежды, и поспешил к столу регистрации.

- М-да…, - протянула Санжима, разглядывая все это.

Похоже дядя Коля не стал разбираться и просто забрал у Арюны все, что нашел. Хотя может она и сама выдала, в отличие от племянницы Арюна Цыренова и на небольшие соревнования, и на сурхарбаны ездила вместе с мужем, и в школе активно участвовала в мероприятиях по сохранению родной культуры. Так что костюмов у неё было несколько. Санжиме приглянулся небесно-голубой дэгэл, отрезной по талии, как и положено девушке, украшенный вышитой белой тесьмой. Разве что чуть коротковат был, Санжима выросла повыше тети. Когда вернулся Николай она как раз думала - пытаться влезть в кожаные сапожки или уж остаться в своих ботинках, конечно, не так красиво, зато удобно.

- Ух, красавица! Мне Арюна этот первым и дала, как знала, что тебе подойдет. Так…, - он порылся в пакетах и извлек оттуда островерхую шапочку из такого же шелка, с красной кисточкой и меховой опушкой, - Вот, это к нему. Примерь.

Посмотревшись в затонированные окна машины, Санжима признала – ей действительно идет. Вот только саму себя она узнавала с трудом, одежда порой сильно меняет человека.

- hагсагар модон уулын шэмэг, hайхан басаган гэрэй шэмэг, - к ним подошел один из дядиных друзей, одобрительно разглядывая непонимающе захлопавшую глазами Санжиму.

- Дерево развесистое – краса гор, красивая девица – краса дома, - улыбаясь перевел Николай, - Иди, Бадма, иди. Пристрелка уже началась, не для тебя племянницу растил. А ты, Сань, все-таки язык бы поучила, родной все-таки.

Перебросившись еще парой фраз с другом, Николай начал доставать снаряжение. В отличие от одежды оно у него было аккуратно разложено. Луки сложены в чехол, стрелы в тубус. Натянув луки, он придирчиво осмотрел тетиву, потом достал и поделил стрелы, отдав Санжиме более короткие и легкие стрелы сына. Только после этого переоделся сам. Его дэгэл был темно-зеленым, с широким кожаным поясом, к которому крепился колчан и нож, высокая конусовидная шапка с кисточкой и околышем из короткого темного меха, завершали образ кожаные сапоги – гуталы с чуть загнутыми носами из плотной светло-коричневой кожи.

- Ну что, пошли на пристрелку, - он весело подмигнул погрустневшей от предстоящей перспективы Санжиме.

А она одновременно подумала, что как-то слишком уж весело дядя подмигивает, видимо, короткая отлучка к друзьям даром не прошла и тетя Арюна все-таки была права.

Пристрелка, как и сами соревнования, проходила на двух дистанциях: тридцать и сорок пять метров для женщин, сорок пять и пятьдесят метров для мужчин

Если кто и удивился, что Николай вместо того, чтобы стрелять самому объясняет элементарные вещи приехавшей с ним девушке, то вида не подал. Во-первых, некоторым он уже объяснил, что племянница приехала из города, все основательно подзабыла и сегодня он скорее вроде тренера, во-вторых, всем было некогда – нужно пристреляться, поймать дистанцию, размяться. Тут уж не до наблюдений. Санжиме тоже ни до кого дела не было, очень уж не хотелось совсем опозориться. Понятно, что ничего она не выиграет, но если племянница Николая Цыренова лук натягивать не умеет, то это явно не в его пользу говорит. Пришлось экстренно вспоминать все, чему когда-то давно учил её дядя.

- Вот так, растянулась, замерла. Нет, руку под челюсть, ага прицел смотри… Ну вот резиночка выше рукояти видишь? А ты что хотела? Оптику на традиционных соревнованиях? – он рассмеялся поглаживая обычный бурятский лук, на котором из всех приспособлений – полочка под стрелу да прицел-резинка над рукоятью, - Давай дальше. С сурами совместила? Аккуратно отпускаем, руку назад, будто за косу себя схватить хочешь.

Они оба проследили, как стрела мало того, что не долетела до сур метров пять, так еще и нахально увильнула в сторону.

- Я…

- Нормально! Так сейчас подправим, ага, центр держи.

В этот раз стрела ткнулась в гангу – узкий свернутый рулон ткани, лежащий перед началом дорожки.

- Видишь, уже лучше, центр хо… нормальный и почти долетела. Не бойся, перед следующей дистанцией прицел подправим

За пристрелку они успели сделать выстрелов восемь, когда объявили о начале построения.

- Прорвемся! Сейчас тебе понравится, еще тренироваться начнешь, будешь с нами ездить.

Ответить Санжима не успела. Заиграл гимн, затем было вступительное слово организаторов, танец девочек под песню, которую исполнял какой-то местный талант, причем исполнял так, что Санжима задумалась, почему он поет здесь в Далахае, а не на эстраде или где-нибудь в театре. И, наконец, торжественно объявили о начале соревнований.

Глава 17

Глава 17

Восемь выстрелов с тридцати метров, восемь с сорока пяти и так два раза, на этом завершается стартовый круг для женщин. Санжима уже отстреляла свои первые шестнадцать выстрелов и была очень горда, занимая пока третье место. С конца, конечно, но ведь не последнее. Сейчас она работала. Стрелки на кону менялись: кто-то стреляет, а кто-то работает, то есть собирает разлетевшиеся суры, записывает очки, носит стрелы. Так как опыта у девушки не было, то ей доверили самое простое – она относила обратно на рубеж стрелы, чтобы ускорить процесс. Пучок деревянных стрел с утолщением-булсой на конце напоминал букет. Разноцветное оперенье: синее, красное, зеленое, желтое, белое у кого-то было совсем новым, у кого-то уже пережило пару сезонов, но все равно завораживало. Особенно Санжиме нравились стрелы одной девушки из Осы, темно-коричневое древко стрелы украшали два ярко-розовых пера и одно черное-ведущее. В разговорах Санжима почти не участвовала, лично она знала немногих, поэтому ответив на стандартные любопытные вопросы, кем ей приходится Николай Цыренов, большую часть времени молчала и наблюдала.

- Дарима, метр не долетела!

- Задра! Вот обидно-то.

- Двойка! Прямо в мясо! Хорошо бьешь.

- Ласти!!!

Такие восклицания доносились то с одного кона, то с другого. Самым веселым и шумным был второй кон, там как раз собрался Николай и еще немало опытных стрелков, собирающихся не только пройти стартовый круг, но и побороться за медали. По мере увеличения интенсивности выкриков, доносившихся оттуда, Санжима подумала, что, пожалуй, с миссией возложенной на неё Арюной она не справилась, но отвлекаться было некогда да и не особо хотелось. Как ни странно, но стрельба захватила девушку. Оттянуть тетиву так, чтобы перышко стрелы щекотало нос, замереть, ловя прицел, отпустить, мягко отводя руку назад, чтобы не дернуть в сторону, а потом наблюдать, как стрела сначала взмывает, а потом по дуге опускается точно к мишени. И какая радость, когда сура, пусть даже и только желтая, отлетает в сторону, выкатываясь за пределы дорожки. И как обидно если она замирает, оставшись в пределах зоны, вроде и попал, а нет – задра – не считается. Санжиме казалось, что даже просто промахнуться не так обидно. Наконец, закончился стартовый круг, второй подход оказался лучше, она даже смогла один раз выбить ласти, заработав сразу три очка. И пусть это было всего лишь удачей, она это прекрасно понимала, но было чертовски приятно.

Когда судьи удалились на подсчет очков и составление списков, кто войдет в одну тридцать вторую финала, Санжима направилась на поиски дяди.

- О, племяшка! Ну как? Я еще списки не смотрел, сколько настреляла? – и не дождавшись ответа, развернул её к своим приятелям, - Знакомьтесь, Санжима – племянница моя, в Иркутске учительствует, а теперь вот – возвращаю к истокам.

Выслушав и ответив на стандартные в таких случаях приветствия, окончательно смущенную девушку проводили за стол. Не смотря на теплый осенний день, все еще греющее яркое солнце на ослепительно прозрачном синем небе, стоило зайти в тень, как прохлада давала о себе знать, пробираясь даже под подбитый изнутри теплой байковой тканью дэгэл. Здесь и пригодился горячий жирный бухлер, согревающий изнутри. Вокруг было весело, люди общались, обменивались новостями, хвастались или сокрушались, обсуждая прошедший стартовый круг. Николай, куда-то отлучавшийся, вернулся с улыбкой во все лицо.

- Поздравляю, Сань, ты прошла в абсолютку! Будешь дальше стрелять, так еще и до медали дойдешь! Молодец!

- Скажешь тоже, это просто случайность, сразу и вылечу, – Санжима пожала плечами, но её выдавал румянец, заливший щеки.

Спрашивать будет ли стрелять дальше дядя было глупо, за стартовый круг он набрал сорок девять очков, занимая второе место и был одним из претендентов на победу, впрочем, как и всегда.

- А ты знаешь, что тут за первое место пообещали абсолютному чемпиону?

- Барашка в конверте? – улыбнулась Санжима.

Про этот стандартный приз она знала, если раньше победителю действительно давали целого барана, то теперь чаще присуждался его денежный эквивалент. Один для женщин и один для мужчин.

- Да нет, это понятно, - Николай отмахнулся, - глава Тункинского района обещал, что после определения победителей будет еще один тур, уже между медалистами, участвуют и женщины, и мужчины наравне, и победитель получает целого бычка! Правда в натуральном виде.

- Вот победитель обрадуется, особенно если он городской, - усмехнулась Санжима.

- А что представляешь, выиграешь ты бычка, привезешь к себе в Иркутск …

- И будет он у меня на балконе жить, - продолжила Санжима.

- Ага, а ты его выгуливать будешь, как собаку.

Теперь рассмеялись они на пару, их поддержали и слышавшие это соседи. Потом разговор плавно перетек на обсуждение предыдущих призов, вспомнили, как глава одного района на протяжении трех лет дарил победителю коня, но после того, как все три года подряд очередной конь уезжал за пределы района, на четвертый год было выставлено условие, что конь снова будет, но только для местных, а то так никакой живности не напасешься.

Вскоре перерыв был окончен и развернулась уже настоящая борьба. К своему удивлению Санжима продержалась до одной восьмой, что было настоящим достижением. Вылетев, она присоединилась к болеющим, тем более что теперь уже стрельба шла почти на равных. Наконец осталось только два кона. На одном финал уже был в самом разгаре, женщины азартно стреляли, их громко поддерживали, комментируя каждый выстрел. На втором же мужчины только готовились. В четверку лучших предсказуемо вошел и Николай Цыренов. Судьи поторапливали неспешно перешучивающихся стрелков, справедливо указывая, что осенние вечера коротки, солнце уже клонится к закату и не стоит проводить награждение в сумерках. Санжима только качала головой, глядя, как один из финалистов с трудом пытается приладить хвостовик стрелы к тетиве, пальцы не слушались, смех остальных только раззадоривал чересчур увлекшегося отдыхом стрелка. Наконец, стрела была заряжена, и тут пришлось качать головой по совсем другой причине. Еще секунду назад потешная фигура преобразилась, гордо распрямилась спина, от дрожи в руках не осталось и следа, стрела птицей сорвалась в полет, описав идеальную дугу.

- Ласти!!!

Через двадцать минут победитель был определен. Николай, оставшийся вторым, вовсю поздравлял высокого мощного представителя села Нукуты, своего коллегу по федерации. В косых лучах заходящего солнца, Бадма Мункожаргалов в темно-синем дэгэле, в высокой шапке, украшенной лисьим мехом, с все еще зажатым в руках луком выглядел батыром из старых преданий. Из тех про которых пелось:

Грудь его была широка,

А спина — спина смельчака.

Был он мощным и сильноруким,

Обладал он упругим луком,

В тучах тающею стрелой.

У него был скакун-иноходец,

Что меж небом летел и землей.

(цитата из эпоса «Гэсэр», перевод Сергея Липкина).

Глава 18

Глава 18

Солнце уже зависло прямо над горизонтом, еще чуть-чуть и оно скатится за горы, оставляя право на землю ночи. Но пока его косые, не греющие лучи скользили по деревьям, лицам, отражались в стеклах припаркованных машин, заглядывали в окна домов, словно безуспешно искали кого-то. Чуть дольше они задержались на лице стройной девушки в голубом дэгэле, наряду с остальными приветствующей победителей, но она не обратила на них внимания, и лучи побежали дальше, заставляя плясать причудливые тени.

- Ну и, наконец, главный приз сегодняшнего дня, - до задумавшейся о чем-то своем Санжимы донесся зычный голос главы района, - Достается…

Награждение прервал сам приз, вдруг громко не к месту замычавший. Бычок-однолеток с крупной лобастой головой, еще небольшими острыми рожками и влажными карими глазами дернул повод из рук держащего его паренька и встал прямо перед пьедесталом. По его странной серебристо-серой шкуре казалось проскакивали крохотные искорки.

- Ишь резвый какой! Итак этот красавец достается…

Закончить он так и не смог. Бычок вдруг взвился на дыбы, словно добрый конь, боднул стоящего рядом мужичка и понесся прочь к темнеющему в сумерках лесу. Все попытки схватить его за повод провалились, веревка, как живая выскальзывала из рук, сам бычок уже через минуту скрылся из вида, затерявшись среди деревьев. Кинувшиеся в погоню вернулись быстро, растерянно разводя руками, скотинка затерялась, а свет, будто нарочно, погас так быстро, сменив еще только что мягкий осенний вечер стылой ночью. Успокаивали расстроенного хозяина бычка, добродушно посмеивался победитель, и в самом деле оказавшийся городским, так что не слишком огорченный сбежавшим призом, судачили, обсуждая необычное завершение соревнований. Николай только через час хватился Санжимы…

Мимо её лица мелькали стволы деревьев, они проносились в какой-то бешенной скачке, все вокруг кружилось, летело, бежало, только сама Санжима казалась выхваченной из этого безумного водоворота непонятной силой. Ни один волос не выбился из её косы, ни одна пылинка не попала в глаз, шапочка продолжала мягко облегать голову, не пытаясь слететь. Пальцы до боли вцепились в неожиданно длинную мягкую шерсть на загривке сивого бычка. Нет, уже не бычка – быка. Огромного, мощного быка, на чьей спине и сидела девушка. А он все бежал по темному, черному лесу, забираясь все выше по холму. Она слышала хруст ломаемых веток, комья земли взмывали из-под тяжелых копыт, ходила ходуном округлая покатая спина быка, но что-то удерживало её, не давая упасть, ни случайно, ни нарочно. Сколько все это длилось Санжима сказать не могла, крик застрял в горле еще там, на поляне, когда ценный приз вдруг помчался прочь, сбив её с ног. Очнулась она уже верхом на быке. То ли все те странности, что происходили с ней за последнее время сыграли свою роль, то ли спокойствие это было наведенным, но страха не было. Может быть немного любопытства, может быть апатия, может быть раздражение, но не страх. А бык все бежал… С такой скоростью они уже давно должны были подняться на самую вершину холма, но с каждым новым прыжком продолжали подниматься все выше и выше. Вокруг окончательно стемнело, однако холодный воздух не касался девичьих щек. Тепла исходящего от огромного зверя хватало на них обоих. Санжима запрокинула голову – в темных небесах сияли удивительно яркие звезды. Такие красивые, такие близкие… Она никогда не видела их такими огромными, словно кто-то порвал нитку жемчуга, и жемчужины раскатились, сияя ровным перламутровым блеском, по всему небу. Бык резко повернул, и Санжима увидела, что впереди вдруг зарозовела полоска рассвета. Уже? Разве так долго они скачут? Небо над ними полнилось светом и красками, первые робкие солнечные лучи выглянули из-за горизонта, лес, по которому еще минуту назад летел сивый бык, вдруг раздвинулся подобно занавесу на театральной сцене, и они выехали на широкую равнину. Здесь почему-то царило лето. Не было ни ярко-рыжих лиственниц, ни уже порастерявших свою красу берез, ни потерявшей сочность травы. Вокруг, на сколько хватало глаз, расстилался зеленый луг, мелькали яркие головки цветов, жужжали пчелы, маленькие белокрылые бабочки порхали в одном им понятном танце, откуда-то издалека доносилось мирное мычание, а прямо перед остановившимся наконец быком белела войлочная юрта.

В тот момент, когда остановился бык, спало и странное равнодушное оцепенение владевшее Санжимой. Она вдруг покачнулась и скатилась в траву, больно ударившись коленом. Подоспела и запоздавшая паника. Но крик оборвался, когда на её глазах огромный сивый бык вдруг встряхнулся, как искупавшийся пёс, и к ней повернулся уже рослый широкоплечий мужчина в серебряном дэгэле. На его круглом лице с черной щеточкой усов застыло скептически-удивленное выражение, с которым он рассматривал сидевшую на траве девушку. Он обошел её кругом, оглядывая, как товар на ярмарке, недовольно цыкнул и заговорил низким вибрирующим голосом.

- Юнец славен помыслами, мужчина делами, старик годами. В женщине важна доброта, а в девице нужна красота. Маяс-Хара мне клялась, что второй такой не сыскать, что Наран-Гохон в споре с ней могла проиграть, что луна при ней стала лик свой скрывать, что вода всей красы не могла отражать. Что же вижу я, где же та краса? Что меня только словом с ума свела. Отвечай же мне дева не прячь глаза, ты ли та, что мать Санжимой нарекла?

Его речь гремела подобно горной реке, перекатывающейся по камням, звучащие непонятно слова обретали смысл, словно в голове работал встроенный переводчик. И по мере понимания сказанного в душе поднималась волна раздражения. То есть он хочет сказать, что она недостаточно хороша для него?! Все девушки одинаковы, сами они могут сколько угодно сетовать на свой внешний вид, находя недостатки даже в идеальных линиях, но не стоит говорить им об этом в лицо.

- Меня зовут Санжима, а ты кто такой, чтобы мою внешность обсуждать?

Девушка поднялась на ноги, с вызовом глядя снизу вверх на незнакомца. Страх снова растворился, уступив место обиде. Но в ответ мужчина вдруг усмехнулся.

- У молодой девицы норов дикой кобылицы.

- Это ты меня сейчас лошадью назвал?

На этот вопрос он внимания не обратил и, что-то бурча себе под нос, принялся обходить вокруг Санжимы с задумчивым видом, будто и впрямь кобылу при покупке разглядывал.

- Может старая Маяс и была права, ведь девчонка, глянь, высока, стройна. Пусть лицо её не белым бело, но коса её почерней крыла, зато жаром аж душу обожгло, войну смелая и жена нужна. И халат-дэгэл весь стежок к стежку, рукодельнице будет все к лицу, у меня дворцов, табунов не счесть, что же я решил – окажу ей честь, - он остановился напротив прислушивающейся к его бормотанию Санжимы и заговорил уже громко, - Я, Бухэ-нойон, к вам пришел давно, сын мой Булагат прародитель ваш. Долго спал, дремал, что скалою стал, но сейчас уже я и спать устал. Пробудился, встал, обошел края и теперь в мой дом мне жена нужна.

- А-а-а, я тут причем?

От неожиданности Санжима растерялась, что за средневековые замашки, жена ему нужна видите ли.

- Я слыхал уже о твоей красе, - тут он немного поморщился, но продолжил, - Видно долго спал, изменились все. Но Маяс-Хара хвалу пела мне, что батыру грех быть не при жене. Ты светла, стройна, нравом горяча, и с иглой в руке явно рождена, будешь мне женой, будешь дом вести, сыновей должна много принести. Оглянись вокруг, мой прекрасен край, здесь трава нежна, сколь не объезжай. И стада тучны, табуны быстры, не узнаешь ты здесь ни в чем нужды. Ткани для тебя -атлас да шелка, а посуда вся лишь из серебра, и приданного не возьму совсем, так везет, поверь, далеко не всем.

- Верю, это мне последнее время везет, как утопленнице.

Санжима вздохнула, огляделась по сторонам, но куда ни погляди, везде расстилалась безлюдная равнина. Никаких признаков деревни и вообще человеческого жилья, ну если не считать одинокую нереально белую юрту, словно она вообще не из войлока сделана. Значит, это снова привет из мира духов, что б бабушке Манзан-Гурме на западном небосклоне не икалось. Второй вариант, затянувшиеся галлюцинации, еще летом очень аргументированно опроверг Данил. Эх, Даню бы сюда… Его ей в этот раз, ой, как не хватало. А это идея.

- Эмм, великий тенгри Бухэ-нойон, - девушка решила, что лести мало не бывает, как и вежливости, - Ты, конечно, великий, могучий, богатый и оказал мне большую честь, но я не могу стать твоей женой.

- Почему? – по-детски удивился тенгри.

- Я, как это называется, сосватана. У меня жених есть, ему уже обещание дала, в общем никак.

- Жеребенок еще не конь, мальчик еще не воин, жених еще не муж.

- Муж, муж… По всем статьям муж. Короче, замуж мне никак, поэтому будьте так добры вернуть обратно. А то меня там уже дядя Коля потерял, или я его потеряю, в общем кому-нибудь Арюна голову да отвернет.

Бухэ-нойон принялся сердито расхаживать взад-вперед, периодически похлопывая себя по бокам, качая большой головой, недовольно всхрапывая и фыркая. Сейчас он снова чем-то походил на большого быка, нетерпеливо раздувающего ноздри и загребающего копытом. Наконец, он остановился и чем-то воодушевленный повернулся к Санжиме, стоящей с максимально скромным и смиренным видом, разве что землю носком ботинка не колупала.

- Коль ты мне, Бухэ, жениха предпочла, знать силен батыр, значит славен род. Значит биться с ним не зазорно мне, пусть борьба тогда разрешит наш спор.

- Э-э-э, какая борьба? Его здесь нет, он вообще на работе сейчас! И мне кстати завтра уже тоже на работу. Давай сейчас меня домой, а вам жену лучше из тенгри искать.

Но Бухэ-нойон, вдохновленный новой идеей, её уже не слушал, он вовсю разрабатывал план состязаний, вслух перечислял, кого он пригласит в свидетели. Даже подробно рассказал Санжиме, чем он одарит молодых, если вдруг её батыр победит самого Бухэ-нойон тенгри. Даже в свою свиту его возьмет, за столом по правую руку усадит. Про собственные матримониальные планы он похоже вообще забыл, поглощенный новой забавой. Ухватив девушку за руку, тенгри ввел её в юрту, оказавшуюся просто огромной изнутри. Стены были увешаны шелковыми вышитыми занавесями, на полу лежал толстый пушистый ковер, везде разбросаны мягкие подушки, стояли небольшие низкие столики, украшенные золотом и серебром, в центре был сложен традиционный очаг, в котором горело ровное неестественно золотое пламя, не дымящее и не опаляющее. Над ним на треноге висел серебряный котелок, в котором бурлила вода. Указав на подушки, Бухэ-нойон уселся напротив Санжимы, ловко подогнув ноги. По его безмолвному жесту на столике возникли две изящные чашки, в которых сам по себе появился горячий, пахнущий молоком чай.

- Долго я спал, долго скучал, думал я скучал по черным очам, а сейчас гляжу - по другим вещам. Удаль, стать показать, в чистом поле встать, да по силе своей и врага мне сыскать.

- Но он же не враг…

- Ну противника – супротивника. Будем мы с ним трижды сходиться, будем мы с ним в борьбе нашей биться, будем стрелы мы вдаль пускать, на конях крутогрудых скакать. Коль сумеет хоть раз победить, строго я здесь не буду судить. Награжу вас – его за отвагу, коль полезет он в передрягу, а тебе же за верность хвала, раз уж честь свою берегла. Ну а ежели он ни разу не удержит победу-заразу, то не след величать его мужем, мы с тобою о нём и забудем. Он вернется на землю пустой, а тебя нареку я женой. Ах, как будущим я ж обрадован. Да начнутся Эрын гурбан наадан!

- Капец…, - тихо резюмировала Санжима.

Глава 19

Глава 19

- Капец…, - задумчиво покатала на языке новое слово мудрая бабушка Манзан-Гурме.

Восседая на своем высоком стуле, она смотрела в чашу из серебра, что мудрости всякой полна, потом вздохнула, лукаво огляделась вокруг, словно проверяя – не подсматривает ли кто-нибудь и хлопнула в ладоши.

- Дурак…, - недовольно протянула Маяс-Хара.

Она лично время тратила, будила, уговаривала, прелести невесты расписывала, что заправская сваха, а ему лишь бы в степи подраться. Тянет время. Девицу на глазах у всех унес – хорошо, вспомнят люди, испугаются. У себя навек не оставил – плохо, коли вернется может снова начать Манзан помогать, осколки волшебных зеркал искать. Да с другой стороны не одолеть смертному великого тенгри Бухэ-нойона, не о чем беспокоиться.

Приемный покой городской больницы был на удивление пустым, настолько пустым, что медперсонал ходил буквально на цыпочках и говорил шепотом, чтобы не спугнуть случайную удачу. Данил, как ординатор, отправленный дежурным врачом сидеть внизу на всякий случай, бездумно листал на телефоне ленту новостей, устроившись на кушетке. Ничего интересного не попадалось и ему было откровенно скучно. В отличие от более опытных коллег он жаждал работы, сидеть же просто так в пустом приемнике было тратой времени. Но, как на зло, никто себе ничего не ломал, не проливал на себя кипяток, даже молотком по пальцу не попадал, видимо, современные люди стали меньше пользоваться молотками. За окном накрапывал унылый сентябрьский дождик. А мог бы с Санжимой поехать на соревнования, она приглашала. Но, во-первых, это дежурство уже стояло в плане и желающих поменяться не нашлось, во-вторых, он не сильно и искал, памятуя об отношении к нему бабушки Санжимы, знакомиться с её дядей не очень хотелось. Наверное, потом придется, а может и нет, как пойдет. Его родители после летней поездки на Байкал пару раз приглашали девушку в гости, но, чувствуя её скованность во время визитов, быстро отстали. Автоматически он открыл чат в телеге, куда Санжима успела накидать несколько фотографий. Красивая… И этот национальный наряд ей идет, совсем по другому выглядит, чем в обычной одежде. Хотя ей и в джинсах хорошо, а без них… От плавно утекших в другую сторону мыслей его отвлек звонкий детский голосок.

- Есть времена, когда дума нужна, а сегодня день – поработать не лень.

- Что?

Данил развернулся, удивленно глядя на девочку лет пяти, хотя он никогда не был силен в определении возраста детей. Она стояла прямо напротив него, уперев в бока маленькие кулачки. Над ушами смешно топорщились два черных хвостика, миндалевидные глазки были хитро прищурены, а на щеках алел здоровый деревенский румянец, какой редко бывает у городских детей. Одета она была в какой-то яркий брючный костюмчик, почему-то вызвавший у Данила ассоциацию с пижамой.

- Ты откуда? Мама где?

Он встал и выглянул в коридор, но там было пусто. На его шаги выглянула дежурная медсестра оценила отсутствие пациентов и снова скрылась в сестринской. Сзади дернули за край халата.

- Время не трать, не гляди словно тать. От Бухэ-нойона не убежать. Но и ему минуты-часы, а может и более будут нужны.

- Э-э, девочка, тебя зовут как? Пошли маму поищем.

Данил растерянно протянул малышке руку, но она сердито шлепнула его по ладони и сверкнула глазами.

- Мою мать не тебе искать. Ты мой чай пил, ты мой хлеб ел, а теперь не узнал – не туда глядел. Я Манзан-Гурме и пришла сказать, что тебе самому Санжиму не сыскать. Скоро явится тот, что её женой наречет, если ты не поспеешь, если ты не сумеешь удаль показать, над самим Бухэ верх одержать.

- Над кем? Где Санжима?

- Слушай, не перебивай, нет усов, так на хвост мотай. Над человеком тенгри всегда верх возьмет, пусть и честен нойон, но силой дожмет. Я тебе в этот раз помогу – сберегу, чтобы к людям вернуть девицу-красу. Трижды будете вы сходиться, в первый раз в борьбе будешь биться, во второй из лука стрелять, в третий на коне придется скакать. Здесь держи Хан-Хурмаса кушак, он не даст тебе на землю упасть. Этот лук тугой сам Гэсэр носил, у стрелы булсу лично он точил. А теперь узда, шита серебром, будет быстр конь под твоим седлом.

- Данил Романович, все в порядке?

В дежурку заглянула молоденькая медсестра, изо всех сил строившая глазки симпатичному ординатору и пока единственная называвшая его по имени-отчеству.

- Да, Марин, да. Тут вот …

Он начал было объяснять про ребенка, но повернувшись увидел лишь пустую комнату, у кушетки на полу стоял самый обычный полиэтиленовый пакет, а рядом лежала какая-то длинная палка, завернутая в тряпку, девочки нигде не было

- Да, все хорошо.

- Может к нам пойдете? Я сегодня тортик принесла.

- Нет, спасибо, я… мне надо в отделение подняться.

Марина разочарованно вздохнула и закрыла дверь.

До отделения Данил так и не дошел, свернул в комнатку, отведенную для ординаторов, развернул пакет, убедился в очередной раз, что с ума он еще не сошел, и вещи в его руках вполне материальны, а, главное, соответствуют тому, что перечислила загадочная девочка, и принялся звонить Санжиме. «Телефон абонента вне зоны доступа сети» - бесстрастно вещал электронный голос.

- Далахай, Далахай… Где этот чертов Далахай, что там связи нет!

В этот раз телефон помог, услужливо высветив на экране карту.

- Вот я идиотом буду выглядеть, если туда припрусь…, - ворчал Даня, продолжая переодеваться.

Дежурный врач новость о том, что у ординатора появились мегасрочные неотложные дела воспринял флегматично, у ординаторов слишком часто возникали «дела», особенно во время дежурств в выходные дни, чтобы принимать это за чистую монету. Но так как свою молодость он еще помнил, то лишь буркнул: «Отработаешь» и повесил трубку. Поэтому уже через пятнадцать минут Данил почти выбежал под хмурое серое небо, нависшее над осенним городом, и направился к трамвайной остановке, еще предстояло убедить отца отдать ему на пару дней машину и придумать для этого причину. Снова втягивать в это родителей почему-то не хотелось. Трамвай пришлось ждать, к тому моменту, когда громыхающий транспорт, наконец, соизволил появиться на горизонте, Данил уже промок, продрог и успел прийти к выводу, что он паникер. Ну приедет он ночью в Далахай и кого там искать будет? Санжиму там не знают, она к этому времени уже успеет благополучно уехать вместе с дядей домой, на его расспросы в лучшем случае местного участкового вызовут, а в худшем и наиболее вероятном просто морду набьют. Ничего конкретного ему называющая себя Манзан-Гурме девочка не сказала, это он всполошился. Даня вдруг почувствовал себя идиотом, стоит посреди города с луком и уздечкой, собирается ехать черт знает куда, верит во всякую чушь. В общем когда он забрался в почти пустой вагон, то твердо решил поехать домой, выспаться, а завтра уже решать на свежую голову. Там глядишь и Санжима на связь выйдет. Устроившись на двойном сиденье, Даня привычно прислонился к стеклу и собрался подремать пока едет, когда над ним нависла чья-то тень.

- Ох и долго я спал, долго дремал, раз такому в девичьей душе проиграл. Вот уж истинно, что с ножом на вошь, но коль слово дал ничем не помочь. Будем биться, будем сражаться, в своем роду-племени девице остаться.

Данил открыл было глаза, но, видимо, и тень, и сердитое бормотание ему приснились. Салон был по-прежнему пуст, только в конце развалился на сиденье какой-то огромный мужик в слишком теплой для сентября меховой шапке. Даня пожал плечами и задремал дальше, ехать было еще семь остановок.

Глава 20

Глава 20

В этом месте не существовало времени. Солнце, освещающее землю из зенита, не двигалось, оно замерло огромной яркой лампой посреди бесконечного синего неба, на котором белоснежными барашками застыли такие же неподвижные облака. Но при этом не было ощущения палящего изнуряющего зноя, каким он бывает посреди степи летом в жаркий день. Ласковое тепло обволакивало землю, как бабушка укутывающая внучку пуховой шалью в холодный зимний вечер. Под легким ветерком трепетали стебли высокой травы. Откуда-то издалека доносилось умиротворенное довольное мычание. Даже насекомые, кружащие над цветами, дополняли идиллическую картину, не жаля, не стремясь запутаться в волосах или залететь в глаза. Санжима сама не знала, сколько времени она уже сидит на пороге белой юрты, может быть час, а может быть день. Не было ни жажды, ни голода, ни усталости. Когда Бухэ-нойон ушел, она попыталась уйти. Сначала бежала, потом шла, потом еле брела, но каждый раз, в какую бы сторону она ни пошла, перед ней через какое-то время возникала гостеприимно открытая дверь юрты. На одном из столиков дымилась горячая чашка чая, рядом горкой лежали разные сладости, не убывающие сколько ни бери, на другом были разложены ткани, нитки, иголки, видимо, в понимании Бухэ-нойона именно за рукоделием должна коротать время женщина, на третьем лежали украшения и зеркало в резной роговой оправе. Вот только ничего не хотелось. Хотелось домой…

От тягучих невеселых мыслей её отвлекло громкое задорное ржание. По невесть откуда взявшейся дороге, ведущей прямо к юрте, на высоком статном серебристом коне, укрытом шелковым потником, скакал Бухэ-нойон. Через несколько секунд он ловко спрыгнул на землю прямо перед Санжимой и забросил повод на появившийся из ниоткуда столб-коновязь.

- Что ж ты грустишь – печалишься? От безделья скучного маешься? Или мало тебе серебра, или ткань оказалась плоха? Руки женщины вечно проворны, и тогда её дни плодотворны.

- Я хочу домой, верни меня.

- Там для женщины дом, где муж, даже если там дикая глушь. Ну а в этом небесном крае, можно счастливым быть и в сарае.

- Ты мне не муж, не отец и не брат! И вообще я сама решаю, где мне жить и за кого выходить замуж. Посмотри на землю, изменилось всё! Отпусти меня, все равно Данил никогда сюда не сможет добраться, пока ты будешь ждать, я уже состарюсь и умру, я же человек.

Санжима вскочила на ноги, снизу-вверх глядя на тенгри, апатия отступила, на глазах выступили злые горячие слезы.

- Здесь нет смерти и старости нет, время замерло здесь навек. Коли девою хочешь остаться, за меня тебе надо держаться. Но я данному слову хозяин, твой батыр будет мной уважаем. Скоро гости прибудут сюда, подоспеет и он тогда. Трижды в играх сойдемся мы, победителя выберешь ты. Руки лентой атласною свяжем мы в обычае древнем лебяжьем. А сейчас пусть в помощники будут для тебя мои верные духи. Угощенье батырам готовь, все что есть выставляй на стол. Я ж поеду на пир горой настреляю дичины лесной.

Пока Санжима открывала рот, чтобы возразить, он одним невероятным прыжком вскочил в седло и пропал.

- Да что б тебя!

Девушка зло топнула ногой и вдруг, взвизгнув, отскочила в сторону. Прямо под её ногами земля вдруг осыпалась и на поверхности показалась толстощекая мордочка сурка-тарбагана. Зверек деловито осмотрелся вокруг, совсем по-человечески почесал короткой лапкой между ушами и, наконец, вылез из норы полностью.

- Ты что ли Бухэ-нойона тенгри невеста? - голосок у сурка был высокий и пронзительный, при этом весьма нахальный, - Ну что глаза разула? Ты это? Тебе помогать что ли?

- Э-э, ну в какой-то мере.

- Малахольная какая-то. Чего он в тебе нашел? Ну да не мое дело. Проснулся на мою голову, теперь жизни не даст. То ему принеси, тут помоги, будто у самого рук нету. Еще и ты такая же.

- Вообще-то…

- Ай, не оправдывайся, я и так вижу, что лентяйка. Думаешь я за тебя все делать буду? Фигушки! Ты хозяйка, ты и разбирайся.

Он повернулся к ней толстой спиной с песчано-желтым мехом и темно-бурой полосой по загривку и деловито полез обратно в нору.

- Ну нет! - Санжима ловко ухватила его за пушистый хвост, - Стой!

- Ай-яй-яй! Ты что делаешь, ненормальная?! Хвост отпусти, отпусти хвост! Все! Все! Никуда я не ухожу, отпусти.

Он что-то еще жалобно причитал, осматривая пострадавшую часть тела, а потом вызверился на стоявшую над ним Санжиму.

- Все вы одинаковые! Только бы бедного зверька обижать. Предка моего обидели, под землю загнали, большого пальца лишили, теперь меня за хвост тягают! Никакой совести! Вот напущу на тебя чуму будешь знать!

- Ничего ты на меня напустить не можешь, а чуму блохи твои переносят, а не ты сам. И не так уж ты и пострадал.

- Нет, у меня блох, - обиженно проворчал сурок.

- А раз нет, то и не пугай.

- Ой, какие все умные стали. Откуда взялась такая образованная, что-то я у нас тут школ не замечал.

- С Земли, у нас это любой ребенок знает, ну, - поправилась она, - кто хоть что-то на уроках слушает.

- Так он тебя от людей забрал? Тогда понятно, чего ты такая дикая.

- Я дикая?

- А какая? Сначала визжишь, потом на добропорядочного тарбагана кидаешься, хвост мне чуть не оторвала, а я вообще-то тебе помогать пришел.

- Что-то не заметно, - ехидно ответила Санжима, - Вот вернется Бухэ-нойон, я ему расскажу про твою старательность.

- Ой можно подумать, - протянул сурок, но тут же засуетился, - Давай-ка подумаем, что тебе нужно сделать. Пир? Праздник? Свадьба? Охота?

- Сурхарбан или по старому три игры мужей, твой хозяин собирается с моим женихом состязаться.

- Сурхарбан, - смешно нахмурился тарбаган, - Не слышал, а вот про игры знаю. Это легко. Присядь-ка вот тут и не мешайся под ногами.

Сурок поднялся на задние лапы, оказавшись довольно крупным экземпляром, он доставал Санжиме почти до середины бедра, смешно развел передние лапки в стороны и заверещал так громко и пронзительно, что захотелось зажать уши. Через минуту ему ответило такое же пронзительное многоголосое верещание, а в следующее мгновение все пространство перед юртой напоминало огромный шевелящийся мохнатый ковер. Светлые, почти белые, насыщенно желтые, песчаные, бурые, большие и маленькие тарбаганы были повсюду. Они попискивали, взвизгивали, порыкивали, разговаривали, суетились. Санжима забралась на деревянный порог юрты, грызунов она не боялась, ни больших, ни маленьких, но даже для неё их было слишком много. Появившийся первым сурок важно забрался к ней и что-то пропищал. Остальные тут же затихли и … пропали.

- А где они? – растерянно спросила Санжима.

- Выполняют мои указания, - похлопал себя лапкой по груди сурок и вдруг поклонился, - Забыл представиться, я Алтан.

- Санжима, - в свою очередь чуть склонила голову девушка, стараясь не сильно явно улыбаться.

- Ну вот и познакомились, - сурок плюхнулся на пушистую задницу, - Рассказывай давай, как умудрилась Бухэ-нойона разбудить. Пока он спал мы сами по себе жили, сами себе хозяева, теперь опять начнет руководить.

Незаметно для себя Санжима рассказала ему все: и про то, как попала сюда, и про Манзан-Гурме, и про их поиски в Окинском районе и на мысе Рытый. Тарбаган Алтан оказался на удивление хорошим слушателем, он поддакивал в нужных местах, вздыхал, ойкал, удивлялся, сочувствовал, смеялся, но при этом не перебивал, одними междометиями ловко направляя её рассказ в нужную сторону.

- Да, делааа, - протянул он, когда рассказ закончился, - Значит Манзан-Гурме решила вернуть свое влияние на людей.

- Но она ведь помочь хочет.

- Конечно, хочет и даже поможет, но со взаимной выгодой. Как я понял у вас сейчас, в вашем мире про духов не слишком-то вспоминают.

- Ну-у, - смутилась Санжима, - Почему? Вспоминают.

- Да ладно, так всегда происходит, одни боги забываются, на их место приходят другие. Как только вы совсем забудете свою историю и своих предков, так и наш мир потихоньку исчезать начнет. Так у всех народов происходит, где-то христианство приходит, где-то мусульманство, у вас вот буддизм. Он потихоньку, не нахрапом, будет вытеснять старые порядки и они уйдут в небытие. Манзан-Гурме – мудрая, вот и старается продлить свой век добрыми делами. А вот мешает вам, видимо, Маяс-Хара, сестра её. Слыхала?

Санжима отрицательно покачала головой.

- Вот видишь, - продолжил Алтан, - Уже забывать начали. Но она всегда другим путем шла, как и все восточные тенгри. Впрочем у них своя правда, зло люди помнят дольше, чем добро. А самый живучий – это страх. Только руки у неё теперь коротки, не то, что раньше.

- Значит, надо найти эти осколки?

- Это тебе решать. Сюда-то тебя заманили, чтобы с земли убрать. Раз нет той, кому доверилась Манзан-Гурме, значит, и искать некому. Хитро… И не убили, не покалечили, наоборот, выгодно замуж пристроили, где еще такого знатного жениха сыщешь. Много бы девиц все отдали, чтобы на твоем месте очутиться.

- Это вряд ли, - фыркнула Санжима, - У нас, знаешь ли, мир изменился. Не в муже счастье.

- Ну-ну.

- Как мне отсюда выбраться?

- Никак, - сурок смешно пожал плечами, отчего его толстые щеки всколыхнулись, - Тебя тенгри сюда привел, только он и вывести сможет. Надейся, что твой батыр сможет победить.

- Вряд ли мой «батыр» сможет выиграть хоть один раз, жив бы остался, - грустно улыбнулась Санжима, - Ни бороться, ни из лука стрелять он не умеет, а лошадь вообще только издалека видел, городской он.

- Ну тогда с нами останешься, мне веселей будет, - похлопал её по коленке тарбаган, - А то тенгри с нами не общаются, им, видите ли, не по рангу. А мы ведь раньше людьми были.

- Вот как?

- Что и это уже у вас там забыли? Ну слушай.

Его речь вдруг изменилась, стала напевной, потекла, как ручей, что бежит по склону, все набирая силу и скорость.

Так давно, что не сосчитать

Сколько лет это было назад,

Жил в степи молодой батыр

И силен, и умен он был.

И стрелять лучше всех умел,

Был достойнейший он мэргэн.

Лук изогнутый был тугим,

Тетива из воловьих жил,

Стрелы были его остры

И точны были, и быстры.

Всем хорош этот был батыр,

Но запомнился он другим.

Слишком был говорлив, хвастлив

Себя первым мнил средь других.

До того похваляться стал,

Что с небес его бог услыхал.

А у тенгри характер не мёд

Он решил ему дать укорот.

Птицу он указал в небесах,

Подстрелить её приказал.

Тут мэргэну бы промолчать

Повиниться и не стрелять.

Только гордый был не таков

Он сказал, что стрелять готов.

Лук тугой натянул он так,

Что звенела его рукоять,

Легкоперую выбрал стрелу

И её запустил в вышину.

Только птица проворней была

Три пера выбил ей из хвоста,

Но осталась она летать

В небесах безмятежно порхать.

Проиграл мэргэн этот спор,

Получил суровый укор,

Под землей стал отныне жить,

Зиму спать, а летом бродить.

И большого пальца лишён,

Натянуть лук не может он.

Стал он пищей и меха куском,

Вот, что следует за хвастовством.

До сих пор, правда, людям мстит,

Он чумой может их заразить.

Такова вот печальная быль,

Как сурок человеком был.

Алтан замолчал, напев растворился в степи, словно порыв ветра. Санжима украдкой вытерла слезинку.

- А ты…

- А что я? – бодро откликнулся тарбаган, - Я уже другой жизни и не помню, да и мне-то повезло. Мы здесь в небесных степях разум сохранили, Бухэ-нойону вот служим, пока он спал вообще замечательная служба была. Так что про нас не плачь, о себе думай. И вообще, смотри, готово уже все!

Глава 21

Глава 21

Степь преобразилась. Насколько хватало взгляда, стояли шатры и навесы, столы ломились от угощений, чуть в стороне оказалось обустроено стрельбище, даже яркие новенькие суры уже уложены на двух конах. По другую сторону выделялся ровно скошенной травой круг для борьбы, а длинная коновязь ждала должных вскоре прибыть всадников. Тарбаганы постарались на славу. Санжиме оставалось только удивляться и благодарить мелькавших то тут, то там зверьков. Алтан гордо шел рядом с ней, смешно переваливаясь на задних лапках, он что-то критиковал, кого-то хвалил, но было видно, что ему приятно наивное восхищение девушки, не привыкшей к волшебствам верхнего мира. Когда они уже завершали обход появились и первые гости. Топот копыт нарушил тишину степи, семь всадников появились на горизонте и приближались так быстро, словно кони их могли летать. А может и могли… Таких красивых коней Санжима ни разу не видела, совсем не похожие на привычных низкорослых лошадок эти красавцы в холке были выше самой девушки, тонконогие, изящные, их шкуры лоснились, а гривы, украшенные ленточками блестели на солнце подобно золоту. Все они были одинакового солового окраса, будто один и тот же мастер отлил твердой рукой семь статуэток, а потом вдохнул в них жизнь. Заглядевшись на коней, на всадников Санжима обратила внимание во вторую очередь. Они тоже оказались подобны близнецам, одинаковый гордый разворот плеч, одинаковое выражение суровых лиц, одинаковые одежды насыщенно синего цвета, одинаковые шапки, отороченные ярким лисьим мехом. Руки их сжимали поводья, изукрашенные серебром, у каждого к седлу был приторочен лук, а из-за спины виднелись яркие оперенья стрел. Остановились они тоже одновременно.

- Мэндэ-э! Мэндэ амар! – дружно поздоровались они, спешиваясь, - Мы Бухэ-нойона соратники, но не видим его здесь, красавица. Пригласил на великий пир, а сам заявиться забыл?

- Он скоро вернется, - протянула Санжима, потом вспомнила про вежливость и то, что сейчас она здесь хозяйка хочется ей этого или нет, указала рукой на столы, - Вы пока устраивайтесь, угощайтесь. Все для дорогих гостей.

Батыры немедленно устремились к ближайшему шатру, пока проворные сурки, подхватив поводья, повели лошадей к коновязи. Чтобы дотянуться до уздечки тарбаганам пришлось залезать друг на друга и теперь эта акробатическая композиция медленно, двигалась, увлекая за собой слегка обалдевших от подобного зрелища чудо-коней. Отсмеявшись под осуждающим взглядом Алтана, Санжима спросила.

- Слушай, а почему я вообще вас всех понимаю? Я ведь бурятский и не знаю толком, так какие-то отрывки. А здесь понимаю, что не на русском говорите, приветствия слышу, как они есть, а остальную речь будто с переводчиком.

- Вот глупая, - тарбаган развел толстыми лапками в стороны, - То есть тебя не смущает, что ты сейчас со мной разговариваешь? А вот на каком языке вызывает вопросы?

- Э-э-э, ну да, - смутилась Санжима.

Алтан только всплеснул лапками и покачал головой, всем видом выказывая крайнюю озабоченность умственными способностями своей потенциальной хозяйки, потом начал что-то говорить, но его прервало появление очередных гостей. В этот раз обошлось без коней, воздух просто замерцал и перед Санжимой появилась целая делегация, человек двадцать. Оглядевшись, они коротко поздоровались с девушкой, заверили её, что сами во всем разберутся, и разбрелись по округе. За следующий час собралась почти сотня гостей, сурки сбились с лап, бегая между ними. Санжима, как попугайчик повторяла: «Сайн байна» и думала куда бы спрятаться. Её рассматривали, кто-то исподтишка, кто-то в открытую. Одни в открытую говорили комплименты, другие завуалированно критиковали выбор достославного Бухэ-нойона. В общем все это ничем не отличалось от обычного сбора друзей и родственников на земле. Наконец, вернулся и сам хозяин.

- Ох и славно, ох хорошо, где хозяйка есть, там всегда добро. Принимай-ка скорей дичину, ну а я пока взгляд свой кину, хорошо ли гости устроились, хорошо ли вы приготовились.

Он сбросил на землю небольшой замшевый ягдташ и, не глядя на Санжиму, пошел к гостям, которые встречали его радостными криками.

- Можно подумать, - скривилась Санжима, - Что там за дичина, в этой сумке максимум заяц поместится.

Наклонившись, она подхватила было ягдташ, но не смогла сдвинуть с места и на сантиметр. Ухватилась обеими руками, но результат остался прежним, небольшая сумка оставалась неподъемной. Алтан, тем временем собравший почти полсотни сурков, подергал её за край дэгэла.

- Отойди-ка.

Он ловко развязал шнурки на сумке, и тарбаганы начали тащить из неё лося, косулю, несколько зайцев, пару кабанов, последней показалась огромная медвежья туша. Все это было немедленно отволочено в сторону, где на бездымных и бездровяных кострах кипели большие чаны. Санжиме осталось только закрыть рот и попытаться сделать невозмутимый вид, что, судя по насмешливой мордочке тарбагана, ей не очень-то удавалось.

От мыслей про игры с подпространством, судя по сумке и юрте, привычные в этом мире Санжиму вдруг отвлек какой-то неуместный в этом месте шум. Нет, тихо вокруг не было: громко смеялись и разговаривали многочисленные гости, ржали лошади, даже сурки и те отнюдь не были неслышными созданиями, то и дело разражаясь звонким высоким писком. Но этого шума здесь не должно было быть, просто потому что в мире духов трамвайные пути пока проложены не были. Может быть когда-нибудь… Санжима улыбнулась, представив застроенную современными зданиями степь, бодро бегущий по рельсам трамвай, заполненный весьма необычными пассажирами, следующий вагон в её воображении оказался полон тарбаганами, дерущимися за сидячие места с энтузиазмом пенсионерок. Наверное, ей просто показалось. Как только девушка пришла к этому решению, как оглушительно зазвенел трамвайный звонок, и прямо перед ней остановился, намертво засев железными колесами в густой траве, обычный городской вагон. Почему-то это оказалось последней каплей. Похищение огромным быком, превратившимся в человека, мир духов, говорящие тарбаганы и бездонные сумки, все это воспринималось, как невесть как приключившаяся с ней сказка. И как человек, любивший книги не только по реальной истории, но и весь спектр волшебных приключений от простеньких сказок до наполненных глубокими смыслом легенд и эпосов, она позволила себе прикоснуться к чуду, стараясь не слишком вникать, как именно он происходит, чтобы не спугнуть магию происходящего. Но трамвай…, трамвай здесь…, это уже напоминало не сказку, а насквозь фальшивый фарс. Теперь это действительно походило на бред сумасшедшего или, как более научно высказался бы Данил, зрительно-слуховые галлюцинации. Поэтому вышедший из вагона Даня, растерянно оглядывающийся вокруг и судорожно сжимающий в руках подарки Манзан-Гурме, почти споткнулся о сидящую прямо в траве девушку в национальном бурятском костюме и заходящуюся в истерическом смехе.

Глава 22

Глава 22

Подняв взгляд на Данила, Санжима зашлась еще в одном приступе неконтролируемого веселья.

- Да, вот только тебя здесь и не хватало! Мой рыцарь прибыл на трамвае, чтобы спасти деву в беде! У тебя должен быть лук и конь, на трамвае ты Бухэ-нойона не обгонишь! И вообще ты мне снишься, и все это тоже снится! Эй, Алтан, слышишь, тарбаган ты мой пушистый, ты тоже мне снишься.

- Тихо, тихо, - Данил присел рядом с ней на корточки и обхватил за плечи, сотрясающуюся то в рыданиях, то приступах смеха девушку, - Санжима, это я, все хорошо будет. Ты только скажи, мы где?

- Где мы? А Бухэ-нойон его знает!

Даня огляделся, машинально отметив про себя, что он-то к подобным чудесам уже почти привык, а вот вагоновожатой, осторожно выглядывающей из своей кабины похоже это было в новинку, по крайней мере если судить по вытаращенным глазам, бледной, почти белой кожей даже под ярким, попахивающим нафталином макияжем, и бессвязному бормотанию, срывавшемуся с беспрерывно шевелящихся губ. Интересно ругается или молится? На этой мысли Данил себя и поймал, заставив сосредоточиться. Он чуток встряхнул начинающую уже приходить в себя девушку.

- Солнышко, давай ты мне коротко расскажешь, что случилось. Я все равно собирался к тебе ехать в Далахай, а тут вот трамвай подвернулся как раз до места назначения.

- Сайн байна! Отстать ты от неё, видишь, человеку успокоиться надо, давай я тебе расскажу.

Теперь пришла очередь Данила усаживаться рядом с Санжимой на траву. Раздававшийся снизу голосок принадлежал толстому песчано-бурому зверьку, никого другого рядом не было, а смешно артикулирующая в такт речи мордочка не позволяла усомниться, что данный грызун разумен и разговорчив. Алтана его реакция нисколько не смутила, то ли привык, то ли просто на людей внимания не обращал, но он как ни в чем не бывало устроился рядом с Даней и, бесцеремонно разворачивая и рассматривая его вещи, продолжил.

- Значит, ты и есть жених нашей красавицы, это хорошо… Лук у тебя хороший, где-то я его уже видел… или похожий, не важно. Бухэ-нойон рад будет, что достойный соперник. Хотя странный ты какой-то. Волосы на мой мех похожи, не благородные, не черные, лупоглазый… Но любовь, как говорят, зла… Ладно, это тоже не важно. Бухэ-нойон тебя уже ждет, все к состязаниям готово. Все стандартно, три игры мужей, а победитель получает приз, ну точнее жену. А ну не трогай, не твое еще, - сурок резко подпрыгнул и хлопнул маленькой лапкой по руке Данила, который попытался приобнять начавшую уже спокойней всхлипывать Санжиму.

- И не твое. Чего раскомандовался? Ты вообще кто?

- Я – Алтан, Бухэ-нойона помощник. А ты вот не представился, хоть и званый гость, а не вежливый.

- Э-м-м, Данил, - смутившись, Даня протянул руку зверьку.

- Чего это ты в меня тычешь?

Алтан отодвинулся, подозрительно разглядывая протянутую ладонь.

- Я здороваюсь, - в свою очередь замешкался Данил, - Ну вот рука, оружия нет, я друг.

- Странный какой-то…

- Алтан, все хорошо, у нас так всегда мужчины здороваются, - успокоила его Санжима, на покрасневшем от смеха и слез лице появилась пока еще робкая улыбка, - Данил мой…

Она вдруг смутилась, называть его женихом при самом Даниле, который ни разу пока всерьез не заговаривал о свадьбе и совместном будущем, оказалось неловко.

- Друг, - наконец закончила она фразу и повернулась к Дане, - Извини, что-то я сорвалась, столько всего случилось, еще этот твой трамвай. Как вообще так получилось?

- Сам не знаю, я вообще-то домой ехал. С дежурства ушел, потому что ко мне явилась девочка, назвалась Манзан-Гурме, всучила мне странные вещи и сказала, что с тобой беда. Ну или не беда, но…, - он тоже замялся, - В общем, что ты замуж выходишь неизвестно за кого. Я собирался в Далахай поехать, ну куда ты собиралась, потом передумал, а одна остановка и я вот тут.

Скомкано закончил он, спотыкаясь на каждом слове.

- Это не Далахай, это верхний мир тенгри.

- Как в первый раз?

- Да, и понимаешь…

Она не договорила, её прервал появившийся за их спинами Бухэ-нойон, который громогласно заявил.

- Вот и вовремя, как и водится, ведь негоже батыру опаздывать, небылицы да басни рассказывать. Уж и гости мои накормлены, да водицей студеной напоены, ходят ждут они наше сражение, дела знатного завершение. Без хозяйки любой дом запустится, хоть любыми украсьте искусствами. И мужчине без женщины маяться, без жены без достойной красавицы. Поднимайся, батыр, же на ноги, не устал коль с дороги-радуги, трижды в играх с тобою сойдемся, ну а после и вместе напьемся, победителем кто бы не стал, быть врагами нам час не настал.

- Э-э-э, а вы вообще кто?

Бухэ-нойон поперхнулся, придирчиво посмотрел на Данила, вздохнул словно перед ним был неразумный ребенок, потом резко нахмурился и покачал головой.

- А и верно, что я не представился, недостойно хозяина кланялся. Я Бухэ-нойон, властелин степей, среди сих холмов нет меня главней. Но твое же мне имя ведомо, не спросил я его поэтому. Хоть ты мне и не друг-побратим – соперник мой, я тебя приглашаю гостем в свой дом. Сватовство мое было отвергнуто, раз любовь ваша столь достоверная, то проверим мы удаль великую, девы верность столь заслужившую. Коль докажешь, что девы достоин, честь её защитить можешь, воин, то домой вас отправлю с дарами, поделюсь может быть чудесами.

- А если нет?

- То её не ищи средь равнин, отправляйся обратно один.

- А меня никто из вас спросить не хочет? – Санжима упрямо вскинула подбородок, - Что за каменный век! Я домой хочу! С Данилом!

- Разве дева не хочет смотреть, как глаза будут мужа гореть? Не лишай же мужчин веселья, мысли все у тебя от безделья.

Бухэ-нойон ухватил крепкой ладонью за плечо Данила и увлек за собой, Санжима двинулась было за ними, но её остановил жалобный голос, раздавшийся из трамвая.

- Девушка, постойте! Пожалуйста…

Из открытой двери высунулась водительница, наконец, обретшая дар речи. На вид ей было лет пятьдесят, обесцвеченные, чтобы скрыть седину волосы, яркий макияж, не менявшийся со времен её юности, удобный трикотажный костюм с накинутой поверх оранжевой жилеткой. Обычно лица таких женщин излучают усталую уверенность в будущем, не сулившим им ничего хорошего, кроме монотонных будней и они с радостью раскрашивают их скандалами по любому поводу. Но сейчас этой уверенности не было.

- Что-то мне плохо…

Санжима посмотрела на уже подходящих к шатрам тенгри и Данила, но отзывчивость победила. Бегом поднявшись по ступенькам, она заглянула в кабину.

- Что с вами?

- Девушка, милая, скорую вызови, - испуганным голосом прошептала вагоновожатая, - Я… плохо мне…

- Вы успокойтесь, все хорошо, вас как зовут? А-а-а-а, Наталья, - Санжима посмотрела на приколотый к жилетке бейдж, - А меня Санжима. Все хорошо.

- Нет, ты скорую вызови, прямо сейчас, - она выглянула в окно и с мольбой вцепилась в руку Санжимы.

- У вас сердце болит? Давление? Вы не переживайте.

- Нет, нет, я … я врачам все расскажу.

- Наталья, - до Санжимы наконец дошло, что все происходящее женщина воспринимает, как галлюцинацию, - Успокойтесь, давайте выйдем наружу, вы свежим воздухом подышите, а я вам объясню все, ну попробую.

Наталья на секунду задумалась, потом решила, что на воздухе действительно может быть лучше, и начала вставать. Удостоверившись, что в салоне нет еще каких-нибудь случайных пассажиров, Санжима помогла ей спуститься.

- Вы понимаете, - начала Санжима, - Случился пространственный переход, ну как в фильмах показывают – телепорт. Наверное, ученые какой-нибудь опыт ставят, и вы сейчас в э-э-э Монголии, тут соревнования проходят, мы вот делегация из Бурятии.

- Тебе тоже плохо, да? – участливо спросила Наталья.

- Да, конечно, в степи трамвай увидеть, точно не хорошо, - честно ответила Санжима.

- То есть вот трава эта, юрта и остальное, что я вижу, ты тоже видишь?

- Разумеется. Вы не сошли с ума, все хорошо. Хотите пойдем смотреть соревнования, вы только не удивляйтесь, тут все в национальных костюмах, лошади там, все как положено с имитацией старины. Смотрите, как вам повезло, когда еще такое вживую увидишь.

- Точно бы обошлась, - уже сварливо проговорила Наталья, - Найти бы этих ученых, весь вагон мне сломали, землей уделали, как его отсюда забирать, а с меня за имущество спросят, заплата и так кот наплакал.

- Такими разработками военные занимаются, наверное, - Санжима доверительно склонилась к самому уху своей собеседницы, - Возместят.

- Ой, а если это секретное все!

- Наверняка, они еще и вам заплатят, вот увидите, за моральный ущерб. Пойдемте, смотреть, интересно будет.

Санжима настойчиво поволокла бедную женщину туда, откуда уже раздавались приветственные крики, сейчас что происходит с Данилом волновало её больше, чем душевное состояние случайной попаданки, но и совсем бросать её одну совесть не позволяла.

Толпа собралась у стрельбища, видимо, решено было начать со стрельбы по сурам. Протиснувшись вперед, вынужденно таща за собой и намертво вцепившуюся в её руку Наталью, Санжима охнула. Бедный Данил вертел в руках лук, тетива, зацепленная за один их рогов, волочилась по земле, как его натягивать он просто не знал. Она рванулась было вперед, чтобы помочь, но её кто-то ловко ухватил за плечо и потянул назад.

- Не след девице батыра позорить, в своем уличая его надзоре. Должен он сам со всем справиться, с мужской забавой извечной управиться.

- Но он не умеет, - рассержено повернулась Санжима, скидывая руку со своего плеча, и наткнулась на понимающий взгляд Манзан-Гурме.

- Не все нам уменья с рожденья даны, что-то должны мы приобрести. Сила мужчины в крепких руках, а девичья сила в хитрых устах. Советника ты ему подошли, но на виду у всех его не срами.

Санжима медленно кивнула, отцепила от себя Наталью, попросив пока самой поглядеть вокруг, но никуда не уходить, и отошла в сторону.

- Алтан! Алтан!

- Здесь я, чего раскричалась? – недовольный тарбаган появился откуда-то сбоку.

- Милый, хороший, - Санжима опустилась перед ним на траву, чтобы оказаться на одном уровне, - Помоги мне пожалуйста, Данил он хороший, умный, он врач будущий, но он из нашего времени, он не умеет стрелять, он даже лук натянуть не умеет. Помоги ему, пожалуйста, ты же все знаешь, ты же самый лучший, все умеешь!

- Грубая лесть! – деланно возмутился сурок, но приосанился, - Конечно, я все знаю, но с чего я вообще должен против своего хозяина помогать?

- Ну представь, женится он на мне, детишки у нас пойдут, родственники будут приезжать, сколько у тебя хлопот появится. А так я уйду, может Бухэ-нойон снова уснет, сам же говорил, что вам без него спокойно жилось.

Тарбаган сделал вид, что задумался, потом неопределенно махнул лапкой и исчез. Санжима со всех ног бросилась обратно и остановилась только у самой веревки, натянутой, чтобы ограничить стрельбище.

- Я ничего не понимаю, что они вокруг говорят, - в неё снова, как в спасительный круг вцепилась Наталья.

- Монголы же…, - рассеянно протянула девушка, глядя как Данила дергает за штанину толстый сурок-тарбаган.

Теперь оставалось только наблюдать.

Глава 23

Глава 23

Когда огромный, на полголовы выше и раза в два шире в плечах, бурят увлек Данила в сторону с любопытством разглядывающей их толпы, Даня даже не успел возразить. Вернее он вообще не представлял, как и что возражать, а главное он пока так и не понял, что именно от него хотят. Нет, общую суть он уловил, но хотелось, так сказать конкретики. Дошло до него о чем говорил представившийся Бухэ-нойоном, когда Даня увидел обустроенную тарбаганами площадку. Подобное он уже видел, когда они с Санжимой на Сурхарбан ездили, и если речь была об этом… Даня про себя застонал, вот почему Манзан-Гурме передала ему лук и уздечку, зачем нужен кушак он не знал, но чувствовал, что тоже пригодится. Только что ему с этим всем делать? Ну не его это! И вообще…

- Эм, уважаемый, - Данил дернул своего сопровождающего, продолжавшего упорно тащить его вперед, попутно отвечая на многочисленные вопросы своих гостей, - Может мы поговорим, обсудим это все? Я, видите ли, из другого эм-м-м времени и м-м-м культуры.

- Есть время для слов, есть время для дела, хромая лошадь никуда не успела. После игры за стол мы друзьями, сядем с тобой, забыв о раскладе. Сытное мясо, хмельной тарасун, слова полетят как ретивый табун. Ну а сейчас нас заждались все гости, веселье им нужно, как псу нужны кости. Я смотрю лук ты с собой прихватил, скакун твой железный недвижим застыл. Ну да никто мне не скажет упрека, коня одолжу я, что вспоен росою, что крепок и быстр, орлом в поднебесье, в глаза без сомненья взгляну я невесте.

Пока Данил «переводил» сказанное в понятный ему смысл, Бухэ-нойон уже зашел вместе с ним в отгороженное от других пространство и громко возвестил.

- В свидетели вас призываю я всех, что станем мы биться не ради утех. Данил вот батыр и нойон ваш Бухэ, трижды сойдемся мы в честной борьбе. Если сумеет хоть раз человек верх одержать, пусть стрельба иль забег, я свое слово крепко держу, вместе с невестой домой отпущу. Будут их дети моими сынами, защиту обрящут под небесами.

Сказав это, Бухэ-нойон коротко поклонился к присутствующим и громко свистнул. Словно из ниоткуда перед ним появились трое сурков-тарбаганов, бережно несущих на вытянутых лапках лук и две стрелы с тяжелыми закругленными наконечниками – булсами. Тенгри отвлекся от Данила, натягивая лук, проверяя не отсырела ли тетива, не искривились ли древки стрел. А сам Данил в это время беспомощно крутил в руках длинную изогнутую на концах плоскую палку, с обтянутой кожей рукоятью, на конце которой болталась веревка. Именно так он воспринимал традиционный лук, не имея ни малейшего понятия ни как его натягивать, ни как стрелять. Все его знания о лучной стрельбе ограничивались просмотром в детстве фильмов о Робин Гуде. Да он даже мальчишкой лук себе не делал, как-то в его сферу интересов это не входило, ему больше компьютерные игры нравились. Он так погрузился в свои мысли, что сначала даже не заметил, что кто-то упорно дергает его за штаны, опустив глаза Данил удивленно уставился на крупного сурка с явным раздражением на мордочке (а еще говорят, что у животных мимики нет), упорно пытающегося привлечь к себе его внимание.

- Ну наконец-то, - облегченно пропищал Алтан, - Что ты лук мучаешь, батыр, как там тебя?

- Данил, - он ответил автоматически, стараясь не особо задумываться, что разговаривает сейчас с сурком.

- Алтан. Еще раз спрашиваю, что с тетивой?

- Да не знаю я! – с отчаяньем в голосе почти прокричал Данил, - Я не умею стрелять!

- Не вопи…, - Алтан покачал головой, - Плохо дело. Лук у тебя знатный, стрелы точеные, а без стрелка это все не годится. Дай-ка сюда.

Данил уже не удивился, когда изогнувшись немыслимым образом, потому что лук был слишком большим для относительно небольшого зверька, Алтан ловко зацепил тетиву за рога, кажется когтем задней лапы.

- Держи, - пробурчал он, - Больше я тебе тут помочь не смогу. Будешь стрелять меня внимательно слушай, ровно, что говорю то и повторяй. Понял? У вас первые два выстрела пристрелочные будут, а потом еще два. Кто лучше попадет, того и победа.

- А куда стрелять-то?

Уронив голову на лапки, Алтан всем видом показал, что именно он думает про Данила, стрельбу и Санжиму, попросившую его о помощи, но вслух ничего не сказал, только очень тяжело и горестно вздохнул. Потом лапкой указал на видневшиеся вдалеке суры.

- Тебе ласти надо выбить, ну палочку посередине с кисточкой. Иначе тебе Бухэ-нойона не победить. Он итак тебе скидку сделал, на человеческую дистанцию мишени указал поставить, тенгри стреляют так, что и леса еще не видать, а они уже зверя добывают.

- Как же мне его победить?

- Пользуйся, близко-то он не привык, - ухмыльнулся зверек и принялся командовать, - Встал, тетиву тремя пальцами охвати. Да стрелу то приладь, дурень. Вот, натягивай. Натягивай я сказал. То есть не можешь? Твой лук? Ах, не твой… Ну давай сколько сможешь. Еще, еще… Эх… отпускай…

Стрела не долетела метров десять, уныло ткнувшись в траву, а Данил принялся дуть на обожженные тетивой пальцы. Тарбаган только уныло покачал головой, повернувшись и поймав взгляд закусившей от волнения кончик косы Санжимы. Вторая стрела все-таки добралась до мишеней, правда задеть ни одну так и не смогла. Данил, не удержавшись, посмотрел на соседнюю дорожку, где Бухэ-нойон оба раза выбил стоящую посередине и казавшуюся отсюда совсем крохотной палочку.

- Ты не смотри, - попробовал его утешить Алтан, - Выбить ласти на пристрелке плохая примета, авось промажет.

Поверить ему у Данила не получилось, да тарбаган и не настаивал. Вызвавшийся быть распорядителем один из тенгри с увязанными в хвост волосами и длинной жидкой бородкой объявил о начале первого тура.

Санжима, не отрываясь, смотрела на стрелков. Бухэ-нойон одним тягучим завораживающе красивым движением натянул лук, на секунду замер и уверенным движением послал стрелу к цели. Сверкнуло на солнце кольцо на пальце лучника, качнулся в сторону лук, стрела с тихим шорохом взрезала в воздух и красная сура, подлетев в воздух, выкатилась далеко за пределы дорожки. Два очка… Теперь пришла очередь Данила, не в силах смотреть как он неуклюже пытается оттянуть тетиву слишком тугого для него лука Санжима отвернулась в сторону и наткнулась взглядом на невысокую старушку, внимательно следящую за стрельбой. Она так расстроенно покачала головой, что Санжима даже не глядя на мишени поняла, что Данил промахнулся, да по другому и быть не могло. Но что-то в этой сморщенной и хрупкой, словно осенний ледок, старушке показалось ей знакомой, она где-то видела её… Но где? Задумавшись, Санжима пропустила второй выстрел, повернувшись, она посмотрела на раздосадованного Алтана, смущенного Данила, радостно улыбающегося тенгри и поняла, что у них осталось два шанса из трех, два очень призрачных шанса.

***

Нужно отдать должное Бухэ-нойону, он и словом не обмолвился о своей победе и не стал комментировать «успехи» своего соперника в лучной стрельбе. Громогласно объявив о переходе к следующему испытанию, он церемонно обеими руками пожал ладонь Данила и указал на круг скошенной травы, предназначенный для борьбы. О правилах «борьбы силачей» Данилу уже коротко рассказал все еще не отходящий от него Алтан.

- Борьба это старая, древняя, правила уже много столетий не меняются. Можешь за кушак брать, можешь за руки, за тело, бросать можешь, подсечки делать, главное, чтобы противник равновесие потерял, и земли коснулся хоть чем-нибудь кроме ступней, хоть пальцем, хоть… В общем, ты меня понял.

- Мне никогда не выиграть…, - Даня обреченно посмотрел на мощную фигуру Бухэ-нойона.

- Нууу, - протянул тарбаган, вынужденно выбирая между правдой и желанием подбодрить, своего невольного подопечного, - Всегда же есть удача. Главное не трусь.

С этими словами он принялся тянуть с Данила кофту.

- Эй, ты чего?

- Так борцы по пояс обнаженными дерутся, - удивился его возмущению Алтан и показал на уже приготовившегося к борьбе тенгри.

Бухэ-нойон действительно уже остался в шароварах подвернутых до колена, сапогах-гуталах, на поясе у него был по хитрому завязан темно-синий кушак. Он ходил по площадке, демонстративно разминая перекатывающиеся под кожей мышцы и периодически поглядывая на Санжиму, замеревшую в первой шеренге зрителей. Данилу оставалось лишь обреченно скинуть куртку и худи, невольно поежившись на прохладном степном ветру, он вынужденно признал, что визуальное сравнение не в его пользу, он вообще был здесь белой вороной, и в прямом, и в переносном смысле. Радовало только одно, Санжима смотрела на него с такой мольбой во взгляде, что это прибавляло ему сил. Алтан еще раз настойчиво дернул его за штанину, заставив нагнуться, чтобы сурок смог обвязать вокруг него длинный кушак, выданный ему Манзан-Гурме.

- Эх, красивый у тебя пояс, будто и не человеческими руками вышит, давно я такой красоты не видел, - сурок бережно погладил лапкой шелковистую ткань, - Ну давай. Будем считать, что я в тебя верю.

Борцы встали друг напротив друга, Бухэ-нойон коротко поклонился, Данил скопировал его жест. Когда-то очень давно, еще перед школой, он целых два года ходил на дзюдо, это был его единственный опыт в единоборствах. Ну почему они не могли испытать, кто быстрее озеро переплывет, например? Еще можно было в теннис сыграть… Данил спохватился, что продолжает, задумавшись, стоять, когда поймал удивленный взгляд ожидавшего его тенгри.

- Извините…

Он слегка наклонился вперед, лихорадочно вспоминая, что делали борцы на Сурхарбане, хоть бы не слишком позорно проиграть… Нет, нельзя так думать, он должен выиграть…, ну попытаться… Ухватившись в свою очередь за кушак на поясе Бухэ-нойона, Данил мысленно взмолился всем богам и попытался было толкнуть пока еще просто стоящего тенгри. Ощущения были словно он упорно толкает скалу, то есть усилий-то ты можешь прикладывать сколько угодно, вот только вряд ли они принесут хоть малейший результат. С свою очередь Бухэ-нойон одной рукой ухватился за расшитый изображениями солнца и луны кушак Данила, а второй перехватил его руку и просто уронил его на землю. Уронить-то он его уронил, вот только земли Даня так и не коснулся. Что произошло не поняли оба соперника. Каким-то невероятным движением изогнувшись, тело Данила проскользило по воздуху в нескольких сантиметрах над травой, а потом какая-то неведомая сила вздернула его вверх и поставила на ноги. Зрители ахнули, Санжима испуганно вздохнула, все еще стоящая рядом старушка удовлетворенно улыбнулась. Так повторилось и на второй, и на третий, и на четвертый раз. Как только Бухэ-нойон не изгалялся и подсечки делал, и на спину бросал, и толкал, и с ног всем весом пытался сшибить, а заканчивалось все одинаково – в последний момент Данил изворачивался и умудрялся остаться на ногах. Правда и все его ответные попытки заставить тенгри коснуться земли хоть пальцем оборачивались неудачей, но победителя все не было. На лице Санжимы проступила пока еще робкая улыбка, она даже подмигнула Алтану, застывшему с открытым ртом, слишком уж презабавно выглядел ошарашенный тарбаган. Вот только Санжима пропустила появление еще одной зрительницы…

Маяс-Хара сначала отмахнулась от донесения, что Бухэ-нойон решил устроить состязание за руку человеческой женщины. Глупость какая, ни одному смертному не победить тенгри, пусть развлечется, видать слишком долго спал. Но женское любопытство – порок, которым одинаково страдают и смертные, и духи. С опозданием, но Маяс-Хара все-таки прибыла во владения Бухэ-нойона дабы посмотреть на три игры мужей, устроенные между всего двумя противниками. Стрельбы она не видела, но со злорадным удовлетворением послушала рассказы очевидцев. Теперь борьба. Это даже неинтересно, ну что может слабенький человечишка? Поэтому первые две схватки она пропустила, да и развернуться к ристалищу её заставили громкие удивленные восклицания окружавших её тенгри. Это еще что такое!? Прищурившись, Черная Маяс теперь уже внимательнее вгляделась в борцов, больше всего её заинтересовал сверкающий на солнце золотыми и серебряными нитями кушак Данила. Ох, не только шитьем светилась ткань, не шитьем, а волшебством! Нет уж, сестричка, если ты вмешиваешься, то и мне можно. На пальцах Маяс заплясала искрами ее сила, никто и не заметил, как крошечная искорка сорвалась с крючковатых пальцев, завертелась в воздухе и растворилась в крепком узле, которым завязал кушак на Даниле сурок Алтан. В то же мгновение узел ослаб, а потом и вовсе развязался, оставляя ткань зажатой в ладони Бухэ-нойона. Следующий же его бросок заставил Данила больно приложиться о землю, сбив дыхание. Толпа торжествующе заревела, Санжима вскрикнула, Бухэ-нойон протянул руку, помогая встать своему побежденному сопернику, а Манзан-Гурме принялась оглядываться по сторонам, ища ту, что разрушила ее планы. Но Маяс-Хара уже направлялась в свои владения, вступать в открытый спор сестрой сейчас она была не намерена.

***

Высокий гнедой жеребец, с черной, как ночь, гривой слишком отличался от невысоких коренастых лошадок, которых Данил видел в Аршане и на которых даже пару раз катался с Санжимой. Медленно… шагом… недалеко… Этот же конь недовольно всхрапывал, бил копытом и всем своим видом показывал, что не слишком большого мнения о всаднике, которого ему предложил хозяин. Бухэ-нойон сдержал свое слово, так как своего у Данила не было, то он отдал ему лучшего коня из своего табуна. Даже его собственный любимый серебристый Халхин, чье имя означает ветер, был на целый палец ниже в холке этого великолепного гнедого. Он был мечтой любого всадника, желающего лететь по степным просторам. Вот только такой конь требовал столь же умелого наездника, поэтому сейчас они с Данилом разглядывали друг друга с нарастающим недоверием.

- Хороший…

Данил протянул на раскрытой ладони половинку красного яблока, утащенного со стола расторопным сурком. Бархатный губы недовольно чмокнули, потом соизволили бережно взять протянутое угощение. Один хрум и от яблока остались только воспоминания, конь нетерпеливо ткнулся храпом в плечо Данила, и тот поспешно протянул вторую половинку, исчезнувшую с такой же скоростью.

- Поторопись, - Алтан нетерпеливо шлепнул Данила по колену, - надевай узду.

Он протянул ему, украшенную серебром уздечку, вытащенную из того же пакета, что и ранее кушак.

- Я не умею, - одними губами беспомощно прошептал Данил и пожал плечами.

Что именно пробурчал себе под нос сурок, Данил предпочел не расслышать, разве он виноват, что родился и вырос в городе, да у него даже бабушки в деревне не было. Он пока с Санжимой не познакомился вообще о сельской жизни знал только из интернета, одно дело по лесам и горам с родителями шляться, а другое дело дом, печка, живность. Конь вот… Тарбаган оказался довольно тяжелым, когда его пришлось держать на весу, пока он взнуздывал ошарашенного этим коня. Пожалуй, выражение его глаз стоило бы заснять для потомков, но ни Данилу, ни Санжиме было не до того. Ни один из них даже не вспомнил про телефон, хотя фотографии, сделанные в мире духов, могли бы стать более чем выгодным контентом, но так как они про это не вспомнили, то так и не узнали, что здесь техника не работала. Наконец, конь был готов к скачкам. Забраться в седло Данилу удалось с первого раза, пусть и не так изящно, как это сделал Бухэ-нойон, для которого верховая езда была столь же привычна, как и обычная ходьба. И вновь Бухэ-нойон не проронил ни слова, только молча кивнул подъехавшему к нему Данилу. Все тот же тенгри, оставивший себе роль распорядителя, объяснил соревнующимся и зрителям, что всадники должны будут доскакать до одиноко раскинувшей свои могучие ветки высокой сосны, что виднелась вдалеке, обогнуть её и вернуться обратно. Кто первым прискачет на то же место, где стоит сейчас, тот и победил. Тенгри поднял руку – всадники приготовились и по резкому взмаху сорвались с места.

Красиво, легко скачет Бухэ-нойон, прижимается к шее коня, как будто сам вперед летит, а не конь его несет. Болтается в седле, судорожно вцепившись в поводья, Данил, а не отстает, волшебная узда сама коня вперед гонит, да только мешается всадник, сбивает с ритма, невольно тормозит гнедого. Вот уже на полкорпуса вперед Бухэ-нойон вырвался, вот и на корпус впереди, маячит перед глазами Данила серебристый хвост, все дальше убегает. Злые слезы наворачиваются на глаза Санжимы, как бы ни силен был Бухэ-нойон, как бы ни красив, а не лежит к нему сердце. Ей домой хочется, на землю, к бабушке, к работе, с Данилом остаться хочется. Отворачивается она, не в силах смотреть, как рушится её жизнь. Сердито ворчит Манзан-Гурме, ни одна самая волшебная вещь не в силах помочь, если человек свое умение да старание не приложит. Да только виноват ли Данил, что в другом мире рожден, другим вещам обучался, посадите Бухэ-нойона за руль, разве сдвинет он с места железного коня. Шепчет что-то себе под нос тарбаган, смешно шевелит губами, чуткий нос так и вздрагивает, то на скачку посмотрит, то на Санжиму. Запала ему в душу эта девушка, на равных с ним говорила, просила, не как все тенгри, что сурков ни во что не ставят, мол сами свою судьбу выбрали. Всплеснул он лапками и как сквозь землю провалился, у сурков всюду норы, ходы длинные, бег быстрый.

Бухэ-нойон уже обогнул сосну, увидел, что Данил только-только скачет к заветному дереву и широко улыбнулся. Не тягаться человеку с тенгри, а этот и вовсе негодный, ничего не знает, ничего не умеет, не след такому иноземцу девушку из их народа в жены брать. Отвлекся Бухэ-нойон, не заметил ловушку посреди дороги, а может и не было её еще секунду назад, провалилась нога жеребца в глубокую нору, жалобно он заржал, падая на землю, покатился, вскочил тут же, но на трех ногах далеко не убежишь. И всадник не стремится в седло вернуться. Неудачно упал Бухэ-нойон, в степной траве и камни прячутся, вот на такой камень он и попал. Лежит не в силах подняться, нога неестественно вывернута, а и штанину и даже дэгэл уже его серебристый пропитывает бурое пятно крови.

Данил понимал, что отстал уже безнадежно, отчаянье потихоньку захлестывало все мысли. Не смог, не спас… Почему-то только сейчас он понял, как ему дорога Санжима на самом деле, а он еще сомневался, но теперь уже нет разницы, ему не вернуть её отсюда. Что же делать? Внезапно впереди конь под тенгри споткнулся, сам Бухэ-нойон перелетел через его голову, упав в высокую траву, а серебристый жеребец теперь стоял, поджав одну ногу и трясясь всем телом. Времени раздумывать не было. Данил резко натянул поводья, останавливая разгоряченного гнедого так, что чуть сам не полетел в траву.

- Держись. Ты как?

Но он и сам видел, что плохо, кровь пропитала уже и штаны и дэгэл, липкая, красная, совсем как у обычного человека. Данил рванул ткань, но плотный шелк не поддался, он растерянно оглянулся, но тут же схватился за нож, висевший на поясе у Бухэ-нойона, и сам пояс принялся разматывать. Да, теперь видно – открытый перелом, и из перебитой костью артерии крупными толчками выбегает ярко-алая кровь. Изо всех сил затянув кушак выше места перелома, Данил принялся на нож, как на турникет, накручивать ткань, пережимая сосуды. Наконец, кровь остановилась. А что дальше? Только теперь Данилу пришла в голову мысль, что он не знает, что делать дальше. Здесь не было операционной, зажимов, ниток. Как остановить кровь окончательно? Что делать в полевых условиях, без малейшей надежды добраться до больницы, просто потому что их здесь нет.

- Ну вот кровь остановили, все хорошо будет, - автоматически сказал он, - Сейчас доберемся до вашего дома и что-нибудь придумаем, два часа у нас есть. Я побежал за помощью, нужно тебя донести, только не шевелись, хорошо.

Он уже почти встал, когда его остановила на удивление твердая и сильная рука раненого.

- Не спеши.

Глава 24

Глава 24

Когда Санжима все-таки подняла взгляд, то обнаружила, что победителя просто нет, вдалеке виднелись стоящие лошади, а людей скрывала высокая трава. Вокруг удивленно переговаривались, но никто не спешил узнать, что происходит. Единственная мысль, пришедшая в голову, была донельзя логичной – Данил упал. Он же не умеет толком ездить верхом, он мог отказаться, но нет – принял условия Бухэ-нойона, а теперь… В памяти настойчиво всплыла картинка, увиденная в далеком детстве. Их сосед Эрдэн, лежащий в траве, слипшиеся от крови волосы, какой-то ставший наивно-детским удивленный взгляд застывших навсегда глаз. А рядом понурая лошадь, склонившаяся над мертвым хозяином, неудачно выпавшим из седла. Они нашли его случайно, дети, удравшие гулять. Солнце в бесконечном синем небе, зеленая трава, расцвеченная желтыми, синими, красными звездочками цветов, теплая вода озер, беззаботная радость детства и этот странный остекленевший взгляд раскрытых глаз мертвеца. Санжима несколько месяцев потом просыпалась с криком, бабушка садилась рядом и пела, успокаивала. А потом все как-то забылось. Но теперь это видение из прошлого вновь ожило, заплясало перед глазами, вот только вместо Эрдэна на его месте лежал Данил. Полу-крик, полу-стон сорвался с губ девушки, и она побежала, побежала туда, где замерли два коня, где в её воображении стекала по светлым волосам кровь. Кто-то попытался её остановить, но это одним взглядом пресекла мудрая Манзан-Гурме, вдруг улыбнувшаяся так, что вокруг глаз собралась сеточка расходящихся лучиками морщин.

- Беги, девочка, беги…

Данил сидел прямо на земле и опустошенным взглядом смотрел на то, как возвращается на место сломанная кость, как срастается кожа, так что не остается даже шрама, как даже ткань, впопыхах разрезанная ножом, становится целой, а бурое пятно крови песчинками осыпается со ставшей вновь чистой одежды.

- Твое лицо, словно свиток открытый, его читать не сложнее, чем книгу. Ты мог бы коня не держать своего и первым прийти, обогнав далеко.

- Мог бы… Но как?

- Неужто забыл ты с кем рядом сидишь? Что облик людской забавы мне лишь? Для тенгри бессмертных не страшно упасть, от рук лишь подобных способны мы пасть. Зачем ты коня тянул за узду, зачем перевязывал ногу мою? Я злой твой соперник, безжалостный дух, к вашим мольбам остающийся глух.

- Ты же человек, ну не совсем человек, просто я не думал…, - Данил замолчал, - Не мог я тебя без помощи оставить. Неправильно это, меня по-другому учили. Дурак я …

- Дурак…, - как-то задумчиво протянул Бухэ-нойон, не спеша подниматься на ноги, - И все же бежит нынче дева сюда, в слезах и расстройстве не из-за меня.

Данил проследил за его взглядом и, наконец, тоже заметил бегущую к ним Санжиму. Шапочка где-то потерялась, коса растрепалась, на бледном лице чернели странно блестящие глаза. Она остановилась в паре шагов от них, придирчиво рассматривая сидящего в траве Данила, видимо, пришла к выводу, что ничего страшного с ним не случилось и развернулась к насмешливо разглядывающему её тенгри.

- Все! Мне это надоело! Немедленно верни нас обоих на землю, мы не из этого мира, мы люди и твоей женой я в жизни не стану. Я Данила люблю! Хочешь соревноваться ищи себе соперника среди других духов! А насильно меня здесь оставишь, клянусь еще пожалеешь, в истории много примеров есть, как жизнь испортить так, что света белого не взвидишь, а я историю хорошо знаю, поверь.

В запале она не заметила, что губы Бухэ-нойона все шире расплываются в улыбке.

- Хухэ Мунхэ видит, Хухэ Мунхэ знает, сварливой жены злей не бывает. Зачем мне такая в юрте моей, вернуть бы родным её поскорей. Да только не след мне позорить твой род, быть может другой кто в жены возьмет?

Сказал он это ни к кому не обращаясь, бросая слова в пустоту. Заведенная Санжима тут же продолжила, не замечая, как тенгри сочувственно похлопал по плечу Данила.

- Я еще раз говорю, я здесь не останусь! Да что ты о себе возомнил!

- Санжима, солнышко, - Данил медленно поднялся и, взяв за плечи, развернул к себе.

- Подожди!

- Нет, не могу, - он перехватил её руки, которыми она оживленно жестикулировала, - Выходи за меня замуж.

- Дань, нам отсюда выбраться надо, а ты… Что?

- Выходи за меня замуж, - еще раз повторил Данил, - Я люблю тебя …

- Ты серьезно?

- Длинна коса девичья, да память у девицы птичья. Вот уж надо сватов засылать, а не в речи девичьей ответов искать, - все еще не вставая с земли, философски прокомментировал Бухэ-нойон.

- Не обижай её. Просто растерялась, - Данил нахмурился, - Санжима?

- Я… Я не знаю. А что бабушка скажет, а твои родители? – она растерянно смотрела прямо на Данила, чувствуя себя до странности глупо, она столько времени запрещала себе об этом думать и что-то планировать, что теперь не знала, что именно должна сказать. А если он это только из-за всего этого, а дома никогда бы не предложил, а вдруг это не по-настоящему, а вдруг…

Он словно прочитал её мысли, а может они слишком откликались его собственным.

- Я и здесь это говорю и дома тебе скажу, и даже у Марии Баировны твоей руки попрошу, если захочешь.

Санжима еще несколько секунд молча смотрела на Данила, который уже начал потихоньку чувствовать себя воистину дураком, видимо, день такой сегодня, потом медленно кивнула, открыла рот, чтобы ответить, но ее перебил жизнерадостный голос Бухэ-нойона.

- Ну наконец-то решилась ответить, я уж успел проклясть все на свете. Скоро закатим горою мы пир, на свадьбе гулять будет весь верхний мир.

- Эм, - Данил с любопытством оглянулся на Бухэ-нойона, - Что это ты так быстро перестроился? Неужели рад нашей свадьбе? А как же все это, спор, угрозы и так далее…

Но тенгри лишь легкомысленно отмахнулся.

- По меркам своим ты нас не суди, у тенгри извилисты мысли пути, - вдруг стал серьезным Бухэ-нойон, поднимаясь во весь свой гигантский рост, - Неужто за малых детей нас держать, вам в головы мысль смогла попадать. Я спал очень долго под сенью дерев, был крепок мой сон, проспать много успев, проснулся я много столетий спустя, видать дикарем показался вам я. Но нам в верхнем мире доступно порой, что людям понять не дано головой. Ваш мир посмотрел я в минуту одну, а мне Маяс-Хара сулила жену. Восточные тенгри мне здесь не указ, и все ж любопытство взыграло на раз. Решил посмотреть я, кого же Маяс настойчиво так отправляет прочь с глаз. И должен признать, что увидев тебя, ревность взыграла во мне неспроста. Ни статью, ни силой не равен ты мне, а дева тебя предпочла вышине, и свету, и благу верхнего мира, клянусь, что в душе засвербела обида. Но храбростью милость ты заслужил, когда без сомнения в схватку вступил. Будь даже искуснейшим ты из людей, тебе ли тягаться с тем, кто сильней. А ты благородство свое доказал, помощь сопернику ты оказал. Честь ты поставил превыше победы, гордиться тобой могут славные деды. И дева, что слову осталась верна, достойнейшей, честной будет жена. Раз мир изменился, смешается кровь, пусть крыльями вас закрывает любовь. Я же свое вам даю наставленье, пусть будет от тенгри благословленье. Пусть множится род, пусть достойным былин, крепким, здоровым вырастет сын. Пусть дочка распустится ярким цветком, как лотоса нежный прекрасный бутон. Но право от слов таких можно устать, пойдемте на свадьбе скорее гулять. Алтан, бесполезный и наглый сурок, вылазь поскорее да стол нам готовь.

- Вы что хотите прямо сейчас свадьбу играть? – вдруг дошло до Санжимы, - С ума сошли? А приготовиться? А всю семью собрать? А подарки, приданое, а мои подруги? Ну нет! Я не согласна!

- Ты же согласилась? – напряженно переспросил Данил и переглянулся с тоже озадаченным Бухэ-нойоном.

- Мужчины…, - с возмущением простонала Санжима, - Я согласилась стать твоей женой, а не играть свадьбу здесь в окружении незнакомых людей, без бабушки и остальных. Между прочим, твоих родителей здесь тоже нет. У тебя, что дружкой сурок будет?

- Девица права – без рода обряд, что зерна пшеницы на камни бросать. Не будет счастливой такая семья, когда в одиночку она начата. И все же я слово обычно держу, здесь будет свадьба, на этом лугу!

- Я против!

Но Санжима прокричала это уже в пустоту, Бухэ-нойон внезапно просто растворился в воздухе. На мгновение ей показалось, что она видит вдалеке сивого быка, но и он пропал, как утренняя дымка. Девушка повернулась к Данилу.

- Дань, сейчас, когда мы одни. Ты уверен? Ты никогда не говорил…

- Уверен. Я уверен, но только если ты этого действительно хочешь.

Вместо ответа она прижалась к нему и коротко поцеловала. Коротко, потому что вокруг вдруг стало очень людно…

Глава 25

Глава 25

Мария Баировна смотрела телевизор, интернета, как и связи в их улусе не было, а вот спутниковая тарелка честно ловила двадцать государственных каналов. За окном целый день лил дождь, горы, затянутые серой пеленой облаков, пропали, и казалось, что долина стала поистине бесконечной, и даже когда стемнело было слышно, как по крыше барабанят частые капли. Дождь она не любила, он заставлял деятельную, не смотря на возраст, женщину сидеть дома. Экран вдруг мигнул, картинка очередного сериала резко сменилась. Мария Баировна удивленно вгляделась в изображение, на котором колыхалась высокой травой степь, белели юрты и шатры, смеялись люди в дэгэлах. Что это? Местный канал какой-то что ли? А это кто? Она, прищурившись, уставилась на актрису до невозможности похожую на её внучку. Санжима? Когда успела? И ничего ведь не сказала, что снималась. Мария Баировна моргнула…, а когда открыла глаза, вокруг неё колыхалась высокая степная трава, белели юрты, а на шею к ней кинулась внучка.

- Бабушка!

Николай, откинувшись на спинку стула, неотрывно смотрел на стол, на котором, не смотря на поздний час, стояла пара тарелок с едой и почти полная бутылка. При этом он был абсолютно трезв. Прошло больше суток, как пропала Санжима. Когда все они побежали ловить оказавшегося слишком ретивым бычка племянницы рядом не было, да и не следил он за ней, взрослая девка, учительница, её саму приставили за ним следить, что с ней будет. Через час, когда пришло время ехать домой, он принялся искать Санжиму, но её нигде не было, её никто не видел. Быстро подкрадывающиеся сумерки только усиливали тревогу Николая. Личностью он был заметной, его многие знали, да и в целом народ отличался отзывчивостью к чужой беде. Вскоре девушку искали всей деревней. Сначала прочесали Далахай, может в гости к кому зашла, потом окрестности вокруг стрельбища, потом углубились в лес. Но её нигде не было. Машина Николая, на которой они должны были ехать домой, стояла на месте. К тому моменту, когда дозвонились последнему из успевших уехать гостей узнать не прихватили ли они с собой до города племянницу Цыренова, ночь полностью вступила в свои права. Николая уложили спать почти насильно, он даже не помнил у кого он переночевал, а стоило показаться первым лучам солнца, он с тяжелой головой снова собрался на поиски, радуясь, что здесь плохо ловит связь и Арюна решит, что они просто решили заночевать в Далахае, чтобы не ехать на ночь глядя. Вчера они выезжали на тракт к Торам, но телефон Санжимы был вне доступа сети, а звонить домой он побоялся. Утром, правда, пришлось это сделать, вдруг Санжима решила уехать к тетке одна, вряд ли, конечно, но… выслушал он много и вполне заслуженно по его собственному мнению. Целый день почти все население Далахая, включая многих оставшихся стрелков, искали девушку, ну и заодно призового бычка, тоже так и не вернувшегося домой. Все чаще звучали предположения о волках, сначала тихо, чтобы не дай бог не услышал Николай, потом громче. К вечеру присоединилась и полиция, вот только результатов не было. Когда снова стемнело пришлось разойтись по домам, Николая вновь приютили те же знакомые, что и вчера, тихо оставив на кухне и не надоедая разговорами. А он сидел и понимал, что ему в горло ни кусок не лезет, ни стопка. Вдруг стол подернулся какой-то странной рябью. Николай потряс головой, что за чертовщина, но рябь только усилилась, окружающая реальность вдруг поплыла и сменилась широким простором степи.

- Я же не пил…, - только и пробормотал Николай, когда на него вдруг с упреками набросилась собственная жена.

Арюна Цыренова с тревогой смотрела на градусник – температура Баира подбиралась уже к тридцати девяти и наотрез отказывалась сбиваться. Два дня назад её показалось, что сын пошел на поправку, но сегодня лихорадка вернулась. Покрытый зелеными пятнышками подросток лежал на кровати и угрюмо смотрел в телефон, чувствовал он себя отвратительно, настроение было таким же. Единственная радость, что можно пропускать школу, не перекрывала минусов, кожа чесалась, голова болела, его то знобило, то кидало в жар. Еще и мама активно переживала и не оставляла его в покое ни на минуту, а Баиру хотелось, чтобы его никто не трогал. Старшая сестра тоже добавляла масла в огонь, периодически проходясь по его «младенческой» болезни, пока мама не отправила её учить, в этом году экзамены сдавать, так что лентяйничать некогда, а раз хватает времени издеваться над младшим братом, то и на учебники найдется. Сейчас Баир смотрел какой-то очередной ролик в интернете. Периодически криво улыбаясь на местах, в которых раньше зашелся бы смехом. Тут ролик завис на самом интересном месте, а потом экран и вовсе погас.

- Эй!

Он потыкал в экран, попробовал перезагрузить, но телефон не реагировал.

- Мам! Ма-а-ам!

- Что? Что случилось? Плохо?

Арюна отвлеклась от коробки с лекарствами, которую перебирала в раздумьях дать жаропонижающее уже сейчас или подождать еще немного.

- У меня телефон сломался.

- Тьфу, я уж испугалась. Завис, наверное, перезагрузи просто.

- Уже. Не работает.

- Подожди немного.

Она все-таки решила сбивать температуру сейчас, бросила таблетку в стакан с теплой водой и подошла к сыну.

- На пей пока, а я посмотрю. Так…, - Арюна пару раз попробовала включить-выключить телефон, потом как следует встряхнула его, - О, смотри, заработал. Правда, тут что-то странное… С соревнований трансляция что ли?

- Дай посмотреть, - Баир выхватил у неё из рук телефон, - Ой!

Последнее «Ой» они сказали дуэтом, потому что трансляция вдруг прервалась, зато точно такая же картинка спроецировалась вокруг них. Арюна и Баир испуганно переглянулись, оценили, что они оба оказались одеты по старинной моде, да еще и в чужую одежду, правда, сидящую на них идеально, как по меркам шили.

- Мама!

Рядом с визгом появилась прямо из ниоткуда Сэсэг, старшая сестра Баира. Они втроем прижались друг к другу, не понимая, что происходит. А потом Арюна углядела в паре метров от них Николая, сидящего на табуретке и ошалело уставившегося прямо перед собой.

- Коля!

Спас отца от незаслуженного скандала старший сын, в этом году уехавший учиться в Иркутск, и сейчас лихорадочно думающий не о том как и где он оказался, а куда деть зажатую в руке электронную сигарету, пока её не углядели родители.

Ирина и Роман Белосельцевы ужинали в тишине. Данила дома не было, на полу мирно дремала собака, кошка сидела на спинке дивана и скептически оглядывала нехитрый ужин, размышляя стоит ли идти попрошайничать. Оба одновременно с едой уставились в телефоны. Роман пролистывал новости, Ирина в который раз перечитывала старый детектив Агаты Кристи. Не смотря на субботу, у обоих был напряженный рабочий день, и сейчас не хотелось ни думать, ни делать что-то полезное. Хоть и говорят, что отдых это смена деятельности, но иногда нужно просто вот так посидеть, разгружая голову и позволяя заполнить её легковесной ерундой.

- Интересно, как там у Дани складывается с этой девушкой, Санжимой, - вдруг спросила Ирина.

- Чего это ты вспомнила? – Роман оторвал взгляд от телефона и вопросительно посмотрел на жену.

- Да вот, что-то подумалось, что, пожалуй, я готова к внукам. Вот только боюсь, времени у меня с ними сидеть не будет. Работа, что б её…

- Ничего ты, мать, уже загадала, - рассмеялся Роман, - Да они ни разу о свадьбе не обмолвились. А ты уже внуков захотела. Все, это старость, вот тебе мой диагноз.

- Ну и пусть. А свадьба…, сейчас у молодежи это не обязательно.

- Смею надеяться, что Данила мы воспитали ответственным молодым человеком и он такого себе не позволит, в конце концов, он мединститут закончил, уж с этим вопросом разберется. Да и девушка – бурятка, еще и с Тунки, там могут и не принять его. Сколько у меня коллег было, часто слышал, что у них с этим строго, это городские уже перестроились, намешались.

- Мне она понравилась.

- Да, славная. Но сейчас не те времена, чтобы родительское одобрение вес имело.

- Сам себе противоречишь.

- Может быть, - Роман пожал плечами, - В общем, заканчивай пока с внуками. У тебя вон Джек есть.

Услышавший свое имя пес немедленно поднялся и подошел к столу, активно виляя хвостом. Мол зачем собаченьку звали? Ирина потрепала его за ухом и, отполовинив сосиску у мужа, скормила её собаке.

- Вот так мой хороший. Приходится тебя баловать.

Хвост завилял еще активнее, а нос тут же залез к ней в тарелку – не осталось ли еще чего-нибудь вкусненького.

- Все, все, иди, у тебя там корм есть, - строго сказала Ирина, незаметно скармливая под столом теперь уже кусок из своей тарелки.

Собака вдруг насторожилась, завертела головой, зашипела, выгибаясь дугой кошка, звякнула об пол выпавшая из рук вилка и через секунду в комнате остались только недоуменно переглядывающиеся животные.

Наталья, оставшаяся в одиночестве, когда Санжима убежала к остановившимся вдалеке всадникам, беспомощно озиралась вокруг. Все эти старомодные халаты, сапоги, шапки еще куда ни шло, но висящие на поясах длинные ножи её несколько нервировали. Зачем они на соревнованиях? Для образа? Не понимает она этого, глупость какая-то, еще ученые… Она вдруг вспомнила, что все вообще выбивается из привычного хода вещей. Если хорошенько подумать, то как может трамвай вдруг оказаться черт знает где, посреди какого-то дикого поля, где, судя по бескрайним просторам степи, не то что о трамваях, об электричестве то не все слышали. Она сунула руки в карманы жилетки и, радостно охнув, вытащила телефон. Ну конечно! Вот дурья башка, надо было сразу позвонить, а не пялиться на дикие забавы. Бездушный электронный женский голос сообщил ей, что доступа к сети нет.

- Ну, а чего ты хотела?

Разочарованно пробормотала себе под нос Наталья и принялась фотографировать все вокруг, потом хоть будет, что показать, внимания на то, что ни одна фотография не сохраняется, она не обратила. Решив, что стоит зафиксировать и свой вагон (а то еще потом отчитываться за него), Наталья пошла обратно к безжизненно застывшему в траве вагону.

- Чудна телега без коня.

Наталья обернулась к догнавшей её сухонькой старушке, чьи и без того узкие глаза прищурились еще больше, когда она принялась рассматривать обычный трамвайный вагон, словно видела впервые.

- Обычный трамвай, - буркнула Наталья в ответ и вдруг сообразила, - Вы по-русски говорите! Как хорошо-то! Скажи, бабушка, мы где? Мне позвонить надо, а то…

Она расстроенно махнула рукой на свой транспорт.

- Позвонить? – на секунду Манзан-Гурме задумалась, потом прикрыла глаза и, что-то сообразив, ответила, - Ты отдохни от суеты, на миг глаза закрой и полной грудью подыши, самою стань собой. Тревоги вдаль пусть улетят под лебединый крик, души пусть струны зазвенят, поют пусть как родник.

Наталья почувствовала, как её веки отяжелели, сначала захотелось спать и она даже подумала, что может прикорнуть в кабине, пусть там и неудобно, но сейчас это неважно. Она уже неровной походкой сделала шаг по направлению к вагону, когда почувствовала, что спать почему-то больше не хочется. Наоборот, стало легко, в крови словно закипели пузырьки шампанского, ударили в голову, все вокруг стало понятным и простым. О чем это она переживает? Праздник ведь! Скоро будет угощенье, отдыхать нужно, наслаждаться жизнью. Есть здесь и сейчас. Наталья развернулась и пошла обратно, она беседовала с людьми, совсем не задумываясь, почему теперь их язык ей понятен, словно она с рождения говорила на нем, чему-то смеялась, с лица постепенно уходила ставшая привычной тревога и усталость, разгладилась морщинка между бровями, к которой она уже привыкла, как к неизбежному злу, ушли печальные складки у рта, обычно сжатые в полоску губы расправились в легкой, почти девичьей улыбке. Если бы кто-то из знакомых увидел её сейчас, то может и не узнал бы. В ней на первый взгляд не изменилось ничего, а на самом деле изменилось главное – снова юной стала избавившаяся от многолетнего груза тревог душа.

Люди все прибывали… Они переглядывались, удивлялись, радовались, но не было слышно ни вопросов, ни воплей, ни плача. Сила тенгри творила чудеса, успокаивая, объясняя, внушая, предотвращая истерики и крики. В какой-то момент Данил поймал себя на мысли, что и сам воспринимает все как должное, даже то, что в какой-то момент джинсы и кофта сами собой заменились на длинный халат, перевязанный широким поясом, кроссовки испарились, оставив непривычно мягкие кожаные сапоги, а на голове оказалась шапка с меховой опушкой. И это летом!

- Эй! Я не согласен, - Данил обернулся, оценил внешний вид родителей, тоже изумленно разглядывающих друг друга в непривычной одежде и направился к Бухэ-нойону, оживленно беседующему с Марией Баировной, - Верни привычную одежду!

- На праздник нарядному следует быть. Чем плох мой дэгэл, самому бы носить!

- Он безусловно хорош, но не мое это, я в нем, как …

Данил не закончил мысль и с благодарностью посмотрел на бабушку Санжимы, когда она неожиданно продолжила за него.

- А ведь он прав, не его это. Если хотим, чтобы он нас уважал, то и мы его должны. Вместе живем, пусть компромисс будет.

Бухэ-нойон тяжело вздохнул, на минуту прикрыл глаза, а потом махнул рукой, на которой на мгновение зажглись синеватые огоньки. В этот же момент дэгэл на Даниле сменился на строгий костюм, такой же костюм чуть другого оттенка оказался на его отце, а Ирина и Наталья, которая теперь ни на миг не отходила от родителей Данила, обрели длинные вечерние платья, с легкой отсылкой к восточному крою. В результате переоделась вся родня Данила. Образ Санжимы тоже слегка преобразился, нет на ней остался богато украшенный национальный костюм, но он стал белоснежного оттенка с серебряной вышивкой.

Глава 26

Глава 26

Странная это была свадьба…

Ломящиеся от яств столы и носящиеся между ними сурки, держащие на вытянутых лапках блюда с дымящимися кусками мяса. Радовалась возникшему из ниоткуда большому деревянному сундуку Мария Баировна. Она бережно осмотрела содержимое, перебрала отрезы тканей, белье, посуду, цыкнула на закатившую глаза Санжиму, мол какое приданое – двадцать первый век на дворе. Но традиции, есть традиции… Потом уж пришла очередь тенгри удивляться, когда институтские подружки Санжимы решили (раз уж так «по-старому», то и мы вспомним все, что знаем) устроить выкуп невесты, скоренько раздобыли необходимые атрибуты, и попеременно бледнеющий и краснеющий Данил на глазах все толпы был вынужден отгадывать загадки, собирать деньги, которых ни у кого с собой не оказалось и пару купюр принесла из своего трамвая расчувствовавшаяся Наталья, а потом и пить из деревянного ведерка воду, пока на дне не обнаружился какой-то старый ржавый ключ, который с радостным писком отобрал у него подскочивший Алтан. Белая пища, преподнесенная гостям, и подарки, которых не было у не собиравшихся на свадьбу гостей, но в избытке нашедшиеся у веселившихся на свадьбе тенгри: они дарили здоровье, долголетие, удачу… Неожиданно появилась целая стопка белоснежных мягких полотенец, украшенных вышивкой, которую с благодарностью приняла Мария Баировна и вместе с Санжимой в свою очередь одарила каждого из гостей. Была и вареная баранья голова с уважением преподнесенная ошарашенному этим деду Данила, и конкурсы, и громко кричавшая «горько» Наталья, и плачущая Ирина, о чем-то тихо разговаривающая с тоже утирающей слезы бабушкой Санжимы, и Роман Игоревич, хмельно спорящий с Бухэ-нойоном, и даже драка между что-то не поделившими тенгри, которых потом аккуратно оттащили друг от друга вездесущие сурки. Солнце клонилось к закату, раскрашивая степь в причудливую гамму оттенков от розово-красных до фиолетовых, когда поднялся Бухэ-нойон.

- Пора бы невесты гостям и честь знать, уж солнце садится пора вам вставать, до стойбищ до ваших далек будет путь, в дороге, что б вам не туда не свернуть.

Данил озадаченно посмотрел на Санжиму, она только улыбнулась.

- В некоторых районах действительно обычай есть, что гости со стороны невесты только до заката празднуют, а как солнце село, так уходят, не беспокойся никто не обидится. Это значит, что жена остается теперь в роду мужа, на его земле.

- Так это как бы не наша земля, я здесь оставаться не намерен.

Пока они обсуждали половина гостей пропала также скоротечно, как и появилась до этого. Оставшиеся удивленно хлопали глазами на пустые места, где только что сидели их собеседники. Бухэ-нойон посмотрел, прикинул обстановку и еще раз ударил в ладоши, теперь исчезли и родственники Данила. В сгущающихся сумерках, немного разгоняемых светом множества костров, остались только тенгри, Данил с Санжимой и веселая Наталья, что-то оживленно рассказывающая одному из внимательно слушающих её жителей верхнего мира.

- Я должен бы вам в благодарность сказать, что не было скучным то время без сна, что ныне провел я под кровом небес, пусть в месте, где спал я, поднимется лес, нет больше возврата к глубокому сну, я ныне потери себе возверну. И вновь среди тенгри займу свой удел, что был мной потерян пока я сопел под сенью лесов и под шорох травы, ведь силой наполнены руки мои. Пусть черная Маяс не для того будила меня, я добьюсь своего. Но это, друзья, уж не ваша беда, домой вам пора и дорога легла, и цокот копыт растворится в дали, а наши теперь разойдутся пути. На свадьбе веселой я ныне гулял, да только подарка я вам не отдал. Давно затерялся в моих он степях, мой дух перенял, изменившись в веках. Сивый бычок вот подарок вам мой. Да ты не пугайся, ведь он неживой. Еще даром будет вам верный слуга, домой забирай шебутного сурка, невесте ж подарок найдете поздней, домой отправляйтесь теперь поскорей.

Последние слова разлетелись по степи легкокрылыми птицами, взвились в небо и потерялись там среди бесконечной синевы. Санжиме показалось, что в её глазах стоят слезы, все подернулось пеленой, смазалось, растворилось, и они оказались в её квартире. Наверное, они бы еще долго стояли, просто держась за руки, если бы идиллию этого момента не нарушило звонкое пищание.

- Маловата юрта! Где мне здесь жить-то?

- Алтан?!

- То есть он не пошутил про сурка? – этот вопрос они задали друг другу одновременно.

Наверное, именно тарбаган не позволил даже попробовать засомневаться, что все это случилось наяву. Деловой сурок быстро обшарил небольшую квартирку, просочился прямо сквозь дверь в подъезд, судя по истошному крику, хорошо различимому через гипсокартонные стенки новостройки, заглянул к соседям и, наконец, вернулся обратно.

- М-да, тесноватенько, бедноватенько. Ну ничего, вы молодые, добра еще наживете. Я думаю, что спать я здесь буду, - он указал на раскладной диван, служивший единственным спальным местом.

- Вообще-то там я сплю, - возмутилась Санжима.

- Мы, - несколько смущенно поправил её Данил, - ты извини, у меня своего жилья нет, но если взять еще одну подработку и ипотеку, то…

- Дань, - Санжима вдруг отодвинулась от него, - Надо поговорить серьезно.

- Ты меня пугаешь, это уже не фраза, это мем, - он попытался перевести разговор в шутливый тон, но девушка была непреклонна.

Она какое-то время потеребила длинное ожерелье, украшавшее её шею. Вернулись они в той же одежде, что и были на собственной свадьбе в верхнем мире, так что Данил остался без куртки и привычных джинсов, обзаведясь взамен костюмом, Санжима же поменяла простенький дэгэл Арюны на роскошное одеяние верхнего мира.

- В нашем мире то, что произошло ничего не значит, ты можешь считать себя свободным.

- И ты?

- И я, наверное.

- Ты этого хочешь?

- Я…, - она замолчала и отвернулась, - Мы взрослые люди и …

- Вот именно! Я от своих слов не отказываюсь. А ты?

- Нет…

- Ой, надоели уже! – тонкий голосок Алтана взрезал повисшую тишину, - Тоже мне взрослые, да в степи так себя даже дети малые не ведут. Обряд проведен? Проведен! Если теперь друг от друга не откажетесь перед лицом духов верхнего, среднего и нижнего мира вы муж и жена. Чего мусолите? Лучше бы меня покормили.

- А разве не ты нас должен кормить? – вспыхнувшая Санжима наклонилась к сурку, - Бухэ-нойон слугу обещал.

- Ах, вот вы как, - тарбаган уселся на пушистую задницу и вдруг горько разревелся, - Везде обижают, думал мы друзья, а вы туда же…

- Ой, Алтан, миленький, да ты что, я просто пошутила неудачно! Ну прости, пожалуйста! Хочешь печенья? А у меня тут еще … эмммм, яблоко завалялось. Хочешь? Дань, ну что стоишь, сходи в магазин. У нас дома нет ничего. Ну, Алтанчик…

Она суетилась перед продолжающим безутешно рыдать сурком и не заметила, как хитро подмигнул на секунду расплывшийся в улыбке тарбаган внимательно смотревшему на него Данилу, тот только усмехнулся. Друзья, так друзья. А с семейным положением, кажется разобрались, надо только все-таки до ЗАГСа дойти, а то документы бурятские тенгри выдать забыли.

***

Ирина крутилась перед зеркалом.

- Ром, ты только посмотри какое платье и это вместо моего домашнего халата! На корпоративе все обзавидуются!

- Тебя платье заботит? Ничего, что мы сына женили только что? Да еще и …

- Так странно, хочешь сказать? Ну если тебе будет легче, могу устроить истерику? Надо?

- Не стоит.

- Вот именно! А к внукам, как я тебе сказала, я уже готова.

***

- Вот и чудненько, - Арюна еще раз осмотрела сына, убедилась, что ни одного ветряночного пятнышка на нем не осталось, температура спала, а в глазах появился здоровый мальчишеский голод, - Коль, больше ты без меня никуда не поедешь, слышишь?

- Слышу…, - грустно отозвался Николай.

- И вот еще, ты там с друзьями сильно не болтай, а то решат еще, что мы свихнулись совсем, а я еще и сама не уверена, что это не так.

- Сама не болтай, знаю, как ты языком чесать можешь.

- Это да…, - задумчиво согласилась Арюна и вышла из комнаты, оставив сидеть удивленно смотревшего ей в спину Николая.

Во дворе, мигнув фарами, появилась оставленная в Далахае машина.

***

- Ну что, Даримочка, моя, деточка моя, вот и выдали замуж дочку твою, - Мария Баировна сидела за столом, неотрывно глядя на фотографию молодой женщины, - И выдали вроде по-человечески, как полагается, а не лежит у меня к нему сердце. Вся она в тебя, ты вон тоже по своему нраву выбрала, нас с отцом не спросила. Может так и надо? Лишь бы она счастлива была. Забудет теперь, наверное, меня, зачем я ей старая…

По щеке сползла непрошенная слеза, она зло смахнула её рукой и вдруг замерла. Фотография в её руках на секунду ожила: невидимый ветер растрепал распущенные волосы, сомкнутые губы широко улыбнулись, открывая ряд жемчужных зубов, с пальцев сорвался воздушный поцелуй, окутавший теплом Марию, сжимавшую дрожащими руками фотографию.

- Доченька…

- Мама…

Изображение вновь замерло.

Мария Баировна смотрела на загоравшуюся за окном полоску рассвета, она и не заметила, как пролетела ночь. То, что должно было всколыхнуть застаревшую боль, наоборот, уняло её. Лишь бы её внучка счастлива была…

***

В трамвайном депо стоял шум и гам. Начальник депо пытался добиться от подчиненных, куда делся целый вагон, вышедший на рейс, но так и не вернувшийся в депо.

- Это трамвай! Трамвай! – надрывался он, - Куда он мог деться?

- Ну чисто теоретически…

Приводить дальнейший диалог не имеет смысла, думаю, большинство может его представить, ну а перед теми, кто не может, остается только снять шляпу, признавая, что сохранились еще неиспорченные люди.

Тем временем, над замершим вагоном шумел степной ветер, доносящий обрывки фраз.

- Не побоишься от земли оторваться, да навек здесь со мной остаться?

- А почему и нет? Там меня никто и не ждет особо…, дети выросли…, кошка вот … Как я свою Клепку брошу?

- Мяу!

- Ну тогда другое дело, иди ко мне мой чернявенький…

Бухэ-нойон только присвистнул, глядя, как один из его гостей усаживает позади себя на лошадь хмельно посмеивающуюся Наталью, бережно прижимающую к себе трехцветную пушистую кошку. Что ж совет да любовь…

Глава 27

Глава 27

Знаете, почему все сказки заканчиваются свадьбой? Потому что после неё заканчивается сама сказка.

В небольшой квартире мерно покачивалась люстра, на столе позвякивали забытые кружки, а с неразобранной с января ёлки упала, шлепнувшись пластиковым боком, яркая, но на удивление уродливая игрушка. Все это можно было бы списать на землетрясение, благо они в Иркутске явление частое и не вызывающее особого удивления. Но эта версия разбивалась о стоящий в комнате крик.

- Если тебе не нравится, тогда делай сам!

- Сань, я …

- И не смей меня так называть! Мне не нравится!

- Да, в конце концов, послушай меня!

За всем этим меланхолично наблюдал мохнатый зверек, уютно устроившийся в компактном кресле-мешке и грызущий зажатую в лапе печеньку. Хотя, судя по выражению его мордочки, сейчас больше подошел бы попкорн. Он явно наслаждался представлением. Скандал заходил уже на третий виток, начавшись с неудачной шутки Данила по поводу ужина, теперь он подбирался к опасной зоне разделения домашних обязанностей.

- Я тебе в кухарки не нанималась!

- Да, я дома появляюсь пару раз в неделю, когда я готовить буду? Я вообще могу бутерброд съесть, мне хватит!

- Ага! Бутерброд из палки колбасы!

- А мне сделайте тоже!

- Заткнись! – разгоряченные супруги повернулись к нахально закинувшему лапу на лапу сурку.

- А чего? Я с вашего спектакля аж проголодался, - ничуть не испугался Алтан, уже вполне обжившийся в квартире, оценивший уют двадцать первого века и совсем не собирающийся возвращаться обратно в верхний мир.

- В зоопарк сдам! Там накормят!

Этого сурок тоже не испугался, потому что слышал регулярно, а к исполнению угрозы ни разу так и не приступили. Он вообще быстро понял, что в современном мире, в отличие от прошлых времен, от слов к делу переходили не сразу и не всегда.

- Лучше гулять меня выведи.

- Сам иди выгуливайся, в туалет. Ты прекрасно умеешь им пользоваться!

- А я, пожалуй, с ним пройдусь, - вызвался Данил и поспешил в коридор, приглашающе махнув рукой Алтану.

Тот себя ждать не заставил и, скатившись с кресла, побежал следом. На ходу его шерсть становилась ярче и длиннее, сам он уменьшился в размерах, лапки наоборот вытянулись, мордочка заострилась, и к двери подошел уже не толстолапый сурок, а вполне узнаваемый шпиц, с на редкость нахальным выражением мордочки. Нацепив на него ошейник, от чего Алтан поморщился, но промолчал, Данил вышел из дома. Когда дверь за ними захлопнулась, Санжима устало опустилась на стул, семейная жизнь оказалась сложнее, чем она думала. Теперь приходилось считаться с мнением еще одного человека в доме, больше нельзя было, придя поздно домой, просто завалиться на диван, ограничившись чаем на ужин, и отдыхать. Нет, вопрос не в быте, много ли его на двух взрослых людей, но вот необходимость считаться с чужим мнением и подстраивать свою жизнь под другого, даже очень любимого, стала неожиданностью. Она вспомнила, как поделилась этим с Арюной, та долго смеялась, а потом заверила Санжиму, что лучше, конечно, станет, но не во всем и не всегда.

- Зато если уйдет, ты еще все его привычки, что сейчас бесят с тоской вспоминать будешь, - потом Арюна немного помолчала и добавила, - Ну или с радостью, что свалил, если совсем достанет. Но ты это в голову не бери. Вы молодые, друг друга любите, притрётесь.

Санжима вздохнула и пошла ставить чай, сейчас нагуляются и будем мириться. Вернулись они быстро, хоть уже и начался март, но зима не спешила сдавать свои позиции и, как только скрывалось по-весеннему греющее солнышко, температура на улице опускалась к уверенным минус двадцати.

- Сань…, Санжима, я…, мы вернулись. Ну и…

- Ну и иди чай пить.

Уже за столом, грея руки о горячую кружку, Данил сказал.

- Я вообще-то хотел тебе сюрприз сделать, но потом подумал вдруг тебе на работе надо отпроситься. Развеяться надо, а то, как старики с тобой, дом – работа. Короче, я нам на восьмое марта место на турбазе забронировал, поедем на Ольхон, погуляем по льду, посмотрим. Там красиво в это время, я правда тоже сто лет уже не был, только мальчишкой с родителями ездил, но там красиво.

- Дань, но это же дорого…

- Так это подарок, - Данил улыбнулся и пододвинулся к Санжиме.

- Круто! Я с вами!

- Ты дома! – снова вдвоем откликнулись Данил и Санжима, одновременно поворачиваясь к сурку.

- Обижают бедненького Алтанчика, - попытался было заныть тарбаган, но в этот раз был за шкирку выдворен в туалет, где ему придушенным голосом прочитали лекцию, почему ему именно сейчас стоит заткнуться и идти к себе в лоджию спать.

Вечер закончился уже вполне мирно.

В машине было тепло, даже жарко, печка работала во всю, и Санжима стянула куртку, забросив её на заднее сиденье.

- Чего это ты о нем вспомнила?

Данил на секунду отвлекся от дороги, кивнув на широкий серебряный браслет, украшавший руку жены.

- Сама не знаю, - она покрутила на запястье браслет, - Собиралась, а он все на глаза попадался, вот и решила надеть.

- Опять во что-нибудь вляпаемся.

- Вряд ли, - Санжима пожала плечами, - На мартовские на Ольхоне куча людей, я вообще удивляюсь, как ты там свободное место отыскал.

- Да, пришлось потрудиться, - самодовольно ответил Данил.

- Сильно не зазнавайся, посмотрим еще, что за курятник нам предложат.

Наскоро перекусив в Баяндае, к обеду они уже подъезжали к Малому морю, теперь предстояла дорога по ледовой переправе. Дорога была размечена колышками и съезжать с неё настоятельно не рекомендовалось. Санжима, раньше по льду не ездившая, во всю разглядывала едва занесенную снегом темную рябь льда, казалось они едут прямо по воде, в первый раз это всегда производит неизгладимое впечатление. Данил вглядывался в дорогу более напряженно, МЧС, конечно, переправу проверяет, но и самому расслабляться не стоит. Он приоткрыл окна, пояснив в ответ на удивленный взгляд Санжимы.

- Если провалимся, будет легче дверь открыть.

- Провалимся?

- Ну это я так на всякий случай, наслушался в свое время от родителей. Лёд – есть лёд.

Но доехали они без каких-либо злоключений. Вскоре дорога уже продолжилась по земле, а еще через некоторое время показался и Хужир – главный поселок Ольхона.

Затормозили они у дощатых ворот, над которыми красовалась немного покосившаяся вывеска «Тайна Ольхона».

- Звучит многообещающе, - протянула Санжима, - И какие же тайны они предлагают?

- Выживешь ты тут или нет, - прокомментировал Данил, рассматривая ряд тонкостенных ненадежных на вид домиков.

Данил отправился на поиски хозяев, чтобы выяснить, где можно припарковать машину. На стоянке уже стояла пара автомобилей и буханка, бока которой были разрисованы узнаваемыми изображения: Шаманка, Хобой, схематичные горы и волны. Этот транспорт обещал доставить по всем возможным направлениям на острове, а так же свозить на подледную рыбалку и просто проехаться с ветерком по ледяным просторам Байкала.

Поселили их в основном доме, насторожившие Данила строения использовались только летом, так что он облегченно выдохнул, когда вошел во вполне стандартный номер с санузлом, широкой кроватью, укрытой лоскутным стилизованным одеялом, деревянными стенами, по которым были хаотично развешаны фотографии Байкала. Из окна открывался роскошнейший вид на Байкал.

- Ну что, отдыхаем, а завтра с утра гулять вокруг Шаманки?

- Будешь меня фотографировать.

- Только не говори, что ты с собой платье привезла! – в притворном ужасе Данил замахал руками.

- А может и привезла. Все значит в платьях на льду, а я, как дура, в куртке должна быть?

- Наоборот, как умная.

- Ну если умная…

- А еще очень красивая.

- Прощен! – Санжима рассмеялась, - Не бойся, не собираюсь я на снегу морозиться.

Вечер пролетел быстро, солнце медленно скатилось к горизонту, а потом небо вспыхнуло, расцвечивая все вокруг желтым, оранжевым, красным, по льду побежали блики, отражаясь от торосов и вспыхивая на снегу. Темнел на фоне этого закатного великолепия силуэт скалы Шаманки, а над ним раскинулись легкими перьями подсвеченные уходящим солнцем облака. Данил с Санжимой стояли на берегу, наслаждаясь ежевечерним представлением природы. Когда же солнце все-таки нырнуло за край, и быстро начали сгущаться фиолетовые сумерки, грозясь скоро смениться непроглядной тьмой, они поспешили в дом к мягкому приглушенному свету, теплой кровати, горячему душистому чаю и уютной тишине, в которой порой смысла гораздо больше, чем в тысяче слов.

Глава 28

Глава 28

Зимний Байкал завораживающе красив. Темно-синий прозрачный лед озера с вкраплениями пузырьков, нагромождения торосов у берега, в которых тонкие льдины прозрачны как стекло, наплески на скалах и гротах, застывшие гигантскими сосульками, их еще называют сокуи. В этом году лед был на удивление ровным, лишь легкая рябь шла по поверхности, создавая полную иллюзию открытой воды в штиль в предрассветные часы, снега тоже было мало. Сильные ветра вычистили поверхность великого озера, создав огромный естественный каток, чем с радостью воспользовались любители коньков. Правда их было больше на западе ближе к Малому морю, а у Ольхона в основном бродили любители пеших прогулок. Среди них наслаждались видами Байкала и Данил с Санжимой, желания заводить новые знакомства не было, поддерживать вежливый разговор тоже, так что через какое-то время они обошли мыс Бурхан и оказались в отдалении от основной толпы туристов. На Байкале так всегда, стоит пройти на двести метров дальше и ты оказываешься совсем один, и именно тогда тебе открывается вся прелесть окружающей природы, истинной, заповедной, не тронутой ни любопытными взглядами, ни нарочито восхищенными комментариями, ни усталым ворчанием.

Они, как дети, рассматривали торосы, осторожно, чтобы не сломать, смотрели друг на друга через стеклышки льда, любовались найденным у берега «байкальским дзеном» - камешком, парящим надо льдом, словно застывшим в воздухе. На самом деле если приглядеться можно увидеть тонкую ледяную ножку. Но зачем? Они заходили в бело-голубые гроты, где вода застыла причудливыми формами и любовались хрупкими лепестками снежных цветов. Мартовское солнце ласково пригревало, все вокруг казалось таким мягким и умиротворенным, что когда по озеру пробежался странный гул и лед под ногами дрогнул, ни один из них сразу не сообразил, что происходит.

- Дань?

- Байкал дышит, такое бывает.

Данил взял жену за руку, и она улыбнулась в ответ. Но улыбка тут же сбежала с её лица, когда гул раздался снова. На этот раз он был сильнее, идя, казалось, из самой глубины. По чистому зеркалу льда зазмеилась трещина, сначала тоненькая, она резко раздалась вширь, на лед выплеснулась черная вода.

- Землетрясение!

- К берегу!

Они поспешно развернулись к спасительной полоске суши, всего каких-то сто метров, такой пустяк… Лед встал на дыбы, с треском сдвинулась стена торосов, заглушая доносившиеся издалека испуганные крики. Санжима с визгом отшатнулась назад, когда прямо перед ней разверзлась еще одна полынья, её дернули, оттаскивая от открывшейся воды и девушка, поскользнувшись, упала. Короткий вскрик и всплеск заставили её обернуться, за её спиной тоже была трещина, там, где еще секунду назад стоял Данил, пузырилась вода. Внезапно его голова показалась над поверхностью, он жадно схватил ртом воздух, ладони заскользили по льду, пытаясь зацепиться, но тяжелая зимняя одежда утягивала вниз. Перевернувшись на живот, Санжима протянула руки, не думая, что ей не хватит сил его вытащить. И на мгновение она успела поверить, что сможет, но потом варежка с руки предательски соскользнула, голова Данила снова скрылась под водой, за ним следом бесшумно упал в полынью последний раз сверкнувший серебром на солнце браслет.

В тот день у отряда спасательной службы Ольхона было много работы. Землетрясение наделало много шума, люди звонили беспрерывно, кто-то спокойно, кто-то в панике. По озеру сновали судна на воздушной подушке, вывозя со льда отрезанных от суши новыми трещинами людей, проверяли рыбацкие «камчатки», спасатели ругались с нежелающими бросать технику рыбаками. Одиноко сидящую на льду девушку нашли только ближе к вечеру. Она, не двигалась, неотрывно смотря в одну точку, на обветренном раскрасневшемся лице прочертили дорожки слезы, которых больше не было, осталось только молчаливое отчаянье. Когда её усаживали в Хивус Санжима не сопротивлялась, безвольно, точно кукла, позволяя себя укутывать в одеяло.

- Ну все, девушка, все позади, все хорошо.

Один из спасателей, попробовал её потихоньку встряхнуть, заглядывая в лицо, и вдруг отшатнулся, когда она подняла на него пустой взгляд помертвевших черных глаз.

- Данил, он…

- Чёрт! Она не одна была! – спасатель снова повернулся к ней, - Где? Где был?

Санжима только указала рукой в сторону уже начавшей снова покрываться тоненькой корочкой льда трещины.

- Все, поехали, его уже не спасти, а девчонка совсем окоченела, - из кабины высунулся его напарник, - А я то понадеялся, что обошлось без жертв…

Вокруг Санжимы суетилась полноватая женщина лет шестидесяти, пыталась отпоить горячим чаем, всунуть в руку кусок разогретого пирога, поплотнее запахнуть накинутый на плечи пуховый платок, но той было все равно.

«Зачем? Зачем они вообще поехали сюда? Как она теперь будет? Почему именно Данил?» Мысли бродили в голове по кругу, медленно наталкиваясь друг на друга, повторяясь, не давая вырваться из утягивающей все дальше вглубь беспросветной тоски. За стеной сухо докладывал по телефону о сложившейся обстановке начальник Ольхонского отдела МЧС, за годы службы он уже привык, очерствел. Каждый год одно и то же: провалившиеся под лед машины, утонувшие люди, перевернутые Сармой лодки. Байкал суров, свою жатву он собирает с беспощадной регулярностью. Он и сам был в душе уверен, что закончит свои дни на дне озера, как и его отец, и его дед, но пока Байкал был милостив, а может время еще не пришло. Отключив телефон, выглянул на кухню.

- Ну как она?

- В шоке, - жена устало отмахнулась, - Надо её в город отправлять, родным позвонить.

- Да, позвонить, - тихо откликнулась Санжима, - родителям… Как я им скажу?! Это я виновата!

- Да в чем ты виновата-то, детонька! Кто ж про землетрясение знал, судьба это.

Слезы наконец прорвались, она завыла, заплакала, сотрясаясь в рыданиях, отталкивая от себя кинувшуюся к ней женщину.

- Придется ждать пока успокоится, - вздохнул хозяин дома, - На базе были зарегистрированы Данил и Санжима Белосельцевы, телефона при ней не нашли, видимо обронила во время землетрясения, контактов никаких, даже не сообщим никому. Может её в Еланцы в больницу увезти? Застыла она сильно, да и нервный срыв опять же.

- Погоди, дай ей часок в себя прийти. Сейчас снова по льду везти, какой стресс будет. На-ка, милая, выпей.

В этот раз в стакане был не чай, автоматически сделавшая глоток девушка поперхнулась, закашлялась и замолчала. В повисшей тишине громко тикали часы, каждый думал о своем, поэтому когда громко замолотили в дверь, вздрогнули все трое.

- Семёныч, Семёныч, тело нашли.

- Где? Кого еще нашли?

Начальник отряда с тяжелым вздохом подорвался с места, накидывая на себя куртку уже за порогом дома.

- Чего разорался? Где нашли-то? Темно вон уже.

- Да, еще одни придур…, рыбаки возвращались, из тех, что наотрез отказались без машин уезжать и своим ходом поехали. У самого берега нашли – парень молодой, мокрый весь, холодный.

- Замерз что ли насмерть?

- Почему насмерть? Живой, - удивленно ответил уже заводящий машину спасатель.

- Так ты ж сказал – тело.

- Ну не труп же.

- Ой, бестолочь! Поехали!

Рыбаки притащили спасенного в ближайший к берегу дом, успели раздеть, растереть, но в себя парень так и не приходил. Смертельно бледный, с закрытыми глазами, холодный, он действительно больше напоминал труп, о еще теплившейся в нем жизни свидетельствовали только поверхностное дыхание и едва различимый под пальцами пульс.

- Довезем?

Семёныч скептически разглядывал больного.

- Санавиацию надо, да только полетят ли? Думаю, стоит рискнуть. Документы у него есть какие-нибудь?

- Вот, права в кармане вроде.

Один из рыбаков протянул ламинированную карточку.

- Белосельцев Данил Романович, - слух прочитал начальник отряда и вдруг громко выругался, - Так, это же муж девчонки, что сейчас у меня дома истерит. Живой получается… пока… Давайте, грузим его в машину, а ты, Василий, хивус вызывай, пусть у переправы ждёт, по дороге сейчас опасно, пока не проверим всё, выезд перегородить надо. Попробуем до Еланцов довезти, ну а если до завтра доживет, тогда и ей скажем. Нечего раньше времени ложную надежду давать.

Глава 29

Глава 29

В больничном коридоре было тихо. Дневная смена разошлась по домам, пациенты готовились ко сну, на посту медсестра заполняла стопку журналов, сетуя, что год от года их становится все больше и больше.

- Ир, чего это ты задержалась? – она подняла голову, отвлекаясь от работы, и удивленно взглянула на пожилую санитарку, идущую с ведром.

- Днём не успела, сейчас быстренько протру и домой, - она дошла до реанимации, заглянула в палату и вернулась к посту, - Что так и сидит?

- Ей и идти-то некуда, - откликнулась медсестра, - Завтра должны его родители приехать, обещали санавиацию вызвать да в город везти если, конечно, успеют, совсем плох парень. Олег Дмитриевич разрешил ей с ним побыть, все равно он сейчас в палате один, Лена тоже не против, она тихонько сидит, не мешается.

- Как выплыл-то? Семёныч с Хужира говорил, что странное дело, провалился-то далеко от берега, по всему выходит, что шансов не было.

- А чем судьба не шутит? Помнишь у Ленки в позапрошлом году муж на вахту ехал, им тогда фура на встречку вылетела, из всего автобуса он один в живых остался. Все насмерть, а на нем ни царапинки. Как говорится, Бог сказал: «Не сегодня».

- Ну, авария это одно, а под лед уйти – гиблое дело. Точно тебе говорю, сам Байкал его пощадил, видать чего-то еще не доделал в жизни.

- Еще неизвестно выживет ли.

На этом разговор оборвался. В коридоре показалась хрупкая женская фигура. Они проводили её взглядом, и каждая вернулась к своим делам. Санжима старалась передвигаться почти бесшумно, она тенью проскользнула до туалета и вернулась обратно в палату, где на единственной застеленной кровати лежал её Данил. Над ним мерно гудел монитор, честно отображая слишком медленный, не смотря на все препараты, сердечный ритм. В такт ему ухал аппарат искусственной вентиляции, насильно нагнетая в легкие такой необходимый сейчас кислород. Непривычная к медицинской обстановке Санжима осмеливалась только легонько касаться пальцами ладони Данила, изо всех сил сдерживая слезы, опасаясь даже дышать на все эти провода и трубки. Изредка на неё поглядывала дежурная по реанимации сестра, качала головой и вздыхала, думая, что совершенно незачем пускать сюда посторонних да еще и на всю ночь, но врач разрешил, так что приходилось терпеть. Хотя такими темпами скоро саму откачивать придется - сидит бледная, что её утопленник, только черные глаза посверкивают, и молчит, как неживая. Натерпелась страху девчонка, её бы пожалеть, но Елена была человеком суровым, привыкшим свои эмоции на людях не показывать, а может и не умела просто. Её забота прорывалась в каких-то абсолютно обыденных вещах: накинуть начавшей дрожать посетительнице еще один халат на плечи, молча сунуть в руки чашку с горячим чаем, буркнуть: «Стабильный, до утра дотянет». Они так и просидели до утра, никаких изменений в состоянии Данила за ночь не произошло. Плохо, что не стало лучше, хорошо, что не хуже.

А утром началась суматоха.

- Олег, санавиация подтвердила, сегодня заберут.

Бодрый голос начмеда в трубке по мнению анестезиолога был слишком воодушевленным, то ли начальник с утра успел заложить за воротник, водился за ним такой грешок, что тут сказать, то ли радовался, что потенциальную смерть запишут не на его больницу, не попортят отчеты. Сам Олег Дмитриевич считал перевозку делом опасным, он никак не мог понять, что же происходит с этим пациентом. Со слов, провалился под лёд, нашли мокрого, замерзшего, но никаких признаков утопления у него не было, легкие чистые, дышит сам, он его и заинтубировал-то так, на всякий случай, вроде как положено. Обморожений тоже нет. Общее переохлаждение? Тоже не укладывается. Как лечить непонятно. Этого он не любил, насмотрелся Олег в свое время всякого, где только не работал, пока не осел здесь, в Еланцах. Сильно ему место полюбилось, а в городе уже ничего не держало, с женой развелись много лет назад, не выдержала она ни ритма его работы, ни уровня жизни. Дети выросли и про него и не вспоминали, собственно он их за это не винил. Много ли они его видели? Вечно в больнице пропадал, теперь помрет, даже хоронить некому. Он раздраженно встряхнул головой, лезет всякая ерунда в голову.

- Лен, сегодня заберут!

- Поняла, - быстро отозвалась медсестра, - Девушка, вы пока в коридоре подождите.

Санжима послушно вышла, о том, что Данила постараются перевезти в Иркутск она знала, вчера об этом говорил Роман Игоревич, когда, наконец, удалось с ним связаться. Её телефон, как и телефон Данила потерялись, а наизусть она помнила только номер бабушки, так что сообщить о случившемся тоже оказалось тем еще квестом. Свекр был немногословен, с ней он говорил коротко, чуть дольше с лечащим врачом Данила, в заключение ей сказали ждать, пообещав предупредить на работе. И вот она просто ждала.

- С Белосельцевым вы? – её окликнула невысокая коренастая женщина с двумя пакетами в руках.

- Что? С Данилом? Да, я.

- Вещи его заберите. Тут то, что с ним в больницу притащили.

- Да, хорошо, конечно.

Она перехватила пакеты.

- А теперь куда?

- Я откуда знаю! Там приехали уже.

Санжима растерянно кинулась обратно к реанимации и в дверях столкнулась с выходящим Олегом, что-то объясняющим мужчине в синей форменной куртке, на неё он едва взглянул и, словно нехотя, прервал сам себя, буркнув.

- Жена. С собой возьмете?

Ему в ответ кивнули, и разговор снова перешел на непонятные Санжиме термины. Она незаметной тенью двинулась за ними, стараясь не отставать ни на шаг, но её вдруг окликнули.

- Санжима!

Девушка завертела головой, пока по имени её здесь никто не называл, только по фамилии. Голос повторился.

- Санжима!

Звали из узкого коридорчика, уходящего куда-то в сторону, освещенного тускло покачивающейся под потолком лампочкой. Она неуверенно сделала шаг в сторону, поглядывая на удаляющиеся спины врачей.

- Уедешь с ними, навек потеряешь.

- Кто это?

- Поймёшь- найдёшь, рискнёшь – вернёшь, три озера перейдёшь, дверь отопрёшь. От моря в четвертом доме, от солнца на север, от земли кверху, - голос вдруг оборвался ехидным хихиканьем и пропал.

- Кто здесь?

- Ты чего орешь? – на Санжиму уставилась все та же коренастая сестра-хозяйка, что вручила ей пакеты, - Пока где-то шастала, они уже уехали.

- Как уехали?!

- Так никто ждать не будет, если тебе самой не надо, то твои проблемы. Все иди отсюда, посторонним тут нечего делать!

Пакеты выскользнули из рук, из одного из них выпал и покатился по полу серебряный браслет, он описал круг и остановился у ног Санжимы. Девушка наклонилась его поднять, но браслет точно живой сдвинулся в сторону, потом еще раз и еще, поймать его удалось только с третьей попытки, но даже оказавшись в руках он продолжал упрямо тянуть её к выходу.

- Да поняла я, поняла. Только помоги Даню спасти. Манзан-Гурме, мудрая бабушка, пожалуйста!

- Сумки забери, малахольная!

Донеслось ей в спину, но Санжима уже не слушала, на секунду затормозив только у самого выхода, забрать куртку из гардероба. На улице на неё удивленно посмотрел Олег Дмитриевич, куривший на крыльце.

- А разве вы…

- Нет. Извините … и спасибо.

Ответила она торопливо на еще не заданный вопрос и побежала по улице, поскальзываясь на замерзшем снегу. Лишь бы не потерять эту ниточку, куда-то её ведущую, если не могут помочь люди, значит, стоит прислушаться к иным силам, а кому, как не ей знать, что они существуют на самом деле.

Из машины выкатили оранжевые носилки с укрытым одеялом больным, рядом шел, периодически сжимая в руках мешок Амбу, врач, на ходу объясняя ситуацию вышедшему встречать персоналу приемного покоя. Их уже ждали, звякнул лифт, поднимая всех на шестой этаж, засуетились, принимая очередного пациента сестры.

- Ром, сам знаешь, сделаем все, что сможем. А пока ты Иру забери лучше, завтра утром приходите. Если что я позвоню сразу.

- Спасибо.

Роман Игоревич подхватил под локоть кусающую губы жену и вышел из палаты. Уже на улице он позволил себе крепко её обнять.

- Он выкарабкается, до Иркутска уже дотянул. Поехали домой, нет смысла тут сидеть.

- Да, надо Санжиму к нам забрать, чтобы одна дома не сидела. Она в приемнике осталась?

Но невестку они так и не нашли. На звонок в Ольхонскую больницу раздраженный голос по телефону ответил.

- Откуда я знаю, где она потерялась. Следить не нанималась.

Короткие гудки оповестили об окончании разговора.

Глава 30

Глава 30

Вокруг было темно. Если точнее, то сумеречно, слабый рассеянный свет все же пробивался откуда-то сверху, позволяя немного осмотреться. Местность казалась лишенной любых красок, кроме серой: темно-серая влажно чавкающая земля под ногами, серое однотонное небо, на горизонте становившееся почти черным, словно там сгустились тяжелые грозовые облака, серые силуэты низких искореженных деревьев. Даже воздух, не смотря на открытое пространство, был каким-то спертым, душным, с едва уловимым, но оттого еще более мерзким зловонием. И тишина… Не жужжали комары, не кричали птицы, казалось он был здесь единственным живым существом. Или не живым? Данил поднес к лицу руку и без удивления отметил, что может продолжать разглядывать окружающий его пейзаж через собственную ладонь, разве что чуть более мутно, как через запотевшее стекло. Его это не испугало, его вообще не могло ничего сейчас испугать, было все равно. Он умер? Наверное, да. Это загробный мир? Странный какой-то, но, наверное, тоже да. Нужно куда-то идти? Наверное, нет, какая разница стоять здесь или передвигать ногами, на сколько хватало взгляда все вокруг было абсолютно одинаково безжизненным, как и он сам. А как он умер? Почему-то этот вопрос, неожиданно возникший в голове, пробудил в нем искорку интереса. Нет, не помнит. А должен человек помнить собственную смерть? Он вдруг подумал, что ничего не знает, что должно быть дальше. Верующим он не был, так что в классический рай и ад не верил. Как там говорят, должно быть девять кругов ада, а у рая? Тоже круги? Или туда попадают лишь те, кто верит, а ему суждено оставаться в сером ничто? Но разве он не должен тогда просто исчезнуть? Почему он думает? Почему он существует? Равнодушие стало потихоньку отступать, и Данил сделал первый шаг вперед. Следов позади него не оставалось, окружающий мир не менялся, но он целенаправленно шел вперед, не чувствуя ни времени, ни усталости.

Яркое весеннее солнце слепило глаза, на небе не было ни облачка, и все же морозный воздух обжигал легкие, это днем он прогреется, а утром пока зима крепко держала власть в своих руках, мало ли что там у вас на календарях. Но Санжима холода не замечала, она бежала по улице, держа в вытянутых руках серебряный браслет, который тянул её, как верный пёс за поводок куда-то к одной ему ведомой цели. Волосы растрепались, капюшон с головы слетел, шапка и вовсе торчала пушистым помпоном из кармана не застёгнутой куртки, на ногах мешались, заставляя скользить синие бахилы. Наконец, она все-таки растянулась на снегу, наступив на едва припорошенный снегом лёд, браслет выскочил из рук и покатился вперед.

- Стой!

Она бросилась за ним, не замечая боли в подвернутой лодыжке. И браслет остановился, ткнулся холодным боком в калитку одного из домов, замер, зарылся в снег и исчез за выкрашенным в зеленый цвет забором. Изнутри послышался хриплый неразборчивый то ли лай, то ли вой. Санжима нерешительно посмотрела на справный деревенский дом. Оказалось она добежала почти до окраины села, вон через три дома уже пустые поля пошли. Через три дома… Четвертый дом от моря! Где север она понятия не имела, но ведь еще и браслет. Девушка со всей силы заколотила в калитку.

- Откройте! Пожалуйста, откройте!

Минуты через три внутри хлопнула дверь, цыкнули на собаку и калитка распахнулась. На Санжиму уставился невысокий щуплый бурят в накинутом на плечи пуховике и обычной вязаной шапке, сбившейся на затылок.

- Чего орешь? – неожиданно густым басом спросил он, - Проходи.

- А… я…, - Санжима вдруг растерялась, - Браслет вот…

- Проходи, - он посторонился и добавил, - В доме отдам.

И первым пошел к невысокому, в три ступени крыльцу. Решив, что терять ей нечего, Санжима двинулась следом, осторожно поглядывая на большую серую собаку, молча сидевшую у будки, что-то ни ошейника, ни цепи видно не было, да и сама собака была странной, с крупной вытянутой головой, густой пепельной шерстью и огромными лапами, величиной, пожалуй, с ладонь взрослого человека.

- Не бойся, Серый не тронет, он сердца лучше меня чует.

Хозяин распахнул дверь и посторонился, пропуская девушку первой. Санжима сделала шаг внутрь и замерла, так что хозяину пришлось её немного подтолкнуть, чтобы зайти следом. Прямо в сенях прибитая над второй дверью на неё глядела огромная голова бурого медведя, но дело было не в этом. Пластмассовые глаза зверя моргали…

- А-а-а, это…

- Это охранник, сигнализация по-вашему, по городскому, - пояснили сзади, - Заходи, заходи, ты гость.

- Ага…

Действительно, что она, сигнализаций что ли не видела, Санжима толкнула вторую дверь и вошла внутрь, ожидая увидеть что-нибудь еще столь же необычное, не зря ведь браслет её сюда привел. Но комната была самой, что ни на есть обыкновенной. Крашеные стены, большой деревянный шкаф, стол с видавшей виды клеенкой и стоявшей на нем одноконфорочной плиткой, еще советские деревянные стулья, выкрашенные в темно-коричневый цвет, холодильник в углу, одну часть стены занимала печь, расположенная так, чтобы отапливать сразу три комнаты, судя по ведущим в них закрытым дверям. Хозяин молча указал ей на один из стульев, а сам, достав почему-то из холодильника чайник, поставил его на плиту, щелкнув воротком.

- Я…

- Знаю, все знаю. Ты, Санжима, подожди, чайку сейчас попьешь, согреешься, тогда и говорить будем.

Она вдруг поняла, что действительно очень замерзла, начали ныть пальцы на руках и ногах, заболела голова. В руки сунули кружку, от которой пахло травами и ягодами, привычной в нашем понимании заварки там не было, на поверхности плавали какие-то лепестки, листики, стебельки. От запаха легонько засвербело в носу и девушка звонко чихнула.

- Вот и хорошо, теперь не заболеешь, - одобрительно прогудел хозяин, - Силы тебе понадобятся.

- Для чего? Простите, я не знаю, как вас зовут.

- Дунзэном меня назвали, тем, кто держит время. И для тебя его подержу, успеешь воротиться, обоих спасешь, не успеешь – достанутся ваши души Эрлик-хану раньше времени, а может это их время как раз и придет. Кто знает.

- Эрлик-хану? Значит, вы черный шаман?

Санжима поперхнулась чаем, в голове возникла картинка громадного человека с головой синего быка, в одной руке был зажат череп, в другой огненный меч, кажется, именно так изображали Эрлик-хана в книжках и на стенах дацанов.

- Ты ко мне зачем пришла?

- Я…, меня браслет привел, он Манзан-Гурме принадлежит, а Данил … , он под воду провалился, но потом его спасли, но он в коме и врачи говорят, что не могут ничего сделать, - сумбурно затараторила Санжима, - А потом в коридоре кто-то сказал, что мне надо идти в четвертый дом от моря, четвертый – ваш получается. Вы извините…

Она смутилась, вздохнула, взрослый человек, а говорит, как ребенок, который двух слов связать не может.

- Это я знаю, - отозвался шаман, - А теперь послушай, что еще мне ведомо, а ты если и знала, то забыла. Вы, молодежь, теперь много знаете, о многом читаете, а свои корни забывать стали. Так ты слушай.

Его голос вдруг стал напевным, и в этом напеве слышался гром далекой грозы, шум ветра и скрип вековых деревьев, плеск волн и грохот камнепада.

- Три мира есть, три мира воедино связано. В верхнем мире, Дээдэ зам, тэнгри царят, благоденствие там, да вечное синее небо над головой, поделен верхний мир между западными и восточными тэнгри, меж собой они то в мире живут, то враждуют. Там же и ульгэны – духи помощники, и души великих шаманов – заяны обитают. Шумит в верхнем мире крона Великого Мирового древа. В среднем мире, Дунда зам, люди живут, с нами в мире эжины да духи предков обитают. Проходит через наш мир ствол Мирового древа, крепкой ниточкой связывает он миры, воедино скрепляет. Ну а в нижнем мире, Доодо зам, властвует Эрлик-хан. Многие его народы знают, по-разному представляют. Он – судья душ человеческих. Мрачное это место, суровое, безрадостное, обитают в нем разные духи и шудхэры, и ада, и анахаи, злые они, несут болезни и несчастья, да без них не обойтись. Равновесие они поддерживают. В этом мире корни Древа. Не выживет дерево без листьев, не выживет и без корней, а одно с другим ствол соединяет. Как три мира есть, так у человека три души есть. Первая сунэсун – именно она после смерти отправляется в нижний мир, на суд к Эрлик-хану, вторая амин – она суть этого мира, наша связь с ним, как издаст человек последний вздох, так она обратно и растворяется среди природы, ну а третья, хулдэ, - это наша жизненная энергия да удача. Бывает, что она тело еще живого человека покидает, тогда зависает он между жизнью и смертью, пока шаман не вернет её, а коли не сумеет найти да забрать, то тогда уж и смерть приходит. Вот хулдэ твоего мужа и похитили злые духи, когда на дно утащили. Манзан-Гурме сильная, успела его спасти, да не её задача душу вернуть. В нижний мир ей ходу нет, туда только добровольно человек может отправиться, только сильный шаман может душу у Эрлик-хана обратно выпросить.

Он замолчал, отхлебывая чай. Закружившаяся было вокруг него сила исчезла, оставляя сидящего в комнате смуглого низкорослого мужичка в растянутом свитере с пробивающейся на подбородке черной щетиной, коротким ежиком тронутых сединой волос и узкой полоской поджатых губ.

- Вы поможете мне? Нам?

- Щелку я тебе открою, да держать буду, пока не отгорит три заката. Успеешь вернуться из нижнего мира – сама себе поможешь.

- Но я не знаю, где искать.

- А этого никто не знает. Но тебя он вспомнит, за тобой обратно пойдет. Втянуты в дела духов по самые уши, вот за них мужа своего и вытаскивай. Да только помни, он в том мире чужой, его предки другим богам молились, и хоть едина суть для всего живого, а видеть вы там разное будете. По одним местам ступать, да по разному называть. А теперь отдохни, на закате в нижний мир попасть проще. Поспи.

Санжима хотела поспорить, попросить, чтобы он побольше рассказал ей про нижний мир, но на неё накатилась усталость, глаза начали закрываться сами собой, и она, не сопротивляясь, позволила увести себя в соседнюю комнату и устроить на кровати, прямо поверх шерстяного покрывала. Дунзэн же вышел во двор, потрепал за ухом развалившегося на снегу волка и, усевшись рядом с ним, посмотрел на ярко-синее небо.

- Давно наш мир так не сотрясало, давно ниточка не натягивалась. Дай мне силы понять, Хухэ Мунхэ Тенгри, Вечное Синее Небо.

Глава 31

Глава 31

Кто-то говорит, что время линейно, кто-то утверждает, что оно вьется спиралью. Для кого-то он летит, как стрела, а для другого тянется, как тягучая капля смолы. Для Данила сейчас времени не существовало вовсе. Он не мог сказать сколько времени уже идет по серому бескрайнему простору, пейзаж вокруг не менялся, мысли, на момент разбуженные любопытством, снова начали замедляться, растворяться в окружающей серости.

«Нет! Так нельзя!» - заставил себя встряхнуться Данил, - «Надо хотя бы думать о чем-то. Интересно все-таки, где я. Что это, ад?»

Стоило ему подумать, как далеко на горизонте заклубился туман, постепенно из его свивающихся кольцами клубов стали вырисовываться высокие стены замка, почему-то стен было несколько, а по кругу его опоясывала свернувшаяся змеёй река. Если бы Данил обернулся, то увидел, что и за его спиной пролегла серебристой сталью безжизненная поверхность воды, с едва угадываемым сгорбленным силуэтом сидящего в лодке паромщика.

«Замок?» - даже мысли его звучали удивленно.

Картинка мигнула, туман сгустился, стены, не найдя отклика в подсознании, пропали. Впереди снова маячило неопределенное нечто. А вот река за спиной пропадать не спешила, на сделалась шире, в её водах стали угадываться полупрозрачные фигуры в летящих одеждах. Старик в лодке выпрямился, встал во весь рост, упираясь в появившийся в руках шест. Из земли потянулись вверх тонкие стебли, украшенные мелкими бледными цветками асфодела.

«Бессмертник» - констатировал факт Данил, коснувшись рукой цветка, но тот не качнулся под его ладонью, оставшись неподвижно смотреть в пустое серое небо.

И вновь, понимая, что осталось неузнанным, пространство подернулось дымкой, исчезли кусты бессмертника, съежился и растворился в небытии паромщик, в последний раз вздохнули и растаяли тени.

Запахло серой…

- Вставай…

Санжиму сначала бережно, а потом довольно ощутимо встряхнули.

- Вставай, закат скоро.

Она подскочила на кровати, испуганно озираясь вокруг, потом поймала спокойный, слегка насмешливый взгляд Дунзэна и смущенно принялась собирать в косу растрепавшиеся волосы.

- Я готова.

- Надо же, а вот я никогда к такому готов не бываю, - еле слышно проговорил шаман и указал ей рукой на накрытый стол.

На нем стояла миска с рассыпчатым творогом, рядом пристроилась кружка с молоком.

- Подкрепись, силы тебе понадобятся.

На мгновение Санжима сморщилась, но тут же сообразила, что еда ритуальная и другой ожидать не стоит. Сам Дунзэн не съел ни крошки, он ушел в соседнюю комнату, чтобы через десять минут появиться в полном облачении шамана. В одной руке был зажат огромный, обтянутый телячьей кожей бубен, в другой он держал длинный посох из выбеленного временем и водой искривленного корня, лицо скрывала сетчатая маска.

- Готова?

Вот теперь Санжиме очень захотелось сказать «Нет!», убежать, вернуться к бабушке, забыть все, как страшный сон и никогда не возвращаться ни в город, ни на Байкал. Потом перед глазами промелькнуло печально улыбающееся лицо Данила, заплаканные глаза его мамы, строго хмурящая брови бабушка, в конце появилось еще одно какое-то испуганно детское лицо, но его Санжима не узнала, только почему-то защемило сердце, и она медленно кивнула — готова.

Для проведения обрядов у Дунзэна была выделена отдельная постройка во дворе которую Санжима изначально приняла за обычный сарай. В ней было тепло, даже жарко, у выложенной кирпичом стенки стояла железная печка — буржуйка, но температуру поддерживали два самых обыкновенных на вид масляных обогревателя. Посередине на полу лежала медвежья шкура без головы. На неё и указал шаман.

- Ложись, так теплее будет.

Санжима послушно устроилась на жестком мехе.

- И все-таки, что мне там делать нужно? - жалобно спросила она.

- Искать… Ниточка у тебя надежней некуда, да только по истечении трех дней и она не выдержит. Закрывай глаза. Пора.

Окон в пристрое не было, но шаман точно знал, что именно в этот момент самый краешек солнца коснулся горизонта. Бывшее еще недавно голубым небо вспыхнуло. Красные, оранжевые, золотые, розовые всполохи заполонили все, сплетаясь в немыслимом страстном танце. Им вторили облака, становясь сверху все более темными, почти черными, снизу они отражали последние лучи заходящего солнца и светились подобно гигантским причудливым лампам, обрамленным старинными плафонами. А солнце все опускалось и опускалось, вот треть его скрылась — первый удар бубна. Закружился на месте шаман, полетели с его языка неразличимые, быстрые слова. Половина солнечного диска — второй удар, вибрирует кожа бубна, разрывает тонкую оболочку нашего мира. Всего треть солнышка еще освещает землю — третий удар отрывает душу Санжимы от её тела. Смотрит на неё шаман сквозь закрытые веки — крепкая нить связывает тело и душу, двойная, пульсирующая с каждым ударом сердца. Последний солнечный луч скользит по воде, касается деревянной стены, в этот момент бьет посохом шаман, и невидимая глазом щель расходится от его посоха. Холодом тянет из той щели, стынут от него руки, медленнее бьется сердце. Невесомой тенью скользит душа Санжимы в эту щель, словно домой спешит. Скрылось солнце, ночная тьма опускается на землю, ледяной свет звезд не греет. Хочет закрыться щель, бьются её края в посох, но крепко держит его шаман, не двигается. Кажется, что даже не дышит. Статуей застыла его фигура, надежной, как скала, но хрупкой, как лед. Каждый день будет топить солнце этот лед, пока на исходе третьего дня не выскользнет посох из непослушных рук, не захлопнется ход в нижний мир, не остановится сердце распростертой на шкуре девушки.

Серо вокруг… мрачно...пусто… Не светит здесь солнце, не проникает сюда свет луны, нет здесь даже далеких звезд. А вот дорога есть, вьется под ногами узкая тропка, зовет за собой вдаль. И идти по ней на удивление легко, сама стелется.

«Как траволатор», - подумала Санжима и очнулась, остановилась.

Куда это она собралась? Ей Данила надо искать и возвращаться поскорее.

- Дань!

Крик всколыхнул пространство, заставил его пойти рябью, содрогнуться. Отголосками побежал вперед, обгоняя саму Санжиму, оповещая хозяев этих земель о незваных гостях. Далеко в своем дворце нахмурился Эрлик-хан, переглянулся со своей верной супругой Эхэлур Хара хатан. Что за неучтенная верными бэшэ-эшинами* (писарями) душа в его мире оказалась, кому за это ответ держать?

Санжима шла вперед, ответа на её крик не было, значит, нужно просто искать.

- Надеюсь, ты тоже с дороги не сходил, - пробормотала она себе под нос, оглядывая окружающую дорогу с двух сторон трясину. Соваться в неё никакого желания у девушки не было. Так и шла она, аккуратно ступая по утоптанной земле и внимательно смотря себе под ноги, но не забывая вглядываться в кружащую вокруг серую хмарь, надеясь увидеть Данила. Впереди вдруг показалась широкая водная гладь, в неё и уперлась дорога. Большое озеро было вытянутым, как капля, по его берегам не росла трава, по нему не плавали птицы, не было слышно всплеска рыбы и не было видно, как обойти его. Стоило сделать шаг в сторону, как ноги немедленно увязали в топкой почве. Санжима опустилась на колени у самой кромки воды.

- Что же мне делать? Даня, Даня... Где тебя искать?

Она машинально коснулась рукой воды, но поверхность озера не дрогнула, продолжая поблескивать неестественно матовой пленкой.

- Странно здесь все… Не так я себе нижний мир представляла. А вообще-то и вовсе не представляла, сказки же, а вот теперь…, - она говорила сама с собой, так было легче, слышать в этой гнетущей мертвой тишине хотя бы свой голос, - А вот теперь… Даня, Данечка, только найдись, без тебя мне домой возвращаться незачем.

По щеке скатилась слеза, на секунду зависла в воздухе и упала прямо в озеро. В тот же момент по безжизненной до этого глади побежали круги, словно это не крошечная девичья слезинка, а булыжник кто-то с размаху запустил в озеро. Круги становились все шире и шире, рябь превратилась в волны, вода разлилась, хлынула на берег, намочила ноги отшатнувшейся Санжимы.

- Живые слезы… надо же.

За спиной раздался мелодичный голос, напугавший несчастную Санжиму еще больше, чем разбушевавшееся озеро. Резко развернувшись, она чуть было упала в воду, но её удержала тонкая белая рука, увитая множеством звенящих браслетов.

- Не стоит падать в озеро Слёз.

Глава 32

Глава 32

Давным-давно на заре времен, когда еще не было ни солнца, ни луны, даже самой земли еще не было, в мире первозданного хаоса царил Великий океан. Из глины со дна этого океана сотворила Эхэ Бурхан землю, а затем все живое. Но в каждом из нас осталась частичка изначальной стихии. Не может без воды ни птица, ни зверь, ни человек, не растут без воды ни трава, ни деревья. Лишь безжизненные камни да мертвый песок лишены живительной влаги. Но только человеку Эхэ Бурхан даровала способность плакать. Слеза соленая, как кровь, прозрачная, как горный ручей, чистая, как душа ребенка. Слезами мы встречаем радость, слезами мы провожаем горе, со слезами и криком приходит человек в этот мир, с последней слезой покидает умирающее тело душа. Каждая слезинка, пролитая в мире людей, наполняет озеро в нижнем мире. Ширится оно растет с каждым днем, но не течет из него ни одна река, ни один ручеек в него не впадает. Хранит это озеро нашу память: минуты радости и мгновения светлой грусти, но больше в нем боли и страдания. Горькое это озеро. Каждая душа, что попадает в нижний мир приходит к озеру Слез, здесь остаются её воспоминания и хорошие, и плохие. Нет им места в царстве мертвых, лишь особо одаренным, тем, кто будет служить самому Эрлик-хану, даровано оставить при себе память. Но и им разрешается оставить в озере Слёз то, что тяготит, гнетет душу, отвлекает её от служения своему новому господину. Есть у озера и хозяйка Эрхэ Суйбэн хатан, жена третьего министра Эрлик-хана. Белокожа она, волосы её спускаются черным водопадом до бёдер, а глаза прозрачны, как вода озера, множеством браслетов увиты её тонкие запястья, а одежда её белее снега, легче пуха. Звонок, высок её голос, да только это звон стали.

- Кто дальше идёт, с собой не берет ни радости яркой, ни черной беды, лишь высохнут ног твоих в глине следы, оставишь здесь ты и печаль, и восторг, с собой не берут их последний чертог.

- Но мне нужно Данила найти, а потом вернуться. Я ведь не умерла!

- Лишь мертвым дорога сюда суждена, шаманы не могут пройти никогда, удел их таиться средь темных теней, что б души забрать, в мир вернуть поскорей. Но хулдэ способна вернуться домой, душа сунэсун же лишь жаждет покой. Я здесь для того, что б покой даровать, испей же воды, нарушь водную гладь.

- Я живая, честно! Меня сюда шаман отправил. Вы же сами сказали, что слеза живая была.

Хранительница озера задумалась, слегка склонив голову набок. Потом её бледные губы изогнулись в легкой улыбке, которая показалась Санжиме более пугающей, чем все остальное.

- Зачем же идти столь опасным путем? Смой горечь утраты, забудь обо всем. Взгляни-ка покуда в озерную гладь, увидишь ты то, что могу тебе дать.

Санжима почувствовала, как наклоняется к озеру, тело послушалось духа само, её лицо оказалось напротив снова ставшим подобным зеркалу озера. Сначала её показалось, что она смотрит в бездонную глубину, но потом вода посветлела. На Санжиму смотрела молодая женщина, что-то очень знакомое улавливалось в её миловидных чертах, но Санжима никак не могла понять, где же видела её раньше. Понимание пришло через мгновение – мама! Именно такая, какой она была на фотографии, что всегда стояла у кровати бабушки. Как только она её узнала, изображение мигнуло. Та же женщина прижимала к груди новорожденного ребенка, по её усталому и в то же время радостному лицу катились слезы - слишком тяжелыми были роды, но вот оно её счастье. Картинка снова сменилась. Груда искореженного металла, огни машин, закрывающая своим телом ребенка мать, на уже мертвом лице все еще катилась по щеке последняя слезинка. Санжима громко всхлипнула и попыталась было отшатнуться от озера, но оно продолжало свою трансляцию. В этот раз в воде отразилась та же дорога, которой пришла сюда Санжима. По ней шла мама, держа за руку смутно знакомого Санжиме мужчину.

- Отец…, - вырвалось у девушки.

Его лицо она знала хуже, фотографии дома, конечно, тоже были, но все же не попадались на глаза каждый день, в отличие от маминой. Да и родня отца жила далеко, она их и видела-то пару раз в жизни и то в детстве, особого участия в её жизни они никогда не принимали, так уж сложилось. А действие продолжалось – пара подошла к озеру и появившаяся Хранительница протянула каждому из них чашу, наполненную из озера Слёз. После первого же глотка несчастные лица душ просветлели, а через озеро оказался перекинут прозрачный, как стекло, мост, по которому они и пошли, постепенно растворяясь вдали, уже почти скрывшись из виду, они повернулись и поманили её за собой. Озеро снова потемнело, а Санжима почувствовала, что в состоянии оторвать глаза от его поверхности.

- В мир предков отправились души теперь, испей же воды, открой эту дверь. Отправиться можешь за ними туда, где будет покой, где будет семья.

Голос дурманил, какая-то идея упорно пыталась пробиться через окутавшую мысли вату. «Мама… папа…, они ведь любили её, у неё будет полноценная семья, какая разница где…Вода… всего лишь глоток…». Когда пальцы Санжимы уже почти коснулись воды, в голове, перебивая колдовской обволакивающий голос Хранительницы озера, раздались сразу два голоса, один из них был голосом Данила, так он звал её, когда лебедем она парила среди облаков. «А ведь я действительно была лебедем! Надо же теперь я помню!» - удивленная мысль пробилась через наполнивший голову туман, - «Теперь не отвертится, расскажет подробности!». Вторым звал голос Марии Баировны, так она кликала заигравшуюся внучку в дом. «Бабушка! Как же она без меня!». Санжима резко выпрямилась, разворачиваясь к Эрхэ Суйбэн хатан.

- Нет! Ты сама говорила, что испившие из твоего озера оставляют свои воспоминания в нем, значит они не вспомнят меня, так зачем мне туда идти. Придет время и приду, а пока мне Данила найти надо и бабушку бросать нельзя. И времени… ой! Время терять нельзя! Пожалуйста, пропусти меня.

По лицу Хранительницы пробежала легкая тень. Она вдруг шагнула вперед и схватила Санжиму за запястья, не больно, но крепко, так что и не вырваться. Прозрачные глаза широко раскрылись, глядя в такие же расширившиеся от страха глаза девушки. А потом холодные руки духа разжались, отпуская. Эрхэ Суйбэн снова улыбнулась, но теперь её улыбка была мягкой и ласковой, так мать улыбается своему ребенку.

- Ты трудности жизни мечте предпочла, ведь с детства мечтою являлась семья. Покой забытья – сладок этот искус, у жизни порой отвратительный вкус. Ну что ж, коль мой голос смогла победить, позволю себе я тебя пропустить. Пусть мост мой ложится под ноги тебе, ищи же пропажу средь зыбких теней. Совет еще дам, ты послушай его, пускай твой Данил от тебя далеко. На кровь на свою отзовется всегда, вдвоем позовете – вернется душа.

Последние слова раздавались уже в пустоте, прекрасно ужасной Хранительницы озера Слёз уже не было на берегу. Санжима снова была одна, но воздух над озером вдруг сгустился, а потом показалась едва различимая прозрачная дорожка, зависшая над самой водой. Мост был таким тонким и таким хрупким на вид, что Санжима долго собиралась с мужеством, чтобы наступить на него. Наконец, она сделал шаг вперед, мост под ногами тоненько зазвенел, так осыпаются льдинки под весенним солнцем, еще шаг уже смелее. Звон переменился – теперь это были колокольчики на лошадиной упряжи. Санжима шла вперед, со стороны казалось, что на идет прямо по воздуху, паря в метре над водой, чем дальше она шла тем тревожней становились звуки: то выл ветер, то тихо гремел далекий камнепад, то визжали тормоза невидимой машины. Каждый раз хотелось отшатнуться, оглядеться, но стоит сделать неверный шаг - упадешь с узкого мостика, и Санжима продолжала идти, смотря только себе под ноги, зажимая руками уши, но идя вперед. Мост закончился на удивление быстро, озеро казалось бескрайним, а перешла она его за тридцать три шага. Вот под ногами уже снова вьется знакомая дорога, только по бокам теперь не трясина, а желто-серый песок, ветер катает перекати-поле, словно волны вздымаются барханы, и снова никого…

- Данил!

Звенит в ответ тишина.

Глава 33

Глава 33

Пустыня – это смерть. Жара и холод сменяют друг друга, лишь на короткий миг на смене дня и ночи даруя прохладу. В ней нет воды, а значит нет жизни. Лишь ветер воет над барханами, поднимая в воздух миллионы песчинок, чьи острые грани несут гибель всему живому. Санжима раньше никогда не была в пустыне, одно дело картинка на экране, совсем другое когда каждый вдох дается с трудом, когда песок жжёт глаза, забивается в нос и уши, путается в волосах. Вокруг неё бушевал самум – песчаная буря все набирала и набирала обороты. Барханы меняли свои очертания подобно волнам, то приближаясь и нависая над дорогой, то почти пропадая на горизонте. Песок был везде, только на самой дороге чудесным образом он не задерживался, всегда оставляя видимой эту путеводную ниточку. И она шла по ней вперед, пробиваясь сквозь бурю. Мысли в голове стали отрывистыми, короткими. «Как здесь найти Данила? Почему больно? Долго еще идти? Когда же кончится эта проклятая буря? Куда я иду? Что значило позвать вдвоем? Кого еще мне надо здесь найти?» Много вопросов, ни одного ответа.

- Дани…

Она попыталась позвать снова, но крик оборвался, в рот тут же набилась целая горсть песка. Санжима закашлялась, выплевывая его и вынужденно снова замолчала. Из глаз потекли злые слезы, они вымывали песчинки из глаз, ползли по щекам, прочерчивая на покрытой пылью коже дорожки, падали и… исчезали не долетая до земли.

-Да-а-ани-и-ил!

Пусть забивается песок, пусть не дает дышать, но она будет звать его, звать пока он не отзовется. «Или пока ты не присоединишься к нему в Земле Предков», - пессимистично прозвучал собственный голос в голове, но Санжима оборвала сама себя: «Я найду его и мы вернемся домой! Я так хочу!». Чем больше она злилась, тем тише становилась буря, замедлялись, пока не застыли барханы, успокоился ветер, воцарилась тишина. Но стоило ей сделать спокойно всего несколько шагов вперед, как дорога опять кончилась. Перед Санжимой вновь раскинулось озеро, вот только не вода была в нем. Красная, густая, остро пахнущая железом кровь до самых краев наполняла этот жуткий водоем. В этот раз Санжима остереглась подходить близко к покрытым все тем же желто-серым песком берегам.

- Хранительница? – робко спросила она пустоту, - Я пришла в этот мир вернуть мужа, я прошу помощи.

Ответом ей стал такой леденящий душу смех, что она невольно съежилась, но потом взяла себя в руки, распрямляясь.

- Сама Манзан-Гурме говорила со мной, сам Бухэ-нойон сватался, Эрхэ Суйбэн хатан добрым советом одарила. Я найду его и верну домой. Но я прошу помощи, потому что не надлежит гостю распоряжаться в доме хозяев.

«Откуда у меня в голове такие формулировки-то взялись?», - удивилась Санжима, но раздумывать дальше ей не дали. В ответ раздался доносящийся кажется со всех сторон одновременно насмешливый голос.

- Хороши же гости пожаловали, да совета моего спрашивали. Разве званый ты гость, несчастная, раз решила, что я неопасная. Что посмела меня ты спрашивать, мою милость без жертв испрашивать. Харалтур Хара нареченная, я с Харши Минаа обрученная, муж министр мой повелителя, самого Эрлик-хана – правителя. Так с чего я должна тебя выслушать, о беде твоей правду выспросить?

В голове Санжимы мысли судорожно складывались в слова. Ну, ты же историк, вспоминай все эти высокопарные изречения, которыми так любили жонглировать послы и придворные, начиная с античных времен. Да и сейчас политики порой скатываются в такую же приторно лизоблюдскую манеру обращения, особенно когда нужно завуалировать словами собственные косяки. Судя по всему эта дама жаждет именно такого преклонения.

- Госпожа моя, Харалтур Хара, - Санжима склонила голову в поклоне, - Вы при дворе Эрлик-хана и солнце, и луна, что освещают весь нижний мир. Власть ваша велика, красота ваша не подвластна кисти ни одного живописца, милость ваша известна во всех мирах, сказ о ней стелется по Великому древу, ушей каждого достигает. Я пришла сюда в поисках своего мужа, чью душу-хулдэ похитили духи-элшины, верные служители Эрлик-хана. Шаман открыл мне проход в нижний мир и ждет моего возвращения. Молю вас, о Великая Харалтур Хара, помогите мне спасти целых три жизни, лишь в вашей власти помочь найти заплутавшую душу. Раньше времени он сюда попал, не след ему здесь бродить.

Она снова низко поклонилась, чтобы тэнгри не увидела её перекосившееся от количества выданной лести лицо.

Повисла задумчивая тишина. Кровавое озеро пошло мелкой рябью, словно откликалось на мысли своей хозяйки. Потом над его поверхностью появилась красная полупрозрачная дымка, которая уплотнялась, закручивалась и, наконец, преобразилась в стройную женскую фигуру. Харалтур Хара действительно красива, но пугающей жестокой красотой. Волосы её черны, как ночь, заплетены они в четыре косы, а на конце каждой вплетены отточенные лезвия, глаза её сверкают багровыми отблесками, а кожа хоть и смугла, но нежна и бархатиста даже на вид. Одежда её красна подобно крови, а на поясе длинный нож, не знающий ножен. Свысока, с пренебрежением смотрит хозяйка озера на стоящую перед ней просительницу, раздумывает о чем-то. И лесть ей по душе, да не спешит она помогать. Редко заглядывают в нижний мир обычные люди, только черные шаманы знают пути-проходы, но они не стремятся общаться с его обитателями, избегают встреч, а то можно и не вернуться обратно, раньше срока оставшись навечно в гостях у Эрлик-хана. Читает мысли Санжимы Харалтур Хара, как открытую книгу, и смешно ей, и злит её дерзость Санжимы.

- Озеро моё кровью людской полно, - железом звенит голос Харалтур, - Все, что на земле пролилось, в реки-ручейки собралось, каждая капля, что сюда текла, для меня ценна, для меня важна. Кровью корни я поливаю, Великое древо кровью питаю, чтобы крона его расцветала, для Хухэ Мунхэ взор услаждала. Чтобы ствол его крепок был, все ненастья и бури сносил, все миры воедино связал, как сказала Эхэ Бурхан. Коли хочешь ты дальше пройти, дань ты мне от себя заплати, ну а раз уж вас двое сейчас, две цены ты заплатишь за раз. Кровь живая твоя бурлит, для меня твоя жизнь не щит, захочу кровь возьму сама, но даю тебе выбор сполна. Кровью озеро ты напои, как насытишь – вперед иди. А боишься, так я для тебя в средний мир отворю врата, возвращайся тогда домой, память крепким замком закрой.

Снова рассмеялась Харалтур, закончив свою речь, легким движением вырвала из-за пояса нож и протянула его Санжиме. Тускло сверкает вороненая сталь, холодит руки. «Почему нас двое?», - бродят мысли, пока смотрит Санжима на острое лезвие, - «Данила и меня она имеет ввиду, чтобы двое ушли надо двойную цену заплатить. Хватит ли мне сил? Хватит ли мне крови?». Никогда в жизни не могла себе представить Санжима такой ситуации, да только все, что за этот год случилось укладывалось ровно и без вопросов только в учебник по психиатрии, ну или сборник легенд и сказок. Она предпочла последнее. Почему в фильмах все время режут ладонь? Больно, неудобно да и крови меньше. Нож скользнул по запястью, настолько острый, что даже боли не было, лишь набухла алой кровью длинная полоска. Поскорее сделал она шаг, выставила вперед руку, закапала кровь прямо в озеро. Забурлило озеро, закипело, волнами пошло, хорошо хоть из берегов не вышло, как озеро Слёз. Течёт кровь, не сворачивается, хищно улыбается Харалтур Хара, слабеют ноги, дрожь появляется, пусто в голове, темно, уютно. Вечный сон, вечный покой, это ли не её желание.

Спохватилась Санжима почти в последний момент, когда перед глазами уже поплыли разноцветные круги. «Не хватало еще здесь умереть!». Она прижала рукой рану, лихорадочно думая, чем бы её перетянуть. Но вдруг кровь под её пальцами зашипела, девушка вскрикнула от охватившей запястье боли и поспешно посмотрела на порез. Раны больше не было, только узкая полоска розового шрама на перепачканном кровью запястье, а через несколько секунд эта кровь засохла, осыпалась красной пылью, оставляя руку чистой, словно ничего и не было. Прошло и головокружение, даже слабость в ногах ушла, она твердо стояла на земле, не боясь упасть при попытке сделать хотя бы один шаг. Санжима подняла глаза на все еще улыбающуюся Харалтур.

- Я могу идти?

- Пусть цена для тебя и была велика, поделилась ты всем, что имела сполна. Но главнее, что ты, пробудившись от сна, мой развеять дурман без подмоги смогла. Две души не отправились раньше сюда, чем отмерила им под луною судьба. Через мост мой сумеешь если пройти, то препятствий не буду чинить на пути. Даже дам на прощание добрый совет, кровь на кровь отзовется, на свет пойдет свет.

Хозяйка озера пропала так же, как и появилась: сначала её фигура стала прозрачной, потом подернулась дымкой, закружилась и скрылась в багровой глубине. В тот же миг кровь в озере вскипела, свернулась, и запекшейся коркой протянулся прямо по поверхности узкий черный мост. Страшно на такой даже ступать, не то что идти, но и другого выхода нет, назад не пойдешь. Стоило Санжиме наступить на мост, как он прогнулся под её весом, мягко спружинил, волной пошел. Она слегка пошатнулась, но устояла. Вот только с каждым разом все тяжелее было идти. Качается мост, изгибается, норовит сбросить с себя, а из глубины слышатся стоны, крики, плач. И чем ближе к середине озера, тем сильнее они. Вот мужчина кричит, сильно, страшно. Вот женщина воет, тоненько, высоко, тоскливей волка при полной луне. А это ребенок малый взахлеб рыдает. Следом старческий скрипучий, даже не крик – стон предсмертный. Хочется заткнуть уши, не слушать их, а нельзя. Качается мост, равновесие держать надо, иначе сама к ним упадешь. Показалось ей, что вечность шла, а на самом деле и трех минут хватило, с берега-то озеро больше казалось. Только ступила Санжима на твердую землю, как упала на колени, сил нету, слезы сами из глаз катятся. Но нет времени на передышку, ждет наверху шаман, держит для них открытой щелку в нижний мир, а как у него силы кончатся, так и ей обратно пути не будет.

- Да-а-ни-и-ил!

Нет ответа.

Глава 34

Глава 34

Нижний мир по своим законам живет, и хоть кажутся они человеку злыми да жестокими, а в них своя правда есть. Равновесие он поддерживает, иначе рухнет Великое древо, рассыплется стержень, что связывает воедино миры, тогда и человеку негде жить окажется. Волк, догоняющий оленя, хищник жестокий, а убери его, так скоро олени сами дохнуть начнут, только сначала всю зелень повыедят, уничтожат. Нужны в этом мире и те, и те. Без корней не удержится крона дерева, без листьев погибнут корни. Все эту истину знают, все помнят, а принять не получается.

Сколько она уже идет по нижнему миру Санжима не знала, не было здесь ни чувства времени, ни жажды, ни голода, ни усталости. Вроде идешь и идешь. Только шаман наверху точно знает, каждую секунду отсчитывает, каждую минуту сверяет. Уже дважды солнце всходило, освещало землю, согревало, нагревало крыши, подтапливало сверху снег, застывающий вечером тоненькой ледяной корочкой поверх сугробов. Чувствуется уже весна, хоть может и незаметно незнающему человеку, а местному завсегда видно – скоро уже потеплеет, проснется природа. Да только шаману не до того, половину срока обещанного уже продержался, сумеет ли еще столько же отстоять? Сумеет ли вообще вернуться та, чья душа отмечена общением с тенгри, не отправлял он раньше других людей в нижний мир. Сам спускался, вот только возвратившись каждый раз зарок давал, что больше туда ни ногой, каждый раз его нарушал. А теперь оказывается за другого еще страшней, чем за себя. Воет снаружи серый, поддерживает своего друга – хозяина, пугает соседей. Неумолимо ползет по небосводу солнце, отсчитывает время.

Пейзаж снова сменился. Болото было, пустыня была, теперь вокруг дороги рос лес. Лес разный бывает, нет в Сибири густых южных зарослей, нет и широколиственных лесов, где в подлеске годами прятаться можно. Зато сосны растут высокие, стройные, загляденье просто, лиственницы шумят, а, как придет осень, полыхают они желтыми кронами по склонам так, что солнце затмевают, ели узкие да темные, мрачные, иголки у них колючие, ветки тяжелые, березы белоствольные шумят. В глухой тайге лес мрачный, буреломистый, идешь по такому и чувствуешь, как взглядом спину буравят, а обернешься и нет никого. Но даже такая тайга приветливей того леса, который окружал сейчас неизменно вьющуюся под ногами дорожку. Низкие изломанные деревья кривили свои длинные ветви, тянули к Санжиме, цеплялись за одежду. Не было на них ни листьев, ни хвои, скрипели эти засохшие мертвые остовы под только им заметным ветром, стонали. Мох, покрывавший землю, заползал на их стволы темно-зелеными кляксами, а с веток свисал другой мох – бородач, он серыми тусклыми нитями окутывал деревья, шевелился, словно живой, сливался с клочьями тумана, порождая зловещие образы. Не было в этом лесу жизни, но и смерти не было. То тут, то там выглядывала из мха шляпка поганки, ядовитый, а все равно гриб, стоило приглядеться и увидишь, что на одной-двух ветках пытаются пробиться, зеленеют под тусклым светом нижнего мира листья. А один раз Санжиме даже привиделась темно-бордовая бусинка брусники, затаившейся среди мха. Страха уже нет, отбоялась она, только одно тревожит – не отзывается Данил. Как его найти даже шаман не сказал. «Если ему суждено вернуться, то душа его сама к тебе, как на огонек, ринется. Чем дальше зайдешь, тем больше шансов, что почувствует он ваше тепло. Иди и зови», - так ответил на её вопрос. Вот идет, зовет, а как понять, что достаточно прошла? Вместо страха в сердце начало заползать отчаянье.

- Данил!

Дорога снова закончилась неожиданно, вроде только что маячили впереди деревья, а теперь только черная гладь очередного озера. И в этом опять не вода: антрацитовая поверхность была непроницаема, словно нефть налита по самые краешки, тягучая плотная. Ни волн нет, ни ряби, застывшее как зеркало, только отражения тоже нет. Это Санжима, не удержалась, заглянула. Вроде и не видно ничего, а тянет, как магнитом, еще раз взглянуть. Будто виднеется что-то на дне, а что и не разглядеть.

- Данил…, - охнула в голос Санжима.

Точно, его лицо из глубины смотрит, руку поднял, кажется протяни в ответ – вытащишь, спасешь. Уже и наклониться успела, когда что-то ёкнуло на сердце – нельзя. Долбится в виски голосок – нельзя, пропадем, не вернемся. «Интересно, почему мой внутренний голос со мной на «вы» общается?» - эта мысль и заставила очнуться. Стоило моргнуть, как нет никого в глубине. Зато рядом стоит… Косы черные, очи черные, кожа белее снега, а губы яркие, словно вся кровь в них одни ушла. Одежда трехцветная: и белое есть, как слезы, и алое, как кровь, и черное, как ночь… Нет, ночь светлее, может быть, как сажа? Нет, сажа и та белее будет. Не подобрать сравнения этой тьме, истинная она, изначальная. Не крашена эта ткань, соткана она из сущности хранительницы последнего озера, её волей создана, её суть отражает. Стоит Толто хатан, жена первого министра Эрлик-хана – хранителя серебряной печати, молчит, рассматривает Санжиму.

- Здравствуйте, - Санжима первой не выдержала этой игры в гляделки.

Снова кивнула Толто хатан, ни слова не сказала, обошла по кругу Санжиму, будто статую рассматривает, нахмурилась.

- Я мужа ищу, Данила.

Молчит Толто хатан и оттого еще страшнее становится.

- Я должна его вернуть. Его сама Манзан-Гурме от смерти спасла, мне же его душа-хулдэ нужна, иначе он не очнется. Прошу вас, помогите.

Не отвечает Толто хатан, только брови черные еще сильнее свела, так что на гладком лице морщинка прорезалась.

- Я… я без него не вернусь. Он не должен умереть, не может! Рано! Что мне нужно сделать? Помогите, пожалуйста! – она сорвалась на крик.

Не реагирует Толто хатан, все равно ей кричишь или плачешь, у неё своя правда, свое виденье, нельзя повлиять на её решение. Смотрит она на странную девушку в одежде непривычной, а видит душу насквозь, не слова слушает – мысли читает. Положила хранительница себе руку на живот, задумалась, на одно мгновение лицо её разгладилось, мечтательным стало, потом снова нахмурилась.

- За душой его ты до нас дошла, только часть его ты не берегла, разве может мать променять дитя, душу не родив привести сюда?

Низкий у Толто хатан голос, грудной, пробирает до самых косточек.

- Я не понимаю, - Санжима обхватила себя руками, вокруг стало вдруг зябко.

- Ведь ребенок твой света не видал, первый крик его воздух не взрезал, вкуса пищи он еще не познал, ласки он твоей даже не узнал. И душа его словно снег чиста, словно конь в степи так она вольна. Ты зачем его в нижний мир свела, где пусть зла и нет, но здесь нет добра?

- Ребенок…

Санжима вдруг отзеркалила недавнее движение Толто хатан, положив руку на живот.

- Мой ребенок…

Все вдруг встало на свои места и слова шамана, и советы хранительниц озёр. «Кровь отзовется на кровь», - вот, что они имели ввиду. Не она найдет Данила, он должен найти её, вернее найти часть себя.

- Хоть не знала ты, а вина одна, ведь печать в душе будет ввек дана. Мне тебя не жаль, но я сына жду, потому сейчас только помогу. Один шанс я дам, коль сумеешь ты по мосту пройти ровно полпути, три души тогда смогут прочь уйти, к жизни долгой вновь тропочку найти. Если же свернешь, повернув назад, в этой глубине тебе вечность ждать, ну а коль вперед, дальше ты уйдешь, никого уже больше не вернешь. Вся та сторона - предков то страна, не уходит прочь ни одна душа. Но из жалости я одно скажу, твоего дитя душу сберегу, коль ты сгинешь здесь, не снеся пути, сыну моему будет он служить.

К тому моменту, когда она закончила говорить, Санжиму уже довольно сильно потряхивало. Во-первых, она все еще пыталась осознать, что носит под сердцем ребенка. Беременность как-то не входила в её планы на ближайшее время, и вроде они с Данилом старались этого не допустить. Во-вторых, получалось, что сейчас она действительно рискует не только собой, от этого становилось страшно, в первый раз за все это время сердце кольнул искренний неподдельный страх. До этого все равно оставалось чувство определенной нереальности происходящего, сколько бы чудес не происходило в её жизни за последнее время, а мозг все еще пытался найти им рациональное объяснение, или просто загонял эти воспоминания поглубже на подкорку, не позволяя им вмешиваться в обычную жизнь. Случилось и случилось, то ли сон был, то ли правда. Вот короткая церемония в ЗАГСе – это реальность, вот он паспорт и печать в нём, и фамилия другая. А то, что в верхнем мире случилось, где подтверждение? Память? Она штука ненадежная. Сурок говорящий? Ну да…, от этого так просто не отделаешься, но ведь его не видит никто кроме них с Данилом, они проверяли и на его родителях, и на друзьях тайком. Только и надо было, что от смеха не давиться, когда слушаешь комментарии этой пушистой заразы. А остальное и вовсе… Но вот сейчас, резко, ушатом ледяной воды обрушилось понимание – все по настоящему, и следующий её шаг может быть последним не только для неё, для них всех.

Мост… Не мост это, нитка, не толще конского волоса, её и не разглядеть бы, только сверкает она серебром, ярче лунного света, натянута, как струна, в сантиметре от черного озера. Как по ней идти? А Толто хатан нетерпеливо рукой указывает – иди мол. Страшно, а деваться некуда, нет больше пути назад, раньше могла развернуться, а теперь все поставлено на карту.

- У меня нет права проиграть.

Тихо, сама себе, а может и не себе, может тому, чье сердце еще даже биться не начало. Вроде и нитка под ногой, а стоило ступить – держит она, как по бревну идешь над речкой. Обычно вода шумит, бежит, отвлекает, пугает, а тут тишина. Следующий шаг еще легче дался, как по мосточку каменному, третий и вовсе уверенно. Спокойно идти, легко, не страшно ничуть, вон уже берег вдали виднеется, скоро перейти, а там хорошо. Откуда она это знает? Знает и все, там будет свободно, привольно, там времени не будет, спешки, покой будет. Скорей бы перейти. Быстрее, быстрее становятся шаги. Уже и сомнения позади остались, и страхи, и память. А вдруг кольнуло что-то в груди, да больно, что искры из глаз. Остановилась Санжима, схватилась за сердце, вспомнила. Оглянулась и чуть не закричала в голос, уже почти половина пути осталась, еще несколько шагов и все, не справилась бы, убежала в страну предков, откуда возврата нет. Снова этот мир дурманит, спешит у себя оставить. Сможешь найти в себе силы жить, значит выживешь, а нет… На нет и суда нет, вернее есть – суд Эрлик-хана, последний суд.

- Спасибо, - снова не к себе обращается, вслух говорит Санжима, громко и уверенно, - Ты не думай, что мама у тебя совсем на голову больная, но давай-ка вместе звать. Одна, я судя по всему не справляюсь, а нам обязательно домой надо. Бабушка обрадуется!

Еще два шага. Всё! Дальше нельзя, как объяснить сама не может. Но точно знает, следующий шаг последний. Теперь только звать.

- Данил! Нет, не так… Папа!

Вроде и она кричит, а голос вдруг другой стал звонкий, высокий, детский.

Глава 35

Глава 35

Для Санжимы время незаметно бежит, для шамана тянется – каждый час за день, каждый день за год, а для Данила оно и вовсе остановилось. Душа, что попала в мир Эрлик-хана вечность здесь обретается, но хоть и суров владыка нижнего мира, но не бессмысленно жесток. Не чувствуется здесь неумолимого хода времени, не отсчитываешь ты минуты в тоске по потерянной жизни. Вот и он не знал сколько времени уже идет, да и идет ли вообще, или так по одному месту крутится. Исчез из поля зрения замок лимба, пропали асфоделии Аида, сера, котлы и огонь христианского ада тоже продержались лишь мгновение, хоть и узнал их Данил, но неизвестно откуда взявшееся твердое убеждение, что душа его не заслуживает такой участи, оказалось сильней. Согласился с ним нижний мир. Робко и неуверенно появились на горизонте и тут же растаяли ледяные чертоги царства Хель. Неузнанным остался Амат, лев с крокодильей головой, рядом с держащим в руках весы Осирисом. Чуть дольше продержался пылающий и дышащий смрадом мост, рядом с которым притулилась бревенчатая избушка на длинных сваях. Растворились в неизменной серой дымке страшные образы, пустое ничто вокруг. Не верит Данил ни в бога, ни в черта, вот и не может отыскать зацепку в его душе нижний мир, и так и этак пробует, а отклика не находит. Не стремится его душа признать, где оказалась, сама на суд не идет, а насильно тащить, пока сердце бьется не получится, вот и идет он в вечном тумане, куда идет сам не знает, зачем идет тоже, а самое страшное, что чем дальше заходит, тем меньше о себе помнит. Про жизнь, про родителей, про жену… Еще немного и окончательно себя забудет, тогда и дорогу смерти к своему телу откроет. Замедляются мысли, застывают, нет уже любопытства, нет вопросов, почти ничего нет… Только голос чей-то вдали, царапнет душу, как железом по стеклу, и затихнет снова, пропадет. Кажется еще чуть-чуть и узнает, но нет поздно – тихо вокруг.

Сколько так шел Данил? Это мы знаем, два дня шёл, ровно столько держит открытым проход в нижний мир шаман, уже третий рассвет встретил. Не ест, не пьет, не спит… Коснется солнце края земли – кончатся силы. И Санжима не знает, зовет и зовет мужа, два голоса в один переплетаются, не различишь. Со стороны стоит она прямо посреди Черного озера, тоненькая ниточка под ногами и не видна почти, руки раскинула и зовет. Смотрит на неё Толто хатан, молчит, улыбается, только ей и видимых духов от озера отгоняет. Её здесь власть, даже муж её Хранитель серебряной печати Эрлик-хана здесь жене дорогу уступает, нечего в её владениях приспешникам Маяс Хары делать. Качнулось уже равновесие в одну сторону, когда по воле восточных тенгри плиты земные сдвинулись, теперь её право его восстановить, её прихоть усугубить.

Снаружи серо, внутри серо. Сам того не понимая, сливается Данил с окружающим его миром, частью его становится, ещё чуть-чуть…

- Папа!

Вас когда-нибудь резко будили? Вот так чтобы еще секунду назад сны видел, а сейчас уже подскочил на кровати и пытаешься оглядеться, да только непонятно, где еще сон, а где уже явь. Вот так себя ощущал и Данил. Детский крик почему-то зацепил за живое, заставил очнуться, искать глазами, кто и где кричит. Тоскливо заныло в груди.

- Кто ж тут ребенка бросил? – вслух выругался Данил и поспешил на голос.

Идти почему-то было тяжело, будто не идешь, а плывешь, такой воздух вокруг плотный и тягучий, хочешь-не хочешь, а замедлишь шаг.

- Папа! Данил!

Теперь уже стало слышно оба голоса.

- Санжима?

От удивления Данил даже остановился на секунду, но тут же снова двинулся вперед. В голове стало проясняться, снова возник вопрос «Где я?», и пространство немедленно отреагировало, подсовывая понятные ему образы. Они мельтешили, как картинки в современном мультике, сменяясь в калейдоскопе одинаково мрачных изображений, которые в таком режиме не могли напугать, зато они окончательно пробудили в Даниле интерес к жизни и происходящему вокруг. Теперь он прямо на ходу рассматривал изменяющийся пейзаж, словно шёл по какому-то современному музею, который показывает представления о посмертном существовании разных времен и народов в безумной виртуальной реальности. Но стоило ему замедлиться, чтобы рассмотреть что-то получше, как неизменно раздавался жалобный крик.

- Папа! – а следом эхом, - Данил!

И он ускорял шаг. А вдохновившаяся было его интересом картинка, стремительно начинавшая набирать яркость и четкость, тут же снова разочарованно бледнела и таяла в подступавшем тумане.

- Сань!

Почему-то раньше ему не приходила в голову мысль отозваться. Стоило ему выкрикнуть её имя, как Санжима вздрогнула всем телом и чуть не сделал шаг вперед, но вовремя спохватилась, всего лишь вытянув руки. Воздух перед ней замерцал и прямо из пустоты на тонкую нить моста ступил Данил. Он был такой знакомый, родной, взъерошенные, как всегда, волосы, почему-то домашняя старая рубашка, которая была ему мала, но он, когда только переехал к жене, бережно приволок её из родительского дома, заявив, что любимые вещи остаются таковыми навсегда. Он стоял в пол метре от неё, один крошечный шажок и можно ухватить за безвольно опущенные руки, увести домой, спасти. Но нельзя. Когда-то он уговаривал её вернуться, теперь Санжима помнила, помнила она и полёт среди белоснежных облаков, и безмятежную свободу, и зов названных сестер лебедиными криками, уговаривающих её остаться, а еще помнила сидящего на берегу Данила, такого же взъерошенного, как сейчас, который, сбиваясь и повторяясь, объяснял, почему она должна вернуться к людям, вернуться к нему. Всё по кругу, её очередь.

- Данечка, - слова давались с трудом, оказывается их так сложно подобрать, смеяться легко, отшучиваться, кидаться ими в запале, а вот на полном серьезе, глядя в глаза, совсем другое дело, - Данечка, нам нужно вернуться. Пойдем домой, тебя там все ждут, ты ведь сюда случайно попал.

Нет, не то…

- Я люблю тебя…

Крохотное движение вперед, но пока не дотянуться.

- Я за тобой спустилась, там наверху шаман ждет, он нас обратно выпустит, если не успеем, то здесь останемся. Мы все останемся…

Пальцы снова схватили воздух, далеко еще.

- Дань, ты …

Санжима вдруг замолчала, а что если он не обрадуется, они ведь договаривались, что подождут пока Данил учебу не закончит, вот выйдет на работу, тогда сможет полноценно семью содержать. Но ведь все они говорили «кровь на кровь отзовется», он пришел, почему же она снова сомневается.

- Ты отцом станешь, Дань, у нас ребенок будет. Нельзя ему здесь оставаться, пойдем домой.

Выпалила на одном дыхании, так что аж зажмурилась. А глаза открыла, когда почувствовала, как холодные пальцы в её ладонь вцепились.

- Домой…

В три голоса выдохнули. А нет, в четыре – за их спинами Толто хатан на миг улыбнулась и снова лицо маской неживой застыло. В пять – обессиленно прошептал вслед за ними «домой» черный шаман. В шесть – зло повторила «домой» Маяс Хара, ударила кулаком, да так, что трещинами серебряная столешница пошла. «Домой» - седьмой проговорила Манзан-Гурме, побежали лучиками морщинки в уголках глаз. А как стихло это многоголосое эхо, пробежала рябь по неподвижному до того Черному озеру, небо водой стало, а вода небом.

Санжима открыла глаза, через силу разлепляя словно склеенные веки. Темно в комнате, окон нет, лампочка не горит, только от буржуйки отсветы играют. Да разве их хватит. Она с трудом приподнялась.

- Проснулась?

Включенный свет ослепил, оказалось, что Дунзэн сидел рядом, дремля на стуле. Он выглядел осунувшимся, постаревшим лет на десять, на подбородке щетина пробилась с проседью, рядом лежал волк. Теперь Санжима понимала, что Серый лишь дальний предок собак, но страха не было, ему просто не хватило бы места среди всех переживаний, что охватили сейчас её.

- Данил? Как узнать, что получилось?

- Раз ты вернулась, значит и его хулдэ с тобой обратно дорогу нашла, вот вернешься в город, тогда и обнимешь его. А сейчас тебе поесть надо.

- Я не хочу.

- Не хоти, - согласился шаман, недовольно скривившись, - А ешь, я тебя не спрашиваю, я тебе говорю. Не тебе одной надо.

Он протянул ей тарелку с творогом. И откуда взял то? В пристрое этом ни стола, ни шкафа, медвежья шкура на полу, стул вот и волчара разлегшийся. Доев, Санжима спохватилась, вставая.

- Я, вам всю свою жизнь благодарна буду. Я… я, наверное, что-то должна… вот только…

- Что денег нет? – усмехнулся вдруг Дунзэн, - Что ж ты про них сейчас вспомнила? Нет, не возьму их с тебя. Твоя беда моим испытанием была. Только одно попрошу, когда родится твой ребенок, исполнится ему год, придешь ко мне, хочу я его судьбу поглядеть. Удовлетворишь мое любопытство – будем в расчете. А теперь пойдем-ка в дом, ты будешь родным звонить, номера-то надеюсь помнишь, а я спать лягу. Завтра утром маршрутка пойдет, на ней в Иркутск и вернешься.

В реанимации мерно гудели мониторы, молоденькая анестезистка что-то сосредоточенно вписывала в стопку лежащих перед ней листов, когда вторая дежурная сестра удивленно охнула и крикнула напарнице.

- Врача зови. На шестой очнулся.

Данилу было некомфортно, мешала вставленная в трахею трубка, привязанные руки не давали подать хоть какой-то знак. Но этого и не потребовалось, буквально через пару минут сбежался целый консилиум. Проверяли рефлексы, задавали вопросы, спорили, уговаривали еще минуточку потерпеть. Потом сойдясь во мнении, что он действительно полностью в сознании, наконец, разрешили ему дышать самостоятельно, горло саднило, но первый вопрос, который он задал, заставил врача озадаченно нахмуриться.

- Где Санжима? Она правду сказала?

- Хм, это другие лучше расскажут, я не в курсе. Давай-ка лучше опиши, что чувствуешь, раз говорить можешь. Что помнишь?

- Землетрясение было, - Данил вдруг сообразил, что лучше не рассказывать сейчас, что именно он помнит, переезжать из реанимации в дурку никакого желания не было. Поэтому дальше он вел себя, как образцовый пациент, еле дождавшись вбежавшей в реанимацию, на ходу застегивающей халат матери.

Вечером его перевели в палату.

- Я такое только в кино видел, - делился своими впечатлениями с Романом Игоревичем его давний приятель, заведующий вторым реанимационным блоком, - Но чудеса всякие бывают. Вот точно «Бог сказал - не сегодня», чтобы вот так без неврологических потерь. Вам с Ириной стоит сходить свечку поставить.

Роман только кивал, соглашаясь.

А на следующий день, ровно в четыре часа дня, когда разрешают посещения, на пороге палаты появилась Санжима.

В пять – Данил объявил пришедшим навестить родителям: «Мам, пап, вы кажется говорили, что в принципе готовы к внукам? У меня есть для вас прекрасная новость».

Глава 36

Глава 36

Данила из больницы еще не выписали, не смотря на отличное самочувствие и нормальные показатели, врачи не то столько перестраховывались, сколько пытались разгадать феномен такого быстрого восстановления. Будучи сам врачом, Данил их понимал, но все же начинал раздражаться вынужденным лечением, тем более что сам-то он причину своего выздоровления прекрасно знал, вот только рассказывать не собирался.

В квартире было непривычно тихо, Санжима сидела за столом, остывал в кружке чай, но она не отрываясь смотрела в окно, за которым кружился пушистый мартовский снег. Завтра утром будет красиво, снег забелит уже ставшие серыми начавшие проседать весенние сугробы, припорошит дороги, а заодно скроет и замерзшую за ночь наледь, надо будет аккуратно идти, ей теперь падать нельзя. Отвлекшись от окна она наткнулась взглядом на так и неразобранную сумку. Её привезли недавно, хозяева гостиницы отправили со случайными попутчиками в город, сама Санжима тогда только и успела схватить паспорта, когда ей сказали, что Данил жив и находится в больнице, вещи даже собрать не додумалась. Спасибо людям – собрали да еще и в город передали, чтобы за ними не ездить. Вещи разбирала автоматически, много ли их там на пару дней. Когда она уже складывала пустую сумку, собираясь засунуть в шкаф, то нащупала что-то на самом дне. На стол с глухим звуком выпала небольшая фигурка – серебристый волк сидел, запрокинув голову кверху, хвост обвивал лапы, глаза были полуприкрыты. Он был совсем как настоящий, казалось еще чуть-чуть и из приоткрытой пасти раздастся протяжный тоскливый вой. Санжима автоматически перевернула волка и без удивления всмотрелась в отполированную зеркальную поверхность. Отражение на мгновение мигнуло, изменилось и снова отразило умиротворенно улыбающееся лицо девушки. Волк присоединился к лебедю, быку и налиму на полочке, а Санжима взяла в руки телефон.

- Ба, у тебя будет правнучка.

Время летит быстро, порой не успеешь оглянуться, а весна уже отцвела, даже июнь с его экзаменами и нервотрепкой остался позади и, наконец, наступило долгожданное лето. `Жаркие дни сменялись теплыми душными ночами, так бывает всего пару недель в году. До этого и после с наступлением темноты дневная жара сменяется зябкой прохладой. А сейчас был разгар июля, покачивали белыми головками ромашки, розовел иван-чай, трава, вымахавшая уже выше колена, была еще яркой и сочной. Идиллию нарушал звон жужжащих в воздухе паутов, которые к вечеру уступали место своим не менее кровожадным собратьям – комарам. Санжима сидела на скамейке в тенечке, неосознанно положив руку на пока еще едва заметный животик. Через неделю надо было возвращаться в город, подходило время второго скрининга. Обычно все беременные ждут его с нетерпением, ведь можно узнать пол будущего ребенка, но её это не волновало. Она видела свою дочку в осколке зеркала Манзан-Гурме еще четыре месяца назад, что ей бездушное черно-белое изображение на экране. Из дома выглянула бабушка.

- Может в дом пойдешь? Я уже обед накрыла, тебе сейчас хорошо кушать надо, а то одни кости, даже живота не видно. Кого родишь? Мышонка?

- Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку, - рассмеялась Санжима, поднимаясь.

- Иди есть, зверушка.

Мария Баировна скрылась в комнате, чтобы внучка не заметила выступившие вдруг на глазах слезы. Двадцать пять лет назад ровно также ей ответила дочь…

Санжима уехала к бабушке сразу, как пошла в отпуск. Данил еще работал, ему отпуск могли дать только в августе на две недели, но он решил, что этим летом поработает. Во-первых, стоило поднакопить немного к рождению ребенка, во-вторых, он хотел взять отпуск в ноябре, чтобы хотя бы первый месяц не пропадать сутками на дежурствах. Так что Санжима со спокойной душой уехала к себе, набираться сил на свежем воздухе и домашней пище. Вместе с ней уехал и Алтан, правда, Мария Баировна была не в курсе еще одного жильца. Не смотря на то, что по желанию он мог становиться видимым для всех, тарбаган предпочитал оставаться незаметным. Правда, это прекратило его прогулки в виде рыжего шпица по городу, потому что Данил, когда узнал, что сурку ничего не стоит выходить из дома и без него под покровом невидимости, отказался гулять с «несчастным эксплуататором». Алтан для вида попереживал, настаивая, что в осязаемом варианте познавать мир гораздо интереснее, но удовлетворился обещанием Санжимы гулять с ним, пока она будет в декрете. А вот в деревню ехать в виде пушистого клубка шерсти и ярости он отказался, сказав, что еще не хватало, чтобы его собратья сурки в таком виде увидели. Поэтому в доме он обитал исключительно в качестве духа-помощника, а вот в поля удирал, уже сверкая пушистым хвостом. Возвращался довольный, со слегка затуманенным взглядом и рассеянной речью. Но на сравнение с мартовским котом несказанно обиделся и отказался разговаривать на целых три… часа. Дольше продержаться это мохнатое недоразумение не могло, слишком уж болтливым сурком был Алтан. Санжима подозревала, что именно это его качество послужило причиной столь странного дара проснувшегося Бухэ-нойона молодоженам.

- О, явилась, никакой заботы о будущем ребенке. Какая ты мать после этого?

Тарбаган сидел, развалившись на стуле, и плотоядно посматривал на дымящиеся на столе позы. Впрочем, есть их при Марии Баировне, хлопотавшей у плиты, он остерегался, поэтому ждал пока та выйдет куда-нибудь, чтобы стащить очередную вкуснятину. Очередную, потому что за время, что понадобилось позвать Санжиму, он успел уже переправить две позы в свой воистину необъятный желудок.

- С чего ты это взял? Я в тенечке сидела, - прошипела ему Санжима, в последнее время весьма обидчиво реагировавшая на любые шутки в отношении своего будущего материнства.

- Причем тут тенечек? - возопил сурок, - Сидит она! А должна готовиться, приданое малышу шить, пеленки готовить, шкурки с мягким мехом выделывать, чтобы ему зимой не замерзнуть, обереги вышить. Мало ли дел, а она сидит видите ли.

- Пеленки в магазине, зимний комбинезон там же, оберегом тебя назначу. А если будешь много болтать, то как раз на мягкие шкурки пущу, хоть польза будет.

- Ты мне что-то говоришь? - повернулась к внучке Мария.

- Нет, ба, так вслух размышляю. Что ребенку лучше на зиму будет обычный комбинезон или меховой?

Она выразительно посмотрела на ничуть не испугавшегося тарбагана, который ехидно высунул язык и потянулся к тарелке. Но тут же отдернул лапу, когда бабушка направилась к столу, неся миску с летним салатом.

- Умница, уже две съела, а говорила, что в жару горячего не хочешь. Вот, салатик еще поешь.

- Ты со мной, как с маленькой, - улыбнулась Санжима, - зелень сейчас в самый раз.

Она наложила себе салата, почти благодарно взглянув на Алтана, избавившего её от необходимости есть вкусные, но все же слишком горячие для разгара летнего дня позы.

- А я не с тобой, я с правнучкой своей. Ешь, ешь ребенку расти надо. А комбинезон, конечно, лучше пуховый, он и легкий и теплый. Меховой тоже красиво, конечно, но это разве что одеялко на первое время, потом в нем неудобно, да и тяжелый мех-то.

Мария Баировна опустилась на стул. Занятый переглядыванием с Санжимой сурок её намерений не распознал и был немедленно расплющен в подобие того самого мехового одеялка. Санжима еле сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос, когда сбоку от хм… седалища её бабушки распахнулись полные невыразимого возмущения и отчаянья округлившиеся глаза тарбагана. Стекший лужей на пол сурок встряхнулся, приобрел свой обычный вид и, изображая незаслуженно оскорбленного, гордо протопал в комнату, зализывать раны на кровати. Так и не узнавшая, что произошло, Мария Баировна удивленно покосилась на внучку.

- Все нормально? Что-то случилось?

- Ой, нет, бабушка, так просто смешное вспомнила, - выдавила из себя Санжима, поспешно запихивая в рот еще одну ложку салата.

- Ну-ну.

Очередной день пролетел незаметно. Скоро солнце нырнуло за горы, окрасив напоследок острые вершины ярко-оранжевыми языками света, и на долину опустились фиолетовые сумерки. На пока еще светлом небе одна за одной стали загораться далекие звезды, показался тонкий серп новорожденного месяца. В воздухе пахло свежескошенной травой. Санжима сидела у открытого окна, затянутого тонкой сеткой от надоедливых комаров, и пила уже почти остывший чай, в кружке плавали листочки саган-дали. Сколько не ругалась бабушка, чтобы она не клала в чай на ночь тонизирующее растение, но Санжима настолько привыкла к легкому аромату и привкусу, что чай без чабреца и саган-дали практически не пила. Хорошо дома, уютно, спокойно. Надо же, а ведь год назад здесь все и началось. Не приди ей тогда в голову безумная идея по поиску клада, не согласись Даня поехать с ней, не найди они этот браслет, ничего ведь и не было бы. Почему-то Санжиме казалось, что они так и не перешли бы грань между легким романом и серьезными отношениями. Не будь всей этой проверки их чувств решились бы они связать судьбы? Не будь похищения Санжимы Бухэ-нойоном сделал бы Данил ей предложение? Не будь свадьбы в верхнем мире приняла бы бабушка так легко русского зятя? Она и сейчас порой ворчала по этому поводу, но уже легко, по-доброму, так скорее для порядка. А Данил? Он бы согласился обрести вместе с женой сразу целую кучу родственников? У бурят род и семья святое, до седьмого колена знать обязан, троюродных да двоюродных не бывает — все родные. Было бы у неё сейчас на душе спокойно и тепло от ожидания дочки? Чай закончился, вместе с ним закончились в вазочке и конфеты, Санжима спохватилась, что съела все только когда, протянув в очередной раз руку, нащупала одни пустые фантики.

- Ого, что-то я задумалась, - расстроенно пробормотала она, но потом заметила тянущуюся с другой стороны мохнатую лапку, - Алтан! Прекрати воровать конфеты!

- А тебе, мням, много нельзя — вредно!

С набитым ртом ответил сурок и, пошарив на всякий случай в пустой вазочке, тяжело вздохнул.

- Вот куда в тебя столько лезет? Ты же дух, ты вообще можешь не есть.

- Могу, конечно, но это так грустно и невкусно. А ты чего такая задумчивая?

- Да так.

- Хочешь я тебе сказку расскажу?

- А ты и это умеешь?

- Нет, не хочу. Вот родится малышка, ей и будешь рассказывать. Скажи, Алтан, не жалеешь, что теперь в нашем мире живешь?

- Нет, - сурок вдруг стал серьезным, - я ж здесь не один. Это вы только меня видите, потому что сам Бухэ-нойон так захотел, да и я к вам привязался. А на самом деле рядом с вами столько всего, чего не знаете и не замечаете, что и не заскучаешь. Здесь особенно. В городе там да, одиноко, редко кого встретишь поболтать, а в Тункинской долине только и успевай знакомиться. Вот у вас тут недалеко источник Субургын Аршан, так там эжин ну такой похабник, его анекдоты послушаешь — уши в трубочку сворачиваются. Но зато справедливый аж до противного, не слова слушает приходящих, мысли читает. Подношения подношениями, от белой пищи не откажется, да и монетку найдет куда пристроить, а вот по-настоящему одарит, кто сердцем чист. Здоровья там, удачи, а вот у кого на душе тьма одна, то и не вернуться может. Мало ли зверья по лесам ходит… Ох, тьфу на тебя, что-то меня на пафос потянуло, аж самому противно, пошли спать.

Алтан спрыгнул на пол, опустился на четыре лапы и рванул к кровати, устраиваясь поудобнее, так что Санжиме пришлось со смехом спихивать его с подушки.

Ни она, ни тарбаган, ни уже заснувшая Мария Баировна не заметили, как темнота за окном на мгновение сгустилась еще сильнее, обрисовав силуэт не то человека, не то зверя.

Глава 37

Глава 37

Как много пропускают люди, когда в волшебную пору рассвета продолжают нежиться в кровати, видя десятый сон и укрываясь одеялом от настойчиво лезущих в глаза солнечных лучей. Конечно, многие могут возразить, что им зимы хватает, когда рассвет только наступает, а ты уже не только бодрствуешь, но и успеваешь до работы доехать. И все же летний рассвет особенно прекрасен. Небо розовеет, подсвеченные еще не появившимся солнцем облака напоминают клубничный зефир, пропадают последние звезды, только подзадержавшийся месяц еще вырисовывается тонким абрисом на небосклоне. Потом вспыхивает горизонт, свет бежит все выше и выше, прогоняя сумеречные тени, проявляются краски на еще недавно казавшихся совсем черными склонах гор. И вот мир предстает во всем своем великолепии, сверкая голубизной неба, зеленью травы и деревьев, многоцветьем лугов, даже серые пики скал своей строгостью оттеняют летнюю красочность природы.

Санжима проснулась, когда представление уже было отыграно. Она лениво потянулась, позволяя себе понежиться в постели, такое можно позволить себе только у бабушки, когда, пока ты спишь, тебе вскипятят чай, приготовят завтрак, и даже кое-как сброшенная вечером одежда окажется аккуратно развешанной на спинке стула. После того, как с чаем и мелкой помощью по хозяйству было покончено, а забота, приятная в дозированных количествах, начала тяготить, Санжима сбежала погулять. Когда дома улуса остались позади, она свернула на тропинку, ведущую в сторону гор. По ней можно было уйти до самого подножия Саян, но Санжима не собиралась идти так далеко. Почему-то в голову запал вчерашний разговор про духа Субургын Аршана, и она решила прогуляться до этого ручья. День был на удивление приятный, дождя не собиралось, а легкие облака сдерживали изнуряющую жару, какая бывает в середине лета, оставляя тепло. Шлось легко, она сама не заметила, как преодолела большую часть пути и только тогда заметила, что за ней увязался непрошенный провожатый.

- Алтан, ты что здесь делаешь?

- Гуляю. Нельзя что ли? – надулся сурок.

- Да нет, гуляй, - почему-то смутилась Санжима, - Просто не ожидала тебя здесь увидеть.

- Вдвоем ведь веселей, - немедленно отозвался тарбаган, теперь уже пристраиваясь рядом, - Что решила эжина навестить? А подарок взяла?

- Ой…

Из рюкзачка была извлечена бутылка с водой, легкая куртка, прихваченная на всякий случай, шоколадный батончик, телефон и почему-то отвертка. Как она оказалась в сумке, вспомнить так и не смогла, поэтому повертев инструмент в руках, просто засунула обратно, с расстроенным видом повернувшись к сурку.

- Забыла…

- Ну, сладкое тоже подойдет. Только из обертки его вынь, когда оставлять будешь. А то эжинам не с руки с вашим мусором возиться. Ладно, пошли, а то полдень скоро.

- Ну и что?

- Как что?! А обед? Там бабка твоя что-то дюже вкусное готовит, у меня от одного запаха слюнки бегут.

- Так она его нам готовит, а не тебе.

- Вот жадина ты! А говорят беременные добрые должны быть, что на вас так, как они там…, а громоны так действуют.

- Во-первых, гормоны, а, во-вторых, где это ты такого наслушался?

- Нууу…, - теперь смутился сурок.

- Опять в мой телефон лазил! Я же тебе говорила, чтобы не трогал, мало ли, что там увидеть можно!

- Да ладно тебе, надо же мне учиться реалиям этого мира. Лучше смотри, смотри, косуля бежит.

Из рощи действительно выскочил невысокий олень с изящным мелкими рожками и промчался почти рядом с ними. Какое-то время его еще было видно, пока он не скрылся в соседнем леске, быстро преодолев открытое пространство. Алтан радостно ухватился за этот повод, отвлекший Санжиму от происков мелкого домашнего духа, который совсем не хотел, чтобы она узнала, что он не только вовсю пользуется её телефоном по ночам, но и уже вполне сносно освоился с этой техникой, начиная присматриваться к ноутбуку.

- Спугнул его кто-то. Видела, как скакал?

- Быстрый… красивый… А кто спугнул-то? Мы же рядом с жильем.

- Ну рядом-то рядом, - глубокомысленно проговорил тарбаган, решив утаить тот факт, что по ночам зверье подходило вполне себе близко к заборам, - Может тоже кто-то к источнику идет. Тут недалеко уже.

- Тоже верно, - согласилась Санжима, но шаг почему-то ускорила.

Вскоре тропинка пересеклась с лесной дорогой, по которой приезжали со стороны тракта, а потом снова сузилась, нырнула в сторону и вывела на небольшую полянку. Справа виднелись остатки восьмистенка, уже заросшие травой. Когда-то здесь стояла небольшая деревянная юрта, в которой проводил обряды шаман, но она давно сгорела, восстанавливать её не стали, посчитав дурным знаком, а остов стоял до сих пор, постепенно скрываясь под растительностью. Санжима с досадой отметила, что мусора на поляне стало еще больше.

- Вот неужели трудно с собой унести!

- Риторический вопрос, - ответил ей Алтан и потом заверил, - Не переживай, все, кто насвинячил, свою отметину в карму получили. Местный эжин за этим строго следит.

По мордочке сурка расползлась на редкость ехидная улыбка, от которой Санжима даже вздрогнула. Когда ученые утверждают, что у животных нет мимических мышц. Складывается впечатление, что самих животных они видели только на картинке в учебнике.

Поляна заканчивалась резко уходящим вверх крутым склоном, у подножия которого журчал небольшой ручеек – сам Субургын Аршан. Вода стекала по установленным желобам на лопасти молитвенного барабана – хурдэ, и барабан, влекомый силой природы, безостановочно вращался, вознося молитвы. Вместе с ним крутился и небольшой белый слоник, установленный на основание барабана. Сам же субурган, белая молитвенная ступа, давшая название и самому источнику, стояла на склоне горы выше ручья, к ней вела крутая тропинка, даже оборудованная нехитрыми перилами. Какое-то время Санжима отдыхала в тени, слушая мерной журчание воды. У источника не было привычного жужжания надоедливых насекомых, что делало отдых особенно приятным. Алтан тоже развалился неподалеку, у самого барабана. Он блаженно зажмурил глазки и почти мурлыкал, словно большой толстый кот, напитываясь энергетикой места. Еда едой, а такая подкормка духу тоже была нужна.

- Идет кто-то, - вдруг нахмурился тарбаган.

- Ну и что? Здесь часто люди бывают. Я наоборот удивилась, что когда пришли никого не было. Время отпускное да и день хороший.

- Нет, не нравится мне. Пойдем наверх.

- Алтан, ну не хочу я туда лезть, там склон крутой. Что ты всполошился?

- Ты сейчас меня послушай. Бухэ-нойон к вам не просто так меня приставил. На Ольхон вот меня не взяли и чем все закончилось? Пошли!

От серьезного сурка у Санжимы по спине пробежали мурашки, почему-то сейчас она увидела и другую его сторону. Не нарочито беззаботного пушистого обжору, изредка выдающего философские сентенции, любящего гулять в образе шпица и высмеивать не слышащих его окружающих, а древнего духа, много сотен лет обитавшего в верхнем мире среди тенгри. Нацепив маску обиженного неудовольствия, она поднялась, но в гору пошла быстро, не отставая от скачущего перед ней тарбагана. Наконец, запыхавшаяся Санжима увидела впереди белые бока ступы.

- Теперь что?

- Ничего. За неё встань, - он оглянулся на раскрасневшуюся девушку и добавил, - ну или сядь. И помолчи, мне поговорить надо.

После этого Алтан вперевалочку прошел мимо ступы и приблизился к огромной куче серо-зеленых, поросших мхом камней – старому обо, стоявшему здесь столько, сколько жили в этих окрестностях люди.

- Эй, старый хрыч, тебя не видно что-то, выходи гостей встречать, - тарбаган невежливо стукнул лапой по камням, - Ну чего молчишь? Пропал что ли?

- Эзэгуй газар гэжэ байхагуй, - вдруг эхом разнеслось по округе.

Ледяной ветер прокатился по траве, зашуршал в застонавших ветках, вскочила на ноги Санжима. «Не бывает земли без эжина» - сам собой возник в голове перевод. Что же это творит несносный сурок!

- Извини его, хозяин!

Она поспешно вытащила из рюкзачка подтаявший батончик и принялась снимать, как назло прилипшую обертку. Когда Санжима, уже дойдя до обо, подняла глаза, сминая в руках злосчастную бумажку, то только громко выдохнула, попятившись назад. Перед ней стоял огромный седой медведь. Его вытянутая почти белая морда повернулась, нос чутко шевельнулся, принюхиваясь, черные бусинки глаз, только что разглядывавшие сурка, бесстрашно стоящего у самых лап зверя, вперились взглядом в девушку. Потом медведь как-то озадаченно моргнул, морда приняла удивленно-растерянное выражение, и он снова наклонился к сурку.

- Она меня видит, что ли?

- Д-д-да, - за тарбагана ответила Санжима, невольно клацая зубами, - Э-т-т-то вам.

Она протянула совсем растаявшую в руках шоколадку. Медведь шагнул поближе, наклонил голову набок и протянул лапу с длинными темно-коричневыми, местами потрескавшимися когтями.

- Эй, - дернул его за шерсть на лапе сурок, - Ты мне девочку не пугай.

- Женщину…, - пробурчал медведь.

Но потом кивнул, съежился, шерсть сменилась одеждой, когти втянулись, морда переплавилась в лицо, и через минуту перед Санжимой стоял сухонький старичок в полинялом дэгэле и островерхой шапочке, украшенной ярко-алой кисточкой. Морщинистой рукой он ловко выхватил у замершей открыв рот девушки угощение и, откусив шоколад, махнул рукой.

- Садись, чего встала. И рот закрой.

Один из валунов послушно подкатился сзади к Санжиме и ткнулся в ноги: садись, мол. Она медленно опустилась на неожиданно удобный камень.

- Спасибо, хозяин.

- Ну вот, вежливая, с угощением. Не то, что ты, - эжин укоризненно посмотрел на ничуть не смутившегося тарбагана.

- Ей положено, она человек, - нахально ответил Алтан, устраиваясь на еще одном камне. На третий опустился сам дух местности.

- Ну рассказывайте, зачем пришли? И почему ты меня видишь? Хотя…, - старик пристально вгляделся в не решавшуюся даже пошевелиться Санжиму, перед её глазами все еще стоял огромный медведь, - Я смотрю, я далеко не первый дух, с которым ты общаешься.

Потом он перевел взгляд на её живот, что-то хмыкнул, пробормотал: «Даже так…» и повернулся к Алтану.

- Чего приперся, спрашиваю?

- Шли погулять, а пришли, судя по всему, помощи просить, - вдруг серьезно и вежливо ответил тарбаган и, неловко кивнув толстой короткой шеей, указал вниз. На поляну источника выходили трое.

Глава 38

Глава 38

Три путника вышли на поляну у источника. Издалека их можно было принять за людей, да только не увидел бы их обычный человек, а кто увидел тому уже назад дороги нет. Значит по его душу явились чёрные заяны в этот мир. Санжима если, что и слышала про них, то давно, в детстве, и сейчас не испытывала того ужаса, который должен был бы поселиться в ее сердце при взгляде на наполовину черные, как сажа, наполовину белые, как мел, лица вышедших из леса духов. Следом за ними бесшумно появилась мослатая чёрная лошадь, покорно тянущая затянутую чёрной тканью повозку. Трое оглядываясь по сторонам, крутили головами, словно прислушивающиеся незрячие, принюхивались, но с места пока не двигались.

- С чего это халуун убшэн ко мне заявились? За вами?

Эжин повернулся к нахмурившемуся Алтану, который только отмахнулся от него.

- У тебя другие есть претенденты? Тут только одна душа, которая чёрных заянов заинтересовать может. Похоже Маяс Хара в открытую играть решила.

- Про то каким боком тут госпожа Чёрная Луна ты мне потом отдельно расскажешь. Да только если она их послала, то не мне и не тебе с ними тягаться.

- С каких пор хозяин в своих угодьях гостей бояться стал?

В голосе Алтана прорезались ехидные нотки.

- А ты не подначивай, мохнатая твоя...

Эжин не договорил, только многозначительно посмотрел на сурка, но Санжима, прислушивающаяся к их разговору, поняла, что тарбаган попал в цель.

- А кто это? - решилась все-таки поинтересоваться она у Алтана.

- Тише говори, - в полный голос ответил ей приподнявшийся на задние лапки сурок, - Нас заяны не услышат, пока сами не захотим, а вот тебя они и слышать, и видеть, и чувствовать способны. Черные заяны или халуун убшэн, в частности, это духи-людоеды, они болезни разносят, а души умерших им и достаются. Покровительствуют черным заянам восточные тенгри, во главе которых Маяс Хара стоит, родная сестра знакомой твоей Манзан-Гурме. Вот она-то, судя по всему, и послала их по твоему следу.

- Но зачем? - одними губами прошептала Санжима.

- Вот глупая, - сердито ответил ей вместо сурка эжин, - Неужто не знаешь, кого в утробе носишь?!

- Дочку...

- Дочку..., - передразнил он, цыкнул на раскрывшего было рот Алтана и продолжил, - Знать должна. Ну-ка расскажи, как с Великой Манзан-Гурме познакомилась, коль не врёт этот мохнозадый. Да не бойся, пока я не разрешу ни один чёрный заян на моей земле до тебя не дотронется. А вот за ее пределами, я уже бессилен.

Незаметно сама для себя Санжима рассказала всё. И как браслет нашли, и как в гостях у Манзан-гурме оказались, про лебедя и налима, про сватовство Бухэ-нойона и про страшное путешествие по нижнему миру.

- Вот получается, что не все осколки зеркала мы нашли.

- Не суть, что не нашли, суть, что искали, не отказали, - вдруг перешёл на напевный язык тенгри эжин, - три мира воедино связаны, слова, что в одном будут сказаны, эхом, волной отзовутся, вьюгою, бурей сорвутся. Раз пришел человек нам на помощь, не принужден, а коли захочешь, то дела те добром обернутся, в каждом мире они всколыхнутся. Если вера жива еще в людях, то и в наших то скажется судьбах. У великой Манзан-Гурме много мудрости в серебре, ею чаша её полна, голова от неё седа. Вы искали осколки стекла, а нашли во первой себя, веру в нас для себя обрели и других повели по пути. Незаметен для вас и для них, путь, что веру помог возродить. Ибо слово, что ветер поймал, до далеких доносится стран, до поселков и до городов, до сердец, до пытливых умов. Дочь твоя, пусть не видела свет, но уже много знает в ответ, ведь душа до рожденья была в нижнем мире, где вечная тьма, ведь она до рожденья была светом тенгри озарена. Когда встретится с телом душа, трех миров будет сила дана. Первый раз будет явлен на свет черно-белый шаманский дуэт, сможет неба дозваться она, к Эрлик-хану спуститься сама. Чудо сможет она сотворить, веру предков своих возродить. Двух народов сольется душа, два народа земля приняла.

Эжин замолчал, словно стих ветер. Обрушившуюся тишину не посмел нарушить даже Алтан, периодически поглядывающий на всё еще слепо бродящих по поляне заянов. Первым зашевелился воздух, качнулись листья, где-то невдалеке скрипнула ветка, робко, словно на пробу, завела трели какая-то пичуга. Мир постепенно оттаял после проповеди-отповеди хозяина источника.

- Это все хорошо, - кивнул ему тарбаган, - И все-таки надо куда-то этих спровадить.

- Да нельзя черных заянов просто спровадить, как ты говоришь, - отмахнулся от него эжин, - Совсем там в своем верхнем мире позабыл их что ли? Эта зараза, если прицепилась, то хуже репья. Сейчас-то еще редко, раньше им разгул был.

- И что предлагаешь?

- Обряд провести, - вдруг лицо старика-эжина сморщилось то ли в улыбке, то ли в гримасе, глаза совсем превратились в щелочки, разбежались по лицу морщины-складочки, - Хун-долё.

- Замену…, - Алтан покосился на эжина, - И кого предлагаешь в жертву приносить? Найти еще надо ведь, а времени мало, чем ближе закат, тем они сильней. Ночью-то глядишь и тебя пересилят.

- Да ну тебя, неужто всерьез решил человеческую душу им скормить? Мне, конечно, не жалко, но ей, - он кивнул в сторону ничего не понимающей Санжимы, - В этом не след участвовать.

- Тогда…

- Вот именно, превращайся давай. Сам знаешь, другого выхода нет.

Тарбаган как-то грустно вздохнул, насупился, отвернулся, от попытавшейся что-то сказать Санжимы он только отмахнулся, а потом резко крутанулся вокруг своей оси. Не было душераздирающего хруста костей, выворачивающейся наизнанку шкуры, стона сквозь стиснутые зубы, просто через пару секунд перед довольно кивающим эжином и открывшей рот Санжимой стоял молодой парень в щегольском атласном дэгэле, залихватски сдвинутой на затылок шапке, отороченной мехом, его округлое брюшко было затянуто широким кушаком, лицо гладко выбрито, а черные глаза смотрели подозрительно знакомо, только руки он немедленно спрятал за спину.

- Алтан? Ты? – Санжима спросила это машинально и тут же спохватилась, - Ну, конечно, но почему ты раньше так не делал? Ведь так по городу гулять было удобней, чем… ну…

Она, наконец, сообразила, что не все стоит рассказывать при малознакомом духе, и замолчала.

- Потому что нельзя ему, - за бывшего сурка снова ответил эжин, - Волю высших просто так не нарушишь…

- Но тогда зачем?

- Глупая! – рассердился эжин, - Совсем люди всё позабыли! Если отправили халуун убшэнов именно по твою душу, то они, как охотничья собака, след взявшая, не отвяжутся уже. Уйдешь с моей поляны, да до дома своими ногами не дойдешь уже, так на салазочках довезут! А там и помрешь, душой своей черных заянов накормишь. Нам духам среднего мира хоть и все равно на чьей стороне правда, западные ли тенгри в своей любви к людям правы, восточные ли в жестокой справедливости, но все же мы рядом с вами живем. Так что выбирая между Манзан-Гурме и сестрицей её, я на сторону бабушки Манзан встану, хоть и чует мое сердце, а они одну игру ведут, сами того не зная, друг дружке палки в колеса вставляя. А спасти тебя может только обряд старый «хун-долё» - обмен одной жертвы на другую. Раньше коли заприметят черные заяны себе кого в жертву, так дело шамана обряд провести, ну а родственникам замену найти, кого заянам заместо обреченного подсунуть. Жизнь на жизнь обменять. Потом уже пробовали животными обходиться, да не сильно помогало. Ну а мы сейчас вместо тебя им Алтана подсунем.

- Нельзя так! Я не согласна!

- А собой и дитем, значит, жертвовать согласна?

- Ну должен же быть другой выход…, - голос Санжимы задрожал, рука снова неосознанно легла на живот.

- Нет его. Выбирай!

- Не буду, - из глаз Санжимы покатились крупные, прозрачные слезы.

- Придется!

Голос эжина стал жестким. Он пристально смотрел на Санжиму, и сквозь застилавшие глаза слезы ей снова почудилась звериная морда вместо человеческого лица.

- Прекрати! - Алтан шагнул вперед и встал между эжином и своей подопечной, - Все! Проверил.

- А ты успокойся! Мозги-то включи, я же дух, что они со мной сделают. Съесть не съедят, подавятся. Но… спасибо, что за меня волнуешься, давненько за меня никто слезы не лил.

Он усмехнулся, показав чуть удлиненные, как у сурка, передние зубы, а потом повернулся к эжину.

- Давай, старый черт, начинай.

Старичок жестом велел Санжиме спрятаться за каменное обо, сам же уселся прямо на землю и неожиданно густым громким голосом запел.

Красная кровь – питье,

Человеческое мясо – харчи,

Черное вино – уменье,

Черный от кипи котел,

Черная, как деготь, пища...

Дальше слова стали сливаться в какую-то какофонию звуков, что Санжима уже не смогла разобрать, о чем же говорилось в этой странной песне, от которой стыла в жилах кровь, а волосы на голове вставали дыбом. Алтан же с первыми слогами сел на самом краю склона, скрестил ноги и, закрыв глаза, стал раскачиваться из стороны в сторону. Как только песня оборвалась, резко, на незаконченном мотиве, черные заяны одновременно подняли головы.

- Увидели, наконец-то, слепошарые, - усмехнулся Алтан и вскочил на ноги, - Эй, меня потеряли?

Он легко сбежал вниз по крутому склону, успел хлопнуть духов-людоедов по плечам и рванул от них в сторону дороги. Халуун убшэны на миг замешкались, а потом двинулись за ним, с медленной неотвратимостью смерти. Когда все они скрылись из поля зрения, эжин поманил прятавшуюся за камнями Санжиму.

- А теперь домой иди, да не мешкай, а еще лучше уезжай обратно в город, там сила наша в разы слабей. В других богов там верят. Если захотят тенгри и там достанут, как Бухэ-нойон твоего мужа к себе в гости зазвал, но на то сил много надо, да и незамеченным для остальных это не останется. Всколыхнулась вода, поднялась волна, не остановишь, не подготовишь. Как дальше пойдет, никто не поймет, время придет, по местам разберет. Иди уже.

Старичок выпрямился, дэгэл его побурел, сквозь ткань проклюнулся мех, лицо перетекло-переплавилось в звериную морду, и через секунду перед Санжимой снова стоял седой медведь. Он кивнул в ответ на поклон Санжимы, принимая её благодарность, а потом шагнул прямо к обо, медленно растворившись среди замшелых камней.

До дома она дошла быстро, молча приняла все упреки бабушки, что гуляла где-то целый день голодом, заставила себя съесть ужин, почти не чувствуя вкуса, и, пожаловавшись на усталость, легла в кровать. За окном серели поздние летние сумерки, ворующие яркие дневные краски. Алтан так и не вернулся.

Глава 39

Глава 39

Убегать от черных заянов было весело. Скрипели на ногах кожаные сапоги, то и дело пыталась слететь шапка, которую приходилось поддерживать рукой, непривычно путались в полах дэгэла ноги. Алтан вдруг понял, что уже почти забыл каково это – быть человеком, зверем подчас удобней, но все же… Он залихватски рассмеялся и резко остановился, обернувшись к приближающимся к нему заянам. Их черно-белые лица не выразили ни удивления от неожиданной сговорчивости жертвы, ни радости, ни предвкушения. То, что было их сутью, не приносило удовлетворения им самим, просто так должно быть. Как неодушевленная стрела или девятиграммовый кусочек свинца они стремились к тому, кто должен был умереть от их рук. Поджидая их, Алтан протянул руку и издал тонкий высокий свист, как подзывают ловчую птицу, только вместо сокола в его протянутую ладонь опустился неведомо откуда взявшийся лук. Он с невероятной осторожность провел по изогнутой рукояти, тронул натянутую тетиву, не глядя завел руку за плечо и выдернул из несуществующего колчана длинную стрелу с белоснежным опереньем. С горьким вздохом посмотрел он на изуродованную четырехпалую кисть и взялся за тетиву непривычным хватом, упало в траву появившееся вместе с луком, но не понадобившееся кольцо. Огорчение было недолгим, тетива запела, и сорвалась в полет легкокрылая стрела, через мгновение нашедшая себе цель. Один из халуун убшэнов остановился, равнодушно рассматривая торчащую из груди стрелу. Разве можно убить духа стрелой? Вот только оперенье вдруг вспыхнуло, не огнем, а слепящим глаза светом, засветилось древко, потом сквозь черные лохмотья заяна показалось сияние наконечника, и дух, на секунду наполнившийся противным его природе светом рассыпался на мириады черных хлопьев, сажей осевших на вмиг пожухшую потемневшую траву. Алтан снова рассмеялся, сверкнув белыми зубами, и вытащил вторую стрелу, в этот раз она вонзилась в шею черного заяна, а вот третья… Пальцы бывшего сурка соскользнули с тетивы, стрела дернулась, как раненый зверь, ушла боком и попала в уныло наблюдавшую за происходящим лошадь. Гужевой транспорт халуун убшэнов вопросительно заржал и исчез в охватившем его свете вместе с повозкой. Какое-то время оставшийся в одиночестве черный заян тупо смотрел туда, где только что стояла лошадь, потом переглянулся со смущенно почесывающим затылок Алтаном, и, развернувшись, сделал несколько шагов прочь, медленно растворяясь в воздухе. Оставшийся без противников Алтан пожал плечами и направился было в сторону улуса, из которого пришли они с Санжимой.

- Постой, тарбаган, - голос окликнувший его был приторно сладок, - Торопишься?

Мир неуловимо изменился, свет, катящегося к горизонту солнца, вдруг стал приглушенным, будто лампочку закрыли плотным тканевым абажуром, чтобы создать мягкий полумрак, который прячет по углам тени и мысли. Свежий воздух показался душным, наполненным едва заметным странным запахом, какой бывает в спертой атмосфере старых заколоченных домов. Опустили головки цветы, то ли смущаясь, то ли прячась. Замолчали вездесущие насекомые, забившись в найденные наспех щели и убежища. Нырнула обратно в норку не вовремя высунувшая нос полевая мышь. Алтан тоже поежился, словно его с ног до головы окатили холодной водой.

- Приветствую тебя, о Маяс Хара, владычица Восточных земель, предводительница восточных тенгри коих сорок и еще четыре.

Он согнулся в недолгом поклоне.

- Что ж сурочья твоя душа, ты творишь среди белого дня? Как же ты, недостойный, решил, что тягаться со мной хватит сил? Лично я отдавала указ, лично я подписала приказ, чтоб заяны добычу нашли, чьё уж кончилось время пути. Средний мир подчиняется нам, так уклад уж столетьями дан, как же ты возражать мне посмел, сунуть нос в суету моих дел?

- Я не знаю о чем госпожа сотрясает тут воздух, крича, - Алтан еще раз поклонился, но в этот раз слегка глумливо, - Я убшэнов слегка не люблю, тиф, заразу и прочую тьму. Вот увидел их здесь и сейчас, и проредить решил через раз, К Эрлик-хану отправил двоих, третий должен быть жив, невредим. Я не знал, что так плохи дела, раз заянам подсчет ты вела. Раньше ты ведь моя госпожа, им не ведала счет никогда.

- Ох и длинный язык у тебя, видать память тебя подвела. Помнить должен бы бывший мэргэн и не спорить бы с тем, кто сильней. Спор однажды ведь ты проиграл, самого ты себя потерял, видать разум оставили зря, слишком много ума для сурка. Я, пожалуй, исправлю ошибку, с лица, с морды сотру я улыбку. Зверем станешь обычным степным, бессловесным, тупым и немым.

С пальцев Черной Луны сорвалось невидимое для человеческого глаза волшебство, окутало Алтана, возвращая ему уже более привычный облик тарбагана, еще минута и отличавший его ранее свет разума в глазах погас, движения стали испуганными, суетливыми, он громко пискнул и рванул со всей дури в сторону, подальше от больших страшных людей.

Маяс Хара удовлетворенно кивнула сама себе, потом нахмурилась и принялась расхаживать по дороге взад-вперед, размышляя и разговаривая сама с собой.

- Это все не забота-беда – проучить одного наглеца, только снова потерян был след, снова ждать мне придется ответ. Раз спустилась сюда я сама, стоит мне ли пойти до конца? И самой заглянуть на порог к той, что вхожа в сестрицы чертог. К той, которой Манзан-гурме подарила браслет в серебре, к той, что зеркало хочет собрать, для людей получить благодать. Чтобы западных тенгри любили, чтобы нас вы совсем позабыли. Что ж, пожалуй, путь будет мне близок, искушенья порог слишком низок, прогуляться хочу я сама, путь осветит мне тёзка – луна.

Действительно, на пока еще светлом небе показался круглый бледный бок луны, едва заметный серебристый свет вытянулся в линию и дорожкой лег под ноги Маяс. Она довольно улыбнулась и пошла по высвеченной луной тропке. С каждым шагом её фигура менялась, становилась чуть ниже, чуть сгорбленней, чуть проще. В улус вошла хрупкая пожилая женщина, в её непокрытых волосах блестели серебряные нити, узловатые пальцы сжимали самую обычную на вид трость, длинное темно-синее платье могло принадлежать любому веку, а прячущиеся под его подолом скрипучие сапожки стали бы мечтой любой модницы, скажем так, слегка за тридцать. Дом Марии Баировны она нашла без малейшего сомнения, лунный лучик не только довел свою повелительницу до дверей, но даже для надежности скользнул наверх, проник в замочную скважину и проложил дорожку прямо к кровати начинавшей засыпать Санжимы. Впрочем, Маяс Хара предложением не воспользовалась, на секунду задумавшись, она улыбнулась сама себе краешком рта и уверенно постучала в дверь.

- Кого принесло на ночь глядя, - проворчала Мария Баировна, вставая, - Володь, ты что ли?

Она выглянула в окно, ожидая увидеть соседа, периодически наведывающегося одолжить то одно, то другое, но у двери стояла незнакомая женщина. Уж своих соседей по небольшому улусу Мария всех знала.

- Что надо? – она приоткрыла дверь, пытаясь разглядеть лицо незваной гостьи.

- Неужто законы гостеприимства больше ничего не значат в этой стране? – голос незнакомки звучал тихо, но что-то в нем заставило Марию Баировну пошире распахнуть дверь, - Я устала и замерзла.

- Лето на дворе, - все еще недовольно проговорила хозяйка, но послушная чужой воле, приглашающе посторонилась, пропуская в дом.

Закипел чайник, на столе появились наскоро нарезанные бутерброды, пачка печенья и баночка с малиновым джемом. Маяс Хара внимательно осматривалась по сторонам, небольшими глоточками отпивая обжигающе горячий чай. Давно она на земле не была, изменилось все. Не юрты больше войлочные стоят – дома, да скарба много, столько с собой не увезешь с пастбища на пастбище переезжая. Пообжились люди, разбогатели, страх перед высшими потеряли, сами себе хозяевами стали. Впервые в голове Маяс появилась мысль, что может сестра и права, может теперь у игры другие правила. Но посмотрев на покорно усевшуюся напротив молчаливую Марию Баировну, тенгри покачала головой – нет, слабы люди, не тягаться им с высшими.

- Разве одна ты хозяйничаешь?

- Со мной внучка сейчас живет, из города приехала, - бесцветным голосом ответила Мария Баировна.

- Что же она гостей не встречает?

- Спит она уже, поздно.

- Так подними, разве гость не достоин самого лучшего? Багаһаа залхуу — наһандаа зулхуу. (В детстве ленивый – всегда ленивый)

- Шалтагта билтаг, билтагта ялтаг. (Всему есть причина), - в тон незнакомке ответила Мария Баировна, - Разве достойно гостя указывать хозяевам, что им делать в собственном доме.

Из глаз бабушки Санжимы медленно уходила бессмысленная пустота, её вытесняла забота о спокойствии внучки.

- Коль ты отогрелась, то пора и честь знать. К кому приехала? Давай провожу до их дома, спать пора, вон луна уже высоко.

- К тебе приехала.

Голос Маяс стал вкрадчивым, особенность всех духов от тенгри до самого низшего шудхэра является то, что они не могут лгать напрямую. Увиливать, приукрашивать, уклоняться от ответа сколько угодно, но сказать откровенную неправду они не способны физически. Поэтому и людскую ложь чуют за версту.

- Внучку твою повидать, с тобой поговорить. Ты ведь меня с детства знаешь. Неужели забыла?

И здесь все слова правдивы, еще мать рассказывала дочке сказки про добрую Манзан-Гурме, про суровую сестру её, про Вечное Синее небо Хухэ Мунхэ, про великого батыра – Гэсэра, спустившегося на землю людям помогать. С детства знает Мария Баировна Маяс Хару. Снова туман в голове стелется, путает мысли, но она на своем стоит.

- Коль ко мне, то я постелю тебе в комнате, у меня там раскладушка есть. Завтра и поговорим, повспоминаем.

- Разве ночь для беседы преграда, разве гостье хозяйка не рада. Как сокровище деву младую прячешь тучей луну молодую.

Маяс Хара начинала злиться, старуха давно должна была попасть под её чары, но упрямилась, не желая показывать ту, которая и интересовала владычицу восточных тенгри. Это только кажется, что высшие духи всесильны, но и они подчиняются законам, установленным самой вселенной. Нет у Маяс на земле той силы, что обладала она в верхнем мире, должна она подчиняться законам среднего мира. Манзан-Гурме схитрила – браслет-портал на много лет позабыла, пока его не нашел человек, готовый искренне верить в чудо, она ждала, события не торопила. Да и потом только в гости пригласила, разговоры вела, не приказывала – просила. А ведь у Маяс нет времени ждать.

- У каждого дела свой час. Спать надо.

Мария Баировна чувствовала, что каждое слово дается ей с трудом, но никак не могла понять в чем же дело. Вроде и зашла старая подружка поболтать, да не вовремя, и уходить не хочет, и остаться не желает. Надо бы выпроводить, а сил нет. А приветить – все внутри против восстает.

- Так ложись коль дряхла и стара, твоя внучка приветит меня. С молоком чай нальет до краев, не побрезгует парочкой слов обменяться со мной до утра, посидим с ней, покуда заря не раскрасит собой небосвод, не коснется столба у ворот.

- Это я-то старая? – встрепенулась уже начавшая закрывать глаза хозяйка, - На себя посмотри!

- Ах, упрямая ты…

Маяс Хара начала приподниматься, но её прервал аккуратный стук в дверь.

- Кто там еще?!

На два голоса рявкнули обе старухи.

- Гостя ночью держать у дверей, что быть может хозяйке стыдней? Разве ты позабыла меня, с детства знала и вот я пришла.

В голове у Марии Баировны начали сами собой появляться слова, которыми она старалась не пользоваться, но порой они прорывались без спроса. Сейчас похоже был тот самый случай.

- Не ночь, а дурдом! – в сердцах проговорила она, открывая двери.

За ними стояла еще одна старуха, чем-то похожая на уже сидевшую за столом назойливую гостью, разве что на ней был вполне современный костюм с легкой отсылкой к национальному стилю. Мария даже залюбовалась им, подумывая как бы вежливо уточнить, где именно она такой раздобыла, к юбилею был бы очень кстати. Это была первая мысль, вторая – а кто собственно это такая? Озвучивать её не пришлось, гостья представилась сама.

- Я сестра твоей гостьи ночной, вслед к тебе прибыла за сестрой. Раз пригрела её у огня, разве в ночь ты прогонишь меня? Мое имя знакомо тебе, ведь зовусь я Манзан-Гурме.

- Манзан-Гурме…, - пробормотала Мария, посторонясь и пропуская очередную владычицу в дом, - То ли я сплю и все это мне мерещится, что вряд ли. То ли ...

В голове медленно стали прорисовываться истинные воспоминания, которые или человеческий мозг подредактировал, чтобы с ума не сойти, или тенгри постарались, чуть подправив картину и превратив празднество во владениях Бухэ-нойона в обычную свадьбу в национальном стиле. А ведь Санжима говорила… Да только кто в такое поверит, пока оно само на порог не заявится. Надо же заявилось. Медленно, но верно уходила хмарь, навеянная владычицей восточных тенгри.

- Что ж гости дорогие, прошу угощаться, чем богаты.

Мария выставила на стол творог и сметану, щедро плеснула в чай молока, повинилась, что нет в доме готового мяса и, немного посомневавшись, все-таки уселась за стол вместе с тенгри. В конце концов, они к ней в дом пришли. В повисшей тишине неожиданно громко звякнула о кружку чайная ложечка.

- Ну здравствуй, сестрица, мудрых слов мастерица. Что ж нарушило твой покой да позвало на путь земной?

- Ты, Маяс, с колыбели умна. Можно ль что-то укрыть от тебя? Сорок тенгри, еще четыре под началом твоим в нашем мире. Весь восток под твоей рукой, раньше ты в средний мир ни ногой. Я могла быть удивлена, встретив здесь и сейчас тебя. Только в чаше из серебра, много что я увидеть смогла. И теперь я пришла сама, не бывать вражде без конца. Разве, Черная ты Луна, не того же ты хочешь, что я? Разве наши пути разошлись? Разве думы твои не сбылись? Долог тенгри небесных век, да недолго живет человек. Поколений столь много прошло, время нас позабыть им пришло. Я хочу веру в нас возродить, обернись, чуешь тонкую нить, что уже пролегла от сердец, что протянется в наш дворец. А когда народится дитя…

- То началом нам станет конца! – прервала Маяс Хара сестру.

Она сердито приподнялась, глядя на Манзан-Гурме и совсем не замечая заинтересованно прислушивающуюся к их разговору хозяйку дома.

- Я следила, Манзан, за тобой, и секрет этот знала ты мой. И вначале делом моим помешать было этим двоим. Насылала на них камнепад, и эжинам давала приказ. Лебедей-дев просила помочь, Хоридоя вернуть домой дочь. У Байкала седых берегов я желала увидеть их кровь. Несговорчив Ухэр был нойон и посмел он прогнать меня вон. Я будила нойона Быка, обещала жену сгоряча. Но и здесь ты сумела схитрить, он помог тебе их обручить. И гадала все время я, что ж ты вспомнила про зеркала. Но ведь в каждом осколке стекла часть души чьей-то заключена, по частичке от каждого рода, ну а вместе портрет то народа. А когда уж девчонка пошла к Эрлик-хану я все поняла. Ты будила их память, о да, только цель ведь не в этом была. Тот ребенок, увидев здесь свет, трех миров будет солнцем согрет. Лишь Гэсэр в этом мире сильней, но ведь он-то давно не у дел. Так зачем тебе это сдалось? Разве много тут зла развелось? Когда сын мой, Атай-Улан, Хан Хурмасом сраженный упал, признаю много вызвал он бед, ваш Бухэ-Белигте был в ответ. Я тогда не вмешалась ждала, пока мир утрясется слегка. Но сейчас ты ведь хочешь качнуть равновесия зыбкую суть. Так постой же, подумай, сестра, надо нам уничтожить дитя. Сила в мире рассеется вновь, будет зло, но и будет любовь.

- В равновесии наша душа, только память встряхнуть как тогда? Когда зло на земле поселилось, вас кляли, нашу милость просили. Стал Гэсэр наш герой навсегда, долго помнят уж имя сердца. Надо вновь бы напомнить о нас, не дать памяти всуе пропасть. Новый пусть народится герой, силу взявший от всех родов.

- Я считаю, что ты не права!

- Мне сейчас все равно, сестра!

- Подождите вы обе! – Мария Баировна встала, упершись руками в стол.

Она не все поняла в быстрой напевной речи тенгри, но главное уловила – её внучке и правнучке грозила опасность, этого она допустить не могла.

- Оставьте в покое моих детей! Сами между собой решайте! А Санжиму мне не трогайте, не позволю! В своих мирах решайте, а здесь мой дом, мои правила. Вы гостями назвались, так и соблюдайте законы гостеприимства. Люди может и недолго живут, но в отличии от вас мы меняться можем, это вы в своем межвременьи застыли, ни взад, ни вперед. Мы вас уважаем, силу природы признаем, совета порой просим, дары вам положенные отдаем, тайлаганы до сих пор проводим. Да только и своим умом жить умеем. Внучку мне замуж выдали – благодарствую, правнучку силой оделите не обижусь, лишь бы здоровенькая была, а вот судьбы их не трогайте! О равновесии переживаете, а ведь это верхний и нижний мир чаши весов, средний мир их основа, он не колеблется!

При этих словах Манзан-Гурме вдруг нахмурилась, закачала головой, губы что-то беззвучно прошептали, её фигура начала таять, потом уплотнилась вновь, поманила за собой такую же насупившуюся Маяс, и они растаяли в воздухе. Пару мгновений их силуэты еще тенями оставались за столом, но потом пропали и они. Лишь съеденная белая пища свидетельствовала о том, что все это Марии Баировне не привиделось и не прислышалось.

Глава 40

Глава 40

Как бы ни не хотелось Марии отпускать внучку в город, а здесь сама ей вещи помогла сложить. Утром рано разбудила, сразу после завтрака разговор об отъезде и завела.

- Думаю я, надо тебе в город возвращаться, УЗИ сделаешь, отдохнешь, муж опять же рядом.

- Бабуль, но я думала еще недельку с тобой побыть, - Санжима, помнящая слова эжина, что ей стоит уехать из Тунки, все же думала задержаться хоть на пару дней, побыть с бабушкой.

- Нет, - отрезала Мария Баировна, - Я лучше к тебе сама денька через три приеду, по магазинам пройдусь, небось приютите старуху.

- Конечно, - улыбнулась Санжима.

- Ну тогда и нечего время тянуть, там Володя как раз до Иркутска собрался, он тебя довезет.

- Ты уже с ним договорилась?

- Да, он утром заходил, - как-то неуверенно протянула Мария, умолчав, что это она сама уже сбегала к соседу, упросив забрать внучку в город, сославшись на необходимость срочного обращения к врачу.

- Ну, хорошо.

Санжима ушла проверить не забыла ли чего из вещей, а заодно все выглядывала Алтана, но сурка нигде не было. Наверное, было глупо волноваться за бессмертного духа, но он успел стать ей другом и сейчас Санжима искренне переживала и пыталась потянуть время до отъезда. Тарбаган так и не вернулся. А ближе к полудню Владимир уже настоял на том, что пора ехать, он хотел успеть вернуться домой засветло, мол итак целый день теряет.

Машина тронулась, оставляя позади родной улус. Вскоре пропали за спиной выполаживающиеся горы, перелески, реки и вычищенные пастбища сменяли друг друга, мелькали мимо деревни, но Санжима почти не смотрела в окно, погрузившись в свои мысли. Сосед пару раз пытался завести разговор, но каждый раз натыкаясь на односложные невпопад ответы, решил, что не стоит тревожить беременную и замолчал, включив музыку. У подъезда Санжиму встречал озабоченный Данил.

- Что случилось? Ты ведь собиралась еще неделю у бабушки жить?

- А ты не рад?

- Ну что ты, конечно, рад, - Данил поспешно обнял жену, памятуя, что с беременными спорить себе дороже, - Просто удивился. А Алтан где? Гостить остался?

- Пойдем домой.

- М-да…, - только и смог проговорить Данил после того, как Санжима рассказала ему свою версию сочинения «Как я провела лето», - Честно говоря, я надеялся, что найдем еще одну фигурку какого-нибудь медведя или лося, или кого там еще и всё. А теперь оказывается главное чудо ты в себе носишь. Впрочем, вы для меня все равно самые чудесные! А за сурка не беспокойся, вот уж не сомневаюсь, что он нас найдет. Загулял, наверное, с этим твоим эжином вот и все.

Они пили чай, разговаривали, смотрели телевизор, Данил уходил на работу, а когда возвращался нередко заставал дома маму. Со свекровью Санжима легко находила общий язык, та не вмешивалась в их жизнь, но всегда находила время поболтать, в чем-нибудь помочь или просто ни с того, ни с сего заявиться вместе с собакой и вытянуть Санжиму погулять где-нибудь к речке, давая вволю наплаваться счастливому от такого времяпрепровождения Джеку. Бабушка тоже стала чаще наведываться в город, каждый раз по приезду она тщательно осматривала и даже ощупывала Санжиму, на все вопросы отвечая только, что очень любит и беспокоится, но в её глазах поселилась тревога. Будни тянулись незаметно, время летело, потихоньку рос живот, начала уже активно толкаться внутри дочка, напоминая, что скоро придет время появляться на свет. Единственное, что омрачало радость ожидания это заключение УЗИ. Врач долго смотрел в монитор, хмурился, консультировался, потом вынес заключение «Врожденный порок развития правой кисти». По его словам, и словам остальных специалистов, к которым Ирина и Роман водили невестку, в области правой ручки просматривалось дополнительное образование по типу косточки, но подобного раньше никто не видел и даже не читал о таком. В конце концов, решив, что жизни это не угрожает, а с остальным разберутся после родов, все решили просто выдохнуть и ждать. Пролетел, просыпавшись желтыми листьями, сентябрь. На работе нехотя отпустили в декрет, попросив возвращаться поскорее. Время готовиться к рождению ребенка, ходить по магазинам, выбирая красивые вещички, обустраивать дом, просто отдыхать, а Санжима загрустила. Все чаще Данил приходил домой и заставал жену с навернувшимися на глазах слезами. От расспросов она сначала отнекивалась, а потом вдруг призналась, окончательно расплакавшись.

- Я ведь Алтану обещала, что выйду в декрет и с ним гулять буду…

- Солнышко мое…

Данил не знал, что сказать, он тоже скучал по несносному сурку, но как можно вернуть духа. Объявление дать? «Потерялся тарбаган. Алтан, если читаешь это – возвращайся домой».

- Это я виновата, он ведь меня спасал, это его на меня эжин обменял.

Слезы покатились с удвоенной силой. Они так и просидели весь вечер, обнявшись и вспоминая нахального тарбагана. В тот день дочка толкалась особенно сильно…

Выпал снег, наконец укрыв собой голую землю. Санжима не любила начало ноября – серое все, унылое, листья облетели уже, трава и та пожухла, остались только серое небо, серые улицы, серые остовы деревьев. В этот год Данил тоже косился на городской пейзаж с напряжением, эта серость бередила спрятанные сознанием воспоминания, которые прорывались в тревожных снах чувством отчаянной безысходности. Поэтому снегу обрадовались все.

Мария Баировна тоже стояла у окна, глядя на белеющий за окном снег. Вершины гор он выбелил давно, а вот в долине лег только на днях, еще не укрыв до конца траву, чем и пользовались продолжающиеся спокойно пастись коровы и кони. Но её внимание привлекал обнаглевший сурок, что поселился на её дворе почти месяц назад. Он пришел сам, деловито укрывшись холодной ночью в её сарае, вместо теплой норы, в спячку сурок почему-то впадать не спешил. Днем деловито сновал по улице или вообще сбегал куда-то в лес, но ночью неизменно возвращался. Сколько она не пыталась его отвадить, он ни на что не обращал внимания. Громкие звуки его не пугали, человека он не боялся, на подсыпанную в сердцах отраву посмотрел с такой укоризной в глазах, что Марии стало стыдно и она заменила отравленную крупу обычной. В общем так они и стали жить. Близко к ней сурок не подходил, далеко тоже не сбегал. Но сейчас он как-то слишком оживленно нарезал круги по двору, словно пытался привлечь её внимание.

- Что же тебе надо-то?

- Меня он боится, - раздался за спиной Марии Баировны задумчивый голос.

Она резко обернулась, за столом сидела Манзан-Гурме. Теперь это была не та пытавшаяся сойти за человека старуха. Мудрая бабушка Манзан-Гурме во всем своем облачении почтила жилище другой бабушки, перед ней стояла круглая чаша из серебра, по краю которой она задумчиво водила пальцем.

- Сайн байна.

- И тебе долгих лет желаю, - откликнулась гостья, - дому этому счастье вещаю. Первый раз в гости я прихожу, разрешенья хозяйки прошу мне погреться у очага. Может чашку найдешь молока?

- Так второй вроде, - Мария машинально потянулась к холодильнику.

- Посчитать я ту ночь не могу, не к тебе ведь я шла в темноту. За сестрой я следила тогда, интересны её лишь слова. Но случилось тогда то, что ты интерес мой смогла пробудить. Целый день в голове у меня, все вертелись твои слова. Я разгадку найти не смогла, даже в чаше из серебра. Помощь я попросила в степи, Вечно Синее Небо найти, почему же твои слова, так расстроить смогли меня. Мне Хухэ Мунхэ отвечал, его голос гремел среди скал, что забыли его указ, человек стал мудрее нас. Триедины миры для нас, крона дерева в небесах, корни кроются под землёй, ствол же в мире стоит твоём. Потому-то ваш средний мир стал основой для наших двоих, что в сердцах ваших жить смогла и безлунная черная тьма, и свет белый, что слепит глаза, равновесия суть душа. Я хотела склонить весы, чтобы больше света, чем тьмы. Да, Маяс здесь была права, одного лишь она не учла, что убийство такого дитя, качнет чашу уже как тьма. Только ты, человек живой, время властно над чьей судьбой, справедливо сказала слова – чаши мы, а основа земля. Я пришла ныне в гости с тем, чтобы ты не ждала перемен, пусть в покое родится дочь, ни мешать не хочу, ни помочь. Лишь одно я еще скажу, силу я у неё заберу, ей оставлю одно волшебство, как случится в жизни оно, станет девой простой, земной, проживя жизнь под солнцем-луной. Лишь один дар забрать не смогу, видеть будет она саму суть, будет с духами леса болтать, духов злых она сможет узнать. Коль шаманскую выбрать судьбу, будет ей по её нутру, станет сильной шаманкой она, много будет добра, много зла.

Она снова ушла не попрощавшись. Мария Баировна осталась стоять у окна, что-то подсказывало ей, что стоит ждать еще одну гостью. И та не замедлила появиться. Маяс Хара не здоровалась, надменно её лицо, величественен лик.

- К людям вечно сестра добра, упросила она меня, свой оставить тебе ответ, и ответ этот будет – нет. Нет, не стану я зла насылать, коль Манзан себе силу забрать все ж решилась у внучки твоей, дела больше мне нет до людей. Вы не сможете нас забыть, без корней стволу древа не жить, а коль крона погибнет вся, гниль изъест древа ствол до конца.

Она исчезла также внезапно, как появилась. Высунул нос на улицу трясущийся всем телом сурок и снова исчез в сарае. Тяжело выдохнула Мария Баировна, садясь на стул и хватаясь за сердце. Волею провидения, обычной случайностью ли заглянул к соседке Владимир, но уже через десять минут его машина тряслась по грунтовой дороге, стремясь поскорее выскочить на тракт в сторону Кырена, там больница, там могут успеть помочь…

Глава 41

Глава 41

Звонок телефона раздался, как всегда, не вовремя, Санжима поднималась домой, одновременно ища в кармане куртки ключи и удерживая второй рукой объемный, но не тяжелый сверток.

- Да?

- Это Белосельцева Санжима Георгиевна?

- Да, слушаю вас.

- Мария Баировна Цыренова…

- Да, это моя бабушка, что случилось?

- Она в тяжелом состоянии в районной больнице Кырена, инфаркт. Пока мы не можем дать никаких гарантий…

- Я немедленно приеду, я приеду… ой!

Из рук выпал сверток с тем самым пуховым конвертом для выписки. Живот скрутило острой болью.

- Алло… Алло?

В телефоне раздались короткие гудки. Скорая приехала быстро. Всего через два часа, буквально сбежавший с работы Данил бережно и боязливо держал на руках крохотную дочку, решившую появиться на свет чуть-чуть раньше срока и слишком быстро. К Санжиме его пока не пускали, стремительные роды, больше, чем надо, кровопотеря слишком её ослабили.

- Ну что, папаша, насмотрелся? Отдавай дочку, - медсестра бесцеремонно забрала из рук Данила девочку, - Да, с вами хотела врач поговорить, вы её у ординаторской подождите, сейчас подойдет.

По коридору сновали люди, Данил ходил взад-вперед у дверей ординаторской, ожидая разговора, задумавшись, он вздрогнул, когда его окликнули.

- Белосельцев? Заходите.

В ординаторской было пусто, за одним из столов устроилась невысокая полноватая женщина, указав Данилу на стул напротив.

- Жизни мамочки ничего не угрожает, - сразу перешла она к делу, - Полечим сегодня пока в реанимации, завтра переведем в палату. А вот про дочку я бы хотела поговорить, вам ведь на скриннингах порок развития ставили…

- Да, но только по правой руке, - перебил её напрягшийся Данил.

- Да, да, - отмахнулась почему-то разулыбавшаяся гинеколог, - Так вот, хочу вас порадовать. С ребенком все абсолютно нормально, никаких дефектов развития.

- Но…?

- Вот ваш дефект развития, - с этими словами она выложила на стол небольшую, сантиметров пять длиной, деревянную палочку, в верхней части которой отчетливо виднелись три разноцветные полоски.

- Что это? – недоуменно спросил Данил.

- А это я у вас хотела спросить. Очень уж любопытно. Дочка ваша родилась, сжимая в ручке это предмет. Нет, я, конечно, слышала историю, как ребенок родился с противозачаточной спиралью в ладошке, сама правда такого не видела. Но там хоть можно объяснить откуда этот предмет в матке, а вот это…

Она многозначительно замолчала, внимательно разглядывая Данила.

- Эм-м-м-м, я не знаю.

Другого ответа у него не было. Данил односложно что-то отвечал задающему все новые наводящие вопросы врачу и крутил в руках странный предмет. Наконец, она сдалась.

- Ну не знаете и ладно. Завтра можете навестить жену и заодно привезете все необходимое на первое время.

- Да, спасибо. Я могу забрать?

- Ну, это же ваше, - криво улыбнулась она.

Оставалось только попрощаться. Оставшийся день прошел в хлопотах, Данил вместе с помогавшей ему матерью собирали вещи в роддом. Он пока плохо разбирался во всех этих пеленках, ползунках, подгузниках и прочих детских вещичках, на что Ирина только посмеивалась зловещим тоном обещая сыну, что скоро он это все наизусть выучит. Роман Игоревич общался с санавиацией, выясняя насколько возможно попробовать перевезти Марию Баировну в областную больницу. Никто ничего точно сказать не смог, но обещали постараться. На расспросы про состояние здоровья дочки Данил отвечал уклончиво, заверив, что все хорошо, а результаты обследований, видимо, были ошибкой. Родители в результате отстали от него, хотя было видно, что не поверили. Заснул Данил уже за полночь, забывшись каким-то смутным беспокойным сном, сновидений как таковых не было, так неясные образы, метавшиеся от одного к другому. Утром его разбудил звонок Санжимы.

- Бабушка умерла…

В телефоне повисло молчание, доносились лишь всхлипы, наконец, перешедшие в отчаянное рыдание.

Собрался он минуты за три, застегивая куртку уже на выходе из квартиры. В реанимацию его по-прежнему не пустили, но попросили подождать полчаса, когда её переведут в палату и тогда утешать сколько угодно. Утешать… он еще не умел этого делать. Да и кто умеет? Есть ли слова, которые могут облегчить боль? Можно только прижать к себе и дать выплакаться, гладя, как ребенка по волосам, вытирая капающие слезинки, обещая всегда быть рядом.

Принесенная медсестрой дочка недовольно морщилась и хлопала голубыми, как у всех новорожденных, глазками, не понимая, почему на неё сверху капают горячие солоноватые капли, пока мама неуклюже пытается приложить её к груди. Данил просидел с ними до вечера, а потом уехал в ночь в Аршан помогать с организацией похорон. Впрочем, ему особого дела не нашлось, основные заботы взяли на себя Николай с Арюной, тронутые вниманием зятя к покойной Марии Баировне.

Холодный ноябрьский ветер стонал в темно-зеленых ветках сосен, с хмурого серого Иркута тянуло сыростью. Закутанная шарфом поверх теплого пуховика Санжима невидяще смотрела на невысокий холмик, заваленный цветами, она стояла чуть поодаль, люди вокруг словно раздвинулись немного, чтобы дать напоследок побыть вдвоем. Радость рождения омрачилась горечью смерти, суровое равновесие этого мира было соблюдено. Боль и счастье, то что недоступно бессмертным духам, то, что делает людей – людьми, слабыми и сильными одновременно.

- Пойдем, тебе нельзя болеть.

Данил осторожно потянул жену за руку, она безвольно развернулась и пошла за ним, погруженная в свои мысли. Слез больше не было, горе безмолвно. В теплой машине их ждала Ирина с внучкой на руках. Только выписавшаяся из роддома Санжима настояла на том, чтобы присутствовать на похоронах. Наверное, это было глупо, наверное, неправильно, наверное, многие бы сказали, что это безумие тащить в дорогу новорожденного ребенка и только что родившую женщину. Наверное… Кто знает, что в этой жизни правильно, а что нет. Машина тронулась, ночевать они остались в доме у Николая, сил заходить в опустевший родной дом у Санжимы не оказалось.

Время лечит, оно затягивает раны и физические, и душевные, оставляя после себя рубцы, уже неподвластные ему. Они остаются на всю жизнь отметинами на коже и легкой грустью в душе. Дочку назвали Даримой, так звали маму Санжимы. Глаза её так и не потемнели, оставшись голубыми, зато первые волоски на голове чернели не хуже маминых. Прошло месяца три, прежде, чем Данил завел разговор о переданном ему в день рождения Даримы врачом предмете.

- Я как-то забыл, не до того было. Вот с чем она в руках родилась. Странно это.

Санжима покрутила в пальцах крошечную палочку и вздрогнула.

- Сэргэ это.

- Что?

- Столб – коновязь, который раньше у каждого дома стоял, а до того у каждой юрты. Видишь три полоски – верхняя для коней жителей верхнего мира, средняя для людей, нижняя для подданных Эрлик-хана. Единство трех миров он означает.

- Пятый осколок?

Задал только им двоим понятный вопрос Данил. Санжима пожала плечами, а потом аккуратно поставила сэргэ на полку рядом с лебедем, налимом, быком и волком.

Они выполнили задание Манзан-Гурме, захотят духи – заберут, а нет… На «нет» и суда нет.

Эпилог

Эпилог.

Вокруг звенело лето. Уехавшая из душного города Санжима какое-то время жила с дочкой у дяди с тетей, но потом, когда вышел в отпуск Данил, все-таки решилась перебраться в дом бабушки, за которым до этого присматривал сосед, забравший к себе собаку. Уже начавшая пробовать этот мир на вкус Дарима ползала по заросшему травой двору под присмотром мамы, боящейся даже отвести от неё глаза. Вообще к удивлению Санжимы здесь дочка стала гораздо спокойней, засыпала она легко, часто отвернувшись от мамы и увлеченно смотря куда-то в сторону, и в стульчике, привезенном из города, сидела гораздо лучше, чем дома, разрешая Санжиме отвлечься на готовку или просто попить чаю.

- Чувствует родной дом, - грустно улыбалась Санжима, - А прабабушка тебя так и не увидела.

На глазах снова наворачивались слезы, но их стирала беззаботная улыбка дочери.

В один из последних дней, когда они уже собирались уезжать обратно в город, Санжима, как и раньше, вынесла дочку во двор. Она отвернулась всего на одно мгновение, а когда посмотрела снова, то прямо перед сидящей на траве Даримой стоял на задних лапах крупный толстый сурок.

- Алтан? – вопросительно проговорила Санжима, подхватывая дочь на руки и недоверчиво рассматривая зверька.

Но он молчал, только от ребенка на её руках не отводил взгляд черных сверкающих глаз. Дарима вдруг склонила головку на бок, внимательно глядя на чудного зверя. Ни малейших признаков страха она не проявляла, наоборот, потянулась ручонками к сурку, возмущенно завопя, когда Санжима попыталась этому воспрепятствовать. Под напором дочери Санжима присела, не отпуская её с рук, но дав оказаться на одном уровне с замершим тарбаганом. Какое-то время ничего не происходило, а потом сурок вдруг встряхнулся, распушился, даже немного увеличился в размерах, в глазах зажглись озорные ехидные огоньки, и он, аккуратно протянув лапу, коснулся ручки довольно рассмеявшейся Даримы.

- Ну, привет!

- Алтан…, - радостно выдохнула Санжима, сгребая второй рукой в объятья тарбагана.

В этот момент далеко в городе подернулись сизоватой дымкой, растеклись, переплавляясь в зеркальные осколки, четыре фигурки. Зеркала блеснули на так удачно заглянувшем в окно солнце и исчезли. Только столбик сэргэ одиноко остался стоять на своем месте.

Во дворце на высоком троне восседает мудрая бабушка Манзан-гурме, держит она в руках чашу из серебра, что мудростью полна. Задумчиво лицо Манзан-гурме. Собирает она, как пазл, разбитое зеркало, подставляет недостающие кусочки, только одного не хватает, зияет на его месте прореха.

- Что ж случилось то, что случилось, зеркала уж давно разбились, пусть всё остается, как есть, за благо подобное счесть мне позволит мудрость моя, пусть седа от неё голова. Если ж такое случится, что девчонка ко мне обратится, то осколок вернется и сам, он ведь частью души её дан. Пусть эжинов слышит она, пусть болтает с сурком сама, вот уж истинно вышла потеха, стал стрелок ныне нянькой из меха. Пусть прабабку видит свою, десять лет я душе подарю, чтобы рядом с родными витать, чтобы мудрость свою передать той, что видеть способна и слышать, чем живут рядом люди и дышат. Пусть верит она и знает, пусть столбик сэргэ охраняет, пусть детям своим передаст, трединство зависит от нас.