Дорогами прошлых жизней

Пролог

Геркуланум, Римская империя 79 г. н. э.

Черное облако вулканического пепла, извергнутого Везувием, уносило ветром все дальше от города. Кажется, боги смилостивились над жителями Геркуланума, но люди не верили, что все закончилось. Они спешили покинуть город, раскинувшийся на берегу живописного залива. Дорогу перегородили многочисленные повозки, в которых граждане пытались увезти как можно больше. Аретийские чаши и кувшины, отрезы шелка и хлопка были свалены в кучу вместе с амфорами, полными вина и оливкового масла. Звенели сложенные в мешочки монеты и драгоценности. Один патриций пытался вывести беломраморную статую Вакха. Вечно веселый бог улыбался, несмотря на то, что потерял виноградную кисть вместе с кистью руки. В руках осталась лишь пустая чаша.

Квинт ощущал себя рыбой, что плыла против течения. Он стремился туда, откуда другие бежали в страхе. С трудом, помогая себе локтями, он протиснулся внутрь. Слева от городских ворот заметил нищего. Старик, всю одежду которого составляла набедренная повязка и кусок ткани, накинутый на плечи, смотрел незрячими глазами на восток. Беззвучно шевелил губами и вдруг воскликнул так громко, что лошадь дернулась и едва не перевернула повозку.

– Солнце померкнет, и тьма падет на город. Не станет ни патрициев, ни плебеев, ни рабов. Перед лицом вечности все равны.

Квинт не верил предсказателям, пусть даже они прибыли из самой Этрурии, что издревле славилась ими. Он и богам приносил жертвы по необходимости, поскольку этого требовали традиции и отец, который не начинал ни одно новое дело, не заручившись поддержкой высших сил. Но на мгновение молодой мужчина ощутил, как волосы на руках и затылке встали дыбом. Кожа покрылась мурашками. Он поспешил уйти как можно дальше, не желая поддаваться панике. И все же страх уже проник в его сердце, отравил кровь, заставил чаще поднимать голову и прислушиваться к звукам, что доносились с востока.

Здесь, в городе, дышать было легче, чем на подступах к нему. Кое-где еще кружил пепел в воздухе, но под ногами виднелись лишь булыжники, истоптанные сотнями или тысячами ног. Казалось, самое страшное позади. Везувий уже не шумел. Не слышалось грохота падения камней. Лишь тихий низкий гул напоминал о том, что еще не конец. Исполин, пробудивший впервые за восемьсот лет, не желал так быстро успокаиваться.

Квинт дважды свернул направо, прошел мимо пекарни. От рынка доносились звуки разбитой посуды, брань и мольбы о помощи, громкий смех и плач. Надрывно кричал осел. Протяжно выла собака. Мимо, не боясь, пробежала крыса. Она тоже спешила покинуть город.

Квинт не думал об обязанностях тессерария[1]. Пусть другие наводят порядок, если переживут эту ночь. Он свой долг исполнил, когда предупредил горожан и помог им покинуть город. Ушел бы вместе с ними, если бы кто-то в толпе не обмолвился о том, что жена сенатора Секста осталась на вилле.

Тессерарий не поверил. Ей первой он отправил записку еще утром, когда заметил первое облако пепла, и не получил ответ. Значит, Эмилия уехала вместе с мужем и детьми в Рим, как и обещала накануне.

Квинт убеждал себя в том, что горожанин ошибся, и все же не шел, а бежал. Должен был собственными глазами увидеть пустое поместье, потому что никто точно не мог сказать, как много людей выехали из Геркуланума, была ли Эмилия в их числе. Каждый думал о себе.

– Помоги, прошу!

Квинт обернулся на звук голоса. Старуха, годившаяся ему в бабки, тянула сморщенные руки. Рядом, цепляясь за подол ее туники, стояли двое детей лет шести. Они еще держались, но их глаза блестели от слез, а губы дрожали. Под перевернутой телегой виднелись мужские ноги в потертых сандалиях.

– Там мой сын. Помоги, Юноной заклинаю тебя!

Квинт выдохся. Он так боялся опоздать, что бежал от самых ворот и не собирался останавливаться. Хотел пройти мимо, когда почувствовал, как детская ручонка коснулась его руки. Проклиная этот день и самого себя, он остановился. Молча оттащил несколько мешков с зерном. Схватился за оглобли и приподнял повозку. Наклонил голову набок, присмотрелся и почувствовал, как к горлу подкатил поздний завтрак.

Будучи тессерарием, Квин не только составлял отчеты стражи своего подразделения, но и лично выходил патрулировать улицы города. Геркуланум, конечно, не Рим и даже не Помпеи, и все же безопасность граждан требовала немалых усилий. Он многое видел в свои двадцать восемь лет, но даже ему стало дурно. Зажмурился на мгновение, резко отпустил оглобли. Повозка с шумом упала. Хрустнули кости.

– Не смотри, – приказал, повернувшись к старухе, – ему уже ничем не поможешь. Спасай тех, кого еще можно спасти.

Спиной чувствовал взгляд несчастной женщины, но не оглянулся. Зря только время потерял, а теперь снова бежал. Дышал все тяжелее, несколько раз споткнулся и чуть не упал, но не остановился, пока не добрался до виллы Секста. Только здесь перешел на шаг, попытался выровнять дыхание, но едва ли кто-то обратил на него внимание: ни у ворот, ни за ними никого не обнаружилось. Даже раб-привратник не встретил гостя.

– Эмилия!

Квинт быстро преодолел атриум. Едва обратил внимание на грязную от пепла воду в бассейне, обожженные лепестки роз, свернувшиеся почерневшие листья. Переходил от комнаты к комнате и продолжал звать женщину, ради которой не побоялся вернуться в Геркуланум.

– Только бы тебя здесь не было, – произнес он, толкнув последнюю дверь. – Во имя Фортуны, только бы не было!

Но его надеждам не суждено было сбыться. В углу, между стеной и кроватью, притаилась молодая женщина. На ее руках и лице темнели ссадины. Голубая туника, прикрывавшая колени, была местами порвана. Подол запылился.

– Ты все же здесь! – выдохнул Квинт. Злость уступила место облегчению, но ненадолго. – Почему? Неужели Секст оставил тебя здесь?

– Мы поссорились. Он забрал детей и уехал в Рим. Сказал, что дает мне время одуматься, – женщина горько усмехнулась, пригладила рукой растрепавшиеся светлые волосы, – будто время мне поможет.

– Ничтожество! Идем. Здесь нельзя оставаться.

– Я не могу. – Она виновато улыбнулась. – Вывихнула ногу, когда бежала сюда. Скажи, все закончилось?

– Боюсь, что нет. Тучу снесло ветром, но Везувий до сих пор гремит. Слышишь?

Внутри звуки не так пугали, но одно то, что они не стихали, настораживало. Квинт не стал бы пугать Эмилию, но и обманывать не видел смысла. Сейчас не имело значения, что она подумает. Важнее было спасти ее и спастись самому.

Он наклонился и поднял женщину с пола. Как только Сексту пришло в голову оставить ее одну? Уму непостижимо.

– Оставь меня, – попросила Эмилия. Маленькая, хрупкая, беззащитная, она всегда отличалась упрямством. – Со мной тебе не выбраться.

– Без тебя нет смысла, – признался Квинт.

Сколько лет он носил в себе это горько-сладкое чувство и, наконец, сдался, уступил, но снова опоздал. Впрочем, он не собирался сдаваться. Бежать уже не было сил, но шел так быстро, как только мог. Молча прижимал к груди любимую женщину. Она обнимала его одной рукой за шею. Вторая повисла плетью. На запястье остались красные поперечные полосы. Местами кожа была содрана.

Мысль, еще более пугающая, чем шум вулкана за спиной, заставила его содрогнуться: Эмилия осталась здесь не по своей воле. Секст сделал все, чтобы она не могла выбраться из дома. Бросил ее умирать.

– За что? – спросил Квинт.

Она поняла. Опустила глаза, но не ответила.

– Я спрашиваю: за что? – крикнул он.

– Этой ночью я видела тебя во сне. Ты сидел на берегу и смотрел на закат. Солнце подсвечивало твою фигуру. Оттого казалось, что ты горишь. Мне стало страшно. Я позвала тебя, а муж услышал… Ты знаешь его. Он не нуждается в объяснениях. Если что-то решил, то переубедить его невозможно.

Квинт кивнул. Они с Эмилией никогда не были близки. Он, вхожий в дом сенатора Секста Корнелия, любовался чужой женой издалека. Читал ей стихи Валерия Катулла и Горация Флакка – не любовную лирику, а острую сатиру, которую одна она понимала. Не смел даже надеяться на взаимность. Болван! Потерял так много времени. Если бы признался, уговорил ее развестись, они могли быть счастливы.

– Я не отдам тебя ему.

– Теперь это не имеет значения, – произнесла Эмилия, глядя через его плечо.

Квинт свернул за угол, к порту. Единственной надеждой на спасение были лодки, если там хоть что-то осталось. Он не оборачивался. И так слышал нараставший шум за спиной. Тьма накрыла Геркуланум. С неба падал пепел. Обжигал кожу, опалял волосы. Запах гари мешал дышать.

– Не думай обо мне, брось, – попросила Эмилия. – Проклятие Секста настигло меня. Но я не прощу себе, если и ты погибнешь.

Квинт не ответил. Понимая, что не успеет, он плечом выбил дверь в склад с зерном. Бережно опустил женщину на золотистую пшеницу. Сел рядом. Впервые за десять лет позволил себе обнять ее. Коснулся губами светлых волос, ощутив запах цветов и вкус пепла.

– Мы будем жить, – произнес он. – Переждем эту бурю и уплывем в Рим, Африку или Испанию – куда захочешь.

Сегодня Квинт говорил так много, как, кажется, еще ни разу в жизни. Эмилия поддержала его игру. Положив голову ему на грудь, делилась мечтами о маленьком доме в окружении персиковых и миндальных деревьев, детях, чей смех будет звенеть колокольчиками, о теплых южных вечерах. Она все говорила, будто ее слова могли что-то изменить.

– Знаешь, я не боюсь умереть, – призналась Эмилия, взяла Квинта за руку и поцеловала костяшки пальцев. – Теперь не боюсь.

– Я буду рядом сейчас и всегда. Мы с тобой заслужили намного больше, чем жалкое существование в Тартаре. Клянусь, что найду тебя даже через тысячу лет, – пообещал Квинт, но его голос перекрыл грохот снаружи.

… Со склонов Везувия стекали потоки огненной лавы. Заполняли улицы до крыш, сглаживая различия между виллами патрициев и хижинами бедняков, стирая саму цивилизацию, напоминая о том, как хрупка человеческая жизнь. На Геркуланум медленно оседал пепел.

_______

[1] Тессерарий (лат.) – это младший командир и начальник караульной службы в древнеримском легионе, отвечавший за организацию караулов, смену часовых и передачу тайных паролей.

Глава 1

Санкт-Петербург, Россия, наши дни

Эрика повернулась к зеркалу левым боком, правым, одернула платье, поправила плетеный пояс. Уложив непослушные локоны, нанеся легкий макияж, снова посмотрела на свое отражение и улыбнулась. Сегодня день ее триумфа. Она столько лет шла к этому, Антон вложил так много сил, чтобы организовать выставку ее работ именно в этой галерее, что у нее просто не было права на слабость.

Кажется, все готово. Даже то, что небесно-голубое платье доставили именно сегодня, Эрика тоже посчитала хорошим знаком. Она с детства обожала этот цвет, но редко носила подобную одежду в повседневной жизни. В лесу, на пригорке или старинном русском городе, в котором последний раз дороги ремонтировались еще при советской власти, удобнее было передвигаться в брюках, а порой и резиновых сапогах. Рубашки летом, свитера и толстовки осенью и весной были неизменными спутниками молодой женщины, когда она выезжала на пленэр. Впрочем, в студии ее рабочий костюм выглядел примерно так же, разве что юбка сменяла брюки. Именно там в последние месяцы приходилось проводить значительно больше времени, чем хотелось бы. Писать порой по памяти, а не с натуры.

Порой она выбиралась в один из городских парков. Но ровные аллеи, асфальтовые дорожки, киоски с кофе не шли ни в какое сравнение с еловыми лесами, березовыми рощами, полями золотистой пшеницы или цветущими луга. Ухоженные, но слишком правильные, они теряли естественную красоту и очарование.

Эрика скучала по тем временам, когда время принадлежало только ей. Теперь она чаще выходила в свет, хотя не любила фотосессии и вечеринки, на которых приходилось общаться с незнакомыми людьми. Вынужденно посещала их. И все же подобные мероприятия давали возможность вновь почувствовать себя красивой: надеть элегантное платье, украшения, которые ей дарил муж, сменить кроссовки на туфли.

Жизнь представлялась ей чередой компромиссов. Многое приходилось принимать, поскольку изменить невозможно.

– Ты собралась?

Антон приоткрыл дверь в комнату, заглянул, но не стал заходить внутрь. Он успел надеть любимый костюм-тройку, новые кожаные туфли и уже минут пятнадцать мерил шагами узкий длинный коридор. Эрика слышала стук каблуков по паркету. Видимо, терпение мужчины лопнуло, он решил поторопить ее.

– Сколько еще?

– Я готова, – улыбнулась она.

– Летнее платье, по-твоему, подходит для открытия выставки зимой?

– Оно не летнее, а демисезонное. Почти. Есть ли разница, какое сейчас время года? Мы быстро доедем. Я не успею замерзнуть.

– А пробки рассосутся сами собой, – добавил муж.

– Не преувеличивай. Отсюда до галереи рукой подать.

– Да, если смотреть на нее из окна квартиры и витать в облаках.

Антон открыл шкаф, бегло осмотрел наряды жены. Наконец, вытащил синий хлопковый комбинезон. Бросил его на кровать.

– Переоденься. И поторопись. Нам еще гостей встречать.

– Зачем? Я выбрала это платье и поеду в нем.

– Важно произвести правильное первое впечатление. Ты должна выглядеть уверенной в себе женщиной, а не удивленной… студенткой.

Эрика вздохнула, но промолчала. Не устраивать же скандал из-за одежды. Кому-то надо уступать. Почему бы не ей? Она быстро переоделась. Сменила маленькую серебристую сумочку на черный клатч. Не глядя в зеркало, вышла.

В этом костюме она не чувствовала себя увереннее. Напротив, ощущала себя школьницей, которую учитель отчитал при всем классе за невыученный урок. О том, как она выглядела со стороны, оставалось только догадываться. Но Антон был доволен.

Муж подал ей норковое манто, длинные по локоть, кожаные перчатки, которые совсем не грели, распахнул дверь сначала квартиры, а после черного седана бизнес-класса. Повернул ключ зажигания и мягко вырулил с парковки.

Эрика сидела позади. Листала папку, в которой были собраны фотографии нескольких десятков видных жителей города, приглашенных на выставку. Антон специально сделал подборку, чтобы жена случайно не перепутала гостей или не сказала кому-то что-то лишнее. С влиятельными людьми приходилось считаться, даже если они не отличались тактичность и ничего не смыслили в искусстве.

Эрика вздохнула, посмотрела на мужа. Они были слишком разными. Антон не терялся в обществе. Всегда знал, как действовать, что и кому ответить. У него имелся план на все случаи жизни и несколько запасных планов. Он не шел на конфликты открыто, но и обиды не прощал.

Голубоглазый блондин умел произвести впечатление на женщин, хотя не интересовался ими, будучи женатым человеком. Подруги и знакомые провожали его многозначительными взглядами и завидовали его избраннице. Мужчины прислушивались к нему. Эрика восхищалась им как всякая влюбленная женщина.

Деловые обеды, на которых она порой сопровождала Антона, были для нее мукой. Эрика не разбиралась в большинстве терминов и чаще молчала, чем говорила. Муж не вдавался в детали работы, не делился планами, не желая забивать голову жены ненужной информацией. Организовал быт так, чтобы ничто не мешало ей творить, никакие заботы не коснулись ее. Наверное, стоило быть благодарной.

Эрика и правда витала в облаках: жила картинами, образами, которые рождала ее фантазия, и, конечно, пропала, если бы не встретилась с Антоном. Пропала не в буквальном смысле. Нашла работу, сняла квартиру или вернулась к родителям в родной город, но никогда не достигла тех вершин, которые покорила благодаря мужу.

Сколько подобных ей юношей и девушек ежегодно выпускали художественные факультеты вузов. Многие были талантливее Эрики, но именно ее картины выставлялись в “Парнасе”, самой популярной галерее города. Все потому, что одним хмурым зимним днем Антон заметил именно ее работы и предложил помощь. Студентка не поверила и даже посмеялась, но три дня спустя все же позвонила новому знакомому.

Так началась новая жизнь. Она настолько отличалась от прежней, что Эрика сперва терялась, но Антон всегда был рядом. Одной только улыбки, взгляда было достаточно, чтобы вселить в нее уверенность. Постепенно он стал для нее всем. Друзья отошли на второй план. С родственниками удавалось увидеться лишь по праздникам. Их место заняли случайные люди, имена которых забывались едва ли не сразу после знакомства. Только лица оставались в памяти. Телефонные звонки заменили живое общение.

– Забыл сказать. Зампрефекта, вероятно, тоже будет.

Антон произнес это будничным тоном, но Эрика напряглась. Полгода назад она успела столкнуться с этим человеком и долго не могла прийти в себя после той встречи.

– Смирнов? Зачем ты его пригласил?

– Мне он тоже не нравится, но с такими людьми лучше не ссориться. Я не прошу тебя улыбаться ему. – Эрика вздохнула. – Просто будь вежлива.

– Просто будь вежлива, – повторила она. – Ты помнишь, что он сделал? Если бы мы жили в XIX веке, ты бы вызвал его на дуэль, чтобы защитить мою честь.

– И погиб, как Пушкин. Спасибо, нет. Успокойся. Может, он вообще не придет.

Она была спокойна, так спокойна, что не швырнула, а положила папку на сиденье. Теперь смотрела только в окно автомобиля. Спешащие по своим делам прохожие, вывески магазинов, рекламные щиты – все слилось в какую-то мешанину. Перед мысленным взором возникла давняя сцена: длинный коридор, тусклый свет, мужчина, который не давал ей пройти. Он даже пальцем ее не тронул, но Эрику в тот момент охватила настоящая паника. Горло сдавил спазм. Колени дрожали. Сердце билось слишком быстро.

Много позже Эрика не раз мысленно возвращалась к этому вечеру, пыталась понять, что именно ее напугало, но так и не разобралась. И все же Смирнов вызывал в ней стойкую антипатию. Ничто не заставит ее лицемерно улыбаться этому человеку. Пусть даже от него отчасти зависело ее будущее.

– Если… – начала Эрика.

– Никаких “если”, – перебил ее Антон. – Это твоя восьмая выставка, а ты волнуешься, как в первый раз. Перестань.

– Восьмая, – повторила она, – как бесконечность.

– Ты слишком мнительная. Возьми себя в руки. Пойми, вселенная не вращается вокруг тебя и не посылает знаки на каждом шагу.

Эрика вздрогнула. Не таких слов она ждала от любимого мужчины. Никогда не считала себя центром мироздания, оказалось, что и для него не была солнцем, лишь одной из планет. Впрочем, Антон всегда был сдержан в проявлении эмоций.

– Эй, не обижайся! – добавил он. – Если бы я тебя не знал… Но ничего не случилось, или ты не рассказала мне? Что тебя пугает больше: выставка или встреча с зампрефекта?

Рассказывать и правда было нечего. Смирнов вытянул руку, перегородив выход. Долго, пристально смотрел, не произнес и слова, пальцем не тронул. И все же те мгновения прочно отпечатались в памяти Эрики. Напугали ее до дрожи, что едва не переросла в истерику. Может, пора идти к врачу? Верно говорят, что все творческие люди не от мира сего. Если так, то она определенно не обделена талантом.

Женщина улыбнулась. Поймала ответную улыбку мужа в зеркале заднего вида. Не стоило унывать. Тем более нельзя позволить прошлым страхами отравить настоящее. Она не маленькая девочка. Пора взглянуть в глаза чудовищам, показать, кто здесь главный.

Машина остановилась. Антон открыл дверь, помог Эрике выйти.

– Идем, – произнес он. – Помни: ты сегодня королева. Они должны заслужить твое внимание, а ты можешь снизойти до них. Если захочешь, конечно.

Эти слова никак не вязались с предыдущими о необходимости улыбаться всем, но Эрика не стала заострять на них внимание. Она вложила руку в прохладную ладонь мужа и сделала еще один шаг навстречу будущему.

Мгновение, и вспышка ослепила ее.

Глава 2

Камеры всегда пугали Эрику. В детстве ее невозможно было сфотографировать: она отворачивалась, убегала, пряталась. Со временем преодолела этот страх, но яркие вспышки, как и грохот салюта, звуки петард и темные коридоры вызывали стойкое неприятие, которое могло перерасти в приступ паники.

Вот и сейчас Эрика инстинктивно прикрыла глаза рукой. Усилием воли осталась стоять на месте, выдавила из себя улыбку, хотя хотела бежать. Нужно было успеть предупредить других и спрятаться, чтобы… Зачем и от кого прятаться, она не знала. Журналисты ничем не отличались от врачей, продавцов, представителей других профессий. Благодаря их статьям, репортажам о работах Эрики узнавало все больше людей. Они лишь выполняли свою работу, как она свою. Следовало быть благодарной, а беспочвенные страхи спрятать поглубже.

– Госпожа Миль, что вы думаете о выставке?

“Она только открылась”.

– Ваши планы на будущее?

“Какая странная формулировка! Будто можно иметь планы на прошлое”.

– Вы планируете выставлять свои работы в Европе?

Эрика ненавидела эти дежурные ничего не значащие вопросы, что сыпались как из рога изобилия. Как можно говорить о том, что еще не произошло? Все равно что делить шкуру еще неубитого медведя.

– Я…

– Поверьте, планы у нас грандиозные, – перехватил инициативу Антон, вышел вперед. – Петр Первый прорубил окно в Европу, когда построил Петербург. Для нас этот город станет дверью в ведущие галереи Старого и Нового Света. Скажу по секрету, – он понизил голос, будто и правда делился некой тайной. Журналисты подошли ближе, взяв супругов в кольцо, – переговоры уже ведутся. Осталось согласовать последние мелочи. А теперь… Не лучше ли увидеть собственными глазами картины, о которых скоро заговорит весь мир?

Эрика выдохнула. Ей не было нужды отвечать, только улыбаться и принимать поздравления. И все же сегодня она впервые почувствовала себя куклой в чужих руках, безвольной, послушной, неспособной говорить. Хотя, конечно, не имела права даже думать так. Муж принял удар на себя, помог избежать неудобных вопросов. Не стоило капризничать.

Эрика вошла в галерею и забыла обо всем. Остались только она, ее полотна и люди, которые пришли их увидеть. Художница насчитала уже несколько десятков посетителей. Не все они были ценителями живописи. Хватало любопытных и тех, кто считал себя обязанным посещать подобные мероприятия. И все же дверь то и дело открывалась, впуская новых гостей.

Когда Эрика только начинала писать, мало кто верил, что у нее получится. Кому нужны пейзажи в эпоху цифрового искусства? Оказалось, что нужны. Виды старинных русских городов и деревень, лесные просеки и забытые усадьбы находили отклик не только в ее душе. Эрика видела, как люди замирали перед картинами, подолгу рассматривали их и находили что-то свое, близкое, родное. Кто-то делился эмоциями, кто-то молчал. Больше других ей запомнилась одна женщина, что расплакалась, узнав родные края, в которых не была несколько десятков лет. Ради таких моментов стоило творить.

Эта выставка отличалась от предыдущих, поскольку проходила не просто в культурной столице России, но и размещалась в одной из лучших галерей города. Владелица лично отбирала работы, следуя одной ей известной логике. Эрика доверилась ее опыту и не возражала. И все же, как сказал Антон, показала характер, когда рискнула выставить картину, над которой трудилась уже несколько лет и все никак не могла закончить. Дописала накануне открытия. Полотно разместили в конце зала. Окно специально не стали закрывать шторами. Солнечные лучи падали справа, оживляли краски. Сами становились частью картины, создавая особую атмосферу.

– Эрика Миль, прошу любить и жаловать, – представил ее муж, нарочно привлекая внимание.

Как ей хотелось остаться незамеченной. Пройтись по залу, наблюдая за посетителями, их реакцией на ее работы. Вместо этого она вцепилась обеими руками в сумочку, растянула губы в привычной улыбке. Щелкали камеры. Тянулись микрофоны. Ей снова задавали вопросы о планах, перспективах, о том, кем она видит себя через пять, десять лет.

– Художницей, – ответила Эрика, поскольку не представляла себя вне искусства, не мыслила без него свою жизнь. – Это все, что я умею.

Ей аплодировали. Не скрывая эмоций, посетители восхищались ее работами, живо обсуждали их.

– Старая школа, – произнес критик Меньшов, поправил круглые очки с толстыми линзами. – Давно не видел ничего подобного. Так писали только в позапрошлом столетии.

– Она поцелована Богом, – ответила ему худенькая пожилая женщина в черном платье. – Он пишет ее руками.

Эрика услышала. Обернулась и искренне улыбнулась. Конечно, таких слов она не заслужила, но слышать их было приятно. Еще приятнее то, что произнесла их сама Хмелевская, историк искусства и владелица одной из петербургских галерей. Женщина, которая редко что-то одобряла, еще реже хвалила.

Преподаватели тоже отмечали, что Эрика пишет так, будто училась в петербургской Академии художеств веке этак в девятнадцатом. Художница только улыбалась в ответ. Разве ей могло не льстить подобное сравнение?

Наконец, официальная часть закончилась. Поток вопросов иссяк. Гости разбрелись по залам. Эрика выдохнула. Оставила мужа со спонсорами, взяла стакан безалкогольного коктейля и медленно двинулась вглубь галереи. Людей становилось все меньше, зато дышалось легче.

Все выставки Эрика открывала сама. Ей важна была реакция зрителей на картины, в каждую из которых она вкладывала частичку своей души. Будь ее воля, она даже не называла бы себя, а молча наблюдала за людьми, считывая их эмоции. Нет, менять что-то в уже готовых работах в угоду кому-то не стала бы. Скорее хотела понять, насколько ее творчество созвучно другим. Глядя на полотна, видят ли они, чувствуют ли то же, что и она, когда пишет. Художница даже в шутку называла себя вампиром, который подпитывался чужими эмоциями.

Впрочем, один посетитель все же нашелся даже здесь. Молодой мужчина в черном костюме, склонив голову набок, рассматривал ту самую картину, над которой она работала дольше всего. Стоял в десятке шагов. Бокал в его руках уже опустел, но гость, кажется, даже не заметил этого. Поднес его к губам, усмехнулся и отпустил.

Эрика замерла в дверном проеме и беззастенчиво рассматривала мужчину. Точеный профиль, греческий, как говорили в прошлом, прямой нос, не тонкие, но и не полные губы – с него картины писать можно было, если бы Эрику интересовали портреты. Но было в нем что-то еще помимо внешней привлекательности. То неуловимое ощущение силы и надежности, та спокойная уверенность, которые можно только ощутить каким-то седьмым или восьмым безымянным чувством.

Художница медленно перевела взгляд на полотно: бескрайнее море молодого нежно-зеленого ковыля, медленно поднимающееся солнце, человеческая фигура вдали. Всего несколько штрихов, но именно ее Эрика писала дольше всего. Все никак не могла понять, будет это мужчина или женщина, молодой человек или старик. Сейчас как наяву видела серые глаза, непослушные черные волосы, упрямо сжатые губы, едва проступившую щетину, родинку на правом виске. Будто узнала человека с полотна, хотя его фигура была обращена спиной к зрителю. Казалось, сейчас он обернется и…

И снова Эрика не знала, чего ждала. Она подошла к картине вплотную, коснулась холста. Подушечками пальцев обрисовала фигуру. Ощущала не сухие краски, а жесткие непослушные волосы, шероховатый шерстяной плащ, тепло кожи.

– Разве можно их трогать? – прозвучал за ее спиной низкий мужской голос.

Надо же, она совсем забыла о посетителе. И правда витала в облаках.

– Я столько раз делала это, пока писала ее, – улыбнулась художница. Повернулась, протянула руку. – Эрика Миль.

– Тимофей Орлов, – ответил мужчина. Легонько сжал тонкие женские пальцы и поцеловал тыльную сторону ладони.

В эпоху сильных, независимых женщин и мужчин, не желающих брать на себя ответственность, этот жест выглядел более чем странно, но отозвался теплом в душе.

Взгляд зацепился за крошечную родинку на правом виске Орлова, которую Эрика помнила, хотя никак не могла видеть прежде. Художница моргнула, не веря глазам. Внутри будто что-то треснуло, осыпалось осколками. Лопнул некий барьер, который то ли защищал ее, то ли служил тюрьмой. Эхо незнакомых голосов, отзвуки чужих эмоций накатывали волнами, пугали, грозили уничтожить все подобно цунами. Пространство сжалось до точки, которая, подобно черной дыре, затягивала все внутрь себя. Стены качнулись. Пол поменялся местом с потолком. Глаза на мгновение ослепли от яркого света неоновых лампочек. Только прикосновение чьей-то теплой ладони позволяло сохранить остатки сознания, и то ненадолго.

Эрика потерялась во времени и пространстве. Будто парила в невесомости, но вместо блаженства ощущала почти животный страх. Она кричала или только думала, что кричит. Билась в чьих-то руках, но никто не слышал ее или не желал слышать. Мгновением спустя Эрика лишилась последнего якоря, который помогал держаться на плаву. Ее оторвали от кого-то надежного, родного, кто никогда не оставил бы ее. Подняли. Куда-то несли. Она ничего не видела. Луч света погас. Осталась только вязкая чернота. Словно болотная жижа, что засасывала свою жертву, не оставляя шанса на спасение.

Глава 3

Сознание возвращалось медленно. Тьма еще тянула скользкие щупальца, не желая отпускать добычу. В голове шумело, будто старый радиоприемник безуспешно пытался поймать волну, но ловил лишь белый шум. Сквозь него порой прорывались звуки, отдельные слова, но разобрать их не получалось.

Пикнул тонометр. Послышался незнакомый уставший голос.

– Низкое давление. Впрочем, в вашем положении это нормально.

– В каком положении? – встрепенулся Антон. – О чем речь?

– Переутомление, перенапряжение, – терпеливо объяснил кто-то, видимо, врач. – Вашей супруге нужен свежий воздух, желательно где-то за городом. Отправляйтесь на базу отдыха или на курорт. Проведите время вместе. Вам обоим это пойдет на пользу.

Эрика перевернулась набок, подтянула колени к подбородку, сжалась в комок. Больше всего на свете в эту минуту она мечтала о тишине и чашке горячего шоколада с корицей, но там, за стеной, ее ждали гости, здесь волновался муж. Пришлось открыть глаза, чтобы все поверили, будто ничего непоправимого не произошло. Обморок и только. Последние три слова она мысленно повторяла, заставляя и себя поверить в них.

Эрика обвела взглядом незнакомую комнату. Попробовала встать с неудобного дивана. На удивление, ей это удалось с первой попытки. Антон придержал ее, не давая упасть. Держал, пожалуй, слишком крепко. Его руки так сильно сжимали ее запястья, что причиняли боль.

– Как же ты меня напугала!

– Прости. Я не специально. Долго я была без сознания?

– Достаточно, чтобы наделать шуму и дать пищу слухам.

Только этого не хватало. Эрика подумала было выйти к гостям. Пусть видят, что с ней все хорошо, даже если она сама чувствует себя иначе. Нельзя показывать слабость. Отдохнуть можно будет и позже.

– Идем. – Она высвободила руки, потерла одно запястье, затем другое. – Спасибо за помощь, доктор.

Мужчина в форме сотрудника скорой помощи кивнул. Пожелал здоровья, подхватил оранжевую укладку. Вышел.

Эрика, поддерживаемая мужем, тоже не стала ждать. Легкое головокружение было единственным, что напоминало о недавнем происшествии. Не стоило задерживаться здесь. Чем быстрее она покончит с делами, тем скорее вернется домой. Настроение все равно испорчено. Сил улыбаться не осталось, притворяться она не умела.

Антон снова взял ее под руку, вывел через черный ход, так и не пустив к гостям. Не слушая возражений, усадил на заднее сиденье автомобиля, попросил подождать. Несколько минут спустя вернулся с вещами и снова ушел, так и не произнеся ни слова. Впрочем, кто-то должен был успокоить гостей. Опять все тяготы ложились на плечи мужа. Как только у него хватало терпения, чтобы все вынести и не упрекать ее?

Эрика прислонилась лбом к прохладному стеклу. Смотрела сквозь него и ничего не видела. Казалось, часть ее осталась там, в галерее, где была выставлена неоконченная работа. Теперь она знала, чего ей не хватало. Жаль, что под рукой не было красок и кистей. Даже блокнот для набросков, с которым она не расставалась, остался в съемной квартире.

Не имея возможности рисовать, Эрика представляла будущую картину. Мысленно подбирала цвета и оттенки, строила композицию. Подушечки пальцев покалывало от нетерпения. Такого с ней еще не было.

Мысли о творчестве позволили отвлечься и не думать о таинственном мужчине, которого она встретила в галерее. Не гадать, отчего его лицо казалось ей смутно знакомым, хотя она никогда прежде не видела этого человека. Не переживать о провальным первом дне выставки.

Наконец, вернулся Антон. Хлопнул дверью. Резко, с места набрал скорость. Едва не подрезал кого-то и негромко выругался. Такое тоже было впервые.

Эрика молчала, чувствуя за собой вину. Муж так много сил вложил в подготовку выставки, а она все испортила в первый же день. Впереди пресс-конференция и ужин с кем-то из первых лиц города. Про открытую лекцию, согласованную еще три месяца назад, и вовсе не хотелось думать. Не было ни сил, ни желания выступать перед людьми, но и отказаться она не могла. Не имела права и все же попыталась.

– Давай все отменим и поедем домой, – попросила Эрика, – купим билеты и отправимся кататься на лыжах.

Антон бросил на нее короткий взгляд через зеркало заднего вида и вновь сосредоточился на дороге.

– Год выдался трудным. Мы заслужили отдых. Я сделаю заявление, извинюсь перед теми, кому обещала приехать...

– Думаешь, это так просто? Все мероприятия согласованы за полгода вперед. Это время, деньги, репутация, в конце концов. Пойми: останавливаться нельзя, иначе придется начинать все сначала. Ты этого хочешь?

– Я не думаю…

– Именно! – бросил муж и тут же добавил: – Прости. Я не хотел тебя обидеть. Я сейчас на взводе.

– Все хорошо, – привычно отозвалась Эрика.

Он прав: слишком многое на кону. Может быть, удастся убедить мужа поехать куда-нибудь на новогодние праздники. Хотя бы несколько дней в его плотном графике должно найтись. Если нет, она поедет к родителям. Пусть мама сколько угодно говорит, что нельзя надолго оставлять мужчину одного, Эрика была уверена в обратном. Расстояние не преграда для любви. Короткая разлука добавит эмоций новой встрече. Друг от друга тоже следовало отдыхать.

Следовало отдыхать даже от творчества, чтобы не загнать себя. Разве есть смысл работать, зарабатывать деньги и не тратить их? Не для того ли они нужны, чтобы дарить людям возможности, открывать новые горизонты, а не превращать их в рабов?

Кто-то другой мог бы упрекнуть Эрику в том, что она не знала цены деньгам, но это было бы несправедливо. Ее семья не голодала, но и лишнего родители не могли себе позволить. Жили как многие, недотягивая до статуса среднего класса, и все же были счастливы. Ни мама, ни отец не ссорились на этой почве, по крайней мере, при детях.

У Эрики с мужем была собственная квартира в Москве и дорогой автомобиль, за который не нужно было платить кредит, отказывая себе в самом необходимом. Она ужинала в лучших ресторанах города и не помнила, когда последний раз занималась домашними делами. Берегла руки, как того требовал муж, будто была хирургом. Носила дизайнерскую одежду. Изготовленные на заказ холсты и краски только и ждали, когда талантливая художница прикоснется к ним, чтобы воплотить свои фантазии. Пожалуй, именно в эти моменты она чувствовала себя счастливой, как в детстве, когда недостаток материальных благ компенсировался любовью и заботой. Живопись стала для нее не просто отдушиной, а порталом в иные миры, способом отгородиться от реальности, в которой Эрика порой чувствовала себя лишней.

“Тебе бы родиться в прошлом веке”, – шутила мама. А Эрика мысленно добавляла: “Лучше несколько десятков веков назад”.

Покалывание в подушечках пальцев никуда не делось. Художница посмотрела на свои руки. Самые обычные, способные почистить картошку или вымыть полы, они превращались в волшебный инструмент, стоило только начать рисовать, начинали жить собственной жизнью. Может, и правда кто-то неведомый, некая неизвестная сила управляла ими в этот момент.

Сейчас инструмент казался испорченным. На нежной светлой коже запястий проступили красные пятна. На левом они были едва видны и не причиняли неудобства. На правом налились кровью. Видимо, лопнули капилляры. Придется носить платья с длинными рукавами, которые так не любила Эрика.

– Ты совсем не слушаешь меня? – донесся голос мужа будто издалека.

– Прости, я задумалась. Можешь повторить?

– Забей. Отдохнешь, потом поговорим. Идем.

Благо они приехали к дому, в котором снимали квартиру, а не куда-то еще. Через несколько дней и вовсе можно будет вернуться в Москву. В тишине мастерской Эрика рассчитывала обрести покой. Там она могла спокойно все обдумать. Хотя о чем тут думать? Стресс, напряжение последних месяцев дали о себе знать. Она действительно нуждалась в отдыхе. Где угодно: за городом, в лесу, на море – только бы подальше от людей. Хотелось той особенной тишины, которую можно ощутить лишь вдали от цивилизации. Почувствовать себя частью мира, а не посторонним наблюдателем. Взять любимого человека за руку, слушать его и делиться своими мыслями, обсуждать планы и дурачиться, как в детстве. Молчать, но не чувствовать себя одинокой.

Антон был слишком занят, чтобы позволить себе ничего не делать. Он не выпускал планшет из рук даже выходные. Эрика как-то пошутила, что их в постели всегда трое: она, муж и его телефон. Супруг не оценил шутку, даже упрекнул в том, что жена не ценит его и не понимает.

Она немного обиделась и все же не теряла надежды однажды достучаться до любимого мужчины. Не пыталась изменить его. Лишь хотела показать ему другой мир, в котором правят чувства, а не сухие цифры, в котором счастье не измеряется деньгами и полезными знакомствами.

Эрика успела принять душ. Сменила комбинезон на шелковый пеньюар. Села на подлокотник кресла, прижалась к мужу, заглянула в планшет. На экране сменяли друг друга ровные столбцы: котировки акций, курсы валют, что-то еще, понятное еще меньше, чем китайская грамота или шумерская клинопись.

– Хорошо, что ты не спишь. – Антон свернул рабочий стол, отложил планшет. – Не придется ждать до завтра.

– Ждать чего?

Что-то в его голосе заставило Эрику насторожиться. Муж редко говорил с ней в таком тоне.

– Правды. Что случилось сегодня?

– Обморок, ты же знаешь. Сам видел.

– Объясни мне, что я видел. Я нашел тебя на полу. Рядом крутился какой-то тип, держал тебя за руку. Как это понимать?

– Я…

– Я спрошу прямо: кто он тебе? Как давно ты его знаешь?

Глава 4

Эрика повернулась так, чтобы видеть глаза мужа. Сейчас они казались ей чужими. Так смотрит исследователь на опытный образец: ни чувств, ни эмоций, только научный интерес и ледяное спокойствие. Не хватало лишь скальпеля, чтобы препарировать душу.

– Ты ревнуешь? – Она натужно рассмеялась. Испугалась собственных мыслей и ассоциаций. – Мы женаты уже пять лет, и вдруг ты решил приревновать меня? И к кому? К человеку, которого я видела первый и последний раз в жизни. Почему не к врачу, который осматривал меня?

– Не смеши меня! К врачам ревновать глупо. Я, конечно, не первый у тебя, но других, после, уже не будет.

Второй, чуть было не сказала Эрика, но вовремя сдержалась. Это прозвучало бы еще обиднее. Оправдываться за то, что вышла замуж не будучи девственницей, не собиралась. Дикость какая-то, будто они жили в позапрошлом столетии, а не в двадцать первом веке. Никогда прежде они с мужем не поднимали тему бывших любовников. Не упрекали друг друга в том, что у каждого было прошлое.

Можно было бы перевести все в шутку, назвать мужа единственным и поцеловать, помириться в постели, не доводя до ссоры. Но именно сегодня не хотелось молчать, уступать, сглаживать углы. Да и Антон был слишком упрям, чтобы так просто сдаться.

– Это был просто гость, – ответила Эрика, выдержав его взгляд. – Единственный, кого заинтересовало “Ожидание”. Другие, кажется, даже не заметили картину.

Она не лгала, но нарочно сделала акцент на своей работе. Так можно перевести конфликт в другое русло, если не удастся избежать его.

– Глупо вешать ее в дальнем углу и ждать повышенного внимания. Ладно, проехали. Теперь уже нет смысла что-то менять. Концепцией следующей выставки займутся профессионалы без твоего участия. Каждый должен делать свою работу.

Антон встал, прошелся по комнате. Подошел к окну, отдернул занавеску. Долго смотрел на залитый огнями ночной город. Молчал. Напряжение ощущалось почти физически.

– Посмотрим, что завтра напишут в газетах, – наконец, произнес он. – Я уже связался с несколькими людьми, но всех не заставишь молчать. С другой стороны, пиар не бывает лишним. Даже от хейтеров есть польза.

Первым желанием Эрики было подойти к мужу, обнять его за плечи. Она бы так и сделала, если бы не его последние слова. Даже обморок жены Антон пытался использовать в рекламных целях.

Супруги редко ссорились. Эрика всегда первой делала шаг навстречу, но в этот раз осталась сидеть на подлокотнике кресла. Она уже не подросток, чтобы бунтовать. Но порой хотелось напомнить, что это ее картины, ей решать, что, где и как будет размещено в зале, а что и вовсе пока лучше не выставлять. Она устала молча соглашаться.

– Прежде ты был другим.

Фраза, достойная дешевой мелодрамы, повисла в воздухе.

– Ты устала и говоришь глупости. Я всегда был таким. Люди не меняются, только приспосабливаются к обстоятельствам.

– В этом нет нужды. У нас есть все, чтобы просто жить, а мы все куда-то бежим…

– Именно это и есть жизнь. Остановишься и все – стагнация, упадок. Нужно постоянно двигаться вперед, достигать свои цели и ставить новые, более амбициозные.

Цели всегда ставил Антон. Эрика лишь соглашалась сначала в силу молодости, потом по привычке. Муж многое решал за нее. Он был старше на десять лет, опытнее. Знал, чего хочет добиться в жизни. Уверенность, с которой он двигался к своей мечте, напор, с которым завоевывал студентку художественного вуза, покорили ее тогда, пять лет назад. Внезапно захотелось большей свободы, самостоятельности. Это открытие пугало. Если уступить этому желанию, слишком многое в их жизни может измениться. Стоило ли оно того?

– Он держал тебя за руку.

– Что?

Эрика так глубоко погрузилась в себя, что потеряла нить разговора.

– Ты говоришь, что не знаешь этого человека, но он держал тебя за руку, когда я нашел вас.

– Звучит так, будто мы нарочно уединились! – вспыхнула Эрика. – Там камер больше, чем на платной дороге. Ты следил за мной?

– Не говори глупостей! – отмахнулся Антон. Все-таки повернулся к ней, подошел, навис подобно скале. – Кстати, камеры какое-то время ничего не писали из-за скачка напряжения в сети. Я при всем желании не смог бы наблюдать за вами. Одна из лучших галерей города не в состоянии проверить проводку перед началом выставки. Еще один пункт, который нужно внести в контракт. Тебе не кажется все это подозрительным?

– C'est incroyable! Mon mari est Othello[1].

– Что ты сказала?

– La jalousie est un mauvais conseiller[2].

– Ты знаешь французский?

Эрика растерялась. Из них двоих она чаще меняла тему разговоров, чтобы избежать конфликта. Муж шел до конца, как следователь на допросе. Видимо, нарочно хотел выбить ее из колеи и поймать на лжи. Как больно!

– Я не знаю его. У меня в школе был немецкий, но я его терпеть не могла, – ответила она. – Только из-за него не получила медаль.

– Не смешно.

– Я не шучу.

– Конечно! Ты лишь старательно выводишь меня из себя, – сделал вывод Антон. Отступил, добавил чуть мягче: – Наверное, ты слишком сильно ударилась, когда упала. Завтра после пресс-конференции поедем к врачу. Пусть возьмут анализы, сделают томографию мозга. Что там еще в таких случаях положено? Хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Сейчас иди спать. Я еще поработаю.

Он уселся в кресло, снова включил планшет, открыл электронную почту.

Эрика поцеловала мужа в щеку и ушла в комнату. Включила ночник, чтобы не остаться в полной темноте. Разделась и легла. Какое-то время прислушивалась, ждала, что Антон хотя бы сегодня отложит дела ради нее. Неужели он не понимал, как она нуждалась в нем сейчас? Не в словах, признаниях, а в простом человеческом тепле. Она готова была всю ночь провести рядом с ним в кресле, если бы он предложил остаться, если бы держал ее за руку.

Не дождалась. Навязываться и просить не стала. Пять лет назад ее все устраивало. Спокойствие, даже некоторая холодная отстраненность восхищали ее в Антоне. Его внимание льстило. С тех пор он мало изменился, разве что больше времени стал уделять делам. Изменилась она, ее желания, потребности. Молчать об этом тоже нельзя. Недосказанность кормит обиды, а те разрушают самые крепкие отношения.

Разговор будет сложным: муж не любил перемены, если они не укладывались в его планы. Лучше отложить выяснение отношений до завтра, когда они с супругом отдохнут, а эмоции улягутся. Иначе он снова разозлится. Сорвется не только на ней, но и на домашних. Конечно, не поднимет руку на законную жену, но просители останутся ни с чем, а рабам и вовсе достанется ни за что. Она еще помнила, как по его приказу высекли Тукриша только за то, что он недостаточно низко поклонился хозяину.

– Кем ты себя возомнил? – Плеть взвилась в воздух и опустилась на спину раба. Равным мне? – Снова свист, удар, сдержанный стон. – Императором?

Будь на его месте молодой раб, муж трижды подумал бы, прежде чем высечь его. Следовало беречь имущество. К несчастному Тукришу он не испытывал жалости.

Эрика дернулась, села на постели, провела руками по лицу. Кожа покрылась испариной. Ладони вспотели. Сердце гулко билось в груди и не хватало воздуха. Она боялась оглянуться и увидеть полные боли глаза старика-сирийца.

Что это было? Сон? Иллюзия? Наваждение? Откуда такие странные мысли? Рабство отменили несколько веков назад, а где-то даже раньше. Эрика неплохо знала историю, любила костюмированные фильмы и спектакли, но едва ли разбиралась во всех тонкостях так, чтобы представить виллу (она отчего-то знала, что это именно вилла, а не поместье), загорелого до черноты старика в одной набедренной повязке, крепкого надсмотрщика с плетью в руках. Но страшнее всего была холодная отрешенность в глазах человека, которого она по какой-то причине считала своим мужем.

Это был не Антон. Он никого и пальцем не тронул в жизни. Вместо кулаков полагался на острый ум. Умел ждать, анализировать, выявлять слабые стороны соперника. Быстро подавлял редкие вспышки гнева и не давал выхода эмоциям.

Тогда откуда взялись эти странные, даже пугающие образы?

Видимо, Эрика не заметила, как задремала. Только во сне ее мозг мог выдать такой бред: рабство, розги, страх перед мужем. Она определенно нуждалась в отдыхе. Даже не возражала против посещения клиники. Может быть, врач убедит Антона в том, что отпуск им не повредит.

Эрика отступила от привычки и погасила свет. Вопреки ожиданиям, мир не рухнул. Стало даже спокойнее. Страхи затаились. Эмоции ослабли. Краски потускнели. В воздухе больше не пахло потом и железом. Не слышались стоны. Сон был поверхностным, беспокойным и не принес желанного облегчения. К утру болезненные воспоминания стерлись. Осталась лишь легкая слабость и тревога, причину которой Эрика не знала.

________

[1] C'est incroyable! Mon mari est Othello (фр.) – Это невероятно! Мой муж Отелло.

[2] La jalousie est un mauvais conseiller (фр.) – Ревность – плохой советчик.

Глава 5

Утро началось не с кофе и даже не с чтения газет, а с новостной ленты в сети. Накануне Эрика не нашла в себе силы прочитать отзывы. Как всякий творческий человек, она слишком остро воспринимала и похвалу, и критику. Несмотря на то что писала не первый год, волновалась перед открытием каждой новой выставки как в первый раз. Впрочем, эта, в “Парнасе”, была самой масштабной и значимой в карьере художницы.

Первые положительные заметки вызвали улыбку. Несколько журналистов отметили необычный стиль молодой художницы, плавность линий, умелую работу со светом. Кто-то даже сравнил ее картины с работами Шишкина.

– Какая прелесть! И все же Иван Иванович писал иначе.

Она продолжила листать заголовки, бегло просматривала статьи. Пока все выглядело довольно прилично. Ни одно интернет-издание не позволило себе лишнего. Краткая биография, несколько слов о ее достижениях в родном городе и заметка о выставке – публикации мало чем отличались друг от друга.

– Проснулась? – Антон заглянул в комнату. – Уже видела?

– Только начала читать. Что-то не так?

– Посмотри!

Муж положил планшет ей на колени. Сел рядом. Эрике передалось его волнение, и все же она взяла в руки гаджет, провела пальцем по экрану.

– “Как привлечь внимание искушенной столичной публики, если ты всего лишь провинциальная выскочка?” – прочитала она заголовок. Выдохнула. В груди неприятно кольнуло.

– Дальше не стоит, – произнес Антон. Протянул руку, но Эрика не отдала планшет.

– Стоит. Если ты показал именно этот пост, значит, хотел, чтобы я видела его.

– Звучит так, будто я враг тебе, – ответил муж, встал. – Я всего лишь хочу, чтобы ты избавилась от иллюзий. Люди будут улыбаться тебе в глаза и плести интриги за спиной.

– Я не маленькая девочка, – возразила художница. – Не стоит жалеть меня.

– И не думал, – ответил Антон. – Жалость – удел слабаков. Ты должна быть готова к тому, что сегодня журналисты будут спрашивать о чем угодно, только не о творчестве. Среди них достаточно жадных до сенсации хищников. Они разорвут тебя, если почувствуют слабость. Соберись. Подумай. Если нужно, я набросаю для тебя план ответов. В этот раз мы не имеем права на ошибку. Поняла?

– Я справлюсь.

– Хорошо. У тебя три часа на сборы, но сначала завтрак.

Эрика кивнула. Но вместо того, чтобы пойти в ванную и умыться, набрала в поисковике “Выставка Э. Милль в “Парнасе” и погрузилась в чтение. За четверть часа чего только не узнала о себе. Как оказалось, она была смертельно больна (насчитала как минимум с десяток диагнозов), беременна, только что вышла из клиники после длительной реабилитации и находилась под действием лекарств. Кое-кто со ссылкой на близкий к ее окружению источник подозревал художницу в попытке бегства из страны. Смешно и глупо, будто они до сих пор жили за “железным занавесом”, а на выезд требовалось особое разрешение властей.

Эрика отбросила планшет, закрыла лицо руками. Как только не стыдно писать такие вещи? Откуда только мысли такие? Откуда столько злобы и ненависти в людях? Может, в них говорила зависть, но легче от этого не стало.

– “Желтая пресса”, чего от них ждать? – спросила сама себя Эрика и добавила: – Боже, дай мне сил!

“Мы переживем эту бурю”.

– Кто здесь? – Она оглянулась в бесплодной попытке найти того, кто произнес ободряющую фразу. – Антон?

Слова, которые никто не произносил, все еще звучали, будто кто-то поставил их на повтор. Спокойный, уверенный голос казался знакомым, будто она слышала его прежде. Только этого ей не хватало! Очередная странность. Не много ли их для одного дня? Впору задуматься о том, не сходит ли она с ума. Сначала кошмар, который и не удалось вспомнить утром, теперь еще это.

Эрика не стала ждать, пока придет муж. Босиком, в одной сорочке выскочила из комнаты, быстро преодолела коридор и замерла на пороге гостиной. Сразу две пары глаз смотрели на нее. Антон нахмурился, сжал зубы. Незнакомец, сидевший в кресле напротив, подался вперед. Отпил из квадратного стакана. Вперился жадным взглядом. Смотрел, но будто руками трогал обнаженные лодыжки, плечи, шею.

– Демьян, – протянул Антон обманчиво-спокойным голосом, – на меня смотри.

– Прости, друг! Ты всегда умел выбирать женщин, но эта и правда особенная. Познакомишь?

– Это моя жена, так что забудь все, что видел. – Обернулся к Эрике, спросил: – Ты почему еще здесь?

– Я… не знала, что у нас гости. Извини…те.

Она резко развернулась и сорвалась с места. Вбежала в комнату, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Скромная шелковая сорочка натянулась, обнажив колени. Многие женщины носили платья откровеннее, но Эрика не привыкла демонстрировать свое тело. Как неудобно получилось! Антон точно разозлится. Да и кто из мужчин на его месте повел бы себя иначе?

Минута. Другая. Эрика услышала стук в дверь. Пришлось встать и открыть. На пороге стоял Антон

– Ты не перестаешь меня удивлять, – произнес он. – Демьян тот еще бабник. У него женщин было больше, чем жителей в твоем родном городке. И все же он заметил тебя.

Антон сел на кровать, притянул жену к себе на колени. Впился в губы грубым собственническим поцелуем. Эрика не оттолкнула его, ответила. Лишь бы не злился.

– Ты не сердишься? – спросила, когда муж отпустил ее.

– Нет. Знаешь же, я все добился сам. Выучился, построил бизнес, заработал себе имя. Но мне все время казалось, что я недотягиваю. Теперь понимаю, какая это глупость. У Демьяна никогда не будет такой жены, как ты. Все его женщины любят деньги больше, чем его самого. Только ты любишь именно меня независимо от статуса и положения.

– Конечно, люблю, – ответила Эрика. – Прости, что так получилось.

– Забей! Считай, с твоей помощью я утер нос старому другу и сопернику в одном лице. Пусть завидует. – Антон посмотрел на наручные часы. – Теперь быстро в душ и собирайся. Времени почти не осталось.

– А завтрак?

– На завтрак я звал тебя больше часа назад. Теперь только чашка кофе и поедем. Не будем опаздывать и давать новую пищу слухам.

Антон исчез так же быстро, как и появился. Эрика последовала его совету. Включила прохладную воду, чтобы взбодриться и привести мысли в порядок.

Она не узнавала мужа. Еще вчера он устроил допрос из-за того, что другой мужчина взял ее за руку, а сегодня едва ли не радовался вниманию со стороны своего друга. Куда делся ревнивый Отелло? Почему так странно себя повел? Впрочем, Антон никогда не сомневался в верности жены, а она старалась не давать ему повод думать иначе. Дело было даже не в брачных клятвах. Он слишком хорошо знал жену и не допускал возможность предательства с ее стороны.

На первый взгляд все казалось логичным, но Эрика мысленно вновь вернулась ко вчерашнему разговору. Антон не ревновал ее ни к кому, кроме одного случайного посетителя, которого она видела в первый и, должно быть, в последний раз. Может, он знал Орлова, но не хотел говорить об этом? Что могло их связывать в прошлом? Стоило ли об этом думать, спрашивать или оставить все как есть?

Голова шла кругом. Скорей закончилась эта поездка, и жизнь вернулась бы в привычное русло. Какая наивная мечта! Как прежде, уже не будет. Такова цена известности.

Эрика облачилась в темно-синее платье, отливавшее фиолетовым. Длинные рукава надежно скрывали синяки на запястьях. Не хватало еще, чтобы кто-то из журналистов-фантазеров решил, будто муж ее бьет. Ракушкой закрутила светлые волосы. Надела серебряные серьги в форме звезд и подвеску-полумесяц. Комплект, купленный в Турции два года назад, дождался своего часа.

Время еще не пришло. Эрика и сама не знала, откуда взялись эти слова. Они вспыхнули в сознании будто на огромном табло, подсвеченном неоновыми огнями. Казались настолько правильными, что не возникало желания спорить. Значит, придется довериться интуиции и не торопить события. Пусть все идет своим чередом и будь что будет.

… Час спустя в конференц-зал вошла не робкая девушка, а уверенная в себе молодая женщина. Она заняла место за столом, подвинула микрофон. Прямая спина, спокойный взгляд серо-голубых глаз, улыбка, что едва тронула ее губы. Так улыбались Нефертити и Джоконда. Так улыбалась Эрика Милль до тех пор, пока не почувствовала чей-то внимательный взгляд. Повернула голову и заметила знакомого незнакомца. В последнем ряду сидел Тимофей Орлов.

Глава 6

Эрика отвернулась, поймала ободряющий взгляд мужа. Кажется, тот ничего не заметил. Впрочем, и замечать было нечего. И все же ей не хотелось привлекать внимание, а после снова выяснять отношения на пустом месте. Нужно сосредоточиться, взять себя в руки, чтобы исправить то, что еще можно исправить.

Она не видела смысла в этом выступлении, не собиралась делать громких заявлений. Надеялась, что журналисты уделят больше внимания другим участникам пресс-конференции. Благо первые вопросы были адресованы владелице галереи.

– Я довольна проделанной работой, – ответила та. – Двери нашего культурного пространства всегда открыты как для знаменитых творцов, так и для начинающих художников. – Женщина едва заметно кивнула в сторону Эрики. – Мы рады…

Целый поток слов, заверений, обещаний, за которыми пряталась хорошо скрываемая неприязнь. Еще бы, столько времени потрачено на организацию выставки, столько денег вложено в рекламную кампанию – риски слишком велики, а результат никто не мог гарантировать. Эрика читала это между строк в интонации, отдельных словах, жестах. Слушала, ждала своей очереди, чтобы ответить на какой-нибудь бессмысленный вопрос и вернуться домой.

– Госпожа Миль, как вы себя чувствуете после вчерашнего происшествия?

Выдохнуть, улыбнуться, смотреть прямо, чуть поверх голов журналистов. Выбрать кого-то одного и говорить так, будто обращаешься именно к нему. Советы, как преодолеть страх публичных выступлений, всплыли в голове словно по команде.

Эрика глазами нашла Орлова. Тот что-то увлеченно писал, но, стоило ей посмотреть на него, как поднял голову. Посмотрел в глаза, моргнул, будто молча подбадривал ее.

– Спасибо! Все отлично, – ответила художница и сразу попыталась перевести разговор в другое русло. – Для меня честь выставлять свои работы здесь, в Петербурге. Ваш город обладает невероятной энергетикой.

Каким-то чудом она нащупала ту тонкую ниточку, ухватившись за которую смогла преодолеть свои страхи. На каждый новый вопрос отвечала все увереннее. Порой даже перефразировала те из них, что звучали провокационно.

– Ты молодец! – шепнул Антон. – Я тобой горжусь.

Эрика улыбнулась ему в ответ. Если бы они были одни, не удержалась и поцеловала мужа. Она, наконец, сбросила напряжение последних месяцев и снова почувствовала легкость и желание творить. Может быть, стоило задержаться в Петербурге? Здесь и в пригороде должно быть столько чудесных мест, что целой жизни не хватит, чтобы запечатлеть их.

– “Городские ведомости”, – произнес мужчина, взяв микрофон. – Госпожа Миль, планируете ли вы продолжать рисовать после вчерашнего провала?

Слова прозвучали резко, как пощечина. Начиналось представление, о котором предупреждал Антон.

– Я бы не назвал это провалом, – начал муж, но Эрика коснулась его плеча, прося дать ей слово.

– Если вы говорите о моем обмороке, то он имеет мало отношения к моему творчеству. Это следствие нервного перенапряжения, и только. Писать я тоже не брошу. Есть еще вопросы?

– Как вы стимулируете творческую активность? – представитель “Городских ведомостей” никак не хотел сдаваться.

– Я не поняла вопрос, – пожала плечами Эрика. – Красота природы, архитектура прошлого вдохновляют меня.

– Сальвадор Дали или Пабло Пикассо, например. Всем известно, чем они увлекались. Может, потому и рисовали такие странные картины.

Эрика провела руками по лицу, чувствуя, что теряет уверенность. Журналист нарочно провоцировал ее одному Богу известно, с какой целью. Так легко было поддаться и высказать все в ответ то, что она думала. Если он мог хамить, почему она должна была сдерживаться?

– Вы как-то прокомментируете это заявление? – уточнила блондинка с накаченными ботоксом губами. Коршуны собрались пировать.

– Вы мне льстите, сравнивая с гениями, чьи картины представлены в ведущих музеях мира. Разочарую вас: я иду своим путем. Стимуляторы мне не нужны, и вам рекомендую не принимать их, особенно перед работой. У меня все. Благодарю за внимание!

Эрика резко поднялась, едва не опрокинув стул. Вышла, удержала дверь, чтобы та не хлопнула. Отгородилась ею и от неприятных вопросов, и от навязчивого внимания. Пусть думают что хотят. Она не цирковая собачка, чтобы развлекать публику. Впрочем, у собачки тоже были чувства, но кто бы о них задумывался? Толпа жаждала зрелищ. Так было, так будет до тех пор, пока существует человечество.

Последним, что увидела, было лицо Антона. Муж ничего не сказал, не попытался остановить ее, но и следом не вышел. Сжал челюсти и отвернулся. Пусть! Она поговорит с ним позже.

Эрика достала телефон. Поскольку до конца конференции оставалось больше получаса, решила не ждать мужа здесь. Он все равно не выйдет раньше, слишком пунктуален и привык оставлять последнее слово за собой. Посмотрела в окно. Взгляд зацепился за название кафе. Эрика сделала фото и отправила сообщением Антону. Пусть знает, где ее искать.

На улице манто почти не грело. Холодный ветер из-за влажного воздуха казался ледяным. Эрике пришлось едва не бегом пересечь дорогу, толкнуть дверь кафе, пока она не успела замерзнуть.

Внутри пахло кофе и ванилью. Звучала ненавязчивая инструментальная музыка. На телевизоре сменяли друг друга фотографии белоснежных пляжей, вечнозеленых пальм, чистейшей морской воды. Все они обещали райское наслаждение вдали от проблем и цивилизации. Еще один знак, который буквально кричал о необходимости отправиться в отпуск. Или Эрика принимала желаемое за действительность.

Немногочисленные посетители рассредоточились по залу. Никто из них не обратил внимания на художницу из Москвы. Не звезда сериала или певица, чтобы ее узнавали на улице. Впрочем, звезд в Петербурге хватало. Люди, видимо, привыкли к тому, что можно встретить народного артиста на одном из проспектов города или на набережной.

Впрочем, один человек все же привлек ее внимание. Тимофей Орлов расположился в углу с чашкой кофе и книгой. Да-да, это была обычная бумажная книга в твердом переплете, а не модная и удобная электронная. Название не удалось рассмотреть, но темно-зеленая обложка без рисунка намекала на то, что это не развлекательная литература.

Удивленная, Эрика слишком долго смотрела на него. Мужчина, должно быть, почувствовал ее взгляд. Поднял голову, кивнул в знак приветствия, хотя они уже виделись не пресс-конференции.

Можно было кивнуть в ответ или отвернуться, сделав вид, будто она ничего не заметила, но Эрика поступила иначе. Оставила на вешалке манто и, обогнув группу студентом, громко обсуждавших предстоящую зимнюю сессию, подошла к Орлову.

– Мы так часто видимся с вами, что мне кажется, будто вы преследуете меня, – произнесла она. Робко улыбнулась. – Скажете, что случайно оказались здесь?

– Если вы про выступление, то нет, – ответил Тимофей, поднялся навстречу. – Я пришел, когда увидел ваше имя в списке спикеров. Хотел убедиться, что с вами все в порядке.

– И как? Убедились?

– Вы расстроены. Я прав? Простите, веду себя как болван. Прошу.

Он отодвинул стул, дождался, пока Эрика сядет, и только после вернулся на свое место.

– Я устала, – призналась она. – В остальном все неплохо, учитывая мой вчерашний позор.

– Скажу банальную вещь: неважно, сколько раз вы упадете. Важнее то, сколько раз вы найдете в себе силы встать и продолжить путь. Не думайте о том, чего нельзя изменить. Выпейте чай, кофе или горячий шоколад, посмотрите на Неву.

– Ее отсюда не видно.

– Неважно. Мы сами создаем свою реальность. Представьте, что она течет именно здесь. Уверенно, величаво несет свои воды к Финскому заливу, чтобы, пройдя через него, стать частью Балтийского моря. То неспешно плещется в гранитной оправе города, то стремительно бежит мимо вечнозеленых елей. В ней отражается и прошлое, и будущее, а она все течет и течет.

Эрика, прикрыв глаза, слушала приятный мужской голос. Он звучал негромко. Порой его перекрывали крики чаек, шум волн, даже шелест зеленой листвы. Воздух наполнился запахом морской соли и сосновой смолы. Ноги утопали в теплом песке. Руки касались еловых лап, покрытых молодыми, нежными, совсем неколючими иголками. Вдали блеснула россыпь янтаря. Прозрачные камни, впитавшие в себя солнечный свет, матово блестели каплями меда.

Резкий неуместный звук нарушил гармонию. Эрика распахнула глаза, оглянулась, поискала его источник. Им оказался смартфон, на экране которого высветилось сообщение от Антона: “Где ты?”

“Жду тебя в кафе напротив”, – ответила она. Схватила сумочку, манто с вешалки.

– Прости, мне нужно идти, – бросила через плечо. Отчего-то не могла смотреть в глаза Тимофея. – Спасибо за компанию.

– Мы еще увидимся?

Зачем он спросил об этом? Неужели не знал, что она замужем, или не считал брак помехой? Может, у него и в мыслях не было ничего дурного.

– Не думаю, что это будет уместно. Антон не поймет.

– Да, вы правы. Извините.

Он так и остался сидеть, но долго смотрел ей вслед. Эрика чувствовала его взгляд, видела боковым зрением, но не обернулась. Выбежала на порог кафе и почти упала в объятия мужа.

– Домой? – спросила она, глядя на него снизу вверх.

– Да. Не забудь, что мы сегодня приглашены на ужин к Апрелевым.

– Ты не дашь мне об этом забыть.

– Конечно, я никогда ничего не забываю.

Глава 7

Оставшееся до ужина время пролетело слишком быстро, Антон был слишком занят. Поговорить снова не получилось, как не получилось отдохнуть. О том, чтобы писать, не могло быть и речи. Ни мольберта, ни красок здесь не было. Эрика попыталась сделать карандашный набросок, но так и не смогла понять, что хотела увидеть на бумаге. Чертила круги и зигзаги, превращая их в замысловатый орнамент. Занятие успокаивало и помогало скоротать время до вечера.

“Империал” сверкал огнями. Расцвечен был не только вход в ресторан, но и все пространство внутри. Огромные хрустальные люстры свисали с высокого потолка. На окнах сияли разноцветные гирлянды. Маленькие елочки с подсветкой украшали каждый столик. Свет проникал сквозь окна уличными фонарями, автомобильными фарами. Только далекую Луну не получалось рассмотреть.

Гостей встречал не слуга в ливрее, а администратор в черном костюме с бабочкой, но держался так же гордо, будто вел их на прием к самому императору.

Эрику не покидало острое ощущение дежавю, будто она была здесь раньше. Все, начиная от фасада, лестницы, даже перил, казалось знакомым и в то же время чужим. Ресторан напоминал ей картину, покрытую несколькими слоями краски, за которой нельзя было рассмотреть первоначальный образ. Но от этого он не стал менее реальным.

– Что случилось? – спросил Антон. – Опять витаешь в облаках?

– Ты же знаешь меня, – ответила Эрика, привычно прячась за улыбкой.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы успокоить мужа, но не ее. Эрика то и дело оглядывалась по сторонам, искала взглядам что-то и не находила. От былых эпох не осталось ничего. Дерево заменил пластик, свечи – электричество, живое общение – переписка в социальных сетях и смайлы вместо слов.

– Кажется, я старею.

– Мне не нравится твое настроение. – Антон накрыл ее руку своей. – Тебе плохо?

– Нет. Не знаю. Не могу понять. Должно быть, это усталость. Я же говорила тебе, и врач со скорой подтвердил.

– Да, завтра обязательно пойдем к врачу, – ответил муж.

– Лучше потом, когда вернемся домой. Может, уедем сразу после лекции?

– Лекции не будет.

Эрика не успела спросить, кто отменил ее, а Антон ответить. Они подошли к нужному столику. Мужчины, привстав со своих мест, обменялись рукопожатиями. Их спутницы ограничились коротким приветствием. Знакомство, несколько дежурных фраз, и официальная часть закончилась. Официант с переброшенным через левую руку белым полотенцем принял заказ и удалился так же бесшумно, как и появился.

В ожидании горячего завязалась пустая, ни к чему не обязывающая беседа. Постепенно она переросла в деловой разговор, в котором все чаще упоминались счета, деньги, активы. Очередное собрание предпринимателей, на котором мужчины будут говорить, а женщины скучать. Впрочем, Ульяна и Анжела быстро нашли общий язык, пока их мужья обсуждали новую экономическую стратегию.

Эрика смотрела в окно на полную Луну. Она одна, пожалуй, осталась собой. Остальной мир слишком изменился. Окна стали меньше, поднялись над полом. Дубовые рамы сменили пластиковые. Вместо тяжелых бархатных портьер на окнах висела прозрачная органза. Под ногами расстилался не начищенный до блеска, натертый мастикой паркет, а ламинат. А балы? Какие здесь давала балы княгиня Трубецкая. Самые известные люди Петербурга почитали за честь получить приглашение к ней. Но у скромной воспитанницы Смольного института они вызывали скорее отторжение, чем радость, стоило только вспомнить комиссию, перед которой девицы демонстрировали свое умение танцевать. Танцевать приходилось друг с другом, ибо кавалеров сюда на подобные мероприятия не приглашали.

Эрика несколько раз моргнула, осмотрелась. Она по-прежнему находилась в старинном дворянским особняке, превращенном в ресторан. От былого величия не осталось ничего. Даже люстры были лишь репликами тех, что висели здесь в прошлом.

– Чем вы занимаетесь? – спросила Анжела, рассматривая свои ногти, покрытые алым лаком. – Благотворительность, салон красоты?

– Я художница. Пишу картины.

– Как это – пишите? – уточнила Ульяна, поправила пепельные локоны. – На компьютере?

Она рассмеялась собственной шутке, но поймала взгляд своего супруга или любовника и тут же замолчала.

Эрике не хотелось вешать ярлыки, но и без того было понятно, что пятидесятилетних мужчин и их молоденьких спутниц связывало все что угодно, кроме любви. У первых были деньги, связи, власть. Вторые платили собой за возможность пользоваться материальными благами, не надрываясь на работе или в мастерской. Обе стороны получили именно то, что хотели.

У них с Антоном все было иначе. Порой их отношения вызывали зависть. Далеко не всем повезло так, как Эрике. Она тоже понимала это, потому чаще уступала, а намечающиеся ссоры старалась перевести в шутку. Мелкие обиды не стоили того, чтобы заострять на них внимание.

Даже появление официантов с подносами в руках не отвлекло гостей от разговоров. Отдавая дань мраморной говядине, лобстерам, жареным японским гребешкам, мужчины продолжали обсуждать дела, а женщины – последние светские сплетни.

Эрика чувствовала, что задыхается. Поднесла руку к вороту платья, желая ослабить его, но вспомнила, что на нем не было завязок. Пожалела, что надела именно этот наряд. Слишком остро нуждалась в воздухе.

– Извините, я скоро вернусь.

– Тебя проводить? – спросил Антон.

– Не стоит. Я ненадолго.

Она почти сбежала. В дамской комнате, опершись о раковину, смотрела, как течет вода из крана. Пыталась успокоиться и понять, что с ней не так. Почему она не может, как другие, обсуждать маникюр и любовников, смеяться чужим шуткам, даже если находила их глупыми, жить одним днем, наслаждаться тем, что имела?

– Ты и правда родилась не в то время, Эрика Литвинова, – произнесла она, глядя в зеркало.

– Если человек говорит сам с собой, значит, он одинок. – Анжела прикрыла дверь кабинки и подошла ближе. – Я дам тебе бесплатный совет: будь проще, и к тебе потянутся люди. Не считай себя лучше других.

Эрика отключила воду, медленно повернулась, сложила руки на груди.

– Не замечала за собой гордыни и на “ты” мы, кажется, не переходили.

– Вот об этом я и говорю. Ты такая снобка, но, по сути, ничем не отличается от нас с Ульяной. Только ей Вадим подарил бутик элитной одежды, а твой муж организует выставки картин. Это дорогое и малоприбыльное дело, но оно тешит твое самолюбие. Антон позволяет тебе заниматься им.

Анжела достала из сумочки пудру, поправила макияж, но Эрика успела рассмотреть крошечные рубцы – следы подтяжки. Ее собеседница была старше, чем казалось на первый взгляд, и циничнее.

– По крайней мере, я зарабатываю на жизнь своим трудом.

– Ну-ну, наверное, поэтому твой муж сейчас ищет спонсоров. А мне кажется, что деньги, которые ему так нужны, можно вложить в нечто более выгодное, чем никому не нужные пейзажи. Так что будь скромнее и не веди себя, как принцесса. Это раздражает.

Анжела подмигнула ей и вышла, оставив после себя еле уловимый флер духов. Он смешался с запахом освежителя воздуха. Раздражал. Но еще сильнее Эрика злилась на себя, на то, что не смогла достойно ответить. Молча проглотила оскорбления. Она не нуждалась ни в чьих подачках. Тем более не собиралась иметь дело с этими людьми и Антону не позволит пресмыкаться перед ними. Впрочем, ее муж и сам не опустится до подобного.

Растянув губы в привычной улыбке, Эрика вернулась за стол. Положила салфетку на колени. Взяв нож в правую руку, отрезала кусочек мяса. Прожевала его, не чувствуя вкуса, и сказала:

– В Большом театре снова ставят “Тоску”.

– Какая ты забавная! – воскликнула Ульяна. – Правильно говорить не тоска, а тоска. И никто ее не ставит. Она сама накатывает, когда тебе грустно или когда твой мусечка, – она обернулась к мужчине с залысинами и послала ему воздушный поцелуй, – не дарит тебе подарочки.

– Будет тебе шуба, – отозвался тот. – Ешь.

Прозвучало грубо, но присутствующие предпочли сделать вид, будто ничего не произошло. Никому не было дела до чужих отношений.

– Если бы мы с вами говорили об эмоциях, я бы согласилась, – продолжила Эрика. – Но речь все же об опере Джакомо Пуччини, хотя тоски в ней немало. Любовь и смерть часто идут рука об руку. Счастлив тот, кому удается познать счастье до встречи с костлявой старухой.

Звуки за столом стихли. Анжела недобро прищурилась. Вадим и его приятель обменялись недоуменными взглядами. Антон сжал челюсти, но промолчал. Только Ульяна рассмеялась и попросила:

– Мусечка, давай на выходных посмотрим эту “Тоску”. Я так давно не была в кино.

Глава 8

Антон молчал в такси и дома до тех пор, пока за ним не закрылась дверь. Бросил ключи, устало опустился на банкетку в прихожей, спросил:

– Чего тебе не хватает? Я из кожи вон лезу, чтобы обеспечить тебя всем, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Только твори, пиши свои пейзажи. А что делаешь ты? Рушишь то, что я создавал годами, будто для тебя это ничего не значит.

Эрика опустилась на колени рядом с ним, взяла мужа за руки. Смотрела на него снизу вверх на плечи, подбородок, только не в глаза. Усталость и чувство вины давили на плечи. Прижимали к земле, мешая поднять голову.

– Прости, – прошептала она. – Я никого не хотела обидеть.

– Но сделала это! – Антон отодвинул жену, резко встал. – Думаешь, мне легко или нравится слушать эту пустую болтовню, кивать, как болван? Нет, но я… – Он махнул рукой. – Не хотела говорить с этими раскрашенными курицами, молчала бы. Неужели это так сложно?

– Как всегда?

– Как всегда! Я не понимаю, что с тобой происходит. Ты в этом городе будто с катушек слетела. Ведешь себя как капризный ребенок. Мало тех игрушек, что уже есть? Нужны новые?

Эрика вздрагивала от каждого слова, как от пощечины. Все сильнее вжимала голову в плечи. Вцепилась ладонями в свои локти, будто пыталась удержать себя на месте, не сорваться. Ей хотелось бежать. Но снова не хватало воздуха. Горло словно распирало изнутри, мешая говорить и даже дышать.

– Что не так, а? – Антон сжал ее предплечья, рывком поднял с пола. – Что? Объясни, потому что я перестал тебя понимать. Перестал узнавать. Не молчи!

Он говорил негромко, почти спокойно. Это пугало сильнее, чем крик. Лучше бы накричал. Хотя бы один раз перестал контролировать свои чувства. Быть может, ему самому стало бы легче. Но нет, он не мог позволить себе подобную слабость.

Эрика тоже хотела быть сильной. Зажмурилась, пытаясь сдержаться, но эмоции взяли верх. Губы дрогнули. На глаза навернулись слезы. Прочертили по щекам мокрые соленые дорожки.

– Только этого не нужно. Я знаю все твои штучки. Ты вечно переводишь тему, когда не хочешь о чем-то говорить, а говорить о серьезных вещах ты в принципе не хочешь. Целуешь меня, чтобы отвлечь. Но слезы – это уже слишком. Перестань.

Эрика опустила голову еще ниже. Ей впервые было так страшно рядом с человеком, который обещал ее беречь. Но в то же время казалось, что она однажды уже пережила этот день. Муж также крепко держал ее, требовал объяснений и не верил ни одному слову.

– Мне больно, – призналась она. – Здесь. – Приложила руку к груди. – Ты никогда прежде так не говорил со мной.

– Эй, перестань, – произнес Антон, понимая, что жена не играла на публику. Прижал ее к себе. – Тише. Не бери в голову. Черт с ними! Обойдемся, найдем других спонсоров. Будет тяжело, но я что-нибудь придумаю. Ради тебя, слышишь? Я мир переверну ради тебя.

Она хотела верить и боялась обмануться. Пыталась взять себя в руки, но никак не могла успокоиться. Стресс, что так долго копился внутри, прорвал плотину самообладания. Эрика несколько раз всхлипнула и разрыдалась. Глупо, по-детски, но в этот момент ее совершенно не волновало ни чужое мнение, ни то, как она выглядела в чьих-то глазах, пусть даже это были глаза ее мужа. Выплескивала всю боль и обиду, страхи, что жили внутри и не давали покоя.

Антон по-прежнему обнимал ее, но его объятия ощущались не спасательным кругом, а оковами. Впервые не дарили покой, а вызывали беспокойство. Еще немного, и… Снова Эрика не понимала, чего ждала и боялась. Это непонимание только усиливало тревогу.

– Тише, сейчас. – Муж усадил ее на банкетку. – Сейчас.

Вернулся со стаканом воды и, судя по запаху, успокоительным. Придержал, пока жена выпила все до дна. Расстегнул молнию, осторожно снял ботинки. Поставил в сторону. Уговаривал ее успокоиться. Обещал, что все вместе они преодолеют все неприятности. Нужно только подождать. Говорил и говорил, но Эрика слышала только звуки. Смысл сказанного все больше ускользал от нее.

– Je ne te comprends pas[1], – произнесла она, запинаясь после каждого слова.

– Что? Я не понимаю. Говори по-русски.

Эрика покачала головой, закрыла лицо ладонями. Она так хотела быть сильной, но чувствовала себя слабой, зависимой. Что она умела? Вышивать гладью, танцевать мазурку, вести хозяйство. Кому здесь, вдали от Родины нужны эти умения? Побег не стал спасением. Крошечная комната в мансарде превратилась в тюрьму. В единственном окне виднелась металлическая конструкция, созданная Эйфелем, и та напоминала башню острога. Все оказалось напрасным: отказ дома, титула. Сейчас откроется дверь. Появится человек в черной кожаной куртке. Пройдется в грязных сапогах по паркету, оставляя черные безобразные кляксы. Возьмет яблоко из хрустальной вазы, надкусит и бросит его на накрахмаленную скатерть. Опять будет сыпать беспочвенными обвинениями, угрожать арестом.

– Je ne veux plus courir[2].

Довольно, пришла пора остановиться. Ни в Турции, ни где-либо в Европе они не найдут покоя, потому что страх стал их постоянным спутником.

Эрика протянула руку, провела по щеке мужа. Откинулась назад, прикрыла глаза, чувствуя сильнейшую усталость и холод. Тьма клубилась у ее ног, обволакивала лодыжки, поднималась все выше, пока не достигла подбородка. Не было смысла сопротивляться.

– Эй, не отключайся! Слышишь меня?

Чей-то обеспокоенный голос на мгновение вырвал ее из небытия, но Эрика отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Она плыла на волнах своей памяти и не задумывалась о том, к какому берегу ее прибьет. Порой она все же выныривала. Слышала звук сирены, видела незнакомых людей в белой одежде и холодный свет медицинских лап. Подчиняясь чужой воле, открывала и закрывала глаза, высовывала язык, сжимала кулаки. Дернулась, когда почувствовала боль в указательном пальце, но кто-то удержал ее руку. Сделал укол в плечо.

Потом ее снова куда-то везли. Эрика видела лишь белый потолок и светодиодные лампы. Не сопротивлялась, когда чьи-то холодные руки сняли кольца и браслет, вынули серьги из ушей. Помогли сменить вечернее платье на халат. После другие руки, крепкие, чуть шершавые погрузили ее в капсулу, которую мозг упрямо именовал аппаратом МРТ.

– Лежите спокойно, не двигайтесь. Больно не будет, – пообещал кто-то снаружи приятным женским голосом. – Если пошевелитесь, картинка получится смазанной. Придется начинать сначала. Вы понимаете меня? Моргните два раза.

Эрика моргнула и закрыла глаза. Страха не осталось, как и иных эмоций. Наушники заглушили внешние звуки, хотя навязчивый стук нет-нет, да и пробивался сквозь них. По телу прошла вибрация. Она вызвала легкое покалывание в мышцах, но и оно вскоре прошло. Остался только раздражающий гул.

Минута, другая, третья – Эрика потеряла им счет. Казалось, прошла вечность, прежде чем она снова увидела искусственный свет ламп.

– Вы молодец, – похвалил ее все тот же голос. Его обладательница, высокая, статная женщина помогла Эрике сесть. – Головокружение, шум в ушах, слабость?

– Слабость. Спать хочется.

– Это действие успокоительного. Сейчас вас переведут в палату. Вы отдохнете, а потом поговорите с врачом.

Санитар усадил пациентку в кресло-каталку. Отошел, чтобы открыть дверь кабинета.

– Подождите, – попросила Эрика, присмотрелась к надписи на бейдже. – Наталья Петровна, скажите, что случилось? Я больна? Я взрослый, дееспособный человек и имею право знать свой диагноз.

Она понимала, что каждый второй больной, особенно с нарушениями психики, считал себя нормальным, но не могла подобрать других слов. Ее клонило в сон. Сопротивляться становилось все сложнее, но оставаться в неведении – невыносимо.

– По моей части ничего, о чем стоило волноваться, нет. Никаких новообразований или нарушений мозгового кровообращения. – Врач замялась, будто раздумывала, стоит ли продолжать.

– Но, – продолжила Эрика.

– Но я заметила необычную активность…

Договорить она не успела. В открывшуюся дверь вихрем ворвался Антон. Опустился на корточки перед женой, уткнулся головой в ее колени.

– Я думал, что потерял тебя. Чуть с ума не сошел. Прости меня. Прости и забудь все, что я сказал. Теперь все будет иначе. Обещаю, Эрика, только прости.

__________________

[1] Je ne te comprends pas (фр.) – Я не понимаю тебя.

[2] Je ne veux plus courir (фр.) – Я больше не хочу бежать.

Глава 9

Антон нервно мерил шагами прихожую. Медсестра даже предложила ему успокоительное. Это после третьей-то чашки кофе! Нет, ему нельзя было отключаться. Он дождется, пока врач закончит обследование, и заберет Эрику домой, только тогда расслабится.

Кто бы мог подумать, что задумчивая девчонка с мечтательной улыбкой на губах, вечно витающая в облаках, станет его женой? Кто угодно, но не он. Да, ему нравилось видеть восхищение в ее глазах, слушать ее, но не более. Он бы забыл о ней, как забывал многих, но обстоятельства сложились иначе.

Антон увидел картины Эрики на какой-то местечковой выставке. Обратил внимание, с каким интересом их рассматривали люди, останавливались, обсуждали, будто находили в них что-то близкое, понятное только им. Конечно, в провинции не так много развлечений, но можно было бы сходить в кино или боулинг, а горожане шли сюда.

Язык не повернулся бы назвать галереей это пространство. Невзрачное здание требовало ремонта. Освещение внутри тоже ни на что не годилось. Антон даже заходить не стал бы, если бы не дождь. Пришлось переждать внутри под стук капель по металлической крыше.

От скуки Антон тоже взглянул на одну из картин, потом другую, третью. Он не был ни знатоком, ни любителем живописи. То, что не приносило деньги, мало волновало его. На картинах точно не заработаешь, если ты не известный художник. Бесконечные пейзажи не казались однообразными. Был ли это закат в деревне, развалины какой-то часовни или зимнее утро – каждая из работ привлекала внимание, воскрешала в памяти почти забытые образы, находила отклик в душе.

– Я узнала вас. – Антон обернулся. Девушка, что стояла у стены, подошла к нему, улыбнулась. – Вы были у нас в университете. Не ожидала увидеть вас в нашем городе.

Он тоже узнал студентку с необычным именем, которая показывала ему и другим гостям учебное заведение. Рассказывала скучающим чиновникам об истории университета и его учениках, показывала работы выпускников.

Антон слушал вполуха. Он только начал играть на бирже и мечтал открыть свое дело вместо того, чтобы просиживать штаны в администрации, куда его устроил дядя. Котировки акций волновали его намного больше, чем какие-то местные художники. Кто вообще этому учится? Не профессия, а насмешка: ни денег, ни связей, одни расходы и тоска по упущенным возможностям.

– Вы меня не помните, – продолжила девушка. – Неважно.

Она снова отошла к окну. Оттуда, словно из укрытия, наблюдала за гостями и не смотрела в сторону Антона. Но теперь уже он заинтересовался ею. Встал рядом, оперся плечом о стену.

– Вы даже не дали мне возможность оправдаться, а уже сделали выводы. Я помню вас, Эльвира.

– Эрика, – поправила она без тени упрека в голосе.

– Эрика, тут есть кафе или фудкорт, где можно выпить кофе? Я угощаю.

– Отсюда метров пятьсот по тротуару, не сворачивая. Там подают самый лучший кофе.

“Подают” – старое слово казалось уместным в тишине галереи и этого замершего во времени городка, в котором он оказался проездом. Вряд ли провинциальная девчонка что-то понимала в хорошем кофе, но Антон не стал ее разубеждать.

– Идемте? – улыбнулся, предвидя ее реакцию. Женщины попадали под его обаяние и никогда не отказывали ему.

Эрика покачала головой.

– Я не пью кофе с незнакомцами и чай тоже.

– Вы сами сказали, что узнали меня.

– Да, – согласилась она. – Я надеялась, что хоть кто-то из областной комиссии услышит меня и поможет нашему университету, что вы поэтому оказались здесь. Я ошиблась.

Снова лишь легкая грусть, будто она заранее знала, что ничего не получится. Нужно быть глупцом, чтобы верить, будто чиновникам есть дело до провинции и ее бесконечных проблем. Сколько ни вкладывай туда деньги, результата не будет. Половину разворует местное руководство, вторая не покроет и сотой доли расходов. Все равно что лить воду в дырявую бочку.

Эрика наивно верила. Антон видел надежду в ее глазах, когда она только подошла к нему, и разочарование, когда поняла, что на помощь не стоило рассчитывать.

Ему не было дела до этого города или вуза, до обшарпанной галереи и мнения провинциалки. Не было, и все же он остался рядом с ней. Ждал, что она передумает и согласится составить ему компанию в кафе. Но Эрика оказалась безумно упрямой и снова отказала ему. Не улыбалась, не кокетничала, набивая себе цену. Сказала “нет” и отвернулась.

Должно быть, именно ее безразличие заставило Антона присмотреться получше и к ней самой, и к ее картинам. Он разглядел потенциал в художнице и не собирался отступать. Предложил сотрудничество, оставил визитку и уехал.

Нужно быть дурой, чтобы отказаться от такого предложения. Эрика была молодой, наивной, но не глупой. Три дня спустя она все же позвонила. Сделала первый шаг, считай, сдалась. Остальное было делом техники.

Игра, в которую он ввязался, затянула его. Завоевать доверие провинциалки только казалось плевым делом. Вышло иначе. Принципиальная, упрямая девушка только с виду казалась мягкой. Она редко шла на уступки и только тогда, Антону удавалось привести веские аргументы. С другой он не стал бы возиться, но поведение Эрики было сродни вызову, а проигрывать он не привык. Партнерами они стали только через месяц. Еще полгода потребовалось, чтобы уложить ее в постель – слишком дорогое вложение времени и денег, чтобы отпустить эту девушку.

– Господин Серов, обследование закончено, – прервал череду воспоминаний голос медсестры. – До завтра ваша жена останется в стационаре под наблюдением врача.

Антон не стал слушать. Распахнул дверь кабинета диагностики, ворвался внутрь.

Бледная, еще не пришедшая в себя Эрика сидела в кресле на колесах, будто не могла ходить. Сейчас она казалась особенно хрупкой, слабой, неспособной защитить себя.

Антон опустился перед ней на корточки, положил голову на колени, произнес:

– Я думал, что потерял тебя. Чуть с ума не сошел. Прости меня. Прости и забудь все, что я сказал. Теперь все будет иначе. Обещаю, Эрика, только прости.

– Все хорошо, – ответила жена, но в ее голосе не слышалось привычной уверенности. – Врач сказал, что не о чем беспокоиться. Не переживай.

– Я сам, – ответил Антон, когда санитар подошел к коляске. – Какая палата?

– Я провожу.

Белые стены наводили тоску даже на здорового человека. Пациентов и вовсе повергали в уныние. Наверное, больницы потому так и назывались, что люди здесь болели, а не поправлялись.

Обстановка в палате едва ли была лучше, только вместо белого здесь царил бежевый – нейтральный цвет, но именно такой не любила Эрика. Ничего, она здесь ненадолго. Завтра они первым же рейсом улетят в Москву. Здесь им нечего было делать.

Антон поднял жену с кресла, перенес на кровать. Не хотел, чтобы кто-то другой касался ее. Накрыл тонким одеялом. Сел рядом.

– Я позову врача, – добавил санитар и вышел.

В платной клинике их приняли без очереди, быстро провели обследование, взяли необходимые анализы. Были вежливы и предупредительны. Разве что чаем не угощали. Деньги творили чудеса. Те, кто не умел зарабатывать, твердили, что не в них счастье. Глупцы!

Эрика молчала, смотрела на дверь, ждала врача. Им оказалась невысокая женщина лет сорока с короткой стрижкой. Она поправила очки, представилась и добавила:

– Господин Серов, пройдемте в мой кабинет.

– Нет, – ответила вместо него Эрика. – Говорите, пожалуйста, при мне. Речь пойдет о моем здоровье. Я имею право знать.

– Как хотите. В целом повода для беспокойства нет. Мы не обнаружили ни воспалений, ни нарушений в работе мозга. Однако второй обморок за несколько дней – повод задуматься. Поскольку вы не беременны, госпожа Серова, не принимаете запрещенные препараты, дело может быть в стрессе или… – Врач сделала паузу, посмотрела на Антона, а не на его жену. – Или сильном психологическом потрясении. Вы испытывали что-то подобное в последнее время?

– Нет, – ответила Эрика, на мгновение опустила глаза, – но если я что-то вспомню, обязательно расскажу вам.

– Хорошо. Я зайду к вам позже. Господин Серов, не задерживайтесь. Вашей жене нужен покой.

– Я останусь, – заявил Антон

– Родственники могут навещать пациентов в специально отведенные часы.

– В частной клинике? – не удержался Антон. – Вы видели счет на ваши услуги?

– Да, но это не дает вам права нарушать установленный порядок. Надеюсь, мы поняли друг друга.

Врач встала и медленно вышла из кабинета. Эрика протянула руку. Муж тут же накрыл ее своей ладонью.

– Я сейчас же заберу тебя или переведу в другое место. Не хватало еще, чтобы кто-то мне указывал, где и сколько можно проводить времени.

– Нет, – ответила Эрика. – Я не хочу никуда ехать. Не спорь, пожалуйста. Оставь мне телефон и поезжай, выспись. Я позвоню тебе позже.

Он хотел возмутиться, напомнить жене, что она сейчас не в состоянии понять, что для нее хорошо, а что может нанести вред, но промолчал. Не хотел волновать ее еще сильнее.

– Обязательно позвони, – произнес Антон. Поцеловал Эрику. – Отдыхай. Я забронирую билеты. Завтра мы вернемся домой.

– Может, останемся, здесь на несколько дней? Я не успела увидеть город.

– Он того не стоит, поверь, – отрезал Антон. – Тебе сейчас нужен отдых, а не новые впечатления. В Москве тебе станет лучше. Не спорь.

Глава 10

– Я покажу вам рисунки, Эрика Семеновна, – сказала врач.

– Ирина Андреевна, если можно, обращайтесь ко мне просто по имени.

– Хорошо. Продолжим. Я буду показывать карточки. Вам нужно лишь сказать первое, что приходит в голову, когда вы их видите, – слово, образ, идею. Скажите, как будете готовы.

– Давайте начнем.

Эрика сидела на стуле напротив врача. Смотрела на чернильные пятна. На каждую карточку давалось всего лишь несколько секунд, но и того было много. Художница видела на них одно и то же – движущихся людей. Вот супруги вцепились в кувшин, стремясь отобрать его у партнера. На следующей пара била в ладоши, играя в ладушки. Третья представляла собой почти фэнтезийную сцену: двое варили зелье в котле. Это были не просто кляксы, а целые сюжеты, наполненные самыми разнообразными эмоциями от радости и веселья до точки и отчаяния.

– Вы творческий человек или обладаете богатым воображением, – заключила Ирина Андреевна. – Удивительно, что везде вы видите движение. В моей практике такое впервые.

– Обычно люди называют больше вариантов?

– Вы сейчас сравниваете себя с другими? Не нужно. Тест Роршаха – лишь один из методов исследования личности. Как и все, он не идеален. Здесь нет правильных или неправильных ответов. Все, что касается человеческого разума, можно трактовать двояко. Грань между нормой и безумием очень тонка.

– А у творческих людей почти стерта, – добавила Эрика. – Не стесняйтесь говорить об этом. Мне и самой порой кажется, что я схожу с ума.

Ирина Андреевна поправила очки, перевернула страницу блокнота, попросила:

– Расскажите подробнее. Вы действительно сомневаетесь в своем психическом здоровье, или это фигура речи?

– Я бы хотела сказать, что последнее, но… – Эрика подумала и решила, что не стоит утаивать что-либо от врача, и продолжила: – В последнее время у меня сильное дежавю. Даже не так. Я не то чтобы заново переживаю события того же дня. На меня накатывают воспоминания о том, чего не было и не могло быть в моей жизни.

– Интересно. Можете привести пример?

– Сколько угодно! На днях мы с мужем и знакомыми ужинали в ресторане. Я была там впервые. Рассматривала интерьер и находила множество изменений по сравнению с девятнадцатым веком.

– Логично. Многие здание за это время были отремонтированы.

Эрика вздохнула. Она и сама понимала, как странно звучали ее слова. На месте врача едва ли приняла услышанное всерьез. Уже пожалела о собственной откровенности.

– Не замыкайтесь и не стыдись. Конечно, с незнакомым человеком сложно говорить, но помните: наш разговор конфиденциален. Ничто из того, что вы скажете, не выйдет за пределы этой комнаты.

– Если мой муж…

– Ваш муж ничего не узнает. – Ирина Андреевна наклонилась к пациентке и смотрела поверх очков. – Расскажите мне о нем.

– О ком?

– О вашем муже. Какой он?

– Умный, заботливый, внимательный.

– Вы покупаете ему одежду? Может быть, вместе ходите по магазинам?

– Нет. – Эрика пожала плечами, недоумевая, какое отношение имеет шопинг к ее состоянию. – Антон старше меня на десять лет и привык сам одеваться. У него прекрасный вкус. Он и мне нередко помогает с выбором одежды.

– Помогает выбрать или вы носите то, что он вам покупает?

– Он дарит мне подарки. По-моему, это нормально.

– Конечно, – Ирина Андреевна кивнула. – Уточню еще кое-какие моменты.

Она продолжила спрашивать. Большинство вопросов выглядело логичным. Эрика рассказывала о распорядке дня, недавно перенесенных заболеваниях. Сообщила, что в ее семье не было сумасшедших или людей с особенностями развития. В последние несколько месяцев не случилось трагических событий, которые могли бы повлиять на состояние художницы.

Другие вопросы будто специально были созданы для того, чтобы запутать. Чем больше Эрика говорила, тем яснее осознавала, как часто винила себя в том, что что-то не получилось. Соглашалась, пытаясь избежать конфликта, даже если думала иначе.

– Рядом с мужем вы чувствуете себя в безопасности или испытываете тревогу?

– Антон никогда не обидит меня, – отвечала Эрика и гнала из памяти ту безобразную сцену прошлым вечером в прихожей, после которой она оказалась здесь. Потирала запястья, на которых еще остались следы синяков.

– Как много времени вы проводите с членами семьи: родителями, братьями и сестрами, если они у вас есть. Как часто встречаетесь с друзьями?

– Видимся по праздникам. Родители живут далеко от Москвы. Антон часто бывает в командировках. Уезжает на один-два дня. Мы редко куда-то выбираемся вместе.

– А одна вы никуда не ходите?

– Пожалуй, еще реже, чем хотелось бы. Выбираюсь в парки, пишу картины.

Эрика чувствовала себя неловко, будто оправдывалась. Никто не заставлял ее сидеть дома, но в Москве она ни с кем не сошлась близко. Друзья Антона оставались его друзьями, даже если он брал жену с собой на ужины или какие-то праздники. С подругами из вуза разве что списаться в одной из социальных сетей, и то было большой редкостью. Чаще общение заменял просмотр фотографий, выложенных ими.

– Последний вопрос. Не торопитесь, подумайте, прежде чем на него ответить. Есть ли у вас ощущение, что вы живете не своей жизнью, а пытаетесь соответствовать чьим-то ожиданиям?

– Мы все, так или иначе, пытаемся им соответствовать, чтобы не разочаровать родителей или кого-то еще из близких.

Ирина Андреевна сделала еще одну запись в блокноте и захлопнула его.

– Это все, – произнесла она. – Спасибо за откровенность. А над последним вопросом подумайте еще. Я выпишу вам легкое седативное. В остальном рекомендую больше времени проводить на свежем воздухе, заняться спортом, навестить близких. Вам нужен отдых.

– Вы второй человек, который говорит мне об этом.

– Может, стоит прислушаться, или у вашего мужа нет свободного времени?

– Значит, я здорова и могу выписаться? – уточнила Эрика, игнорируя последний вопрос. Замечания врача относительно Антона начинали раздражать.

– Анализы не показали никаких отклонений. Понаблюдайте за собой, прислушайтесь к собственным ощущениям. Если вам нужна будет помощь, звоните.

Ирина Андреевна взяла со стола и протянула визитную карточку – белый прямоугольник с номером телефона клиники. Эрика поблагодарила и простилась. Вернулась в палату, собрала немногочисленные вещи, отправила сообщение мужу. Успела заполнить все необходимые документы. Взяла выписку из истории болезни, сложила и спрятала во внутренний карман сумочки. Купила рекомендованное врачом лекарство в аптеке на первом этаже. Так и осталась в холле в ожидании Антона.

“Живу ли я собственной жизнью или пытаюсь соответствовать чужим ожиданиям? – размышляла за стаканом горячего кофе. Ничего другого в автомате не было. – Существует ли свобода воли или все решено задолго до нашего рождения, а мы лишь претворяем чужой план, словно винтики в сложном механизме?”

Она не первая и не последняя из людей, кто задавался этим вопросом, но Эрика чувствовала острую необходимость найти на него ответ. Жить только для себя считала эгоистичным. У нее были родители, братья, муж, которых она любила и которым многим была обязана. Никто не требовал от нее больше, чем она могла им дать, не вмешивался в ее жизнь. Мама с отцом, даже не одобряя выбор дочери, не стали препятствовать браку, позволив ей самой решать.

Что до ожиданий, то тут все было намного сложнее. Мама мечтала видеть Эрику врачом, но обе понимали, что у них нет денег на обучение в медицинском вузе. Отец брал дополнительные смены, чтобы обеспечить семью, но никогда не упрекал ни жену, ни детей. Старший брат был занят своими делами, а младший думал только о футболе. Им хватало своих забот, чтобы вмешиваться в чужую жизнь.

С какой стороны ни посмотри, выходило так, что Эрика жила так, как хотела сама, а не подчинялась чье-то воле. Отчего же ее не покидало ощущение того, что она родилась не в то время, не в том месте? Откуда эти воспоминания о событиях, которые никогда не происходили? Были ли они игрой воображения, переосмыслений каких-то впечатлений или знаками свыше?

Эрика устала терзаться сомнениями. Она хотела покоя и простого человеческого счастья, которым не нужно делиться со всем миром.

– Привет! Как себя чувствуешь? Хорошо? – прервал ее размышления Антон. – Правильно сделала, что позвонила заранее. Я успел забронировать билеты. Сейчас едем в квартиру, собираем вещи и в аэропорт. Здесь нам больше делать нечего.

Он открыл дверь, но жена не спешила выходить.

– Ты уже все решил. Не спросишь, чего хочу я?

– Чего?

– Давай заведем ребенка.

Глава 11

Эрика и сама не поняла, зачем спросила. Дети – это ответственность. К их рождению следует готовиться: заняться здоровьем, правильно питаться, не нервничать и еще миллион причин, почему рождение ребенка следует отложить до какой-нибудь невероятно далекой даты в будущем, которое может не наступить.

– Ты здесь, сейчас хочешь поговорить об этом? – спросил Антон. Взял сумку Эрики, жену за руку и повел прочь из клиники. – Обсуждать наши проблемы в публичном месте?

– Если для тебя это проблема, то нет.

– Умница. Приедем домой, там и поговорим.

Дома, значит, в Москве, а туда еще нужно долететь, потом разобрать чемоданы, отдохнуть с дороги. Дома, значит, никогда.

Эрика не первый раз говорила о детях, но у Антона всегда находились веские аргументы, с которыми она соглашалась или уступала под его напором. Сначала нужно было выучиться и встать на ноги. Затем купить квартиру – не какую-нибудь однушку, а минимум трехкомнатную, чтобы было достаточно места. Подготовиться морально, поправить здоровье, которым супруги и так не пренебрегали. Провести первую выставку. За первой последовала вторая. Появилась необходимость писать новые картины. Именно необходимость, а не желание.

Эрика помнила, как они поругались с мужем, когда она отказалась писать на заказ. Антон не понял, что дело было не в нежелании, а в невозможности. Без вдохновения картины получались какими-то сухими, лишенными эмоций, будто неживыми. Не было в них ни глубины, ни света.

Творчество забирало много сил, но и давало не меньше. Только в последнее время даже на него не оставалось времени: почти все оно уходило на подготовку выставки в Петербурге. Что говорить о ребенке? Его, как полотно, не отложить в сторону.

– Твою картину купили, – произнес Антон, прочитав сообщение в телефоне.

– Какую?

– Ту, которую ты спрятала ото всех в углу. Это уже третья за несколько дней. Неплохо.

– Она не дописана. Я не разрешала ее продавать. Мы можем отменить сделку?

– Зачем? Покупателю она понравилась. Деньги он уже перевел. Если тебя что-то не устраивает в ней, напишешь другую, лучше.

– Ты не понимаешь… – Эрика отвернулась к окну. В такси это было сделать несложно. – Второй такой не будет.

– Нет, не понимаю, – согласился муж. – Если тебя это успокоит, думай, что сделала кого-то счастливым. Человек повесит картину в спальне или на кухне и будет любоваться. Разве не для этого ты пишешь?

– Пишу, потому что не могу иначе. Образы возникают в голове и не дают покоя до тех пор, пока не обретут плоть. Я… – Эрика смутилась, – будто миры создаю.

– Вот и создавай дальше, моя богиня.

Антон поцеловал ее и вернулся к чтению почты. Дела не требовали отлагательств. Жена могла подождать. Впрочем, она тоже не интересовалась работой мужа. Эта часть его жизни была надежно скрыта от нее.

– Что нового? – Эрика все же попыталась завязать разговор.

– Тебе будет неинтересно, – бросил Антон.

Он так решил, значит, так и есть.

Вспомнились вопросы Ирины Андреевны об одежде и не только. Тогда они показались даже не глупыми, а бессмысленными. Теперь пришло осознание: врач с первого взгляда увидела то, что Эрика не замечала годами или не желала замечать. Антон предлагал, она соглашалась. В чем-то недостаточно хорошо разбиралась, не имела опыта. В других вопросах уступала, не желая брать на себя ответственность или избегая конфликта. Жила так почти пять лет и не жаловалась. Значит, ее все устраивало?

Короткие сборы, еще одно такси, аэропорт в Пулково и даже полуторачасовой перелет – ничто не отложилось в памяти. Словно бабочка о стекло, в голове билась одна мысль: Эрика проживала не свою жизнь. Нужно было дважды потерять сознание, испугаться того, что она больна, испытать облегчение, узнав, что жизнь закончится не завтра и даже не через несколько лет, погрузиться глубоко в себя, чтобы понять это. Прав был муж, когда сказал, что поездка в Петербург изменит их жизнь.

***

– Ты спросила меня о детях… – начал Антон, едва за ним закрылась дверь квартиры.

Эрика не ожидала, что он вернется к этой теме. Замерла с манто в руках, боялась спугнуть момент. Не так часто муж был откровенен с ней. Еще реже поднимал в разговоре неприятные или малозначимые для себя темы.

– И? – произнесла она, поскольку молчание затянулось.

Антон поставил чемоданы, снял пальто, положил на банкетку. Медленно подошел к жене, будто хищник, знающий, что жертве никуда не деться. Забрал из ее рук манто, бросил на пол, будто ненужную вещь. Прижал Эрику к стене. Целовал в шею, ключицы. Руками шарил по телу, поднимая платье все выше.

– Подожди. Мы только с дороги.

– Нет, – произнес он хриплым от страсти голосом, но не забывая о защите. – Я хочу тебя сейчас.

Эрика закрыла глаза. Она не сопротивлялась, больше не просила отпустить ее или дать время. Каждый поцелуй, каждый толчок клеймом ложился не столько на тело, сколько на душу. Ныло запястье, на котором остались пожелтевшие синяки, тонкие, будто след от веревки.

– Ты спросила о детях, – повторил Антон время спустя. – Они требуют слишком много внимания, а я ни с кем не хочу тебя делить. Ты моя и только моя. – Снова поцеловал ее и, наконец, отпустил. – Я в душ. Ты со мной?

Эрика покачала головой. Дождалась, пока муж скроется в ванной, собрала и повесила вещи. Сняла обувь, стянула платье, бросила в корзину для белья. Заварила черный чай без сахара. Забралась на подоконник с ногами. Смотрела в окно. Медленно пила обжигающий горький напиток.

Ей нужно было чем-то заполнить пустоту в душе, пусть даже чаем, как бы странно это ни звучало. Невидимая пустота зияла черной дырой, способной уничтожить весь мир Эрики, если ничего не предпринять. Вроде бы ничего не случилось. Антон не принуждал ее. Быть может, даже отступился, если бы она проявила твердость, если хотя бы попыталась поговорить с ним, а не сдалась, будто безвольная кукла.

Раз за разом напоминала себе о том, что была не с чужим человеком, и все же чувствовала себя использованной вещью, одушевленным орудием, как говорил Аристотель[1], лишенным права голоса. Убеждала себя в том, что ничего страшного не произошло, и все же не могла успокоиться.

Антон был страстным, хотя не слишком внимательным любовником. Брал во всех смыслах этого слова. Эрику до недавнего времени устраивал его напор, властность, восхищало его упорство. Возможно, дело было в первом не слишком удачном опыте?

Николай был ласков и заботлив. Дарил цветы, водил ее в кино и кафе. Умел не только говорить, но и слушать. Тем, возможно, и подкупил Эрику. Она влюбилась так, как влюбляются в восемнадцать лет, не думая ни о чем. Всей душой отдалась этому чувству, телом – любимому человеку. Ее счастью не было предела, когда он сделал ей предложение. Даже кольцо не успел купить, опустился на одно колено в парке и попросил стать его женой. Обещал весь мир положить к ее ногам.

Через три дня он отрекся от своих слов. Не поднимая глаз, сообщил, что свадьбу нужно отложить. Не сразу, но признался, что не хочет конфликта с матерью. Главному врачу местной больницы нужна была состоятельная невестка, а не девчонка из простой рабочей семьи.

– Лучше расстаться сейчас, – заявил Николай. – Если мама не согласна на наш брак, все равно не даст спокойно жить.

– Как же я? Ты подумал о том, что будет со мной?

– Ничего непоправимого не случилось. Сейчас не те времена. Найдешь кого-нибудь.

– А ты найдешь себе ровню? Если мама снова не одобрит, так и будешь жить по ее указке?

– Не говори так! В конце концов, женщин много, а мама одна.

Одна, согласилась Эрика, рыдая в объятиях своей матери. Не сразу, но приняла позицию Николая. Даже была благодарна ему за то, что он не стал обманывать ее, не держал в качестве запасного варианта. Но его слабость так и не смогла простить. Надолго замкнулась в себе. Только забота близких и творчество спасли ее от депрессии.

На фоне Николая Антон казался человеком, который знал, чего хотел и как этого добиться. Он не оглядывался на мнение других, хотя и не вступал в конфликты. Шел своим путем. Настойчивый, упрямый, уверенный в себе взрослый мужчина сумел завоевать сердце разочаровавшейся в любви девушки.

Она была счастлива, чувствуя себя любимой и желанной.

Когда все изменилось? Когда из самого дорогого человека муж превратился в чужака, который отгородился от нее стеной дел и не пускал в эту часть жизни? Не делился планами, а лишь ставил в известность. Не интересовался ее мнением.

Возможно, так было всегда, но Эрика не замечала этого или закрывала глаза. Любила или боялась одиночества, того ощущения ненужности, которое она впервые испытала с Николаем? Любила или терпела и соглашалась из благодарности, словно дворовая собачка, которую забрали с улицы, постелили коврик в коридоре и дали миску каши?

Она совсем запуталась. Ирина Андреевна своими вопросами разбередила душу, вскрыла тот нарыв, который прежде удавалось игнорировать. Заставила задуматься о том, чего хотела сама Эрика.

– Чего? – сказала вслух. Слезла с подоконника. Достала телефон. Набрала номер. – Привет! Как ты? Я ужасно соскучилась. Можно я приеду в эти выходные?

– Конечно, доченька! Мы с отцом всегда тебе рады.

_______

[1] Аристотель “О домохозяйстве и рабстве”.

Глава 12

Эрика как была, в пижаме и мягких тапочках, вошла в кухню. Поцеловала мать в щеку, отодвинула табурет, села. На столе уже дымился белый пузатый чайник. На тарелке лежали тонкие ажурные блинчики, в стеклянной розетке рубинами сверкало малиновое варенье, манил теплом янтаря абрикосовый джем.

– Где наши мужчины? – спросила Эрика. Обмакнула блинчик в варенье, откусила. – Ммм, волшебно! Никто так не умеет готовить, как ты, мамочка!

– Милая, всегда найдешь для каждого доброе слово. – Уже немолодая, но сохранившая остатки былой красоты женщина, улыбнулась. Разлила чай по чашкам. Села, подперев подбородок рукой. – Рассказывай.

– Нечего рассказывать. Выставка началась не слишком удачно, но картины вроде покупают. Рецензии разные, но положительных больше. Не хочу о делах, – ответила Эрика, осознав, что творчество превратилось в работу, которая не приносила былого удовольствия. – Как вы тут? Ты так и не сказала, куда все делись.

Эрика сделала большой глоток ароматного чая с мятой и скопировала позу матери. Вера Петровна покачала головой, понимая, что время для расспросов не пришло.

– Отец с Максимом отсыпаются после ночной смены. Денис в школе, а потом на тренировку пойдет. Ни дня без футбола прожить не может. Учиться хуже стал, но хотя бы по подворотням не лазит. – Женщина помолчала, но взгляд не отвела. – Ты только не подумай чего, я тебе рада, но… – замялась, – может, расскажешь, что случилось? Приехала ни свет ни заря с первым автобусом, одна, без мужа…

– У Антона дела, ты же знаешь. Я на ночной поезд билет взяла, поэтому так получилось. Соскучилась, сил нет, вот и приехала.

Эрика пересела ближе к матери. Обняла ее, положила голову на плечо. Вдохнула родной до боли знакомый запах маминых духов. На сердце сделалось так легко и хорошо, как в детстве. Душа медленно оттаивала. Говорить не хотелось. Сначала нужно было разобраться в себе, потом делиться с близкими. Им своих забот хватало.

– Поругались с Антоном?

– Нет, не то чтобы… – Лгать не хотелось. Впрочем, ссоры и правда удалось избежать. Муж уехал на деловой ужин, а Эрика сбежала на вокзал и уже оттуда отправила сообщение. – Как тебе это удается? Я ничего не сказала, а ты все знаешь.

– Потому что я мать. Материнское сердце все чувствует, – привела Вера Петровна излюбленный железный аргумент. – Не сейчас, так потом расскажешь, только в себе не носи. Хорошее ли, плохое, не держи в себе. Вот увидишь, сразу станет легче.

– Обещаю. А теперь хочу еще новостей. Расскажи мне все-все!

Эрика вернулась к завтраку. Жадно слушала рассказы матери о жизни в родном городе, о работе и маленьких радостях в их семье и печалях. Вдруг осознала, как много она пропустила. Не праздновала с родителями годовщину их свадьбы. Не поддержала Дениса на областных соревнованиях, где его команда заняла второе место. Не познакомилась с невестой Максима. Жаждала признания посторонних людей и почти забыла о близких. Телефонные разговоры дважды в неделю не могли заменить тепло живого общения.

– Прости, мам. Я такая невнимательная. Совсем перестала появляться дома.

– Ну что ты? Звонишь, отправляешь подарки. У тебя своя семья, дочка, квартира в другом городе. Ты не можешь быть постоянно рядом. Это жизнь.

Слова матери, понимание, с которым она относилась к ней, только усилили чувство вины и стыда. Эрика ничего не обещала вслух, но мысленно дала себе зарок проводить больше времени с близкими, чаще звонить и писать.

– Думаю, я скоро стану бабушкой, – доверительно продолжила Вера Петровна. – Алина, девушка Максима, так налегала на соленые огурчики…

– Просто ты их очень вкусно готовишь. Может, у нее недостаток соли в организме, – пошутила Эрика. С трудом выдавила из себя улыбку, но не сумела подавить тяжкий вздох. – Рада за них.

Она действительно радовалась за брата и немного завидовала, совсем чуть-чуть. Наверное, если бы хотела, тоже могла забеременеть, но хитрить и обманывать не собиралась. Ребенок должен быть желанным, хотя и случайно зачатого она любила бы не меньше.

– Доченька, что с тобой? Что, милая? Где болит?

Вера Петровна обхватила лицо дочери ладонями, вынуждая смотреть в глаза.

– Душа болит, мамочка. Так болит, хоть волком вой. Вроде бы все есть, а… – Она еле держалась, чтобы снова не расплакаться. Отвернулась. Смахнула слезы. – А так все хорошо. Не бери в голову. Я что-то расклеилась совсем, переволновалась из-за выставки. Давай лучше что-нибудь вкусненькое приготовим нашим мужчинам. Найдется для меня фартук?

– Чтобы у швеи и не нашелся? – Вера Петровна открыла кухонный шкаф, в котором хранила полотенца, и достала два новых передника. – Выбирай.

– Мам, может, тебе ателье открыть? Будешь шить то, что захочешь. Что думаешь?

– Ни к чему теперь. Своим я и так сошью, что нужно, а на чужих уже нет сил.

Эрика помнила, как мама кроила вечерами, после работы, чтобы хоть немного заработать. Нарочно выбирала смены, когда муж работал в ночь, чтобы тот не сердился. Старалась заработать хоть немного денег, чтобы отцу ее детей не приходилось брать дополнительные смены. Так и жили: себя не берегли, а друг о друге заботились.

Маленькая Эрика свою семью представляла именно такой. Вышло то, что вышло. Винить в этом следовало в первую очередь себя, как и исправлять совершенные ошибки. Но пока не хотелось думать о разговоре с Антоном, с которым и так накануне расстались не слишком тепло. Хотелось прожить этот день без оглядки на других людей, чужое мнение, необходимость соответствовать чьим-то ожиданиям. Просто жить.

***

Выходные пролетели незаметно. Как бы ни хотелось задержаться, Эрика понимала, что бегство – это не выход. Чем дольше откладываешь решение проблем, тем больше они становятся, пока не обрушатся подобно лавине, сошедшей с гор, сметая все на своем пути.

Тепло простившись с родными, взяв с собой банку маминых огурцов и малиновое варенье, Эрика села в поезд. Еще один ночной рейс, и она будет в Москве. Вернется к живописи. За вдохновением можно отправиться в Царицыно. Благо ни снегопадов, ни морозов в ближайшее время не ожидалось и ехать недалеко. Взять мольберт и писать с натуры углем или пастелью. Второй вариант даже лучше. Получится серия эскизов, которые после могут превратиться в картину или остаться набросками-напоминаниями об этой зиме.

Сама мысль настолько вдохновила художницу, что от нетерпения снова покалывало пальцы. В голове возникали образы один ярче другого. Стоило большого труда удержать себя в руках и не начать рисовать в эту минуту. Не будить же других пассажиров купе только из эгоистичного желания писать.

Эрика улыбнулась, отвернулась к стене и задремала. Кажется, даже во сне она не переставала думать о Царицыне.

В стороне от белокаменной усадьбы располагалась беседка, увитая плющом. Зеленые трехпалые листья покрыли ее плотным ковром, создавая внутри таинственный полумрак, даря прохладу в знойный июльский день. Это место было создано для свиданий, страстных поцелуев, томных вздохов и объятий, а не для чтения. Но Эрика и не читала. Она вслушивалась в шепот снаружи.

– Пустите, барин! Ишь, чего удумали. Средь бела дня.

– Какая разница?

– Вам-то никакой, а мне как в глаза барыне смотреть, если она нас увидит?

– Что с того?

– Стыдно.

– Ложиться со мной не стыдно? Или скажешь, что я тебя принуждал?

– Не принуждали, но и не спрашивали. Перед барыней все равно стыдно. Хорошая она у нас, сердечная. Всем помогает. А вы… Эх!

– Пошла прочь! Не хватало еще, чтобы деревенская баба учила меня жизни!

Она сидела, боясь пошевелиться и выдать свое присутствие. Умом понимала, что это всего лишь сон, но чувствовала, как по щекам катились слезы. Давно догадывалась, что муж не был верен. Могла понять, если бы он влюбился, поддался чувствам, но нет. Он искал лишь развлечений. Возможно, мстил ей за то, что она после нескольких неудачных попыток так и не смогла родить ему ребенка.

Проще уйти в монастырь, чем терпеть подобное унижение. Монашество – одна из немногих причин, по которой можно получить развод. Не рассказывать же свету о прелюбодеянии супруга. Он обретет свободу, женится снова. Быть может, во втором браке обретет то, что не получил в первом, а она перестанет винить себя.

Взяв со скамьи книгу, вышла из беседки и услышала чей-то громкий голос.

Глава 13

– Держите ее! Расшибется же в лепешку.

В лицо ударил холодный ветер. Эрика открыла глаза. Она стояла на подножке вагона. Каким-то чудом сумела открыть дверь и уже занесла ногу, чтобы сделать последний шаг. Внизу темнело полотно железной дороги. Шпалы сливались в бесконечную ленту, но не манили, а пугали до дрожи в коленях. Замерзшими пальцами с трудом удавалось держаться за металлический поручень. Рука соскользнула…

Кто-то рывком втянул ее внутрь, отодвинул в сторону и захлопнул дверь. Звук оглушил. Хотелось закрыть уши руками, чтобы не слышать стук колес о рельсы. Осознание того, что она едва не погибла, накрыло внезапно, заставило содрогнуться от ужаса.

Высокий, широкоплечий мужчина в форме проводника загородил проход. Закрыл обзор любопытным пассажирам, что перешептывались за спиной. Кто-то испуганно охал. Большинство ругало молодежь в лице Эрики за глупость.

– Нельзя же так много пить, – послышался чей-то бас. – Так и убиться недолго.

– Я не пью, – ответила художница. Ладонями растирала предплечья, чтобы хоть немного согреться. Кожа покрылась мурашками. – Не знаю, как оказалась там.

Голос мужчины резонировал в небольшом пространстве тамбура, усиливался, угнетал. От этого звука захотелось сжаться в комок, спрятаться в нору, будто Эрика была зверем, загнанным в ловушку, а не взрослым человеком. Смотрела в пол, боясь поднять глаза. Чего боялась, даже себе не могла ответить, но страх уже проник под кожу, пророс корнями, отравляя все ее существо.

– Все когда-то там будете. Не стоит торопить события.

“Будете”, а не “будем”. Сказал он, словно над ним смерть была не властна. Может быть, показалось?

– Спасибо, что спасли меня, – выдавила Эрика, мечтая оказаться как можно дальше от своего спасителя.

– Не благодари. Твое время еще не пришло, – повторил он.

– Откуда вам знать?

Эрика набралась смелости, подняла голову. Вскрикнула и тут же зажала рот ладонью. Перед ней был не человек, а чудовище. Не может быть у человека таких глаз – абсолютно черных, будто лишенных белка. Казалось, все глазное яблоко составлял зрачок, в глубине которого клубилась тьма. Она гипнотизировала, не позволяя отвести взгляд, пугала до дрожи.

Проводник улыбнулся так снисходительно, как улыбается демиург, глядя на насекомых у своих ног. Вроде бы жалеет их, но в любой момент готов уничтожить. Вдруг изменился в лице, дернулся всем телом, будто от удара электрическим током. Отряхнулся, обвел тамбур невидящим взглядом и произнес:

– Голова трещит как с похмелья. – Заметил пассажиров и добавил: – Что за несанкционированный митинг? Есть вопросы? Давайте решать или расходимся по своим местам.

Внешне это был тот же человек, но даже голос его изменился. Из него исчезли повелительные нотки. Плечи опустились. Спина ссутулилась. Ничто в нем не напоминало то существо, с которым Эрика говорила еще минуту назад. В карих глазах отражалось удивление, будто проводник не понял, как очутился здесь, но старался не подавать виду.

Эрика протиснулась мимо. Мельком взглянула на него и едва не бегом бросилась к купе. Закрыла дверь. Быстро оделась, кинула в сумку оставшиеся вещи. Считала минуты до прибытия на вокзал. Вздрагивала от каждого звука. Поспешила к выходу, стоило только поезду остановиться. Даже вещи не сдала.

– Я схожу с ума, – пробормотала она. – Мне точно нужен психолог.

Люди спешили по своим делам и не обращали внимание на растерянную женщину. Но Эрика спиной чувствовала чей-то взгляд. Несколько раз оборачивалась, но никого не видела. Похожие ощущения она испытала в коридоре ресторана, когда столкнулась со Смирновым. Тогда ее тоже трясло словно в лихорадке, хотя зам префекта не произнес ни слова. Пальцем ее не тронул. Стоял против света, потому выражение его лица было сложно рассмотреть, но от него веяло чем-то нечеловеческим, потусторонним, как и от сегодняшнего проводника.

***

Такси почти не двигалось с места. Пробка растянулась на несколько километров. Снегопад только усугубил ситуацию: тракторы не успевали чистить дороги, автомобили буксовали, водители сигналили. Какофония только усиливалась общую нервозность.

Эрика в отличие от большинства горожан не спешила. Антон час назад прислал сообщение о том, что уедет в командировку на несколько дней. Если бы знать заранее, можно было задержаться дома, но теперь возвращаться не имело смысла.

В салоне играла ненавязчивая музыка, что-то из репертуара Боба Марли. Водитель негромко подпевал на неплохом английском, не отвлекался на пассажирку, не пытался завязать разговор.

Эрика набрала номер Ирины Андреевны. Телефон не отвечал. Длинные гудки раздражали, но приходилось терпеть. Мыслей о том, к кому еще можно обратиться за помощью, не было.

– Не берет? – спросил таксист, обернувшись.

Эрика вздрогнула. Несмело посмотрела на него и выдохнула: его глаза были обычными, человеческими.

– Нет. – Говорить не хотелось, тем более делиться личным с посторонним человеком.

– Нам тут еще долго стоять. Не будете против, если я сбегаю за кофе? Могу и вам взять.

– Вы не успеете.

– Вы не знаете московские пробки, если говорите так. Какой предпочитаете?

– Лучше чай, если можно.

– Нужно, – отозвался парень.

Он не шутил. Открыл дверь. Ловко лавируя между автомобилями, добрался до кофейни на колесах. Сделал заказ и махнул рукой своей пассажирке.

Эрика помахала в ответ. Улыбнулась, чувствуя, что постепенно успокаивается. Даже решила, что случай в тамбуре ей привиделся. Может, свет так падал, или у нее разум помутился. В последнее легко было поверить, учитывая то, как она себя вела в последние несколько дней.

Она не помнила, зачем вышла из купе, как открыла дверь. Никогда прежде не ходила во сне и совершенно не понимала себя. Едва не погибла. Это пугало сильнее, чем любые черноглазые незнакомцы.

– А вот и чай! – Парень протянул большой бумажный стакан и пончик. – Приятного аппетита!

– Спасибо! Сколько я вам должна?

– Ничего, и не спорьте. Я делаю это от души и заодно отрабатываю кармический долг. В прошлой жизни я был таким скрягой, что стыдно сказать. Теперь исправляюсь.

Таксист подмигнул ей, поставил свой кофе и нажал на педаль. Автомобиль тронулся с места. Двигался с черепашьей скоростью, но хотя бы не стоял на месте. Поездка и так заняла больше времени, чем хотелось бы.

Эрика мелкими глотками пила чай. Брать что-то из рук незнакомца было рискованно, но она решила, что все плохое уже случилось, а подозревать всех подряд глупо. Размышляла над услышанным. Парень улыбался, когда говорил о прошлых жизнях, но не производил впечатление шутника. Более того, не побоялся показаться чудаком или даже сумасшедшим, затронув такую спорную тему, как реинкарнация. Говорил уверенно, будто и правда пережил этот опыт.

– Я не обкуренный и не сектант, – добавил таксист. – Просто повезло встретить человека, который помог мне понять себя и найти свой путь в жизни.

– Звучит фантастично.

– Вы можете не верить. У вас в принципе нет причин для этого. Вы скажете: “Зачем он мне рассказывает ерунду?” и будете правы. Просто знайте: даже если вы запутались, выход есть всегда. Иногда вот такой, фантастический.

– И что, теперь всю жизнь будете отдавать этот… Как вы сказали? Кармический долг?

– Ага! Я так-то лет пять, как уже должен был умереть. С моим заболеванием долго не живут. Но, как видите, пока держусь. И вы держитесь.

Таксист ловко перестроился, заняв в соседнем ряду пустующую нишу. Больше не делал попыток заговорить или предложить помощь.

Эрика тоже не стала продолжать разговор. Мистики ей в последнее время хватало за глаза, а во всяких гуру и прочих духовных наставников она не верила. Расплатилась наличными. Сдачу хотела оставить парню, но тот вернул несколько купюр.

– Это за чай.

– Чай в подарок. Он был вам нужен.

Парень вытащил из багажника чемоданы, оставил у подъезда. Махнул на прощанье рукой и сел в автомобиль.

Эрика долго смотрела ему вслед. Ее не покидает ощущение того, что это еще один знак. Возможно, некие высшие силы сжалились над ней и дали понять, что она не одна, что из любой, даже самой сложной ситуации, найдется выход. Либо она выдалась желаемое за действительность, не будучи в силах признать, что с ней происходило что-то ненормальное.

В квартире было тихо и чисто. Сотрудник клининговой службы уже закончил работу. Кухарка, видимо, не приходила. Зачем, если хозяев нет дома? В холодильнике остался только йогурт. Теперь с ним соседствовала банка маминых огурцов. Больше есть было нечего. Замороженные полуфабрикаты Антон не признавал. Предпочитал домашнюю еду, а ужинал чаще всего в ресторанах с деловыми партнерами.

Эрика заказала по телефону пиццу. Забросила вещи в корзину для белья и отправилась в ванную. Полчаса отмокала с дороги. Размышляла о странном сне, неверном муже и своем неадекватном поведении. Если бы лжепроводник не спас меня, то могла бы погибнуть.

В ожидании заказа (курьер, видимо, тоже попал в пробку) Эрика слонялась по квартире. Даже пробовала писать. Брала блокнот для набросков, карандаш, сидела какое-то время и снова откладывала. Белый лист так и оставался девственно-чистым. Это тоже пугало. Без живописи Эрика не представляла себя.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Сердце заполошно билось в груди. Мысль о том, чтобы принимать выписанные врачом успокоительные, уже не казалась глупой.

– Ваш заказ, – отрапортовал парень, протягивая коробку. – Оплата, если можно, наличными. Терминал виснет.

Эрика достала деньги, протянула парню. Тот пересчитал, вытащил какую-то карточку и вернул.

– Кажется, это ваше. У нас таких визиток нет. Приятного аппетита!

Эрика машинально взяла ее. На серо-голубом прямоугольнике темно-синими буквами было выведено слово “Исток” и номер телефона, судя по коду, питерский.

– Странно. Откуда это у меня? Если только…

Вспомнилось, как таксист, отказавшись от чаевых, долго искал сдачу. Видимо, он и подложил визитку.

Первым желание было выбросить ее, но что-то не позволило Эрике сделать это. Более того, поддавшись какому-то несвойственному ей азарту, она набрала номер и тут же сбросила. Не хватало только обращаться за помощью не пойми к кому. Сейчас диплом психолога можно получить после трехмесячных курсов в интернет. В лучшем случае этот лжеспециалист окажется шарлатаном, в худшем – после общения с ним ей точно потребуется психиатр.

Страх отпустил. Эрика смяла визитку и выбросила в корзину для бумаг.

Глава 14

– Исток. Чем могу помочь? – послышался приятный женский голос.

Эрика, не глядя, выбрала последний набранный номер. Забыла, что накануне звонила то ли в клинику, то ли в секту.

– Извините, я ошиблась.

Она попыталась сбросить вызов, но кнопка не сработала. Администратор тоже оказалась настойчивой.

– Связь прервалась, – произнесла она. – Повторите, пожалуйста, ваш вопрос.

Что за наваждение? Будто некая сила подталкивала Эрику в определенном направлении. Можно и дальше сопротивляться, а можно рискнуть, довериться интуиции или судьбе. Вдруг это знак?

– Я хотела бы записаться к вам на прием. Когда ближайшая свободная дата?

– Сегодня в три часа дня вас устроит?

– Да. Подскажите, пожалуйста, адрес.

Эрика записала название улицы и номер дома. Клиника, или что это было, действительно находилась в Петербурге. Хотелось бы добраться поездом, а не самолетом, от гула которых всегда хотелось забиться куда-нибудь в какой-нибудь угол, но времени оставалось мало.

– Что я делаю? Нельзя же так!

Она убеждала себя и одновременно собирала вещи. Бросила в сумку ночную сорочку, смену белья, косметичку. Вызвала такси и заказала билет на ближайший рейс. Кажется, ввязалась в авантюру, но впервые за несколько месяцев чувствовала подъем, какую-то необоснованную радость, будто, наконец, поступила правильно.

Несмотря на ставшие привычными пробки, Эрика успела в аэропорт. Через полтора часа уже забрала багаж в Пулково и отправилась в гостиницу. Оставалось еще немного времени, чтобы привести себя в порядок. Главное, не передумать в последний момент. Решила дать шанс загадочному специалисту, а заодно себе. Что она теряла, кроме душевного спокойствия, о котором давно забыла? Кое-какой опыт общения с психологами у нее уже был. Если почувствует, что ее пытаются обмануть, уйдет.

Даже если ничего не получится, то хотя бы по Петербургу прогуляется. В прошлый раз так ничего и не увидела, кроме съемной квартиры и галереи. Про ресторан даже не хотелось вспоминать.

Эрика включила телефон. Отложила и тут же взяла в руки: посыпались сообщения от Антона. То, что она отправила из Шереметьево, видимо, так и не дошло до адресата.

“Где ты?”

“Что случилось?”

“Почему не отвечаешь на звонки?”

Набрала номер мужа.

– Привет!

– Наконец! Сколько можно? Куда ты пропала? Неужели сложно предупредить, если ты задерживаешься?

– Прости, я писала, – привычно начала оправдываться Эрика. – Видимо, что-то с сотовой связью…

– Мои сообщения ты получила? – продолжал напирать Антон.

– Да. Но я и правда писала тебе…

– Когда вернешься? Если хочешь, я приеду за тобой утром.

– Я… не дома… То есть не у родителей…

– Где ты?

Нотки недовольства в голосе Антона усилились. Муж привык к тому, что Эрика всегда рядом. Встречает и провожает его. Отвечает после первого гудка. Молчит, не желая провоцировать конфликт. Ведет себя как мудрая женщина.

– Я спросил: где ты?

– Взяла путевку в пансионат. Помнишь, врач говорил, что мне нужен отдых? Я решила прислушаться к его совету.

Она впервые солгала Антону. Совесть еще не грызла, но понемногу жалила. Побуждала признаться и извиниться. Эрика усилием воли заглушила ее голос. Решила, что лучше поговорить позже и точно не в метро.

– Василеостровская, – прозвучало объявление.

“Как не вовремя!”

– Ты в Питере?

– Да. Прости. Я перезвоню. – Нажала “отбой” и вышла из вагона.

Антон не перезвонил. Обиделся или решил заняться делами вместо того, чтобы выяснять отношения. Эрика тоже подавила желание набрать его номер и объясниться. Сейчас это ни к чему не приведет, разве что к ссоре. Нервы и так были натянуты как гитарные струны. Возьмешь аккорд, и лопнут, издав неприятный звук, ударят по пальцам, обожгут болью. Впрочем, боль и так ощущалась, только в душе.

– Дай мне сил! – прошептала Эрика. Сама не знала, к кому обращалась. Чувствовала лишь, что, как никогда, нуждалась в поддержке.

***

Дверь открылась бесшумно. За ней обнаружился светлый просторный холл, стойка администратора, несколько кресел напротив. Девушка едва ли старше Эрики отложила бумаги, улыбнулась.

– Здравствуйте! Чем могу вам помочь?

– Я записывалась на прием. Моя фамилия Литвинова.

Девичья фамилия помогла сохранить инкогнито. Новых сплетен о себе не хотелось слышать.

– Раздевайтесь и присаживайтесь. Вы пришли немного раньше. Я уточню, сможет ли Тимофей Михайлович вас принять.

Администратор вышла из-за стройки, постучала и скрылась за широкой деревянной дверью. Не прошло и минуты, как она появилась и жестом пригласила посетительницу в кабинет.

– Вас ждут.

Решимость оставила Эрику. Первые шаги дались тяжело, словно она шла не на прием прием к специалисту, а в неизвестность. Впрочем, отчасти так и было: художница не потрудилась выяснить хотя бы имя или почитать отзывы до того, как приехала на встречу. Сделала это намеренно, чтобы не поддаться стереотипам или влиянию чужого мнения. Она сама должна была сделать выводы.

В кабинете первым в глаза бросился массивный деревянный стол. Никаких хрустальных шаров, статуэток богов и прочей эзотерической атрибутики на нем не было, только органайзер, стопка бумаг и ноутбук. За столом, занимая всю стену, разместились полки. Книги на них чередовались с сувенирами, создавая ощущение домашней библиотеки, а не рабочего кабинета. Слева оккупировали подоконник цветы. Их из небольшой желтой лейки с длинным носиком поливал мужчина в черном костюме. Он замер, стоило только гостье войти, и медленно обернулся.

– Вы?

На нее смотрел Тимофей Орлов. Как она сразу не поняла? Впрочем, мало ли кто носит это имя? Вероятность совпадения была ничтожно мала.

– Я, – ответила Эрика, понимая, как глупо прозвучал ее ответ. Сжала в руках сумочку, решая, уйти или остаться. – Наверно, не стоило…

– Нет, то есть да, стоило. Если вы здесь, значит, на это есть причины. Присаживайтесь. Я только вернулся из Непала, привез черный чай. Он напоминает дарджилинг, но с фруктовыми нотками. Попробуете?

Эрика растерянно кивнула. Меньше всего она ожидала приглашение на чай. Хотя увидеть здесь Орлова ожидала еще меньше. Вспомнилась где-то услышанная или прочитанная фраза, что этот напиток абы с кем не пьют.

Тимофея она практически не знала, говорить с ним о проблемах не хотела, но от чашки горячего чая не смогла отказаться. Взяла большую глиняную кружку, грела о нее руки. Только сейчас поняла, насколько замерзла. Разноцветные безе на блюдце напомнили о том, что она так и не позавтракала.

– Не знала, что в Непале выращивают чай, – призналась она.

– Нравится? – Тимофей устроился на том же диване, что и его собеседница. – Местные пьют его с молоком и специями. Подают к нему сладости, пропитанные сиропом.

Эрика слушала, широко распахнув глаза. Время от времени задавала вопросы, все больше втягивалась в беседы. Не заметила, как допила вторую чашку, и сама начала говорить. Сначала робко, потом все откровеннее делилась личным: пугающими снами, которые не удавалось вспомнить утром, как не получалось игнорировать тревогу, что они оставляли. Рассказала о страхах и даже последнем случае в поезде, только о проводнике умолчала.

– Думаете, я схожу с ума? – спросила, глядя в сторону. Боялась получить подтверждение или заметить жалость в глазах мужчины.

– А вы что думаете?

Он не дал прямой ответ, но и не отвел взгляд. Смотрел в глаза. Не улыбался, значит, верил. Антон тут же отправил бы жену к психиатру. Впрочем, она и так, попала к специалисту либо Тимофей был из тех людей, что умел расположить к себе. Эрика уже убедились в этом, когда сидела с ним в кафе.

– Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

– Нет, я пытаюсь понять, как вы воспринимаете эту ситуацию. Дело в том, что я использую нетрадиционные методы терапии. Нет, ничего незаконного в них нет, но официальная наука не признает их. Если вы доверитесь мне, мы заглянем в ваше прошлое и попытаемся найти событие, которое спровоцировало ухудшение вашего состояния.

– Поясните. – Сомнения зашевелились в душе Эрики. – В чем заключается ваш метод? У него есть побочное действие?

– Любое действие имеет последствия. Я проведу вас по закоулкам сознания, разворошу прошлое, заставлю взглянуть в глаза своим страхам, чтобы отыскать корень проблемы, найти тот сценарий, который повторяется из жизни в жизнь и…

– Что? Только не говорите, что верите в реинкарнацию или как это называется? Вы точно психолог?

– Нет, – улыбнулся Тимофей, – но диплом у меня есть. Я честно окончил университет, прошел практику в клинике и психоневрологическом диспансере. Могу показать диплом и лицензию на право ведения врачебной деятельности.

Эрика покачала головой. Документы можно было подделать. Проверить их подлинность она все равно не смогла бы, а разочаровываться боялась. Еще один самообман, но хотелось верить, что в этот раз она не ошиблась. Принять его предложение тоже оказалось легко, несмотря на то, что слова звучали фантастично.

Тимофей пересел ближе. Взял ее за руки, попросил закрыть глаза и слушать его голос.

– Вы загипнотизируете меня?

– Нет, это немного другой метод, основанный на древних индийских практиках. С первого раза может не получиться, но пусть вас это не пугает. Обычно требуется несколько сеансов, прежде чем удается выяснить причину и проработать травму. Готовы?

Подготовиться к этому было невозможно. Эрика сомневалась, что что-то получится, тем более что сомнительный метод принесет успех. И все же она доверилась. Сжала пальцы Тимофея, улыбнулась, закрыла глаза. Слушала его голос. Чувствовала, как напряжение уступает место расслабленности.

Глава 15

– Мы попробуем заглянуть в ваше прошлое. Я буду вашим проводником на протяжении всего пути. Помните: что бы вы ни увидели, это событие уже произошло. Оно не властно над вами. Вы уже пережили его. Начнем?

– Да, попробуем, – ответила Эрика, словно в пропасть шагнула: и страшно, и волнительно, и хочется верить, что она не разобьется, а взлетит.

– Медленный вдох, задержите дыхание, и выдох, – негромко произнес Тимофей. – Сосредоточьтесь на процессе. Не пытайтесь избегать мыслей. Пусть они плывут подобно опавшим листьям по реке. Почувствуйте свое тело: пальцы ног, ступни, щиколотки, колени…

Эрика дышала все медленнее. Растворялась в ощущениях. Чувствовала себя частью мира, крошечной, как песчинка в бескрайней пустыне, но оттого не менее важной. Улыбалась. Каждая ее клетка наполнялась теплом и светом, а тревога отступала.

– Слушайте мой голос и, не спеша, начинайте обратный отсчет: сто, девяносто девять, девяносто восемь… Вы чувствуете, как напряжение покидает вашу макушку, как голову наполняет легкость, а веки тяжелеют. Веки расслабляются…

Эрика послушно выполняла указания Тимофея. Погружалась в непривычное состояние, напоминающее сон, но позволявшее сохранить контроль над своим телом. Не гипноз, а настоящая медитация. Темнота уже не казалась абсолютной, скорее напоминала ночное небо, в котором одна за другой вспыхивали звезды. Они сияли, манили, но голос, что звучал в ее голове, не позволял отклониться от выбранного пути. Тропа под ногами ощущалась шершавым нагретым солнцем камнем. Шаг, еще и еще один, все ниже, к свету, что пробивался откуда-то из глубины.

– Я рядом, что бы ни случилось, – прошептал кто-то невидимый. – А теперь смотри.

Эрика медленно, с опаской открыла глаза. Она и надеялась, и боялась что-то увидеть. Обнаружила себя сидящей на крыше дома. Ветер свистел в печных трубах, пробирал до костей. Старый пуховый платок, доставшийся от бабушки, почти не грел, как и перешитое мамино пальто. Из ботинок торчали серые вязаные носки, которые удалось выменять на кусок мыла. Только благодаря им ноги не замерзли.

Эрика опустила голову, осмотрелась. Света, конечно, было мало, но и того было достаточно, чтобы понять: это были не ее ноги. Такие худенькие, в шерстяных колготках, они могли принадлежать скорее ребенку или очень стройной девушке, которая изнуряла себя диетами. Руки в коричневых перчатках тоже были не ее.

– Вот ты где!

Эрика обернулась на голос. Открыв дверь чердака, на крышу поднялся парень лет семнадцати в шапке-ушанке и распахнутой на груди куртке. Куртка явно была с чужого плеча, зато под нее можно было надеть теплый колючий свитер. Эрика отчего-то знала, что он колючий, особенно если прижаться к нему щекой.

– Где мне еще быть? – ответила она не своим, а по-девчоночьи звонким голосом. – Пока кое-кто дрых без задних ног, пришла караулить.

Кивком головы указала на клещи, которыми сбрасывали бомбы с крыши во двор.

– Молодец! – Парень ничуть не обиделся на ее слова. Расстелил разодранную фуфайку. – Иди сюда. Нечего на холоде сидеть. Простынешь еще.

Девчонка, в теле которой очнулась Эрика, тоже не стала спорить. Она чувствовала одновременно радость и смущение. Дрожала не столько от холода, сколько от волнения. Рядом с Костей она ничего не боялась.

– Трусишка! – Парень легонько щелкнул ее по носу. – Уходи, если боишься. Я справляюсь.

Он не впервые пытался ее проводить, а она сопротивлялась. Не могла оставить его одного.

– Вот еще! Кто ты такой, чтобы мне указывать? Тебя даже в комсомол не приняли.

– Примут еще, никуда не денутся, – насупился парень.

– Так почему не приняли?

– Ерунда! Подумаешь, подрался разок. Так я же по делу, а не просто так.

– Расскажешь?

– Тебе, Ленка, не понять.

И так каждый раз, будто она и не девушка вовсе, а малолетний ребенок, которому требуется защита.

– Ну и не надо! Думаешь, мне интересно? Ни чуточки! Ни вот столечко!

Эрика-Лена показала пальцами, насколько ей было неинтересно, хотя сгорала от любопытства. Ни за что не призналась бы в этом, как и в том, что ей до боли было обидно за Костю. К своим семнадцати годам он успел очень многое: прыгал с парашютом, занимался плаванием, конструировал модели самолетов. У него были золотые руки и доброе сердце, а еще больная мама и маленькая сестренка. Если он с кем-то подрался, значит, у него была причина. Неужели на собрании не разобрались? Взяли и отказали парню. Он тоже гордый, не станет просить о помощи.

– Все получится, только немного позже.

Она потянулась, но так и не решилась коснуться его руки.

– Неважно. Мне через неделю восемнадцать. Опять пойду в военкомат. Тогда они мне точно не откажут.

Костя не хвалился. Если он что-то решил, то никакая сила не могла поколебать его уверенность. Переубеждать было бесполезно, и все же Лена сказала:

– А как же тетя Клава с Оленькой? Кто о них позаботится?

– Ты и позаботишься. Ты же мне друг? Товарищ?

– Товарищ, – вздохнула она. Конечно, не бросит, даже просить не стоило.

В этот раз молчали долго. Не спешили делиться мыслями друг с другом. Тревожно вглядывались в серое предутреннее небо.

– О чем думаешь? – первым не выдержал Костя. – Иди-ка сюда, совсем замерзла.

Он обнял ее одной рукой, прикрыл полой куртки.

Лена опустила голову, спрятала на груди друга вспыхнувшие алыми маками щеки. Стыдно было признаться, тем более ему.

– Так о чем? – не унимался товарищ.

– Только не смейся.

– Не буду.

– О любви, – прошептала она. Потерлась щекой о колючий свитер. – Что, если я умру раньше, чем кто-то поцелует меня? Я так и не узнаю, что это такое.

– Эх, Ленка! – Костя толкнул плечом подругу. – Какая же ерунда у тебя на уме. Вот дойдут наши до Берлина, уничтожат Гитлера, тогда думай о любви и всяких нежностях сколько угодно. А пока оставь эти глупости.

Протяжно завыла сирена, небо разрезали лучи прожекторов, стало не до разговоров. Низкий гул предупредил о появлении самолета. Редкие прохожие спешили в убежище. Ребята затаились. Гадали, долетит до них мессершмитт, или его собьют где-то в окрестностях Ленинграда.

За первым самолетом потянулся второй, потом третий. Где-то за Невой прогремел взрыв. Костя вскочил с места, даже не покачнулся, Лена поднялась следом. Схватили клещи, укрылись за печной трубой.

Со свистом упал первый снаряд. Скатился по крыше, не причинив вреда. Второй зацепился за выступ. Это была небольшая, всего несколько килограмм, но очень коварная зажигательная бомба. Одной такой “зажигалки” хватало, чтобы пробить кровельную крышу. После, уже на чердаке срабатывал взрыватель. Вспыхивал пожар. Каменным домам огонь был нипочем, но деревянные стропила загорались так быстро, что не хватало пожарных, чтобы потушить их. Сами пожарные едва не валились с ног от усталости и недоедания. Порой один рукав держали несколько человек.

Балансируя на скользкой покатой крыше, будто канатоходцы, ребята клещами цепляли снаряды и сбрасывали их вниз на тротуар или во двор. Во дворе обычно дежурил дед Гриша. Он и одной рукой умудрялся тушить бомбы, засыпая их осенью песком, а зимой снегом. Бомбы шипели и гасли.

Снаряды все сыпались и сыпались, будто огромные градины. Вспышки ослепляли. Звуки взрывов заглушали стук собственного сердца. Лена уже не чувствовала ни рук, ни ног от усталости, но продолжала сбрасывать снаряды. Настороженно прислушивалась, оглядывалась по сторонам, но чаще смотрела на Костю: не ранен ли? Держится?

– Все! – махнул рукой парень. Он будто нутром чувствовал опасность. – Справились!

И правда вскоре послышался звук метронома. Медленный ритм оповещал об отбое тревоги. С Петроградской стороны тянуло дымом, но без всполохов огня. Значит, пожар потушили.

Костя спустился первым по пожарной лестнице, дождался подругу. Вместе они покинули двор, вышли на улицу. Здесь было тише, теплее, чем на крыше. Даже холодный северный ветер, казалось, щадил юношу и девушку, что любовались медленно разгоревшимся рассветом.

– На вот, забыл отдать.

Парень достал из кармана мандарин, протянул Лене. Девушка несмело взяла его, понюхала. Улыбнулась.

– Новым годом пахнет и солнцем. Откуда?..

– Ящики разгружал. Ты не подумай, я не украл. Николай Петрович сам его дал. Сказал, что витамины всем нужны.

– Отдай Олечке. – Лена вложила яркий, как солнце, плод в ладонь друга. – Ей нужнее.

– У нее яблоко есть. Ешь, не спорь.

Вдруг мелькнула тень, снова послышался гул. Мессершмитт то ли сбился с курса, то ли пошел на второй круг.

– Ложись! – крикнул Костя.

Прежде чем Лена успела сообразить, толкнул ее в снег и упал сверху.