Дорогами стыда
Глава 1
Мисе снились цветы закари. Ярко оранжевые лепестки кружились в танце ветра на фоне мягкого, почти шëлкового рыжего заката.
Воздух полнился запахом переспелых фруктов со стола, за спиной слышался гомон придворной толпы.
Шелест платьев, сладость лести и лжи, интриги соревновались в колкости с остротами.
Праздник гинпачи, святой день: его она любила с самого детства. Жаль, что больше нельзя было подобно маленькой девчонке утонуть в роскоши материнского платья и еë же объятиях, чтобы через миг в бестолковой беззаботности умчаться в общество красивых, безмолвных кукол.
Теперь на еë плечах тяжким нрузом лежала целая страна. Советники, расчëсывая длинные, витиеватые усы не забывали повторять ей это едва она только раскроет глаза.
Советников Миса не любила. От них пахло лишь старой бумагой и вонючими, грязевыми чернилами.
Подобно всяким старикам, они шептались за еë спиной, но спешили натянуть улыбку на лицо, стоило ей обратить на них взгляд. Иногда девушке казалось, что в просторных тюках, что они таскают на поясе, прячутся выражения лиц. И они меняют их столь же умело, сколь обращаются с масками актëры театров Озакай...
Безмятежность сна тронула рябь разгорающегося пламени. Пьяный, довольный смех придворных сменился криками отчаяния. Вместо улыбок - гримассы ужаса, вместо ванны с лепестками закари - вонючая яма. Нежность ласимового платья сменилась грубостью заношенного тряпья.
Пламя наступало, пожирая всë. В облике сотен мужчин, оно обращало в пепел дворец, сад, покои - отнимая всë, что было дорого.
Первой в пламени сгинула верность солдат. Те, кто обязан был еë защищать в один миг обнажили сталь против бывшей госпожи.
Советники, что до того были щедры на похвалу обманчивых слов, в каком-то неистовом порыве указывали на неë пальцем.
Всë она.
Всë Миса...
Так закончилось Яваситское Восстание Крестьян. Кто-то смеялся, что о нëм обязательно напишут в учебниках истории.
Мисе снились цветы закари...
***
Девушке плеснули водой в лицо: Миса сразу же проснулась, вскочив с жëсткой циновки.
Еë окружал один, общий зловещий оскал стражи.
Сильные, могучие, вооружëнные - они чуяли над ней свою власть. И еë слабое, безвольное сопротивление было для них слаще мëда.
- Вставай. Или проучить?
На губах Мисы застыл привкус гнилой, застоявшейся воды. Она медленно, словно одеревеневшая, начала подниматься. В прошлый раз она решила проявить характер и теперь нежную кожу еë изящного плеча уродовал набухший волдырь ожога: вооружëнные огненными хлыстами стражи не ведали пощады.
- Ну хоть чему-то научилась. Привыкай. Твой будущий хозяин вряд ли станет с тобой нежничать...
Восстание крестьян в Явасите: советники доносили ей, что одурманенная некими проходимцами чернь решила поднять оружие против своей благодетельной Госпожи.
Генералы улыбались, сообщая о очередной победе и клятвенно, храбростью, честью и головой, заверяли что виновные наказаны и порядок вот-вот будет восстановлен.
Три дня.
Бесконечно долгих три дня с того момента, как в самый разгар праздника гинпачи, армия мятежников оказалась у самых врат города.
Миса не запомнила суд: лишь унижение. В уплату всех преступлений, коими она запятнала свои род и кровь, ей должны были отсечь голову. Но Закон Рассвета предписывал, что смерть для опозорившегося сравнима награде - жизнь же в вечных унижениях станет ей достойной карой.
Сегодня еë продадут в рабство.
Страх не давал Мисе покоя: прежде ей не доводилось бояться. Изредка еë ушей касались слухи, что в замке был пойман очередной кунобу - убийца и вор душ, но уже брошен в казематы на допрос. И всякий раз ей отчего-то всë это казалось бесконечно далëким...
Теперь же она познала чужую силу и чужую власть. Над еë неспособностью себя защитить потешались: стража ширила рты в хищных, почти волчьих улыбках.
А их руки были беспощадны к еë телу, желая не просто ухватить - а захватить, владеть и обладать им так, как только захочется.
Хвала богам, единственное, чего еë ещë не лишили - девичьей чести.
- Идëшь, нет? - говорливый стражник зазвенел цепью, потянув еë на себя. Миса чуть не споткнулась и лишь чудом удержалась на ногах.
Ей хотелось сказать им, что они недостойные свиньи. Что сами Небеса покарают их за издевательства и унизительные насмешки над Дочерью Рассвета, что ей не выдумать того наказания, которому подвергнутся их семьи, едва она окажется на свободе.
Очень хотелось.
Но это было бы очень больно...
Они выглядели так, словно умоляли еë дать им хотя бы один, малейший повод. А сама Миса в каком-то отчаянном дурмане пьянила себя мыслями, что еë спасëт кто-нибудь сильный. Генерал с войском, благородный воин, верная знать, благодарный народ, божество.
Так жестоко она ещë никогда не ошибалась.
Ей в лицо прилетело влажным и липким, под ноги рухнул разбрюзгший от летней жары плод вараики. Вонь тут же коснулась ноздрей, заставила поморщиться.
Еë встречали смехом. В отчаянии Миса подняла взор, надеясь увидеть хоть одно не обезображенное ненавистью лицо. А видела лишь жуткие, отравленные самодовольством рожи.
Боги надменно и безучастно к еë судьбе взирали с крыши Храма Мисаги: что она сделала не так, чтобы заслужить подобное?
Небожители оказались безмолвны - и к упрëкам, и к мольбам...
- Доброго утра, дитя Рассвета, - из уст главного советника слова звучали словно издевательства. Миса замерла, бросив на него лишь взгляд: он был одет в плащ еë отца.
В плащ, достойный лишь правителей...
Злость возобладала над и без того уязвлëнной гордостью, заставив еë в отчаянном усилии бросится на него.
Вновь зазвенела цепь, вернув еë с небес фантазий на твердь реальности. Страж замахнулся хлыстом: по вервию заплясали злые языки пламени, а Миса зажмурилась, ожидая боль.
- Довольно. Дитя Рассвета не доставит проблем. Дитя Рассвета ведь не доставит проблем?
Мисе захотелось плюнуть в его до отвратительного влажную от ароматных масел рожу.
Его имя словно набатом звучало в еë голове.
Самуро Дзин, Самуро Дзин, Самуро Дзин...
- Что всë это значит? - девушка попыталась выпрямиться. Гордость, осанка, надменность - только такойдолжна быть истинная Дитя Рассвета.
Получилось у неë скверно.
Старик пожал плечами как ни в чëм не бывало.
- Новый Рассвет, дитя. За тëмной ночью невежества небесное светило всегда несëт нам красоту - нового дня и новой жизни.
- Значит, всë это ваших рук дело?
- Моих уст. Руки предпочитаю держать в чистоте.
Миса потеряла над собой контроль после его слов. Зазвенела цепь - в отчаянной попытке она словно ошалевший пëс бросилась на старика.
Тот даже не шелохнулся.
- Псов держат на той привязи, которой недостаточно, чтобы укусить руку господина.
- Я верила вам! Слушала ваши советы!
Самуро кивнул.
- Верно. И потому неясно, зачем нужна? Я говорил, ты приказывала. Я клал на утверждение - и вы не глядя ставили печать. Оглянитесь: народ благодарен вам за вашу беспечность.
Миса осторожно глянула через плечо. Где-то внутри пробуждался животный страх, что изменник вдруг решит отдать еë голодной до крови толпе.
Толпе невозможно доказать ничего. Тоопа криклива, но глуха.
Словно в подтверждение его слов рядом с Мисой что-то хрустнуло, а затем ещë и ещë. В Дитя Рассвета метили тухлыми яйцами - словно в бесчестную преступницу.
Одно из них врезалось в спину: отвратная жижа промочила и без того худое платье. Мисе на миг показалось, что с каждым мгновением она становится всë меньше и меньше - и каждый готов осмеять еë нынешнюю ничтожность...
- Убейте меня. Подарите мне смерть! Я приказываю именем Рассвета!
Стражники Дзина хохотнули, но старик не последовал их примеру. Напротив: поднял ладонь, утихомирив зачавшееся веселье. Миса с ужасом взирало на то, как легко и за несколько дней еë личная власть перетекла в руки подлого обманщика.
- Уже достаточно пролито крови, дитя. Ни к чему марать благородную сталь твоим позором. Живи - но помни. И это твоë наказание.
- Я убью себя сама!
- Может быть. Но этот выбор ты сделаешь сама.
Самуро выудил из ножен изогнутый, коротеий клинок, швырнув его наземь перед ней. Миса сразу же узнала его.
Лихарл, разбойничий клинок. Сталь бесчестья, коварство, разбой - народ давал такому орудию имена на свой нехитрый лад.
Первой мыслью было схватить рифлëную рукоять и вонзить в толстое брюхо бывшего советника. Загнать по самую гарду, почувствовать тепло его крови на своих руках.
Но не смогла.
Подняв оружие, она приставила клинок к животу - и в тот же миг содрогнулась от одной только мысли.
Мису стошнило.
Дщин дал волю своему смеху.
- Что же ты? Не решилась? А может, даже в этом ты не способна обойтись без моего совета? Стража! Уведите еë на неволничью площадь. Пора...
***
Порой Мисе снились кошмары. После празднеств, после горячей ванны, после уроков мудрости от советника Самуро.
Что еë в лохмотьях приводят на Невольничью Площадь - как воровку, как преступницу, закованную и связанную, будто дикого зверя.
И судят по надуманным причинам.
Рассветное солнце давно палило в зените. Жар от камней обжигал ей босые ноги, жутко хотелось пить.
Невольничья Площадь.
Место Правосудия.
Здесь рубили руки и головы. Здесь лились слëзы и слышались мольбы. Здесь решались судьбы.
Приговорëнных к рабству продавали желающим. Миса поглядела на истерзанную в клочья нежность собственных рук и горько, отчаянно, словно в надежде вылить скопившиеся за три дня слëзы, заплакала.
Как в детстве: от бессилия перед волей всесильных взрослых...
В голову лезли чудовищные думы: еë продадут лесорубам и она до конца своих дней будет валить лес в долине Чу. Или за гроши отдадут в простые прачки: знать, что прежде лыбилась, тая за спиной камни лжи, хищно скалилась - кто же не захочет, чтобы сама Дитя Рассвета стирала им бельë?
Словно надеялись купить значимость ценой еë унижения.
Но больше всего она боялась старуху из рода Ëнрикë. Тощая, вытянутая как жердь, иссохшая почти до костей, она часто являлась купить молоденькую преступницу. У Сахарных Домов, что были в еë владении завсегда много клиентов - и требовались девочки для обслуги усталых мужчин.
Миса знала, что пряталось за скромностью слова "обслуживать". Как и знала, что за ночь с Дочерью Рассвета много кто готов заплатить - уж не поэтому ли мерзавец Дзин сохранил ей девичью честь?
Страх будущего заставил еë встать, что вкопанную. В спину ткнулись острия копий: стражи не станут еë бить при всех. Но и оказаться нанизанной на копьë Мисе тоже не хотелось.
Первый шаг был до ужаса робким, несмелым - она сотни раз видела, как ровно так же идут к своей участи прочие преступники.
И даже не представляла, что окажется на их месте...
Самуро решил не участвовать в пиедставлении. Суд давно сказал своë слово, а бывший советник как будто решил швырнуть ей в лицо последнее оскорбление.
Еë судьба теперь не стоила даже его взгляда.
Торги растянулись. Первыми продавали мужчин: кривые зубы, потные морды. Преступники, пойманные на тракте - кажется, Миса сама поставила печать под назначенной им казнью. А теперь она шла с ними чуть ли не в одной колодке.
Толстосумы и знать трясли кошельками. Медь и серебро гуляли по рукам. Кто-то отыскал золото, чтобы приобрести юную красавицу с иных земель. Златоволосая и зеленоокая, она выделялась среди прочих крепким, плотным телосложением. Объемные грудь и бëдра привлекли взгляд даже самой Мисы.
В отчаянном противостоянии за еë неволю схлестнулись владелица Сахарных Домов и благородная дама из рода Ен-цай.
Очередь самой Мисы выпала последней: Дзин решил, что лучше измучить еë ожиданием и предвкушением ужаса.
В этом он не прогадал.
- Давай. Выходи, - стражник едва не отвесил ей пинка, чувствительно толкнул в спину. Мису колотила мелкая дрожь. На языке были слова - проклятия, мольбы, просьбы. Но она так и не смогла раскрыть рта. Страх овладел ей с макушки до самых пят.
- Две уймы! - покупатели решили начать с обид. Две медных монеты за саму Дитя Рассвета - ниже цену было попросту невозможно представить.
- Тай, - купец расщедрился на серебро. Миса вдруг вспомнила, как однажды потеряла кошель с двумя сотнями таев - и даже не расстроилась. Теперь те деньги представлялись ей неимоверным богатством...
- Кью. И три бурдюка с вином! - торговец тканями жадно потирал маленькие, потные ручонки. Все его помысли о том, что он сотворит с Мисой, едва она окажется его собственностью, были написаны у него на лице.
Гомон и гвалт, смех и нелепость шуток. Они покупали не рабыню и не человека: всего лишь игрушку для утехи собственного, некогда уязвлëнного эго. В глазах знати читалась будущая, беспрекославная власть над той, перед которой им приходилось прежде отбивать поклоны.
Миса почувствовала, что еë вновь сейчас вырвет.
- Сотня кью, - прозвучало среди толпы и тут же повисла тишина.
Сотня кью: на них можно было купить три деревни. На них можно было жить десятилетия в роскоши. Купить корабль и заделаться купцом.
Сотня кью...
Миса подняла взор, выискивая глазами говорившего. И приоткрыла рот от удивления.
Молодой воин в соломенной, прячущей лицо и голову треуголке. Цветастый, синий наряд бронированного халата, под которым виднелась белоснежная, мятая воинская рубаха. В ножнах на поясе покоился, ожидая своего часа изогнутый меч-рамука. Меч-Молния...
Торговец тканями скис, будто после лимона. Такую ставку ему точно не перебить.
Никому не перебить.
- Кто пустил сюда арамукена? - последнее прозвучало словно оскорбления.
Арамукенами звали воинов-наëмников. И отчаянно не любили за свободу, вольность и презрение традициям.
Здесь он был далеко неважным гостем.
Знать обернулась к нему: словно он должен был растаять под презрением их взглядов. Воин не дрогнул и повторил.
- Сотня кью.
- Откуда у вшивого наëмника может быть сотня кью? - высохшая старуха растянула рот в беззубой, отвратной ухмылке и арамукен потянулся к поясу.
Вздох испуга прокатился по рядам, но вместо клинка он вытянул увесистый мешок. Швырнул, словно деньги жгли ему руки: ударившист оземь, кошель распахнул содержимое - золотые овалы монет ударили блеском, будто рассвет солнца.
Купцы жадно облизнулись: лишь гордость не позволяла им обратиться в свалку и учинить драку. Деньги арамукенов - деньги на крови.
Как будто их собственные карманы стократ чище...
- Вы продадите Дитя Рассвета ему? - один из старших офицеров вскочил, словно ужаленный. Мисе оставалось только гадать: что ему противно больше? Что еë, словно пару сандалий продают, или что она утечëт из рук знати в мозолистые ладони простого наëмника.
Миса глядела на него, словно на луч солнца среди грозовых туч. Сердце замерло, пропустив удар - отчего-то его простота казалось ей спасением.
- На торгах нет чинов, - развëл руками распорядитель, признавая право покупателя. - Есть лишь звон монет и их ценность. Вам есть, чем перебить его ставку, господин Кинтаро?
Кинтаро был из рода простого солдата с годовым жалованием в десять таев не считая риса. Миса не раз пересекалась с ним взглядом и ловила на том, что он осмеливался засматриваться на неë во время празднеств.
Прощала - многие мужчины засматривались, лелея мечты прикоснуться к изящности еë стана.
- Нет. Мне нечем. Арамукен, - он посмотрел прямо на наëмника, - Не думай, что этим всë закончится. Я не желаю верить, будто подобное тебе отродие способно владеть Дочерью Рассвета. И зову тебя на поединок чести за еë свободу!
- Решил сэкономить сотню кью? - наëмник был холоден, сосредоточен и говорил каждое слово, тщательно взвешивая на весах дозволенного.
Он знал: подобного оскорбления ему не спустят. Но ему подобные вечно играли: что с смертью, что с собственной судьбой...
Глава 2
Миса шлëпала босыми ногами по лужам. В детстве ей это казалось привлекательным и забавным: хотелось ровно так же, как дети черни, прыгать по мутным кругляшам воды, разбрызгивая грязь.
Сейчас холод липкой, отвратной влаги кусал еë за пятки и это уже не казалось ей таким весëлым.
Сразу же после торгов начался дождь. Солнце спряталось за серостью туч, словно боясь узреть постигший Мису позор. А может само небо оплакивало еë незавидную участь.
Арамукен уводил еë с торговых рядов словно собаку - на цепи.
- Идëм, - сказал он и больше не промолвил ни слова.
Знать смотрела и потешалась: в конце концов, мысль о том, что она навеки будет заточена в грязном услужении у какого-то наëмника, грела их чëрные, испорченные души.
Лишь вблизи она смогла его рассмотреть. Арамукен был хорошо сложен. Под просторными одеяниями брони пряталась сильное, вышколенное годами боëв тело.
Поперëк левой брови бежал шрам, правая щека хранила на себе следы недавнего ожога. Из под треуголки пробивались несобранные пряди чëрных, смоляных волос.
И глаза..
В глубине его зелëных глаз можно было утонуть.
Мису трясло от колючего, мелочного страха - а что будет дальше? Она дала волю языку лишь тогда, когда они покинули Невольничью Площадь.
- Зачем ты меня купил?
Он не ответил, даже не обернулся. Страх на мгновение затмила задетая гордость - да кто он таков, чтобы не отвечать дочери Рассвета!?
- Отвечай! - злоба заклокотала в ней кипучей яростью. Воин-Молния не сбавил шага, лишь обернулся через плечо.
- Идëм, - почему-то спокойствие его голоса смогло еë унять. Разум искал спасение в поспешных выводах - и богатое девичье воображение готово было придти на выручку.
Арамукену неоткуда взять таких денег. Он всего лишь грязный наëмник, исполняющий работу кого-то более величественного.
К Мисе сватались многие рода: советники не раз, и не два предлагали ей одарить что телом, что ласками кого-то из представителей благородного клана. Искали союзы, связи, армии - и лишь проныра Дзин советовал ей сохранять девичью честь.
"Успеется, госпожа Миса."
Она вспомнила голос жирного змея и ей в тот же миг стало тошно. Она предпочла сызнова нырнуть в благость собственных фантазий.
Арамукен отведëт еë к своему господину, что пожелал сохранить инкогнито, а затем уберëтся в ту сырую нору, откуда и выползают ему подобные.
Это спасало Мису от чужих, любопытных взглядов. Ровно до того момента, как в еë измученное тело влетел камень.
Несильно, но до обидного больно. Нежная кожа вспыхнула огнëм прямо под лопаткой, а девушка едва не споткнулась.
Второй снаряд довершил начатое - икру ноги обожгло, словно от удара плети и ноги подкосились: словно нищенка, она рухнула в дорожную пыль.
Первым еë ушей коснулся смешок: писклявый, мальчишичий, детский
Отвратный.
Безнадзорные оборвыши выбрали еë себе в жертвы - потому что всяк жаждет втоптать павшую величественность в грязь и поглубже. Чего же они будут упускать свой шанс?
Самый рослый и крепкий вскинул в руке булыжник: Миса лишь отчаянно зажмурилась, ожидаяочередную порцию унижения.
Но вместо этого услышала надсадный цокот удара о древесину. Негодник промазал?
Ей было жутко открывать гдаза, но она осмелилась: еë собой заслоняла массивная тень арамукена.
Воин держал в руке отломок доски, а метивший в дочь Рассвета паршивец сам катался на земле: отбитый камень угодил ему прямо в брюхо.
У его дружков резко поубавилось - что веселья, что энтузиазма.
Мису с головы до ног проняла волна непрошенной благодарности и, широко раскрыв глаза она наблюдала, как уносят ноги безродные сорванцы, и как арамукен протянул ей неприкрытую перчаткой ладонь.
Она никогда бы не подумала о себе, что примет руку помощи от кого-то, подобного ему. Не желала этого и теперь - но тело само, вдруг оказавшись неподвластным, не взирая на гордость, еë заставило.
Арамукен поставил девушку на руки одним быстрым рывком: она даже не успела понять, как уже вновь стояла на земле. И даже не вывихнул ей руку...
- Идëм, - как будто позабыв все остальные слова, он повторил уже в третий раз - и дитя Рассвета поплелась за ним следом.
***
Прежде Мисе не доводилось бывать в къëнкë. Пристанище крестьян, торговцев брагой и невзыскательных воинов - здесь обещали незамысловатость еды и столь же бесхитростный ночлег.
Под стать арамукену.
Воин-Молния снял комнату: к горлу Мисы подкатился тошнотворный ком. Он что же, прямо сейчас, с ней, словно с простой девкой с Сахарных Улиц?
Мысль побега зародилась в еë голове столь же внезапно, как и пропала. Арамукен догонит беглянку ещë до того, как она скользнëт за пределы платяных дверей. А если и нет - встреча с маленькими поганцами успела еë научить тому, что снаружи еë ждут лишь унижения и гонения.
Комната оказалась маленькой, на втором этаже. Миса и не думала, что очутится в столь скромных покоях.
- Кто тебя нанял, арамукен? Что ты собираешься со мной делать?
- Ничего. Переоденься, - он снял с плеча свëрток походной сумки и бросил рядом с соломенным футоном.
Миса закусила губу: его немногословность, спокойствие и нежелание отвечать на вопросы начинали еë раздражать. Она подивилась изменчивости собственной натуры: казалось, там, на улице, она напротив находила в них подобие спокойствия и защиты...
В свëртке оказался женский халат до-куро. Длинные рукавы, яркость оранжевых цветов, широкий, едва ли не в половину туловища, пояс. Ноздрей Мисы коснулся мягкий аромат дешëвого ласима - лучшее из того, что могли себе позволить зажиточные крестьянки...
Прежде она носила платья, стоившие в десятки раз больше этого тряпья. Но даже это было в разы лучше, чем клочья невольничьей робы.
Она обернулась, чтобы приказать арамукену отвернуться - и к своему удивлению вместо полного похоти взгляда увидела, что он уставился в окно. Словно мимо проезжавший, гружëный горшками ишак стократ любрпытней, чемкрасота и изящество еë женственных изгибов.
Так Миса узнала, что мужчина может оскорбить вежливостью...
Халат оказался ей до безбожного велик, но жаловаться не приходилось. Разве что свежесть одеяния заставляла еë чувствовать себя ещë более грязной, чем она была.
- Арамукен! Арамукен Кай, мы знаем, что ты здесь! У нас послание от господина Кинтаро!
Миса закусила губу - так вот, значит, как его зовут. Красивое имя. Означало цвет самой весны.
- Сиди здесь, - бесцеремонно отозвался он и выпрыгнул прямо из окна. Почти детское, девчачье любопытство толкнуло Мису подскочить к оконному проëму. Этикет, глубоко сидящий в недрах еë естества, заставил девушку в тот же миг покрыться румянцем смущения: Дочери Рассветы должны быть чужды столь низменные стремления.
И всë же...
Кай мягко приземлился на обе ноги. Ладонь скользнула к поясу, коснувшись плетëной рукояти рамуки.
Воины должны были приветствовать друг дружку церемониальным поклоном. Но что посланники господина Кинтаро, что Кай как будто об этом забыли.
- Приветствую, арамуке. Меня зовут Сендзиро Утонаги, - проговорил стоявший в центре мужчина. Дочь Рассвета вспомнила - Утонаги звали верховного посла клана Кинтаро. - Господин Кинтаро зовëт вас на поединок чести, арамукен Кай.
- Он правда жаждет отыскать подобие чести у наëмника? - Кай позволил себе усмешку. Посланники хмурили рожи: дерзость его слов оскорбляла их господина.
И лишь выдержка не позволяла им дать волю что рукам, что чувствам...
Миса смотрела во все глаза: пальцы впились в твердь подгнившей древесины оконной рамы. Сердце дрожало: как будто сейчас будет резня...
- Возможно, арамукен. А возможно господин Кинтаро дарует тебе шанс убраться восвояси и живым, если ты отступишь и уступишь.
- А не оскорбит ли честь господина Кинтаро, если "грязный наëмник" отступит и уступит?
- Страх не порочен для низших, - голос Утонаги был наполнен плохо скрываемым пренебрежением.
- Тогда передайте господину Кинтаро, что его честь меня не касается, но если он жаждет пролить собственную кровь - я дам ему того, чего он хочет. Где и когда?
- Горячие источники у Цимураги.
- Стоянка купцов? - Кай прищурился: то ли ему не нравилось место, то ли чуял подвох.
- На рассвете завтрашнего дня, арамукен. Не заставляй господина Кинтаро гнаться за тобой, словно за бешенным псом, если подашься в бега. Не спасëт.
Кай ничего не ответил.
***
На ужин был хамис и рисовые лепëшки. Отвратный запах и такой же вкус: едва вкусив отвратно приготовленные яйца в молочной смеси, Миса почуяла, как еда просится обратно.
И не только эта - решила прихватить с собой и завтрак, и вчерашний обед...
Владелец къëнкë оказался донельзя отвратным поваром и пересолил. Хорошо, что хоть рисовые лепëшки оказались покупными.
Кай не жаловался. С того самого момента, как он вернулся после разговора с посыльными, он не проронил ни слова. Миса нашла успокоение в том, что оттащила свой футон в угол. А потом резко передумала - что она, какая-то мышь, чтобы ютиться по углам? Кай наблюдал за ней без особого интереса...
Миса отчаянно нуждалась в разговоре. Ей жаждалось пожаловаться на судьбу-злодейку, но мерзкого предателя, на резко изменившуюся в настроениях знать.
Дитя Рассвета чуть не подалась порыву, лишь в последний момент осознав, кому именно она будет жаловаться.
Утешение плавало в мыслях о старшем офицере. Кинтаро отобьëт еë у этого наëмника, и вместе с верными солдатами она вернëт всë, что положено ей по праву рождения!
Особый вкус она ощущала, представляя как будет пленëн Самуро Дзин, и как уже его самого, в лохмотьях, протащат по Невольничьей Площади...
Засыпала она с надеждой, что всë это окажется пустым кошмаром, что растает с первыми лучами рыжего рассвета.
Вместо этого ей всю ночь не давали покоя мыши. Миса сжималась от одной только мысли, что одна из бурых прохвосток цапнет еë за ногу или пробежит рядом.
Вместо того они топали, словно табун цыгарских лошадей...
Утро застало еë абсолютно невыспавшейся: когда всю ночь сидевший у двери арамукен поднялся, чтобы размяться, ей в какой-то миг показалось, что еë прежнее узилище было в разы лучше комнаты этой къëнкë.
К удивлению Дочери Рассвета, у Кая отыскалась лошадь. Арамукен запрыгнул в седло: белый скакун принялся стричь ушами, приветствуя хозяина радостным ржанием.
На саму Мису животное смотрело, словно на пучок гнилой соломы.
- Я что же, потащусь пешком? - еë возмущением можно было засеять целое поле. Арамукен лишь вскинул бровь, но не предложил ей места.
Миса решила сыграть на тех же струнах, что и прежде.
- Зачем ты купил меня? И куда ведëшь?
- Разве так положено вести себя той, кого купили, словно рыбу на базаре?
- Ты ещë смеешь указывать мне, как себя вести? - Мисе захотелось прикусить язык: поняла, что начала забываться. Но остановиться было уже невозможно. - Немедля говори! Иначе...
- Иначе прикажешь казнить, верно? Три тысячи ударов бамбуковыми палками.
- Я не... - ей вдруг вспомнилось, как молили о пощаде пойманные на воровстве крестьяне. А она лëгким движением руки подписала им похожий приговор.
Откуда Кай мог об этом знать?
- Мы идëм в Яваситу, - у него был мужественный, красивый голос. Только холодный - вчера, когда он говорил с посланниками Кинтаро, в нëм было больше огня. А она как будто недостойна ничего, кроме его равнодушия. - Слышала когда-нибудь про это место?
Ещë бы она не слышала!
- Грязная дыра, откуда началось восстание черни? Где крестьяне, не принимая милости Дочери Рассвета, решили укусить руку, что их кормит?
- Вот как? - выглядело так, что Каю было что ответить. Но он не спешил: слова берëг, словно последнюю монету.
- Именно так и никак иначе! Из-за них ты сейчас тащишь меня, словно воровку, как пленницу от родового поместья!
Ещë ей хотелось добавить, что от слуг, сладости мëда и нежности постелей, но удержалась.
Арамукен всë равно не поймëт...
- В Явасите я передам тебя знатному человеку. Он заплатил за твою свободу.
- Если он заплатил за мою свободу, что же ты меня не отпустишь?
- А ты хочешь ещë раз встретиться с благодарностью бывших подданых?
Миса не хотела. Под лопаткой до сих пор жалило болью. Ей даже казалось, что на мягкости еë кожи образовался отвратительный, мерзкий струп раны.
Дорога из столица лежала через распутье Гай-Дзю. Говаривали, что сами духи распорядились, чтобы любая из дорог вела именно в столицу.
Чем дальше они отходили от города, тем меньше любопытных глаз становилось. Проезжавшие мимо купцы, путешественники и вольные солдаты даже не смотрели в сторону Мисы.
Их равнодушие било не хуже самозабвенных насмешек. Ей жаждалось спросить - с каждого и у каждого: да как они смеют? Но вместо этого сбивала плохо обутые ноги о камень дороги...
Стоянка купцов полнилась голосами. Вереница телег стояла вокруг Хитрой Крысы. Бронзовое, успевшее позеленеть изваяние держало нос по ветру, а суеверные и пьяные торгаши спешили обтереть рукава о хвост - на удачу будущих сделок. Когда отец был жив, он рассказывал, что купля-продажа здесь осуществляется ещë до того, как купцы въедут в столицу.
Завывал ветер, гоняя золотые листья плакучниц, а Мисе на миг представилось, что это торжественный глас самой торговли.
Она бы с радостью окунулась в теплоту горячих источников, если бы те не были едва ли не до отказа забиты мужчинами.
Пьян , ругань, запах сакэ.
Купцы драли глотки, словно соревновались в этом с орущими ишаками из наспех сколоченных стойл.
- Арамукен. Ты всë таки появился, - Утонаги подал голос из всеобщей толпы. Миса удивилась: ещë мгновение назад она ни за что бы не выцепила его взглядом, а теперь он выделялся на фоне остальных.
Оружием, одеянием, статью.
- Господин Кинтаро лишился голоса? Он всегда посылает говорить за него?
Утонаги разве что чудом не взорвался. Перебранка заглушила общий говор - споры купцов сошли на нет, уступив месту воинскому гневу.
- Тебе повезло, грязный наëмник, что мой Господин бросил тебе вызов, а я не посмею отнять у него честь лишить тебя головы!
- Так он покажется? - Кай в насмешках начал терять терпение.
Миса следила за происходящим во все глаза.
На миг ей показалось хорошей мыслью запрыгнуть на лошадь арамукена и пуститься на ней в галоп.
Если бы она ещë знала, как это сделать.
Дочь Рассвета взяла уздечку и тут же ощутила на себе теплоту липкого касания.
Девочке, остановившей еë от глупости было, наверно, лет семь или восемь: Миса плохо определяла возраст детей.
- Тебе чего?
- Не надо убегать. На рассвете волки. Мы ехали, а там в канаве...
Миса нахмурилась: призрачность свободы не стоила того, чтобы угодить на завтрак к стае волков.
И что, если вдруг Кинтаро победит?
Объятая пламенем собственного воображения, она представила, как арамукен падает в грязь, выронив клинок. А в торжестве нехитрых зрителей и возгласах купцов, Кинтаро подходит к ней с гордо поднятой головой.
И преклоняет колено.
На душе сразу же стало теплее несмотря на утренний, злой ветер. Сами боги послали ей девчонку, чтобы она не успела натворить глупостей.
- Как тебя зову... - Миса не договорила. Малышка, только схватившая еë за руку, как сквозь землю провалилась - будто и не было.
По спине Дочери Рассвета пробежал неприятный, жуткий холодок.
Она услышала мягкий шелест вынимаего из ножен клинка и тот же миг оглянулась: перепалка мужчин закончилась. Утонаги и сопровождающие испарились, словно взяли пример с остановившей еë девчонки.
Напртив Кая, обнажив клинок, стоял Кинтаро...
Глава 3
Над горячими источниками застыл предательский миг тишины. Смолкли купцы, уняла свою звенящую речь сама Торговля. Даже упрямые ишаки решили отдать дань почестей грядущему сражению.
Миса смотрела во все глаза. Прежде она считала подобное зрелище уделом варваров - что может быть хорошего в мальчишечьей драке?
Будь при них палки или клинки - без разницы. Еë не прельщала грубость жестокости.
Сейчас же напротив: взгляд Дочери Рассвета боялся упустить хоть малейшую деталь схватки.
Что Кай, что Кинтаро словно преобразились. С обоих слетел пустой налëт недавней напыщенности: в воздухе запахло напряжением. Мисе казалось, что она видит, как вздулись готовые к бою мышцы мужчин, и она даже не знала, чьей сейчас жаждет победы.
Время слов прошло - пробил час стали.
Кай выхватил рамуку из ножен: по лезвию клинка заплясали крохотные, синие молнии. Но Кинтаро атаковал первым...
Они сошлись в бою, словно мечтали о нëм с самого рождения. Миса не знала ни стоек, ни боевых терминов: искала им имена в глубинах собственного подсознания.
Кинтаро был нахрапист и дерзок, словно рвущийся на свободу жеребец. Атака, уворот, ещë одна атака.
Кай был ему полной противоположностью. Яростный внутри, словно гроза, он оказался текуч, словно поток. Плавные движения, мягкость шагов - Миса, представлявшая дуэли прежде сворой двух бешенно орущих обезьян, теперь видела в битве красоту боевого танца.
Сталь говорила за мужчин.
Отступи, прочь, отдай - звенел клинок Кинтаро. Рамука насмехалась над противнецей колкими, дерзкими ответами.
А после словно грянул гром...
Миса запомнила лишь как моргнула. Всего лишь секунда, ничтожный миг - а твëрдо стоявший на ногах Кинтаро вдруг начал заваливаться набок.
Ветер встрепенул надрез одежды, обнажая красную, набухающую каплями крови полосу раны. Дитя Рассвета испуганно выдохнула, вскинув руки к лицу.
Кай стоял спиной к Старшему Офицеру, словно изваяние застыв в боевой стойке.
- Господин Кинтаро! Господин Кинтаро ранен! Лекаря! - тишину разорвал Утонаги: старик бросился к господину, словно к родному сыну. Охрана безмолвно сделала шаг по направлению к Каю, ладони легли на рукояти.
- Нет! - хрипло приказал им Кинтаро, вытянув руку. Боль терзала его, заставив зажать рану ладонями, но он всë одно нашëл в себе силы. - Это поединок чести! Оставьте его!
- Мы решили вопрос, господин Кинтаро? - голос Кая звучал, словно молния, предвестница грома. Арамукен резким взмахом провернул клинок в руках, стряхнув кровь прямо в примятую, свежую траву.
- Можешь идти, арамукен. Но знай, что ни я, ни боги не смиряться с этим!
- Боги оказались не милосердны к тебе в этом бою. А я напротив. Помни об этом, - Кай ловким движением вогнал рамуку в поясные ножны и сразу же направился к Мисе.
Ошарашенная Дочь Рассвета не смела сказать ему ни слова, когда он запрыгнул в седло - и велел идти ей вперëд...
***
Миса украдкой поглядывала на восседающего на коне воина. Она не могла объяснить себе самой, но в нëм было нечто притягательное. Его черты лица, россыпь вчерашней щетины, равнодушный прищур глаз. Одна лишь мысль, что ей нравится его манера держаться в седле приводила девушку в ступор.
Словно огнëм пылали щëки, но она бы ни за что в жизни ему в этом не призналась.
То и дело она оглядывалась - словно таила надежду, что Старший Офицер изменит собственному слову и запятнает честь преследованием.
В конце концов, что такое его честь - и как ничтожна она по сравнению с еë свободой?
А ещë Миса боялась признаться самой себе, что еë бросает в дрожь страх увидеть ту самую канаву, телегу и брошенное, истерзанное волками тело несчастного торговца.
С ней арамукен: наëмник еë защитит - но даже это знание не приносило Дочери Рассвета покоя.
- Почему... почему ты его не убил?
Поединки мужчин на еë слуху редко заканчивались тем, что противники расходились и шли дальше каждый своей дорогой. Звон клинков почти всегда значил лишь смерть, а кровь смывала с обиды с белоснежных одеяний чести.
- Ты хотела бы, чтобы я его убил? - он не сразу, лишь парой мгновений спустя решился на ответ. Острый взгляд Кая пронзил Мису и ей как будто стало холодно.
- Н-нет... Нет.
- Эта земля познала достаточно крови. Я не убиваю без причины.
- Но он вызвал тебя на поединок чести!
- Это достаточная причина, чтобы убивать?
Ей вновь стало холодно. Настолько, что она обняла саму себя руками. Миса не знала ответа на его вопрос: всë, чему еë учили прежде, говорило об обратном.
- Ты оставил его в живых. Старший Офицер посчитает это позором на имени своего клана.
- Мне нет дела ни до его клана, ни до чужого позора, - он вновь устремил взор на дорогу. Он казался Мисе до обманчивого безмятежным.
- Он бросится за тобой в погоню. Он же сказал, - проговорила девушка и чуть не прикусила язык: не сама ли она жаждет, чтобы именно так и произошло?
- Он ранен. И если ты говоришь, будто честь для него не звучит пустым звуком - не отправит за нами вслед своих стражей.
Миса выдохнула. Кинтаро вряд ли опустится до подобного - но вот господин Утонаги может и принять это пятно на себя.
Старику совершенно нечего терять...
- Ты сказал, что не убиваешь без причины. А какая причина нужна? - Дочь Рассвета подняла на Кая взор и в этот раз уже он сам не нашëлся, что ответить.
На миг ей даже показалось, что он побледнел. Где-то внутри пробудился сладостный яд укоров: неужели она отыскала его слабое место? И теперь была готова язвить туда до последнего.
- А что...
- Тихо, - шикнул он вдруг на неë. Не привыкшая к чужим указам, Миса разозлилась лишь после того, как подчинилась: да как он только посмел?
Но она быстро поняла что к чему: арамукен напрягся - что-то не давало ему покоя.
Шелест листвы заставил девушку нехотя обернуться: только ради того, чтобы она увидела выскочивший прямо на неë ужас...
***
Ужас достигал полутора метров в холке. Узкий разрез хищных, зелëных глаз взирал на Мису, как на законную добычу. С пасти чудища капала мутная, липкая слюна: обнажëнные клыки походили на россыпь кинжалов.
Черная шерсть, могучие лапы, вскинутый к небесам хвост. Ушей коснулся пробирающий до самых костей вой: Мисе показалось, что от страха у неë затряслись даже зубы.
Те самые волки, о которых говорила девчонка меньше всего походили на простых серых прохвостов.
Нечто более жуткое.
Хищник разинул пасть и Миса словно заглянула в глаза собственной смерти. Страх толкнул еë сделать шаг назад: девушка в тот же миг оступилась и, зажмурившись, сжалась в комок.
На неë брызнуло чем-то до отвратного горячим - она посмела открыть глаза лишь после тягучего, длящегося словно целуювечность мгновения.
Вой сменился обиженным скулежом. Припавшее на передние лапы чудище нехотя отступало, перед возникшим прямо перед ней арамукеном. С чëрной шерсти стекала кровь: Миса успела представить, как Кай спрыгнул с лошади, уже налету выхватив рамуку.
Дочь Рассвета проняло до мурашек: кажется, сейчас она увидит достаточную для него причину убивать.
Волк отступил ещë на шаг, прежде чем набрался смелости бросится в очередную атаку. Кай встретил его широким замахом - в разряженном воздухе затрещали искры молний, пляшущие по обнажëнному лезвию.
Клинок вспорол чудищу бок, а Миса поняла - то горячее, что обагрило еë парой мгновений назад - мерзкая кровь чудовища.
Волк обмякшей тушей рухнул у самых ног арамукена: но тот и не думал прятать клинка в ножны. Ещë двое чëрных, стремительных словно тени, тварей жаждали воздать ему за павшего собрата.
Миса и сама не поняла, как оказалась на ногах. Она вдруг ощутила лишь одно - желание быть как можно дальше отсюда. Ноги понесли еë сами.
Из груди вырывалось хриплое дыхание, а Дочери Рассвета не хватало воздуха. Самозабвенно, боясь обернуться, она бросилась с дороги прямиком в чащу леса, лишь слыша, как заржал вставший на дыбы за еë спиной конь.
Страх злым демоном восседал на еë плече. Бесновался, плясал, опьяняюще шептал, что это - конец. Арамукена загрызут, а она сама теперь просто дичь. Обречëнный, пытающийся убежать от смерти заяц.
Впереди девчонки бежало отрицание: всë не может закончиться вот так! Она правительница, она Дитя Рассвета, она даже не успела познать прелестей первого поцелуя и любви!
Ветви деревьев, будто тая надежды привести перепуганную девчонку в чувство, больно хлестали еë по лицу. Иные, напротив, словно заодно с волками, цеплялись за платье, норовили ухватить корягой за ноги, сунутьпод них не к месту торчащий корень.
В вое ветра, клацаньи когтей по камням инадсадном дыхании за спиной она слышала лишь одно - дьявольский самодовольный гогот Самуро Дзина...
Загнанным зверем, Миса споткнулась. Земля оказалась беспощадна к Дочери Рассвета - в миг пульсирующей болью застонала лодыжка. Она развернулась, пытаясь встать, но ноги оказались ей неподвластны: она падала вновь и вновь.
Ей казалось, будто она промчалась весь путь отсюда и вновь до горячих источников, а оказалось - не было даже сотни метров. Чудище, сбавившее шаг после еë падения, медленно приближалось: оно было больше и злее сородичей.
В один прыжок оно настигло еë: Миса ощутила на себе зловонный дух свалявшейся засаленной шерсти и горячее дыхание голодного зверя.
Отчаяние застыло в еë глотке предсмертным криком. И тут чудище сшибло с ног налетевшим потоком ветра.
Кай с обнажëнным клинком стоял чуть поодаль. Вскинув рамуку наизготовку, он отвечал зверю тем же: сверлил озлобленным, жадным до крови взглядом.
Там, в поединке чести, арамукен знал о своей победе. Он играл с Кинтаро, потакая его глупому желанию выделиться - и утолил горечь его оскорблений своей победой.
Здесь и сейчас было иначе.
Напротив него стояла тварь, словно явившаяся из самых недр Преисподней.
Демон во плоти.
Зверь ждал недолго: решив оставить Мису "на сладкое", стрелой метнулся к арамукену. Замолотили по воздуху когтистые лапы в слепой надежде достать прыткого мечника - и достали.
Дитя Рассвета испуганно вскрикнула, когда первый удар сшиб Кая с ног, второй лишил его клинка, а третий должен был перебить глотку.
В ужасе она зажмурилась, отвернулась - прежде видевшая смерть казнимых на невольничьей площади, она вдруг испугалась этой грязной, почти бесчестной гибели.
Волк взвыл, но далеко не победным стоном - лапа, что должна была оборвать жизнь Кая стала меньше. Наëмник отчаянно стискивал в ладони короткую чоару: острый обрядный клин.
Оружие последнего шанса.
Не теряя и секунды, арамукен рванул в последнюю, почти самоубийственную атаку. Поднырнул под чудище: клыки лязгнули в каких-то жалких ши от его головы, а после, пружинисто выпрямив ноги, вогнул чоару прямиком в горло хищного зверя.
Тот, кажется, успел перед смертью удивиться...
Кай встал на ноги: Миса видела, как он хорохорился. Или храбрился. С разодранного в клочья рукава ручьëм бежала кровь: он шëл к девушке, словно воин Преисподней, жаждущий забрать еë душу.
Безмолвно, тяжко, отчуждëнно.
А через мгновение без сил рухнул наземь...
***
Меньше всего маленькая Миса любила уроки у-дъë - противного, отвратного искусства врачевания. Лекари для неë всегда были людьми в себе: отвары, зелья и мерзость того, из чего их было положено варить.
А ещë больше она не понимала, зачем это нужно ей - где это видано, чтобы сама Дитя Рассвета спешила врачевать? На кой же тогда нужны лекари?
Но отец был непреклонен и выписал ей из страны конского молока старуху Сарнай. Необъятная, испещрëнная морщинами, увитая сединами, она напомтнала остроглазого паука-приживалу. И столь же неистова плела шерстянную сеть из разноцветных клубков.
Она не понравилась девочке, девочка не понравилась ей: в их взаимности было что-то до притягательного волшебное, непонятное и невообразимое.
Миса желала старухе пакостей и была сама не прочь подговорить мелких служек подсунуть ей крысу в ночной горшок. Но не на шутку заволновалась, когда та занемогла.
Чуждая болезнь почти чужого ей человека протянула к ней отвратные лапы, обещая потерю.
Так девочка узнала: временами можно утратить даже то, что тебе противно - и горько о том сожалеть. Младшие служки были страшно удивлены резкой перемене юной госпожи: Дитя Рассвета отправила их на поиски цветов, кореньев и диковинных листьев.
Присматривая за умирающей старухой вместе с остальными лекарями, она сама не знала, зачем это делала. Зачем подносила к жадным до влаги губам чашу с водой, зачем самозабвенно разминала сухие листья отвара в вязкую кашицу, десятки, а может и сотни тысяч прочих зачем.
Строгая Сарнай молчала еë стараниям - лишь став старше, Миса поняла, что отчаянно ждала лишь еë похвалы, но так и не дождалась: на девятнадцатый день хворь забрала старуху, оставив Мису с пустотой внутри.
Миса росла, пытаясь то ли забыть, то ли забить эту пустоту тягучими часами игр, раздолья и пустых празднеств. Второго учителя у-дъë отец ей выписывать не стал, словно решив, что она уже знает достаточно.
Миса не раз хотела попросить его о том, но всякий раз отступала: пустота молчала, зачем же теребить непонятные раны пустой суетой?
А ещë она испугалась свежих, ранее неведомых ей чувств: помесь ненависти и заботы, на которые способна лишь женщина.
Сейчас та самая пустота вновь подала голос, заставив склониться над арамукеном.
Чудище, голодный зверь, пав от руки наëмника, лохматой тушей лежало поодаль. Вожак пал и его младшие собратья растворились - словно их никогда и не было, и лишь тяжкий, застывший в воздухе звериный дух говорил об обратном.
Дочь Рассвета старалась не смотреть в ту сторону: страх шептал, что если закрыть глаза на ужасы - они пройдут мимо. Или, как минимум, на это можно надеяться.
Миса вздрогнула, когда еë плеча коснулось мягкость дыхания: на этот раз тëплая, отчего-то приятная.
За спиной храпел, стриг ушами и ждал своего хозяина конь Кая. А ей-то думалось, он давно бежал прочь, ища спасения..
Бежать прочь.
Мысль ей нравилась. Запрыгнуть в седло: прямо как собиралась тогда, но горячих источниках, да помешали...
Конь всхрапнул, словно давая понять: вздумай она подобную нелепость, и он скинет непрошенную наездницу наземь.
У арамукена было изранено плечо. Его тело изнывало - от лихорадки, боли и усталости, а потому требовала сна.
Жуткий зверь решил соответствовать званию - и оставил на плече жуткие раны. К своему удивлению Миса, оглядывая их, услыхала суровый голос Сарнай.
Старуха ругалась за непонятливость, нерасторопность и общую никчëмность: лишь старая лекарь смела говорить с Мисой таким тоном, такими словами.
- Нужен отвар. Раны обработать дойзе - посмотри в бурдюках. Не бывает ни мужчины, ни всадника, что ходит без дойзë!
Миса проверила: конь следил за ней взглядом, ожидая подвоха, но та лишь не без труда выудила пробку из походного меха. Отвратный, сивушно-алкогольный аромат ударил ей в ноздри, заставил попятиться. Она слышала, что солдатам чужды и не по карману напитки истинного блаженства, и взамен они баловались этим. Неужели эту гадость можно пить?
- Только края раны! И перевяжи! Видишь, как льëт кровь?
Миса попыталась отодрать подол платья: в романах, что пели сказители, это всегда давалось легко. Арамукен, словно назло ей, отыскал крепкую одëжку: помогла лишь выпавшая из рук Кая чоара.
Рукоять всë ещë хранила тепло его ладоней: Миса поймала себя на желании сохранить его подольше, но голос быашей наставницы не давал ей покоя.
Надрез, и ткань под отчаянным напором Дочери Рассвета затрещала, быстро обращаясь в перевязку.
- Теперь нужен отвар из цаяру. Помнишь, что такое цаяру?
Миса помнила - безумной красоты цветок, цветущий в самых глубинах леса...
Глава 4
Отец возил Мису взглянуть на бескрайние просторы, на грязно-белесые степи, на Акасимовы топи. Трава лежала словно ржавчина на благородной стали - столь же цветастая, столь же ползучая. Лужами казались мутные трясины, окружëнные кривым, извилистом валежником бобровых запруд.
И тем странней казались целые поля, сплошь усеянные алыми, словно сама кровь, цветами.
Воины звали эти цветы цаяру.
Памятная битва.
Отец с каким-то непонятным юной девчонкн придыханием рассказывал о оазвернувшемся здесь десятки лет назад сражении. Подлость схлестнулась с честью: и последняя вышла победительницей. А души воинов обратились цветами: дабы путники помнили о принесëнной ими жертве.
Дороги усыпались россыпью алых лепестков, словно истинными брызгами крови. Мисе нравилось смотреть, как тогда ещë юный Кинтаро, совсем мальчишка, на коне ворвался в цветополье и привëз ей самую красивейшую, с его слов, цаяру.
В Акасимовых топях найти цаяру было проще простого, но за их пределами - лишь у бродячих торговцев. Дорого платили за него местные тканекрасы: и не спроста. Самые лучшие, крепкие, воинские рубахи выходили из этого окраса...
А ещë отвар из цветка возвращал силы: как минимум, так говорила Сарнай.
Миса пробиралась сквозь заросли, не уставая задавать себе вопрос - что она делает? И зачем?
Чем дальше она отходила от оставленного ей арамукена, тем сильнее крепли сомнения.
И страхи: что она будет делать, если одна из тех тварей возжелает вернуться? Чоара, которую она прихватила с собой, давала даже не надежду - призрак надежды.
- С таким ножом по грибы не ходят.
Знакомый голос разогнал мрак вязких, маслянистых мыслей. Миса не сразу поняла, откуда он звучал, лишь мгновение спустя догадалась поднять голову.
Та самая девчонка, что у горячих источников.
- Т-Ты... ты откуда здесь взялась? - у подозрений Мисы оказался не самый приятный вкус.
- А мы сразу же за вами выехали с папой, - ответ малышки был переполнен детской непосредственностью. Словно еë ответ оправдывал абсолютно всë. - А ещë мы услышали как завыли волки. И папа приказал мне бежать в лес.
- Одной? В лес? - Миса ещë хотела недоверчиво спросить "от волков?", но промолчала.
- Да. Он сказал, что спрячет телегу и укроет осла, а потом найдëт меня.
Миса почувствовала негодование - какие ценности могут быть дороже собственного дитя?
- И давно ты там сидишь?
Малышка покачала головой. А ведь и в самом деле: так ли много прошло времени с того, как они повстречались с лохматыми жутями?
- Тебя как зовут? Меня Ханако.
- А меня Миса, - у девушки вырвалось само. Ей стало стыдно и удивительно: всего ничего минуло с еë свержения, а рна уже начала забывать этикет. Разве так должно вести себя Дочери Рассвета?
Молчал внутренний голос наставницы, но Миса распрямилась: словно у неë был второй шанс представиться.
- Я - Дочь Рассвета, дитя! Не бойся...
- А я и не боюсь, - девочка непринужденно болтала ногами в воздухе. Мису бы в своë время высекли за такое своеволие. - Но у твоего папы странное имя. Рассвет. Не местный.
Миса поперхнулась от негодования и обиды - эта дряная девчонка что, издевается над ней? Ей стоило немалых усилий унять саму себя.
- Ты что же, не знаешь, кто такая Дочь Рассвета?
- Нет, госпожа, - Ханако вдруг погрустнела, опустив голову с еë строгости. Теперь Мисе уже стало стыдно.
Она годами восседала в своëм дворце, не показываясь народу. Наверно, неудивительно, что дочь торговца из провинции попросту никогда о ней не слышала.
- Ладно... Ладно, Ханако. Не обижайся. Я... - желание предложить помощь в поисках отца боролось с двумя другими: а как же Кай? И что она, в конце концов, совсем утратило последнее достоинство - бегать по лесу в поисках какого-то торговца?
Сарнай рявкнула из недр сознания, что она, впервую очередь, женщина - а уже потом чсë остальное. Но еë мысленную тираду вновьпрервала Ханако.
- А ты что здесь делаешь?
- Мне нужен цветок. Ты, наверно, о таком не слышала. Цаяру.
- Памятный цветок? - Ханако словно побледнела. - Мне о нëм сказывал брат. Он красивый. И красный. Я вижу отсюда полянку, где они цветут. Во-о-он там, - девчонка ловко вскочила на ветвь: женское естество дëрнуло Мису, когда малышка чуть не соскользнула ногой.
Маленький, пухлый пальчик указал чуть дальше. Ханако не обошлась без уточнений.
- Там ещë ручей есть. И дерево, видишь ствол? На него иди.
Многовековой дуб и в самом деле возносился над остальными деревьями и задорно шелестел листьями на ветру.
- С-Спасибо. А ты... не хочешь пойти со мной? - Миса едва ли не с корнем вырывала из себя эти слова. Несмелые и необдуманные - что она будет делать, если девчонка вдруг согласится? Только чужого ребëнка ей сейчас для забот и не хватает...
- Я бы хотела, - Ханако изобразила грусть, на которую способны только дети, - но отец велел ждать его. Вдруг он придëт, а меня тут нет?
Миса лишь сотню шагов спустя задумалась над тем, что сказала девчонка. А что, если отец Ханако не явится? Если убежавшие волки не исчезли прочь, а попросту решили довольствоваться куда более безобидной жертвой?
А она оставила еë там одну...
Миса пообещала самой себе, что обязательно заглянет за малышкой на обратном пути. И найдëт слова, чтобы уговорить еë спуститься...
***
Дуб оказался вредным обманщиком. Необъятно огромный, казалось, до него подать рукой - но Мисе казалось, что она шагает уже второй час, а он и не близко.
Но вскоре зажурчал ручей, о котором говорила Ханако: это придало Дочери Рассвета сил.
Она оглянулась, поймав себя на мысли, что девчонка сидела не так уж высоко, чтобы сквозь листву разглядеть эту полянку. Сердце колотилось от дерзкой мысли, что она лесной дух из сказок.
Знать бы ещë из каких - тех, что светят путникам дорогу, или из тех, которые стремятся затащить их в топкие трясины?
Стоило ей ступить на поляну, как ушей коснулся навязчивый, возмущëнный гомон манасу - клëнов, известных за болотный цвет листвы.
До беспамятства яркими, почти чуждыми местному пейзажу казались цветущие россыпью цаяру. Каменистой насыпью высилась покосившаяся, могильная стелла. Влага красила камень зеленью мха, но дивный, сладкий цветочный аромат перебивал - что дух слежавшейся травы, что нечаянную печаль.
Миса хлопнула в ладоши, закрыв глаза и отвесив поклон. Будь ты хоть трижды Дочь Рассвета, но уважай покой мëртвых.
Над цаяру задорно жужжали пчëлы-трудяги. Одна из них едва не цапнула девушку за нежнуюкожу ладони, да в последний миг решила, что та того не стоит.
Миса даже не знала, следует ли ей чувствовать обиду за подобное.
Журчанье ручья и солнечный свет, пробивавшийся лучами надежды сквозь кроны деревьев придали ей уверенности. Ополоснув лицо в холодной воде, Дитя Рассвета сделала несколько приятных глотков - словно заново родилась.
Обратный путь занял куда меньше времени: то ои она приноровилась к местным чащобам, то ли в прошлый раз ей мешала простая усталость.
И почти в последний миг вспомнила, что собиралась заглянуть, проведать Ханако. Всë происходящее казалось ей лихорадочным сном: из правительницы в узницы, а теперь в спутницу арамукена. О таком не ведал ни один сказитель - а потому ей не верилось самой.
Во сне отдаются на откуп происходящему - сколь бы тот ни был кошмарен. И Миса решила следовать этому правилу.
Дерево, на ветвях которого гордо восседала Ханако, пустовало - кажется, девочка не зря столь отчаянно ждала и верила в своего отца. Миса закусилу губу: где-то в потаëнных надеждах, она ждала того же самого от Кинтаро.
Пусть раненный, но бросился бы за ней в погоню. Вслед за облегчением принятия последовала горечь обиды - от одиночества и ненужности.
Тяжко осознавать, что вся та нежность, любовь и улыбки, окружавшие годами, оказались всего лишь ширмой страха. Еë опасались и боялись расстроить лишь за обладание властью. Но стоило их утратить - и столь же самозабвенно знать пожелала втоптать еë в грязь...
Арамукен так и не проснулся. Миса глянула на солнце, тая невесть откуда взявшиеся надежды узнать по нему время. Увы, знания приходят сами и в нужной момент лишь в отраве добрых сказок.
Выдохнула: в горле пересохло, а дюжий голод засосал под ложечкой - Дочери Рассвета казалось, что после пережитого она позабудет про еду и сон на дни, если не недели.
А хватило всего на несколько часов.
Сарнай была умела для лекарки. Во всëм - разведении костра в лесу, плетении соломенных кукол...
Миса долго сопротивлялась, когда еë этому учили - и сейчас не испытывала никакой благодарности. Для чего она вообще старается?
Бобры недобро смотрели, как она забирает тонкий, сухой валежник. Под их взглядами Мисе казалось, что она ворует у них безопасность...
В сумках мечника отыскался кремень для розжига. Дитя Рассвета закусила губу, несколько раз в своей неловкости содрав кожу рук: но костëр вспыхнул.
Увидь его Сарнай - решилась бы лишиться глаз, дабы не зреть такое убожество, но на взгляд Мисы у неë получилось если не абсолютнг, то идеально.
Варево замутилось в котелке, задорно булькая и окрашиваясь в цвет нежного, летнего рассвета. Уж в чëм, в чëм, а в распознавании цвета Мисе попросту не было равных...
Влить отвар в арамукена оказалось той ещë задачкой. Мисе думалось, она лешко сможет положить его голову себе на колени, напоить из чашы. Но Кай весил словно сама небесная твердь.
Когда у Мисы получилось, солнце заспешило за горизонт. Лениво, словно проснувшийся по утру крестьянин, оно тащило за собой яркое, ночное покрывало, полное россыпи звëзд.
Дочь Рассвета чувствовала лишь усталость. Подкидывая в костерок сухие ветви, она пыталась пересилить подступающий сон. Последний штурмовал бастионы сознания, соблазняя лаской незримых подушек и приятным теплом несуществующих одеял. И хоть на миг, но обещал вернуть еë в плен сладостных иллюзий о прошлом.
Страх был этим недоволен. Отчаянным и злым бесом он пихал девушку за миг до того, как она окончательно проваливалась в сон. А вдруг, волки? А вдруг, Кинтаро решит поступиться честью иприедет за ней - до смертного обидно будет проспать подобное. А потому она вслушивалась в музыку ночи, боясь услышать цокот звериных когтей и надеясь на ритм конного марша.
Ни того, ни другого не было...
Набравшись сил, она поднялась, осмотрела арамукена: спящему ему отчаянно чего-то не хватало. Лишь минутами позже Миса поняла - при нëм нет рамуки. Зверь ведь тогда сшиб его с ног, выбил оружие из рук. Память тотчас же указала ей, где это было.
Миса боялась клинков с самого раннего детства. Отец не раз обнажал свой меч, а ей казалось, что в ножнах живут истинные демоны.
Дурманящие разум яростью и жаждущие людской крови: никто не вытаскивал оружие мудростей ради.
Однажды она даже набралась смелости: пересилить себя было подобно смерти, а ей удалось. Схватилась за оплетëную рукоять, ощутила на коже мягкое касание ласимовых шнуров
Спасибо за чтение
Вернуться к книге