Дорога зайца

Песнь об Ореонде, Арахоши и Гибеллеине

Древняя песнь Заячьей Долины

В долине ветров колосья согнулись печально,

Ибо боги столкнулись в смертельном бою.

Один предоставить победу отчаянно

Не мог, пока на землю кровь не прольют.

Так, владыка охоты и военного дела,

Оленеглавый стрелец из Левого Уха долины,

Ореондом зовучись, слушал лук и напевы

Пускаемых стрел, поражая долю чужбины.

И горели жарким огнем паутинные хаты

От атаки всеславного бога войны Ореонда.

Охватило злобой и пеплом станки, ароматы

Арахоши, богини труда, по иную часть горизонта.

Мать-паучиха нитью в руке пригрозила

Когда-то старому другу, строгому, верному,

И промолвила та: «Природа нас сотворила,

Чтоб однажды с тобою в сече чрезмерному

Зною обид предали свои иглы и стрелы.

Угодно так богу смертельному, Гибеллеину,

Ссорить детей своих, чтоб испытать нас на деле –

В силах ли мы отыскать середину?»

Тогда тетива Ореонда замолкла,

И оленеглавый стрелец отозвался сейчас же:

«Арахошь, подруга иглы и шелков,

Не потому ли мы в ссоре, что чаще

Не можем оставить свое сердце в покое?

Нас заботит судьбы ли смятение,

Иль все жизни донесенье дурное,

Иль горечи прошлого и их отражение?»

«Да», – говорила Арахошь, мать нити с иглою, –

«Ты прав, Ореонд, стрелец оленьглавый,

Признайся, не можем сказать мы с тобою,

Как в груди поселился дух злой и лукавый.

Мы воюем друг с другом оттого ли, мой верный,

Что отобрать мастерство чужого желаем,

Что из станков моих под землею пещерной,

Ты и стрелы твои весь дух выбивают?»

«Нет», – отвечал Ореонд вовсе без страха, –

«Мы с тобой как две капли воды похожи,

Ведь такого, Арахошь, размаха

Только забытая боль принять может.

Давно, поминаю, я был злым человеком,

Имевший желанье Творца погубить живого.

А то, что тот блага желал всему свету,

Я же думать не стал. Сокрушил векового.

И за то я, владыка божественной крови,

Несу лук и стрелы пораженного бога,

Как в ночи, в трагическом реве,

Человек понесет печать страшного рока».

Арахошь в молчаньи охотника сникла,

Глаза опустила, о доле суровой задумалась:

Вспомнила, как три сотни века

Ей богиню-мать обмануть причудилось.

Украла станок расчудесный, что ткал без наказу

Нити волшебные, ковры и шубы защитные.

И сбежала прочь, в земли чужие сразу,

И встретилась вскоре с мыслями стыдными.

Богиня-мать умерла без станка, рассердилася,

Но тихо ушла, без проклятий ушла, родимая.

А Арахошь, новая иглова мать, научилася

Снова нити судьбы плести, паучиха неисцелимая.

Тут на жалость, воинов зов, прилетел,

Ветер пером рассек филин ночной.

Он только уханьем гордым своим сумел

Сквозь деревьев пожар разогнать тяжкий бой.

Признали боги владыку смертельного, Гибеллеина,

Чудотворца, что смерть другим предрекает.

И спросили боги господине единого,

Коль тот им говорить позволяет:

«Скажи, мудрый друг, смертоносная птица,

Как зло причинять и себе, и другим перестать?

Если мы не можем без войны примириться

И обид на себя все никак приласкать?

Смерть обновит ли нас, светом наполнив?

Что придет в хмурый час на подмогу?»

Филин крылом замахнулся, промолвив:

«Отпущение. Остальное оставьте богу».

Часть Первая. Порожняя. Глава 1

– Уйди с глаз долой в нечестивую землю! Прочь отсюда! Гони порожнюю!

Заячья Долина дышала дымом костров в первый осенний месяц, Бурый, после знойного и плодоносного лета. Вечерело. Облака косыми полосами, как зубья вил, загораживали пробивающиеся звезды. Народ левобережной части Заячьей Долины, деревни с названием Левое Ухо, еще приминал шаркающими ногами землю и жег кожуру, очистки, остатки льна и шерсти. Все это щелкало в печках, обогревая к ночи хаты, и уличных кострищах под жаром огня, тянущегося острием кверху, и лишь иногда, от редкого ветерка, в сторону. Первые холодки желтеющего клена потянулись с севера и лениво укусили за кончик носа. Еще все же было по-летнему тепло.

Галинира, по птичьему прозвищу Галка, поглядела на небесную ниву и медленно, не шевелясь, опустила черные глаза на голос, сыплющий, как бабки из рук в руки семечки, гонения и угрозы. В груди заскрежетали кошки.

– Прочь, порожняя! – с порога деревянного дома пятил голос женщины, больше похожей на почерневшую от тягот лет старуху. – Уходи!

Лицо бабы собралось гармошкой. Светло-серые глаза вдруг сощурились иначе, подбирая кончиками веер морщинок, брови подкинулись ко лбу – залилась смехом. Женщина-старуха, пригорбленная, прилизанная грязным русым волосом, ткнула пальцем в сторону Галки. Веселье ее напоминало радость нечисти.

– Уходи, порожняя, уходи… Верни дочь мою! Где моя дочь? – и снова через смех прорвалась звериная необъяснимая злоба. – Уходи! Ха-ха-ха!..

Так гнала свою дочь родная мать, ударившаяся рассудком.

Женщина-старуха пропала за дверями хаты. На глазах Галки выступили слезы. Девица восемнадцати лет прыснула бы ревем от обиды, но услышала недалекие шаги. Позади нее показался старик, обнявший двумя руками толстый еловый посох. На его верхушке, загнутой серпом, с вырезанными цветными знаками, висел узелок беличьих хвостов и хвойных иголок с ароматными шишками.

– Галинирушка.

Голос старика, стоявшего в клубках дыма, был ласков и нежен, как свежее сливочное масло. Девушка тремя юркими шагами оказалась возле него и уткнулась лицом в чужое плечо. Затрепыхалась, захлебнулась слезой. Галка вдыхала соленый аромат длинной деревенской рубахи и накинутой поверх нее енотовой жилетки с росписью красных нитей. Волшебный узор.

– Не плачь, – дернулась седая борода старика. – Не плачь. Помнит тебя матушка, видишь, да по-своему.

– Горько на языке, дедушка.

– Знаю, – он погладил ее по плечу. – Пройдет боль и злоба, придет уразумение. Вот увидишь.

– Тяжко мне жить.

Галка отпрянула, взяла сухую руку старика в свою. Девушка была выше его на голову. Пепельные волосы деда накрывали уши с серьгами из серебра, а нос, похожий на сливу, только и был виден, в отличие от крохотных хитрых глазок.

Он погладил свободной ладошкой щеку девушки.

– Пойдем, Галинирушка, за мною, – сказал он и ласково отметил: – Уж который день толкую тебе об одном.

– Маменька не принимает, не узнает, отец лупит, – продолжала Галка. – Брата младшого защищаю, он меня держит здесь. Старшой уж сам справляется. Горячий он.

– Я тебя с родного дому забрать хочу не потому, что ты мне нужнее. Я тебя за собою – чтоб ты потом на деревне, на родимой земле, нужнее была, – старик моргнул на свой посох. – Не зря я своим чудесам тебя научил. А там, на северном снегу, еще больше покажу.

Имя старику – Саром, и рука его была колдовская. Жил кудесник на Заячьей Долине уже месяц в Башне Волчицы, местной ведьмы, давнешней своей подруги и учителя Галки по деревенской магии. Одарил девушку отцовской любовью, которую не успел подарить собственным детям, и которую не получала Галинира от кровного батюшки. Саром показал ей свои чудеса, и Галка прикоснулась к ним с особой охотой.

– Хочешь? – снова спросил кудесник.

– Не знаю, дедушка… Дай-ко мне подумать.

– Думай, да недолго. Завтра на закате ухожу.

– Уже? – дрогнула Галинира. Ее курчавый и неподатливый волос вороным крылом махнул на ветру. – А на свадьбу придете, дедушка? Элежена ведь, подруга моя, за мо́лодца из Авариндии замуж выходит. Вы ее родителям давеча с больной козой помогли. Они вас пригласили и ждут. Чтобы на Левом Ухе чужих колдунов почитали – редкость.

– Помню, Галинирушка. Подруга твоя замуж – и в Авариндию, княжество царственное, умчит. Помню. Посижу тихонько, за счастье молодых по беззубым деснам калач погоняю да пойду, – Саром погладил бороду. – Ежели надумаешь, то на закате приходи ко псарне отцовской.

– Неужто в ночь пойдете?

– В ночь… – старик хихикнул. – Галинирушка, чего мне бояться? В ночи наземь ступает нога той силы, что мне дружна. Днем же меня каждый человек оплюет и на вилы вскинет. Чего бояться?

Старик, толкаясь от посоха, продолжил путь, и скоро его теплая волшебная фигура растаяла далеко за избами. Галка все думала над словами кудесника, оглядываясь на родную хату, где была затоплена печь. Земля Заячьей Долины не желала отпускать ее на волю. Только в этом ли было дело? Галка вдохнула во всю грудь копченый воздух, поймав печальную мысль: не может она бросить то, что здесь жило. Да если и захочет – кто отпустит ее? Взъяренный ли батюшка, всеми членами тела ненавидящий колдовство, взявшее в служители и без того неугодную дочь?

Еще стояла Галка на дороге, когда с другого края, отправленная самим лукавым, надвигалась медвежья фигура. Черной марой она, длиннорукая, качалась и держала веревку, как пойманную гадюку. Галка отшатнулась, но тотчас замерла, задумав призвать колдовство. Острое лицо, коварное и дикое, смотрело сквозь нее покрасневшими глазами. Жилки на полысевших висках то вздувались, то распрямлялись. Зубы его стучали от холода, плечи трусились – вышедший на дорогу человек был весь мокрым.

Призванный неведомым голосом мужчина улыбнулся волчьим оскалом и крепче сжал веревку. Голова склонилась на бок, что у хищника, рассматривающего засевшую в кусте перепелку. Безумный гыгыкнул и топнул, будто хотел рвануть на Галку и накинуть петлю на шею.

– Исчезни, Двоедушник! – воскликнула девушка, отбежав в сторону. – Исчезни, говорю тебе!

Двоедушника, по правде, на Заячьей Долине кликали Ильаваном. Был он сыном ведьмы Иливы, той же, что жила в Башне Волчицы. Душа его с рождения была чернее дна могилы, и точно в ней было похоронено все светлое, что могло быть на его сердце. Он был нечист на руку, глумился над слабыми, мог забить до сломанной кости. Как бы не чистила его мать, как бы не окропляла его заговоренной водой с реки Юрдчиль, как бы не взывала к Ореонду, Арахоши и Гибеллеину – оставался сын ее со звериной душой. Брала на себя вину сына, молила прощения у жителей Заячьей Долины, задаром одаривала их своими чарами и исполняла пожелания.

Все дело, по мнению Иливы, было в дне рождении сына. Двоедушник явился на свет в ночь, когда в лесу буйствовали лесные силы после большой охоты, за которую им было не уплочено. Пели они тогда смертельные песни за убиенных зверей для мужчин, вернувшихся с того дня домой, и наказывали их беременным женам мертвых детей. Так и случилось. Только Илива смогла защитить дитя от гибели… В обмен на жизнь любовника, отца своего чада.

Впрочем, Ильаван сам имел удовольствие грабить и колотить. Было то проклятье от нечисти, вселился кто иль человеческая черта – никто не знал. Так и прозвали сына ведьминого Двоедушником и бросали ему это имя, как приговор, в лицо.

– Пойдем к колодцу.

Его голос напоминал ветер в болотных плачущих ивах – тягучий, таинственный, страшный. Смертельный смрад потянулся от Двоедушника под звон стекающих капель.

– Не пойду! – Галка нахмурилась. – Отойди, Ильаван, иначе Аксагора позову!

Имя старшего брата Галиниры спугнуло Двоедушника больше, чем матушкино. Он почесал мокрый нос, размазывая грязь, и сплюнул. Однако же ведьмин сын помял губы и повторил еще раз, уже вальяжнее и легче:

– Колодец…

– Не слыхал ты, что гонят тебя, собака?

Галка вспорхнула и спряталась за добрым гостем. Это был не братец, а житель ее трепетающего сердца. Тот, кто был наречен ей с недавних пор женихом, с соседнего Правого Уха. Светловолосый и плечистый, старше годами тремя, ростом немногим выше Галки и с пробивающимся пушком волос на бороду. Он синевой глаз окинул сжавшегося в тихом хихиканьи Двоедушника.

– Пнуть тебя али сам сгинешь с глаз долой?

Ткач – такое имя дала ему приемная мать, главная ткачиха Правого Уха, Лахарса Веретено – сжимал в краешке губ ушко зачарованной, блестящей при свете заходящего солнца, иглы. Если держал ее в зубах, то немного шепелявил, потому говорил всегда редко и по делу.

– Ну-у?

Двоедушник, спотыкаясь, как зашуганный кот, подобрал выпавшую веревку и скрылся. Галка беспокойно думала о колодце. Игла Ткача перепрыгнула к соседнему уголку ровно вычерченного рта и повернулась к невесте.

– Сколько раз трещать тебе надо про Двоедушника? – отчитывал ее Ткач, на миг высунув иглу изо рта. – С ним не заговаривай. А то не знаешь, что сделать может тот, кого мать родная у богов не отмолила?

Галка посветлела, бледность ее испуга сошла и растворилась. Девушка пригладила красную рубаху жениха: пальцы ее коснулись мягкого черного узора, похожего на туго натянутую паутину в кустах колючего крыжовника.

– Не кусайся, – ласково просила Галка. – Скажи лучше, чего пожаловал ко мне?

– А чего-сь, нельзя? – подобрел Ткач, снова задвинув ушко иглы в складку губ. Говорил он растянуто, стараясь проговорить каждое слово. – Глаз на кого положила и прячешь от меня? Ну-ну. Найду и на иглу посажу обоих.

Галка не посмеялась такой шутке. Глаза Ткача повеселели, налились согревающим одеялом доброго блеска, и она поняла, что любимый напрашивается на поцелуй.

– Достанешь – поцелую, – Галка указала на иглу в зубах. – На минуточку.

– На минуточку… – тихо пробурчал Ткач, но взял иголку с губ и вколол в рубаху, под сердцем. – Негоже мне ее в свои годы вынать так-то впусте, знаешь ведь, но иногда можно. Приходится. И очень хочется.

– Не истает в ней сила за столько времени. Спишь-то и ешь ты без нее.

Галка прикоснулась к губам Ткача, нежно прикрывая глазки густыми черными ресницами, и ощутила привкус волшебной стали, не портящей зубов. Жених мягко пожмал копну ее волос и отпрянул.

– За тобой пришел, – сказал, наконец, Ткач. – Батька твой отпустил, как кормку на псарне раздали. Охота скоро будет, мы теперь крокотт реже кормим, чем надобно,чтоб как волки цепные стали. Иначе самому придется в заячьи зады вгрызаться.

Крокотт, помесь собаки и волка, издревле разводили на Левом Ухе, деревне охотников. Отец Галки, главный добытчик, годами назад починил псарню: поправил стены да крышу, укрепил клетки для кровожадных зверей. Ткач участвовал в охоте вместе с батюшкой Галиниры и следил за крокоттами. Их он укрощал, приручал и обучал командам.

И вспомнила Галка разговор с кудесником, посмотрела внимательно на смелое лицо Ткача. Призадумалась. Они прошлись в сторону Лапчего Леса, что окружал Заячью Долину со всех сторон, и встретились с рыжеющей тесьмой берез. Белые красавицы бережно охраняли по-девичьи стройные сосны и бархатистые можжевельники. Далеко уходить не стали. Не к добру это к ночи. С самых верхних макушек слетела свора воробьев и с шелестом крыльев удалилась. Галка думала: куда летят они? Далеко ли? По своей воле или по чужой?

– Что тебя гложет, птичка моя?

Галка сжала холодные пальцы Ткача и промолвила:

– Дедушка Саром приходил ко мне сегодня.

Ткач мгновением сделал гримасу, хорошо знакомую Галке: не злую, но внимательную, морозную, когда скулы напрягаются, будто игольчатая спинка ежа, и кажется, что жениху хочется сплюнуть.

– И что сказал?

– Уходит завтра, – Галка подобрала раскрытую шишечку и осторожно принюхалась.

– Навсегда уходит?

– Годы у него не те, чтобы думать, что что-то будет во второй раз.

– Твоя правда, – Ткач помолчал, только вопрос у него уже созрел. Он со сдержанным волнением спросил: – С собою звал?

Галка уставилась на жениха такими глазами, как смотрят дети, чтобы выпросить у родительницы что-нибудь с городской ярмарки.

– Звал.

Ткач притих в ожидании.

– Звал, – повторила Галка, опустила ослабевшие руки и из пальцев с перекатом выпала шишечка. – На север зовет. Сказал, что научит меня многому.

– А чего у него там?

– Рассказывал дедушка мне, еще в Башне Волчицы, что колдуны там со всего света собираются и знаниями обмениваются, – воодушевилась Галка. – Место там волшебное, магией пропитано, точно соты медом. По соседству деревня есть. И море ледяное, соленое…

– И сдалось тебе это море?

Галка потухла, приложилась к березке виском.

– Не дуйся на меня, Галка, – сразу же сказал Ткач, – но куда же ты собралась? С дедом чужим и не пойми куда. А ежели помрет по дороге?

Галка даже не улыбнулась.

– Знаю, – продолжал Ткач. – Дома тебя одни братья жалуют. Только скоро и ноги твоей там не будет, покуда пожелаешь. Свадьбу сыграем с тобой, в лес уйдем… Там у меня хата. Отстроился.

Галка все смотрела себе в ноги.

– Заживем хорошо, – Ткач потеребил рукавчик ее платья. – Ведьма Илива многому тебя научила, и учение твое на Заячьей Долине, вот увидишь, почитать будут…

– Так же, как и Иливу? – осекла его Галка.

– Нашла, кого сравнить, – Ткач был спокоен. – Иливу в Заячьей Долине не любят за сынка, что народ шугает. Тебя же, агнца, каждый знает.

Галка увидела шевеление в зелени. Это юркий ужик искал дорогу к реке Юрдчиль.

– Каждый знает, – заговорила Галка, снова думая о словах Сарома, – и каждому я нужна. Но знают ли они, что Заячья Долина меня тисками жмет и душит? Хочу мир посмотреть, Ткач, хочу узнать, что за лесом творится. Что за люди живут дальше стен княжеств соседних – Аеринса и Авариндии? Чему я могу научиться?

Галка повернулась к жениху.

– Давай вместе уйдем? Пойдем за кудесником, глянем на далекие земли, вдохнем полной грудью. Авось долетели бы, как утки, не до холодного, а до теплого моря, – вдохновенно лепетал девичий голосок. – Спрячемся на пару лет, а там, боги дадут, в Заячью Долину вернемся: расскажем соседям, что повидали и что прознали. Чего нам? Чего нам, молодым, сидеть в дремучей клетке Лапчего Леса?

Ткач смотрел на нее с косой кроткой улыбкой, приглаживая ее дрожащие ямочки, и Галка проглотила свою надежду. Не было в любимом участия, только сожаление и пустое сомнение. Не покинет он дома: большая забота лежит на нем – Заячью Долину своей особенной магией охранять. Ткач стал стражем этих земель и получил силу от приемной матери.

– Все дороги ведут к дому, – сказал он. – Однажды ты это поймешь.

И был таков.

Глава 2

В сумерках, не дождавшись отца и братьев с охоты, Галка уложила спать мать и наказала послушному псу, белому Черенку, охранять свою женщину-старуху. Спала Морания тихо, не бродила во сне и будто не дышала, оттого дочь не переживала за нее.

Девушка в заячьем полушубке и больших сапогах старшего брата ступала по пустому полю прямиком к Башне Волчицы. Уже близки были черные кирпичные шпили обители ведьмы. Прежде чем всмотреться в тусклые огни, Галка глянула на небо, что разъяснелось к ночи. Там, в хороводе далеких звезд, которые девушка так часто высматривала и запоминала, гордо держался Небесный Серп. То была луна, что однажды, сто веков назад, разделилась на несколько частей. С того дня она напоминала лестницу, выстроенную из трех белоснежных серпов, уголок к уголку. Считали на Заячьей Долине, земле древних богов, что, поднявшись по ней, в облаках найдешь храм бога смерти, Гибеллеина.

Пролетели летучие мыши, пища́ и хлопая перепончатыми крылышками. Вдалеке ухали совы, пел свою сладкую путающую песню невидимый блуд и укрывал поляну своими руками-корягами суровый пущевик. Галка не боялась голоса зверей и той живности, что поднималась из-под земли под светом Небесного Серпа. Вместе с тем сам вид их, тень и намерения клацали слюнявыми зубами подле ее уха и отгоняли прочь. Никто, даже самый смелый, не станет над ними царем. Была она осторожна и избегала встречи с лесными хозяевами.

– Не трожь, божок, проходи через лужок, – взволновано нашептывала Галка песню-заговор. – Не трожь, божок, уходи в лесок…

Девушка осмотрела знакомую старейшую башню, раньше собирающую в себе кочевых воинов для наблюдения за недругом. Местами она крошилась и сыпалась. С земли до самой крыши тянулся колючий плющ, что поддерживал ломающиеся стены. Летом, до сбора урожая, обитель Иливы заботливо укрывало поле бойкой желтой пшеницы и живой венок из полудениц.

У жителей Заячьей Долины, что на правом берегу от Юрдчиля, что на левом, Илива была не в почете. И все же ходили. Один заглянет скот отлечить, второй порчу снять, третий – наложить. Все делала ведьма за грехи своего сына, нехотя, с предупреждением, но исполняла волю гостя. Научила своему мастерству и Галку, да только запрятала настоящую черную магию, что только старой ведьме по плечу, в глубокий ящик. Так девушка умела силу направить во благо.

Галка оказалась у входа в Башню Волчицы и постучала дверным молотком. Внутри, точно в муравейнике, что-то закопошилось, засобиралось, тряхнуло костями. Иногда девушке казалось, что башня просыпается, дабы подняться и раздавить ее, маленькую и черненькую…

Дверь открылась сама по себе. Изнутри потянуло сквозняком забытой усыпальницы. Галка вошла с улыбкой, не боясь, что в столь жутком месте ее обидят, и за ней тотчас захлопнулись двери. По стенам поползли пауки. В круглом зале, от которого вверх завивались пыльные ступеньки, перед заженным очагом стоял стол с серой прожженой скатертью. На ней мирно спала черная кошка, приглаживая хвостом бока. Один хищный глаз открылся и золотисто сверкнул при лучине.

– М-р-р-ачный час ты выбрала для встр-р-р-ечи, – кошачий голос промурлыкал женскими чарами, – Галинир-р-рушка.

Кошка потянулась. Розовый язычок облизнул черный влажный нос.

– Потревожила? – смутилась Галка.

– Тр-р-ревожат мертвецов на погосте, – кошка села на край стола, и мягкое тельце вдруг пшикнуло искрами, обратившись в молодую красавицу, – а ведьм – успокаивают.

Илива Волчица. Тощая ведьма напоминала сухостойное деревце среди столетних дубов. Черные локоны спускались до колен, скрывая оголенные руки и спину. Желто-карие глаза быстро мигали и присматривались лисьим прищуром. Галка знала – это ее неродное обличье, но наверняка любимое.

Илива сорвала с обтянутого рваной тканью кресла с резьбой нечто похожее на пододеяльник с подбитым пушком из волка и укутала в него обнаженное тело. Поковыряла в зубах мизинцем. Съела намедни мышь. Галке всегда было любопытно, как охотится в животном обличье Илива, да ни разу не застала ее за таковым занятием.

– Чем меня успокоишь сегодня? – дружелюбный голос заструился гладью тихого и мирного Юрдчиля. – И есть ли чем? С доброй новостью в расцвет Небесного Серпа к ведьме не приходят.

Галка села за стол, сдунув серый пепел, и положила побелевшие ладони.

– Погадайте мне, бабушка.

– Бабушка? – удивилась ведьма. Глянула в зеркальце на столе, увидела сгнившие проявленные зубы, повела по ним языком и выбелила. – Кхм…

Галка с ожиданием почесала локоток.

– Погадать? Что ж… – Илива вскочила на стол, на четвереньки, напоминая лягушку, и затем приземлилась в свое кресло. – Погадать нынче нетрудно. Это легко. Токмо это обязательно?

Галка чихнула от вспорхнувшей после прыжка ведьмы пыли.

– Правду говорю! – хихикнула Илива. – Коли колдунья своего будущего нутром не чувствует, то нет в ней силы.

– А ежели и нету, – сухо промолвила Галка, – ведь я точно пути своего не вижу.

Илива сдвинула темные брови, срастающиеся редкими волосками в одну, и постучала ногтями по столу.

– Где дедушка Саром? – полюбопытствовала Галка. – Спит ли?

– Спит, дедок, отсыпается, – все так же серьезно сидела Илива, отбивая медленный ритм пальцами. – На крыше спрятался. Сегодня твой папаня его чуть ли на костре не пожег в лесу.

– Ох! – воскликнула Галка и положила лоб на влажные ладони. – Этот человек не знает добра.

– А кто знает? – Илива пригнула голову. – Даже боги злы.

– Погадайте мне, Илива, погадайте! Не знаю, что делать. Меня словно пауки-игольщики в нити опутали, как муху, и жрут, жрут…

– Несчастная невеста, неужто тебе жених не угодил?

– Жених мой самый прекрасный на свете, – сразу же ответила Галка. – Он за мной бы на другой свет пошел, ежели бы…

– Ежели бы что?

Галка неуверенно взглянула на ведьму.

– Ежели бы не его хлопоты. Он, можно сказать, такой же колдун, как и мы.

– О нет, любушка, это совсем другое! Не сравнивай, что делает ведьма и чем живет страж Заячьей Долины. В его руках большое оружие, и оно только впитывает силу. Даже твой отец его задобрил своим уважением, хотя магия у него совсем не высоко ценится. Станешь женой Ткача – кусочек-то отломишь. На то мы ведьмы – хитростью чужое забираем…

– Нет, не стану! Какая вы, Илива...

– Жадная? – пожала плечами ведьма. – Вовсе нет.

– А где же Ильаван? – вдруг вспомнила Галка.

– Стережет башню с другой стороны. Наказан. Негоже девок пугать.

– Намаялись вы с ним.

– Намаялась, – в глазах мелькнула былая усталость и тоска. – Кому сын в радость, а мне… Видишь, Галка, и из башни выходу не знаю. Заперлась, чтобы бестыжие глаза за Ильавана не прятать перед Заячьей Долиной. Волнуюсь я. Предчувствие дурное…

– Не бойтесь, Илива, – заботливо успокаивала Галка. – Лахарса Веретено, владычица Правого Уха, за вас горой постоит перед моим отцом. На вас он со своими охотниками, как глава Левого Уха, не пойдет без ее дозволения. Хорошая вы на самом деле. Поймут это однажды.

– Лучше поведай мне, Галинира, что с тобой сталось.

Девушка вздохнула.

– Дедушка Саром приходил, – чуть тише рассказывала Галка. – С собой звал.

– Так иди же.

– Легко сказать! Бросить дом предлагаете? Жениха?

– А бросишь – под землю провалятся, что ли? – сразу же спросила ведьма, и Галка оторопела. – Ты девка молодая, с талантами. Я на снегах Сарома не была, но слышала многое. Он бы тебя вместе со своим колдовским кругом древней силе научил. Ежели никто за тобой не идет, Галинира, то идти одной следует. Не держись за землю: вот-вот глянешь – она и развалится, а ты над развалинами ее царицей будешь. Только бы тебя ими не завалило раньше времени.

Девушка слушала и не говорила. Илива все же увидала на душе Галки неподъемный камень и согласилась на гадание. Она постучала ложкой по тарелке, и свысока упал жестяной таз, будто тайный помощник ведьмы скинул ей его прямо на стол. С пола Илива подобрала почерневшую от гнилых цветов вазу и вылила из нее жидкость прямо в чашу – воду Юрдчиля, отпетую шутовками, подругами ведьмы.

– Покажи, вода, покажи, вода, – шептала Илива. – Дрогни, дрогни, дрогни…

Галка взяла из рук ведьмы чашу и заглянула внутрь. Тьма буроватого дна молчала, пахла речными парами и немного склизкой тиной. Безмолствовала вода.

– Скажи мне, Юрдчиль, покажи, – себе под нос протороторила Галка. – Куда повернуть, от кого руку дернуть, а кому – подать…

Зашевелилась вода кругами, закипела и тут же успокоилась. Девушка переглянулась с ведьмой, и Илива указала на таз грязноватыми пальцами. Галка сглотнула. Вокруг слышалось только хождение ветра и переползание голодных пауков.

– Вижу.

И из воды глянул на нее беспокойным глазом длинноухий белоснежный заяц. Казалось, что утоп он в сугробе и вынырнул из него, а на шубке остался снежный покров. Долго они смотрели друг на друга. Галка с замиранием ждала, что сделает видение из воды Юрдчиля, только заяц быстро исчез. Гладь успокоилась. Ведьма выхватила таз и через левое плечо Галки выплеснула воду.

– Что видала? – Илива подскочила к побелевшей девушке и положила ей руки на подрагивающие плечи. – Говори!

– Себя видала, – Галка, не сводя глаз со стола, потерла затылок. – Зайца.

Илива отстранилась. Галка не видела, но слышала, как ведьма скакала по залу тут и там, рыская по сторонам и разбрасывая свое колдовское тряпье.

– Возьми, – Илива протянула заговоренную заячью лапу, перетянутую белой ниткой. – Спать ляжешь – под подушку брось. Наутро достань и прикопай на первом перепутье.

– И что с того?

Илива волнительно пожала в руке лапку.

– Ежели зайца назавтра встретишь, то иди за ним. Он тебе дорогу покажет. Твою единственно верную дорогу.

Глава 3

Вернулась Галка домой ближе к полуночи. Илива Волчица проводила почти до родной улицы. По пути их преследовали шаги, принюхивались темные лесные силы и, почуя ведьмину защиту, притаивались. Галка лишь оборачивалась, мельком улавливая проворные скачки сосновых духов. Земля дышала ровно, но часто на полянах Лапчего Леса угрожающе качала ветром старые полые деревья, прогоняя нежеланную гостью.

Дома уже не было света. Галка в полутьме увидела телегу, доверху наполненную тушками пойманных на охоте зайцев. Много их тут водилось – тем славилась долина. Галка поняла, что отец и братья вернулись, и зарделась от волнения. Кожа покрылась рябью мурашек под слоем полушубка и теплого матушкиного платья с подъюбником. Она снова обернулась в сторону леса, застыв в колесе вычищенной поляны из домов, прислушалась к его сумрачному жутковатому пению.

Не боялась она лесных чудищ. Было другое, более страшное и более осязаемое, и скалилось оно дома, будто бешеный пес. Изба напоминала ей лоно непобедимого затягивающего мора.

Затрусились ноги так, что девушка больше не могла стоять. Пошла вперед. Осторожно глянула в открытое волоковое окно. В темноте, давая очам привыкнуть, Галка долго блуждала взором по горнице. На печи медленно качалась туча из одеяла, утомленно храпя с напевным свистом. Аксагор. Старший брат, добрая душа, знал, что сестра вернется, ведь Илива Волчица ее провожает, и ни одна лесная тварь ее тронуть не посмеет.

Девушка мыслями обняла брата, который был старше ее на четыре с половиной лета, жилистого и немного сгорбленного, как отец. Только черный чуб торчал из-под одеяла, и иногда худая, но сильная ладошка выглядывала, чтобы почесаться.

– Околел, бедный, за день, – неслышно проговорила Галка, и подумала, что надобно брату из шерсти связать новые носки. – Где же мой Вьюрочек?

Такое птичье имя было дано младшему брату, Вьюлерну. Пока она выискивала его по комнате, с приятным огоньком вспомнила, как в детстве они сидели в лесу и слушали пение птиц, представляя себя пернатыми созданиями. Сговорились: кто какую птицу поймает, так и будет себя называть. Тогда Галинира стала хитрой, какой была девчонкой, Галкой. Аксагор же нашел стрижа со сломанным крылом, который усердно пытался взлететь. Вьюлерн схватить пернатое создание не смог, но все услышали пение вьюрка, порешив, что на этом тоже можно сойтись. Так об этом узнала вся Заячья Долина и стала сама их так называть.

Она увидела брата на лавке. Вьюрок поджал ноги и замер, разглядывая пустоту. Блеснули его пугливые глазенки при виде Галки.

– Вьюрок, – шепнула девушка. – Это я.

Нескоро она увидела, что облился скупыми слезами пятнадцатилетний парень. Галка почувствовала, как замирает сердце. Сзади послышались шаги, будто веником кто-то сметал гнилые листья. Страх связал из девушки узел. Такой ужас перед ожиданием своей участи чувствует заблудившийся ночью в лесу человек, затылком ощущая приближение голодного царя леса.

И снова вспомнила Галка, что не боялась она ни ведьм, ни неупокоенных утопленников, ни кричащего дива с уродливым лицом, ни кровожадного упыря так, как зловещей избы своих родичей.

Вьюрок дрожал. Не мог сказать. Галка увидела за собою такую же, как у Аксагора, сухощавую тень и пискнула.

Корявая, заскорузлая рука хватанула девушку за волосы и кинула наземь. На миг отпустила, чтобы Галка как следует поворочалась в грязи. Стесала висок об камень. Сильные лапы вновь зажали копну черных кудрей и поволокли на свет Небесного Серпа. Галка не кричала, только тихо ныла, будто потревоженный зуб. Смиренно тащилась следом.

Девушка свалилась рядом с клеткой, от которой несло собачьим пометом. Крокотты, бешено выпятив зубы, подрагивали губами и облизывались на запах молодой крови. На их шерсти еще остались багровые подсохшие капли после недавней охоты на зверя. Волкопсы завиляли хвостами-щетками. Ждали, когда хозяин, щедрый на пищу для своих помощников, заведет добычу им в клетку и скормит.

Галка заплакала, представляя мучительную смерть под лапами и челюстями серых извергов. Крокотты засмеялись по-человечьи. Издевались над Галкой.

– Не трожь, батя!

Из хаты бежал Аксагор. За ним прытко летел и Вьюлерн, что вызволил брата из глубокого омута сна. Заспанный Стриж осветил зажженой лучиной отца, держащего за шкирку свою дочь у клетки вечноголодных крокотт.

– Про-о-чь! – у отца был грозный низкий голос, от которого даже дикие полуволки прижимали уши. Аксагор тотчас остановился, Вьюрок врезался ему в спину. – Гляди: все пришли полоумную спасать.

– Полоумная спит, – шикнула Галка, сжав зубы и обхватив руками крепкие отцовские пальцы. – Твоим трудом спит в твоей постели и не шелохнется.

Батальян Зверолов, главный охотник Заячьей Долины, тряхнул девушку так, словно освобождал мешок от мусора.

– Языкастая выросла, – рычал Батальян. – Смотри, девка, подрежу тебе пасть.

– Оставь ее, батя, – в темноте лучше проявилось взволнованное лицо Аксагора с черными усами. – Не сделала она худо.

– Где гуляла?

Батальян за волосы поднял Галку с колен. Почти поровнялись их лица. Дыхнул отец мягким перегаром от огненной воды. Не спал, ждал дочь после ее ночной прогулки и бодрился жженой настойкой.

– Где гуляла эта сука? – с едкой ухмылкой напевал Батальян, обнажая желтые зубы под волосами черной бороды. – Какого кобеля нагуляла и в дом привела?

– Не то ты думаешь, отец, – голова Галки разрывалась от боли. – Совсем не то…

– Прав или не прав – мне виднее. Опять к деду ходила? Ублажала колдуна?

– Брось! – успокаивал его Аксагор своим басом. – Жоних у нее есть! На кой черт ей этот дед сдался?

– Молчи, щенок!

– За что не любишь меня так? – спрашивала сквозь боль Галка. – За что?

– Да просто так, – с насмешкой прыснул Батальян. – Всегда ль для ненависти причина нужна?

У Галки мутилось в глазах.

– Пусти, отец, пусти, – уже не могла терпеть Галка. – Больно мне.

– Больно?

Батальян толкнул девушку прямо к братьям. Галка упала в руки к Аксагору и затряслась. Одежда прилипла к телу от ледяного пота.

– А мне не больно, потаскуха ведьминская, когда ты по ночам к старому колдуну под подол ходишь? – рычал Батальян, а за ним залаяли крокотты. – А? Вся деревня толкует. Ведьма-молодуха! Позоришь мое имя. На кой мне в доме черная сила, от которой и проку нет – одни убытки? На охоты бабы не ходют, но портки мужикам подшивают. А ты? По лесу шастаешь, бродяжная душонка, себе на уме с пеленок. Поучилась бы, какой бабой должна быть, у других. Послушной, рукастой. Ох, девка!..

Батальян сплюнул под ноги.

– Лучше б идиотка, – сказал он о жене, – сына родила. Пользы бы больше было. Попади мне на глаза еще – удушу! Детей твоих, коли они будут, возом, как котят, передавлю. Брысь скорее замуж, брысь! Чтоб ноги не было твоей больше, сила темная, в моем доме.

Отец пригрозил кулаком дочери и ушел в летнюю кухню, обогретую небольшой печкой. Там он быстро уснул под медвежьей шкурой после третьей стопки, и уже совсем скоро напуганные дети услышали его животное сопение.

Галка мягко оттолкнула брата и поплелась в дом. Вьюрок хотел прижаться к сестре, но Аксагор строго наказал ему идти спать. Совсем скоро все, под наблюдением Небесного Серпа, в тягостном молчании разошлись.

Галка решила спать с матерью. Она сняла с себя запачканную одежу, обмылась прохладной водой в тазу в сенях, счищая налипшую зловонную грязь. Запахнула на себе большую рубаху и легла под бок к матери. Долго не могла заснуть. Голова была пустой, только черные тени клубились под лобной костью, нагревая жаром обиды. Вспомнила про заячью лапу, положила под подушку, подмяла ее поудобнее и повернулась лицом к затылку женщины-старухи. Та не сопела, как не дышала, спала крепко и ничего не слышала.

Или делала вид, что не слышала.