Дорога за горизонт

Глава 1

Осенний ветер гнал по асфальту обрывки газет и целлофановые пакеты. Они цеплялись за ноги прохожих, как нищие, просящие подаяния. Сергей Навроцкий шел против ветра, глубоко засунув руки в карманы старого плаща. Воротник был поднят, но это не спасало — холод пробрался под кожу и сидел там, как квартирант, который не платит.

Водка, выпитая час назад в рюмочной на углу, уже перестала греть. Осталась только тяжесть в желудке и тупая боль где-то в боку, под ребрами. Рак. Врач сказал это слово полгода назад, конечно он и раньше слышал об этом, но столкнуться с ним лицом к лицу явне не ожидал. «Сергей Петрович, вам нужно лечь в клинику. Необходима химия, покой...». Навроцкий тогда усмехнулся и вышел из кабинета, даже не спросив, сколько ему осталось.

Койка в больнице — это та же могила, только с казённым бельем. А у него были дела. Конечно спустя пару недель он звонил, уточнял детали своего диагноза, но своего решения так и не поменял.

Завод «Красный текстильщик» торчал на окраине города, как гнилой зуб. Огромная территория, заросшая бурьяном, цеха с выбитыми стеклами, запах ржавчины и крысиного помета. Местные бомжи облюбовали себе подсобку у проходной, грелись там у железной бочки, топили ее досками от поддонов.

Информатор из местных абориген, позвонил еще утром. Сказал, что есть интересный «ствол» по делу о пропавших запчастях с автобазы. Якобы в цехе номер три схрон. Навроцкий мог бы послать наряд, но когда они среагируют, тем более отношения с Гаевым последнее время не клеились от слова совсем. А чем можно заняться одинокому больному менту сегодня вечером? Развлечения лучше придумать вряд ли получится. Дома ждала пустая бутылка и скрипучая кровать. А здесь — ветер, запах гари и возможность хоть чем-то занять голову.

Он перелез через дыру в заборе, даже не запыхавшись. Химия не химия, а форма пока держалась. Правда, в глазах иногда темнело, если резко встать, но куда ему теперь торопиться.

Территория завода гудела тишиной. Только где-то вдали, в темноте цехов, ухало и скрежетало — то ли ветер играл ржавым железом, то ли крысы дрались за свои крысиные ценности.

До третьего цеха оставалось метров сто, когда Навроцкий остановился.

Он не услышал крика. Не услышал звука борьбы. Он услышал хруст.

Мокрый, чавкающий звук, от которого у нормального человека холодеет спина. Потом глухой удар тела о бетон.

Навроцкий выругался сквозь зубы. Рука сама нырнула под плащ, к кобуре. Пистолет — старая добрая «макаровская» игрушка — лег в ладонь привычно и тяжело.

Сергей двинулся на звук, стараясь ступать бесшумно, прячась за ржавые остовы станков, выброшенных под открытое небо.

Цех номер три зиял чернотой проема. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Навроцкий достал фонарик, но включать не спешил. Прислушался.

Тишина. Такая плотная, что закладывало уши.

Он шагнул внутрь.

Луч фонаря метнулся по стенам, выхватывая осыпавшуюся штукатурку, груды мусора, битый кирпич. Пахло гарью, мочой и еще чем-то... сладковатым. Металлическим. Запах свежей крови он узнал бы из тысячи.

Луч упёрся в то, что лежало в центре цеха, под огромным провалом в крыше, через который лился мутный лунный свет.

Человек. Вернее, то, что от него осталось.

Навроцкий повидал многое. Взрывчатка, ножи, даже один раз психопат с кувалдой работал. Но такого он не видел никогда. Тело было разорвано. Не разрезано, не изрублено, а именно разорвано. Создавалось впечатление, что человека взяли две огромные руки и рванули в разные стороны, как старую тряпку.

Кровь была везде. Она покрывала бетон вокруг, брызги долетели до стен.

— Твою мать... — выдохнул Навроцкий.

Он сделал шаг вперед, подсвечивая себе под ноги, чтобы не наступить в лужу. И вдруг почувствовал это.

Взгляд. Тяжёлый, голодный, звериный. Кто-то смотрел на него из темноты.

Навроцкий медленно поднял пистолет, шаря стволом в темноте. Луч фонаря заметался по углам, выхватывая ржавые балки, груды мусора, битое стекло.

И вдруг осветил ЕГО.

Зверь сидел на корточках в дальнем углу, вцепившись когтями в окровавленный кусок плоти. Он поднял морду — огромную, вытянутую, с жёлтыми глазами, светящимися в темноте. Из пасти капала кровь, смешанная со слюной. Шерсть на загривке стояла дыбом, мускулы перекатывались под кожей, готовые к прыжку.

Он жрал. Из его пасти торчала висевшая плетью рука. Рывок, хруст и в зубах осталась ключица с кусками окровавленных рёбер. Зверь спокойно смотрел на него и грыз дальше добычу.

Навроцкий не думая выстрелил.

Грохот разорвал тишину. Пуля вошла зверю в плечо, выбив фонтан чёрной крови. Оборотень взвыл, отшатнулся, но не упал.

— Получи, тварь! — заорал Сергей, нажимая на спуск снова и снова.

Выстрелы гремели один за другим. Пули рвали плоть, разбрызгивали кровь, крошили кости. Одна точно вошла ему в пасть. Зверь дёргался, рычал, но не падал.

Клик. Клик. Клик.

Пустой магазин.

Оборотень стоял на трёх лапах, истекая кровью, но всё ещё живой. Его жёлтые глаза смотрели на Сергея с ненавистью и... страхом?

А потом он прыгнул. Не на Сергея — в сторону, в пролом в стене. Тяжёлое тело скрылось в темноте, оставляя за собой кровавый след.

Сергей хотел броситься следом, но ноги не слушались. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустоту, где только что был монстр.

— Что это чёрт возьми было? — Выдохнул он.

Сглотнул, перезарядил пистолет трясущимися руками, обошёл цех по периметру, заглянул в каждый угол. Пусто. Только кровь, труп и тишина.

Он постоял минуту, другую. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Потом, пятясь, он вышел из цеха и осмотрел навес над ангаром, заглянул за угол, осторожно обошел старое строение. Пусто. Достал телефон и набрал номер дежурки.

— Центр, это Навроцкий. Завод «Красный текстильщик», цех три. Труп. Криминал. Высылайте группу, экспертов, здесь неопознанный зверь.

Скорая этому бедолаге уже не поможет, мелькнула в его голове мысль.

Он назвал координаты и сел прямо на ржавую балку, достав помятую сигарету. Руки дрожали. Хоть он и не первый год за яйца смерть дëргал, такое нормально его мозг воспринимать явно отказывался.

Группа приехала минут через двадцать. Навроцкий к тому времени продрог до костей, но с места не ушел — маячил у входа в цех, курил одну за одной.

Приехали двое на патрульной машине, спросили детали, но внутрь никто не спешил, ждали эксперта специалистов по отлову животных. Подтянулся лейтенант Кротов — молодой, старательный, папенькин сынок с чемоданчиком, важный такой. Группа подъехала следом.

Навроцкий махнул ему рукой.

— Внутри. Центр цеха. Осторожно, там всё в кровище, ботинки не запачкай.

Кротов вошёл внутрь бодрым шагом, включил мощный фонарь. Навроцкий пошел следом, чтобы показать место где лежала основная часть тела и где зверь поедал оторванные от него куски. Посветил под ноги. Сделал еще шаг. Оба не понимающе завертелись на месте, шаря лучами фонарей.

— Сергей Петрович, — голос лейтенанта был растерянным. — А где труп?

Навроцкий отодвинул его плечом, будто бы он являлся причиной непонятной ситуации.

Бетон был чист.

Ни крови. Ни кусков тела. Никаких следов борьбы. Только серый пыльный пол, усыпанный мусором и окурками.

— Ты чего, Кротов? — Навроцкий прошёлся по месту, где полчаса назад была лужа крови. Носки ботинок оставляли следы в пыли. — Здесь было тело. Я его собственными глазами видел. А там сидел зверь, он передними лапами держал руку с куском плеча и грудной клетки. Я сам видел как он её обгладывал.

Кротову оставалось только пожать плечами.

— Сергей Петрович, может, вам показалось? Темно тут... Вы сами то как себя чувствуете? — он выразительно покосился на бутылочное горлышко, торчащее из кармана плаща Навроцкого.

— Ты мне тут, щенок, не намекай! Я что по твоему такое выдумать мог? — рявкнул Навроцкий. — У меня двадцать пять лет выслуги опером, я трупы от живых пока ещё отличаю! Это был огромный покрытый шерстью зверь. Волк, нет... Тварь размером с медведя.

Эксперт, лысоватый мужик в очках, покачал понимающе головой, прошёлся с прибором по бетону, пожал глядя на Кротова плечами.

— Реакции на кровь нет. Тут чисто.

Навроцкий стоял посреди цеха и чувствовал, как холод поднимается откуда-то изнутри и это было связано точно не с погодой. Этого просто не могло быть. Он не сошел с ума. У него рак, но голова же пока ещё варит.

— Закрываем, — сказал Кротов. — Ложный вызов. Поехали, Сергей Петрович, мы довезëм Вас до дома. Поспите. Нельзя столько работать.

Навроцкий ничего не ответил. Он вышел из цеха последним. Проводил взглядом отъезжающие машины, вернулся обратно. Досконально осмотрел место где сидел зверь. Пошёл дальше к пролому, пробрался наружу. Луч фонаря осветил капли крови практически неразличимые на чёрной земле.

Клык.

Рука сама собой подхватила его. Твердый, холодный, острый.

— Вот — торжествующе он поднес его к глазам рассматривая поближе. — Чисто им тут. Сосунки.

Он не сошел с ума. И он это докажет.

На утро труп все же нашелся, ему позвонили. Нашло в трех стах метрах от того места. Бомж Сидоров, пятьдесят три года, состоял на учете в ночлежке. Причина смерти, записанная в морге: общее переохлаждение организма.

Навроцкий припёрся в морг лично. Посмотрел на тело Сидорова, которое ему выкатили. Целое тело. Ни одного разрыва. Только синие пятна холодной смерти.

— Его нашли у завода, — сказал санитар, равнодушно ковыряясь в гнилых зубах спичкой. — Замерз мужик. Бывает.

Навроцкий смотрел на мертвеца и видел перед собой кровавое месиво в цехе. Он трогал пальцами карман, где лежал клык. Клык был реален. Значит и труп ему не показался.

Начальник отдела, подполковник Гаев, вызвал его к себе в тот же день.

— Навроцкий, ты как вообще? — Гаев смотрел на него устало, без злобы. — Жалуются на тебя коллеги. Выезжали на пустой вызов, людей отвлекаешь. Еще и пьяный был, говорят.

— Я не был пьян, — отрезал Навроцкий. — Я видел труп. Разорванный. Кто-то его убрал до приезда группы. У меня есть улика.

— Какая улика? — устало спросил Гаев.

Навроцкий полез в карман. И замер.

Карман был пуст.

Он похлопал себя по плащу, вывернул подкладку. Клыка не было. Ни в этом кармане, ни в других. Только мусор, старая зажигалка да мятая пачка сигарет.

— Ты это… — Гаев вздохнул. — Иди домой, Сергей. Отдохни. На больничный тебе пора. Я тебя отстраню пока, на время, тебе подлечиться надо, работа никуда не денется, здоровье важнее. Сдай удостоверение и ствол.

— Ты не можешь, — начал Навроцкий.

— Могу, — перебил Гаев. — Иди, Сергей. Не доводи до греха.

Навроцкий вышел из кабинета, чувствуя, как в боку начинает ныть сильнее обычного. Клык пропал. Тело пропало. Кто-то очень сильный играл с ним в кошки-мышки. И этот кто-то ошибся. Он разбудил не просто пьяного мента. Он разбудил мертвеца, которому нечего терять.

Следующая неделя превратилась в ад. Навроцкий корочки не сдал. Нагло заявив Гаеву об утере. Продолжая ходить на работу, садился за стол и начинал звонить.

Он звонил в морг, в соседний участок, Вызвал патрульных обнаруживших тело бомжа. Он искал любую зацепку. Ко всем у него была куча вопросов. Кто убирал труп? Кто подписал бумаги? Кто делал вскрытие? Информатора, давшего наколку на дело вообще чуть не задушил за гаражами.

Коллеги косились. Кто-то откровенно крутил пальцем у виска за спиной. Гаев перестал с ним разговаривать, отмахиваясь от жалобщиков с доносами на него.

А через несколько дней началось.

В понедельник он пришел домой и обнаружил, что его дверь не заперта. Внутри спальни идеальный порядок, хотя на кухне привычный бардак. Даже бутылка дешевого портвейна, недопитая, стоявшая на столе была заново закупорена. Грамм сто в целой бутылке. На подушке лежала его служебная фотография, молодой еще лейтенант в форме, перечеркнутая красным фломастером.

Плевать. Он копал дальше.

Во вторник в его почтовом ящике вместо газет лежала стопка стодолларовых купюр. Около штуки на вскидку. Навроцкий выкинул ее в мусорную коробку для ненужных газет, прямо в подъезде, не считая.

Плевать, роем дальше.

В среду к нему во дворе подошли трое. Крепкие, коротко стриженные, в одинаковых черных куртках. Один положил руку ему на плечо и сказал тихо:

— Навроцкий, закрой тему. Тебе жизнь дорога?

Навроцкий посмотрел на него снизу вверх , хотя ростом его бог не обидел, но эти эти ребята были повыше и усмехнулся, сплюнув коричневым сгустком ему под ноги.

— Сынок, у меня рак четвертой стадии. Мне жить осталось полгода, если повезет. Какая, на хрен, жизнь?

Он резко отпихнул его плечом и пошел дальше, не оглядываясь. В ответ он ничего не услышал. Видимо, не ожидали такой наглости от доходяги, а может с ментом связываться не захотели видя его настрой.

Плевать. Завтра он продолжит копать дальше.

Вечером в дверь постучали. Он поставил невыпитую рюмку на стол, удивленно обернувшись на звук.

Не позвонили, а именно постучали. Три глухих удара, от которых, казалось, вибрировали стекла в оконных рамах.

— Дерзко.

Навроцкий открыл, даже не спросив. Прятаться было не в его правилах, кто бы там не был.

На пороге стоял незнакомый старик.

Он был одет в дорогое, но старомодное пальто с бархатным воротником. В руке — трость с набалдашником из темного металла, на котором поблескивал странный символ. Лицо старика было изрезано морщинами, но глаза будто бы молодые, острые, цвета выцветшей бирюзы — смотрели без всякой старческой доброты.

— Здравствуй, Сергей, — сказал старик. Голос был низкий, с хрипотцой. — Я к тебе с миром. Пустишь?

— А ты кто? — спросил Навроцкий, не двигаясь с места.

— Меня зовут Станислав Варфоломеевич, — старик чуть улыбнулся, обнажая желтоватые, но крепкие зубы. — Но для своих я просто Старый. Для тебя я хотел бы стать своим. Пусти, Сергей. Разговор есть. Про твой завод. Про бомжа Сидорова. Про то, что ты видел.

— Ну заходи, Старый, что ж я "своих" на пороге держать буду.

Навроцкий посторонился.

Старик вошёл в квартиру, оглядел убогую обстановку: облезлые обои, старый диван, горы немытой посуды в раковине. Не поморщился. Прошел к столу, сел на табурет, положил трость на колени.

— Садись, — кивнул он Навроцкому. — Чаю предложишь? Хотя, какой у тебя чай... Водка то хоть еще осталась?

Навроцкий молча взял бутылку и налил в два мутных стакана. Старик взял стакан, понюхал, кивнул и выпил залпом, как воду.

— Хорошо пошел, — сказал он. — Уважаю такую бормотуху, врачи то тебе пить не запрещают?

Навроцкий сел напротив, не притрагиваясь к своей порции.

— Тебе чего надо? Ты о моем здоровье поинтересоваться пришёл?

— В какой-то степени да. На тебя же в отделе и так косо смотрят, не порть Себе жизнь Сергей Петрович.

— Ты тот самый, по указке которого всё это вокруг происходит? Мне одно не понятно, кто и когда у меня клык из кармана вытащил? — спросил он прямо игнорируя его тупые подколки.

Старик усмехнулся.

— Улики, Сергей, надо хранить лучше. Или не брать их вовсе с места, которое тебя не касается. Ты зачем туда полез? Ты же по своим делам шел. Вот шел бы и дальше.

— Я мент, — отрезал Навроцкий. — Мои дела там где я решу. Я знаю, что я видел этого зверя своими глазами. И я разберусь в этом деле.

— Разбирайся, но добром это не кончится. Мой тебе совет, хватит людей дергать, жалуются на тебя.

— Тебе жалуются? Ты кто вообще такой? Я видел собственными глазами как огромный зверь ел человека, если ты не в курсе того что там произошло.

— Я то в курсе, но ты думаешь, что это убийство, — тихо сказал Старый. — А это всего лишь место кормежки.

Навроцкий молчал, вглядываясь в лицо старика.

— Думаешь, я сбрендил? — спросил Старый. — Думаешь приперся к тебе, чушь какую-то говорю? Я похож на сумасшедшего?

— Да, ты похоже и есть псих. Какая кормежка, там человека убили, — ответил Навроцкий. — Котись ка ты отсюда, Старый, по свойски тебе советую, я мент, со мной лучше не связываться и повторять одно и то же тебе двадцать раз я не буду, через минуту вышвырну за шиворот на лестницу и выкину.

Старик помолчал, налил себе еще водки.

— Тот, кто убил Сидорова, — молодой. Глупый. Злой. Его накажут свои, поверь. Но шум, который ты поднимаешь привлекает ненужное внимание. Мне пришлось подчищать за всеми. За ним, теперь за тобой. Я не люблю подчищать. Годы уже, знаешь ли, не те.

— Я разберусь, что там произошло. И тварь найду, которая его убила. Я в неё стрелял, всю обойму выпустил и ни разу не промахнулся, он долго не протянет, либо сам сдохнет, либо найду и добью, — сказал прямо Навроцкий.

Старик посмотрел на него долгим взглядом.

— Вообще-то Сергей Петрович, я не просто так к тебе заглянул, знал, что разговор примерно такой выйдет. Давно уже за тобой наблюдаю. Ты хочешь знать правду? Я могу тебе ее предложить. Но правда — это не просто информация. Это груз. Ты узнаешь, что мир не такой, каким ты его знал. Что по этим улицам ходят не только люди. Что некоторые только выглядят как люди, но внутри — звери. И самое главное они живут по своим законам. Не по вашим людским, по нашим. Тебе это надо?

Навроцкий смотрел на старика и чувствовал, как внутри поднимается знакомая злость. Злость на болезнь, на бессилие, на этот мир, который пытается сделать из него дурака.

— Мне надо знать, кто эта тварь и я должен её остановить пока она ещё кого нибудь не сожрала, — сказал он жестко. — Говори, что тебе от меня надо, или котись вон отсюда.

Старый вздохнул, и в этом вздохе послышалась усталость, старая, как мир.

— Хорошо. Я покажу тебе кое что. Но запомни, Сергей: после этого дороги назад не будет. Ты станешь частью нашего мира, хочешь ты того или нет. И он тебя либо примет, либо сожрет. Хотя тебя жрет уже кое, что другое.

Старик поднял руку и щелкнул пальцами.

Свет в комнате не погас, но стал другим — густым, синеватым, как перед грозой. Тени на стенах ожили. Они зашевелились, сползая с обоев, собираясь в клубящуюся массу у ног Старого. Всплыли протянув к Сергею свои скрюченные темные пальцы. Воздух стал плотным, его стало трудно вдыхать. Запахло озоном и тленом. Пасуда зашевелилась, шорохи послышались по углам, тихие смешки, рыки.

Навроцкий вскочил, рука дернулась к поясу, где обычно висела кобура. Но пистолета не было.

— Сиди, — тихо сказал Старый. — Не дергайся. Это просто тени. Они не тронут, если я не велю.

Тени замерли. Старик щелкнул еще раз, и свет стал обычным. Тени послушно вернулись на стены.

— Не бойся, ты не галлюцинируешь, — сказал Старый. — Ты не пьешь гнилую водку. У тебя не белая горячка. Это реальность, Сергей. Добро пожаловать в настоящий мир.

Навроцкий стоял, тяжело дыша. Руки дрожали, но не от страха. От ярости. От того, что весь его опыт, вся его жизнь, все его представления о порядке сейчас рассыпались в труху. Он поверить не мог в то, что сейчас видел.

— Что это? — выдавил он. — Если хотел запугать — испугал. Доволен? Но я все равно не отступлю пока не пойму в чем тут дело.

— Я не хочу тебя пугать, — ответил Старый. — Я хочу, чтобы ты понял. Тот, кто убил Сидорова, — молодой оборотень. Он не справился с полнолунием, вырвался, нашел бомжа или кем он там был... Такое бывает, хоть и редко. Его накажут. Найдут и накажут. Но его должны найти наши, людям от этого лучше держаться подальше. У вас свои законы, у нас свои.

— А мне какое дело до ваших законов? — прохрипел Навроцкий. — Я мент. Я должен задержать убийцу.

— Ты мент, у которого рак, — жестко сказал Старый. — У которого нет ни ствола, ни полномочий, хоть корки ты и припрятал. Вот в том кармане пальто, хотя нет, они же здесь, — он положил удостоверение на рюмку с так и не выпитым содержимым. — Мне интересно, ты как его собрался ловить? Серебряных пуль горстку насыпать? Или руками брать будешь?

Навроцкий молчал.

— Я предлагаю тебе сделку, — продолжил Старый. — Я дам тебе информацию. Я дам тебе оружие, которое работает против таких, как он. Я дам тебе карту его возможного местонахождения. А ты его найдешь и возьмешь. Живым. И отдашь мне. А я... — старик помолчал. — А я в благодарность продлю твою жизнь. У нас есть лекарства, о которых ваша медицина не слышала. Ты протянешь не полгода, как тебе говорят врачи, хотя они ошибаются, тебе в лучшем случае осталось в два раза меньше и ты это чувствуешь очень хорошо. Ты протянешь скажем пять лет. Мало? Ты протянешь столько сколько сам сможешь, как тебе моё предложение?

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за стеной капает вода из крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Давно нужно было починить, да все времени не хватало.

— Долгие годы в твоём новом мире, я могу остановить ту тварь, что тебя пожирает изнутри, переключу её внимание на другое.

Навроцкий смотрел на старика. На его спокойное, морщинистое лицо. На трость с непонятным символом поблескивающем в свете тусклой лампы засиженной мушиным дерьмом. На тени, которые больше не шевелились, но всё еще казались живыми.

Перед ним стоял выбор.

Смириться и умереть через несколько месяцев, закопав правду в землю вместе с собой.

Или согласиться, поверить или сделать вид, что поверил, но при этом стать частью чужой игры... А вдруг он и правда получит шанс жить. Вдруг рак это действительно ещё не конец. Что я теряю, мне нужно поймать тварь, которая убила человека на заводе, я ее и так собирался ловить. А кому его отдавать мы решим позже...

В боку снова заныло. Боль поднималась откуда-то изнутри, напоминая, что время уходит.

Старый ждал. Его глаза не мигая смотрели на Навроцкого.

— Я даю тебе сутки...

— Я согласен.

— Быстро, я думал ты будешь торговаться или тянуть время.

Навроцкий криво усмехнулся, сбросил щелчком пальца корочки с рюмки и залпом влил ее содержимое себе в глотку.

— Я двадцать пять лет на этой работе, почти каждое утро просыпаясь думаю, а вдруг сегодня повезёт и я не увижу труп. Знаешь, сколько раз я видел, как люди принимают решения? Те кто колеблется, дохнут первыми. Те, кто тянет, теряют всё. Я уже все решил, как только увидел тени. Мне просто хотелось дослушать.

— Ты либо очень смелый, либо очень глупый. Или тебе действительно нечего терять. Но главное я в тебе не ошибся.

— Я мертвый, — пожал плечами Сергей. — Просто ещё хожу и разговариваю. Так что давай, не тяни, говори, что делать.

Старик кивнул, достал из внутреннего кармана пальто пухлый конверт и бросил его на стол.

— Здесь вся информация которой мы располагаем на сегодняшний день, если что-то появится я дам знать. Завтра тебе вернут полномочия, так, что корочки взять с собой и не забудь.

Станислав Варфоломеевич, надел шляпу, растянуто улыбнулся с поклоном, положил визитку на конверт и не прощаясь вышел из квартиры.

В квартире повисла звенящая тишина. Кап. Кап. Кап.

Навроцкий посмотрел на конверт, на визитку, на свои дрожащие руки.

В боку снова заныло, но теперь в этой боли было что-то новое. Что-то живое. Что-то, что проснулось внутри после появления загадочного старика.

Глава 2

Утро встретило Навроцкого болью в пояснице и кислым привкусом во рту. Водка, выпитая на пустой желудок, напоминала о себе тяжестью в голове. Он сполз с дивана, нащупал ногами тапки и поплёлся в ванную, растирая лицо ладонями.

Из зеркала на него смотрел незнакомец. Опухшая рожа, мешки под глазами, щетина седая — хоть сейчас на роль бомжа в опознании. Навроцкий сплюнул в раковину, увидел кровь и выругался. Рак не ждал, пока он найдёт оборотня. Рак работал сверхурочно.

Сергей вскрыл конверт. Стопка фотографий плюхнулись на стол, можно посмотреть по дороге, пятьдесят тысяч, рублями, под резинкой записка, не выбрасывай, это на оперативные расходы. Досье печатным текстом:

Фото анфас в углу, сбоку общие данные. Михаил Пелевин. Двадцать три года. Оборотень от рождения. Чистокровный.

Ниже общая информация. До инициации жил с отцом в частном доме. Адрес... Работал курьером в компании... Контакты отца, старшего менеджера, коллег по работе... С боку приписка ручкой на полях — связываться с кем либо из знакомых только в случае крайней необходимости, соблюдая легенду.

Исчезновение зафиксировано приблизительно в 02:30. Передвигался предположительно на синем ВАЗ 2199, автомобиль обнаружен в городе Мытищи ул... в 09:45. Ключи оставлены в замке зажигания. В салоне имеются следы крови, волосяной покров, поврежденные личные вещи. По кадрам видеокамер скрылся в направлении березовой рощи.

— Не густо, — Прошептал Навроцкий, сгребая фото и деньги со стола.

Сергей вытряхнул остатки чего-то тяжелого из конверта и на стол выспались восемь "маслят" сверкающих чистотой благородного металла на своих жалах и черная флешка.

— Станислав Варфоломеевич, ты серьезно? — Сергей скривил лицо, — только не говори, что это серебряные пули.

Естественно никаких пояснений он больше в конверте не наше, но пули, вместе с флешкой сгреб со стола и сунул в карман.

Телефон зазвонил ровно в девять.

— Навроцкий, — рявкнул он в трубку, даже не посмотрев на экран.

— Сергей Петрович, — голос Гаева был масляным, как старая смазка. — Зайди-ка ко мне. Прямо сейчас.

Навроцкий усмехнулся. Старик слов не на ветер бросал.

Через полчаса он уже сидел в кабинете начальника, сжимая в руках стакан мутного кофе из автомата. Гаев мялся, перекладывал бумаги, не смотрел в глаза.

— Ты это... Сергей, ты не держи на меня зла, — наконец выдавил он. — Стресс, понимаешь, на меня давят сверху, показатели надо давать, а ты со своим заводом... Короче, возвращайся. Корочки свои ты надеюсь нашел, ствол в оружейке, распоряжение я дал. Иди работай.

— А труп? — спросил Навроцкий, глядя в упор.

— Какой труп? — Гаев дёрнулся. — Сергей, ну ты...

— Тот, которого не было.

Гаев тяжело вздохнул, потёр переносицу.

— Слушай, я не знаю, что там было на самом деле.Ты видел труп, может он не сразу помер, может когда ты вышел он как-то уполз. Откуда я знаю, я там вообще не был, что ты от меня хочешь услышать? Но мне сверху сказали: вопрос закрыт, Навроцкого восстановить. У тебя связи, что ли, появились? — он попытался пошутить, но шутка вышла кислой.

— Появились, — Навроцкий поднялся. — Я пошёл.

— Сережа, давно пора, не трать мое время, иди.

В коридоре он достал помятую пачку, закурил прямо под табличкой «Не курить», хотя врачи оче не рекомендовали. Дым царапал горло, но это было даже приятно. Хоть что-то живое внутри.

В оружейке ему выдали пистолет. Старый, засаленный ПМ, с потёртостями на рукоятке. Навроцкий проверил магазин, взвесил в руке и сунул за пояс. Обычное оружие против оборотня — как спичка против медведя, вспомнил он слова Старого. Но спичка в руке всё равно лучше, чем голые пальцы. Но пульки я все же поменяю.

В своем кабинете он разложил на столе содержимое конверта. Фотографии, распечатки, адреса. Машина — старенькая «Лада» девяносто девятой модели, синяя, неприметная. Последний раз её засёк дорожный регистратор на выезде из Мытищ, в сторону частного сектора за железной дорогой. По направлению движения от завода всё сходится.

Навроцкий надел плащ, сунул в карман пачку сигарет, фонарик и старый диктофон — привычка с девяностых, когда показания любили менять на ходу. Вышел в серое утро, сел в свою убитую иномарку, от которой импортного осталось только название и покатил в Мытищи.

Частный сектор за железной дорогой встретил его запахом дыма, мокрой листвы и собачьего дерьма. Узкие улочки, деревянные заборы, покосившиеся дома с резными наличниками. Здесь время остановилось в конце восьмидесятых, изредка вздрагивая от проезжающих дорогих машин, совсем не вписывающихся в этот провинциальный пейзаж..

Машину Пелевина нашли вот здесь, — Навроцкий остановился у лесополосы, где асфальт переходил в грунтовку, уходящую в берёзовый перелесок. Сейчас тут было пусто. Только примятая трава на обочине да следы протекторов, уже размытые дождями.

Он вышел, постоял, огляделся. Представил: ночь, парень за рулём, паника, сзади ожидание преследования, может, просто страх жрал изнутри так, что он бросил тачку и побежал в лес, не разбирая дороги?

Хотя по видео с флешки, он не бежал, озирался, но шел ровно. Щуплый на вид, как он мог разорвать того человека? А может, я тяну пустышку? Не смогли запугать — подкупить, решили так меня слить? Ладно, чего уж, работаем раз подписался.

Следы, конечно, найти не удалось. Но Навроцкий и не надеялся на чудо. Он сел в машину и поехал к ближайшим домам.

Первая остановка — дом бабы Нины, крайний дом от места парковки, пенсионерка.

— Здрасьте, — Навроцкий показал корочку. — Я по поводу машины, что стояла у рощи, вон там. — Видели её или может ещё что-то подозрительное?

Баба Нина долго щурилась, разглядывая удостоверение, потом перевела взгляд на лицо Навроцкого и поджала губы.

— А ты не из ментовки что ли, милок?

— Оттуда, бабуль, так что по поводу той машины?

— Ух и менты пошли, ты рожу то свою видел? — Проворчала она. — Ух и рожа, красная, под глазами синие, эти как их... Пьёшь небось?

— Работа у меня такая, — Навроцкий усмехнулся. — Так видели машину?

Баба Нина подумала, почесала спицей бок через кофту.

— Видела. Серая кажись, раздолбанная, ревела здесь ночью, эти гады ездюют туды сюды, всю ночь, спать не дают. Стояла два дня. Потом убрали. А чего ищешь-то?

— Парня, который её бросил. Молодой, светловолосый. Не пробегал тут, через твой двор?

— Боже упаси. Тамача всякие бегают, ко мне их не надо, — баба Нина махнула рукой. — Собаки бегают, алкаши парой, С зинкой дом путают. А чтоб парень... не видела. Ты б Зинку прикрыл, самогоном она торгует, её это дела, ты уж поверь мне.

— А шум ночью? Крики? Вой, может?

— Вой? — баба Нина перекрестилась. — Ты чего, родимый? Собаку ищешь что-ли, не пойму я тебя?

Навроцкий кивнул и не прощаясь пошёл дальше.

Вторая остановка — магазин «Продукты» на углу.

Продавщица, тётка лет пятидесяти говорить совсем не хотела, но после сунутого удостоверения под нос у неё все же интерес появился. Долго рассматривала фотографию Пелевина, потом нехотя кивнула.

— Похож вроде. Заходил тут один. Дня три назад. Покупал хлеб, колбасу, воду. Много воды.

— Много — это сколько?

— Две пятерки. И ещё сок томатный, — она пожала плечами. — Странный какой-то. Глаза бегали, руки тряслись. Деньги долго отсчитывал, всё мелочь из карманов выгребал. Я ещё подумала — наркоман, точно что нибудь стырит.

— Во что был одет?

— Думаешь я помню? Куртка, кажись, тёмная, джинсы, кроссовки. Грязный весь был, это точно, будто в земле валялся. И воняло от него.

— Чем воняло?

— А я знаю? Воняло сильно, чуть не блеванула.

— Куда пошёл?

— А я слежу чтоль за всеми? — огрызнулась продавщица. — Куда тут ходить? В сторону леса пошёл или к дороге. Что тут проспект какой?

— А у леса там, что?

— Дачи там, старые, к ним тропинка ведет, не заблудишься.

Навроцкий купил пару пачек сигарет, на зло врачам, и вышел на улицу.

Старые дачи, как выяснилось, — это брошенный садоводческий кооператив за железнодорожной веткой. Домики гниют, участки заросли бурьяном в человеческий рост, заборы повалены. Место, где прятаться — самое то. Никто не ходит, ментов нет, бомжи и те обходят стороной, потому что поживиться здесь давно уже не чем.

Навроцкий шёл по тропинке, вязнув в грязи. Асфальт сюда еще не добрался, да и ожидающих наверное осталось не много. Хорошие ботинки, между прочим, китайские, за полторы тыщи, — жалко. Но выбора не было. Он курил одну за одной, кашлял, сплёвывал чёрную мокроту и шёл дальше.

Он обошёл три заброшенных участка. Везде пусто: битые стёкла, заросшие грядки, старые шкафы, выброшенные на улицу. На четвёртом участке он остановился.

Калитка была прикрыта неплотно. Не висела на одной петле, как у соседей, а именно прикрыта, будто кто-то заходил и прикрыл ее за с обой.

Навроцкий достал пистолет, снял с предохранителя и шагнул внутрь.

Дом — развалюха, краска облупилась, крыльцо прогнило. Но следы на крыльце — свежие. Грязь, примята трава проросшая через трухлявую ступеньку, на перилах — отпечаток ладони в пыли.

Он подошёл к двери. Прислушался. Тишина. Только ветер шуршит листвой да где-то далеко лает собака.

Дверь была не заперта. Навроцкий толкнул её плечом, влетел внутрь, вскидывая ствол.

Пусто.

Маленькая комнатка, стол, продавленный диван, печка-буржуйка. На столе — пустые бутылки из-под воды, обёртки от колбасы, огрызок хлеба. На полу — грязные следы кроссовок.

Навроцкий обошёл дом, заглянул в чулан, зачем-то посмотрел под диван. Никого. Но кто-то здесь был. Совсем недавно. Он потрогал печку — ещё тёплая. Зола внутри серая, не остывшая до конца.

Часа два-три назад он здесь сидел.

Навроцкий вышел на крыльцо, закурил, оглядывая участок. Парень умный — не жжёт костры на улице, топит печку, дым маскируется среди труб других заброшенных домов. Воду таскает из магазина. Еду берет там же. Но долго так не протянет. Колбаса кончится, деньги — тем более. Если ушёл с концами то плохо, найти будет сложно.

Надо ставить "точку".

Следующие два дня Навроцкий жил в машине.

Он нашёл место — старый пилорамный тупик метрах в трёхстах от дач, откуда просматривалась единственная тропинка к магазину. Поставил машину так, чтобы не светиться, и сидел, пил кофе из термоса, курил и смотрел. Магазин тут один, если засел в другом доме, то все равно сюда выйдет.

Днём он иногда выходил, бродил по дачам, заглядывал в другие дома, но без фанатизма — чтобы не спугнуть. Он стал частью пейзажа: старый алкаш, который ищет бутылки или цветмет. Местные аборигены косились, но не лезли — рожа у Навроцкого была та ещё, связываться с ним никому не хотелось.

На третий день, ближе к вечеру, он увидел его.

Тень мелькнула между домами. Быстро, но не как зверь — как человек, который крадётся. Навроцкий пригнулся, вглядываясь. Да, он. Куртка тёмная, светлые волосы, худой, осунувшийся.

Пелевин вышел на тропинку и быстрым шагом, почти бегом, направился к магазину.

Навроцкий не стал вылезать. Он подождал, пока парень скроется за поворотом, потом завёл машину и медленно, не включая фар, поехал следом. Остановился у магазина через пять минут, когда Пелевин уже вышел с пакетом.

Тот заметался. Увидел машину — и рванул в сторону, не по тропинке, а прямо через кусты, в лес.

Навроцкий выматерился, выскочил, побежал. Но куда там — лёгкие горели, бок простреливало болью, через сто метров он упал на колени, хватая ртом воздух.

— Стой, дурак, — прохрипел он в темноту.

Тишина. Только ветер шумит.

Навроцкий поднялся, отплёвываясь кровью. Ушёл. Но теперь он знал главное: Пелевин здесь, он ходит в этот магазин, и он боится. А боящийся зверь делает ошибки.

На следующее утро Навроцкий сменил тактику, в надежде, что парень не увидел его попытки погони, а просто перестраховался, поэтому и пустился в бега.

Он пришел к магазину с самого утра, с собой притащил кучу алюминиевых банок, рассыпал их под ногами, а рядом на ящик поставил бутылку с банкой тушенки, делая вид, что пьёт дешёвый портвейн из горла. Сам пить эту бурду не стал, вылил и налил туда чай из термоса. Вкус получился тот еще, но для дела сойдет.

Продавщица иногда выходила, косилась, но молчала — мент всё-таки, хоть и реально выглядит как бомж.

К вечеру, когда уже стемнело, он появился.

Вышел из леса, по тропе не пошёл, хитрый зараза. Медленно, оглядываясь. Увидел Навроцкого — замер. Стоял минуту, две, не двигаясь. Навроцкий тоже не двигался. Сидел, смотрел в одну точку, делал вид, что пьян в стельку.

Пелевин шагнул вперёд. Ещё шаг. Потом быстро, почти бегом, проскочил к магазину, нырнул внутрь.

Навроцкий поднялся. Ноги дрожали, в глазах темнело, но он пересилил боль в боку и вошёл следом.

В магазине горел тусклый свет. Пелевин стоял у прилавка, спиной к двери, сжимая в руках бутылки с дешевой газировкой.

— Михаил, — тихо сказал Навроцкий.

Парень дёрнулся, обернулся. Глаза — бешеные, расширенные зрачки, под ними синие круги. Лицо худое, землистое, на скулах — грязь, на губах — запёкшаяся кровь.

— Не подходи! — голос сорванный, хриплый. — Я не хочу! Я не буду! Лучше не лезь, ты пожалеешь.

— Я знаю, — Навроцкий поднял пустые руки, показывая, что оружия нет. — Я не стрелять. Я поговорить.

— Ты кто? — Пелевин попятился, прижимаясь к прилавку. — Ты меня убьёшь?

— Если бы я хотел тебя убить, я бы сразу стрелял, у меня серебряные пули. Шансов у тебя нет, но я только поговорить, — спокойно сказал Навроцкий. — Я тут один. У меня пустые руки. Мы поговорим и ты уйдешь.

Пелевин смотрел на него, тяжело дыша. В глазах — страх, нечеловеческий, животный, и где-то глубоко — надежда.

— Чего тебе надо? — прошептал он.

— Я хочу узнать правду, мне нужно только поговорить, — повторил Навроцкий. — Там, на заводе, что там произошло? Я хочу знать, как это вышло?

— Я не хотел! — выкрикнул Пелевин. — Я не помню! Я очнулся — а он... а оно... — его затрясло, бутылки с водой зазвенели, падая на пол. — Я не хотел!

Он зарыдал. По-настоящему, по-детски, закрывая лицо руками. Бутылки разбились, вода с шипением забурлила на полу.

Навроцкий стоял и смотрел на него. На этого испуганного парня, который неделю назад разорвал человека в клочья. И не видел в нём зверя. Видел только страх.

— Миша, — сказал он тихо. — Я не отдам тебя ментам. Я отдам тебя своим. Они во всем разберутся. Не бойся.

Пелевин дёрнулся, поднял голову. В глазах — ужас, сильнее прежнего.

— Нет! — закричал он. — Не надо, каким своим? Они убьют меня!

— Никто никого не убьёт, я все решу, успокойся. — Навроцкий усмехнулся, чувствуя, как в груди снова заныло. Разберется он, если парень дернется, он даже был не уверен успеет ли выхватить ствол. — Я сам через полгода сдохну. Но ты молодой, у тебя есть шанс не натворить еще больше дел.

Пелевин смотрел на него, дрожа всем телом. Вода из разбитых бутылок растекалась по полу, подбираясь к его кроссовкам.

Почувствовав влагу, он дернулся и Навроцкий сунул руку в карман.

— Не стреляй! Я расскажу, меня подставили, я не сам, меня выпустили, я не хотел идти.

— Стоп, все хорошо, кто выпустил, давай по порядку.

— Я не знаю имени, — прошептал он. — Он пришёл ночью. Сказал, что отец велел выпустить. Что я должен стать сильным. Что это мой единственный шанс доказать... А я не хотел! Я просил запереть меня обратно.

— Как он выглядел?

— Высокий. Чёрные волосы. Глаз... у него глаз один жёлтый, второй голубой. Сильный, но он был человеком, может полукровка. Я не знаю про него ничего. Он сказал, что если я сам на улицу не выйду, он меня за шиворот вытащит, а потом убьёт отца.

Навроцкий оглянулся на дверь подсобки, где затаилась продавщица, достал из кармана мятую тысячу и бросил на прилавок.

— За разбитое. И не высовывайся, мать. Мы скоро уйдем, — Сергей осторожно взял парня под локоть и повел в сторону выхода. — Пойдем, мы сейчас во всём разберемся.

— Сядь, — сказал он жёстко. — Хватит трястись, как осиновый лист. Сядь, говорю, — указал он на лавку у магазина.

Навроцкий присел перед Пелевиным на корточки. Колени хрустнули, в боку кольнуло, но он сморщился и перетерпел. Достал пачку сигарет, протянул парню. Тот покачал головой, но сигарету взял. Руки всё ещё тряслись, когда он подносил её к губам.

Навроцкий чиркнул зажигалкой, дал прикурить. Пелевин затянулся жадно, как воду пил, и закашлялся — видно, раньше не курил никогда.

— Слушай меня, Миша, — тихо сказал Навроцкий. — Я сейчас сделаю тебе предложение. Ты его примешь, потому что выбора у тебя нет. Но оно хорошее. Правильное.

Пелевин смотрел на него затравленно, но в глазах мелькнул интерес.

— Ко мне приходил Станислав Варфоломеевич, ты знаешь такого

Пелевин кивнул.

— Хорошо. Он хочет во всем разобраться, поэтому обратился ко мне. Ты сдашь мне того, кто открыл дверь. Ведь он же виноват? Если бы не он ничего бы не случилось, правильно?

Пелевин снова кивнул.

— Я во всем разберусь и расскажу ему все как было, он человек не глупый, спокойный, все поймет. Потом я найду этого ясноглазого и он за все ответит. А ты... ты получишь шанс. Может накажут тебя как-то, но это все же лучше чем бегать всю оставшуюся жизнь.

— Ты не понимаешь, — прошептал Пелевин. — Ты не знаешь наших законов. За нарушение приказа — смерть. За убийство человека без санкции старейших — смерть. Мне нет прощения. Я уже труп.

Навроцкий кивнул, доставая диктофон из кармана. Щелчок. Красная лампочка загорелась.

— Хорошо, значит мы тут с тобой как два трупа и поговорим. Давай теперь ещё раз, Миша. Медленно. И с самого начала. Вспоминай все детали которые помнишь. Расскажи мне все о себе до сегодняшнего дня.

Пелевин замер. В глазах мелькнуло что-то — надежда? Страх? Он судорожно затянулся, выдохнул дым и закрыл глаза.

— Ты не понимаешь, — голос его сел почти до шепота. — Мой род... мы чистые. Это конечно гордость, но это и проклятье. Когда ясно светит луна поделать с собой ничего не возможно. Выйти в это время можно только по приказу старейших.

Он открыл глаза, посмотрел на Навроцкого. Взгляд был пустым, как у солдата, который слишком долго был на войне.

— Первый раз меня спустили в двенадцать, сопляк совсем был, боялся, Помню запах того фургона, опилки и запах банана. — Он пошевелил носом принюхиваясь, буд-то пытаясь прямо сейчас его здесь уловить. — Отец тогда сказал, что я не буду участвовать, только смотреть. Они нас с отцом к какому-то дому привезли. Дверь фургона открылась. Все, дальше я шел за отцом. Оборачиваться впервые было больно и страшно, но когда это произошло все изменилось. Луна. Это инстинкт. Мы зашли в дом через окно, отец выбил раму вместе с человеком который курил рядом с ней. Их было трое, они даже не успели поднять оружие. Понимаешь, убивать наша суть, я даже не понял как вцепился этому парню в лицо. Помню вкус, а как это произошло не помню.

Навроцкий молчал, слушал. Сердце колотилось где-то в горле, но он не перебивал.

— Мы не просто убиваем, — продолжал Пелевин, глядя в одну точку. — Мы зачищаем. После нас не остаётся ни тел, ни свидетелей. Если старейшие говорят — человека больше нет. Он исчезает. Родственники ищут, менты ищут — бесполезно. Мы умеем заметать следы. Это у нас в крови. Буквально. Кровь конечно, но как говорится нет тела, нет голода. — Он скривил губы в подобии ухмылки. — Всё это хорошо, но есть один закон, чистый без приказа не может смотреть на луну. Если нарушил ты труп. Поэтому я не понимаю о чем ты хочешь с ними договориться.

— Я понимаю, что тебя просто подставили, ты это понимаешь и остальные поймут. Расскажи еще раз про этого человека.

— Ну говорю же, высокий. Чёрные волосы. Глаза разные у него, один жёлтый, второй голубой. Скорее всего полукровка, запах у него такой... Мощный он, это точно. Я толком не знаю про него ничего. Он сказал, что если я сам на улицу не выйду, он меня вытащит, ну отца потом убьёт. Что ещё рассказать? Спрашивай, а так вроде все.

— Ладно, а как ты на заводе оказался?

— Бежал, хотел спрятаться, а там этот, я ничего не смог поделать. Он сам, я не виноват.

Он закрыл лицо руками. Плечи тряслись.

— На выпей, — Навроцкий сунул ему бутылку портвейна с чаем, и взял за локоть приподнимая с лавки.

— Я его не хотел убивать, ты мне веришь? — Глухо донеслось из-за ладоней. — Я просто...

— Хватит, — Навроцкий гаркнул командным голосом, тот дернулся поднимая на него взгляд. — Мы во всем разберемся, найдем этого, а я заставлю его подтвердить твои слова.

Пелевин поднял голову. Глаза красные, опухшие, но светящиеся надеждой.

Навроцкий протянул руку. Пелевин пожал её. Ладонь у него была горячей, почти обжигающей.

— Куда мы?

— Ко мне, — Навроцкий усмехнулся. — У меня халупа, конечно, но лишняя койка найдётся. И Старого вызовем. Пора ему узнать, что его подчинённые сами себе голодные игры устраивают.

Он подхватил пакет с продуктами, который Пелевин набрал в магазине и пошел к машине, даже не сомневаясь, что парень последует за ним.

Ночь обняла город промозглой сыростью. Навроцкий вёл машину одной рукой, второй сжимал папиросу, пуская дым в приоткрытое окно. Пелевин сидел рядом, вжавшись в сиденье, и смотрел на мелькающие огни с таким выражением, будто видел их впервые в жизни.

— Расслабься, — бросил Навроцкий, сворачивая во дворы. — Мы на месте, сейчас пожуём и немного подремлем, устал я за тобой следить. Ты меня ночью не сожрешь, надеюсь? Смотри, у меня рак, подохнуть можешь от такой еды.

— Нет, — Вполне серьезно ответил тот, — луны почти нет, но лучше парканись поближе к подъезду, а так я больше колбасу люблю.

Он заглушил мотор у своей пятиэтажки. Фонарь во дворе не горел, традиционно, третий месяц, и машина утонула в темноте.

Подъезд встретил их запахом кошек, мочи и варёной капусты. Лампочка на лестнице мигала, выхватывая из темноты облупленные стены и надписи на почтовых ящиках. Третий этаж, железная дверь с тремя замками — Навроцкий открывал долго, матерясь сквозь зубы, пока Пелевин озирался, вздрагивая от каждого звука.

— Заходи.

Квартира встретила их холодом и темнотой. Навроцкий щёлкнул выключателем — тусклый свет залил прихожую, переходящую в крошечную кухню и комнату с разобранным диваном.

— Разувайся, проходи. Садись вон там, — кивнул он на табурет. — Я позвоню.

Пелевин послушно сел, сжавшись в комок. Глаза его бегали по стенам, по старому телевизору, по горам немытой посуды. Навроцкий вышел на лестничную клетку, достал телефон, нашёл в истории вызовов вчерашний номер. Чёрный картон с тиснением лежал в кармане, но он и так помнил цифры.

Гудок. Ещё один. Третий.

— Слушаю, — голос Старого был ровным, спокойным, будто он ждал звонка.

— Я его нашёл, — сказал Навроцкий. — Он у меня дома. Приезжай. Разговор есть. Важный.

Пауза. Потом короткое:

— Буду через час.

И гудки.

Навроцкий убрал телефон, постоял минуту, глядя на мигающую лампочку. Что-то внутри неприятно сжалось. Не страх — он разучился бояться. Ментовское предчувствие, чужой игры, в которой он пока только пешка.

Он вернулся в квартиру, достал из холодильника початую бутылку, плеснул в гранёный стакан себе и парню.

— На, выпей. Согреешься.

Пелевин взял стакан трясущимися руками, выпил залпом, закашлялся. Навроцкий сел напротив, закурил, разглядывая его.

— Расскажи ещё раз, — сказал он нарезая ломтями дешевую колбасу. — Про того, с жёлтым глазом. Постарайся лицо описать, может ещё что-то вспомнишь.

Пелевин кивнул и начал рассказывать. Голос его становился ровнее, хотя руки всё ещё дрожали. Он говорил про ночь, про цепь, про намордник, про глаза, светящиеся в темноте подвала. Про слова: "Стань зверем. Покажи, на что способен, ты чистый, у тебя сердце волка. Раскрой свою силу".

Навроцкий слушал, курил, запоминал. Иногда переспрашивал, уточнял детали. Время тянулось как резиновое, густое.

Звонок в дверь прозвучал резко, как выстрел. Пелевин подскочил, едва не опрокинув табурет. Навроцкий поднялся, жестом велел сидеть, и пошёл открывать.

Он ожидал увидеть Старого одного. Но когда распахнул дверь, понял, что ошибся.

Старый стоял на пороге в том же дорогом пальто, с той же тростью в руке. Но за его спиной, в полумраке лестничной клетки, высились две фигуры. Огромные, под два метра ростом, закутанные в чёрные балахоны с капюшонами, скрывающими лица. От них веяло холодом, сыростью и чем-то ещё — древним, тяжёлым, нечеловеческим.

— Пустишь, Сергей? — спокойно спросил Старый.

Навроцкий посторонился, пропуская. Фигуры в капюшонах вошли следом, бесшумно, не скрипнув ни одной половицей. Они встали у двери, застыв изваяниями. Лиц не видно, только тени под капюшонами.

Старый прошёл в комнату, окинул взглядом Пелевина, который вжался в табурет, побелевший, как мел. Усмехнулся, снял шляпу, повесил на спинку стула и сел за стол, жестом приглашая Навроцкого.

— Ну, рассказывай, — сказал он. — Я слушаю.

Навроцкий сел напротив, бросил взгляд на фигуры у двери.

— А это кто? — спросил он, кивнув в их сторону.

— Моя охрана, — ответил Старый. — Для такого разговора лишней не будет, мы всё же в одной комнате с убийцей. Да и ты мужик резкий. Не обращай на них внимания.

Навроцкий хмыкнул, налил себе водки, выпил. Крякнул.

— В общем, так, — начал он. — Я его нашёл, в Мытищах, на старых дачах. Сидел тихо, воды натаскал, еды. Если бы не магазин — хрен бы я его взял. Ничего больше не успел натворить.

— И? — Старый смотрел на Навроцкого. — Это все, что ты хотел мне рассказать?

— Нет, как оказалось, он не просто так сбежал, — Навроцкий подался вперёд. — Его выпустили. Специально. Кто-то пришёл ночью, снял цепь, снял намордник и сказал идти убивать. Что-то про сердце, грозил убить отца, если он не пойдёт, он всё сейчас сам расскажет.

Старый молчал. Лицо его оставалось непроницаемым.

— В общем, это банальная постава, парня использовали и точно знали о его, так сказать, особенностях, пришли за ним именно в полнолуние, — продолжил Навроцкий. — Кто-то хочет из него сделать козла отпущения. Тот, кто открыл дверь — высокий, чёрные волосы, глаза разного цвета. Миша, рассказывай, всё как мне говорил.

Пелевин поднял голову, посмотрел в глаза Сергея, медленно перевел взгляд на Станислава Варфоломеевича.

— Я не хотел, господин. Клянусь. Я просил запереть меня крепче. Я всегда был послушным. Я выполнял все приказы отца. Я...

— Молчи, — тихо сказал Старый.

Пелевин заткнулся, только зубы застучали в тишине густого воздуха наполнившего квартиру с появлением старика.

— Я могу найти того, кто это сделал, — вступил Навроцкий, видя, что разговор совсем не клеится. — У меня есть связи, есть методы. Я ментом двадцать пять лет, я любого из-под земли достану. Дай мне неделю — и я приведу тебе этого, с глазами. И тогда вы узнаете, кто за всем стоит. Михаил — он просто пешка. Расходный материал. Его использовали.

Старый слушал, не перебивая. Когда Навроцкий закончил, в комнате повисла тишина. Слышно было только, как за стеной капает вода и как стучит зубами Пелевин.

Старый медленно поднялся.

— Ты хорошо поработал, Сергей, — сказал он ровно. — Я доволен. Ты нашёл того, кого я просил. Ты свою работу сделал.

Навроцкий нахмурился.

— Погоди, ты не понял. Он не виноват. Его подставили. Надо искать дальше, надо...

— Не надо! — перебил Старый. — Тут и так всё ясно.

Он повернулся к Пелевину. Тот смотрел на него с ужасом, понимая что-то, чего Навроцкий ещё не понял.

— Господин, прошу... — начал Пелевин.

Старый взмахнул рукой.

Это произошло быстрее, чем Навроцкий успел моргнуть. Сухой, свистящий звук рассекаемого воздуха. Голая ладонь Старого, на вид старческая, с морщинистой кожей и выступающими венами, ударила Пелевина в шею сбоку.

Нет, не ударила. Срубила.

Звук был такой, будто мясник рубит тушу. Хруст позвонков, треск разрываемой плоти, и голова Михаила Пелевина отделилась от плеч. Она описала дугу в воздухе, ударилась о стену, оставив на обоях тёмный след, и покатилась по полу, заливая всё вокруг густой, почти чёрной кровью.

Тело ещё сидело на табурете секунду, прежде чем рухнуть. Из обрубка шеи бил фонтан — горячий, пульсирующий. Кровь залила стол, попала в стакан Навроцкого, забрызгала стены, потолок, лицо самого Сергея.

Глаза Пелевина, уже мёртвые, смотрели с пола в никуда. На губах застыло последнее слово, которое он не успел произнести.

Навроцкий сидел, не в силах пошевелиться. Кровь капала с его подбородка на рубашку. Тёплая, солёная на вкус. Она затекала в рот, в глаза, за воротник.

Он смотрел на то, что осталось от парня, которому пять минут назад обещал жизнь. С которым только, что разговаривал. Который боялся, плакал, рассказывал про отца, про луну, про глаза подставившего его человека.

И которого больше не было.

Старый опустил руку, отряхнул ладонь, будто стряхивая пыль. На его пальто не было ни капли крови — он стоял слишком далеко. Или бил слишком умело.

— Ты... — голос Навроцкого сел. Он попытался встать, но ноги не слушались. — Ты что... Ты зачем?..

Старый посмотрел на него сверху вниз, и в его бирюзовых глазах не было ни злости, ни сожаления. Только усталое спокойствие палача, который делает свою работу.

— Он нарушил закон, Сергей, — сказал он ровно. — Убил человека. Законы нашего мира не знают исключений. Ни для подстав, ни для заговоров, ни для жёлтоглазых провокаторов. Он виновен. Он наказан.

— Но он же... Он был... — Навроцкий не мог подобрать слов. В голове гудело, в ушах стоял звон.

— Пешкой? — перебил Старый. — Расходным материалом? Ты сам это сказал. Всё верно. Такие, как он, рождаются, чтобы умирать. Это не жестокость, Сергей. Это порядок. Без порядка наш мир рухнет. И ваш — вместе с ним.

Он надел шляпу, поправил её, бросил последний взгляд на окровавленную комнату.

— Ты получишь свою награду, как я обещал. Завтра мой человек принесёт лекарство. И забудь про это дело, оно закончено. Переживай лучше за своего зверя, который живёт у тебя внутри. Он ещё спит, но еду лучше готовить ему заранее.

— Что ты такое несёшь? — прохрипел Навроцкий, находя в себе силы подняться. Ноги дрожали, но он встал. — Какой зверь?

Старый обернулся. Взгляд его был тяжёлым, как могильная плита.

— Это тебе мой подарок, зверь завтра проснётся, оставь это ему на обед, — он кивнул взглядом указывая Сергею за спину.

Навроцкий обернулся и увидел сгусток тёмной материи тянущийся тонкими нитями ему в центр груди. Что-то внутри него вздрогнуло и вдруг почувствовал холод. Не физический — глубинный, древний, от которого начала стынуть кровь.

— Ты умрёшь, Сергей. Вопрос только когда. Если будешь умным — протянешь несколько лет. Если будешь лезть не в своё дело — завтра утром. Выбирай. Но мой тебе совет, прислушайся с своим ощущениям. Они подскажут правильный путь.

Он развернулся и пошёл к двери. Фигуры в капюшонах бесшумно двинулись следом, даже не взглянув на то, что осталось от Пелевина.

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Навроцкий стоял посреди комнаты, залитой кровью. Вода всё ещё капала за стеной. Кап. Кап. Кап. Сгусток втянулся в него и казалось, что его там никогда не было.

Голова Пелевина смотрела на него с пола пустыми глазами.

Навроцкий медленно опустился на корточки, протянул руку и закрыл парню глаза. Рука дрожала.

— Прости, Миша, — прошептал он. — Я не знал, что всё так получится.

И застыл, глядя в стену, по которой стекали тёмные струйки.

Глава 3

Ночь тянулась, резиновая, липкая, бесконечная.

Навроцкий сидел на кухне, вжимаясь спиной в холодную стену, и смотрел на дверь в комнату. Там горел свет. Он не мог его выключить. Не мог войти. Не мог даже представить, что там сейчас.

Кофеварка, старая, ещё советская, пыхтела на плите, выпуская пар. Навроцкий пил кофе и закусывал водкой. Или наоборот — водку запивал кофе. Он уже не различал вкуса. Горечь была везде.

В боку ныло, ныло не переставая. Рак напоминал о себе, но сегодня это казалось мелочью. Пустяком. Ерундой по сравнению с тем, что лежало там, за дверью.

Голова Пелевина. Он её прикрыл курткой. А тело... тело так и сидело на табуретке, опираясь спиной о стену. Кровь затекла везде. На пол, на стол, на стены, на потолок. Она уже начала темнеть, становиться бурой, липкой. Запах металла заполнил всю квартиру, пропитал одежду, волосы, лёгкие.

Навроцкий курил одну за одной, стряхивая пепел в пустую консервную банку. Телефон лежал на столе. Он мог бы позвонить. Гаеву. Дежурному. Скорой. Ментам. Кому угодно.

И что сказать? "Я тут свидетеля убил? Нет, не я. Колдун. Хотя нет, он не совсем свидетель.Оборотень. Я его прятал. Но так получилось. Потому что расследовал дело по заказу другого колдуна"?

Он усмехнулся, налил ещё водки. Руки дрожали.

— Идиот, — сказал он вслух пустой кухне. — Старый идиот. Ввязался в их игры. Думал, умнее всех. Думал, раз мент, опер — значит будет так как скажу? Идиот. Поверил, что возможно вылечиться на старости лет.

Водка обожгла горло, упала в желудок тяжёлым комком.

За окном медленно, нехотя, начинал брезжить рассвет. Небо из чёрного стало тёмно-синим, потом серым, потом грязно-белёсым. Фонарь в далеке погас, но легче не стало.

Навроцкий сидел, смотрел в одну точку, и думал о том, что теперь делать. Обещанное лекарство — пять лет жизни или десять. Ради чего? Чтобы ещё несколько лет видеть такие ночи? Чтобы ещё десять лет быть пешкой в чужой игре?

Он затушил очередной окурок и потянулся за новой сигаретой, когда в окно постучали.

Звук был тихий, но отчётливый. Тук-тук-тук. Три раза.

Навроцкий замер. Рука застыла над пачкой.

Третий этаж.

Он медленно повернул голову к окну. Штора была задёрнута, но неплотно — оставалась щель, в которую виднелось мутное рассветное небо.

Тук-тук-тук. Снова.

— Твою мать, — прошептал Навроцкий.

Он поднялся, стараясь не шуметь, хотя какой смысл — если там, за окном, кто-то есть, этот кто-то и так знает, что он здесь. Подошёл к окну, замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в ушах.

Осторожно, двумя пальцами, он отодвинул край шторы.

И чуть не упал.

За окном, на уровне третьего этажа, в воздухе висела фигура. Человеческая, но какая-то не такая. Рваные тряпки, лохмотья, длинные седые волосы, развевающиеся на ветру, которого не было. Фигура смотрела прямо на него. Сквозь стекло. Сквозь штору. Сквозь него самого.

Навроцкий отдёрнул руку, сделал шаг назад, врезался спиной в холодильник. Холодильник громыхнул, загудел, замолчал.

Тишина.

А потом в окно постучали снова. Спокойно, настойчиво, будто курьер, который принёс заказ и ждёт, когда откроют.

Навроцкий выматерился длинно, грязно, с чувством. Подошёл к окну, рванул штору в сторону и распахнул створку.

В лицо пахнуло холодом, сыростью и запахом старой бумаги. Фигура шевельнулась и шагнула внутрь. Через подоконник. Без лестницы. Без страховки. Просто перешагнула, будто порог, и оказалась на кухне.

Это была женщина. Лет семидесяти, может, больше. Морщинистое лицо, седые космы, одета в какое-то тряпьё — старые кофты, платки, юбки, всё наслоено одно на другое, как у бомжихи с вокзала. Но глаза... глаза были молодые, острые, цепкие. И совсем не сумасшедшие.

— Здравствуй, Сергей, — сказала она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь, но спокойным. — Я уборщица. Меня Старый прислал.

Навроцкий стоял, открыв рот, и смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на открытое окно, на пустоту за ним, на третий этаж, на ржавый козырёк подъезда внизу.

— Ты... как?.. — только и смог выдавить он.

— Через окно, — ответила женщина и сунула ему в руку что-то маленькое, твёрдое. — На. Держи. Это от Старого.

Навроцкий посмотрел на свою ладонь. На ней лежала капсула. Маленькая, блестящая. Внутри переливалась мутная жидкость.

— Что это?

— Жизнь твоя новая и не только твоя, а ещё и приятеля твоего, — сказала женщина. — Выпей вечером, перед сном. Не раньше. И не запивай водкой — подействует не так. Водку вообще на неделю оставь. Успеешь ещё.

Она развернулась и, не спрашивая разрешения, пошла в комнату.

— Стой! — крикнул Навроцкий. — Какого ещё приятеля?

— Того, что живет у тебя, рак вы его называете.

— И что? Я вылечусь?

— От чего? — С прищуром взглянула на него бабка.

— От рака.

— Пей. Не бойся. Не сдохнешь, хотя нет, сдохнешь конечно, с ним долго никто не живет. Но все же шанс пожить есть, а если не делать ничего, месяц тебе остался. — Она развернулась и пошла в спальню.

— А ты куда?

— Убирать, — бросила она через плечо и скрылась за дверью.

Навроцкий застыл с капсулой в руке. Из комнаты донёсся шорох, скрип, звук передвигаемой мебели. Женщина что-то бормотала себе под нос, но слов было не разобрать.

Он стоял в коридоре, сжимая капсулу, и не знал, что делать. Зайти? Не заходить? Посмотреть? Не смотреть?

Водка кончилась. Кофе остыл. За окном светало.

Он простоял так, наверное, полчаса. Может, час. Время потеряло смысл. Из-за двери доносились странные звуки — будто кто-то скребёт, моет, переставляет. Иногда — тихий смешок. Иногда — вздох.

Наконец любопытство пересилило страх. Навроцкий шагнул к двери, толкнул её и заглянул внутрь.

То, что он увидел, заставило его забыть, как дышать.

Женщина стояла на коленях посреди комнаты, разложив вокруг себя десятки предметов. Странных, непонятных, древних. Кости, высушенные травы, маленькие бутылочки с разноцветными жидкостями, свечи, какие-то амулеты, пучки перьев, камни, блестящие металлические пластины. Она что-то раскладывала вокруг того места, где ещё недавно сидело тело Пелевина.

Тела не было. Вообще.

Ни головы, ни туловища, ни капли крови. Пол был чистый. Стены — чистые. Даже старые пятна от пролитого кофе и пригоревшего борща, которые Навроцкий не мыл года три, — и те исчезли.

— Как?.. — выдохнул он.

Женщина подняла голову, посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась беззубым ртом.

— Магия, милок. Работа у меня такая.

Она достала из кармана очередной предмет — маленькую баночку с чёрной, густой жидкостью — и начала втирать её в пол, напевая что-то неразборчивое.

Навроцкий стоял в дверях, сжимая в руке капсулу с обещанной жизнью, и чувствовал, как мир окончательно и бесповоротно съезжает с катушек.

Женщина ушла так же, как и появилась — через окно. Просто перешагнула подоконник и растворилась в сером утреннем воздухе. Навроцкий смотрел ей вслед, стоя у распахнутого окна, и пытался убедить себя, что это ему померещилось. Спиртное, недосып, стресс — мало ли что может привидеться старому раковому менту.

Но комната была чистой. Идеально чистой. Даже старые пятна на обоях, оставшиеся от прежних жильцов ещё до него, исчезли. Пахло озоном и сухой травой. И ни следа того, что здесь всего несколько часов назад сидел, плакал, рассказывал о своей жизни, а потом лишился головы молодой парень.

Навроцкий закрыл окно, закурил, потом вспомнил, что курить в квартире больше нельзя — всё же вымыто, — и вышел на лестницу. Там и просидел до обеда, глядя, как соседи таскают сумки, как дети орут внизу, как жизнь идёт своим чередом, будто ничего не случилось.

А потом вернулся в квартиру, сел за стол и разложил фотографии.

Те самые, из конверта Старого. Михаил Пелевин. Светлые волосы, испуганные глаза, невзрачное лицо. Снимки с камер наблюдения: заправка, лесополоса, машина. Распечатки с адресами, где его видели в последний раз.

Навроцкий смотрел на фотографии и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на Старого — на себя. На то, что повёлся. На то, что думал, будто сможет обыграть их в их же игре. На то, что пообещал парню жизнь — и не сдержал обещание.

— Прости, Миша, — снова прошептал он, глядя на снимок. — Я ещё найду твоего жёлтоглазого. Хоть ты и мёртв.

Он включил диктофон.

Голос Пелевина, дрожащий, испуганный, заполнил кухню:

«...он приходил ночью. Сказал, что отец велел выпустить. Что я должен стать сильным. Что это мой единственный шанс доказать...»

Навроцкий слушал, перематывал, слушал снова. Ловил интонации, запинания, паузы. Искал то, что мог упустить при первом разговоре.

«...глаза у него были разные, один желтый, второй голубой, но он был человеком...»

«...он сказал, что служит старейшим...»

«...что отец слишком мягкий, слишком человечный...»

«...что нужно доказать всем, что моё сердце достойно...»

«...что я чистый и у меня получится...»

Навроцкий делал пометки в старом блокноте, хотя писать было почти нечем — ручка дохлая, еле царапала бумагу. Но он писал, выжимая буквы, как выжимают последнюю воду из тряпки.

Где искать этого жёлтоглазого? Если он из стаи, если он приближён к старейшим, если он хочет занять место отца Михаила... значит, он где-то рядом. Внутри системы. Внутри этого тайного мира, который живёт бок о бок с человеческим.

Навроцкий достал карту Мытищ, разложил на столе. Отметил место, где нашли машину. Отметил магазин, где закупался Пелевин. Отметил дачи. Потом провёл линии — возможные пути отхода, возможные места, где можно спрятаться, возможные точки, где могли быть сообщники.

Ничего. Пусто. Слишком мало данных.

Он откинулся на спинку стула, потёр лицо ладонями. В глазах рябило от фотографий и записей. За окном темнело. День прошёл незаметно — в тяжёлых, бесплодных раздумьях, в бесконечном прокручивании одного и того же, в попытках найти зацепку там, где её не было.

Навроцкий посмотрел на часы. Половина девятого вечера.

И тут его взгляд упал на капсулу.

Она лежала на краю стола, там, где он её оставил утром. Маленькая, блестящая, с мутной жидкостью внутри. Обещанная жизнь. Несколько лет дополнительной жизни.

Он взял её в руку, повертел перед глазами. Вспомнил слова старухи: «Пей вечером, перед сном. Не раньше».

— А почему, собственно, не раньше? — спросил он вслух у пустой кухни. — Чтобы я сдох от страха, пока буду ждать?

Он усмехнулся собственной шутке. Потом подумал ещё немного.

Несколько лет. Зачем они ему? Чтобы найти жёлтоглазого? Чтобы отомстить за того парня, которому он не смог помочь? Чтобы доказать Старому, что он не просто пешка?

А может, просто чтобы пожить ещё немного. Увидеть ещё пару рассветов. Выпить ещё пару бутылок. Посмотреть, чем всё это закончится.

Навроцкий закинул капсулу в рот и запил остатками холодного кофе.

На вкус — ничего особенного. Слегка горчит, слегка отдаёт металлом. Он поставил кружку, откинулся на стуле и стал ждать.

Минута. Две. Пять.

Ничего не происходило.

— Ну и ладно, — сказал он. — Может, это просто витаминки. Или плацебо. Или вообще сахар.

Он потянулся за сигаретами, но рука замерла на полпути.

В груди что-то шевельнулось. Сначала слабо, будто рыбка плеснула в пруду. Потом сильнее. Потом внутри разлилось тепло — обжигающее, тяжёлое, как расплавленный металл.

Навроцкий открыл рот, чтобы вдохнуть, но воздух застрял в горле. Тепло превратилось в жар, жар — в огонь. Ему показалось, что его кишки сейчас вспыхнут, расплавятся, вытекут наружу.

Он согнулся, упёрся руками в стол, закашлялся.

Из горла вырвался комок. Чёрный, плотный, склизкий. Он упал на стол, расползся тёмным пятном. Навроцкий смотрел на него, не веря своим глазам, закашлял снова.

Ещё один комок. И ещё. Чёрная слизь выходила из него, как из выжатой губки. Она была везде — на столе, на руках, на подбородке. Воняло гнилью, лекарствами, смертью.

Потом пошло из носа. Густые, чёрные сопли потекли по губам, по подбородку, закапали на рубашку. Глаза защипало, и он понял, что плачет — но слёзы были не прозрачными, а тёмными, мутными, как болотная вода.

Он попытался встать, но ноги подкосились. Он упал на колени, хватаясь за табурет, и его вырвало. Прямо на пол. Чёрным. Густым. Кусок за куском.

Целые ошмётки плоти выходили из него. Омертвевшей, чёрной, вонючей. Рак, который жрал его изнутри, выходил наружу — кусками, сгустками, потоками гнили.

Навроцкий корчился на полу, ловя ртом воздух, и чувствовал, как внутри освобождается место. Как уходит боль, которая стала привычной, как уходит тяжесть, которая была с ним каждый день. Как чистится организм — грубо, жестоко, но необратимо. Как на месте освободившегося пространства что-то шевелится, обжигая нутро.

Последнее, что он запомнил — собственный крик, вырвавшийся из разорванного горла. А потом темнота.

Тьма.

Она была везде — вокруг, внутри, над головой. Сергей парил в ней, не чувствуя тела, не чувствуя боли, не чувствуя времени. Только пустота и тишина.

— Где я? — хотел спросить он, но голоса не было.

И вдруг он понял — он не один.

Что-то было рядом. Внутри него. Снаружи него. Отовсюду. Что-то живое, тёплое, но абсолютно чужое. Оно тоже не понимало, где оказалось. Оно тоже боялось.

— Ты... ты кто? — прошептал Сергей.

Ответа не было. Только ощущение — рядом кто-то есть. Тот, кто только что родился.

А потом вдалеке появился свет.

Маленький, пульсирующий шарик. Он висел в темноте, переливаясь тёплым серебристым сиянием. Красивый. Живой. Манящий.

Сергей смотрел на него и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то шевельнулось. Что-то голодное. Очень голодное.

Его потянуло вперед.

— Нет, — прошептал Сергей, не понимая что происходит.

Внутренний голод оказался сильней. Чужой голод.

Из груди Сергея потянулись щупальца — чёрные, маслянистые, стремительные. Они вырвались из него, не спрашивая разрешения, и рванули к светящемуся шару.

— Что ты... — начал Сергей, но договорить не успел.

Щупальца впились в шар. Тот дёрнулся, забился, но не смог вырваться. Свет его пульсировал, метался, а потом начал тускнеть, перетекая в чёрные жгуты, втягиваясь обратно в Сергея.

И вместе с этим светом в него хлынули образы.

Лес. Ночь. Страх. Бег. Луна. И лицо — испуганное, молодое, знакомое.

Михаил Пелевин.

— Нет! — закричал Сергей. — Это он! Это Миша!

Щупальца дёрнулись, но не отпустили. Шар продолжал таять, переливаясь в темноту.

— Прекрати! — заорал Сергей, пытаясь оттолкнуть щупальца, но их нельзя было коснуться — они были частью его.

Последняя вспышка света — и шар исчез. Только холодный туман остался на том месте, где он висел.

А в груди Сергея довольно заурчало. Сыто. Спокойно.

— Ты... ты сожрал его, — прошептал Сергей. — Ты сожрал душу Миши.

Из темноты донёсся тихий, едва слышный звук — не то урчание, не то вздох. Утвердительный. Довольный.

Сергей хотел закричать, забиться, вырваться из этого кошмара, но не мог. Он был здесь пленником. И тот, кто жил внутри, только что сделал первый глоток силы.

А потом началось.

Из темноты поползли звуки. Крики. Шёпот. Вой. Тысячи голосов, переплетающихся в жуткую какофонию. Они доносились отовсюду — из пустоты, из стен, из самой тьмы.

— Кто здесь? — закричал Сергей.

Из темноты выступили тени. Бесформенные, дрожащие, они тянули к нему свои призрачные руки. В них угадывались лица — искажённые, страдающие, злые. Они не хотели причинять вред — они просто были. Они наполняли астрал, как вода наполняет океан. Они были астралом.

И Сергей вдруг понял — это души. Миллионы душ. Те, кто жил, кто умер, кто застрял между мирами. Астрал был их домом. А Сергей и то, что жило внутри него, были здесь чужими. И только что они совершили убийство на территории хозяев.

— Нам нельзя здесь быть, — прошептал он. — Мы нарушили их покой.

Тени приближались. Они не просто плыли — они надвигались, давили, окружали. Их становилось всё больше. Они заполняли всё вокруг, заслоняли тьму, тянули свои призрачные пальцы к Сергею, к тому месту, где только что была поглощена душа.

Они хотели забрать своё. Или наказать чужаков.

И в этот момент из груди Сергея вырвалась тьма.

Она была другой — не той, что вокруг. Своей. Родной. Она окутала Сергея плотным, пульсирующим коконом. Чёрным, маслянистым, живым.

Тени отшатнулись. Зашипели. Растворились.

Сергей стоял внутри этого кокона и чувствовал его каждой клеткой.

Это было странное ощущение. Словно кто-то обнял его со всех сторон сразу. Тепло разливалось по телу, успокаивая, защищая. Кокон пульсировал в такт сердцу — ровно, спокойно, уверенно.

Сергей поднял руку. Кокон повторил движение, облегая пальцы, как вторая кожа. Он был мягким, но в то же время упругим.

И вдруг в голове всплыло знание — не его, а того, кто жил внутри. Словно сам паразит объяснял, что это за штука и как она работает.

Кокон Тьмы. Уровень 1.

Это первая способность, которую даёт симбионт своему носителю. Базовый навык защиты, доступный с момента первого поглощения души.

Длительность: 5-7 секунд, зависит от запаса энергии.

Время восстановления: 2-3 минуты, пока симбионт переваривает энергию поглощенной душу.

Физическая защита: +50% к сопротивлению режущим и колющим ударам. Нож не пробьёт, пуля застрянет, удар дубины станет не смертельным.

Стойкость: Снижает урон от метательного оружия на 30%, при полном заряде меняя траекторию снаряда.

Магическая защита: Частичная блокировка ментальных атак, теней, проклятий.

Скорость движений: -15% в коконе. Он немного сковывает движения — словно надета плотная куртка.

Заметность: Кокон виден невооружённым глазом — чёрное пульсирующее сияние вокруг тела.

Особенность: Кокон питается от недавно поглощённых душ. Чем сытнее симбионт, тем дольше держится защита.

Сергей смотрел на свои руки, на чёрную дымку, окутывавшую их, и не верил.

— Сволочь. Ты сожрал Мишу.

Из глубины кокона донёсся тихий, едва слышный звук — не то урчание, не то вздох.

Кокон медленно втянулся обратно в тело. Тени больше не приближались — они держались на расстоянии, не решаясь подойти после того, как увидели эту защиту.

Сергей посмотрел на свои руки. Они были обычными. Но внутри пульсировала новая сила — пока маленькая, пока неуклюжая, но своя.

— Кокон Тьмы. Уровень один, — прошептал он. — Жалко Мишу, но интересно, а бывает уровень два.

Существо внутри довольно заурчало. Оно согласно.

— Кто ты Сосед, — добавил Сергей. — Сосед. Точно. Буду звать тебя Соседом.

Тепло довольно заурчало. Ему понравилось имя.

И тьма рассеялась возвращая его в реальность.

Он очнулся на полу, в луже собственной блевотины.

Было утро. Солнце било в окно, освещая кухню золотистым светом. Навроцкий лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок.

Он был жив.

Он дышал. Глубоко, легко, без хрипов. В груди не болело. В боку не кололо. Даже поясница, которая ныла последние лет десять, молчала.

Навроцкий сел. Тело слушалось — легко, послушно, будто скинуло десяток лет. Он посмотрел на свои руки покрытые струпьями серой корки. Перевёл взгляд на пол. Тоже самое

— Твою мать, — прошептал Навроцкий. — Содрогаясь от нового спазма.

Он встал, подошёл к раковине, открыл кран, умылся. Вода стекала по лицу забирая с собой в отверстие смыва следы его болезни. Он посмотрел в маленькое зеркальце над раковиной.

Из зеркала на него смотрел другой человек. Не тот, что неделю назад. Глаза ясные, кожа посвежевшая, даже щетина казалась моложе. Мешки под глазами почти исчезли. И главное — в глазах появилось что-то новое.

Злость. Холодная, расчётливая, спокойная.

Навроцкий вытер лицо полотенцем, вернулся в комнату, сел за стол. Фотографии Пелевина всё ещё лежали там же. Диктофон — тоже.

Он взял снимок, посмотрел на испуганного парня.

— Прости меня, Миша, — сказал он тихо. — Я этого точно не хотел.

За окном вставало солнце. Начинался новый день. И новая жизнь.

***

Прошла неделя после той ночи, когда Сергей выблевал из себя смерть.

Он чувствовал себя так, будто разменял четвёртый десяток обратно — сил прибавилось, дыхание стало глубоким, даже зрение, кажется, обострилось. Он перестал кашлять по утрам, перестал харкать кровью, перестал просыпаться от боли в боку. Тело работало как часы — старые, но заново смазанные.

Правда, появились и странности. Он начал слышать то, чего не слышал раньше: разговоры соседей за стеной, шорох мышей в сантехнической нише на кухне, казалось, что он слышит даже дыхание спящих людей этажом выше. Запахи стали резкими, иногда тошнотворными — он чувствовал, чем питался кондуктор в автобусе, и кто из прохожих выпил спиртное прошлым вечером. Но к этому он привыкал. Как привыкают к новой обуви — сначала жмёт, потом становится удобно.

В субботу утром, когда он пил кофе и листал старые дела, в дверь постучали.

Не позвонили — постучали. Три глухих удара.

Навроцкий усмехнулся, отставляя кружку. Старый явно не любил дверные звонки. Что это он, Сергей почти не сомневался.

Но на пороге стоял незнакомый ему парень. Лет двадцати, тощий, длинноволосый, в чёрной толстовке с капюшоном. Глаза — большие, испуганные, бегающие. Из-под капюшона торчали наушники, из которых долбил тяжёлый метал.

— Вы Навроцкий? — спросил парень, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Допустим.

— Вам, — парень сунул ему в руки плотный конверт из крафтовой бумаги. — Сказали передать лично в руки.

— Кто сказал?

— Дядя Стас, — парень дёрнул плечом. — Я пошёл?

— Иди, — Навроцкий закрыл дверь, даже не спросив имени. С посыльными Старого знакомиться не захотелось — себе дороже.

Конверт был запечатан сургучом. Навроцкий сломал печать, вытряхнул содержимое на стол: несколько листов, фотография, флешка и короткая записка, написанная от руки — ровным, старомодным почерком:

«Сергей. Это твоё первое дело. Девочку зовут Алиса. Пятнадцать лет. Полукровка. Мать — человек, отец — оборотень, погиб в прошлом году. Пропала три дня назад. Полиция не ищет — мать не заявляла. Боится. Найди её. Живой. И тихо. Без шума. Подробности на флешке. Старый».

Навроцкий хмыкнул, воткнул флешку в ноутбук. Экран загорелся, пошли файлы: фотографии, сканы документов, адреса, записи разговоров.

Девочка. Алиса Соболева. Пятнадцать лет. Мать — Соболева Ирина Викторовна, тридцать семь лет, продавщица в ларьке. Отец — Пелевин? Навроцкий вскинул брови. Пелевин. Та же фамилия, что у Михаила. Но не отец — брат? Двоюродный? Он вчитался внимательнее.

Всё верно. Пётр Пелевин, старший брат отца Михаила. Погиб год назад в стычке с охотниками. Оставил дочь-полукровку, которую оборотни признавать не захотели — слишком слабая, слишком человеческая. Мать растила одна, скрываясь от стаи.

А теперь Алиса исчезла.

Навроцкий посмотрел на фотографию: обычная девчонка, длинные тёмные волосы, худое лицо, большие глаза. Ничего необычного. Таких тысячи.

— Ну, Алиса, — сказал он вслух. — Где ж тебя носит?

Квартира Соболевой находилась в спальном районе, в панельной девятиэтажке с облупленными стенами и вечно сломанным лифтом. Третий этаж, обитая дерматином дверь, запах кошачьей мочи и варёной капусты на лестнице. Всё стандартно, для подобных домов.

Навроцкий позвонил. Долго никто не открывал. Потом щёлкнул замок, и в щели показался глаз — опухший, красный, с размазанной тушью.

— Кто? — голос осипший, испуганный.

— Навроцкий Сергей Петрович. Я по поводу Алисы. Откройте.

Дверь распахнулась. Женщина — когда-то красивая, сейчас опухшая от слёз и недосыпа — впустила его, даже не спросив документов.

— Вы от Станислава Варфоломеевича? — спросила она, вцепившись в его рукав. — Вы нашли её?

— Я частный детектив, — соврал Навроцкий, оглядывая крошечную прихожую. — Он меня нанял. Рассказывайте.

Ирина Викторовна говорила сбивчиво, захлёбываясь слезами. Алиса пропала три дня назад. Ушла в школу — и не вернулась. Телефон отключён. Подруги ничего не знают. В полицию я не пошла, потому что...

— Потому что? — переспросил Навроцкий.

Женщина замялась, отвела глаза.

— Потому что у нас... проблемы были. С её отцом. Он нехороший человек был. Я боялась, что менты начнут копать, а там... там такое...

— Я знаю про отца, — перебил Навроцкий. — И про Алису знаю. Кто она.

Ирина Викторовна побелела.

— Вы... вы же не сделаете ей ничего плохого?

Лицо Михаила всплыло в памяти Навроцкого, но он пересилил себя и твердо сказал:

— Я от человека, который хочет её найти. Живой. Поэтому говорите всё, без утайки. У Алисы были проблемы в школе? Враги? Мальчики? Может, она говорила что-то странное?

Женщина задумалась, вытирая слёзы.

— В школе... она училась плохо, последнее время вообще забросила. Говорила, что одноклассники достают. Дразнили её... странной называли. А недели две назад она пришла какая-то... не такая. Глаза горели. Сказала, что нашла новых друзей. Что они её понимают. Что там все такие, как она.

— Какие — такие?

— Не знаю. Я не спрашивала. Я думала — просто компания. А она... она сказала, что они знают про её отца. И про то, кто она на самом деле.

Навроцкий насторожился.

— Что это за компания?

— Не знаю. Какие-то... братья? Она говорила про братство. Про то, что они её защитят. Что там её полюбят.

— Братство, — повторил Навроцкий. — Хорошо. Адреса, явки — есть что-то?

Ирина покачала головой.

— Она ничего не говорила. Только радовалась. А я... я думала, это хорошо, что у неё друзья появились. Она же всегда одна была. А теперь...

Она снова разрыдалась.

Навроцкий оставил ей свою визитку (старую, ментовскую, но какая разница) и вышел. В подъезде достал сигарету, закурил, глубоко затянулся.

Братство. Новые друзья, которые знают про оборотней. Это пахло сектой. Самой натуральной сектой, только с прицелом на "особенных" детей.

Он набрал номер Старого. Тот ответил после первого гудка.

— Слушаю.

— Твоя информация про девочку — она точная? — спросил Навроцкий без предисловий.

— Всегда.

— Тогда скажи мне вот что: есть в городе какая-то секта, которая охотится на таких, как она? На полукровок?

Пауза. Потом Старый ответил — медленно, с расстановкой:

— Я слышал разговоры. Но раньше с ними особых проблем не было. Так, баловство, есть некое... Братство Чистого Света они себя называют. Собирают детей с даром. Там наших, насколько я знаю никогда не состояло, недолюбленных мажоров разводят на деньги. Обещают спасение, любовь, понимание. На деле — используют.

— Для чего?

— Говорю же, всё ради денег и связей родителей. Безобидные ритуалы. Без жертв. Во всяком случае я ничего такого не слышал. Они не наши, Сергей. Они люди. Но люди иногда опаснее любых зверей.

Навроцкий выкинул окурок, растёр подошвой.

— Где искать?

— Я пришлю координаты. Сейчас выясню и скину.

Прошло минут пятнадцать и в телефоне всплыло сообщение.

Есть один адрес — заброшенный дом в промзоне. Там могут быть следы. Но будь осторожен. Они не просто фанатики. У них есть... защита. И оружие. Давай я с тобой отправлю своего человека.

— Сам разберусь, — бросил Навроцкий и написал , что помощь ему не нужна.

Глава 4

Заброшенный дом оказался старым клубом завода "Светлый луч" — двухэтажное здание из красного кирпича с выбитыми окнами и заколоченными дверями. Место глухое, кругом развалины, гаражи, пустыри. Ни души.

Навроцкий припарковался метрах в ста, заглушил мотор и вышел. Ночь была тёмная, безлунная. В кармане — пистолет, старый ПМ, который теперь казался игрушкой после того, что он видел. Но лучше игрушка, чем ничего.

Он подошёл к зданию, прислушался. Тишина. Только ветер шуршит мусором да где-то далеко лает собака.

Дверь с чёрного хода была приоткрыта. Навроцкий скользнул внутрь, стараясь не шуметь.

Внутри пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то — сладковатым, приторным. Ладаном? Он включил фонарик, повёл лучом по стенам.

Бывший танцзал. Сцена, облупившиеся колонны, остатки зеркального шара под потолком. На полу — матрасы, подушки, окурки, пустые бутылки. Кто-то здесь жил. Недавно.

Он прошёл дальше, за сцену. Там была маленькая комната, заваленная хламом. И на стене — рисунок. Символ. Круг с перекрестьем, внутри — глаз. Навроцкий сфоткал на телефон.

В углу валялась куртка. Детская, тёмная, с нашивками. Он поднял, понюхал. Пахло потом, дешёвыми духами и тем самым ладаном.

В кармане — школьный пропуск. Соболева Алиса, 9-й класс.

— Есть, — выдохнул Навроцкий.

Он уже собирался уходить, когда услышал шаги. Сзади. Лёгкие, быстрые.

Он развернулся, вскидывая пистолет.

В дверях стояла девочка. Лет пятнадцати, длинные тёмные волосы, большие глаза. Та самая, с фотографии.

Алиса.

— Не стреляйте, — сказала она тихо. — Я ничего вам не сделала, отдайте мою куртку.

Навроцкий опустил ствол, но с предохранителя не снял.

— Алиса? Твоя мать с ума сходит. Ты чего тут делаешь?

Девочка усмехнулась — странно, не по-детски.

— Мать... она не понимает. Она не знает, кто я на самом деле. Вернее знает, но она никогда этого не примет. А здесь знают. Здесь меня любят.

— Любят? — Навроцкий шагнул ближе. — Кто тебя любят? Сектанты?

— Не смейте их так называть! — в голосе девочки звякнул металл. — Они — Братство. Они знают правду. Про нас, про таких. Про тех, кто живёт в тени.

— Послушай, — Навроцкий говорил спокойно, как с детьми на допросе. — Я не враг. Я пришёл тебя забрать. Твоя мать плачет. Ей плохо.

— Мать... она человек. Она не поймёт.

— А они понимают? — Навроцкий кивнул на стены. — Эти, которые в ладане? Они кто? Они разве не люди?

— Они дали мне силу, — глаза Алисы вспыхнули. — Они научили меня управлять тем, что внутри. Раньше я боялась. Боялась превращения, боялась себя. А теперь... теперь я знаю, что я не чудовище. Я — избранная.

Навроцкий вздохнул. Знакомая песня. Подростки, неприкаянные, ищущие себя, попадают в лапы к тем, кто обещает им понимание. А потом их используют.

— Алиса, — сказал он. — Ты умная девочка. Подумай сама: если они такие хорошие, почему прячутся в развалинах? Почему не выходят к людям? Почему ты здесь, а не в школе?

— Потому что люди нас убьют! — выкрикнула она. — Люди охотятся на нас! Моего отца убили люди!

— Я знаю про отца, — кивнул Навроцкий. — И про то, кто ты. Я сам... я тоже видел многое.

Она уставилась на него. В глазах — недоверие, любопытство.

— Врёте.

— Не вру. Мне дали лекарство. Оно сделало меня... другим. Я слышу лучше, вижу лучше. И я знаю, каково это — быть чужим среди своих.

Алиса молчала, разглядывая его.

— Пойдём со мной, — сказал Навроцкий. — Я отведу тебя к матери. А потом... потом мы поговорим с этими твоими братьями. Я хочу на них посмотреть.

— Они не любят чужих.

— А я не чужой. Я свой. Почти.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Я проведу. Но если вы им навредите — я убью вас.

Навроцкий усмехнулся.

— Договорились. Пошли.

Они шли через пустырь, мимо гаражей, к старому овощехранилищу. Алиса двигалась легко, бесшумно, как кошка. Навроцкий еле поспевал, проклиная свои новые силы — лёгкие работали отлично, но ноги всё ещё были старыми.

— Далеко ещё? — спросил он.

— Здесь, — она остановилась у железной двери, врезанной в бетонный бункер. Постучала — три коротких, два длинных.

Дверь приоткрылась. В щели блеснул глаз.

— Кто с тобой? — спросил голос, низкий, подозрительный.

— Свой, — сказала Алиса. — Он тоже... такой же.

Дверь открылась шире. Навроцкий увидел человека в длинном балахоне, с выбритым затылком и странным символом на лбу. Тот оглядел его, кивнул и посторонился.

Внутри было тепло и сухо. Горели свечи, пахло ладаном и травами. Вдоль стен — нары, застеленные одеялами. В центре — алтарь, накрытый чёрной тканью, с горящими свечами и тем самым символом — глаз в круге.

Навроцкий насчитал человек двадцать. В основном подростки, но были и взрослые. Все в балахонах, с выбритыми затылками. Сидели на полу, медитировали или тихо переговаривались.

Из темноты вышел человек. Высокий, худой, с длинными седыми волосами, забранными в хвост. Глаза — бледно-голубые, почти прозрачные. На шее — тяжёлый серебряный крест с тем же символом.

— Добро пожаловать, брат, — сказал он, разводя руки. — Алиса сказала, ты ищешь правду. Мы дадим тебе правду. Садись.

Навроцкий не двинулся с места.

— Я не брат. Я пришёл за ней, — он кивнул на Алису.

Человек улыбнулся. Улыбка была неприятной — слишком широкой, слишком белой.

— Она свободна. Она может уйти в любой момент. Но она не хочет. Спроси её сам.

Навроцкий посмотрел на Алису. Та стояла, опустив глаза, и молчала.

— Алиса?

— Я... я не знаю, — прошептала она. — Я думала... но здесь... здесь правда хорошо. Они не бьют, не обижают. Учат.

— Чему учат? — спросил Навроцкий, не сводя глаз с седовласого.

— Силе, — ответил тот. — Ты ведь чувствуешь её в себе, брат. Ты не такой, как люди. Ты — избранный. Мы помогаем таким, как ты, раскрыть свой потенциал. Стать теми, кем вы должны быть.

— А потом? — Навроцкий шагнул ближе. — Что потом? Вы их используете?

Седовласый засмеялся — тихо, ласково.

— Используем? Мы их освобождаем. От страха, от сомнений, от людской морали. Мы даём им силу, чтобы они могли занять своё место в мире. А мир... мир принадлежит сильным.

— А если появятся жертвы? Ты уверен, что она совладает с собой? Она тебе первому башку оторвет.

Глаза седовласого сузились.

— Кто ты такой, чтобы со мной так разговаривать?

— Я тот, кто спасает её и всех вас друг от друга, — сказал Навроцкий, доставая пистолет. — А теперь быстро собирайте свои манатки и расходитесь по домам, ваше заведение закрывается. Если меня не услышишь, я сначала продырявлю твой алтарь, а потом и тебя заодно.

В комнате повисла тишина. Несколько человек вскочили, но седовласый поднял руку, останавливая их.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он спокойно. — Мы не враги. Мы — спасение. Для таких, как она. Для таких, как ты. Мы даём им дом. Любовь. Защиту. А люди... люди убьют их. Как убили её отца.

— И поэтому вы собираете детей в подвале?

— Это временно. Скоро мы выйдем. И тогда мир узнает правду.

Навроцкий усмехнулся.

— Слушай, пророк. Мне плевать на твои планы. Я забираю девчонку. Если кто-то попробует остановить — буду стрелять. Я не шучу.

Он схватил Алису за руку. Та дёрнулась, но не сильно.

— Идём.

— Ты совершаешь ошибку, — голос седовласого стал жёстким. — Она принадлежит нам. Её сила — наша сила.

— Была ваша — стала наша, — огрызнулся Навроцкий, таща девочку к выходу.

Сзади послышался шум — кто-то вскочил, кто-то закричал. Навроцкий обернулся, вскидывая ствол. Толпа замерла.

— Первый, кто подойдёт — труп, у меня серебряные пули, покошу и людей и тварей, — пообещал он.

Седовласый усмехнулся. Его люди за его спиной переглядывались, но не расходились. Они всё ещё верили в свою силу.

— Ты один, — сказал он. — А нас много. Думаешь, напугал?

— Думаю, — ответил Сергей.

И в этот момент внутри него что-то щёлкнуло.

Сосед понял. Сосед почувствовал угрозу. И из груди Сергея вырвалась тьма.

Она окутала его плотным, пульсирующим коконом. Чёрным, маслянистым, живым. Тот самый Кокон Тьмы, что спас его в астрале. Только теперь — в реальности.

Сектанты замерли.

— Что... что это? — прошептал кто-то.

— Матерь божья... — выдохнул другой.

Седовласый побелел. Его глаза расширились, на лбу выступила испарина. Он смотрел на Сергея, на этот чёрный пульсирующий кокон, и не верил.

— Ты... ты не человек, — прошептал он.

— Я тот, кто забирает эту девочку, — ответил Сергей. — Вопросы есть?

Тишина.

Никто не шелохнулся.

Сергей сделал шаг назад, таща Алису за руку. Кокон медленно втянулся обратно, исчезая так же внезапно, как и появился.

— Если кто-то пойдёт за нами, — сказал он на прощание, — я вернусь. И скормлю каждого из вас Тьме.

Сектанты расступились.

Он вышел, захлопнув за собой дверь.

Они шли через пустырь в темноте. Алиса молчала, спотыкалась, но не плакала. Навроцкий вёл её за руку, как ребенка.

— Зачем вы это сделали? — спросила она наконец. — Там было хорошо, а Вы их напугали..

— А тебя я не напугал? — спросил он.

— Нет, вас прислал дядя Стас, он добрый.

— Добрый... Это точно. — Вспомнилась голова Миши смотрящая в потолок. — Скажи: они просили тебя делать что-то странное? Ритуалы? Жертвы? Ты обращалась при них?

Она молчала долго. Потом тихо сказала:

— Просили. Но я ещё не обращалась, ритуал должен быть завтра, они ждали кого-то. Говорили, что я должна отдать часть себя. Чтобы стать сильнее.

— И ты согласилась?

— Я... я не знала. Они говорили, что это нормально. Что все проходят это.

Навроцкий вздохнул.

— Слушай, Алиса. Твоя мать — дура, потому что не знает, как с тобой быть. Друзья — идиоты, потому что боится таких, как ты. Но эти... эти — хуже. Они используют тебя. Твою силу. Твою кровь. Ты им не дочь, не сестра. Ты — ресурс. Понимаешь?

Алиса заплакала. Тихо, почти беззвучно.

— Я думала... я думала, я наконец нашла дом.

— Дом — это где тебя любят просто так, — сказал Навроцкий. — А не за то, что ты можешь отдать.

Он довёл её до машины, усадил, сел сам. Завёл двигатель.

— Куда мы?

— К матери. Она ждёт.

— А потом?

Навроцкий посмотрел на неё. В свете приборной панели её лицо казалось совсем детским.

— А потом... Потом у тебя будет другая жизнь, не та в которую тебя втягивают он. Та которую выберешь лично ты.

— Вы правда... правда не совсем человек?

— Правда. Я пережил рак. И знаешь что? Это не так уж плохо. Жить вообще не так уж и плохо.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

Машина тронулась в сторону города. Сзади, в темноте, осталось овощехранилище с его свечами, ладаном и обещаниями силы.

Сергей вел машину и краем глаза поглядывал на Алису. Девочка молчала,смотрела в окно. Он вдруг поймал себя на мысли, что рад — рад, что сегодня не пришлось никого убивать. Что эти придурки в балахонах просто разбежались, а не остались лежать с проломанными головами. Значит внутри ещё осталось что-то человеческое.

***

Утром Навроцкий сидел в своей кухне, пил кофе и смотрел в окно. Алиса была у матери — он довёз, сдал под расписку, пообещал заехать через пару дней. Прошёл целый день без единого трупа. Неплохо.

Телефон зажужжал. Сообщение от Старого:

«Молодец. Дело закрыто. Скоро будет следующее. Отдохни пару дней».

Навроцкий усмехнулся, отложил телефон.

— Отдохни, — передразнил он. — Ага. Сейчас.

Он посмотрел на символ, который сфоткал в развалинах. Глаз в круге.

Что-то в нём было знакомое. Он точно видел его раньше. Но где?

Память цеплялась, скользила, не могла ухватиться.

— Ладно, — сказал он вслух. — Потом разберёмся.

За окном вставало солнце. Начинался новый день.

***

В дверь постучали. Опять три удара.

На пороге стоял тот же тощий парень в чёрной толстовке, только теперь без наушников. Выглядел он ещё более испуганным, чем в прошлый раз.

— Опять вы, — сказал Навроцкий. — Дядя Стас снова передачу прислал?

— Ага, — парень сунул ему конверт и быстро засеменил вниз по лестнице, даже не дожидаясь ответа.

Навроцкий хмыкнул, закрыл дверь и вскрыл конверт. Внутри — несколько листов, фотографии и короткая записка:

«Сергей. Антикварная лавка на Пятницкой. Торгуют артефактами. Трое погибших за месяц. Продавец — человек, но связан с нашими. Найди поставщика. Закрой лавку. Тихо. Старый».

Навроцкий перебрал фотографии. Лавка с виду обычная — старинная вывеска, витрина с разным хламом: подсвечники, статуэтки, старые книги. Внутри — полки, заваленные товаром. Продавец — мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках, с хитрыми глазами.

Дальше — фотографии трупов. Трое. Все — молодые, все с перекошенными лицами, будто умерли в страшных муках. На телах — странные ожоги, похожие на символы.

Навроцкий присмотрелся. Ожоги. И символы. Похожи на те, что он видел в овощехранилище?

Нет, эти другие. Но что-то общее было. Какая-то стилистика.

Он отложил фото, достал телефон, набрал номер Старого.

— Слушаю, — раздался спокойный голос.

— Принял. Еду смотреть.

— Тихо, Сергей. Очень тихо. Это важно.

— Сделаю, — бросил Навроцкий и отключился.

Пятницкая улица в центре города — место тихое, почти провинциальное. Старые дома, булыжная мостовая, деревья. Антикварная лавка пряталась в полуподвале старинного особняка. Вывеска «Раритетъ» еле виднелась за кованой решёткой.

Навроцкий спустился по ступенькам, толкнул дверь. Колокольчик звякнул.

Внутри пахло пылью, воском и чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли старыми духами. Полки ломились от хлама: статуэтки, вазы, подсвечники, стопки виниловых пластинок, книги в кожаных переплётах. В углу тикали напольные часы с маятником.

Из-за прилавка поднялся лысоватый мужчина в очках. Тот самый, с фотографии. Увидел Навроцкого, натянул профессиональную улыбку.

— Добрый день, — сказал он вкрадчиво. — Чем могу быть полезен? У нас уникальные вещи, настоящий антиквариат, с историей...

Навроцкий не стал доставать корочку. Он просто подошёл к прилавку, облокотился на него и посмотрел продавцу в глаза.

— Меня интересуют не вещи. Меня интересует, кто их сюда приносит.

Продавец моргнул. Улыбка сползла на миллиметр.

— Простите? Я не совсем понимаю...

— Всё ты понимаешь, — Навроцкий положил на прилавок фотографию одного из трупов. — Знакомое лицо?

Продавец побледнел. Сглотнул.

— Нет. Никогда не видел.

— А этого? — вторая фотография.

— Нет.

— А этого? — третья.

— Нет! — голос продавца дрогнул. — Я не знаю этих людей. Уходите, или я вызову полицию.

Навроцкий усмехнулся.

— Вызывай. Хочешь под протокол, я не против. Мне это не важно. Важно то, что эти трое купили что-то в твоей лавке. А через неделю сдохли. С ожогами по всему телу. Ты знаешь, что это за ожоги?

Продавец молчал, сжимая край прилавка. Пальцы побелели.

— Я ничего не знаю. Люди приходят, покупают, уходят. Я не спрашиваю, кто они и что потом с ними случается.

— Врёшь, — спокойно сказал Навроцкий. — Я по глазам вижу. Ты знаешь, что продаёшь. И знаешь, кому.

Он отошёл от прилавка, начал медленно прохаживаться вдоль полок. Брал в руки вещи, рассматривал, ставил обратно. Продавец следил за ним, как кролик за удавом.

— Красивые вещицы, — сказал Навроцкий, останавливаясь у полки с амулетами. — Вот этот, например. — Он взял металлический диск с выгравированным символом. — Что это?

— Это... это просто старый оберег. Девятнадцатый век. Славянские мотивы.

— Славянские? — Навроцкий повертел диск. — А почему тогда этот символ я видел на теле убитого?

Продавец дёрнулся.

— Я... не знаю. Случайное совпадение.

— А это? — Навроцкий взял другой амулет. — Тоже совпадение?

— Послушайте... — продавец вышел из-за прилавка, заслоняя собой проход в подсобку. — Я не обязан вам ничего отвечать. Уходите, пожалуйста. Или я...

— Или ты что? — Навроцкий шагнул к нему, нависая. — Позовёшь ментов? Так я уже здесь. Корочки тебе показать?

Продавец отступил, нащупывая ручку двери за спиной.

— Минуточку... — сказал он дрожащим голосом. — Я сейчас... Я сейчас подойду. Только проверю кое-что в подсобке. Подождите здесь, пожалуйста.

Он юркнул за дверь, захлопнул её. Щёлкнул замок.

Навроцкий нахмурился. Что-то было не так. Он оглянулся на входную дверь, на окна, зарешёченные коваными прутьями.

Ждать? Уходить?

Он решил подождать. Минуту. Две.

За дверью в подсобку послышались голоса. Приглушённые, быстрые. Потом шаги. Тяжёлые, не как у щуплого продавца.

Навроцкий положил руку на пистолет.

Дверь распахнулась.

Продавец вышел первым, но за его спиной маячили двое. Крепкие, коротко стриженные, в одинаковых чёрных куртках. Руки в карманах, лица каменные. Типичные вышибалы.

— Вот этот человек, — сказал продавец, тыча пальцем в Навроцкого. — Угрожает, требует, мешает работать.

Один из крепких шагнул вперёд.

— Уважаемый, — сказал он голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Здесь частная территория. Если у вас нет намерения что-то купить — прошу покинуть помещение.

Навроцкий усмехнулся.

— А если не покину?

Крепкий вздохнул, будто очень устал от таких разговоров.

— Тогда мы поможем.

Второй подошёл ближе. Теперь они стояли с двух сторон, отрезая путь к выходу.

— Слушайте, парни, — Навроцкий медленно достал пистолет, но не целился, просто показывал. — Я по делу. Мне нужно поговорить с вашим хозяином. Отойдите, пока не пострадали.

Первый крепкий посмотрел на пистолет, усмехнулся.

— Игрушка, — сказал он. — Убери, пока не обидели.

Навроцкий не убрал.

Тогда крепкий двинулся. Быстро, очень быстро для своего веса. Рука метнулась к пистолету, выкрутила, вырвала. Навроцкий даже не успел среагировать — навыки уличных драк против профессионалов не работали.

Пистолет улетел под прилавок.

— Это была плохая идея, — сказал крепкий и ударил.

Навроцкий встретил удар плечом, смягчил, но всё равно отлетел к полке. Сзади налетел второй, схватил за воротник, дёрнул назад. Первый добавил в корпус — коротко, жёстко, в печень.

Навроцкий согнулся, хватая воздух. В глазах потемнело.

Его подхватили под руки, потащили к двери. Он пытался вырваться, но сил не хватало — двое здоровых мужиков тащили его, как мешок с картошкой.

— Дядя, ментам привет передавай, ещё раз сунешься, шею сверну, — прошептал один ему на ухо, прежде чем вышвырнуть на улицу.

Навроцкий кубарем покатился по ступенькам, врезался плечом в тумбу с объявлениями, распугивая случайных прохожих.

Дверь лавки захлопнулась. Колокольчик одобрительно звякнул.

Защитный кокон возник вокруг него мягко обволакивая его тело.

— Очень вовремя. Ты что спал что-ли? — В животе что-то буркнуло. — Ну тогда доброе утро.

Он лежал на тротуаре, смотрел в серое небо и пытался вспомнить, как дышать. В боку пульсировала боль, губа была разбита, из носа текла кровь.

Мимо проходили люди, косились, обходили стороной. Мало того, что никто не остановился, похоже все специально отводили глаза не замечая даже дымку туманной защиты.

Навроцкий приподнялся на локтях, сплюнул кровь на асфальт.

— Твою мать, — прохрипел он. — Тихо, говорит закрой. Тихо, твою мать.

Он кое-как поднялся, держась за стену. Потрогал ребра — вроде целы. Голова кружилась, но это пройдёт. Посмотрел на закрытую дверь лавки. За ней — продавец, два амбала и мой ствол.

— Ладно, — сказал он вслух. — Будем по-другому.

Он развернулся и пошёл в сторону метро, потирая ушибленный бок.

Глава 5

Ночью Навроцкий вернулся.

Не с парадного входа, конечно. Старая ментовская привычка — искать чёрный ход. Он обошёл здание, нашёл пожарную лестницу, ведущую на крышу. По ней забрался наверх, оттуда перелез на соседний дом, спустился во двор.

Подсобка лавки выходила окнами в узкий проулок между зданиями. Окна были зарешёчены, но решётки старые, ржавые. Навроцкий достал монтировку, которую прихватил из дома, и начал работать.

Минут через десять решётка поддалась. Он отогнул прутья, разбил стекло и влез внутрь.

В подсобке было темно, пахло сыростью и теми же сладковатыми духами. Он включил фонарик, осмотрелся. Коробки, коробки, коробки. С надписями: «Китай», «Индия», «Европа». Внутри — всякий хлам.

В углу стоял сейф. Маленький, но внушительный.

Навроцкий подошёл, присел на корточки. Замок был кодовый. Он приложил ухо, начал крутить диск, вспоминая старые навыки. Минута, две, три. И вдруг понял — Он слышит щелчки лучше, чем раньше. Каждый зубец, каждая пружинка отдавались в ушах как звенящие колокольчики.

— Вот за это спасибо.

В животе довольно уркнуло.

Щелчок.

Дверца открылась.

Внутри лежал его ствол и амулеты. Те самые, с символами. Десяток штук. И ещё — тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клеточку, исписанная мелким почерком.

Навроцкий взял её, пролистал. Имена, даты, суммы. И адреса. Много адресов.

— Попался, — прошептал он.

Он сунул тетрадь в карман, пистолет за пояс, взял пару амулетов для доказательств и уже собирался уходить, когда взгляд упал на странный предмет в углу сейфа завернутый в ткань.

Жезл.

Металлический, тёмный, с красным камнем на конце. Камень слабо светился в темноте.

Навроцкий взял его. Тёплый, тяжёлый. По руке побежало знакомое тепло — как тогда, после лекарства.

— А ты что такое? — спросил он шёпотом.

Жезл не ответил, но камень вспыхнул ярче.

Навроцкий спрятал его под плащ, закрыл сейф, вылез обратно в окно и растворился в ночи.

***

Утром он сидел в своей кухне, пил кофе и листал тетрадь. Напротив лежал жезл, тускло поблёскивая красным.

Телефон зажужжал. Старый.

— Ну? — коротко спросил он.

— Тихо не получилось, — ответил Навроцкий, потирая ушибленные рёбра. — Но лавку закроем. У меня адреса. Имена. И кое-что ещё.

— Что?

Навроцкий посмотрел на жезл.

— Пока ещё точно не понял, но я разберусь.

Пауза. Потом Старый усмехнулся.

— Береги себя, Сергей. Там люди, но могут быть неожиданности. Я на тебя сделал ставку, не сдохни глупо в первые дни. Дай себе время, потом будет легче.

Связь прервалась.

День прошел в суете, звонки, проверка адресов, обзвон старых знакомых по ментовской линии в этом районе, портянки текстов в сети. Пришел домой поздно ночью, выпил кофе, водки совсем не хотелось, покрутил жезл пытаясь найти на нем что-то необычное и помня как лихо Старый стащил у него клык из кармана, сунул его под подушку, рядом со стволом. Спать будет немного жестковато, зато надежней места в квартире не было. На завтра было много планов, так что сон для старого организма необходим.

Он провалился в тяжёлый, чёрный сон без сновидений где-то около трёх ночи. Тело ломило после вчерашних побоев, рёбра ныли, разбитая губа запеклась коркой. Но он спал — впервые за долгое время без кошмаров, без криков Михаила, без жёлтых глаз в темноте.

А потом проснулся.

Живот скрутило спазмом.

Вокруг тишина. Но тишина другая. Плотная, настороженная. И в этой тишине прозвучал звук, который старый мент узнал бы из тысячи.

Щелчок.

Поворот замка входной двери.

Навроцкий не открыл глаза. Тело напряглось, но он заставил себя лежать расслабленно, ровно дышать, изображать глубокий сон. Уши работали на полную — обострённый слух, подаренный лекарством, улавливал малейшие шорохи.

Скрип половиц в коридоре. Кто-то шёл медленно, осторожно, но тяжело. Не крался — ступал уверенно, как хозяин.

Запах. Сначала слабый, потом явственный. Псина. Мокрая шерсть, звериный дух, от которого у нормального человека волосы встают дыбом.

Они дыбом и встали, в груди тревожно заурчало.

В проёме комнаты возникла фигура.

Лунный свет падал из окна, заливая комнату серебром. Навроцкий видел сквозь прикрытые веки: человек. Высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Стоит на пороге, смотрит на кровать.

Секунда. Две.

А потом человек начал меняться.

Это было страшно и красиво одновременно. Тело изгибалось, ломало само себя, перестраивало кости. Кожа темнела, лопалась, из-под неё лезла шерсть — густая, чёрная, лоснящаяся. Лицо вытягивалось, превращаясь в морду. Глаза засветились жёлтым. Плечи раздались в ширь оплетаемые жгутами сухих мышц.

Оборотень.

Он не торопился. Знал, что жертва спит, беззащитна. Смаковал момент.

Навроцкий понял: через секунду будет поздно. Как только зверь бросится — с кровати уже не встать.

И он сам рванул.

Кубарем скатился на пол, одновременно швыряя в фигуру табурет, стоявший рядом с кроватью. Тот врезался в оборотня, замедлил его на секунду — ровно настолько, чтобы Сергей успел сунуть руку под подушку.

Там должен был лежать пистолет. Старый, надёжный ПМ, с которым он не расставался двадцать лет.

Рука нащупала холодный металл. Но не пистолета. Длинный, тяжёлый, с гладкой поверхностью и острым камнем на конце.

Жезл.

Навроцкий выхватил его, выставил перед собой, даже не думая — тело сработало быстрее головы.

Оборотень отбросил табурет, распрямился во весь рост. Теперь это был уже не человек — зверь под два метра ростом, с клыками, с когтями, с горящими жёлтыми глазами. Те самые глаза. Те, что снились в кошмарах после встречи в цеху. Мышцы удавами обвивали волосатые руки. Широкая грудь прогоняла, через легкие кубы кислорода.

— Наврррроцкий, — прорычал он голосом, в котором ещё слышались человеческие ноты. — Тебе говорили, не лезь. Ты кусок мяса, верни чужие вещи или я сам заберу их с твоего трупа.

— Уходи, если ты сделаешь ещё шаг я возьму ствол, предупреждаю, у меня серебряные пули.

— Пули? Дурррак!

И он прыгнул.

Навроцкий еле успел увернуться — тело на старых рефлексах само ушло в сторону. Когти оборотня врезались в пол там, где он только что стоял, выщербив бетон вместе с куском линолеума.

Сергей вскочил, взмахнул жезлом. Тот вспыхнул красным, но удара не получилось — оборотень ушёл в сторону, быстрый, как молния. Но вслед за жезлом прошла волна жара.

— Не умеешь, — усмехнулся он. — Дай сюда р-р-р-р.

Лапа метнулась к жезлу. Навроцкий отдёрнул руку, но когти всё же полоснули по предплечью, разрывая рубашку и кожу. Кровь брызнула, заливая руку и жезл.

Камень сразу вспыхнул ярче, впитав кровь, и по рукам побежало жгучее тепло.

— Ах ты... — выдохнул Сергей пытаясь ткнуть в морду горячем набалдашником. — Какого черта сосед, подключайся.

Сгусток красного света вырвался из камня, полоснув оборотня по груди. Зверь частично увернулся отпрыгивая к стене. Штукатурка посыпалась откуда-то сверху. Прижимая лапу к обожженной груди поднялся, злой, рычащий. В глазах забурлила кровь.

— А-а-а-аррр, — прорычал он.

И он снова бросился в атаку.

Навроцкий уворачивался, бил жезлом, попадал. От соприкосновений шкура вспыхивала на секунду, отбрасывая паленую шерсть, но удары были слабы, хаотичны. Он не знал, как управлять этой штукой, просто махал ей, как дубиной, надеясь, что камень сделает свою работу.

Оборотень тоже лезть не спешил, уклонялся и опасался соприкосновения с камнем, немного замедляясь от ран, но все же доставал его снова и снова. Когти рвали одежду, кожу, мясо. Плечо горело огнём, бок был распорот, кровь заливала лицо, мешая смотреть. Сергей отступал, пятился, пока не упёрся спиной в угол. Ствол... Нужно взять ствол, пули помогут.

Зверь навис над ним, скаля окровавленную пасть. Будь-то понимая, что его нельзя выпускать из угла.

— Всё, ментрррр, — прохрипел он. — Отдай игрушку, она тебе не поможет.

Навроцкий сжал жезл обеими руками. Кровь текла по пальцам, впитывалась в камень. Тот пульсировал, разогревался, жёг ладони.

— Иди ты... — прошептал Сергей и вложил в удар всё, что осталось.

Всю злость. Всю боль. Всю ненависть к этой твари, вломившейся в его дом, в его жизнь.

Красный свет полыхнул ослепительно, залил комнату, выжег тьму. Удар был такой силы, что оборотня пронзило насквозь, отбросило через всю комнату, проламывая дверь вместе с дверной коробкой в коридор прихожей.

Зверь закричал — страшно, по-человечьи — и затих.

Навроцкий стоял в углу, тяжело дыша, сжимая жезл. Тот всё ещё светился, пульсировал в такт сердцебиению.

В комнате пахло палёной шерстью, кровью и озоном. Клубы пыли, крики соседей за стеной. Лай собак за окном во дворе.

Он сделал шаг, пошатнулся, удержался за стену. Подошёл к пролому, заглянул.

Оборотень никуда не делся, лежал в коридоре. В звериной личине — огромный, чёрный, лоснящийся. Бок разодран, видно рёбра, кровь хлещет, заливая пол. Но он жил. Дышал. Скрёб когтями по линолеуму, пытаясь ползти. Задние лапы тащились как плети.

Но он двигался. Медленно. К Сергею.

Глаза — жёлтые, мутные от боли, но полные ненависти — смотрели прямо на него. Пасть разевалась в беззвучном рыке. Когти царапали пол, оставляя глубокие борозды. Он полз. Медленно, но полз.

Хотел добраться. Добить.

Навроцкий смотрел на это секунду. Может, две.

Потом поднял жезл.

Никаких слов. Никаких сомнений. Никакой жалости.

Первый удар обрушился на затылок. Хруст позвонков, тёмная кровь брызнула на стены, смешиваясь с той, что уже была. Оборотень дёрнулся, но не закричал — только хрип вырвался из разорванной глотки.

Второй удар пришёлся в висок. Голова мотнулась, ударилась о пол, но зверь всё ещё пытался ползти. Когти скребли линолеум, выдирая куски.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Навроцкий бил молча. Тяжело дыша сквозь зубы. Двумя руками, вкладывая всю оставшуюся силу. Чувствуя, как кровь из собственных ран заливает лицо, как немеют руки, как темнеет в глазах. Бил снова и снова, пока жезл не перестал подниматься. Бил пока голова оборотня не превратилась в мокрое месиво, в котором уже нельзя было различить ни глаз, ни пасти, ничего.

Пока тело не перестало дёргаться.

Пока когти не замерли на последней борозде.

Тогда Навроцкий отбросил жезл. Тот с глухим стуком покатился по полу, оставляя кровавый след.

Сергей сделал шаг назад, прислонился к стене и сполз на пол.

Перед глазами всё плыло. Кровь текла из ран, заливала лицо, капала на грудь. В ушах стоял звон. Пахло смертью.

Он попытался встать, протянул руку в надежде опереться о стену и в этот момент от тела поверженного врага потянулась тонкая струйка серебристого света. Сначала как паутинка, потом как светящийся пар направляемый ветром. Мгновенье и все прекратилось, поток истончился и Сергей вместе с ним провалился во тьму.

Сознание выскользнуло из разодранного тела. Падение было бесконечным — через слои реальности, через шум и запахи умирающей плоти, через грохот собственного сердца, которое билось где-то далеко-далеко, в другой вселенной.

Он приземлился в астрале.

Здесь не было пола, не было стен, не было квартиры, залитой кровью. Была только бескрайняя чернота, пульсирующая далекими искрами чужих жизней. И боль. Она осталась с ним — призрачная, но от этого не менее реальная. Его астральное тело корчилось, скрючившись в позе эмбриона, по нему пробегали багровые трещины, отмечая те места, где когти оборотня рвали плоть.

А рядом висела ОНА.

Сфера души убитого оборотня переливалась серебристо-золотым светом — огромная, размером с человеческую голову, живая, тёплая, манящая. Она пульсировала в такт дыханию, которое уже остановилось в мире живых, и от нее исходил запах — звериный, дикий, но вместе с тем притягательный, как самый лакомый кусок мяса для голодного пса.

В груди Сергея заворочался голод.

Это было не его чувство. Оно пришло из той самой черноты, что поселилась в нем после капсулы Старого. «Сосед» проснулся. Он требовал. Он жаждал. Он толкал Сергея вперед, впиваясь в его сознание иглами нетерпения.

— Да знаю я... — прошептал Сергей одними губами, хотя губ у него здесь не было.

Он попытался потянуться к сфере. Мысленно. Сила воли ударила в пустоту, но щупальца, которые должны были вырваться из его груди, даже не шелохнулись. Он был слишком слаб. Слишком изранен даже здесь, в мире духов.

Сфера висела всего в паре метров. Но для обессиленного сознания это расстояние казалось километром.

Голод внутри взвыл.

Он чувствовал, как «Сосед» бьется в агонии, пытаясь дотянуться самостоятельно, но их связь была слишком слаба — паразит не мог действовать без носителя, а носитель умирал.

— Давай... — прохрипел Сергей, заставляя свое астральное тело шевелиться.

Он пополз.

Здесь не было гравитации, но он полз — по пустоте, по боли, по собственному бессилию. Каждое движение отдавалось багровыми вспышками в местах разрывов. Трещины на его астральной коже становились шире, из них сочился тусклый свет — это уходила его собственная жизнь.

Сфера была рядом. Еще чуть-чуть.

Щупальце — тонкое, слабое, едва заметное — все же вырвалось из его груди. Оно потянулось к свету, но замерло в сантиметре, не в силах преодолеть последнее препятствие.

Нет. Только не так. Только не сейчас.

Сергей заставил себя сделать последнее усилие. Он выбросил руку вперед, и вместе с этим движением щупальце дернулось, удлинилось на миллиметр...

Кончик коснулся сферы.

И мир взорвался.

Свет хлынул в него — теплый, густой, бесконечно сладкий. Он заполнял каждую трещину, заживлял каждый разрыв, вливал силу в обессиленные мышцы. Сергей чувствовал, как душа оборотня перетекает в него, как знания и инстинкты убитого зверя смешиваются с его собственными, как «Сосед» довольно урчит, принимая добычу.

А потом произошло то, чего он не ожидал.

Из самой глубины его существа, из того места, где притаился паразит, вырвалась тьма. Она не была враждебной — она была защищающей. Тьма окутала его скрюченное астральное тело, формируя плотный, пульсирующий кокон. И через этот кокон, через каждую его нить, в Сергея потекло тепло.

Оно не жгло — оно лечило.

Струи тепла вливались в раны, затягивали трещины, успокаивали боль. Сергей чувствовал, как его астральное тело распрямляется, как уходит слабость, как возвращается сила. Кокон работал — не просто защищал, но и восстанавливал, вытягивая энергию из только что поглощенной души и направляя её на исцеление носителя.

Сколько это продолжалось — секунды или вечности — Сергей не знал. Он просто лежал в этом теплом коконе, чувствуя, как смерть отступает, уступая место новой, пугающей жизни.

А потом в голову хлынуло знание.

Оно пришло не извне — оно всегда было здесь, спало глубоко внутри, дожидаясь своего часа. Вместе с теплом, разливающимся по астральному телу, вместе с пульсацией только что поглощенной души, в сознание Сергея вплавились четкие, как хирургический разрез, строки.

Навык активирован: «Объятия Бездны». Уровень 1.

Сергей не открывал глаз, но видел. Видел, как кокон вокруг него перестал быть просто защитой — он стал чем-то большим. Каждая нить тьмы пульсировала в унисон с его сердцем, втягивая и перераспределяя энергию.

— Это ты мне показываешь? — мысленно спросил он.

Тепло внутри согласно колыхнулось. «Сосед» учил пользоваться игрушкой.

Характеристики всплывали перед внутренним взором, одно за другим:

«Объятия Бездны» (пассивный/активный навык регенерации)

Класс: Восстановление (Редкий)

Источник: Поглощенные души + резервы симбионта

Описание: Носитель учится использовать поглощенную энергию не только для усиления, но и для восстановления собственного тела. Навык позволяет направлять потоки сырой астральной энергии в поврежденные участки физической и астральной оболочек. Эффективность напрямую зависит от «свежести» и «качества» недавно поглощенных душ.

Текущие параметры (Уровень 1):

• Скорость регенерации: +300% к естественному заживлению в течение первых 10 минут после поглощения души. Поверхностные раны (порезы, ссадины) закрываются за секунды. Глубокие раны (разрывы мышц, повреждения органов) требуют концентрации и полного погружения в состояние «Объятий».

• Ресурс: Питается от «свежих» душ, находящихся в процессе переваривания симбионтом. Одна душа среднего уровня обеспечивает до 3 минут активной регенерации или 30 минут пассивного ускоренного заживления.

• Режимы работы:

Пассивный: Тело медленно восстанавливается само, «Сосед» автоматически направляет остаточную энергию на заживление самых критичных ран. Не требует концентрации, но эффективность снижена в 3 раза.

Активный (инициация — мысленная команда): Носитель полностью погружается в процесс регенерации. Кокон уплотняется, все ресурсы бросаются на восстановление. В этом режиме носитель уязвим — полное исцеление требует неподвижности и отключения от внешних раздражителей на срок от нескольких секунд до сотен часов, в зависимости от тяжести ран.

• Лимит восстановления: На 1-м уровне навык не способен регенерировать утраченные конечности или восстанавливать жизненно важные органы после их полного разрушения (сердце, мозг). Только заживление и сращивание поврежденных тканей.

• Цена: После использования активного режима наступает «астральное истощение» — способности симбионта ослабевают на 10-15 минут, «Кокон Тьмы» восстанавливается в 2 раза дольше.

Особая характеристика: «Голод — лучший лекарь». Чем сильнее носитель истощен и чем ближе к смерти, тем эффективнее «Объятия Бездны» вытягивают энергию из непереваренных душ, буквально вырывая носителя с того света. В критический момент навык может сработать автоматически, без команды носителя.

Сергей открыл глаза.

Знание осталось в голове — четкое, структурированное, будто он пользовался этим навыком всю жизнь.

— «Объятия Бездны», — прошептал он, чувствуя, как теплые струи продолжают затягивать последние царапины на его израненном астральном теле. — Хорошее название. Ласковое такое...

Внутри довольно заурчало.

— А то, что я после каждого такого «объятия» жрать хочу как зверь — это тоже в характеристиках прописано?

Урчание стало громче. Утвердительным.

— Ну хоть честно, — усмехнулся Сергей, с трудом поднимаясь на локтях.

За стеной уже слышались голоса, топот ног, треск раций. Реальность возвращалась — быстрая, жестокая, не терпящая слабости.

Но теперь у него было преимущество.

Сначала звуки. Голоса, много голосов. Топот ног. Треск рации.

— Сюда! Быстро!

— Твою мать, что здесь...

— Он жив? Дышит вроде.

— Скорую! Вызывайте скорую!

Потом свет. Яркий, режущий глаза. Кто-то склонился над ним, трогал шею, щупал пульс.

— Мужик, ты слышишь меня? Эй!

Навроцкий попытался открыть глаза. В боку что-то кольнуло, ещё раз, ещё и ещё. Боль.

Жуткий спазм вырвался изнутри вместе с отрыжкой похожей на рык сытого зверя. Горькая, кислая, с привкусом металла блевотина вырвалась изо рта. Он почувствовал шевеление в том месте где раньше жила раковая боль.

Веки не желали подниматься. Тяжёлый, словно свинец взгляд пронзил стоящего над ним человека в форме.

Полицейский. Молодой, испуганный, смотрел на него, как на привидение. Даже не заметив, что правый ботинок наступил на черную лужи извергнутую из нутра Навроцкого.

За его спиной — ещё люди. Кто-то в штатском, кто-то в форме. И труп. В коридоре.

Навроцкий повернул голову, насколько позволила боль в шее, и увидел.

Человек.

Мужчина. Лет тридцати, бледный, голый, с размозжённой головой. Лицо сползло в сторону, череп — кровавое месиво. Но тело — человеческое. Ноги, руки, торс. Никакой шерсти, никакой звериной морды.

Человек?

— Что здесь произошло? — спросил полицейский.

Навроцкий открыл рот, но вместо слов вырвался только хрип.

Кто-то из криминалистов уже работал в коридоре. Вспышка фотоаппарата осветила труп. И тут Навроцкий увидел то, отчего внутри всё похолодело.

На груди убитого — рана. Большая, рваная, с обожжёнными краями. Будто кто-то прижёг её калёным железом. Или чем-то похуже.

— Смотрите сюда, — сказал криминалист, подсвечивая фонариком. — Это не нож. И не пуля. Я такое в первый раз вижу.

Полицейские сгрудились вокруг трупа, зашептались. Кто-то звонил начальству, кто-то вызывал дополнительную группу.

Навроцкого тем временем подняли, усадили на табурет, который чудом уцелел в этой мясорубке. Медик обрабатывал раны, бинтовал, но в глазах у него было то же выражение, что и у всех — недоверие и страх.

— Откуда у тебя это? — спросил он, кивая на рваные раны на плече и боку.

— Он, — Навроцкий мотнул головой в сторону трупа.

— Чем?

— Когтями.

Медик переглянулся с полицейским. Когтями?

— Найдено оружие? — спросил кто-то.

— Ствол лежит под подушкой, но он вроде бы чистый, следов пороховых газов вроде бы нет, но пусть лучше эксперты...

— Тут еще это, — второй полицейский вышел из комнаты с жезлом в руках, держа его через пакет. — Тяжёлый, металлический. Со следами крови. Похоже именно им били по голове.

— А рана на груди? — спросил старший группы.

— Пока не понятно, пусть следак работает.

— Это ты его?

Все посмотрели на Навроцкого.

Он молчал.

Молчал когда его поднимали. Молчал когда грузили в машину. Молчал пока куда-то везли.

Очнулся он от резкого запаха нашатыря уже в другом месте.

— Да очнись ты уже, мать твою!

Навроцкий дёрнулся, закашлялся. Открыл глаза.

Он сидел на жёстком стуле в маленькой комнате. Стены голые, стол железный, лампа светит в лицо. Допросная? Знакомая обстановка, только в таких помещениях он обычно бывал с другой стороны.

Напротив сидел мужик в штатском — оперативник, лет сорока, с усталыми глазами и помятой физиономией. Не Гаев, кто-то другой. Значит не в нашем отделе. Рядом стоял ещё один, помоложе, с планшетом.

— Очухался? — спросил видимо старший. — Хорошо. Рассказывай.

— Зря Вы так, его бы сначала в больничку.

Навроцкий обвёл взглядом комнату. Руки в наручниках, пристёгнуты к столу. На теле — свежие бинты, сквозь них кое-где проступает кровь.

— Перебьется, осмотр уже провели, жить будет, в крови весь вымазан, но ничего критического. Так что больничку емк ещё нужно заслужить.

— Воды, — прохрипел он.

Молодой посмотрел на старшего, тот кивнул. Принесли стакан. Навроцкий запрокинув голову впитал её жадно, проливая на изорванную рубашку.

— Рассказывай, — повторил старший. — Кто убитый? Почему ты разбил ему голову?

— Не знаю, кто, — сказал Навроцкий. — Вломился ночью. Я защищался.

— Защищался, — оперативник усмехнулся. — Чем?

— Тем, что под руку попалось.

— Вот этим? — молодой положил на стол пакет с жезлом. — Твой?

— Нет.

— Хорошая вещь, — старший взял пакет, повертел, разглядывая камень. — Тяжёлая. Таким точно можно голову проломить. Что ты, как я понимаю и сделал. Сколько раз ударил?

Навроцкий молчал.

— Ладно, с этим потом, — продолжил оперативник, откладывая пакет. — На груди убитого — рана. Большая, рваная, с ожогом по краям. Этим жезлом такую не сделать. Чем ты её сделал?

— Ничем. Я ничего не знаю.

— Не знаешь? — старший подался вперёд. — У тебя в квартире труп с размозжённой башкой и странной раной в кулак на груди у человека не проходящего не по одной нашей базе. У тебя самого раны, похожие на порезы. Ты весь в крови, своей и чужой. И ты ничего не знаешь?

Навроцкий смотрел в стол.

— Я уже сказал. Защищался. Кто он, не знаю.

— От кого? От человека? Который голыми руками на тебя пошёл? И когтями тебя порвал? — в голосе оперативника зазвенела сталь. — Ты сам-то слышишь, что несёшь?

— Я знаю только то, что видел, — тихо сказал Навроцкий.

— А я знаю, что у меня в морге лежит мужик с прожжённой грудью, — отрезал старший. — И мне объяснять начальству, откуда у него эта рана. И кто её сделал.

Он откинулся на спинку стула, потёр лицо.

— Ладно. Посиди пока. Подумай. Врача тебе вызовем, не бойся. Но сидеть будешь здесь, пока не расскажешь правду.

Они вышли. Щёлкнул замок.

Навроцкий остался один.

Он посмотрел на свои руки. В кровоподтёках, в царапинах, пальцы дрожат. Ногти чёрные от запёкшейся крови.

Жезл забрали. Оборотень мёртв. Старый молчит — и правильно, не будет он светиться из-за каждого мента. За-ши-бись!

А на теле трупа — рана. Прожжённая. Магическая. Которую ничем не объяснить. Что мне им говорить?

Он закрыл глаза и попытался придумать, что можно сказать, а что — нельзя. Думай, пока на срок не наговорил.

За стеной слышались голоса. Оперативники обсуждали его дело. Кто-то настаивал на причастности к бандитским разборкам, кто-то склонялся к версии самообороны, но главный вопрос висел в воздухе, не давая покоя никому:

— Откуда, мать его, эта рана?

Навроцкий слышал. И слушал. Улавливая каждое слово обострённым слухом, и ждал.

Утро обещало быть долгим.

Глава 6

Долго Навроцкий в этом месте не задержался, пара часов одиночества, видимо для подготовки этапа и двое суровых конвоиров отвели его через подвальный коридор к служебному выходу. Тонированная Газель, с одним зарешеченный окошком на задней двери, ждала его во дворе.

Внутри што-то тянуло, не физически, где-то на эмоциональном уровне. Злость? Голод? Непринятие случившейся ситуации? Жутко хотелось спать.

Навроцкий замешкался на пару секунд перед тем как нырнуть внутрь машины, видя курящего конвоира в паре метров от них.

Сигарета. Желание курить пересилило, казалось, все чувства.

Толчок в спину и он влетел в темное нутро больно ударившись разодранным плечом обо что-то.

— Сволочь... — Только и оставалось ему прошипеть через плотно сжатые губы.

Он схватился рукой за окровавленные бинты ожидая теплую влагу под ладонью, но нет. Боль быстро стихла как от обычного ушиба, разве что засохшая корка давила и мешала руке.

Проехали они быстро. Сирена урчала над головой, да и расстояние по ощущениям переезда оказалось относительно небольшим. Понять где он в дороге ему так и не удалось. Водитель в кабине с кем-то общался, но разобрать слов среди гула и писка семафора даже с его обострившимся слухом было почти нереально.

Конвой. Похожий на подвал коридор. Кабинет.

Около часа он смотрел в потолок ожидая кому он понадобился, прекрасно зная сколько нужно времени для согласования перевозки задержанного из одного участка в другой. А ему даже обвинения не предъявили. Нарушают ребята.

Вошли трое.

Первый — крупный мужчина лет пятидесяти, может даже постарше, с тяжёлой челюстью, сединой на висках и шрамом над левой бровью. Одет в дорогой тёмно-синий костюм, сидящий на нем идеально, как военная форма. Двигался человек уверенно, по-хозяйски осмотрел комнату, потом прислонился плечом к стене, сложив руки на груди. Взглянул тяжёло, оценивающе, будто прикидывал, сколько Сергей продержится под давлением его взора.

Второй — молодой, лет двадцать пять, тощий, с нервными движениями. Казалось был полной его противоположностью. Очки в тонкой оправе, пиджак висящий мешком, галстук чуть съехал набок. Он сразу уткнулся в свой планшет, даже не взглянув на Сергея.

Третья — женщина. Лет тридцати, светлые волосы, собранные в строгий пучок, идеальная осанка. Глаза — серые, почти прозрачные, смотрели так, будто видели насквозь не только совершенные Навроцким грехи, но и его настоящие мысли. Одета в безупречный серый костюм, под горло. Она села напротив Сергея, положила на стол тонкую папку с его фамилией.

Сергей сразу понял: папка для понта. Им ничего не нужно там читать — они и так знают о нём больше, чем он сам. Всё уже давно ими изучено.

— Навроцкий Сергей Петрович, — сказала женщина. Голос ровный, без эмоций, как у диктора в программе новостей. — Пятьдесят три года. Служил в ВДВ. Двадцать пять лет в уголовном розыске. Поднимался вопрос об увольнении в запас по состоянию здоровья. Рак, четвёртая стадия. Обнаружен четыре месяца назад. Исходя из медицинской карты прогнозы были неутешительные.

Она сделала паузу, давая информации осесть в воздухе.

— Есть, что на это ответить?

Сергей молчал. Он знал эту тактику — задавить информацией, выбить из равновесия. Не выйдет.

— Хорошо. Получается Вы лечения не проходили и при этом сидите здесь целый и почти невредимый. Устроили при этом мясорубку. Чудеса.

Сергей не то, что бы принципиально не хотел с ней говорить, просто её манера ведения диалога немного раздражала. Понятно, что ради этого она именно так его и ведет. Прочитала две книги по ведению допросов и возомнила себя...

— Овсянка, сер.

— Шутите? Чувство юмора это хорошо. Меня зовут майор Лесникова, — продолжила она. — Это полковник Громов и лейтенант Воронцов. Догадайтесь, откуда мы.

— Контора, — равнодушно ответил Сергей.

— Хорошо, тогда не будем терять моё время. Навроцкий, кто тот человек который пришёл в вашу квартиру?

— Не знаю его и никогда раньше не видел.

Лесникова перевела взгляд на Воронцова и он тут же отложил в сторону свой планшет от которого все это время не отводил глаз.

Парень привстал, чуть склонился, дернул ноздрями будто обнюхивая Навроцкого.

— Не врёт.

— Ладно, тогда задам вопрос по другому, Вы знаете зачем этот человек напал на Вас? Какие-то версии, враги?

— Ни единой мысли. — Ответил Сергей, косясь на Воронцова все также нависавшего над ним.

— Врёт.

Она кивнула Воронцову.

— И?

— Что и?

— Навроцкий, ты же опер, всё сам прекрасно понимаешь. Версии у следствия две. Обе для тебя так себе. Первая — К тебе пришел твой приятель, знакомый, пусть даже не знакомый. Но пришел, ты его впустил и убил. Это самая простая и скорее всего она и будет основной, если мы вернем твое дело обратно, твоим коллегам. И вторя — К тебе проник незнакомец. С целью... — Она многозначительно сделала паузу, но не видя реакции допрашиваемого продолжила. — Ты защищался, конечно превышение самообороны тут на лицо, но всё же... С какой целью это существо проникло к тебе в квартиру?

Навроцкий казалось впервые проявил явные эмоции на этих словах.

— Вы что-то знаете про него?

— Навроцкий не тяни, моё терпение на исходе, расскажи мне всё, что знаешь про этого оборотня и возможно, я смогу тебе чем-то помочь.

Мысли побежали как растревоженный муравейник, сердце учащенно забилось, в боку опять что-то зашевелилось спазмируя мышцами в нижние ребра.

— Я спал, услышал щелчок дверного замка, вошел человек, я его четко видел в свете луны из окна, через некоторое время он превратился в монстра.

От Воронцова пахло потом, табаком и ещё чем-то сладковатым, неприятным. Он наклонился, принюхался — коротко, отрывисто, совсем по-звериному.

— Не врёт.

— Продолжай. С тобой в квартире был кто-то ещё?

— Нет, я был один.

— Не врёт.

— Тогда как тебе удалось его убить?

— Я не знаю.

— Не врёт.

— Убери его от меня, я ему сейчас врежу. — Прорычал Навроцкий.

— Не врёт. — Отчеканил Воронцов, но лицо отодвинул, готовый при малейшем движении Сергея отскочить в сторону.

— Не отвлекайся, Навроцкий, отвечай на поставленный вопрос.

— Я случайно схватил эту дубину, он на меня напал, я защищался. Я в своем праве, я был у себя дома, тем более вы знаете, что он оборотень.

— Вопрос не в этом, Навроцкий, я спросила как ты смог использовать Вечное Пламя?

— Не знаю, эта штука его обжигала. В какой-то момент из него ударило пучком света, это меня и спасло.

— Не врёт.

— Идика сюда. — Лесникова поднялась, обошла стол. Каблуки цокнули по кафелю — раз, два, три. Она встала рядом с Сергеем, и он почувствовал запах её духов — дорогих, с нотками бергамота и чего-то холодного.

Сергей внутренне напрягся, но вида не подал.

Она протянула руку — и просто положила ладонь ему на голову. Как собаке. Без предупреждения, без объяснений.

Сергей дёрнулся, но наручники лязгнули, впиваясь в запястья.

— Сидеть, — сказала она. Тихо, но так, что мурашки побежали по спине.

Холод. Резкий, пронзающий, будто игла вошла в позвоночник и поползла вверх, к затылку. Сергей стиснул зубы, сжал кулаки под столом. В глазах потемнело на секунду.

Лесникова отдёрнула руку, глянула на свои пальцы, будто испачкалась. На чистой коже не было ничего, но она смотрела так, словно увидела там что-то необычное.

— Его уровень серый, — сказала она посмотрев на Громова.

— Что? — Громов не изменил позы, только бровь приподнял удивленно.

— И он почему-то раздвоен, — Голос Лесниковой на секунду дрогнул, — впервые, за весь разговор. — Я вижу два источника. Один — его собственный, слабый. Второй — рядом, внутри. Более сильный.

— Близнец? — спросил Громов.

Лесникова не ответила сразу. Она смотрела на Сергея — долго, изучающе, будто видела перед собой не человека, а запертый сейф с двойным дном.

— У тебя есть брат-близнец? — спросила она прямо.

Сергей поднял на неё удивлённые глаза. Вопрос был настолько неожиданным, что он даже забыл про боль в запястьях.

— Какой к чёрту брат? — ответил он. — Я один рос. Детдомовский я.

Воронцов, снова принюхался — коротко, профессионально.

— Не врёт, — сказал он.

Громов дёрнулся от стены мгновенно, будто пружина сработала. Он шагнул вперёд, пытаясь схватить Лесникову за плечо, в попытке отдёрнуть.

— Назад! — рявкнул он. — Он заряжает клона!

Лесникова даже не вздрогнула. Только сделала шаг в сторону, уходя от его руки, и подняла ладонь, останавливая Громова жестом. Движение было настолько спокойным и уверенным, что Громов замер, не закончив свой шаг.

— Громов, — сказала она. Голос ледяной, без эмоций. — Какой к чёрту клон? Он серый. Самое сильное, что он может, — свечку зажечь. Расслабься.

Громов замер, посмотрел на неё, потом на Сергея. Медленно опустил руку, но с места не сдвинулся.

— Проверь ещё раз, — буркнул он.

— Я всё вижу с первого раза, — ответила Лесникова. — Всё чисто. Сидит ровно. Не рыпается.

Он усмехнулась — холодно, без тени веселья.

— Хотя идея хорошая. Клон у серого, — это было бы забавно.

Она вернулась на своё место, села, закинула ногу на ногу. Чулки под юбкой мелькнули — дорогие, тонкие.

— Хорошо. Теперь я хочу услышать про скипетр, — сказала она буднично, будто речь шла о погоде. — Откуда он у тебя?

Сергей молчал.

— Скипетр, Навроцкий, — повторила Лесникова. — С тем, что ты маг, мы разберемся позже. Рассказывай где ты его взял?

— Нашёл, — буркнул Сергей себе под нос, мысленно переваривая услышанное.

— Где?

— На даче в сарае.

Воронцов, встрепенулся, принюхался.

— Врёт, — сказал он коротко. Без тени сомнения.

Лесникова даже не изменилась в лице. Только вздохнула — устало, будто ждала этого.

— Навроцкий, — сказала она. — Ты сейчас в таком положении, когда врать — не самая умная стратегия. Мы знаем, что скипетр просто так к тебе попасть не мог. Мы разберемся каким образом ты скрывал всю свою жизнь свои магические способности, но это позже. Этот предмет не твоего уровня, как ты им воспользовался тоже вопрос, меня интересует как он к тебе попал.

— Антикварная лавка, адрес не помню, у меня есть отметка в телефоне, — ответил Сергей, понимая, что они всё равно найдут у него эту информацию, а откровенный разговор с ними дает и ему не мало ответов, на возникавшие раньше у него вопросы.

Воронцов снова принюхался, на этот раз дольше. Глаза его за стеклами очков расширились.

— Правда, — сказал он удивлённо. — Он правда не знает адрес или не помнит, но про телефон не врет. Громов хмыкнул. Звук был похож на лай старой собаки.

— Везёт же дуракам, — пробормотал Громов.

Лесникова молчала, глядя на Сергея с холодным любопытством. В глазах её мелькнуло что-то — не интерес, скорее расчёт.

— Хорошо, на сегодня достаточно, отдыхай, сейчас к тебе пришлют врача, он обработает раны, завтра продолжим.

— Пожрать бы и курива. Побольше. И цепи снимите, куда я денусь.

— Ладно, проверим твои слова и посмотрим.

Они ушли, пришли другие, вопросов не задавали, молча стояли у входа пока врач менял повязки. Всё оказалось не так уж и плохо как выглядело сразу после боя. Кровь из ран почти не текла, сочилась лимфой. Порезы в боку через которые как он думал виднелись ребра тоже выглядел не так уж и паршиво. Жрать принесли часа через два, всё скромно. Миска супа, картошка, две сосиски. Но главное принесли сигарет, россыпью и коробок спичек.

Живем.

Ночевать отвели куда-то в подвал, этажа на три ниже уровня земли. Дверь за спиной закрылась. Стол, лавка вмурованная в бетонный пол, двое нар вдоль стены. Параша в углу и рядом с ней умывальник. Без окон. Лампочка за решеткой над входом.

Странно. Маг. Серый. Как такое возможно. Адреналин бурлил в венах. Хотелось куда-то бежать, что-то сделать.

Нужно успокоиться.

Сергей сел на койку, скрестив ноги. Закрыл глаза. Выдохнул.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как когда-то в молодости, перед тренировкой.

Мысли уходили медленно, неохотно. Где-то за стеной лязгали двери, перекликались конвоиры. Где-то далеко гудела вентиляция. Но постепенно звуки таяли, уступая место тишине.

Внутренней тишине.

Сергей проваливался в себя.

Сначала была тьма. Обычная, знакомая — та, что за закрытыми веками. Но потом тьма начала меняться. Она становилась глубже, объёмнее, живей.

Каменный пол под ним исчез. Исчезли стены. Осталась только бескрайняя чернота, в которой пульсировали далёкие огоньки.

И в этой тьме появились образы.

Почти не различимые, как марево, как рябь на воде.

Там, в центре пустоты, пульсировал сгусток света. Серебристый, живой, тёплый. Он был маленький, почти поглощенный регенерацией, но всё так же переливался, дышал, ждал. От него исходила сила — огромная, древняя, пугающая.

Он потянулся к нему. Медленно. Мысленно пытаясь прикоснуться, впитать.

Почему он так делает. Откуда знал как надо? Да ничего этого он не знал. Ему это стало не нужно. Он забыл кто он. Где он. Действия стали как во сне управляться кем-то другим. А может быть им, но они производились без мыслей. Не ища рациональности, логики. Как шаг. Как дыхание.

Сгусток соприкоснулся с ним тонкими нитями, перетекая неспеша куда-то внутрь, в черную бездну готовую поглощать этот свет сколько угодно. Ненасытно.

Муть собиралась в логичные силуэты. Они сформировали картинку. Картинки —в оживающие образы. Обрывки воспоминаний. Которые не принадлежали ему, но и не казались чужими. Лес, ночной, мрачный. Деревья с чёрными стволами, светящиеся грибы под ногами. Бег на четырёх лапах — мышцы работают слаженно, воздух свистит в ушах. Запах крови. Радость охоты. А потом — боль. Удар чем-то горячим.

Образы сменились другими. Странные символы, пульсирующие в темноте. Древние письмена, которые он никогда не видел, но почему-то понимал. Лица — нечеловеческие, с горящими глазами. Миры — бескрайние, с небом другого цвета. Города из хрусталя. Пустыни из пепла. Океаны без воды.

Шар вспыхнул, и Сергея накрыло с головой...

Город. Ночь.

Дождь только что кончился.

Мокрая брусчатка старого московского переулка блестела в свете редких фонарей, отражая их жёлтые круги дрожащими пятнами. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом мокрого асфальта, бензина и чего-то ещё — едва уловимого, сладковатого, тревожного.

Сергей не видел себя. Он был внутри. Внутри того, кто крался в тенях.

Тело было другим. Чужим. Но ощущения — настоящими.

Дыхание — тихое, ровное, почти беззвучное. Лёгкие работали как кузнечные меха, но ни единого звука не вырывалось наружу. Сердце билось редко, но мощно — каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в самых пятках.

Пальцы. Нет, не пальцы — лапы. Когти.

Сергей чувствовал их тяжесть, их остроту. Они были втянуты, спрятаны под кожей, но готовы в любой момент вырваться наружу и рвать, рвать, рвать...

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Но нет, это не наваждение.

Запахи... Запахи было не отогнать.

Город пах тысячами вещей. Выхлопные газы, жареное мясо из круглосуточной шаурмичной за углом, сырая шерсть бездомной кошки, притаившейся помойкой в подворотне. Пахло мочой, табаком, дешёвыми духами, проехавшей мимо машиной — бензин, масло, резина.

И поверх всего — человеческий запах.

Тот, кого он ждал.

Он замер, вжимаясь в стену. Шерсть на загривке встала дыбом — не от страха, от предвкушения.

Вот он.

Из подъезда вышел мужчина. Лет сорока пяти, в дорогом тёмно-синем пальто, с кожаным портфелем в руке. Лицо усталое, под глазами мешки. Он достал пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой, затянулся, глядя на ночное небо.

Обычный человек. Уставший после работы. Думает о своём — о начальнике, о невыплаченном кредите, о жене, которая уже, наверное, спит.

Он не знал.

Не чувствовал.

А зверь чувствовал всё.

Ток крови в его жилах — тёплой, солёной, живой. Биение сердца — ровное, спокойное, пока. Дыхание — размеренное, без паники. Запах пота — чуть солоноватый, усталый.

И запах страха. Его пока не было. Но скоро будет.

Он вышел из тени.

Бросок.

Мужчина успел обернуться.

Сначала он увидел только тень — слишком большую, слишком быструю. Глаза расширились, рука с сигаретой дрогнула.

Это было не человеческое движение — слишком плавное, слишком стремительное. Воздух разрезал свист, и когти, вырвавшиеся из скрытых ножен, полоснули по горлу.

Мужчина захрипел. Кровь брызнула тугой струёй — горячая, солёная, пахнущая железом и жизнью. Она попала на морду, на шерсть, на язык.

Вкус.

Он никогда не пробовал ничего подобного. Кровь обжигала, пьянила, дарила невероятное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Она текла по горлу, и вместе с ней приходила сила.

Человек не умер сразу.

Он упал на колени, зажимая рукой разорванное горло. Кровь хлестала сквозь пальцы, заливала дорогое пальто, брусчатку, портфель, упавший в лужу.

Он смотрел на зверя. В глазах его был не страх — удивление. И обида. Такая человеческая, такая понятная обида на несправедливость мира.

И в этот момент из его груди потянулся свет.

Он видел это глазами зверя — тонкая серебристая нить, пульсирующая тёплым светом, потянулась от умирающего мага к оборотню. Она впиталась в шерсть, в кожу, в самую суть.

Сила.

Человек отдавал её не добровольно — так работала смерть. Вся накопленная за жизнь энергия, все знания, все способности перетекали в того, кто его убил. Их только нужно понять. И принять. Иначе они просто растворяться в пучине ненасытного астрала.

Зверь это знал. Стоял, впитывал, чувствовал, как внутри разгорается новое пламя.

А человек умирал на мокрой брусчатке, глядя в ночное небо пустыми глазами.

Зверь отшатнулся.

Его никто не спугнул, он отшатнулся — от сытости. Голод, гнавший его всю ночь, наконец отступил. Он был полон. Переполнен.

Он посмотрел на тело. На лужу крови, расползающуюся по брусчатке. На портфель, из которого вывалились бумаги — отчёты, счета, какие-то квитанции. На сигарету, всё ещё дымящуюся в луже, шипящую, гаснущую.

Потом развернулся и исчез в тенях.

Так же бесшумно, как появился.

Дождь снова начал моросить, смывая кровь, затягивая следы, укрывая город пеленой воды и тьмы.

Видение растворилось вместе с поглощенными остатками души зверя. Воспоминания ушли на второй план переключая внимание на счетчик мерцающих Искр.

— Что это?

Перед внутренним взором развернулось призрачное древо. И пять крупиц силы, оставшихся от души оборотня. «Сосед» настойчиво подталкивал его сделать выбор вложить их во что-то новое. Две знакомые ветви уже светились тусклым серебром — «Кокон Тьмы» и «Объятия Бездны». А рядом пульсировало третье, манящие своим неизведанным названием.

Сергей потянулся к ней мысленно — и знание хлынуло в голову.

Навык активирован: «Хватка Голода». Уровень 1.

Класс: Усиление (Базовый)

Источник: Поглощенные души + резервы симбионта

Описание:

Носитель учится направлять тьму в кулаки, усиливая каждый удар. Это не оружие — это усиление того, что уже есть. Грубая сила старого опера, помноженная на голод астрального паразита.

Текущие параметры (Уровень 1):

Тип Активный навык (мысленная команда)

Длительность 20-25 секунд

Перезарядка 2 минуты

Ресурс Питается от «свежих» душ

Эффекты:

• Усиление ударов: Физическая сила ударов возрастает на +100%. Кулаки покрываются плотной чёрной дымкой, которая гасит часть отдачи, позволяя бить чаще и быстрее.

• «Голодный удар»: Каждое третье попадание по противнику активирует микро-поглощение. Сергей восстанавливает 5% от нанесённого урона как здоровье. Противник чувствует слабость в месте удара — будто из него высосали часть сил.

• Пробивание защиты: Удары игнорируют 30% физической брони (шкура, лёгкие доспехи). Против магической защиты эффект слабее — всего 10%, но сам удар дестабилизирует защитное поле.

Особая характеристика: «Злость — это топливо». Чем сильнее носитель разозлён или чем ближе он к смерти, тем эффективнее работает навык. На грани гибели усиление может достигать +150%, но длительность сокращается до 10 секунд — организм не выдерживает.

Дополнительное свойство: «Кулак памяти». Убивая противника активированным навыком, носитель получает не только душу, но и «отпечаток» его последнего удара — на 5 секунд он может использовать одно простое боевое движение, которое запомнила его рука.

Сергей перечитал информацию — мысленно, одним касанием сознания.

— Хватка Голода, — проговорил он вслух, сжимая правую руку в кулак. — Звучит как название для боксёра-алкоголика.

Внутри довольно заурчало.

— Молчи, — усмехнулся он. — Без тебя знаю что я и есть.

Тьма послушно откликнулась на мысленную команду. Кулаки на мгновение окутала густая чёрная дымка — тяжелая, плотная, пульсирующая в такт сердцу. Сергей сжал пальцы сильнее и почувствовал, как сила буквально переполняет костяшки, требуя выхода, удара, крови.

— Ого, — выдохнул он, разжимая кулак. Дымка исчезла.

Он поднялся на ноги, чувствуя, как зажившие раны лишь слабо ноют — напоминание о том, что здесь вообще-то должны быть дыры. Тело слушалось. Злость никуда не делась. А теперь была ещё и Хватка.

Сергей открыл глаза.

Камера. Ночь. Холод.

Он сидел на койке, тяжело дыша, весь в поту. Руки дрожали. Во рту был привкус металла — так явственно, что пришлось сплюнуть на пол.

— Твою мать, — прошептал он.

В боку урчало — сыто, довольно. Ему понравилось воспоминание.

Сергей прижал руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.