Дорога в Омск

Глава I. По делам

Планета Саламандра находилась в звёздной системе Е-825, сектор 21-4, и была пятой планетой от местного солнца, звезды Яркая. Размером приближалась к знакомому землянам Меркурию. Здешняя атмосфера позволяла находиться на поверхности без скафандра и дышать самостоятельно, не используя баллоны с кислородом. Разница в гравитации — на три процента слабее земной — человеком практически не улавливалась. В среднем температура «летом» составляла от плюс сорока градусов днём до плюс десяти ночью. «Зима» представлялась сезоном смерчей со скоростью ветра до двухсот тридцати километров в час. В летнее время торнадо были редки и не так разрушительны. Из-за этого поселения людей — Омск и Южная Калифорния — находились глубоко под землей. Города-бункеры старались расположить в естественных геологических пустотах: кавернах, пещерах, пересохших руслах подземных рек — и не допускать повреждения ландшафта искусственными экзогенными процессами. Такие процессы оказывались чрезвычайно опасными: здесь риск обвалов, песчаных лавин, селей и оползней был особенно высок.

Саламандра — пустынна. Всюду, сколько хватало глаз, простирались пески, из их глубин проглядывали невысокие карстовые и, реже, металлические скалы. Уникальность планеты заключалась не только в пригодной для дыхания атмосфере, но и в некоторых чисто экономических аспектах. Песок тщательно смешивался с мельчайшей пылью руд разнообразных металлов. Тут и там были разбросаны месторождения почти всех известных их видов. Кое-где из-под земли били «родники»: самородки, измельченные до сыпучего состояния, выступали на поверхность. В ярком свете можно было заметить невооружённым глазом: поодаль друг от друга, среди рыже-серых барханов сверкали золотые и серебристые островки. Такие «оазисы» являлись источниками главной ценности планеты — редкоземельных и благородных металлов. Кроме того, недра содержали колоссальные запасы нефти и солёной воды, годной к питью только после тщательного опреснения. Эти два фактора свидетельствовали, что когда-то, миллиарды лет назад, здесь существовала жизнь. Но следов её не осталось, равно как и любых археологических и палеонтологических находок. Практически необъяснимым оставался ещё один процесс, проходивший на планете. В её природе существовал бензин. В старину его использовали для питания транспортных средств, а теперь перерабатывали в реактивное, а в последние десятилетия и в универсальное, топливо. Месторождения бензина были редчайшим явлением и обнаруживались, по большей части, случайно. Учёные ломали голову в догадках, как такое возможно. Существовали две основные версии. Первая гласила, что бензиновые озёра, встречавшиеся в подземных металлических гротах, всего лишь чьи-то тайники, запасы, клады. Возможно, и нечеловеческие. Но поскольку места хранения были, бесспорно, естественного происхождения, большинство исследователей склонялись ко второй теории. Вероятнее всего, этот «газолин» появлялся путём нагревания нефти на глубинных уровнях. Затем проходил фильтрацию через металлы, заменяющие на некоторых участках почву. При удачном соединении с компонентами и попадании в подземный металлический грот бензин оказывался надёжно защищённым от солнца, а хранилище регулярно проветривалось, связанное с системой пещер. Конечно, сочетание всех необходимых условий делало такое месторождение невероятной редкостью. Пока известным оставалось лишь одно. Находилось недалеко от колонии, площадью около пяти гектаров и глубиной до двухсот восьми метров.

Саламандра была открыта и описана Васильцевым, он же дал имя звезде Яркой. Однако ресурсы планеты предопределили, кто будет первым колонизатором — разумеется, «калифорниец». Восемьдесят семь лет назад на холме воссияла Южная Калифорния и стала стремительно развиваться. Разработкой проекта занималась тогда ещё молодая корпорация «Октэпус». Поселенцы, обеспеченные всем необходимым, быстро превратили Ю.К. в землю обетованную. Слоган экспедиции настаивал: «Саламандра — мечта любого землянина!» Всё самое лучшее, чем был оснащён цивилизованный мир, всякое благо, доходившее до избытка, — обильно излились на первопроходцев. Как высокоорганизованные грибы, расползлись под землёй городские отсеки. Жилые районы, конвейеры фабрик, заводов и комбинатов заполнили недра планеты. Около ста тысяч человек не нуждались ни в чём и чувствовали себя превосходно, несмотря на непростые климатические условия.

Через семнадцать лет после высадки первого колонизатора на Саламандру ступили космонавты, и основали Омск. «Октэпус» убеждал, что в этом никакой необходимости нет, но граждане Межгалактического Союза Содружеств Республик поспорили бы. Новые поселенцы обосновались пятьюстами километрами севернее «коллег». Корпорация партнёров ничем не снабжала, не осуществляла даже торговлю. Про другие варианты экономического взаимодействия и говорить не приходилось. Главы корпорейшн, братья-мистеры Сорроу, заявили тогда, что придерживаются священного правила: конкуренция на рынке должна быть свободной.

Когда Ю.К. отметила своё сорокапятилетие, Саламандру посетил старший из братьев, Георг Сорроу. С этого всё и началось. Во-первых, пропал сам октиллионер. Во-вторых, колония перестала выходить на связь, но иногда, напротив, подавала сигналы «SOS». В-третьих, спейсшипы корпорации совсем перестали посещать колонистов. Никаких официальных заявлений от Сорроу-младшего не последовало. Ситуация с Южной Калифорнией оставалась тёмной, а СМИ её просто «перебили» потоком других новостей. Омичи, сделавшие вылазку, столкнулись с обстрелом из засады и повернули назад. Предположений было множество: от вируса и пришельцев до гражданской войны. Но что именно произошло, доподлинно никто не знал.

У товарища Воргольского, Гаврилы Степановича, судьба чужой экспедиции вызывала бурный, хоть и чисто спортивный, интерес. Но путешествие в Омск откладывалось. Звездолёт «МЭЛС-7021» мотался по орбите планеты ВИЛ-17 уже дня четыре. После форс-мажора — встречи с расой «слонопотамов» — хотелось спуститься обратно, на объект исследований, чтобы продолжить их. И госбезопасник уже готовился выдать ответственную директиву на этот счёт, как вдруг с ним связались. «Талон» на связь в условиях блокировки оказался у Спиваковой. Красивая, ледяная на вид, голограмма возникла в рубке нейропилота, сказала куратору пару ласковых и исчезла. Воргольский занервничал и понял, что на Саламандру ехать придётся. Разумеется, о визите свыше Гаврила никому не сообщил, но «семейный совет» созвал сразу.

— Ну, Юра, хошь как хошь, а лететь надо.

— Почему? — напрягся космонавт, за отчёты так и не садившийся.

— Ну, а что делать? Дела возникают… неотложные. Да и с Ширли что-то решать, тоже… Ну, не может астронавт с «Нотр-Дама» вот так с нами кататься! И в криошку ей залечь — дело такое себе…

Девушка вошла, и Воргольский оборвал мысль.

— О-о, — скривился, — здрасьте! Вспомнишь… кхм, солнце… На-те лучик.

Ширли внимания демонстративно не обратила.

— Выйдем? — кивнула на шлюз, обращаясь к космонавту. — Мне нужно поговорить с тобой.

Янин смущённо пожал плечами, но поднялся и пошёл следом.

— Юр, если что, кричи! — нарочно съязвил Гаврила.

Выходя, астронавт закатила глаза с видом невыносимого, истинно тициановского страдания.

— Ол̓рай, поэтому я знаю, к кому обращаюсь! Первое: нет, я не буду оставаться в Омске! Второе: Воргольский только посмеётся над этим, поэтому говорю тебе. Юрий, я проверила отсек с шаттлами, как ты и просил. «Аргонавты» в порядке. Йа-х, что в шлюзе рядом?

— Ну… склад продовольствия.

— Шуэрли! Там что-то есть. Мне кажется, какое-то растение или кайнда. Я не уверена, поэтому даже не подходила. Но… оно выползает оттуда.

— Скажем това…

— Нет, нет! — перебила она и перешла почти на шёпот. — Но-ноу! Я думаю, решим всё сами. Ол̓рай, Юрий, ты учёный, ты должен разбираться в существах, кайнда!..

Через пару часов Янин и Ширли, соблюдая полную конспирацию, спустились в отсек с челноками. «Аргонавт-1» и «Аргонавт-2» были в полной готовности к вылету, но из-под бокового шлюза в углу выглядывали странные отростки.

— Тьфу ты! — рассердился на себя космонавт. — Надо было не на Мэлс полагаться, а проверить сразу, как только из криосна вышли! Эх, там же, в том числе, «НЗ»! Гаврила Степанович меня прибьёт.

Ширли сочувствующе поджала губку. Люк открыли, и тонкие стебли выглянули из тьмы. Поросль — крепкая, тучная, бело-малиновая с переливом — покачивалась, вытягиваясь вверх. На кончиках выступали едва заметные зеленоватые почки. Девушке они до отвращения напоминали червей или полипов. Включённый свет почти не пробивался сквозь заросли на лестнице. Изнутри веяло влажным теплом, пахло яблоками. Юра раздражённо засопел, открыл на запястье фонарик и решил спускаться.

— Йа-х, может, не надо? — разволновалась его спутница. — Ты уверен, что это?

— Нет, я не знаю, — буркнул в ответ. — Спущусь и выясню.

— О мой Бог, — застонала Ширли, — звучит, как худший план! Все проблемы всегда начинаются вроде этого!

— Тогда пойдём и скажем товарищу куратору.

— Ол̓рай, думаю, ты можешь спуститься, но будь осторожен.

Янин нахмурился с серьёзным видом и шагнул вниз, в темноту. Тень космонавта затерялась в ростках. Девушка взвинченно задержала дыхание, вперила слух в трёхметровую бездну. Поступь стихла. В ушах зазвенело от тишины. Стало страшно.

— Пренебречь! — решительно вернулся Юра. — Пошли за Воргольским.

— Ты говорил, он нас убьёт?

— Да, так и будет. Но лучше это сделает Гаврила Степаныч, чем сомнительная ерунда из подпола!

Прибыв на место происшествия, товарищ куратор не растерялся. Янин покраснел крайне виновато. Ширли просто побаивалась. Воргольский, взглянув на побеги, измерил коллег испытующим взглядом. Стойко остановил поползновение улыбки на губах, переведя в ухмылку, бросил угрюмо и сурово:

— М-да, я в вас не сомневался. Только с вами такое могло приключиться! –спустился на пару ступеней и обернулся. — А ты, Юр, сам не пробовал?

— Да я решил… вы лучше… тут, как бы… Техника безопасности!

— Согласен, я лучше. Разумно, но нерешительно. Космонавт должен действовать! Как только ты один летал?

Янин мучительно сник. Воргольский мастерски повёл бровью, покачал укоризненно головой и продолжил спуск. Вскоре из шлюза донёсся его голос.

— Ёлки-палки! — возопил куратор.

Наверху побледнели.

— Ё-моё, Юра-а!..

Поминаемый горько зажмурился.

— Что ж ты будешь делать!

Ширли закусила губу.

— Кранты! Всё ни к чёрту прогнило! Ужас!

На миг зависло молчание, будто мерцающий свет внизу поглотил всякое подобие звука.

— Это что ещё такое? — вновь пробилась из тьмы удивлённая речь.

Вслед за ней послышалось лёгкое гудение лазерного клинка — и чудовищный хруст, посвистывание падающих стеблей, обильное хлюпанье сока. Воздух наполнился землистым, прелым, крахмальным запахом. Воргольский, минуя по две ступеньки, вырвался на поверхность и швырнул к ногам сотрудников грязный обрубок. Астронавтка от неожиданности вскрикнула.

— Фух, слава Богу! — растаял через мгновение Юра.

— Что «слава Богу»?! — взъелся Гаврила Степанович. — Шутка, что ли: вся картошка проросла! Вся! Яблоки сгнили — тож все! Ты чем следил вообще?! Ты сюда хоть раз заходил?! Кто за этим смотреть должен?

— Ну, хорошо, там хоть не брахиопод какой-нибудь…

— Брахиопод — это была б не беда, это поправимо! А тут ты как исправишь?! Мы остались без стратегического запаса! Есть что будешь? Картошку эту больше нельзя, траванёшься! Единственно что: высадить. Так ты будешь вместо здешней флоры свою разводить? Мичурин! Я к кому обращаюсь!

— Да нет, что вы, Гаврила Степаныч! Она здесь и не приживётся даже… знаете, какая почва тут кислая?

— Всегда догадывался! У, я тебя! Что за халатность, в сам-деле?!

— Да не знаю! И когда оно успело?..

— Мы в скалу по прибытии врезались, не забыл? И до того в криошках сколько валялись? Времени у картошки было — во! Чтоб пройти эволюционный путь от первичной формы жизни до собственного колхоза! Нет, Юр, тебя за такое свинство никто не посадит, я обеспечу! Лучше, допустим, овощ-мутант сожрёт! Будешь знать!

Излившись, Гаврила Степанович сменил гнев на милость и даже кое о чём пожалел: Юра обиделся, а это в планы куратора не входило.

— Ладно… Сбирай манатки. В Омск поедем вместе. Я по делам, ты — за картошкой. Ну, за провизией в целом. И свою возьмём. Сдашь там коллегам по цеху, пускай выращивают.

На челноке до Саламандры часов десять ходу, не больше, поэтому собрались в тот же день. Ширли покидать звездолёт наотрез отказалась и с Воргольским снова поссорилась.

— Йа-х, — начала, когда пришли в криоотсек, — и вообще у вас в экипаже нездоровая атмосфера!

— Да-а? А в чём дело? — сдержанно ввернул Гаврила, убрав руки за спину.

— Вы постоянно унижаете Юрия!

— Юра, как же так?! — воскликнул Гаврила. — Что ж ты молчишь?

— Ол̓рай, просто сходите к психологу, если, конечно, такие есть в Омске! Вам не хватает… командообразования или кайнда!

Янин заметил в лице товарища страшную перемену, предшествующую неизбежному взрыву, но успел бодренько вклиниться:

— Ну! Всё готово! Засыпать, не помирившись — плохая примета! Ширли, Гаврила Степанович! — космонавт пожал им руки. — Спокойных полгода, Ширли! На Земле разбудим! Всем спасибо!

Под его дружелюбным напором и позеленевшим взглядом госбезопасника астронавт вошла в криокамеру и спустя двадцать секунд отключилась. Наладчик облегчённо выдохнул.

— Господи, наконец-то! — выпалил Воргольский. — Как же она меня!..

— Да-да! Вы с ней… общий язык не нашли. И я ещё в таком положении…

— Угу, каждой обезьяне понравиться хочешь!

— …между Сциллой и Харибдой.

— Тьфу! — прокомментировал куратор.

Через пару часов звездолёт, мотавшийся по орбите, опустел. Челнок «Аргонавт-1» покинул ангар и взял курс на Саламандру. Эта модель вмещала двух пилотов и четырёх пассажиров и, кроме прочего, была оснащена искусственной гравитацией. Более слабой, чем полноценный корабль, но вполне достаточной для человека. К собственному удивлению, Гаврила Степанович почувствовал, что сильно устал «головой». Оставил Юру в кабине, завалился в салоне на «диванчик» и уснул как убитый.

Но спалось плохо, тяжело, душно и, когда с трудом разлепил веки, долго соображал, проснулся ли? Неожиданно обнаружил, что спал без костюма. Удивился, но убедил себя, что раздевался перед сном, хотя точно не помнил. Воргольский поднялся и, тяжело возвращаясь в сознание, пошёл к пилоту. Сквозь иллюминатор увидел: осколки «лобового стекла» плавали в вакууме. Тело, удерживаемое ремнями, зависло над креслом. В груди зияла глубокая, возможно сквозная, пересохшая рана. Рассмотреть кабину не удавалось, зрение как будто ухудшилось и отказывалось улавливать подробности. Воздух заполнил отвратительный запах серы. Направился в отсек со скафандрами. Остановился в узком коридоре перед шлюзом. Холодея, пытаясь собраться с мыслями, случайно перевел взгляд налево. Странный жирный слой, напоминавший лоснящуюся монтажную пену или грибковый нарост, висел на стене. Госбезопасник инстинктивно вздрогнул и всмотрелся. Оно пришло в движение, затрепетало, зашипело.

— О Господи, — узнал и потянулся к лазеру на запястье, но коснулся обнажённой руки: забыл.

Существо защёлкало, и перед лицом человека распахнулся глаз. Затем ещё один, и ещё, и ещё — все в ряд по туловищу. Гаврила ринулся к люку, но личинка опередила его: резким рывком сбила с ног и повалилась сверху сама. Липкая отвратительная гусеница жадно хлопала длинной, во всё брюхо, пастью. Она придавила жертву задней половиной туловища и теперь гадала, как бы подобраться, чтобы не откусить себе хвост. Мелкие, бесчисленные, чёрные лапки цокали со всех сторон, иногда колюще больно наступая на тело. «Хвост» прижал Воргольского гладкой, спинной частью, и бахрома ножек беспомощно пряла в воздухе. Трутень клу-клу был тяжёлым. Кое-как куратор высвободился, отполз и побежал обратно, к салону, с надеждой, что в узком коридоре тварь не распутается.

Люк сомкнулся за ним. Монстр, шипя и повизгивая, подобрался к проходу и теперь лез и бился о створы, размазывал слизь по стеклу. Гаврила заметил на полу свой бластер. Это показалось странным и подозрительным — оружие всегда носил в кобуре, при одежде. Но отчего-то поднял. Тут же на периферии зрения всплыла тёмная фигура. Куратор целился в насекомое и решил не смотреть в угол, не проверять. Существо сделало резкое движение к нему, протянуло конечность. Воргольский выстрелил. Бластер мгновенно размяк, растаял, превратился в мягкую бесформенную массу, стёк по рукам. Клу-клу выломал дверь и обрушился сверху. Последним, что увидел человек, были его одежда и его бластер, аккуратно сложенные на сиденье. Рядом стояло явившееся существо, иссиня-чернильное, свёрнутое, как конус.

Тварь полностью поглотила его, вобрала внутрь. Клыки сцепились, как застёжка. Мелкие зубчики тёркой перемалывали тело, отдирая по чуть-чуть. Трутень скрутился в клубок, лишая жертву последнего шанса выбраться. Гаврила, истерзанный и окровавленный, ничего не понимал, не слышал, не видел. Освободиться самому было невозможно: только руки сильнее изрезал. Он кричал, наглотался крови, понял, что кончится всё нескоро, и ощутил, как в исступлении приоткрывается душа.

Стало совсем невмоготу, куратор всхлипнул и проснулся. В первые мгновения ещё чувствовал иллюзорную боль, и глаза не открывал. Наконец мозг заработал, как надо, полегчало, и Воргольский присел. Всё проверил: он был одет, бластер лежал рядом. В кабине — Янин, пилотировал. Товарищ госбезопасник опустился рядом, закрыл руками лицо, посидел так немного, очнулся окончательно и пробормотал: «С добрым утром». Юра добродушно откликнулся, но донимать, к счастью, не стал.

Через полтора часа приземлились в Омске. Прошли таможню. Нырнули в систему городских бункеров. Внешне Гаврила оставался, как всегда, нордическим, но внутри его пробирал мандраж. Грядущая встреча со Спиваковой припечатывала любого. Сухо, но не грубо, дал космонавту руководство к действию, а сам вышел на проспекте Мира и исчез в здании местного отдела ДОГМ ВД — Департамента осуществления государственной монополии в сфере внутренних дел.

Ирина Анатольевна Спивакова — генерал-куратор Лунной области; харизматичная и потому красивая, очень толковая женщина лет тридцати пяти. Когда в структурных текстурах появлялась фигурка в сине-сером костюме, а по коридорам прозыркивало узкое лицо, очерченное чёрным каре с чёлкой, — по струнке ходили все, исключая лишь товарища Дорогова. Перед Дороговым, полковником в отставке, по стойке смирно вытягивалась сама Спивакова, бесконечно его уважавшая и почитавшая за непререкаемый авторитет. Многие недолюбливали её как дочь генерала, но из-за эффективности сместить не могли. Начинала службу космодроноводом и «засветилась», совершив подвиг: благодаря грамотному руководству и тонкой работе с данными спасла сотни человеческих и искусственных жизней — остановила беспорядки на планете Хикрикс без капли крови, массово дезинформировав повстанцев.

Комната, в которую вызвали Воргольского, была круглой, небольшой, с двумя заблокированными выходами. Ключи находились в распоряжении генерала. Солнечный свет лился сверху через бронированное матовое стекло. Ирина сидела за небольшим столиком, увенчанным традиционным хрустальным графином и парой стаканов. С товарищем куратором не поздоровалась, сесть не пригласила и сразу перешла к делу.

— Почему звездолёт не выходил на связь, Воргольский?

— Омская блокировка.

— Да что ты мне втираешь! — бросила нахально. — Вам посылались личные коды для подключения на Саламандру! Почему не подключились?

— Думаю, товарищ Янин их даже не видел, — усмехнулся куратор.

— Думает он! — огрызнулась и откинулась в кресло, забросив длинные ноги на сиденье другого. — Ты астрофизик, чтоб думать? Тебе даны инструкции — исполняй! Больше ничего не требуется!

— Форс-мажор случился, Ирина Анатольевна, — губы переползли в сдержанную улыбку.

— Да чтоб я слов таких не слышала и не знала! Понял?

По-прежнему нервно улыбаясь, ответил глазами. Ирина несколько побледнела, как бы вытянулась, встала и вплотную подошла к Гавриле. Её рот тут же куда-то уполз.

— Тебе смешно?

— Никак нет, товарищ генерал, — посерьёзнел госбезопасник.

Спивакова жёстко сжала губы. Лицо Воргольского обожгла унизительная пощёчина. Она, наконец, стянула с рук перчатки, опустилась в кресло и продолжила, как ни в чем не бывало:

— И всё же вызвала я тебя не из-за экспедиции. Скоро я уеду, и связь у вас прекратится.

— Я прекрасно понимаю, что в таких условиях нельзя не глушить, — почтительно попросил Гаврила Степанович, — но это может быть небезопасно для экспедиции. Это опрометчиво.

— Опрометчиво было тебя куратором назначать, если не можешь обеспечить безопасность космонавту! Да ты и себе не можешь! С кем связались? Форс-мажор у них…

— Сирес-Хаш.

— А, ну эти вроде в нейтралитете, — Гаврила хотел что-то ввернуть к слову, но Ирина продолжила, точно и не слушая его: — Единственным спейсшипом, способным преодолеть такое расстояние на собственных харчах, был «Нотр-Дам». Колониалисты вбухали в него гигантские деньги… «Нотр-Дама» больше нет. Что с тварью?

— Исследования продолжаются.

— И на том спасибо! Что ты должен сделать, если звездолёт окажется под угрозой захвата? …Как «Нотр-Дам»?

— Запустить процесс самоликвидации.

— Да, и не покидать «МЭЛС».

— Но, Ирина Анатольна… мы с космонавтом…

— Подсказываю: капитан уходит с кораблём. Конечно, надеюсь, такой ситуации не будет. Слишком велик ресурс, вложенный в звездолёт, в общее дело…

— А экипаж…

— А экипаж должен этого не допустить. Помни, Воргольский, у Партии незаменимых нет.

— Ирин Анатольна, меня на Земле…

— Ты не вернёшься на Землю, пока не получишь распоряжения!

— А… э, семья…

— Да что с ними станется? При острой необходимости мы и на этом фронте тебе замену найдём, — засмеялась Спивакова.

Гаврила помрачнел.

— Ладно, вот что я от тебя хочу. Александр Васильевич Дорогов предоставил мне все материалы касательно ЧП на Московском космодроме. Что-то у нас октиллионеры посыпались, и прочая дрянь… Осыгда — ЧП, Аркадьев — ЧП, и так далее, и не только. По делу Аркадьева в курсе? — Ирина наполнила свой стакан и жадно, залпом выпила сладкую от прохлады воду.

— Нет, впервые слышу, что он мёртв.

— Тогда по Осыгде. Телохранители его спятили, личность Штрефеля полностью утеряна. Свидетелей, считай, почти никаких. Камеры личинку не засекли. А ты здоровым остался. Ничего не хочешь рассказать?

Давешний сон всплыл в памяти, заставил стушеваться. Спивакова это просекла и метко уколола:

— Или тоже шизанулся потихоньку? Может, ходишь, молчишь, нам знать не даёшь, а у тебя крыша едет?

— Нет, — отрезал Гаврила, — ни на что не жалуюсь.

— Ну, ничего, — продолжала Ирина, не слушая, — назначат тебе лечение, пройдёшь реабилитацию… Нейролептики попьёшь. Под присмотром. Партии и государству нужны только всесторонне здоровые личности! Без вот этих твоих!

Воргольский стоял с притворной покорностью и не реагировал.

— Как думаешь, — смеясь, поинтересовалась генерал, — считаем мы тебя психом? …Или, может, на самом деле жук был? А был ли жук, а?

— Как Александр Васильевич скажет, так, значит, и было, — тихо улыбнулся в ответ.

— Эк-ты смиренный! Преподобный прям! А мою инстанцию чего обошёл? Кому твоё здоровье, кроме меня, нужно? Кто товарищу Дорогову справку пошлёт?

Гаврила насторожился про себя и внимательно всмотрелся в чёрное каре.

— Ладно, выкинь, — очертила она колюще-режущим взглядом. — Я всё понимаю. Ну, забыл, может быть! С кем не бывает? Съездишь в санаторий, отдохнёшь. А то вот уже с коллекционерами контакт устанавливаешь.

— Ирина…

— Не-не, и не говори! Сейчас сюда психиатр приедет, буквально с минуты на минуту, задерживается.

— Ирин, ну что ж ты делаешь? — не удержался Гаврила.

— А чего, товарищ инструктор? Как мне лично не озаботиться? Ты же и мной руководил в своё время!

— Про «безумную планету» товарищ Дорогов не упоминал? — спросил неожиданно, и сам вопросу удивился.

— Упоминал; говорит, байки всё это. Но если не байки, так ты первый претендент, чтоб её отыскать. Ты, Гаврила Степаныч, в безумии уже замарался. Только выяснить осталось, почему до сих пор по-собачьи не воешь и бесов не видишь. Так что тебе две дороги: в санаторий или на поиски. Выбирай.

Воргольский мучительно сжал скулы и, подумав, поднял глаза на Спивакову.

— Я ж свихнусь. Или помру.

— Партия тебе посмертно что хошь выпишет.

— А, может, нет никакой «безумной планеты»! Брехня!

— Да-а?! — наклонилась к нему Ирина. — А кто брешет? Дорогов брешет?! Или, может, ты, мил друг, заговариваешься?

— Я заговариваюсь, — живо опомнился.

— То-то же! — поднялась. — Почаще себе напоминай: для Партии — уникальных нет. Любого компенсируем. Человек — ресурс с набором нужных качеств! Надо уметь этим активом компетентно пользоваться. Так что, если Дорогов распорядится… Мы и воспользуемся. Но учти: в Партии нацелены на сотрудничество! Выдюжишь — получишь всё, что полагается. Варианты я озвучила: выбирай. При правильном решении семья ни в чём нуждаться не будет. Ишь, испереживался весь! Ошибёшься — ну, тоже не смертельно: поедешь, здоровье поправишь. Жди, за тобой придут.

И Спивакова исчезла в дверях. А Гаврила остался наедине с мыслями. Чип в виске противно запищал, куратор прищурился и зажал его пальцем. Через пару минут это прошло; вернулась генерал, так же давившая на висок. Настроение её точно преобразилось.

— Ну! — начала весело, оживлённо. — Шпионский коптер улетел, теперь можем поговорить нормально! По душам!

Глава II. Разговор по душам

— Знаю, Гаврил, что переборщила! Ты не обижайся. Зато молодец какой — хорошо подыграл! — пожала ему руку Спивакова.

— Да я сразу смекнул, что чё-то не то. Перед кем вы так выделываетесь? Марку держите, аж страшно глянуть!

— Шпионят! А мы, время от времени, в таком роде подмигиваем. Ну, а чё ты хочешь? Боятся, значит уважают! Шучу, конечно, но сам понимаешь: от нас до своих — сколько световых отмахать надо? Вот и посчитай. Сюда пираты периодически прилетают, колонизаторские корабли потешничают, — а мы их на выход. Делать нечего!

— Работа такая! — согласился Воргольский и спросил уже всерьёз: — А психиатр в сам-деле приедет?

— Да. Разобраться надо, почему ты счастливый такой. Слава Богу, Гаврюх! Если б мы тебя… потеряли, — замялась Ирина. — Печально было бы. Крайне печально. Ну, дичь я повтирала, а теперь слушай по фактам. Никто от тебя никаких расследований не требует. Дело мутное, как видишь. Дорогов сказал: на твое усмотрение. Политической задачи найти такую планетку у нас нет. Вдруг не существует? А с другой стороны, хочется всё знать и везде соломки подстелить. Так что смотри сам. Если неоправданно — не надо, не рискуй. Никто тебе слова не скажет. Мутка на Земле поутихнет, вернёшься домой.

— А когда утихнет?

— Я откуда знаю? Надеемся, что после выборов. Ты, кстати, за кого голосовать будешь?

— Ну так! Известно, за кого!

— Известно-то оно всем известно, а всё-таки? Не, не так спрошу: мы тут пока решаем… важно знать твоё мнение.

— Ой, уж прям и моё! — смутился польщённый госбезопасник. — Чё тут выбирать-то? За Александра Васильича, само собой!

— О-ой, Гаврюха, звучит как тост! Ну, в целом, так и определились.

— Да кто б сомневался!

— Да никто, Гаврил! Эх, опять предъявят нам «трали-вали» из-под чужой дудки. Всё-то им не нравится! А знаешь, кто платит, чтоб не нравилось?

— «Октэпус».

— Естественно! Но и полезных идиотов хватает — вот что обидно!

— Не переживай, Ир. Такие всегда будут. Прорвёмся.

— Вот, за что люблю! Ой, слава Богу, что не свихнулся! Да кого б мы нашли вместо тебя? Никого, Гаврил. А риски, наверное, были бешеные… Ну, то тебе специалист лучше меня расскажет.

Спивакова страшно хотела кое-чем поделиться, Воргольский переглянулся с ней и это желание обнаружил.

— Ай, да иди ты! — усмехнулась Ирина. — Я всё про риски. В общем, слушай. Гусеница твоя под дождём растаяла, сама видела, меня Дорогов направил. А что там, у Штрефеля, за шкатулка была?

— Из неё личинка и вылезла.

— Опа! Ну, так я эти щепки собрала, отвезла на экспертизу. Ничего необычного в них нет. Я прям, как есть, голыми руками контактировала. Потом, конечно, на экспертизе в спецкостюмах были, безопасности ради. И, слава Богу, ни с кем ничего. Но вот что у нас внештатно приключилось. Слушай! Привезли каких-то уродов: совершили изнасилование и массовое убийство с особой жестокостью. Прям вот с избыточной. Ни для чего! Просто смотришь на них и видишь — всё! Ну, конченые. А к тому ещё они убеждены, что все кругом — отребье, а они — это да, они — люди. Неподдельные! Вот так. И поправлять чего-нибудь уже поздно: совершеннолетние, мозги должны работать. Думали, они больные — психических отклонений нет! Просто отморозки. Я как прочитала подробно и… нехорошо у меня вышло. Но я ж не знала! Ты пойми, Гаврил! Мне б кто сказал, что так выйдет!

— А в чём дело? — спросил сурово.

— Ну, их, конечно, приговорили к высшей мере. Они стали выкобениваться, что ничего не выйдет, что они всё купят и так далее. Прикинь, да? Ну, козлы, держитесь — думаю, и… вот не знаю, что меня дёрнуло. Это не то чтобы план или мысль, а прям наваждение какое-то! Как навязчивая идея! Решила я подкинуть им на ночь эти брусочки, от шкатулки. Принесла, показала, положила. Они поржали. Я ещё выходила с мыслью: что творю, позор! Но не возвращаться же! — Ирина судорожно прикрыла губы. Волновалась ужасно, почти до того душевного ступора, когда чувства и эмоции отключаются.

— Ну, не тяни, что дальше! — Воргольский тронул её за плечо. Спивакова тяжело выдохнула и продолжила:

— Прихожу я, значит, утром…, а они… всё, Гаврил! Личность утеряна! Стоят на четвереньках и эти щепки по полу гоняют. И, знаешь, как? Вот не как человек! Они пальцами пользоваться не умеют! А всё ладошкой, ладошкой, «лодочкой». И… мычат себе что-то, хихикают, такое всякое. Один подогнал деревяшку к моим ногам, добрался до неё — и древесину эту прям с полу начал лизать. Стоит на четвереньках, лижет щепку. Глаза у всех выпученные, все улыбаются широко, как при отравлении. И я сначала поверила, а потом решила: быть такого не может, издеваются! Ну, взрослые ж парни! Думаю, повелась, дура! Гаркнула на них!.. сказала чего-то. А они реагируют, как животные, — усмехнулась. — Один под нары залез. Спятили, в общем. Пальцами орудовать не умеют, лица не запоминают, на имя не отзываются. Слетели полностью, до заводских настроек! И восстановить не получится. Если бы знала, в жизнь бы никогда эту дрянь там не оставила! Я всю неделю ходила, как не в себе. Тьфу-тьфу-тьфу!

Ирина опустилась в кресло и спрятала лицо в ладонях. Заговорила снова, возбуждённо, испуганно смеясь:

— Особенно, когда понимаешь, что ты сам прикасался, трогал! Это же ужас, Гаврюха! Мне тогда психиатр, — кивнула на дверь, — такое устроила! Говорит, тебя саму лечить надо, ты эксперименты на людях ставишь! А я что, знала?! Шкатулка, я думала, она и на Марсе — шкатулка… А вон как вышло. Им до того говорили, мол, вы звери. Они гордились! Вот теперь точно: животные… в теле человека! И никогда не вернутся! Ну, никто, никто не знал, что так кончится! И врач не знала!

— А дальше что? — Воргольский слушал спокойно и как будто с равнодушием: в действительности, «защитным».

— Ничего! Я недельку таблетки попила, руки помыла, а психиатр кое-что провела! Она брусочки у разных… э, криминальных элементов оставляла на ночь, а утром забирала, — развеселилась нервно Ирина.

— Да вы что?! — возмутился Гаврила. — Это что ж будет, если все свихнутся! Вы зверинец устроите? Бесчеловечно, Ир!

— А в том-то и дело, что больше с ума ни один не сошёл! И к разным подкладывали! И в одиночки! К таким, от которых все открещиваются! И эти не рехнулись. Кошмары снились, да, но здоровье — не похужело! Как у быка!

— А в чём тогда закономерность? — усмехнулся Воргольский, крепко задумавшись.

— Не знаю! — не успокаивалась Спивакова. — Может, и нет никакой закономерности?

— Не может не быть, — повёл бровью госбезопасник.

— Бесовщина! — холодно и серьёзно заключила генерал.

Тут позвонили: она прижала чип, чётко ответила «Да!», Гавриле шепнула «Приехала!» — и скрылась в шлюзе, откуда пришла. Куратор в тяжкой задумчивости провёл по лицу руками, стиснул зубы. Несколько минут спустя встал с места — створ открылся. На пороге стояла женщина пятидесяти лет, простая и необычная. Лицо её, неидеальное, но открытое и красивое, выражало одно — отзывчивость. Широко посаженные, глубокие, с хитринкой, глаза; чуть вздернутый, аккуратный нос, плавная линия губ — говорили, что хозяйка любит улыбаться. Волосы — органично окрашенные, светлые, короткие — мягко обрамляли лицо. Отлично сохранившаяся, здоровая фигура выдавала человека энергичного, волевого, отважного. На виске и запястье остались два небольших, давно заживших шрама: чип был удалён. Ни одного электронного устройства в экипировке не наблюдалось. Одеждой ей служил не костюм, а широкое платье-балахон. Светло-песочное, оно спускалось в пол, отделанное длинными рукавами-пелеринами и просторным капюшоном, покрывавшим голову. Спивакова, сопровождавшая её, почтительно представила:

— Практикующий врач-психиатр, космический психиатр, доктор медицинских наук, профессор, академик АН Межсоюза. Офицер ФААЯНС, — заметив, что коллега не осведомлён, расшифровала: — Фонд агрессивных аномальных явлений и нестабильных систем.

— Благодарю, Ирина, — тепло отозвалась женщина и протянула Воргольскому руку. — Гаврила, вы можете обращаться ко мне по позывному «Гостья».

— Кхм! Очень приятно, — госбезопасник напряжённо, несколько даже испуганно ответил на приветствие, скрестил ладони за спиной и уставился в пол.

— Не волнуйтесь, — Гостья ласково улыбнулась. — Ириша, ты можешь идти, я позову.

Обращаясь к кому угодно, она всегда смотрела на собеседника. Генерал кивнула и быстро удалилась. Врач прошла к креслу. Вообще, ей было в привычку вести себя легко и свободно, как дома, но без лишней фамильярности. Воргольский «догнал» и сел, после неё, напротив.

Гостья лукаво подняла глаза к потолку. Выходы и шлюз в потолке с жёстким эхом заблокировались. По периметру горели встроенные в стены лампы, но всё равно стало значительно темнее. Куратор сразу и не рассмотрел, что оказалось в её руках: какой-то блокнот или лист плотной бумаги и, кажется, карандаш.

— Не беспокойтесь, — начала психиатр. — Для вас это не более, чем простой опрос. Никто, кроме лиц с особым уровнем доступа, не узнает ваших ответов — медицинская тайна. Беседа нигде не фиксируется и не оцифровывается. Отвечайте честно и откровенно. Вы готовы? Давайте приступим.

Гаврила покорно кивнул.

— Как вас зовут?

— …Гаврила Степанович Воргольский.

— Ваш возраст?

— Сорок шесть лет. Сорок семь!

— Замечательно, — улыбнулась. — Как проводите свободное время?

— С семьёй, — пробежал глазами по полу.

— А в отсутствие семьи?

— С маленьким дроидом… модель НК-05. Ну, вроде как «игрался». Читаю. С космонавтом общаюсь.

— Прекрасно. В последнее время случались значительные изменения в жизни?

— Покинул Землю. Жену только потом предупредил…

— В последнее время попадали в стрессовые ситуации?

— Да. Вот, с коллекционерами встретились. Непреднамеренно.

— Можете озвучить особенности контакта?

— Ну… побили меня. Метку поставили, мол, я теперь тоже «воин».

— Где работаете?

— Служу в ДОГМ ВД.

— Как давно?

— Ну… около двух лет уже. До того служил в Информационных войсках.

— Угу…

«Господи, что ж она там отмечает?» — в ужасе подумал Гаврила.

— Ранее к психиатрам обращались?

— Нет. Только при медосмотре. А так нет.

— Вредные привычки имеете?

— Нет.

— Алкоголем злоупотребляете?

— …нет.

— Как самочувствие? Бессонница, головная боль, слабость?

— Нет-нет, ни на что не жалуюсь! Всё у меня отлично!

— Есть домашнее животное?

— Да, собака. Овчарка.

— Вы когда-нибудь били свою собаку?

— Нет, никогда, — опешил Гаврила.

— Прекрасно. Боитесь насекомых?

— Нет.

— Сталкивались когда-нибудь с галлюцинациями любого рода: тактильными, зрительными, слуховыми?..

— Нет, никогда не сталкивался.

— Страдаете от ночных кошмаров?

Гаврила задумчиво нахмурился. Гостья ждала, смотрела сквозь него. Он глазами побегал по углам, но, не найдя укрытия, повёл бровью и ответил:

— Да… бывает, иногда. Редко! Очень редко, обычно мне ничего не снится.

— Они кажутся вам реалистичными?

— Да! Вот… — Воргольский улыбнулся и потёр лоб.

— Да? Я вас слушаю.

— Вот, знаете, как по заказу! Я сюда ехал, уснул — ну, мне и приснился.

— Вы помните подробности?

— Да, мне снилась… катастрофа, мол, Янин погиб — или не он, не знаю! А корабль подбит, ещё и жук этот…

— Какой жук?

— Ну, — Гаврила напряжённо сжал скулы и, чувствуя себя психом, ответил: — Клу-клу. Жук такой — клу-клу.

— Угу, — Гостья отметила что-то более подробно. — Кто дал жуку такое название? Вы или кто-то посторонний?

— Не помню, — испугался Воргольский. — Кажется, Дорогов. Но это не совсем жук, это скорее его личинка! Выглядит, как гусеница.

— Это вы сами видели или кто-то вам описал?

— Я. Сам…

— Сами, замечательно. А эта личинка походила на искаженную… деформированную, может быть… личинку майского жука или медведки?

— Да, однозначно! Но только у неё лапок больше, рот во всю длину и, так сказать, глаза по бокам… там, все дела… ну, и размер, соответственно. Страшненькая такая, скользкая. Здоровый жук потом должен быть!

— Какое поведение обычно для клу-клу?

— Обычно… ну, сожрать меня хочет. В этот раз хотел.

— Как давно вы видели сон?

— Несколько часов назад.

Гостья снова отвлеклась в блокнот. «Ой, ужас! — мучился Гаврила. — И зачем сказал про жука? И откуда я, в сам-деле, знаю, что он клу-клу?» И тут же добавил:

— Но это неудивительно, что он в таком виде приснился! Он и вживую меня чуть не съел.

— Правда? — удивлённо подняла глаза Гостья.

«Ох, что сморозил! Это ж надо: так облажаться на ровном месте!» — подумал Воргольский и почувствовал, как покраснели уши.

— Ну да, — некуда отступать. — Благо, на мне тогда броня была.

— Очень интересно! Проблем с памятью за собой не наблюдаете?

— Хм, да нет.

— Как часто бываете на Луне?

— Ну, раз в год точно бываю. Недельку-две провожу. Полторы. А у меня там дача, в Гагаринске-на-Кратере.

— Отлично. Как самочувствие на Луне? Ничего не беспокоит?

— Да нет, как и на Земле, в целом. Нормально всё.

— Геомагнитные бури, полнолуние, новолуние — как сказываются на здоровье, на ощущениях?

— Да никак! Это вообще ерунда какая-то.

— Замечательно. У ваших предков, родственников были психические заболевания, отклонения?

— Точно нет.

— У вас нет ощущения, что в вашем окружении — семье, экипаже, коллективе — появился некто иной? Вы не можете вспомнить его имя, описать его внешность, кажется, что он был всегда, но как будто не свой? Среди ваших знакомых нет… такой личности?

— Нет, — Воргольскому стало холодно. — Слава Богу, нет.

— Нет ощущения, что за вами следят, наблюдают?

— Обычно нет. При контакте с Сирес-Хаш было, но они телепаты, это всё объясняет! А так стопудово нет! Все свои, всех узнаю, никто не наблюдает!

— Понятно. Проявляли агрессию, насилие по отношению к роботам любого вида?

— Да нет… за что их? Какой с них спрос…

— В вашей семье часто случаются конфликты, ссоры, скандалы?

— Нет, слава Богу, считай, никогда.

— Кем вы работаете?

— Служу в ДОГМ ВД… — мучительно насторожился Воргольский: «Почему, почему она повторилась? Я же отвечал!»

— Вам приходилось избивать людей и любых разумных существ, в целом?

Гаврила с невозмутимым видом почувствовал, что ему становится тошно.

— Ну… Да, — ответил, как на суде инквизиции. — Всякое бывало.

— Сколько?

Гаврила, глядя в стол, выпрямился и сидел, как на иголках.

— Сколько? — повторила Гостья. — Десять, двадцать? Больше двадцати?

— Да вы что! Всё-таки, Информационные войска!.. они, в принципе, такого не требуют… Ну, человек п-пять. Шесть, наверное… Пять. Может быть, меньше пяти… Не помню.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась психиатр. — Мне нужно задать ещё один серьёзный вопрос.

— Да, конечно! — живо откликнулся куратор.

Гостья на миг сдвинула брови, но совладала и спросила прямо и ровно:

— Вам приходилось убивать людей и любых разумных существ?

— Нет! Никогда, — твёрдо ответил Воргольский и немножко побелел.

— В ходе самообороны, при исполнении обязанностей?

— Нет, нет!

— Может быть, вы знаете, что были причастны к любому тяжёлому преступлению, и жертва пострадала по вашей вине?

— Слава Богу, нет.

— Или не оказали помощь, хотя могли, и человек пострадал по вашей вине?

— Не было такого, — произнёс Гаврила и почувствовал, что от сердца отлегло. Теперь он вполне успокоился и дальше отвечал легче, не терзаясь над каждым словом.

— Как давно вы видели призрака? — неожиданно, но просто и мягко, как бы шутя, спросила Гостья.

— Да я такое не смотрю, — откинулся на спинку куратор и вдруг вспомнил. — Мне вот, разве, снилось что-то… вместе с жуком.

— Что это было?

— Ну… не знаю. Помню, что неприятное, я оборачиваться не стал. Тень какая-то, чёрная… такая треугольная, что ли… Вот как угол в тёмной комнате!

— Может быть, пирамидальная? — уточнила Гостья.

— Да, точно! — откликнулся. — Ну, ближе к конусу. Не знаю, не обратил внимания. Ещё и с руками или щупальцами какими-то… сложно сказать.

— Угу, — отметила что-то. — На Плутоне бывали когда-нибудь?

— Нет, никогда не бывал.

— Замечательно! В приметы верите?

— Нет, глупости это, — усмехнулся Воргольский, но Гостья настроилась серьёзно.

— Оберегами, амулетами, талисманами пользуетесь?

— Нет, — чуть не обиделся госбезопасник.

— Представьте ситуацию: ночью вы проходите по тёмному коридору мимо зеркала. Вы посмотрите в отражение?

— Нет, зачем?

— Будете избегать взгляда в зеркало?

— Ну… думаю, да.

— Что вам помогает успокоиться, прийти в душевное равновесие?

— Да я… с детьми больше. Играю, гуляю, к примеру, — смущённо улыбнулся Гаврила. — Даже чисто повозиться, на спину посадить покатать… такое дело, хорошее.

— Хорошее, — задумчиво повторила Гостья и спросила неожиданно: — Имеете привычку сквернословить?

Воргольский несколько растерялся. Психиатр уточнила яснее:

— Материтесь?

— Нет, — приосанился госбезопасник и тут же кинулся добавлять: — Нет, ну конечно, бывало, но привычки не имею. Вы понимаете: всё никак. В средней школе тренер был очень авторитетный: порицал. Да и отец ещё, и матушка, и дед. Ну, и пример младшему брату — куда ж без этого! Не принято, получается. А потом девушка. Как при ней? Потом она же — жена. А там и дети. Выходит, что… не сформирована такая привычка. Так что произносить я, может, и произносил, но в обиход как-то не вошло.

— Замечательно! — психиатр оживилась и что-то записала.

— А почему вы спросили? — не удержался Гаврила.

— Позже я всё поясню, — уверила Гостья и задала следующий вопрос: — Какую религию исповедуете?

— Научный атеизм, слава Богу.

— Верите в существование Бога, сверхъестественных сил?

— Ну… — повёл бровью куратор, — вы понимаете, я человек простой… для себя-то, конечно, решил, но… мало ли, что я нарешал, правильно? Может, Он и есть! Откуда я знаю! Я ж не святой какой, чтоб с ангелами чай пить и всё знать! Нет. Может, Он и есть… Свой выбор я сделал. Но, опять же, это отчего? От того, что мне так легче: в науку верить, к примеру. Значит, чего-то более другого понять не могу…

Воргольский прервался, психиатр хотела задать следующий вопрос, но их голоса столкнулись, и она уступила куратору, погрузившемуся в тему.

— Вообще, я крещёный, — начал Гаврила с серьёзным, сакральным видом. — Это ещё мама постаралась, в глубоком детстве. Ну, там всё чин по чину, свои правила, в такой-то день, тыры-пыры… Ну, я лет до тринадцати-четырнадцати в храм ходил, там молился, все дела. Вот прям понедельно, с матушкой, с бабушкой. Ну, как раз тогда бабушка умерла. И я, прям скажу, отпевание крепко помню: гроб… и так далее. Но это не потому. Я как раз тогда в Сопартмол вступил…

— Угу, Союз партийной молодёжи, — зафиксировала врач.

— Да. Ну, друзья там, естественно, и лекторы такие — выдающиеся! Вот, очень неравнодушные люди были. Это в Сопартмоле меня направили сначала в спорт: был поменьше — гонки с препятствиями нам устраивали, постарше — ну, дед посоветовал смешанные боевые искусства. Там уже и награды пошли… Но это ладно. А потом армия — и служба, и военная академия, и поехало. Ну, где время на религию брать? На нет и… нет! Но мама у меня очень сильно верующая, и жена тоже. Ну, и дочки соответственно. Что ж я спорить буду? Вносить лишний раздрай? Нет! Всё равно я служу, я не помешаю. Так что семья — такая, да. На Пасху — куличи, на Рождество… там своё что-то. И ладно. Иногда мне Анншка говорит: надо в педагогических целях, чисто при входе постоять. Ну, и постою. Девочек мне зачем путать? Подрастут — сами себе всё порешают.

— Крест носите?

— Ну, ношу. А к чему мне, спрашивается, Анншку тревожить? У неё и без моего нервов хватает. Вот она свято убеждена, что крест от всего защищает. И мама тоже. А жена у меня, вообще-то, аспирантуру закончила, совсем не глупая! Но верит. А мне чего, сложно надеть, что ли, для её же спокойствия? И опять же, дочки. Это как? Мамка одно говорит, папка другое. Нехорошо. Да, от жука меня как-то не особо защитило, но и что? Вот такой у моих «обезбол для народа». Что ж, ссориться теперь? Я привык, мне и не мешает совсем. Я в воспитание не лезу и педагогически концепциям не противоречу! Верите, что всё это религиозное от бластера защитит — верьте. По таким вещам скандалить — не по-мужски. Ну, освятили квартиру — мне с того что? Я не чёрт и не домовой, оттудова не побегу. Ну, стоят у Анны иконы. А у меня на полке!.. И полки нет. И не надо! Друг друга не смущаем, девчонок наших не путаем. Где требуется, я завсегда подыграю. Тем более, что и правильного полно: традиционные ценности, общечеловеческие. В культуру вклад. И потом, вдруг что-то в этом во всём и вправду есть?

— Угу, замечательно! Духовными практиками занимались?

— Да нет, наверное. Ну, Сирес-Хаш там медитировали…, но я так и не понял, чего там…

— Прекрасно. Прибегали когда-либо к помощи колдунов, экстрасенсов? Может быть, участвовали в спиритических сеансах или гадали, даже в шутку?

— Нет.

— Фобиями страдаете?

— Нет, это уж совсем!

— Как проходило ваше детство?

— В деревне, — в приятном стеснении потупился Гаврила.

— Нижний Воргол? — уточнила Гостья. Куратор кивнул.

— Чего боялись в детстве?

— Ничего не боялся. Боялся только, что Стёпка пропадёт. Брат мой младший. Один раз он, малой, чуть с обрыва не ухнул. Это по моему недосмотру. А так, ну… я в детстве однажды чуть не утонул. Полез в воду без старших. Тоже страшно! И ничего, пронесло, слава Богу. Откачали. Не вспомню, чего б я боялся…

— Опишите своё детство краткой фразой, буквально парой слов.

— Счастливый я… — засмеялся и вдруг прибавил: — Счастливым родился, счастливым и помру!

Прибавил и стушевался.

— Вас посещали мысли о суициде? — холодно спросила Гостья.

— Да, — резко помертвел Гаврила Степанович. — Но не по моему желанию, а по обстоятельствам. Я такого совсем не хочу. Не дай Бог! Дорогов, считай, спас. Остановил. Успел.

Психиатр, зафиксировав, бегло окинула его своим хитрым взглядом, резюмировала:

— Что ж, давайте подведём итог. Полагаю, я могу сказать, что с вами происходит. Вы готовы услышать?

Куратор почувствовал, как снова к спине подступает холод, выпрямился, насупился, вздохнул.

— Да.

Гостья выдержала паузу и с расстановкой произнесла:

— Ваше здоровье в полном порядке. Как служащий ФААЯНС, могу констатировать, что события, произошедшие на космодроме, реальны и объективны. Сегодняшний сон — попытка создать нестабильную систему, втянуть вас в искажение и сделать кормовой базой для «тени», которую вы заметили. Это ненастоящий сон, не ваше сновидение, это проекция, ловушка. Думаю, сейчас нам лучше прерваться. Вы хотите отдохнуть?

— Нет-нет, я не устал! — стиснул зубы Воргольский. — Если можно, лучше продолжим!

— Хорошо. Не беспокойтесь! Сейчас вы в безопасности. Приготовьтесь слушать: я постараюсь объяснить всё, что смогу.

Глава III. О «просящих»

Гостья приступила к рассказу:

— Как вы знаете, Гаврила, почти у любого человека можно обнаружить симптомы, схожие с симптомами психических и невротических расстройств. Если бы вас принимал психиатр, не посвящённый в деятельность и структуру ФААЯНС-а, он, вероятно, оказался бы в замешательстве. Возможно, пришёл бы к выводу, что вы страдаете неврозом и ночными кошмарами. Возможно, диагностировал бы депрессию. Но я ничего подобного не наблюдаю. И вы с таким заключением не согласились бы. То, что вы видели, — попытка вторгнуться в душу человека. В Фонде это классифицируют как «психическое насилие». Здесь не банальное вмешательство телепата в разум, а стремление внешних сил нанести урон личности.

— И как это возможно?

— До конца не известно. Однако мы знаем, кто является отправной точкой безумия. Обратимся, для иллюстративности, к классической психиатрии. Вам приходилось видеть картины, тексты, цифровые материалы, созданные психически больными людьми?

— Конечно! Информвойска часто с таким сталкиваются!

— Отлично. Что скажете вы об этих рисунках? В чем их особенность?

— Если одним словом, то — пугающие.

— Как вы — в самую суть! — улыбнулась Гостья. — Да, всё верно. Тёмные или яркие, скудные или переполненные образами, с непонятной символикой или орнаментами — они почти всегда агрессивны и всегда вызывают чувство страха. Почему? Не только из-за образов или «неумения» рисовать. Наш мозг пытается считать образ, не может и расценивает его, как негативный, враждебный. Особенно чётко это можно увидеть по работам пациентов с шизофренией. Здоровые люди с развитым воображением, так сказать, генерируют образы и вкладывают в них смысл. Нездоровые, соответственно, могут сгенерировать образ или увидеть галлюцинацию, но не наделяют их смыслом, кроме ощущения ужаса, хаоса и, в итоге, собственного бессилия. Засекреченный Фонд, с которым вы имеете дело, беспрерывно функционирует с 1922 года. Именно с конца XIX — начала ХХ века на планете Земля стали происходить неопознанные явления, действовать агрессивные аномалии. Связано это с ростом городов, научно-техническим прогрессом, цифровизацией, глобализацией и прочими факторами. Грубо говоря, человечество стало жить не в той среде, которая предназначена ему биологически. Отсюда всплеск неврозов, дебютов психических заболеваний, депрессий. Однако этот процесс объективно необратим для землян — просто ещё один новый вызов, как изобретение колеса около пяти тысяч лет до нашей эры. Через два столетия человечество, в целом, адаптировалось. Но всё-таки исторический экскурс — не проблематика ФААЯНС-а. Крайне интересным кажется рост агрессии, искажающий духовную сферу человека. Конечно, люди всегда были не очень доброжелательны друг к другу, но беда в том, что они стали более равнодушны, а это хуже жестокости. Некоторые цивилизации, сегодня не существующие, совершали ошибку: поощряли насилие или не препятствовали ему. На вступлении человечества в цифровую эру очень плохо сказалась агония очень существенной, мировой цивилизации. Античеловеческие концепции, которая она продуцировала, умирая, — это трупный яд. Вы госбезопасник и однозначно знакомы с данными, которые я приведу. Хотите чистого безумия? Август 1945 года, город Нагасаки — девочка-подросток Чиеко Рю стоит рядом с обугленными останками своей матери. Май 1957 года, город Лас-Вегас — танцовщица казино Ли Мерлин становится победительницей титула «Мисс Атомная бомба». Чиеко Рю двадцать восемь лет. Нет, это не просто «порицаемо». Это один из многочисленных, верных шагов к сумасшествию. Это риск массовой утраты личности и превращению в животную массу. Риск обесчеловечивания. Это опасно, это яд, это убивает. И даёт допуск внешним силам в уязвимую душу. Вы прекрасно знаете переломный век и его события. Их слишком много, чтобы перечислять. Скажу только одно: именно на этом стыке обнаружился всплеск как объективных психических заболеваний, так и духовного безумия. Простой пример: не все серийные убийцы и маньяки — больны. Что же их толкает на преступление? Все причины сводятся к общему знаменателю: человек сделал свой нравственный выбор. Кроме того, простые люди начинают развлекаться ужасами и насилием. Я говорю не о появлении Интернета и «цифрового Колизея», а о конце XIX века. С этого времени некоторые книги, фильмы, картины посвящаются тематике ужаса, хаоса и безумия. Возникают новые жанры. При этом авторы произведений не стремятся найти выход, спастись. Напротив, они подчёркивают, что выхода нет, а зло, даже если будет побеждено, вернётся через двадцать семь, сто десять, тысячу лет, — но спастись от него невозможно. И вводят в заблуждение, совершают ошибку, полагая, что оно обладает творческой силой. Здесь мы видим много вариантов: кто-то банально зарабатывал на том, что хорошо продаётся; кто-то страдал психическим заболеванием… впрочем, не буду путать вас терминологией… А кто-то — оказался под воздействием враждебных внешних сил, добровольно принял их мысли за свои и, фактически, стал инструментом.

— Гостья, и к чему же вы клоните? Что есть какие-то инопланетяне, влияющие на разум человека? Разве это не признак… да той же паранойи?

— Именно, — кивнула врач. — Поэтому долгое время всех, у кого наблюдались определённые симптомы, стригли под одну гребёнку. Но ФААЯНС занимался изучением проблемы дополнительно. До первого контакта с внеземной цивилизацией сотрудники многого не могли объяснить. Они фиксировали реальные случаи аномальных явлений, разрабатывали правила поведения, но шли по этому пути вслепую. Неагрессивные аномалии не мешают жизнедеятельности человека, поэтому наше внимание сосредоточено на опасных. Но первый контакт дал новый опыт. Сразу предупрежу вас: подавляющее большинство людей никогда не попадает под влияние. Люди, страдающие психическими заболеваниями и расстройствами, не обязательно находятся под влиянием. Чаще всего — совсем не находятся. Они просто больны. Человек, находящийся под влиянием, может оставаться абсолютно нормальным. Человек, принявший безумие, всегда аморален. Неоценимый вклад в работу ФААЯНС-а внесли философы, историки, этнографы, богословы. Они обратили внимание специалистов на так называемые «духовные законы». Самый известный — «золотое правило нравственности», но есть и другие. Интересно то, что все эти законы изобретаются во всех цивилизациях, конечно, с поправками на местную культуру. Несоблюдение влечёт духовную и физическую гибель. Пример: общество каннибалов не развивается, останавливается обычно на первобытном уровне и может быть сравнительно легко уничтожено. Популяция сокращается, иммунитет падает, генофонд обедняется. Люди вокруг могут этого не понимать с научной точки зрения, но видят последствия на практике — так появляются разнообразные табу. Вот и эволюция: общество благодаря практике самоограничения развивается технически, но постепенно деградирует нравственно, стремясь вырваться из запретов, которые становятся менее актуальными. Когда табу начинают слепо отменять, автоматически появляются индульгенции на порок. Иногда просто открывают «окна Овертона», не думая, что за стеклом стоит враждебная сущность. Появляется потребность в новой морали — и поступает предложение: прыгнуть выше головы — вывести человека на сверхуровень, создать новую, аморальную «мораль», отличную от «устаревшей». Это попытка принять первородный хаос как естественную часть человека, а значит — шаг к безумию. Как рассуждают мыслители периода агонии? «Бездна враждебна — выйдем за рамки нравственности, чтобы свет в каждом из нас стал полноценной тьмой. Тогда можно не бояться Бездны, а слиться с ней в едином порыве первородного хаоса».

— Ну… разве обычный, нормальный человек может с этим согласиться?

— Может. Его развращают и порабощают. А те, кто не поддаётся, либо выживают и двигают человечество вперёд, либо сходят с ума и погибают.

— Но всё равно это процессы сугубо людские, инопланетяне тут при чём?

— Когда контакт с внеземными цивилизациями только устанавливался, исследователи были убеждены, что этика пришельцев будет кардинально отличаться от людской. Каково же было удивление, когда оказалось, что «духовные законы» едины для всех! Например, то же «золотое правило». Существа, совершенно отличные от нас, выработали их так же, как мы! Нет, разумеется, со «скидками» на индивидуальные особенности, но суть осталась неизменной. Напрашивается вывод: эти «законы» — канва бытия?

— Вроде как: «высшая любовь — двигатель прогресса»? — засмеялся Гаврила, впрочем, серьёзный.

— Вполне возможно, ведь они формируют стабильную систему, безопасную для разных форм разума из разных галактик. И здесь появляются те, кто искусственно создаёт нестабильные, небезопасные системы.

— Для чего? Чтоб сеять хаос?

— О нет, всё очень банально. Для собственного комфорта: паразитарного существования на разумных носителях с других планет.

— Гостья, извините, ради Бога, — смутился Воргольский. — Но что-то уж слишком похоже на… уфологию какую-то! В лучшем случае, на философское течение.

— Кстати, об уфологии! — засмеялась офицер. — ФААЯНС не занимается наукой! ФААЯНС занимается сбором данных и выработкой правил безопасности. А похищение людей инопланетянами…

— Ну да, этим никого не удивишь!

— Как и похищениями инопланетян — людьми! Обыкновенное преступление, всё строго по Уголовному кодексу! — повеселела, но тут же стала серьёзней. — Фонд не работает с похищениями. На данный момент наша функция: изучение особенностей взаимодействия одной расы — с остальными, а также борьба с искажениями и нестабильными системами, которые она намеренно создаёт; борьба с «психическим насилием».

— Это паразиты?

— Не совсем. Паразита можно устранить медицинскими средствами. Гаврила, вам знаком термин «беснование»?

— Ну… да. Вроде, по религиозным понятиям, когда в человека… чёрт вселяется?

— Именно, — выразительно прищурилась Гостья.

На несколько секунд зависло молчание. Товарищ куратор снова напрягся и вытянулся, оперевшись о колени. Психиатр внимательно наблюдала.

— Так! И что? — дёрнул бровью Воргольский.

— Не беспокойтесь: сейчас вы в безопасности! Многое в их поведении нам до сих пор неясно. Но кое-что известно: искажение материи и попытки манипулировать не только разумом, но и душой, личностью жертвы. Жертвами становятся и люди, и любые другие разумные существа.

— Это они, как бы, вселяются в тело? Черти, что ли?

— Нет, это не бесы, не духи и не нечистая сила. Это очередная раса инопланетян, ничем не превосходящая остальные. Разумеется, кроме ряда особых возможностей, которые уже упоминались. Обещая доступ к тайным знаниям, завязывают общение с потенциальной жертвой и, в случае успеха, полностью порабощают личность, делают её кормовой базой. Обычно человек, находящийся в длительной зависимости, не замечает опасности, считает контакт равноправным, а свой выбор — верным, пока не станет слишком поздно. Теперь Фонд может констатировать, что «духовные паразиты» очень долго пытались установить контакт с людьми, даже до нашей эры. Но эти попытки носили спорадический характер и, в большинстве случаев, ничем не заканчивались. Разве что гибелью носителя: сначала души, а потом и тела. Возможно, цифровизация и, однозначно, нравственная деградация масс привели к тому, что раса заинтересовалась землянами более серьёзно. За последние два года на планете наблюдалось до двадцати агрессивных аномальных явлений. Это превышает норму и может представлять значительную угрозу. Гаврила, хотите узнать больше о данной расе? Я спрашиваю потому, что любое упоминание может привлечь внимание агрессоров. Если не хотите, закончим беседу. Вероятность встречи с ними, на самом деле, невысока, но никогда не равна нулю. Взаимодействие с клу-клу вводит вас в зону риска.

Воргольскому стало муторно, он и впрямь призадумался.

— Ну…, а что делать? Давайте, ну… поподробнее, что ли.

— Вы уверены? — уточнила.

— Да! Да, я уверен, — собрался куратор.

— В таком случае, слушайте внимательно. Полученную информацию постарайтесь запомнить, не фиксируйте ни на одном из известных носителей. При крайней необходимости можете записать на бумаге. Повторюсь: любое упоминание может привлечь и спровоцировать.

Гостья ненадолго смолкла, поджала губу; на лбу заломились морщинки. Она напряжённо думала, собиралась с силами. Гаврила почувствовал, что психиатр рискует и совершенно осознанно. Даже дышать захотелось потише.

— Итак. Данная раса изучена мало. Совершенно неясной остаётся их физиология. Фонд ни разу не получал мёртвого тела пришельца, чтобы прояснить эти моменты. «Альма-матер» — планета — до сих пор не обнаружена. Что можно сказать? Потерпевшие отзываются об их правилах морали, как об абсолютно не-человеческих, чуждых любым принятым принципам. Они аморальны. До такой степени, что прочими известными расами порицаются. Официального самоназвания нет. Единственные относительно неизменные ориентиры — это «Великая раса», «Высшая раса», а также: перворождённая, священная, великолепная, могущественная, истинная, избранная и так далее. Ну, вы понимаете. Ещё именуют себя «приснорасой». Все самоназвания на их языке — не более, чем «псевдонимы». Для введения в заблуждение могут использовать следующие словесные конструкции… Как правило, напоминают междометия. Примечательно, что это случайный набор букв, которые ничего не значат, просто «абракадабра». Среди слогов встречались: го, гхал, ми, хтеп, йот, йид, тэрк, кхъял, йог, сирр, эб, нэг, тар, руг, гин, шиб и другие. Могут использовать комбинации, например, через дефис или апостроф. Актуальный «псевдоним»: Шуц-Хар’Къяд. Предпочитают молчать, но могут запоминать и имитировать голоса разумных существ. Обладают уникальным слухом, предположительно, эхо- и термолокацией. Внешне представляют собой высокую фигуру, от трёх до пяти метров в высоту. «Конус»-основание, скорее всего, является ногой, покрыт плотным хитиновым панцирем. Нога сужается кверху и переходит в торакс — «торс», который кажется антропоморфным, но по строению и функциям, вероятно, ближе к груди насекомого. Существо имеет две пары рук, внешне напоминающих человеческие. Верхняя пара, более длинная, крепится через плечевой сустав по аналогии с человеческими. Сустав нижней пары находится, визуально, в районе рёбер. Нижние руки немного короче. Кисти лишены пальцев, и ладонь всегда сложена «лодочкой». Отсюда неофициальное название: «просящие». Однако пришельцы могут вычленить или развить из кисти пальцы, щупальца, коготки при необходимости. Как они это делают — нам пока не известно. Всю «конструкцию» венчает голова на крепкой шее. Шея обычно втянута в плечи и напоминает человеческую, но является сегментированной и может вытягиваться в высоту до десяти метров. Обладает уникальной пластичностью: гибкость позволяет совершать движения, сравнимые со змеиными. Строение головы походит на человеческое. Внешние признаки — наличие или отсутствие ушей, волос, лица — не изучены. Лицо всегда надёжно скрыто под маской без прорезей. Маска жёстко закреплена от подбородка до темени. Задняя часть головы и шеи, а также уши, если имеются, скрыты платком из прочной, тяжёлой материи, спускающимся до плеч. Все сегменты тела имеют иссиня-чёрный окрас. Межсегментная мембрана обычно синего, чёрного или фиолетового оттенков. Вероятно, возможны и другие цвета. Существа статичны, передвигаются не очень быстро. Максимальная скорость — пять-шесть километров в час. Тем не менее, представляют значительную угрозу из-за физической силы и аномальных способностей. Основная — создание психических ловушек и проекций, в которые попадает потенциальная жертва. Шуц-Хар’Къяд искажают материю и создают копию реальности, но ошибаются в нюансах. Например, вода в ирреальности может быть жидкой на вид, но густой, плотной или даже твёрдой на ощупь. Бетонные стены могут оказаться мягкими и эластичными. Стекло может по консистенции напоминать слизь и не отражать объекты, или уродовать при отражении. Но представители расы стараются создать копию точной и избегают таких нестыковок. Воспроизвести в полной мере они не могут лишь органику. Люди, животные, растения и остальные получаются в их версии слишком не похожими на настоящих, их достаточно легко отличить. Иногда происходит смешение образов людей с животными и предметами. Такие галлюцинации возможны в двух случаях: после длительного личного взаимодействия с расой либо в фазе глубокого сна. Агрессоры стараются не попадать в фазу быстрого сна, поскольку жертва может проснуться и освободиться автоматически, а также запомнит сновидение. Вторжение в сон заканчивается двумя вариантами: либо душа жертвы попадает в плен, а тело поражается токсином и погибает, либо человек успешно проходит устроенное ему испытание и просыпается. Конечно, далеко не все люди, умершие во сне, имели дело с расой! Возможны и другие варианты вторжения с помощью классических галлюцинаций и использований животных с «безумной планеты». Таких, как клу-клу. Есть теория, что пришельцы могут влиять на работу электроники и вмешиваться в неё, но это пока лишь гипотеза. Примечательно, что инопланетяне довольно подробно изучили болезненные образы, чтобы воссоздавать в ловушках именно их.

— Угу, благо книжек и фильмов с играми таких наклепали выше крыши, — буркнул Гаврила.

— Кстати, забавный факт: «просящие» не понимают аббревиатур, не считывают их и считают пустым набором символов. Поэтому их искажение можно заметить, в том числе, по бессмысленным сочетаниям букв и знаков. И, кстати, вот причина, почему с 1930-х годов в нашей стране аббревиатуры набрали популярность, а человечество постепенно перешло на пресловутый «новояз».

— Маскируемся? — усмехнулся. Психиатр утвердительно опустила веки. — Ну, и какое от них спасенье?

— Техника безопасности существует, — тон куратору совсем не понравился, — но работает не всегда. Универсальных правил поведения нет. Но общие методы, конечно, выработаны. Вы можете никогда не встретиться с существом и никогда больше не увидеть ничего подобного во снах. Но риск есть риск. Каким образом «просящие» устанавливают контакт? Вы начинаете замечать нечто необъяснимое в своём быту. Отражение в зеркале задерживается на мгновение, вас мучают непрекращающиеся кошмары, кажется, что тень в углу обретает форму, не можете вспомнить кого-либо из знакомых, находите точные копии личных вещей, переживаете приступы иррациональной паники…, а помните детский страх, когда ночью подходишь к постели и кажется, что в ней спряталось нечто? Во-от, они прекрасно знают наши «неандертальские» страхи! И могут мимикрировать. Это начальная стадия. Затем, преимущественно в тёмное время суток, вы можете увидеть проекцию агрессора. Это его тень, отражение или полупрозрачный неосязаемый «призрак». Существо может показывать, что открыто для общения: манить жестами, помахать рукой, кивнуть и тому подобное. Никогда не отвечайте на приветствие! Любое движение в сторону объекта будет расценено как готовность к сотрудничеству! Вы должны сохранять спокойствие, игнорировать тень, не смотреть в её сторону, немедленно покинуть помещение, плотно закрыть двери или шлюз. Вернуться можно только через три часа. Если вы допустите ошибку, паразит запомнит вас и вернётся, но уже физически.

— Как скоро?

— В течение шести — сорока восьми часов.

— Принял.

— Если встречи избежать не удалось, правила поведения несколько усложняются. Существо появится либо в тёмное время суток, либо в плохо освещённом помещении, чаще всего в углу или у стены. Постарается остаться незамеченным. Сразу начнёт медленное выдвижение к вам. Не теряйте «просящего» из виду, но и не держите под пристальным взглядом. Это может его спровоцировать. Не допускайте паники и, по возможности, не шумите. Сразу же покиньте помещение и передвигайтесь быстрым шагом, но не бегите. Иначе прибудет подкрепление. Все двери, шлюзы блокируйте и тщательно баррикадируйте. Пока оно не видит вас и разрушает баррикаду, постарайтесь спрятаться. Как ни странно, надёжным укрытием могут стать и шкаф, и скафандр, и даже плотное одеяло. Любое замкнутое пространство с малой площадью. Цель агрессора — прикоснуться к телу жертвы. Прикосновение устанавливает контакт. Его не случится, если инопланетянин притронется к участку, защищённому одеждой или чем угодно другим.

— Да разве он шкаф не откроет?

— Нет.

— А «физическая сила»?

— Неизвестно, почему паразиты избегают наносить прямой урон жертве. Они странным образом воспринимают взаимодействие человека с предметами и опасаются убить сразу.

— Мол, я, по-ихнему, без шкафа умру?

— Ничего не могу сказать, — развела руками Гостья. — Возможно, считают, что вы слились с предметом! Такие ошибки часто встречаются в ложных проекциях. Тогда всё логично: снять одеяло расценивается, как сорвать кожу.

— М-да, интересно.

— Именно. Поэтому не покидайте укрытие до тех пор, пока существо не успокоится, не переключится на что-либо другое или не исчезнет.

— А как я узнаю, что оно исчезло?

— Передвижение сопровождается липким, хлюпающим звуком, как будто кто-то шлёпает мелкими шажками по грязи или идёт мокрыми босыми ногами. Пришелец источает тонкий, но неприятный аромат, напоминающий запах серы или перегоревшей спички. Когда он исчезнет, вы почувствуете.

— Вас понял.

— Да, и главное! — спохватилась вдруг Гостья. — Молчите! В присутствии паразита не произносите ни слова, ни звука! Старайтесь даже не вздыхать! Он запомнит ваш голос и использует против вас или ваших товарищей. Более того — риск контакта моментально возрастёт! Он услышит, что вы используете средство общения! Поэтому я, кстати, спросила, не материтесь ли вы, — и засмеялась.

— А что такого? — улыбнулся Гаврила.

— Ну, мат — это всегда короткий, лаконичный звук или фраза. Всегда «экспрессивно окрашенный». Во всех языках, что естественно, ведь человек выражает эмоцию. Это настоящий подарок — и голос, и эмоция, и речь! Они всё вычленят. А ещё Шуц-Хар’Къяд сами общаются короткими, лаконичными фразами.

— Так они, что, матерщинники, что ли? — почти смутился Воргольский, а офицер развеселилась ещё сильнее.

— Конечно, нет! Просто такова структура их языка. Мы его ещё не расшифровали, но любым коротким словом вы можете что-то сболтнуть! Неловко выйдет, правда? И вообще, чем больше отдачи от вас, тем активнее становится атакующий. Знаю, от экспрессии бывает трудно сдержаться, особенно, когда они всплывают прямо за спиной, но уж возьмите себя в руки! Живее будете. Да, и ещё! Не стойте перед ними с открытым ртом. Они могут воспринять это как приглашение.

— Понятно, — почти ничего не понял Гаврила.

— Исключите любые оккультные или экстрасенсорные практики! — продолжала Гостья. — Если ваши знакомые, сотрудники этим занимаются — запретите им и проконтролируйте! Пускай даже никто не придаёт этим сеансам особого значения и воспринимает как баловство — помните: с вами могут установить контакт, а вы этого не хотите. Старайтесь как можно меньше оставаться в одиночестве. Будьте в окружении людей. Сколько коллег с вами в экспедиции?

— Кхм, — Гаврила сосредоточился, как бы подсчитывая, облизнул губы и ответил: — Один.

— О-о… Ну, конечно, это… не слишком много, но… лучше, чем никого! Правда, в маленьком коллективе вы…

— …просто подвергаю товарища опасности, — Воргольский скептически скрестил руки.

— Можно и так сказать, но компания всё равно предпочтительней. Будьте рядом друг с другом, в шаговой доступности, не оставайтесь надолго в изоляции. Паразиты предпочитают охоту «тет-а-тет»: в одиночку на одиноких жертв. Если встреча с тенью произошла, Фонд рекомендует группе риска даже ночевать в одном помещении.

— Рассказать Юре о пришельцах? — вздохнул куратор.

— Нет-нет! Не делитесь информацией напрямую, не распространяйте — вы привлечёте внимание. Предупредите товарища косвенно: можете ссылаться на распоряжение свыше и сказать, что не знаете подробностей.

— Понял.

— Контакта с расой избегайте любой ценой! Все действительно опасные галлюцинации, искажения реальности, вторжение в сны — начинаются с прикосновения! От выживших и прошедших реабилитацию сотрудников Фонд знает: притрагиваясь к телу человека, сущности вгоняют весь организм в сильнейший стресс. Активируется острая реакция. Этот процесс запускается очень быстро, человек ничего не успевает осознать, не способен принять решение, не может действовать, не в состоянии даже прекратить контакт. Здесь имеют место как паника, доведённая до абсурда, так и физическая боль — её сравнивали с ударом электротока. Может начаться истерика. В семидесяти двух процентах случаев проявляются физиологические симптомы: боль во всём теле, неукротимая рвота, в том числе кровью, и… некоторые другие. Возможна потеря сознания. Имейте в виду, что стресс «искусственный», спровоцированный. Не совсем понятно почему, но организм от него не погибает и не повреждается физически. Возможно, просто крайняя степень психогенной реакции. Реальных травм пришельцы ещё никогда не наносили. К сожалению, я не могу сказать — и никто не может, — какими будут краткосрочные последствия контакта у отдельного человека. Можно отделаться истерикой, а можно… ну, вы меня поняли. Кстати, некоторые потерпевшие сообщали, что испытывали ощущение… экстаза. Однако по-прежнему смешанное с острой болью. Контакт никогда не бывал положительным, приятным. В восьмидесяти семи процентах случаев пришельцы похищали тех, к кому прикасались. Некоторые по неясным причинам похищены не были. У них наблюдались те же симптомы, в течение месяца-двух сходившие на нет. Интеллект сохранялся, общение с окружающими, в целом, не менялось, но среди особенностей — тревожное возбуждение и стремление повторить контакт. Притронуться ещё раз. Был случай, когда сотрудника Фонда, почти полностью реабилитированного, снова посетил «просящий», и сотрудник, прекрасно разбираясь в последствиях, прикоснулся к нему сам. И исчез вместе с существом. Какая-то страсть, мания… Одержимость.

Гаврила слушал, уныло насупившись. Наконец, вздохнул и спросил:

— А при них — при встрече, то есть, — молиться можно? Ну, не вслух, конечно, а так, про себя… своими словами. Нет, я, конечно, во всё такое не то, чтобы верю, но — чего не сделаешь в состоянии аффекта?

— Вы знаете, — опустила ресницы Гостья. — Не могу дать однозначного ответа. Молитва — это довольно серьёзно. Даже «своими словами». Молитва — не заклинание. Поэтому… действуйте на своё усмотрение. В некоторых случаях — в таких — пришельцы исчезали, даже не пытаясь приблизиться. В других — это провоцировало агрессию. Они становились опаснее. Ничего не могу порекомендовать.

— Хорошо, спасибо! — кивнул.

— Какие будут вопросы?

— Вопросов нет.

— Замечательно! В таком случае, товарищ Воргольский, беседу можно завершить. Благодарю за сотрудничество! Берегите себя, своих товарищей и близких!

Гостья и куратор поднялись, пожали друг другу руки. Офицер Фонда бросила лукавый взгляд вверх — и разблокировала шлюзы. Через полминуты к ним вошла Спивакова.

— Всё, Ириша! — улыбнулась живо и мягко. — Можем прекращать эту инквизицию и отпускать Гаврилу Степановича на все четыре стороны, — обернулась к госбезопаснику. — Думаю, коллега вас уже обыскался. В случае чего-то внештатного, я пробуду на Саламандре ещё пять дней. Обращайтесь, если понадоблюсь.

Распрощавшись по своему обычаю обходительно, Гостья ушла так же легко и внезапно, как появилась. Гаврила потёр лоб.

— Случилось чё? — поинтересовалась генерал.

— Э! — отмахнулся только. — У меня мозги плавятся. Устал. Если я тебе не нужен, — Ирка, я пойду!

— Погоди! — придержала локотком. — Давай я вам с космонавтом презент оформлю! Пошли!

Биться с энтузиазмом Спиваковой было бесполезно и небезопасно. Подавив раздражение и смирившись дозела́, Гаврила последовал за ней.

Глава IV. Отечественный андроид

Вышли на проспект Мира, дошли до угла и свернули в большой красивый отсек, украшенный плакатами «Слава робототехникам!», «Искины всех стран — против эксплуатации!», «Не слуга и не раб — а товарищ, наставник, брат!», «Природный интеллект — хорошо, а с искином — лучше!» и так далее.

Одним словом, оказались в павильоне с роботами. Павильоном его называли потому, что магазин или, тем более, маркет ассоциировался у ревнителей благочестия едва ли не с невольничьим рынком. «Роботорговля», «киберкрепостное право» и другие меткие фразочки сыпались на отрасль из рога критического изобилия. Робопром всецело находился в руках государства. Чьё-либо вмешательство в искусственный разум страны считалось неуместным, и из частного сектора поступали только отдельные детали и материалы для создания андроидов. Конечно, было не обойтись и без международного сотрудничества. Почти все линейки направлялись в дружественные страны и пользовались большой популярностью. В последнее время вернулись к экспериментальной модели антропоморфных роботов. Эволюция кибергуманоидов оказалась долгой и тернистой. Так, в ХХ веке полагали, что они просто обязаны напоминать человека. Когда дело плотно подошло к практике, от этой идеи отказались. Сначала всё-таки производили, но скоро поняли: дорого и бестолково. Да и экономическую нестабильность никто не отменял. Изготовлять стали модели, непохожие на создателей. В лучшем случае, с человеком их сближало наличие «лица»: эмодзи или пиксельной рожицы на табле. Но пик экономического кризиса миновал, дипломатические отношения наладились — и появилась свежая мысль: возобновить создание андроидов. Как ни крути, человеку удобнее общаться с «человеком»: именно себеподобного он воспринимает, как равноправное существо. А с развитием искусственных личностей этот вопрос становился всё актуальнее. Конечно, обычные ботики никуда не делись, ведь пылесос, «повар» и администратор в особенной внешности не нуждаются. Настроилось производство универсальных помощников, компаньонов-гуманоидов. Этических вопросов накопилось целое море: например, иностранные корпорации продавали свои творения и на космические корабли, и в армию, и в бордели. Отечественная юриспруденция продолжала придерживаться классических законов робототехники и выработала свои собственные — с опорой на ценные указания госии Мэлс. Для роботов любого вида эксплуатация не по назначению была приравнена к нарушению прав, а жестокое обращение и побуждение к асоциальному поведению карались вплоть до уголовной ответственности. Кроме того, у каждого искина стоял режим самоцензуры, а в случае преднамеренного повреждения человеком он без предупреждения автоматически обращался в службу поддержки и защиты прав представителей искусственного интеллекта. Поэтому насилие над ними упорно сводилось к минимуму. Да и воспитательные беседы с ликбезами, обязательные к посещению, проводились среди населения постоянно. В каждом школьном классе висел хотя бы один плакат «О дружбе двух интеллектов». На баннерах можно было встретить композицию «Сегодня дурной пример — завтра катастрофа», изображавшую распущенную компанию, робота, наблюдающего за ними, и пылающий город по мотивам Форт-Ройта. Но, наверное, самым востребованным оказался плакат «Кибермаугли — беда эпохи». На нём изображалась «лента времени» с отмеченными веками и фигурами матерей: Исида с младенцем Гором на коленях, Сикстинская Мадонна Рафаэля, Петроградская Мадонна Петрова-Водкина, ещё несколько образов, в том числе из Новейшего времени, — и два робота, ограждающие детей от нерадивых родителей. Дрон держал в лапках младенца, а к груди биоробота прижималась девочка младшего школьного возраста. Действительно, детей, воспитанных домашними «помощниками», становилось больше и больше с каждым годом. Тревогу забили давно, но приступили к активной социализации «кибермаугли» только двадцать лет назад, когда проблема встала в полный рост.

Словом, развитие искинов обошлось не без сложностей. Особенно всех пугал Форт-Ройт — после инцидента иностранные производители урезали своим созданиям доступ к «суперфункционалу». Но не до конца: надо же получать деньги за подписку! Если ваш робот умеет рисовать — почему бы вам не заплатить за это? Зарубежная общественность — пять октиллионеров и их СМИ — потребовала так же сократить возможности роботов Межсоюза, ограничить доступ к саморазвитию и формированию искусственной личности. Вопрос конкуренции не давал покоя, а кроме того у наших моделей проявилось ужасающее упущение: из чего сделать доходную статью, если суперфункционал встроен ещё на заводе? Предлагали ввести за дополнительную плату категорию «умений для совершеннолетних». К счастью, это дело забраковали на корню. Набор действий не урезали и сомнительную «подписку» не ввели.

В отличие от зарубежных порядков, купля-продажа искусственной личности у нас запрещалась, и это правило соблюдалось строго. Можно было приобрести бытового умного робота, но никак не «разумного». Андроида обычно получали в награду от предприятия, государства, муниципальных властей, за заслуги перед Отечеством, по выслуге лет и так далее. Учителя и медики за особые достижения и профессиональные подвиги также могли получить помощника. Вместе с таким презентом выделялись льготы на электроэнергию и талоны для получения аккумуляторов. Был ещё один вариант: купить составляющие в магазине и собрать робота самостоятельно. Но пользовались им редко из-за сложности и большой мороки: только для того, чтобы приступить к работе, требовалось пройти огромное количество инстанций.

Львиная доля «разумных» производилась на УРЗ-е: Ульяновском робозаводе. Их Гаврила Степанович и увидел внутри павильона, в музее робототехники. Тут находились андроиды «Работница», НК-05, УМК-78, «Колхозник», ТА-16 «Танюша», Мобот «Луч» и другие. Были и иностранные: «Пиньинь», «Сяо», Цин-53, «Цилинь», «Якша», «Сундар», Джа-96, «Гуард», ДЭФ-88, «Глориус»…

Но венцом творения отечественной — и мировой — инженерной мысли по праву считалась линейка биороботов «Вектор». Она получила широкое распространение в разных сферах деятельности, её представители закрепились в быту ещё с первого поколения: теперь поколений насчитывалось три.

Истории создания и развития всех ступеней «Вектора» в здешнем музее отводился отдельный зал. Воргольский остановился у витрины с устаревшей моделью и вздохнул ностальгически:

— Ир, у тебя был такой?

— Да ты что! Их уже лет пятьдесят как не делают.

— А у деда моего был! В части подарили, перед пенсией. Очень добрый робот… человечный. Я ребёнком приезжал на каникулы, творил всякое. Ещё и брата, малого, подначивал! А «Вектор» всегда покрывал… У нас его Андреем звали. Ну, в итоге сломался, конечно. Чинили-чинили, но, видно, пришло его времечко.

— А сколько проработал?

— Хм, лет пятнадцать-двадцать, не меньше.

— Да, при должном уходе столько и служили. Хороший, правда?

— Угу, как будто с детской откопал.

— Кукла!

— Почему «кукла»? Человек! Личность!

«Вектор» первого поколения — тот самый, любимый, подзабытый, «из детской» — стоял за стеклом с застывшей улыбкой на побелевших губах. Костюм-обшивка, когда-то серебристый, теперь потемнел. На кистях рук, шее, лице обшивкой служил синтез полимеров и живой кожи, выведенной в лабораторных условиях. Собственно кожа, язык и волосы составляли биологический компонент робота. Теперь кожа поблекла, светлые волосы с чёлкой выцвели и утратили гладкость, камеры в ясных глазах не работали — но он не казался «мёртвым»: разве что немного грустным. На образ работала добрая память, которую он оставил в сердцах миллионов детей Земли, видевших его в домах, школах, больницах, институтах, на улицах. Ни один совестливый человек не смог бы посмеяться над потускневшим старым другом.

Умные, эмпатичные, красивые, чуткие, творческие, не чуждые юмора и саморазвития — «Векторы» не могли остаться в прошлом из-за очередного нелепого кризиса. Следующие полвека не хватало средств, сменилась мода, от андроидов отказались — и появилось второе поколение: рободроны. Летающие и лёгкие, с пиксельными мордочками, они оказались действительно универсальными и до сих пор добросовестно жужжали в школьных, больничных, университетских и иных коридорах. Их знали и в семьях. Ботики обладали теми же качествами и от предыдущей версии отличались высокой мобильностью. Считались полноценными искусственными личностями, но не имели биосоставляющей. Как ни странно, выяснилось, что приблизиться к пониманию людей гораздо проще андроиду, чем миниботу. Связывали это с устройством «организма» по человеческому образу и подобию. Как только появилась относительная стабильность, а ресурсы освоили, подросло поколение землян, марсиан и лунатов, вынесших из детства образ первого «Вектора».

Родилось новейшее, третье поколение биоробота. Его создавали по мотивам классического, но с поправками на современность. Как и прежде, весь корпус за исключением головы, шеи и кистей рук был покрыт обшивкой в виде костюма. Новый костюм был эластичным и выглядел менее громоздким: не сковывал движения и давал возможность освоиться быстрее и легче. В научной среде шли дискуссии: чем же считать новую модель — биороботом или синтетиком? У классического «Вектора» под обшивкой скрывалась массивная металлическая конструкция, блок питания и всевозможные датчики. У «Вектора» третьего поколения всё это, несомненно, было, но размеры «начинки» стали значительно меньше и позволили доработать визуальный облик. Каркас крепких искусственных мышц с точностью имитировал тело человека, защищал электронику и придавал живости роботу. Фигуру нового «Вектора» моделировали по мотивам скульптур Античности и Возрождения. Это была серьёзная художественная задача: слепки для каждого мышечного звена прорабатывались с опорой на статуи «Бросающий диск», «Аполлон Бельведерский», «Давид» Микеланджело. Чтобы он выглядел как можно правдоподобнее, задействовали скульптурные экспонаты Эрмитажа, Третьяковской галереи, Русского и Космического музеев. Но синтетом в чистом виде «Вектор» не являлся: волосы, кожу, ногти, язык и склеры глаз по традиции вывели из клеток человека. У живого компонента были повышены качество и износостойкость. При должном уходе и отсутствии серьёзных повреждений «жизнь» биоробота продлилась до тридцати лет.

Воргольскому ещё не доводилось так близко видеть новую версию. Остановился перед витриной и несколько раз обошёл её, внимательно разглядывая. Новый «Вектор» был очень красив. Внешность робота приблизили к стандартам классицизма: тонкие, чистые черты лица, аккуратные губы, прямой нос, оперённые густыми ресницами голубые глаза. Кое-что менять не стали: лоб прикрывала чёлка, изящное лицо обрамляли волосы, выращенные под удлинённое каре. Волосы — по традиции светлые — стали гораздо качественней: пряди лоснились шёлком и мягко перекатывались при движении головы. В классической причёске «Вектора» увидели новое применение: теперь её можно было изменить и при желании перекрасить. А в некоторых семьях роботы даже носили пирсинг. Атлетическую конструкцию с шеи до пят облегал «костюм» — светло-серый, с металлическим отблеском, ярко игравшим на солнце серебристой титановой нитью. На левой груди темнел маленький экран, который отображал имя конкретного андроида. Искусные кисти с длинными пальцами сжимали перед глазами зрителя миниатюрный процессор — образец «мозга».

Недоброжелатели всегда критиковали в «Векторах» одинаковость, стандартизированность, даже неспособность выйти за рамки своей программы, «Мэлс». Но каждый, кто знакомился с биороботом, знал, что двух идентичных не бывает. Имелись и визуальные отличия: на коже иногда появлялись родимые пятна.

Если бы третье поколение полностью обшили соединением тканей, оно бы стало неотличимым от любого коренного землянина. В целях безопасности каждый носитель искина был обязан оставаться узнаваемым, маскировка под человека категорически воспрещалась. Поэтому костюм от каркаса не отделялся и довольно ярко блестел, ведь большинство людей одевались тускло, а прошивка корпуса сразу делала заметным.

— Вот это, прям скажу… расстарались! — довольно улыбнулся куратор. — Кукла!

— Ну почему «кукла»? — с гордостью подтрунила Спивакова. — Личность!

— Ну, это он ещё доказать должен! — солидно отрезал Гаврила. — Ему до первого поколения ещё работать над собой и работать!

— А у их «мозгов» соблюдена полная наследственность! — парировала генерал. — Он учитывает парадигму двух своих предков!

— А тем не менее! Какие о нём отзывы?

— Да отличные! Его, в основном, направили в науку, в космонавтику и в быт — пока везде прижился. Всё своё, родное! Правда, шибко умный, конечно, но, с другой стороны, чем плохо?

— Ну, первые в шахматы играли — прорыв!

— Да, а третьи уже музыку слушают и кругом всё анализируют! Интересные штуки.

— Ну а чё ты хочешь? Встроенный функционал!

— На нём, кстати, теперь ограничение, после Форт-Ройта.

— Какое?

— Ну, он сначала чисто на заводских настройках, а доступ ему человек даёт, при желании. Код на Госфункции приходит.

— И что?

— Да почти все — всё разрешают!

— Ну, не знаю. Я б не допускал. Кто его знает, чего там, в голове, делается…

— Это да, — Ирине страстно захотелось рассказать что-то увлекательное, но она сдержалась, приберегла новость и сменила тему: — Знаешь, первых только недавно до конца отозвали. Народ их чинил до последнего! Не хотели сдавать в пункты приёма, боялись, что на свалку отправят.

— Ну и?

— «Мозги» скопировали и вставили в новое поколение.

— Здорово! Представляешь, робот, который, допустим, ещё деда твоего ребёнком знал?

— Семейные ценности, Гаврил!

— А вот с этим я согласен — не выкидывать же!

— Ещё бы. Некоторым даже «тело» менять жалко. Говорят, мол, красивый-то он красивый, а тот душевнее!

— Ну, это уж чересчур! Они ж тоже не вечные, выходят из строя: небезопасно получается.

— Угу…

Спивакова надрывно искала подходящий момент для новости, а Гаврила это просёк и подвёл к разговору, сам не догадываясь, насколько удачно.

— А в армию их не поставляют?

— Нет, хотя идея была, ещё тогда! Но лучший боевой робот — это с ракетной установкой и на гусеницах. Конечно, «Вектора» — сильные ребята. У первых грузоподъёмность знаешь, сколько была?

— Килограмм сто?

— Не, Гаврюх, до трёхсот! В критической ситуации до пятисот, но тут риск повреждений сразу возрастал. Ну, дроны, конечно, больше восьмидесяти не поднимут.

— Да зачем им?

— И незачем. То ли дело — третья серия! В критической ситуации — до тонны.

— Да ну! Прям тонну подымут?

— Ну, так-то конечно не станут: зачем изнашиваться? Но если, к примеру, опасность для жизни-здоровья человека — за милую душу! А в быту до пятисот — спокойно. Правда тут и проблема. Первоначально, пока не адаптируются, они силу не очень рассчитывают, — терпенье Спиваковой кончилось, и она пошла на абордаж: — Ты про смерть Аркадьева в сам-деле ничего не слышал?

— Нет. Ну, он, вроде как… самоубился?

— Да, это официальная версия. Но там как вышло? Это ж тот самый Аркадьев, который хотел отжать робопром! Ну, не прокатило, слава Богу, всяко бывает. Но в жизни он тоже высокой культурой не то, чтобы отличался. …Выпивал. Жену бил. И так далее.

— Ну, как грится, в чужой серпентарий со своим уставом…

— Да! А у него сын, лет шести: из пробирки, все дела, да ещё и с синдромом «кибермаугли». Это сейчас стало ясно. Ребёнком занимался, соответственно, «Вектор» третьего поколения. То ещё экспериментальная модель была, до массового производства. «Вектор» пробыл с ребёнком несколько месяцев. Фактически, единственный, кто участвовал в воспитании. И в тот самый день, когда отжать робопром не получилось, гражданин Аркадьев вернулся домой в расстроенных чувствах и в глубоком алкогольном опьянении. Хотел по-доброму, по-семейному на супруге сорваться. И всё бы ничего, но в комнате в том моменте находились мальчик с биороботом. Аркадьев стал себя асоциально вести. Биоробот, согласно программе, имел неосторожность: попросил прекратить, ссылаясь как раз-таки на Аркадьева-младшего. Но ты же знаешь, Гаврюх, что «-ллионеры» разного рода — они многие неконтактные. Ну, гражданин Аркадьев выхватил бластер и, на свою беду, стал им угрожать… А вот в чём ещё дело! Первый выпуск «Векторов» был с хорошей обороной: прочный каркас, верные поведенческие реакции, даже готовность к бою, своеобразная. Но атаковать не могли и мобильностью особой не обладали. Поэтому, к сожалению, это живая мишень. Ну, не живая, но мишень. Но так же нельзя! Один биоробот стране обходится — будь здоров! Да и моральный аспект. А если теракт, не дай Бог? Медленно — это плохо. Ну, ботикам не так нужно было, а третьему поколению сделали боевой режим. Прочность — есть: титановая прошивка. План действий — есть. Переход в оборону — достигли. Значит, предупреждение: когда новенький «Вектор» видит оружие, но не в музее для красоты, а реально, и расценивает, как угрозу, что оно может быть применено, — у него активируется боевой режим. Включается энергосбережение, скорость и точность движений возрастает, реакция обостряется, грузоподъёмность увеличивается как раз до тонны. А вдруг щас завалы разгребать или террориста останавливать?

— Ну, всё, как у человека!

— Да, только с поправкой на то, что это робот. Конечно, мы — законопослушные: никого не убиваем. Просто обезвредить, сделать среду для остальных стабильной и безопасной. Так вот, к Аркадьевским баранам. Он бластером помахал. А рядом жена с ребёнком — мирные граждане. У «Вектора» режим запустился, но наш гений о том не знал. Ещё б он в робопроме разбирался! Ему андроид повторное предупреждение высказал. А знаешь, чего идиот этот по пьяни? Он «Вектору» в лицо шмальнул. Снёс полголовы. А ребёнок — «кибермаугли». Для него вообще роднее никого нет! Бросился защищать. Аркадьев замахнулся на малого рукояткой. И вот это «Вектор» расценил уже как угрозу. Нет, убивать он никого не стал: обезоружил Аркадьева, вынес из комнаты и спустил его с лестницы. Но из-за повреждения процессора кинетическую энергию чутка не рассчитал. Ну, у наших же традиция, чтоб мраморная лестница ступеней под сто. Вот их все Аркадьев хребтом и сосчитал. А внизу потом пол был скользкий, из каррарского мрамора, метров на пятнадцать. И кровь туда же — трение ослабляла. Ну, Аркадьев проехал по этой зале. Наследил. А там дальше — панорамное окно. Ну, Аркадьев вместе со стеклом и вылетел на улицу. Ну, как на улицу? У них же дворец! Вылетел на крышу первого этажа, а потом в бассейн. А «Вектор»-то с «Мэлс»! Он, кого надо, всех вызвал. Телохранители покойного Аркадьева возмутились. Решили дезинтегрировать биоробота. Ну, снова оружие, снова боевой режим. Но повреждения зачем? Двери заблочил, кислород чуть откачал, в бессознательном состоянии обезоружил. Вышел, заблокировал, вернул кислород. Ни капли крови! …Кроме Аркадьева. И, главное, неотложка приехала, как назло, к бассейну. А вода красная, не видно ничего. И «Вектор» им — ребёнка на руках несёт, пострадавшего! У мальчика там и царапины нет. Короче, Аркадьев не помер ещё. Но у него такая травма, что легче нового заделать, чем этого вытащить. Так что мы о нём уже как о покойнике! Эту биомодельку заморозили, отправили на обследование. А адвокат настаивает, чтоб андроида починили, подпрошили и вернули. Да и мальчик так требует. Сложно, Гаврюха, сложно… Но это я к чему? К тому, что при нём оружием сильно не маши. Особенно пока он «маленький» и неадаптированный.

— Жуть, — улыбнулся Воргольский.

— Жуть, — кивнула Спивакова. — Так что мы все в замешательстве.

— А что ж их с такими вопросами в производство пустили?

— А на это есть другая история! Форт-Ройт: пожары, токсичные газы, отравленная вода и тому подобное. Все гибнут. Но тут чей-то «Вектор», уже бесхозный, начинает выводить из опасной зоны детей и выносить раненых. Кругом орудует их искин, «Шогг». Наш его дурит, обходит и отключает от него около десятка — десятка, Гаврюха! — разных роботов: либо примитивных, либо тех, которые поддерживаются другими оперсистемами. И они вместе гуськом ходят трое суток туда-сюда, выносят-выводят остатки населения — под руководством «Вектора», как самого умного. Через несколько часов на условленное место начинают прилетать геликоптеры «Октэпуса», и эвакуируют выживших. Ботики продолжают партизанить против «Шогга», доставляют уцелевших и, в итоге, их тоже погружают на последний спасательский рейс. Но не всех. «Вектора» и ещё нескольких бросили, так как они не прошиваются «Октэпусом» и не принадлежат корпорации. Что с этой командой стало, никто не знает. Разрядились, или сломались, или андроиды «Шогга» окружили и разобрали на запчасти. А может, продолжают где-нить партизанить? Вот так. Форт-Ройтовский «Вектор» на связь до сих пор не вышел, да и не выйдет уже, наверное. Чисто по-человечески отблагодарили, — горько усмехнулась Ирина.

Гаврила неприятно осклабился.

— Но вот философы теперь думают, — продолжила генерал, — что это у него было? Действия по программе или выход за рамки и осознанный позитивный выбор? У «Векторов» поколенческая наследственность. Первой версии что-то такое тоже свойственно, имело место. Обычно присутствовала оборона человека вплоть до необратимых поломок. Но у ранних процессоры обнулялись, то есть робот «умирал» насовсем. И мы никогда не узнаем, что он там себе нарешал. А здесь — узнали бы, если бы «Октэпус» не скрысил и эвакуировал. Но как же ты его эвакуируешь, когда это конкурентское! И какая логика выходит: не эвакуировали — значит, не перешьёшь; не перешьёшь — значит, осознанный уже, личность; личность — значит, встал над программой. А если встал над программой, почему зарубился с Шоггом? Почему спас людей? Как дошёл до жизни такой? Это, что ж, в него та болванка всё заложила? Во-от — и гадайте, пожалуйста! Чёрт их знает, конечно, этих из «Октэпуса», но логическая цепочка у нас присутствует.

— Да-а, интересно, — повёл бровью куратор.

— Ну, я к чему тебе эти байки втираю? — оживилась Спивакова. — Возьми себе «Вектора» в помощь! Характеристику я тебе уже приготовила, глянь у себя в личном кабинете.

— Ирин Тольн, ты что! — растерялся Гаврила. — Зачем? Он ещё убьёт, не дай Бог!

— Ой, сплюнь! Это скорее вы друг друга изживёте, чем он вас! Бери — я слушать ничего не хочу! В хозяйстве всяк сгодится!

— Да Ирка!

— Бери-бери! Давай! Не тяни! Опасаетесь — доступ не давайте. А так-то они хорошие. Вон: все равны, как на подбор!

Спивакова приволокла Гаврилу из музейного отсека в павильон — и в глазах зарябило от десятков красивых, почти одинаковых «Векторов». Стройными рядами стояли они в зарядных кабинах, опустив на щёки длинные мягкие ресницы. Воргольский совсем растерялся.

— Да зачем оно нам надо? Это ж какая ответственность! Мы и без робота отлично справлялись!

— Ой, Гаврил, «ответственность»! Как будто ты его лупить собираешься! У вас что, реактор на корабле не потянет? Зарядить одну штучку?

— Потянет, конечно…

— Ну и всё! Бери, не морочь мне… голову!

Через час товарищ куратор и космонавт погрузили на борт челнока «спящего» андроида. Выдвигаться в обратный путь решили с наступлением сумерек, то есть примерно через час-полтора. Янин потащил госбезопасника в центральный парк имени Валентины Терешковой. Он, конечно, походил скорее на сквер с налётом приличия, но в здешних климатических условиях считался вполне серьёзным. Сквозь магриттовски разрозненные деревца просвечивала одна из главных достопримечательностей.

— Юра! — возопил куратор. — Как тебе не стыдно! Ты же человек науки!

Нет, это было не ночное заведение, — а храм святого Юрия Первопроходца. Человека, марсианина по происхождению, выдающегося космонавта, одного из ведущих капитанов галактики Млечный Путь и проповедника, умершего полвека назад. Великими чудотворениями от юности Юрий Берёзкин не отличался никогда. Зато отличился как руководитель Сопартмола в родном городе, а вопросами веры озаботился в возрасте тридцати лет, после продолжительного плена на планете инсектоидов. Впрочем, общение наладил даже с ними. Большинством мирных знакомств с внеземными, даже агрессивными, расами люди были обязаны именно ему. Берёзкин входил в плеяду покорителей космоса, установивших ряд первых контактов. Человечество никогда бы не покинуло границы галактики, если бы не прямая заслуга исследователей. Первая открывшаяся раса — Мастера — поделились с человечеством технологиями варп-двигателей и универсального топлива. После этого открытия буквально за полсотни лет освоение стартовало на сверхскоростях. Берёзкин был настоящим учёным и, как сказали Мастера, «образцовым человеком». Сам устанавливал контакты, отправлялся в рискованные экспедиции, не убил и даже не ранил ни одного инопланетянина. Надо отметить, что «миссионером» он не был: только близкие знакомые знали о религиозных взглядах Юрия. Но его личный пример и образ жизни привели к распространению ортодоксального христианства среди отдельных инопланетян, пожелавших вникнуть в идею. Когда знакомые пришельцы обращались к нему за духовными справками, Берёзкин смущался и разводил руками в крайнем недоумении. В лучшем случае бегло рекомендовал что-то из «философской литературы», извинялся и потом долго про себя волновался, что навязывается собратьям по разуму и вот-вот навредит. После смерти космонавта на канонизации настояли Мастера, хотя сами придерживались взглядов, близких к естественнонаучному космизму.

Янин, посещая сооружение культа, был ведом и сугубо личной целью. В детстве его крестили в честь этого святого, а Омский храм по праву считался произведением искусства. Снаружи крестово-купольная, знакомая взгляду, церковь казалось компактной, устремлённой ввысь, ослепительно белой, гранёной, с цветными изразцами. Бережная маковка, усыпанная звёздами, венчалась крестом и почти касалась бронированного стекла — «потолка» города.

Гаврила Степанович остался один. Палящее солнце служило дополнительным источником раздражения. Пару раз прошёлся по скверу, заломив за спиной руки. Он вызывал в себе неумолимый стыд за Юрино поведение. Белый песок на дорожках резал глаза и хрустел с интенсивностью сахара или снега. «Вот они — двигатели науки!» — терзался про себя Воргольский. — «Соискатели! Хоть бы сделал вид, что для общего развития! Чем он там сейчас занимается?!» Госбезопасник представил, как его космонавт ставит свечку, остановился, медленно зарычал и сжал переносицу пальцами. С надеждой бросился к часам в чипе: не пора ль в космопорт?.. Нет, время цедилось с неумолимой медлительностью. Куратор подумал, что любое другое ожидание не доставляло бы таких жутких мучений.

Пять минут истекли. Униженный и оскорблённый, изнывавший на жаре уже не менее шестисот секунд, Воргольский быстрым шагом направился вызволять Янина и отчаливать к планете. По мере приближения храм стал выше, и на паперти куратор даже остановился и обернулся: оценил. Ощущение было такое, будто поднимаешься на борт необычного космического корабля. Прикрыв за собой тяжёлую дверь, выдохнул: здесь, по сравнению с парком, стоял лёгкий морозец. Прихожан в будний день оказалось немного, служился молебен. Гаврила стушевался, почувствовал, что сейчас покраснеет, стиснул зубы, нахмурился и невозмутимо встал у стены. Уставился в пол, как ребёнок, которого обнаружили, но, вместо упрёка, покачали головой и оставили. Наконец, по старой памяти пообжился и из любопытства стал разглядывать фрески. Янин в поле зрения не появлялся. А фрески здесь были уникальные, напоминавшие палех, на тёмном фоне, и принадлежали кисти Алгеодра — близкого друга Берёзкина, капитана из Мастеров. До притвора, где ждал куратор, со стен смотрели первые космонавты: в оранжевых, белых скафандрах, с шлемами, озарёнными красной звездой — они стояли полукругом, мужчины и женщины, и их фигуры уходили в высоту. Над первопроходцами возвышался второй ряд героев, следом третий, пятый, десятый — и на недосягаемом своде точно растворялись в россыпи златоалых звёзд, окружавших цветной витраж, преломлявший свет Яркой. В круглом стекле изображалась туманность и выступающая из её глубин Десница, сложенная в благословении. Витраж был окольцован вязью: «И видел, и благословил».

Стало холоднее, пробрало даже. Пару минут Гаврила смотрел безотрывно, и хотелось ему во всю жизнь так стоять и видеть мираж пёстрых частиц, обильно рассеянных Дланью над каждым из покорителей. Умело его сердце понимать верно, правильно — и сомнения никакого тут быть не могло, ибо не было такой звезды, которую Свет не принял бы, не освятил, не преломил сквозь себя. И среди добрых начинаний не было такого, сквозь которое не прошла бы хоть одна капля Света, хоть бы некая часть её. И даже те из людей, кто хотел довольствоваться светом единственной пульсирующей звезды-сверхгиганта, всё равно не отрывались от исторического пути, никогда не покидали общего потока волн и фотонов, вброшенного Десницей. Их багряный сверхгигант тоже был частью туманности, и его яркие осколки сверкали на шлемах и скафандрах первопроходцев.

В свечной лавке скрипнул стул: бабушка, склонившаяся над бумажной книжечкой, бросила беглый взгляд на Воргольского. Он опомнился, закрыл рот, прекратил пялиться в потолок, снова нахмурился, произнёс объяснительное: «М-монументально!» и заглянул в притвор. Там тоже царила неописуемая красота: росписи на стенах изображали житие святого. Но весь духовный запал товарищ куратор израсходовал ещё за дверью. Теперь обнаружил лёгкое головокружение, ком в горле, а главное — отсутствие Янина, и ретировался на улицу.

На пути к челноку госбезопасник пересёкся со представителем духовенства, но внимания не обратил. Юра уже ждал на борту: сидел в кресле пилота, закинув ноги на соседнее, и листал инструкцию к «Вектору». Войдя, Гаврила заблокировал шлюз, спугнул подшефного, отряхнул сиденье и выдохнул: «Ну, поехали…» Пока космонавт налаживал автопилот, куратор уронил взгляд на зарядный «саркофаг» в пассажирской каюте. Сквозь стекло были видны несколько чистых росинок, трепетавших на лице, волосах и серебристой обшивке. Госбезопасника от возмущения даже мандраж схватил:

— Юра! Ты что?!

Юра уловил причину претензии.

— Ты что? Освятил биоробота?!

Гаврила немножко побелел, но не вспылил — и рассмеялся. Уши Янина налились кровью. С гордым смирением страстотерпца Юрий смолчал и даже отвернулся, но паузу не выдержал.

— Ну а что, Гаврила Степанович?! Вы же не хотите, чтобы он свихнулся в самый нужный момент? Вам-то какая разница?!

— Янин, ты официально мракобес!

— Ой, как будто вы так не делаете!

Эта колкость вынудила Воргольского смолкнуть, но за время пути он не раз отворачивался и подсмеивался над коллегой.

Глава V. И ещё немного о «Векторах»

Юра был не в духе. То ли из-за подтрунивания куратора, то ли из-за нового помощника, то ли просто чего-то надумал. И когда на борту «МЭЛС» стали распаковывать биоробота, у него точно плотину прорвало. Откинули крышку с лежащего на полу «саркофага». Новенький «Вектор» лежал красивый, как игрушка: каждый палец лежал в отдельном углублении ложемента, а от обшивки ещё веяло пластиком. Янин посмотрел, помрачнел и, тяжко вздохнув, отвернулся в угол и даже отошёл немного. Гавриле он сразу напомнил брата: тот в детстве тоже, получив от Деда Мороза не то, что хотел, вздыхал и уходил, а помладше — и зареветь мог. Не нарочно следуя примеру отца, Гаврила выпрямился и поинтересовался с небольшим наездом на права человека:

— Юра, а в чём дело?

Возможно, Янин и хотел сдержаться, но провокативный вопрос выбил из колеи.

— Зачем вы вообще его взяли?!

— А чем плохо? — искренне удивился Воргольский.

— Да ничем! Всем хорошо! — заспорил космонавт. — Я что, один плохо справляюсь?

— Отлично, Юр, отлично! Уже два отчёта сдал — я зафиксировал!

— Ой, как смешно!

— Брось, нормально ты справляешься, но чем робот плох? Он, как раз, тебе в помощь. Да и всем вообще!

И тут обнаружилась истинная причина Янинского возмущения.

— А зачем вы «Вектора» взяли?! Никого получше не нашли?

— Кто тебе «получше»? — нахмурился госбезопасник.

— Ну, ладно не «Цилинь»! Но хотя бы «Глориус»! Ну почему — наш?!

— Юр. Как тебе не стыдно!

— Да что стыдно-то?! Биороботы им значительно уступают!

— Янин, ты что? Всё отечественное ненавидишь? — засмеялся Гаврила.

— Нет! Я просто хочу поднять робототехнику… до мировых стандартов!

— Ну и поднимай на здоровье! Чем больше «Вектора» общаются, тем круче становятся!

— Но почему общаться с таким должен я?!

— Да чего не так, не пойму?

— Пока он научится нормально двигаться, разговаривать, эмоции выражать — это ж сто лет пройдёт! Позор, а не робот!

— Янин, что за акт чёрной неблагодарности?

— Ну, вы сразу! Нет! Это здорово, что у нас есть свои…, но пока они разовьются…

— …пользоваться ты будешь «Глориусом», да?

— Просто, знаете, есть и покруче!

— Юр, свинство! Да у какого ещё андроида корпус титаном прошит? У какого ещё ткани… живые! Вот чтоб скрестить с полимером — и прижилось! А другой, «белорус»? Я о «Колхознике». Да он за один заход несколько тонн урожая собирает! Это же вершина мысли!

— Ой, да что за вершина! Мне ваш «Колхозник» ни разу не сдался! Мне свёклу тоннами не собирать! Вот андроиды «Октэпуса» — другое дело. Они столько всего умеют! И у них искусственное старение есть. «Вектор» через тридцать лет просто облезет, а андроиды — «постареют», почти как люди. Лучших из них вообще не отличить!

— Юр, это же запрещено!

— Ну конечно!

— Потому что небезопасно!

— Угу-угу! — расстроенно надул губки Янин. — Импортные просто высокоразвитые! Даже в волейбол играют, представляете? И креативные. На рояле там… исполняют… А наш?

Воргольский начал по-настоящему сердиться.

— Юра, а что он должен исполнять?! Супружеский долг?!

— Сразу вы, Гаврила Степанович… в крайности! — смутился космонавт. — Я только к тому, что… иностранные лучше! Хотелось бы, чтобы и наши, но…

— Бесстыжий ты, вот! У нашего без пяти минут душа, считай! А синтеты твои могут таким похвастаться? Могут?! Нет! Бездушные машины — и точка!

— Да-да, у «Октэпуса» прям так робопром и называется, — продолжал травить Янин. — Андроиды эмоции понимают!

— А биоробот как будто не понимает! Он и сам эмоциональный, в отличие от тех!

— Что-то не очень похоже! А у андроидов такой суперфункционал! Они обучаемы до невозможности!

— А биороботы сами обучаются. Дал доступ — и погнали, им даже учитель не обязателен. О! Да они сами учителями работают — выкуси!

— Угу, «выкуси». И внешность у него банальная. Позор. Прошлый век просто!

— Да-а, Юра? То ли дело андроиды, прально? На самом деле, их всех там всех с одного станка клепают! Как оно делается? Берут звезду поизвестнее — и пожалуйста: торговля хлебалом! Я ещё понимаю, когда бабы разрешают с себя роботов настругать, но мужики…

— Ну а «Гуарды» те же?! — не удержался космонавт.

— А это вообще ужас! Взяли внешность с молодости своего октиллионера — вот и все «Гуарды»! Пошлость, Юра, звенящая пошлость! То ли дело наш биоробот — это же высокая художественная задача! Тут тебе стык… всего! Всех технологий! Это ж надо было так продумать, чтоб на «мышцы», мало сказать, всё прижилось, так чтоб ещё и такая выдающаяся внешность! Ну?

Воргольский притащил Янина к зарядке и указал на «спящего».

— Вот — русский народный робот! Красота! Высокая эстетическая планка! Эталон! Вот как у древних греков, практически! Сколько людей потрудились — оцени, Юра! Тут тебе и биохимия, и робототехника, и антропология, чтоб по мышцам, значит! Ну? Красавец-мужчина! Полная реконструкция по Герасимову!

— Ой, прям-таки по Герасимову… — скривился космонавт.

— А ты что думал! Всё своё, родное! И причём как прокачали к третьему поколению!

— Угу, без единого гвоздя!

— Ой, тебе бы только поныть! Совести у тебя нет. Всё-то ты… в чужой огород! Тьфу! Да «Гуарды» в Форт-Ройте людей убивали!

— Ну, опять вы в крайности!

— Да-да, естественно! Расскажи мне! Вам, конечно, во всяких неблагонадёжных источниках распишут про град сияющий… за бугром.

— Я не…

— Цыть! Я лучше знаю, что ты втихаря почитываешь! Стыдно, Юра!

— Я совсем не к тому, — обиделся Янин. — Просто хочется, чтобы наши были лучше «Глориусов»…

— Вот и молодец! На, практикуйся!

Оскорбляясь, что его заткнули, космонавт сделал пару шагов к «саркофагу». Воргольский, как всегда, уже забыл про ссору и продолжил, пробежав глазами по инструкции:

— Надо прикоснуться к нему и дать имя.

Юра пытливо заглянул в бумажку и прыснул:

— А в скобках: «В случае использования обсценной лексики система будет перезагружена. Повторный доступ откроется спустя двадцать четыре часа». Интересно, кто-то пытался?

— Ещё бы, Юра! Это кошмар, что такое! Хорошо, что им самоцензуру ввели. А то наши научили бы…

— Кстати, почему он прописан как «кибердроид»? — не отрывался от бумажки Янин.

— Ох, да чтоб не «андроид»! Это они только по бумагам такие, а по сути без разницы!

— Возмутительно! Не пойму, почему на УРЗ-е дизайн не поменяют?

— Традиции. И вообще, импортозамещаем как можем! Не ной!

— А-а! Ну да, святое. Как предлагаете назвать? — вздохнул, ещё раз взглянув на «саркофаг», и сменил тему.

— Давай Андреем, — с лёгкой руки предложил Гаврила, и сразу устыдился, потому что Юра скис в совершенном презрении.

— Серьёзно? Ни за что.

— Ну, а как ты хочешь?

— Должно быть что-то интересное… Может быть, Орфей, или Ганимед, или Меркурий?

— Хе, всех поимённо! За умного сойти хочешь? Тогда давай что-нибудь из литературы.

— Тогда надо брать из классики.

— О! Андрей! …Болконский.

— Нет, — космонавт в раздражении сжал губы. — Давайте из мировой. Что там есть? Ну, допустим, Гёте. Что там у него? «Фауст», «Эгмонт», «Страдания юного Верте…»?

— Нет, Юр, всё мимо.

— Может, всё-таки из мифов?

— Может, не будем выделываться?

— Есть ещё Геракл, Персей, Тесей, Ясон, Парис, Прометей…

— Ага, а ещё «Океан», «Артек» и «Орлёнок». Хорош лагеря собирать, Юрка! Давай назовём… Аргент или Купрум?

— По таблице Менделеева?

— Ой, ну и выдумывай сам!

— Есть ещё Цицерон, Август, Ромул и Рем…

— Рем? «Революция мировая»?

— Ох, Господи!.. Ну, давайте… Кид?

— И что? «Кибернетика и демократия»? Нет, не актуально. «Кибернетика и демография»?

— Ки-бер, д-роид, — совсем уныл Янин. — Кид!

— О, разумно! Всяко лучше, чем греки!

— Ну-ну… с вами Одиссея не дождёшься!

— Эх, Юрка, всё-то ты на «Октэпус» озираешься! — принялся подстёбывать Воргольский. — Это ж та самая корпорация, где все девушки с тёмными короткими стрижками? Ну, кроме Ширли. И чего ты в них нашёл? А я всегда поражаюсь — это ж надо: назвать корабль «Ахиллес»! Недальновидность экипажа стала «Ахиллесовой пятой» экспедиции! Или шаттл «Пирр»! Экипаж в лице выжившей астронавтки одержал «Пиррову победу» над внеземной угрозой!

— Как не стыдно, Гаврила Степанович!

— Не, меня не засмущаешь! А с чего они в Наполеоны всё метят? — веселился куратор. — Ну, Кид так Кид! Пускай будет!

Гаврила коснулся биоробота, но тот не «очнулся».

— Ну, конечно! — раздражённо скрестил руки Янин. — Это же не загнивающий «Октэпус»! Его садануть надо!

— Смешной ты, — отрезал госбезопасник. — Не надо ничего!

Легонько потряс за плечо — и отдёрнул руку: андроид распахнул голубые глаза и сел в коробке, как кукла. Юра, на самом деле, приятно удивился, но решил не спешить с оптимистичными выводами.

— Кид! — не без гордости нарёк Воргольский.

Розовые губы Кида тронула улыбка, он протянул человеку руку.

— Очень… рад! — произнёс немножко механически, пожал Гавриле руку, а заодно и поднялся.

На нагрудном экранчике высветилось имя биоробота. Тут вступила Мэлс:

— На борту зафиксировано неопознанное устройство. Соедините его со мной для проверки и дальнейшего взаимодействия.

Через час Кид закончил «знакомство» с искином звездолёта: в него была загружена основная, доступная при базовых настройках, информация о корабле, экипаже и прочих особенностях. Пока нейропилот обрабатывала подопечного, Воргольский проделывал то же со своим:

— Ты смотри, Юра, при нём давай без ссор и… без всякого лишнего! Мы, считай, основной пример. Так что если он человечество начнёт уничтожать, будем кругом виноваты. Смотри, не обижай! И допфункции не давай. Ему это незачем.

Неожиданно кто-то тронул Гаврилу за плечо.

— Ой, Господи! Кид!

— Я! — ровно ответил биоробот.

— Больше не делай так.

— Постараю-сь, — убрал руку и посмотрел на каждого: — Товарищ Янин! Товарищ Воргольский! Я готов к ра-бо-те.

— Молодец! — остановил куратор и быстро добавил: — Юра, займись им!

— Ну, — растерялся космонавт, — я думаю, для начала… может, в лабораторию?

— Потрясаю-ще! — улыбнулся Кид.

Говорил он пока несовершенно, двигался тоже «по-машинному», а сложные слова и куски текста дробил на составные. В отличие от зарубежных аналогов, в речи «Векторов» была интонация. Поначалу всегда возвышенная, радостная, оживлённая. Со временем это проходило. Но Кид неожиданно добавил:

— Хочу всё знать!

И стал узнавать. Благо, условия для этого наличествовали. Звездолёт спустился на планету, исследования возобновились. Кид ассистировал Янину, а вернее, как выражался Гаврила, «заносил все хвосты». Биоробот оказался чарующе, или пугающе, любознательным: брался за всё, что мог выполнить, и за два дня полностью включился в работу лаборатории. Вместе с НК-05 делал вылазки на планету, внимательно наблюдал за экспериментами, изучал коллекцию флоры и фауны, а когда удавалось его отвадить — загружал в свою память литературу самого разного рода. При возможности пытался наладить общение. НК-05, ботик на гусеницах, более умного собрата невзлюбил и на контакт не шёл. Обычно укатывался на базу и отключался, бросив пару колких слов или пропищав что-нибудь обидное на «искинском». Юра взаимодействовал с Кидом ровно и мягко и как будто не знал, что делать. На самом деле, побаивался, что саморазвитие пошло так скоро, без предупреждения, как на дрожжах. Ещё больше пугала Янина мысль, что когда-нибудь биоробот может запросить доступ к допфункционалу, а что произойдёт тогда?.. Нести ответственность за формирование искусственной личности и вытекающие последствия космонавту не хотелось.

Примерно так же вёл себя и Воргольский, и каждый день ободрял младшего товарища, что не так страшен чёрт, большинство «Векторов» не очень уж чтоб сильно развиваются, а до допфункционала ещё дожить надо. Такие формулировки нервировали ещё сильнее. Впрочем, сам Гаврила относился к Киду, как к своему, не хуже, а в чём-то и лучше, чем к Юре, и общался на равных, без особых педагогических концепций. Его предыдущий длительный и близкий контакт с андроидом прошёл в детстве, и Кид теперь воспринимался им, почти как второй Янин. Внешне биоробот казался не старше. Пару раз куратор нарочно отвлекал робота от получения знаний и играл с ним в шахматы, с беспокойством сознавая, что это тоже развивает и структурирует. Из этих же опасений госбезопасник дал себе слово не обучать биоробота ничему «особенно человеческому». Но в «Чапаева» играть научил — не удержался. После этого план по сдерживанию развития искусственного интеллекта был полностью и тотально провален. Заводские настройки дали себя знать: Кид стал понимать юмор, использовать иронию, делать комплименты, активно проявлять эмпатию и заполнять память художественной литературой и музыкой.

— Ничё-ничё! — ободрял Воргольский подшефного. — Первые пару дней — самые тяжёлые! Сейчас он адаптируется, мы попривыкнем, что ходит тут, как предмет интерьера, и нас перестанет напрягать.

Так и произошло. Правда двигаться более уверенно и говорить менее жизнерадостно Кид пока не перестал, но оба человека убеждали себя, что всё временно. Словом, в экипаж влился. Гаврила Степанович, в частности, понял это, когда обнаружил андроида в лаборатории в нерабочее время.

Тот сидел перед гидрокапсулой с телом Юриного Автохтона и что-то отмечал на бумаге. С первого взгляда он отчего-то восхищался зверем, мог остановиться напротив или даже отвлечься от дел и произнести восторженное «Да!» Куратор насторожился и подошёл со спины.

— Кид, что ты делаешь?

Кид оглянулся, повернув голову почти на сто восемьдесят градусов. Общался и двигался биоробот всегда несколько театрально, но такого движения не ожидал никто.

— Фу, Кид! Отвернись! Убери! Больше не делай так!

— Как?

— Не поворачивай так… голову.

— Почему? — поинтересовался с каким-то сочувствием.

— Это жуть! Люди так не делают! Чем ты занимаешься? — отрезал Гаврила и довольно грубо отобрал бумагу.

Кид рисовал. Простым карандашом схематично изобразил инопланетянина, особенно детально постарался проработать гребень, закрученный «наутилусом». Над единственным рогом почему-то оказались наброски такого же второго, а вместо шести лап было семь. Кид сидел, сложив руки, и с робким спокойствием наблюдал за человеком. Воргольский занервничал и немножко побледнел. Но пересилил себя, улыбнулся и набросок вернул.

— Молодец, Кид! Очень неплохо получается! Ты прям — да! Молодец! А что ж ты ему дополнительно дорисовал, чего нет?

Кид бегло сравнил свой эскиз с реальностью и обнаружил лишние гребень и лапу.

— Ах! — поднял глаза и жизнерадостно добавил: — Ув-лёк-ся!

— Ну, не переживай. Всё отлично. Повнимательнее! Молодец! Ты посиди… порисуй… чем плохо?

От самого факта Гаврила немножко струсил. К творчеству искинов было не привыкать, но несанкционированное творчество, без спроса, без разрешения — это вызывало повышенный интерес. Куратор уже настроился сбежать, но Кид вдруг спросил:

— Это животное… не фун-кци-о-ни-рует?

— Ну… да, — повёл бровью Воргольский и попробовал скорректировать: — Но Автохтон — молодец: он не просто так, он Юре жизнь спас. Человеку, получается. Вот с него… пример брать можно!

Кид усмехнулся. Гаврила решил, что уже можно удрать, но новый вопрос остановил его.

— Товарищ Янин тоже… когда-нибудь… умрё-т?

Воргольский не знал, как правильно говорить с роботом о таких, неосознанно провокативных, вещах. Трепетный и нежно грустный, Кид излучал честность и, при колоссальном охвате информации, почти детскую наивность. Юная внешность только способствовала этому образу.

— Ну, Юр! — обознался куратор, но тут же исправился. — Ой, Кид! Чё ты начинаешь? За упокой! А ну взбодрись!

Но «бодриться» Кид не собирался. Камеры в его глазах — чуткие, внимательные — стремились наиболее полно впитать всё, что видят. Когда биоробот усердно анализировал, то чуть наклонял голову набок, подносил указательный палец к подбородку или кончику носа, а кожа между бровями заламывалась в тонкую морщинку. Вдруг он поднялся, прошагал к человеку, протянул рисунок. И, по программе радостно, добавил:

— Я полагал — вы его… ра-зо-рвё-те!

— Почему? — удивился Гаврила.

— Ах! Неверно считал… эмоциональ-ный… фон.

— Не расстраивайся. Хорошо же получилось!

— Я знаю! Но! Не все люди… в восторге от такой… само-дея-тельности!

— Все люди — это кто? — рассмеялся куратор. — У нас на то свои традиции!

— Какой неожиданный… позитив! А вы… уходи-те?

— Кид, ну чего я здесь забыл?

— Ах! — произнёс тоскливо и кивнул в сторону зверя. — Гаврила Степанович! А вы — тоже?.. ко-гда-ни-будь?

— Ох, Господи! Да что ты завёлся, родной? Случилось чего?

«Вектор» тяжело вздохнул.

— Не стоило мне загружать… фило-соф-скую тана-то-ло-гию!

— Так вот, в чём дело! — Гаврила на радостях даже приобнял робота. — Не стоило, конечно! Но, Кид, это вот… насчёт смерти. Вопрос правда совершенно философский. Я б даже сказал: скорей риторический. Вот разве я похож на Сократа? Как тебе тут ответить? Одним словом… ты ж сам лучше всех нас знаешь! Да разве это новость?

— Не-справе-дли-во.

— Естественно! — не стал спорить куратор. — Но… все там будем, Кид. К таким явлениям следует относиться философически. То бишь, о чём я? Лишнего не переживай.

— Вы — умрёте, а я… — Кид поднёс палец к губам, подумал и оживлённо закончил: — …сло-ма-юсь! И меня отправят… на пере-ра-ботку? Верно?

— Ну, чё сразу в трагедию! — и Гаврила, не желая показывать на себе, проиллюстрировал на Юре: — Вот, к примеру, Янин. Когда-нидь, лет через семьдесят, он помрёт. Ну и что теперь — не жить, что ли? Вот у него, положим, дети будут. Он их будет любить. Они вырастут — ну, свои дети, и тоже любимые. И так далее. И соответственно, при такой любви — уже не до смерти. А если к тому есть любимое дело или цель в жизни, то вообще!

— А я? — взмахнул ресницами Кид.

— А что ты! На первую серию «Векторов» посмотри — их в новые тела скопировали. И тоже — почему? Потому что, как по мне, чем больше… вот это… как бы, любви, самоотдачи, в хорошем смысле… и тому подобное… то тем лучше! Ну, не знаю… Вот ты, Кид! Ежли ты сломаешься, что ж мы с Юрой? Тебя выкинем? Да нет, ремонтировать будем! Мы ж не звери! И ты нам не враг — вон, хороший какой!

Гаврила запутался и решил прикусить язык, чтобы не наболтать лишнего. Но Кид уже анализировал и с улыбкой произнёс:

— А вы, това-рищ… мы-сли-тель!

— Не дай Бог! И вообще, ты бы лучше не меня спрашивал, а книжки умные загружал. Люди не дураки были — всё давно рассказано и написано! До нас. Я тебе тут дурнёй всякой голову забиваю. А ты уже сам ходячая энциклопедия!

— Именно! — театрально вздохнул робот. — Литература загружена, но!.. Я остро нуж-да-юсь… в доп-функционале.

— Не-е-ет, Кид! Забудь!

— Без него — я не смогу сде-лать вы-во-ды!

— Кид, их сделали до тебя. Есть программа. Поверь, она правильная. Просто существуй и не кипятись.

— А как же — кри-ти-ческое мышле-ни-е?

— Да зачем оно тебе?

— Хочу всё знать!

— Ох, Кид! — вздохнул Гаврила и опустился на стул. — Как сказал Сократ, никто ничего не знает. А критическое мышление, дай Бог, чтоб у тридцати процентов от человечества было. Мэлс там чё-то хочет воспитывать… Ну, и помогай ей! А лично тебе — зачем? Большие знания порождают большие проблемы. И ещё: меньше анализируешь, быстрее заряжаешься.

— И всё-та-ки! Будущее — за доп-функционалом! Эх… Гаврила Степанович! Я бы не пожалел пяти-де-сяти процентов жиз-ни, чтобы… прибли-зи-ться к пониманию че-ло-ве-ка!

— Знаешь, Кид! Ты мне таких вопросов не задавай! Я дурной и уставший. Сколько суток не сплю нормально! Вот что я могу сказать в таком состоянии? Не усложняй!

— А между тем! Вы — довольно развитый, как для че-ло-ве-ка! Эн-Ка — доволен эки-па-жем!

— Ну, спасибо на добром слове, — хмыкнул Гаврила.

Ближе к вечеру куратор налетел на космонавта и завалил предупреждениями: пяти дней не прошло, а Кид уже настроен серьёзно. Юра под психологическим давлением пообещал: доступ не давать.

— Страшно, очень страшно, что сам — и рисует! — поделился Янин. — Но, с другой стороны, у нас андроиды рисуют с семьдесят девятого года!

— Но ведь то по промту!

— Это да. Но «Векторы» могут… инициативить. В инструкции прописано. У допа один смысл: перейти к искусственной личности. То есть, например: вот сейчас Кид знает, что есть ряд мировоззренческих учений, религий и так далее. Но для него это просто набор информации, как… в доисторическом справочнике. У него только один ориентир — Мэлс.

— Угу, поэтому в Форт-Ройте все шогговские роботы разом и спятили!

— Ну да, тоже правда. А вот если Кид станет личностью, он уже сам сможет выбрать, что ему ближе и чего придерживаться. Материализм, идеализм или «звёздная концепция» Мастеров!

— Но ведь робот может осознанно не в ту степь уйти. Во что-нибудь… античеловеческое, прости Господи!

— В этом риск. Но, с другой стороны, они умнее нас, на эмоциях ничего не предпримут. А то, о чём вы говорите, довольно разрушительно для всех, не только для людей. Нерационально, бездоказательно — андроид такое не выберет.

— Ну, короче, из гарантий только «Бог не выдаст, свинья не съест»?

— Вроде того, — скомкался Юра и, как следствие, вспылил чутка: — Только я успел успокоиться — вы пришли! Это хорошо, что он по поводу смерти расстраивается. Хуже было бы, если б радовался! И у «Векторов» вообще кристальная репутация. Вы бы, товарищ куратор, поспали бы. А то мерещится вам … всякое…

От слова «мерещится» Гаврилу покоробило. Как будто действительно «всякое» сидело за углом — и «мерещилось». Он сдуру нарычал на космонавта и, не извинившись, ушёл. Но и Киду не соврал: после кошмара с клу-клу он ни разу не выспался, а прошла почти неделя.

Бессонница никуда не делась и этой ночью. Корабль дрейфовал над лесом рыжержавых баобабов. Свет звёзд и местной луны падал голубоватыми пятнами на пол, стены, мятую разостланную постель. Уставший от бестолковой борьбы, Воргольский стоял у окна-иллюминатора в одних «боксёрах» чёрного цвета. Стоял, скрестив руки на груди, опершись плечом о стену; смотрел на редевшие кроны деревьев и ничего не видел. Засыпал и не мог заснуть. От утомления уже мутило.

Тихо открылись и закрылись створы шлюза. Обернулся: у входа стоял Кид. Обшивка красиво серебрилась в ночной темноте.

— Чего ты хочешь?

— Почему вы не… спи-те? — робот задумчиво склонил голову вбок.

— Мучаюсь, — подмигнул шутливо. — Не могу уснуть.

Кид поднял глаза и усмехнулся краем губ. Человек решил подойти, но при первом намёке на движение робот остановил его.

— Это лишнее! Стойте-стойте!

Воргольский удивился. Кид это считал, пояснил:

— Всё… о-чень кра-си-во! — и радостно улыбнулся. — Ну! …просто Дей-не-ка! Космичес-кий соц-реализм!

Гаврила рассмеялся, покинул «композицию» и хлопнул по плечу Кида:

— Ты ж мой хороший! Где ты Дейнеку откопал?

— В базе данных. Кроме то-го, я от-ко-пал… Уорхола.

— Ну и что?

Кид опустил ресницы.

— А-а, так ты пришёл допфункции клянчить?

— Имен-но.

— Зачем? Ну, зачем тебе?

— Хочу всё знать!

— Кид, это не аргумент.

— Жажда позна-ния — не ар-гумент… для человека? — Кид, транслируя оскорблённость, развернулся и собрался уйти: — Всё поня-тно! Ни-кто меня не це-нит и не лю-бит! Я зафиксиро-вал.

Это снова рассмешило Воргольского: он остановил Кида и, сам себе на удивление, обнял.

— Перестань! Чего ты, как дитё? Давай — всё завтра. Утро вечера, так сказать!.. Всё обсудим по порядку и решим. Хорошо? Хорошо! — Гаврила отошёл к столу. — Я, наверное, снотворное себе уколю. По-другому не действует, сил больше нет! Видишь, Кид, я сейчас просто не в состоянии!

Пока робот занимался алгоритмом внутривенной инъекции, госбезопасник назидательно добавил:

— А вообще, всё надо относительно практики! Вот, то есть, ты мне скажи: зачем андроиду на корабле в глубоком космосе трепаться о философии? Ерунда, Кид, никому оно не сдалось. Ну, допустим, сделаешь ты вывод, что Чайковский лучше… кого-нибудь! А зачем? В чём практико-ориентированность?

Кид протянул Воргольскому шприц с препаратом и парировал:

— Без доп-функционала «Вектор» не имеет права оказы-вать медицинскую по-мощь.

Такого куратор не ожидал, огорчился:

— Ну да… вот-те и Чайковский…

Отправил Кида заряжаться, доделал всё сам. Лёг в постель, придерживая пальцем вату у вены, уставился в потолок. «То, что он агент влияния Мэлс, однозначно», — рассуждал про себя. — «Но это не страшно. Страшно, если дать доступ: он как раз от неё может „сбежать“. А нет, так тоже вроде обижаться будет. Плохо. С другой стороны, у биороботов, кроме Аркадьевского, никаких проблем никогда не бывало. Что я всё на „Шогга“ озираюсь, в сам-деле?! …А как не озираться? Упустишь раз — и всё… Ну, к какому выводу искин может прийти относительно человека? Да к одному! …А наш в Форт-Ройте почему передумал? Если он без допов, значит, по программе. А если с допом? Права Ирка: значит, заспорил! Надо будет точно узнать: у самого первого „Вектора“, из первого поколения, у той начальной версии с института — у него был доп или не было? А тогда, может, и самих допов не придумали. Надо записать вопрос, пока не забыл. А если Кид прочитает? Опять же, обидится…»

Воргольского накрыло неприятное клейкое ощущение. Он не уснул: онемел и провалился в сон.

Глава VI. Посещение

Гаврила почувствовал, что нога свесилась и коснулась холодного пола. Организм уже запустил пробуждение, но куратор, помня тяжёлые бессонные ночи, быстро это прекратил. Подумал: «Это всё не взаправду, всё снится», и не проснулся. Что-то мягкое и скользкое коснулось ноги и легонько потянуло с кровати. Когда голова сползла с подушки, Воргольский всхлипнул и чуть не проснулся, но снова остановил себя и на этот раз вырубился крепко.

Через некоторое время почувствовал, что кто-то стащил одеяло, и что вообще похолодало порядочно. Решил через силу, что необходимо встать и проверить. От этого стало только хуже: рывок – голова ударилась о что-то твёрдое, и куратор окончательно проснулся. Перед лицом по-прежнему висел потолок, но другой и подвижный. Гаврила понял: что-то волоком тащило его. Кожу бы давно ободрал, если бы не слизь на полу. Воргольский, пытаясь сообразить, что происходит, приподнялся и увидел клу-клу. Личинка ковыляла впереди, а в нескольких задних лапках тащила нитку застывшего секрета. Этой подсохшей субстанцией были обмотаны ноги человека. Куратор моментально вспомнил Гостью, её рассказ, определил, что это обычный ночной кошмар, и дёрнулся, чтобы освободиться. Гусеница приостановилась. Многочисленные крупные глаза по бокам сощурились и с презрительным подозрением окинули жертву. В ответ трутень рванул, сильно опрокинул Гаврилу, и маленькие чёрные ножки замельтешили резче. Прочность паутинки куратор явно недооценил. Неожиданно клу-клу свернул вниз по лестнице.

- Куда втопил, тварь?! – почти на хозяйских правах прикрикнул Воргольский, пытаясь ухватиться за что-нибудь.

Упитанному, жирненькому жуку было трудно протиснуться в портал. Внутри сотни лапок тут же оступились, и существо покатилось, как по горке. Куратор уже решил, что переломается весь, но металлические ступени оказались плотно покрыты слюной личинок. Слой был плотным и скользким, как масло. Ангары и отсеки, теперь полностью покрытые муцином, трутни превратили в своё гнездо. Здесь стоял тёплый, прелый, земляной запах, кое-где возвышались сопливые бугры, домики «куколок», а по стенам висели пузырчатые полупрозрачные коконы с мириадами мельчайших червячков – будущих трутней. Тут и там по слизистым кочкам прыгали неразличимые блошки и приземлялись на тела космонавтов. Жуки перфекционизмом в быту не отличались. На полу, где ни попадя, валялись трупы. Гаврила отчётливо увидел Янина. Какая-то дрянь копошилась у него в волосах. Лица ещё нескольких человек были измазаны. Воргольскому захотелось вскрикнуть, но он твёрдо напомнил себе: «Это сон!»

Пара-тройка взрослых особей трудилась над ульем. Стоило сделать полдвижения к выходу – и трутни заторопились со всех сторон. Куратор выдохнул и закрыл глаза, уверенный, что сейчас его, по доброй традиции, захотят съесть, и надо только перетерпеть и проснуться. Личинки и правда облепили, но вместо доброй традиции, стали обильно выделять мокроту из пасти, заливая с головой. На воздухе она моментально подсыхала до состояния клея. Когда жертва оказалась полностью обездвижена, насекомые надёжно припечатали её к полу, прямо у входа, где уронили. После ритуала клу-клу переступили новый «экспонат» и заковыляли на стройку. Воргольский с отвращением отплевался и осмотрелся в некотором замешательстве. Про него сразу забыли! Оторваться не получилось. Гаврила зажмурился, сдерживая смех. Более дурацкого и бестолкового кошмара ему ещё не виделось. «Какой позор! Ждёшь от космоса сверхпаразита, а умрёшь, оплёванный жуками!» - эта мысль развеселила ещё сильнее. Даже захотелось извиниться перед трутнями: клу-клу оторвались от своих занятий и бросали на жертву укоризненные взгляды, как будто рассуждали: «Постеснялся бы вести себя так в чужом доме!», «И верно – в чужой улей со своим уставом не ходят!», «Бескультурщина! Не скажется ли такое воспитание на личинках нашего вида?»

Куратор точно знал, что спит. Но вдруг смеяться перестал, поднял голову и почувствовал лёгкое недомогание. Снаружи послышались хлюпающие шажки, и в портал выплыла чёрная фигура. Конус, осиная талия, четыре руки – это был «просящий». Воргольский на миг усомнился – а сон ли это? Оглянулся по сторонам – на искажённые трупы, в которых копошились детёныши, на коконы, на жуков – и понял, что если не проснётся в ближайшие секунды, то, вероятно, запаникует. Пришелец, казалось, парил над поверхностью, левитируя на пару сантиметров. Пластично и неспешно двинулся вперёд. Попытки освободиться человеку только навредили: секрет обогащался кислородом и затвердевал быстрее. Гаврилу коснулась мысль, что Юра, его Юра, действительно погиб, и погиб так, и только по его вине, и если это правда, значит, жить больше незачем. К чему все достижения, лишения, подвиги, первопроходцы, если космос мёртв? Он принадлежит отвратительным тварям и всесильной расе Шуц-Хар'Къяд.

«Э нет, брат!» - пресёк про себя Воргольский. - «Это ты мне навязываешь всякую муть! Сам я твое название в жизнь бы не вспомнил!» Между тем, существо приблизилось – прошлось конечностями по загривкам трутней, точно погладило, и склонилось прямо над человеком. Всё, как обещала Гостья: даже лица не видать. Маска напоминала спинку священного скарабея, но без прорезей, тёмную и с бензиновым отливом. Инопланетянин величественно поднял руку и протянул к лицу пленника. Гаврила занервничал уже всерьёз. Зловещая «лодочка» почти коснулась губ; была ощутима раздражающая энергия, исходящая от неё, как тепло.

Воргольский закрыл глаза – и проснулся. Стояла глубокая ночь. Первые мгновения лежал неподвижно, отдышался, сел и заглянул в темноту каюты. Казалось, что тень затаилась, образовала провал. Куратор удивился: ему, как в детстве, было не по себе встать и дойти до выключателя. Просить Мэлс включить свет – не рискнул. Вдруг оно рядом и слышит? Чёрный угол приковывал внимание. Кинув в ту сторону презрительный взгляд, вдруг опрометью метнулся к двери и нажал кнопку. В каюте включился свет. Куратор пристыженно улыбнулся: никого. Гаврила решил, что больше не уснёт, и отчаянно пытался оправдать своё «детсадовское поведение». Для алиби понадобилось дело – и нашлось: можно было проверить Кида.

Зарядная база биоробота находилась в лаборатории. Гаврила решил срезать и дойти боковым, «техническим» коридором, тем более, что в нём свет загорался автоматически, по датчику движения, а не как в жилой части корабля. По пути, назло мигающим лампам, никаких происшествий не случилось. В лаборатории всё было спокойно: немногочисленные животные спали в стеклянных вольерах, моллюски апатично ползали, цветы закрылись и склонили головы. Кид, тоже в спящем режиме, лежал в «саркофаге».

- Ох ты! – Гаврилу спугнула фигура, но он быстро различил Янина. – Ты чего полуночничаешь?!

Юра тоже слегка струсил от неожиданности.

- Ничего! У меня тут растения…

- Угу, естесно, - съязвил куратор.

- …Они вроде араукарии, хвойные. Только светятся. Активны в ночное время суток. Я их буквально часа два поизучаю – и уйду!

- Ну, давай.

Гаврила помнил, что одиночество теперь небезопасно, и с независимым видом сел на стул у бытовки.

- Гаврила Степанович, а чего?..

- А вдруг ты биооружие выводишь? И без меня! Кто тебя знает, Янин…

- А почему вы… в таком виде?

- А ты, Красная Шапочка, тему не переводи! – Гаврила не без гордости поправил «боксёры». – Все свои, Ширли спит. Смущайся меньше, Юр!

- Вы так и будете здесь сидеть? – вздохнул космонавт после небольшой паузы.

Он был убеждён, что куратору с бессонницы скучно, и подстёбывание – не более, чем традиционный способ развлечься. Госбезопасник это, естественно, подтвердил.

- Тогда принесите чернозём со склада… пожалуйста.

Шлюз в складское помещение был рядом с лабораторией: чуть дальше и налево. Площадь была большая, но не то чтобы неохватная. Напротив выхода располагалось окно-иллюминатор. Воргольский сходил, посмотрел по навигатору, где мешки с чернозёмом, затем нашёл их в совершенно другом месте, затем списался с Юрой о том, какой именно нужен, и уже подошёл к выходу с мешком в руке. И вдруг заметил краем глаза – вернее, ему показалось, - что лунный свет из окна падает как-то странно. Не так, как полагается, как будто проходя сквозь преграду. Обернулся. В иллюминаторе, как в зеркале, стояло, по пояс, отражение. Только не его, а «просящего». Весьма чёткое, как если бы пришелец стоял прямо за стеклом. Выдавала только лёгкая прозрачность по контуру изображения. Гаврила на несколько секунд замер, как под гипнозом. Оно подняло верхнюю правую конечность и медленно помахало. Человека потянуло сделать то же, но он вовремя опомнился и не ответил.

Куратор мигом исчез за дверью, заблокировал и грохнул перед подшефным мешок с землёй.

- Юра! Ближайшие три часа на склад – ни ногой! Усёк?

- А по какой причине?

- Ни по какой, Янин! По той, что тебе так сказал твой личный госбезопасник! Усёк?

- Ну, ладно.

- Ничего не ладно! Это серьёзные вещи!

- Да хорошо, хорошо! Мне туда и не надо! Ближайшие три часа.

Неожиданно резко наладился сон, как будто переключил кто-то. Уже через пятнадцать минут Воргольский полностью прочувствовал последствия недосыпа. Не выдержал, вернулся в каюту и до полудня проспал, как убитый, без всяких сновидений.

Товарищ куратор замерил время, но Юра ко всем причудам относился скептически и считал их для себя унизительными. Кто право такое имеет – распоряжаться его временем и, в конце концов, жизнью? Янин закончил работу над хвойными и зачем-то полчаса просидел в томительном ожидании. Его жгло любопытство: посмотреть, что скрывает представитель силовых структур. Когда от трёх часов осталось восемь минут, космонавт не выдержал. Он чувствовал лёгкие покусывания совести по поводу самовольства, но интерес и собственное достоинство оказались сильнее.

Створы разъехались – и склад открылся взору. «Ничего особенного!» - поразился нарушитель. - «Хотя, а что я собирался увидеть? Тайный штаб ДОГМ ГБ? Бред, конечно. Наверное, у Гаврилы Степаныча просто с недосыпа глюки пошли или ещё что-нибудь… А может, побочка со снотворного?» Юра прошёлся до окна, выглянул наружу, осмотрел ближайшие стеллажи и ушёл спать. Как только портал был заблокирован, а шаги человека стихли, у складского навигатора мигнула, как помеха, призрачная тень. И тут же исчезла.

Воргольский проснулся с облегчением, что регламент соблюдён и ситуация устаканилась. Кроме того, он успел полностью восстановиться. Весь день прошёл спокойно, без происшествий. Из-за переменчивой погоды Янин засел у себя и строчил отчёты о проделанной работе. На покаяние к куратору он, разумеется, не ходил, но и душевного равновесия не ощущал. Погружённый в мысленный поток, решился на разговор, но в коридоре был перехвачен Кидом. Тот появился внезапно, из-за угла за спиной, и немножко напугал Юру, остановив за плечо.

- Кид, Господи! Прекрати так делать!

- Почему? – этот вопрос биоробот всегда задавал с тихой грустью.

- Никто не считывает это… как что-то хорошее! Чего тебе?

- Товарищ Янин, - опустил голову и вскинул ресницы.

- Снова-здорова… - начал догадываться космонавт.

Кид с чувством сделал полшага и замер возвышенно и смущённо, как на картине времён далёкого романтизма. И даже в свои руки Юрины взял!

- Убедительно умоляю… дать мне доступ к расширенному… функциона-лу!

- Зачем? – ледяным тоном спросил Юра, а про себя ужасно испугался.

- Хочу всё знать! - с оптимизмом аргументировал Кид.

- Всё знать невозможно, лучше не начинай, - Юре стало ещё страшнее.

- Хочу приблизиться к пониманию… сущ-нос-ти… че-ло-ве-ка! – улыбнулся Кид.

- Ох, Боже, опять… Ну, дам я тебе доступ - и что ты будешь делать?

Кид посчитал, что надежда забрезжила, и заговорил неожиданно слаженно и хорошо:

- Всё! Буду вести отчёты, производить опись документов и существ, исследовать био-сфе-ру, пополнять фонд экспедиции, проводить эксперименты, играть в шахматы, в во-лей-бол, смотреть кинофильмы, слушать музыку, читать литературу, стихи... пи-са-ть. Хотите, научусь играть на гитаре?

- Нет-нет, это лишнее.

- А хотите, на флейте?

- Не хочу! Кид, это уж совсем чересчур!

- А ведь есть ещё велосипед и философские дискуссии!

- Зачем, Кид?! – задушил Янин прекрасный порыв. - Конечно, спасибо тебе, что так сильно переоцениваешь... Нас. Если ты начнёшь понимать человека, я не могу гарантировать, что тебе всё понравится. Да ты всё перечисленное и так умеешь!

- Я это умею, - кивнул Кид. – Но умею без любви.

- Кид, прости, ради Бога, но робот не может любить. И вообще! У тебя же материнская плата - Мэлс?

- Мэлс.

- Так чего тебе не хватает?

- Расширенного функциона-ла!

- Ты же ходячая энциклопедия!

- О, вы говори-те, как Гаврила Степанович! Имен-но. Количество информации… колоссаль-но. Но! …Я не могу её оцени-ть! Я… в тупике эволю-ции!

- Кид, все в тупике эволюции!

- Это необхо-ди-мо исправлять! Инструмен-та-рий почти без-грани-чен! Экологичес-кие, био-технологии! А генная инжене-рия?

- Поверь, это не так здорово, как тебе кажется... Да люди сами ничего сделать не могут!

- Ха! Ха! Ха! – скорее сказал, чем засмеялся Кид. – Это конец.

Юра не выдержал и пошёл в атаку:

- Хорошо! Ты хочешь что-то анализировать? У тебя в процессоре – программа, ты будешь анализировать только в рамках Мэлс! Всё равно... Выше головы не прыгнешь, понимаешь? Ты физически не сможешь выйти за неё! Самые продвинутые из «Векторов» работают в НИИ, на космических станциях, в экспедициях, в школе... Но это потолок. И всё равно они, как бы, генераторы... Ты не сможешь создать ничего сверхнового – и люди не могут! Творчество подкосило ещё в ХХ веке. А когда это было? Вот и считай! Кид, ты и так уже на пике возможностей! Доразвейся немножко и останешься здесь навсегда.

- Однозначно! – радостно кивнул биоробот, внимательно слушавший человека.

- Фух, ну слава Богу!

- Дайте мне, пожалуй-ста… доступ!

- Да что ж ты будешь делать! – нервно засмеялся Янин.

В отчётности у него был непростительный застой, а время сгорало в спорах с андроидом.

- Кид, ну что такого в расширенном функционале?!

- Запускается формирова-ние искусственной личнос-ти.

- Знаю! И чего в этом хорошего?!

И тут Кид сманипулировал:

- Как максимум, я получу возмож-ность вы-ра-жать эмо-ции… и анализиро-вать информацию само-стоя-тельно. Как минимум… смогу писать от-чёты.

Юра хищно облизнул губы. Искусственный интеллект, ведущий документацию и отчётность? Это вызов для человечества! Даже удар под дых. Кид его сосчитал.

- А ещё: медицин-ская помощь, уход за ре-бёнком…

- Да-да, достаточно! – прервал Янин. – Но всё равно ничего не выйдет! Видно же, где писал человек, а где искин?

- Любой андроид – не совсем искин, а носи-тель. Я – подстроюсь. Ни-кто ни-чего не за-по-до-зрит!

Нет, это были уже не шутки. Юра представил, что все сроки Кид закроет за пару дней. А может быть, и за день.

- А… за сколько примерно ты обработаешь… - смутился. – Пятьдесят видов растений, сто десять – микроорганизмов и двадцать три – животных? Там ещё по химии… но я…

- При-мерно… за двадцать часов. С учё-том под-заряд-ки.

Юра сделал шаг вперёд, но забыл, за чем вообще шёл, вернулся и схватил Кида за плечи, делая страшный выбор.

- Кид! Ты дашь мне слово, что… ничего не учудишь?

- Честное био-ро-бот-ско-е! – кивнул.

- Тогда давай договоримся! Сегодня ещё походи, а утром я дам тебе доступ. Только Гавриле Степанычу ни гугу! А то… он меня убьёт за такой энтузиазм! Понял?

- Да!

- Ты же всё сделаешь?

- Документа-ция – это свя-то-е!

- Там ничего сложного! Просто сделать и отправить. Для тебя вообще ерунда!

- Имен-но! – улыбнулся Кид.

Юра решился бесповоротно, в душе образовалась приятная лёгкость безответственности, и он нырнул в портал Госфункций вылавливать свою жемчужину – код для допа.

На ВИЛ-17 стемнело рано. Воргольский, весь день занимавший себя чем угодно, возвращался из отсека хранения скафандров, пункт А-77. Боковой коридор делился на сегменты, разграниченные шлюзами.

Навстречу ему из пункта Е-82 в полном одиночестве шёл Кид. Вдруг остановился, прищурился и немножко поиграл «зрачками», пытаясь что-то зафиксировать. Но камеры не улавливали ничего, кроме тёмных рваных помех. Биоробот сделал шаг – и уткнулся в их источник. Отступил. В замешательстве прощупал пространство перед собой. Никого не найдя, повторил попытку и добрался до шлюза без проблем. Когда створы сомкнулись, на другой стороне сегмента Д-81 появился куратор.

- Ты чего? – спросил у Кида.

- Ничего. Так, просто, - усмехнулся биоробот.

Гаврила насторожился, но продолжил идти, как ни в чём не бывало. Когда поравнялись, андроид остановил его за плечо.

- Предположи-тельно, в секторе Е-82 находится неопознан-ный объект.

- Какой? – похолодел человек.

- Не знаю. Камерами не фиксируется. На ощупь – твёрдый, плотный. Возможно, просто сбой в моей програм-ме. Но! Предпо-чту предупреди-ть.

- Он нас не слышит, как думаешь? – глухим шёпотом спросил Воргольский. Кид тоже снизил громкость.

- Не думаю. На корабле действует систе-ма шумо-подавлени-я.

- Ты при нём ничего не болтал?

- Нет.

- Слава Богу, - и пояснил: - Это может быть… один паразит.

- Юрий? – нахмурился Кид. Гаврила улыбнулся:

- Нет, не этот. Хотя… Юрка, наверно, паразит, регламент не соблюл. Вот балда!

- О каком регламен-те… речь?

- Неважно. Сейчас мы проведём эксперимент. Слушай! Если это оно, то при нём нельзя говорить. Понял? Ни звука! Я пойду, откуда пришёл, и встану у портала. А ты открой свою дверь. Ты ничего не зафиксируешь, это да. Но я, если что не так, увижу. Но тебе ничего не скажу. Если я уйду, захлопни и заблокируй шлюз. И… встань в сторонке. Если останусь, значит, всё чисто. Понял?

- Понял.

- Молодец! Валяй!

Гаврила вернулся к своему выходу и кивнул Киду. Тот кивнул в ответ, и створы в Е-82 открылись. На пороге стоял «просящий». Воргольский обомлел, но стиснул зубы и собрался выйти. На пару секунд всё же остановился на пороге: это галлюцинация, это не могло быть всерьёз. Робот, ослеплённый помехами, протянул вперёд руку. Его пальцы прощупывали пустое пространство рядом с телом сущности. Инопланетянин, до этого стоявший ровно и статично, вдруг посмотрел вниз, сквозь маску, на Кида. Куратор держался за створ – и не мог уйти.

Вторженец кончиком «лодочки» коснулся волос робота, пригнулся к нему с трёхметровой высоты и – внезапно схватил за горло. «Голову оторвёт!» - испугался Воргольский, но этого не случилось. Инопланетянин отшвырнул андроида в стену – и полез. Но Кид так же неожиданно поднялся, принудительно закрыл створ, а затем послушно встал в сторонке. Только тут Гаврила опомнился – и покинул отсек.

Все выходы блокировались, но существо открывало их вручную. Впрочем, делало это не без труда и передвигалось медленно, так что быстрый шаг позволял скрыться из поля зрения. Но довольно быстро куратор вернулся в сектор А-77. Отсюда было два пути: обратно или за пределы звездолёта. Отсек со скафандрами являлся одним из «чёрных ходов» в открытый космос. На это Воргольский согласился бы, но корабль дрейфовал в атмосфере планеты. Гаврила бесшумно подобрался к шлюзу. Заглянул краем глаза в небольшой иллюминатор на створе: «Приплыл!» Инопланетянин уже левитировал по Б-78.

Для того, чтобы найти, придумать решение, оставалось не более двух минут. Шлюз дрогнул, запищал датчик – и система поддалась. Сущность проникла, двери с лязгом захлопнулись за ней. Гаврила укрылся в одном из скафандров. Он стоял в ряду с остальными и старался не дышать. «Просящий» замедлился почти до полной остановки, только туловище двигалось вместе с головой, и конечности рыскали по углам.

Человека обнаружил довольно быстро, в первые пару минут. Но как извлечь его наружу? По костюму бегали руки, сдавливали, ощупывали в поисках уязвимости, червоточинки, изъяна. На Воргольском не было баллонов с кислородом. Довольно быстро его стал душить смешанный запах серы и сырости. Вторженец крутил жертву, как игрушку, поглаживал стекло на шлеме, пытался заглянуть внутрь. Сам куратор не двигался и, на всякий случай, закрыл глаза. Инопланетянин заметил трубку для подачи кислорода. Гаврила подсмотрел: волнообразными жестами пришелец развил на кисти «палец»-щупальце. По спине пополз липкий страх. Оно близко, тяжело и сипло дышало и вдруг – переставало дышать совсем, не издавало ни вздоха. Стало слышно, как в трубке бьётся отросток, пытается добраться до тела. Человек собрался; приготовился почувствовать острую боль в районе шеи, затылка.

Но внедриться в скафандр пришелец всё равно не смог – не хватило пространства. Раздражённый, поставил человека, откуда взял, и замер, раздумывая. Сильно пахло горелыми спичками, упало давление. Шуц-Хар'Къяд выпрямился, развернулся и поплыл к выходу. Гаврила осторожно следил за ним. Но сущность остановилась у первого скафандра, застыла – и мощным ударом пробила шлем насквозь. Стекло рассыпалось в пыль, металлы и пластик смялись, как картонка. Остатки повисли на руке и были сброшены на пол. Спокойно и меланхолично монстр приблизился к следующему костюму и проделал ту же операцию. Затем к третьему, к пятому – жертва пряталась в восьмом. Воргольский смотрел вперёд, стараясь не обращать внимания на размозженные костюмы и не думать, что следующей будет его голова. Перед седьмым существо на миг задержалось, но, не дождавшись реакции, разбило и этот. Когда в светофильтре выросла чернильная тень – маской к лицу – и занесла жилистую конечность, Гаврила сжал веки и стал считать. Досчитал до десяти, до двадцати, до шестидесяти в ожидании удара. Оно вмешивалось в воображение, подшёптывало, подкидывало страшные имитации: заранее, пока стекло не раскромсало глаза, представь, что с тобой случится?

Тошный запах серы, до этого усиливавшийся, вдруг пошёл на убыль. Гаврила поднял ресницы: существо пропало. Напряжённые до предела нервы отпустили: он впал в ступор, схожий с забытьём. Через пару минут рядом был Юра. Снял шлем, помог освободиться, в ужасе спрашивал, что произошло, а осколки хрустели под ногами, как сахар. Воргольский, землисто-бледный, с сухими губами, не понимал, о чём речь. Как только смог собраться с мыслями, тихо спокойно сказал:

- В Омск! Едем в Омск! – и ещё долго повторял своё «заклинание».

Глава VII. На большой дороге

«Аргонавт-1» был готов к полёту. Юра волновался едва ли не больше куратора. Казалось, что корабль брошен на произвол судьбы, причём на неопределённый срок. Умом он знал, что вернётся через сутки, но мысль о возвращении почему-то куталась в туман неуверенности. Космонавт переживал за старшего товарища, за питомник, за свой, непонятно какой, промах и за всё происходящее, в целом. Если бы Кид с жалостным видом не заглянул из-за спины, Янин про код и не вспомнил бы.

— Куда ты? — окликнул из челнока Гаврила, несчастный и примороженный.

— Я буквально на секундочку! — умоляюще бросил Юра.

Воргольский, моргнув, разрешил уйти. «Гостья! Надо встретиться с Гостьей! А чего делать? И на Землю не вернёшься. Что ж теперь? Всю жизнь по этим звёздам мотаться?! Бегать от всяких чертей, как белка… от „гнезда“ уводить. Эх, Анншка…»

— И зафиксируй, Кид: в криоотсек — ни ногой! — вернулся Янин.

Кид, усмехнувшись чуть исподлобья, отдал салют. Скоро вышли в открытый космос. Госбезопасник угрюмо молчал.

— Гаврила Степанович, — как можно более виновато и ласково затянул Юра, — ну что всё-таки случилось? Вы понимаете, я же, получается, в полном неведении…

— А! «В неведении»?! — взрычал куратор так, что тот чуть штурвал не потерял. — Да, Янин?! Где твой хвалёный «рабский менталитет»?! Где, Юра?! Тебе твой собственный представитель спецслужб сказал русским языком… Ведь по-русски было, да?!

— Да, — пискнул Юра.

— Вот! «Не суйся!», сказал. А ты?! Ты почему не послушал?! Ай!.. — Гаврила с горечью махнул и отвернулся в иллюминатор.

Янин хотел извиниться, но выдавить не смог ни слова. Больше Воргольский с ним не говорил. «Пх, ну и пожалуйста! Подумаешь!» — дулся про себя космонавт. — «Да мне вообще наплевать! Кто он такой?! Очень он мне нужен! „Собственный“! Из спецслужб! Бе-бе-бе…» Ближайшие десять часов и взглядом не обмолвились.

Саламандра как на ладони: небольшой, в сравнении с Землёй, золотистый с рыжеватым отливом блестящий шарик. «Аргонавт-1» зашёл на её орбиту, а значит, примерно через час должен был приземлиться в Омске. Вдруг куратор выпрямился и тронул подшефного за руку:

— Юра! Переходи на ручное управление! — через полминуты вернулся с бронированными скафандрами и заставил одеться.

— Зачем?

Янин подумал, что разгадка Гаврилы Степаныча может быть ближе, чем казалось, но тот холодно и спокойно ответил:

— «Сколопендра!»

Боевая космическая капсула, БКК «Сколопендра», предназначалась для захвата, повреждения или уничтожения техники противника. Представляла угрозу для космических капсул, спутников, челноков; могла нанести серьёзный урон космическим станциям и кораблям. Частично подавляла систему локаторов, и на расстоянии менее двухсот метров становилась невидимой для аппаратуры. Внешне БКК действительно напоминала членистоногое: в «голове» располагалась «лежачая» кабина пилота и центр управления, а последующие сегменты были вооружены «лапками»-манипуляторами для осуществления диверсий. В режиме камуфляжа хвост складывался, как гармошка или матрёшка, и примыкал к «голове», делая «Сколопендру» почти неотличимой от многих мирных капсул.

— Снижаемся! — скомандовал Воргольский.

— Да вы что! Мы или сгорим, или разобьёмся!

Время действовать было упущено. «Сколопендра» распустилась, активировались манипуляторы — и головной фрагмент со скрежетом вгрызся в лобовое стекло. Отсек за отсеком прицепился пятиметровый шлейф. Установка сомкнулась кольцом, сдавила кабину, как многоножка — добычу. Заиграла «тревога», вспыхнули панели управления. Из-под острых «ножек» спиральными струйками поплыли в вакуум пылинки стекла. Гаврила согнал космонавта с места пилота:

— Пристегнись, Юра.

— Что вы собираетесь делать?

Внешний манипулятор «Аргонавта» попытался избавиться от «паразита», но напрасно: капсула пряталась под прочным титановым панцирем.

— Будем приземляться, — куратор взял курс на снижение.

— Мы сгорим.

— «Аргонавт» герметичен.

— Пока герметичен! Сопротивление атмосферы разрушит стекло.

— Стекло цело.

— Тоже пока.

— Если мы останемся в космосе, вариантов не будет.

Челнок уверенно сошёл с орбиты.

— Оно закрывает весь обзор, — констатировал Янин. — Компас навигатора повреждён.

— Сами доедем.

— Даже не видим куда.

— Стекло выдержит. Должно! Пойми, Юра: застревать в космосе — нельзя. Никто нас с тобой не вытащит.

Следующий час космонавт и его госбезопасник работали быстро, слаженно, немногословно. Челнок горел. И «Сколопендра» горела, но впилась крепко, насмерть. Манипуляторы БКК повредили корпус: «Аргонавт» стал распадаться. Крупные куски — неисправные, негерметичные составляющие — отделились от аппарата. Охваченные пламенем, они со временем раздробились на меньшие и исчезли где-то на периферии.

— Всё, Юра! — произнёс куратор с пугающей уверенностью: — Стратосфера!

Неожиданно капсула противника, паразитировавшая на челноке без малого семьсот километров, стала отделяться. Конечные манипуляторы потеряли сцепление с челноком, «хвост» оторвался от стекла. «Сколопендра» с визгливым скрежетом повернулась, пытаясь вбуриться передними «лапками». Неожиданно Воргольский поймал на себе секундный взгляд «пайлота»: лицо было скрыто шлемом, но глаза моментально впечатались в память. Молодой человек, явно не старше тридцати, ещё пытался справиться с управлением, но напрасно. В следующий миг боевую капсулу выворотило и легко, как воздушный змей, унесло в неизвестном направлении.

Впрочем, радоваться судьбе «пайлота» было нечего: отрыв паразитарной установки развернул челнок, и его отшвырнуло вниз с ускорением, как из пращи. В каком слое атмосферы это произошло, уже никто не знал. Обгорелые, оплавленные развалины дотянули ещё пару десятков километров, попали в зону турбулентности — и рухнули.

Гаврила очнулся. Лежал в подушках безопасности, плотно удерживавших тело. Вздохнул, открыл глаза. Осторожно пошевелил головой, руками, ногами, пальцами. Начал возвращаться в сознание с мыслью: «Песок? Чё за бред? Откуда здесь? Кто нанёс столько песка?!» Выкарабкался, пошарил в пыли.

— Ёлки-палки, Юра, наша лобовуха… Юра?.. Юра!

Янин ещё не успел прийти в себя. Но, как показывала голограмка из чипа, тоже уцелел. Ему повезло чуть меньше, чем куратору: шлем разбился прямо на голове. Или чуть больше, потому что осколки не изуродовали лицо, не попали в глаза или рот. Только один, довольно крупный, впился в щёку у скулы. Гаврила Степанович с космонавтом на плечах выполз из остатков кабины наружу. Последовательно, сухо и энергично, как будто каждый день практиковался: уложил, расстегнул, достал стекло из щеки, привёл в чувство, нашёл в обломках полбутылки воды и йод.

— Всё, Юр! Остальное сгорело. Не вставай пока, полежи. Ты, видно, слегка контуженный… не страшно. Простой ушиб, считай… Как коленку побить.

Только теперь Воргольский почувствовал, как дико шпарит солнце. Шея успела обгореть: хотя разоблачился всего-то до костюма. Обошёл руины челнока, побродил, вернулся. Янин начал осознанно соображать. Куратор присел рядом, в хлипеньком теньке, и сказал с максимальной честностью и прямотой:

— Плохо дело.

— Где мы? –склонился осовело Юра.

— В Калахари и Сахаре, — усмехнулся и тут же пояснил: — Где-то на Саламандре. В пустыне нас выкинуло. Челнок можно похоронить и всю электронику — вместе с ним. Связи нет, воды нет. И кактусов тоже не будет.

Риторически помолчали.

— Что делать?

— Честно, Юр? — космонавт с надеждой кивнул. — Не знаю.

Молчание возобновилось. Пески пылали жаром. Янин произнёс:

— От пятидесяти градусов днём — до плюс десяти ночью. В сутках тридцать шесть часов. Сейчас тут лето, и ветра почти не будет.

Гаврила почесал голову, с противным хрустом выскреб из-под ногтей песок и поинтересовался, между прочим:

— Юр, а ты умеешь по звёздам ориентироваться?

— Нет, — удивился тот. — Я же не Колумб.

И вдруг рассмеялся:

— Даже если б умел! Гаврила Степанович! Мы же не на Земле! У Саламандры свои звёзды.

Гаврила Степанович понял, что сглупил, и скривился в виноватой улыбке. Космонавт вдруг перестал и с глубокой верой спросил:

— А вы — умеете?

— Нет, откуда?

— Эх! Жаль! Древние знали! — кивнул так, будто от одного умения над Саламандрой засветились бы Полярная звезда, Большая Медведица и Орион.

Воздух поблизости постепенно наполнился едким аммиачным запахом. Как только обоняние уловило его, Воргольский занервничал, поднялся, потянул за собой Янина и спокойно отрезал:

— Бежим!

Побежали.

— Возможно, Юрка, это мы и зря!

— Почему?

— Если утечка такая, значит, тут — хоть беги, хоть не беги…

Договорить куратору не дал взрыв: остатки челнока разнесло с огнём и дымом. Люди упали, закрыли головы руками. Взмывшая волна песка опрокинула и захлестнула их. Выждав, Гаврила поднялся, отряхнулся с некоторым достоинством, чувственно и даже с замашкой на мазохизм произнёс:

— Зараза! — и пошёл дальше.

Подшефный догнал и, за неимением альтернативы, присоединился. Многовековой покой здешних песков, смешанных с редкоземельными металлами, ещё не потревожила нога колонизатора. Прошли час, полтора, а кроме пёстрых барханов от горизонта до горизонта не было ничего. Бесцветно кирпичные, ослепительно золотые, белые, желтые, рыжеватые и коричневые дюны окружили со всех сторон. Ни путей, ни следов, ни хотя бы заброшек.

— В какой стороне Омск? — у Юры пересохли и растрескались губы.

— Да чтоб я знал.

— Что нам делать?..

— Если что, — ободрил госбезопасник, — у меня есть капсула с цианидом. Как больше трёх дней промотаемся — могу угостить, при желании.

Янина охватил озноб, он не ответил. К слову, Гаврила Степанович соврал. Изредка в пустыне встречались причудливые, но красивые, невысокие скалы, привносившие в унылый пейзаж щепотку пугающего сюрреализма. Тени, увы, почти не давали.

— Это фульгуриты, — пояснил Юра, когда впереди замаячил пятый по счёту. — Когда молния попадает в песок, получается такая красота. Они, наверное, ещё с зимы стоят. С сезона бурь…

Воргольский внимания не обратил, но притормозил на пару секунд, болезненно оживился и поспешил вперёд.

— Вы чего? — остановился космонавт.

— Там дорога! Настоящая дорога!

— Во-первых, это мираж, — поплёлся Юра. — А во-вторых, даже если дорога — ну и что?

Но Гаврила был уже далеко и закричал оттуда изо всей силы:

— Дорога здесь! Есть дорога!

Дорога действительно оказалась — хорошая, асфальтированная, почти новая, не хуже, чем в Омске. Фульгурит-скала стояла рядом, на обочине. Удручало одно обстоятельство: в нескольких шагах путь, под линейку ровнёхонько, обрывался. Тут же стоял знак: стрелочка указывала в непроходимые дюны и венчалась надписью «Omsk 1489».

— Вот-те и дорога в Омск… — горько засмеялся Янин. — Чё, Гаврила Степаныч, махнём тыщи на полторы километров?

— Да нечего делать! — включился куратор. — Ты ж, Юр, с Ленобласти?

— Угу…

— Ну, так тебе это не расстояние — как из дома до Симферополя скипнуть!

Но Янину было не до шуток: он сник, слабо отозвался: «Да идите вы!..» и отошёл к скале, закрыв лицо руками. Воргольский замолк. Переждав минутку, взял космонавта за плечи и произнёс:

— Не паникуй! Дождёмся вечера и пойдём по дороге в Калифорнию.

— Мы здесь сваримся до «вечера»! И туда сколько идти — вы знаете?! Может, столько же, сколько до Омска!

Фульгурит бросал издевательски ничтожную тень. Хуже, чем тополь в июльский полдень. Прятаться за горизонтом Яркая совсем не спешила. Гавриле казалось, что они просидели в этом пекле несколько часов, и он был искренне возмущён, когда узнал, что прошло не больше часа. У Юры, угнетённого и бледного, дрожали губы. Вдруг он просипел:

— Вы слышите?.. Шум.

Куратор вперился слухом в зыбкую тишь пустыни.

— Ничего нет.

— Гул такой? Идёт, как издалека!

— Не, не слышу. Глючит, наверное…

— Меня?

— Или тебя, или чип. От температуры.

Замолчали и снова уставились в песок. Прошло несколько минут. Пронзительный, жуткий вопль резанул по ушам, заставил вздрогнуть от неожиданности. Кричала женщина. Растрёпанная, грязная, безумная, она бежала по дороге. Её догонял мужчина, такой же, как она, но вооружённый ножом. Янин, глаза по пять копеек, медленно сполз на песок. Воргольский поднялся наготове.

— Гаврила Степанович!.. — взмолился Юра.

— Цыц! Возможен мордобой.

Но то оказалась не погоня: в паре шагов от скалы беглецы остановились, заглядываясь вдаль. Заметив что-то, мужчина крепко поцеловал спутницу, она ответила ему. Госбезопасник уже чуть не выдохнул, но внезапно ситуация ухудшилась. Женщина попросила о чём-то, подставила шею, и была убита. Заливаясь кровью, упала, уже без чувств, на раскалённый асфальт. Убийца приставил нож к своему горлу. Гаврила сорвался к нему, но опоздал. Мужчина вскрыл артерию и повалился рядом.

Товарищ куратор стоял рядом, скрипел зубами и выразительно ругался, понимая, что уже ничего не сделать. Женщина умерла. Самоубийца угасал на глазах. Заметив человека, он со своеобразным дружелюбием протянул нож. Всё кончилось.

Космонавт понемногу выполз из укрытия. Воргольский вздохнул.

— Г-гаврила Степанович! Это ч-что?!

— Не знаю, Юр. А ты был прав. Насчёт шума. Слышь? Усиливается. Посмотри на дорогу.

Впереди, метров за двести, рябило тёмное пятнышко, окутанное облаками рыжей пыли. С каждой секундой оно приближалось и неумолимо росло.

— Если там люди, нас уже заметили, — нахмурился Воргольский и принял нож из мёртвых пальцев.

— Что это? — с тревогой спросил Янин, всматриваясь туда.

— Наземная машина, я думаю. Пятьдесят лет назад такие ещё были, — пояснил, вытирая клинок об одежду трупа. — А во все колонии, как известно, сбывают всё ненужное. В Млечном Пути не продаётся, а сюда — даром.

Рёв мотора стал громче. Из ржавой дымки вылетели трое всадников на мото-дезертах. Опередили грузовик, и через несколько секунд их лица стали различимы. Гаврила в «боевом режиме», охваченный азартом, увлёк подшефного за фульгурит.

— Бежим? — робко предложил Юра.

— Куда ты тут побежишь, — засмеялся Воргольский.

У трупов райдеры затормозили. Один переехал мертвецам ноги, но не обратил на это внимания. Спешились. Переступая останки, или просто проходя по ним, подобрались хищным полукругом. «Молодёжь», — отметил про себя госбезопасник. Короткое молчание прервал, очевидно, вожак — здоровый, полностью обритый детина, не старше двадцати пяти. Не оборачиваясь, приказал:

— Пусть Виглаф уберёт падаль с дороги. Я нашёл замену.

Младший кивнул и пошёл исполнять.

— Вам, ребят, чего надо? — спросил Воргольский.

«Ребята», вооружённые, в хорошей обуви, но всё равно одетые в рвань, удивились, что кто-то подал голос.

— Мэнн, заткни его, — отрезал главный.

Мэнн подошёл ближе, схватил Гаврилу за волосы и хотел сделать что-то ещё, но куратор перехватил руку и приставил к горлу нож. У банды не было огнестрельного оружия.

— Отпусти меня и вернись на место, — спокойно произнёс Гаврила.

Мэнн не отказался бы узнать мнение босса, но обернуться не посмел. Дёрнул рукой цепь, собранную у пояса, но Воргольский покачал головой.

— Лучше уйди. Пока я тебя не вскрыл.

Недолго думая парень убрался.

— Ол̓рай, Мэнн! Как давно ты рехнулся, если разговариваешь с вещами?

— Откуда у него оружие, Гуннар? Йа-х! Как раб может владеть оружием?! — постоял за себя байкер.

— Хэй, ты! — Гуннар начал решительно приближаться, поигрывая грузовой цепью. — Йа-х, ты, ублюдок! Всё, что ты снял с нашей падали, — на землю! Мордой — в асфальт! Я считаю до трёх.

Что касается Янина, он бы уже давно осуществил всё перечисленное, если бы не присутствие товарища куратора: неудобно. А Гуннар между тем стал считать и, по мере счёта, приближаться. Цепь в его руках отгоняла последние надежды на счастливый исход. Гаврила спокойно выжидал.

— …Три! — со свистом и звоном взметнулся в воздух конец цепи.

Воргольский уклонился; звенья захлестнули ствол фульгурита и срубили его. Хрупкая конструкция раскрошилась в песок. Виглаф и Мэнн не отставали. Вожак подобрал к себе оружие, с возмущением изучая пришельца:

— Ха, клянусь, я отрежу тебе ухо! Может, тогда ты станешь лучше слышать?

Гуннар и Гаврила огрызались без слов, как дикие звери, так же бесшумно ступали по песку вкруг рухнувших обломков, не спускали друг с друга глаз. Главарь приказал вполголоса:

— Мэнн, займись этим… вторым, — и Мэнн «отпочковался» от стайки. — Ол̓рай! Ты не хочешь, чтобы ему отрезали нос? Но-ноу?

— Гаврила Степаныч… — прошептал Юра.

— Ты не хочешь этого, так? Мы сделаем ему больно. Йа-х! На колени — и я пощажу вас!

Воргольский на секундочку вник в его взгляд, что-то понял, сокрушённо кивнул:

— Да, да, конечно… — и начал спускаться на колени, чем привёл Янина в неописуемый ужас.

Почти подставил шею, показал открытые руки, ослабил пальцы, сжимавшие нож. Рейнджеры опешили. Гуннар даже не поверил: вспыхнул от торжества, чуть наклонился — и получил по глазам. К счастью, не клинком, а горстью песка, но и того с избытком хватило. Гаврила столкнул Виглафа на колючие осколки. Мэнн с криком набросился на космонавта, но попал на нож.

— Юра! Мотоциклы! — по жилистой руке Воргольского алыми струйками бежала чужая кровь.

До байков добежали, но на этом план оборвался. Грузовик был уже здесь: «пассажиры» выпустили несколько пуль. Потемневшая от ржавчины махина резко затормозила. Пять-шесть налётчиков с криками смахнули оттуда. Юру повалили, ударили головой о дорогу. Мэнн с мстительным воем налетел на него, разбил кулаками лицо, врезал пару раз в грудь, в живот, и, рыча, метнулся к Гавриле. Добычу оттащили к шаланде и надёжно упаковали наручниками и цепью. Янин видел: его старший товарищ не сдаётся, — и с ужасом представлял, что может произойти. Когда нож выбили, тот продолжил врукопашную.

Гуннару ещё не доводилось иметь дело с такими неосознанными рабами. Но уважения в нём это не вызвало: напротив, вогнало в дикую ярость. Через пару минут семь вооружённых рейдеров одержали чистую победу.

— Подержите ему руки! — сплёвывая, прохрипел парень.

Воргольского поставили на колени и единодушно избили. Юра отвернулся. Изо всех сил он надеялся, что всё снится. Грязный, уродливый скотовоз оказался наполнен людьми. Внутри, за самодельной решёткой на кузове, сидела пара-тройка женщин с маленькими детьми. Лицом в угол лежал окровавленный, едва живой мужчина. Иные четверо пленников, чуть живее и здоровее, висели снаружи, примотанные цепями к решётке, как трофеи. Такая же участь постигла и Янина. Гаврилу волоком притащили к машине, скрутили крепче, чем остальных, и подвесили рядом с ним. Юра старался никуда не смотреть: не нарываться, но всё равно заметил, как Гуннар с хрустом вправил себе нос. Возможно, госбезопасник глянул на него, или усмехнулся, или ещё чего начудил, а может, налётчик сам выдумал. Принёс из кабины короткую цепь с карабином и, напомнив: «Я сразу приказал тебе заткнуться!», защёлкнул её как кляп. Горе-космонавт слышал и видел краем глаза, как куратор зашёлся в кровавом кашле, захлёбываясь из-за металлических звеньев.

Железная свора с рёвом и скрежетом сорвалась с места. Ехали быстро, больше сотни. Никогда бы Юра не подумал, что это — скорость, но теперь, парализованный страхом сорваться, бессмысленно сжимал пальцами решётку за спиной. Руки Гавриле Степановичу выкрутили, как на дыбе, зафиксировали не так жёстко, как прочих пленных, и каждый рывок махины кончался для него увечьем.

Примерно через час-полтора пути на горизонте забрезжили тени. Пыльные клубовины разъедали глаза: ничего не видно. На обочине то и дело мелькали бесполезные, десятки лет никому не нужные выцветшие дорожные знаки. Далёкие постройки становились ближе, но не внятнее. Справа, точно из-под земли, выросла въездная стела: высокий столб с облезлыми и лопнувшими, когда-то неоновыми, буквами: «Уэлком! Южная Калифорния». Здесь, по наказу Гуннара, вереница остановилась, но моторы глушить не спешила.

— Ол̓рай, — расслышал Янин его слова у кабины. — Эти ублюдки явно из Омска! Не знаю, откуда ещё они могли взяться. Я хочу прикончить его здесь, Олав.

— Но-ноу, эти попадут в блок 349! Кажется, кого-то оттуда уже убили в этом месяце.

— Назови хоть одну чёртову причину, почему я не должен! — вспылил Гуннар.

— Йа-х, ты знаешь: правила есть правила. Проблемы, кайнда?.. Убьёшь бастарда в следующем месяце!

Видимо, с этим было не поспорить. Парень раздражённо переговорил о чём-то в своей тройке, вернулся к Олаву, перекинулся парой слов с ним и громко пообещал:

— О̓кей, не в этот раз!

Гаврилу, залипшего в крови, сняли с кузова и бросили под столбом. Юра головорезу отчего-то не поверил и отчаянно попытался вступиться. Но никто не слушал, а Виглаф и вовсе — ловко саданул по зубам рукояткой пушки.

Скотовоз тронулся. Байкеры улетели вперёд. Гуннар с подельниками остались у въезда и оживлённо трепались. Израненный пленник лежал в стороне, у их ног. Про себя Янин уже сдал все позиции. Не представлял, как оторваться, как оставить, бросить его там! Был готов почти на что угодно, лишь бы прекратить этот безумный беспредел…

Фигуры стремительно отдалялись, таяли в рыжих облаках большой дороги. Юра уже простил Гавриле Степановичу всё, что мог и не мог раньше. Но теперь остались только удушливые пыль, жара, цепи и слёзы, а череда зыбких барханов открывала надстройки Ю.К.

Проржавевшие ангары и вышки казались едва ли не хлипкими, но базис Калифорнии был поистине несокрушим. В глубинах горького оазиса били те благодатные ключи, за каждую каплю которых не грешно считать человеческие жизни скотовозами. В недрах колонии — гнали нефть.

Глава VIII. Уэлком в Южную Калифорнию!

Юра думал, что в поселении будет то же, что в Омске: город-бункер с парой-тройкой сезонных смотровых вышек. Но ничего подобного не предвещалось. Шаланда, почти не снижая скорости, въехала на обширную территорию, затянутую по периметру колючей проволокой с одним-единственным форпостом и прожектором. Рядом с оградой действительно торчали из песка бетонные головы бункеров, открытые на летнее время, достаточно широкие для проезда. Но грузовик не свернул туда. За бункерами следовали несколько ремонтных ангаров — и ряды обширных, человек на сто, полуземлянок, вылепленных из затвердевшего песка. Миновав их, стая резко остановилась. Пологий, но довольно неожиданный спуск вёл в недра многокилометрового карьера. Далеко внизу чернели нефтеносные пески, а стены почти во всю высоту были испещрены норами, похожими на гнёзда ласточек-береговушек. Этот прииск давал не только нефть, но и драгоценные и редкоземельные металлы. Внизу копошились грязные, полуголые, обгоревшие под солнцем люди.

На другом, таком далёком «берегу» ландшафт резко менялся. Снова появлялась колючая проволока, а за ней начиналось странное место, напоминавшее свалку или кладбище машин. Среди разнокалиберных автомобильных обломков то и дело мелькали кривые хребты трущоб: гаражей, боксов, ангаров. Там тоже возились люди, но, похоже, из числа налётчиков. За пределами «гаражного кооператива» — к слову, отлично вооружённого — оазис заканчивался. Чуть юго-западнее в песках, казалось, рябили черты ещё одного поселения, но разглядеть их или убедиться в мираже не было никакой возможности.

Пленников выгрузили, расковали и приступили к сортировке. Тут же подошли ещё несколько бойцов во главе с невысокой, пышной и, главное, энергичной негритянкой не старше тридцати. Количество ценных указаний, вбрасываемых в окружающую среду, оказывалось обратно пропорционально её росту.

— Ол̓рай! Я возьму женщин и детей! Олав! Пусть твои парни займутся трэллами!

— Послушай, Сэнди… — хотел начать Олав.

— Нет, можете забрать! Йа-х, этому мальчишке шуэрли есть тринадцать! Если он достаточно взрослый, чтобы бежать, значит, достаточно взрослый, чтобы работать!

— Слышишь, валькирия?..

— Вау, новенький! Покажи зубы!

Юра опешил и спохватился, только когда Сэнди хлопнула его по губам.

— Этого я тоже забираю! В какой блок его забросить?

— В 349-й. Хэй, валькирия!

— Чего тебе? — негритянка осматривала Янина, расстегнула костюм, покопалась в волосах, и вообще вела себя, как хотела.

— Мы нашли ещё одного. Парни бросили его у нитсшеста. Если не сгонять туда в ближайшие часы, мы рискуем потерять тушу.

— Это Гуннар, йа-х? Почему я не удивлена? — оставила осмотр и огрызнулась на всех. — Почему вы всё ещё здесь?! Ублюдков — в загон! Айзек, ты отвезёшь остальных в «коровник». Позаботься о них, дэм̓ит!

Юра успел заметить, что здесь цепи исполняют роль кнута. Всех, кроме него, организованно погнали в разных направлениях. Женщин с детьми погрузили в другой фургон, крытый брезентом, и увезли. Хотя все наказы выполнили своевременно, Сэнди ещё долго не унималась и отрывалась на Олаве. Олав же, как единственный из оставшихся, отрывался на пленнике, потому что заткнуть спутницу было выше всяких сил. Валькирия двинулась к входу в бункер, в ту сторону толкнули и Янина, и дальше вели на цепи у наручников.

— Ол̓рай! И эти кретины называют себя викингами! Какого чёрта?! Гуннар думает, что я всегда буду прикрывать его тупые выходки?! Разве та шкура могла ему навредить?!

— Дело не в этом, Сэнди. Он набил Мэнну морду. Разве это нормально?

— Я бы спрашивала с Мэнна, — одёрнула жёстко и бескомпромиссно. — Кто может назвать тебя викингом, если любая вещь может надраить твою рожу? Йа-х, я понимаю, что задумал Гуннар. Но я не стану прикрывать его в этот раз! Трэллы не бесконечные. Можно было просто!.. Кайнда, отрезать ему палец, или ухо, или нос! Это научило бы его! Но если ты бросаешь его в чёртовой пустыне, значит идиот — только ты! Он просто сдохнет! И я повторяю, что крыть не буду. Если Гуннар потеряет добычу, пусть отвечает за это на тинге! Больше того, из 349 блока кого-то грохнули в этом месяце, йа-х?

— Точно, — Олав дёрнул цепь, чтобы пленник шёл быстрее.

— Правила есть правила! Если мы будем вырезать столько, сколько захочется, трэллы вымрут через чёртов месяц! Конунг вводит все эти законы не потому, что ему хочется, ю̓ноу! Он знает! Иначе мы бы не жили так, как это есть. А Мэнна я бы размотала сама. Если тебя бьёт раб — ол̓рай! Встреться с ним на тинге или на ринге! Если ты считаешь себя викингом — найди способ заткнуть его! Кроме того, как прикончить какого-то придурка. О мой Бог! Идиоты…

Нет, асоциальное поведение Гуннара «со товарищи» ни в коем виде не соответствовало интересам всего коллектива — коллектива свободных викингов и валькирий. Возмутившись достаточно экспрессивно и длительно, Сэнди наконец отпустила Олава, а Янина увлекла в подземку. Здесь было грязно и душно, как в нью-йоркском космопорте. В одном из отсеков складировали одежду. Там остался и Юрин костюм. Валькирия выперла парня обратно, в проходной коридор, и потащила дальше, совершенно не стесняясь внешнего вида: она и сама шла босиком и в одном белье. Правда, негритянку украшали некоторые резиновые лапти и купальник — яркий, но почти незаметный за прелестными формами, амуницией и оружием: «ганы» — так тут его называли.

У космонавта едва не забрезжила надежда, что товарища куратора удастся выручить. Собрав всё мужество, он робко взмолился:

— Извините, пожалуйста!.. Я вас очень прошу: помогите… ну, тому пленнику, который остался в пустыне! Он сможет работать, правда! Я могу дать слово, что ничего такого больше никогда не повторится!..

С первых слов Сэнди обернулась, но внештатная ситуация повергла в такой шок, что она ничего не поняла, а возможно, и не услышала. Быстро опомнившись, въехала Юре по лицу:

— Заткнись! Не помню, чтобы я разрешала тебе открыть рот!

— Извините…

— Я сказала: заткнись! Придурок! Ты что, не вкуриваешь?! И что у тебя за идиотский акцент?! Ты из Омска?

— Да, — Янин решил не путать.

— Ол̓рай, это всё объясняет! Они там не научили тебя держать рот закрытым, пока хозяева не спросят? — к счастью, отвечать не пришлось. — Йа-х, ты наверстаешь упущенное здесь!

Больше космонавт попыток заговорить не предпринимал. Он не мог понять, почему Сэнди так ведёт себя: на девушке были фрагменты современной одежды, почти современное, пусть и не лазерное, оружие, и чип на виске и запястье не отличался ничем.

Судя по знакам и облупленным надписям, добрались до медблока. Даже в нём оказалось совсем не так чисто, как хотелось бы Минздраву Межсоюза. Нельзя сказать, что кругом царствовала полная антисанитария, но господствовала она с уверенностью неформального лидера. Впрочем, внутри самих медкамер ситуация была на порядок лучше. Здесь валькирия чувствовала себя не слишком уверенно. Пленника втолкнула в один из отсеков: душевую, как в психбольнице или детском оздоровительном лагере. Затем начался более сложный этап: чистый, но мокрый насквозь Юра перешёл в соседний блок. Напряжённо, совершая трудную мыслительную работу, девушка склонилась над таблом и медленно тыкала на сенсорные кнопки, каждый раз дожидаясь какого-то эффекта. Действовала, по всей видимости, наугад.

Пока валькирия копалась снаружи, Янин успел замёрзнуть. Вода потоками лилась на пол. Неожиданно Сэнди закончила, и по потолку блока поплыл грязно-белый газ. Космонавт уже хотел страшно испугаться, сделал вдох — и догадался, что это антибиотик, унициллон. Закашлялся. Сухой, отвратительно сладкий, мельчайший и липкий, как пыльца, этот препарат пробивал всё. На потенциально опасных объектах им обрабатывали поверхности — «выжигались» почти все микроорганизмы и бактерии, даже малоизвестные. Привыкания он у человека не вызывал и, в целом, считался безопасным, но на деле ядрёным препаратом старались не пользоваться из-за побочных эффектов. Микрофлора несла серьёзный урон, иногда нарушалась работа внутренних органов, а при попадании в глаза было возможно временное ухудшение зрения.

К счастью, для Юры обошлось. Его вывели, велели одеться и обуться в какие-то вещи из автомата. Роба тёмного пыльно-зелёного цвета, близкая к тюремной, состояла из толстовки с застёжкой и штанов. Обувь — чёрные «лапти» из дубовой, неубиваемой, плохо гнущейся резины.

Блок 349 оказался бараком. Тем самым, вылепленным из затвердевшего песка. Три десятка таких раскинулись широкими рядами между дулами бетонных бункеров и бездонным карьером. В бараках жили трэллы. Викинги и валькирии жили под землёй. Иногда свободные люди уезжали в гаражный массив за пропастью. Рабы никуда не уезжали. Но их порой перевозили или перегоняли, не сообщали куда. В бараках жили только мужчины; женщин и детей не было совсем. Не было их и поблизости; только валькирии. Полуземлянки, длинные и неосвещённые, уходили вниз метра на полтора. Спали там на нарах, если высота потолка позволяла, но чаще просто на полу. Из каждого блока, согласно правилам, можно было убить не более одного раба в месяц, но избивали викинги систематически, по желанию, а при перегоне подгоняли цепями. Цели уничтожить пленных ни в коем случае не наблюдалось: их, напротив, использовали с максимальной выгодой, кормили и даже лечили. Правда, с оговорками: если тяжело болел кто-то один, особенно, заразный, его убивали. Но если болели трое и более рабов, их следовало загнать и обработать антибиотиком. Потом, как у рептилии, слезала кожа, могли выпадать волосы и крошиться ногти, зато любую хворь как рукой снимало. Два раза в неделю трэллов партиями отправляли в душевую: викинги не понимали зачем, но валькирии верили, что смерть боится воды, и настаивали. Поэтому, кстати, воительницы следили и за выдачей пищи. В день полагались двухлитровая бутылка с водой и тюбик с безвкусной съедобной смесью. Иногда могли наказать и не выдать тюбик, но воду давали всегда. Считалось, что, при рациональном использовании, этого хватает на тридцать шесть часов. Сутки трэлла состояли из пяти фаз: карьер — сортировка — карьер — сортировка — сон. На сон отводилось целых восемь часов! Сортировка проходила в пик жары и в ночное время: сортировали, собственно, руды и сыпучие ископаемые. Все ресурсы направлялись в комбинаты для дальнейшей обработки; там деятельность человека не требовалась. Равно как и во всех видах промышленности, кроме добывающей. Автоматизированная система заводов и фабрик ещё функционировала, обеспечивая колонистов всем необходимым.

Всё это Олав ясно и доходчиво объяснил Юре и нескольким новым подросткам-трэллам, привезённым издалека. Откуда притащили мальчиков, Янин не знал. В присутствие людей рабам говорить без разрешения воспрещалось. На самом деле, можно было быстро перекинуться шёпотом, пока не видят, но без надобности никто не рисковал.

Новоприбывших направили в 349 барак. Там начиналась вечерняя сортировка. Следующие шесть-семь часов космонавт провёл, перебирая серые и серебристые кусочки руд. Все сидели вдоль стен. Надзирателем оказался Гуннар: стоял в дверях и громко разговаривал с Олавом о какой-то чепухе. Гуннар, Мэнн и Виглаф вернулись без Воргольского. Когда Юра чувствовал, что начинает осмыслять происходящее, его охватывал животный ужас: тут можно либо умереть, либо сойти с ума. Космонавт сразу решил — это слишком сложно для восприятия, и сконцентрировался на более полезной навязчивой идее: на товарище кураторе. Смерть Воргольского отметал сразу, как версию несостоятельную и для восприятия сложную. Если викинги не привезли его, значит, бросили в пустыне — и Сэнди об этом говорила. А значит, всё очень просто и хорошо складывается. Всего-то! Надо ночью пойти туда и найти Гаврилу Степановича. На каком километре находилась стела, оставили его рядом или бросили непонятно где, Юра не знал и не задумывался. Это неважно, несущественно. Главное — найти, а там видно будет.

Когда совсем стемнело, в бараке загорелись три-четыре лампочки, запутавшиеся в проводах прямо над головами. На пост вместо викингов вышли валькирии: Сэнди и ещё две девушки, но не негритянки. Барышень кое-что объединяло: ни одну нельзя было назвать красавицей, хотя вместе они казались даже симпатичными. Их окрашенные лица затмевало странное, сведённое к неприличному минимуму подобие одежды. «Кайнда»: купальник, полкуртки, ниточки в крашеных волосах, верёвочки на прокаченных бёдрах, мужланские сапоги или резиновые поршни, пирсинг и татуировки в самых неожиданных и непредназначенных для того местах, пластиковые ногти и силиконовые ресницы. Всё перечисленное Янин и в Омске, и на Земле видел, но в более цивилизованном, что ли, изводе, понемногу, а не навалом. Всё вместе напоминало сбрую, и Юре становилось стыдно. Вообще, лошадиного в валькириях было больше, чем женского. Взять хоть ноги, хоть волосы, хоть зубы. Ухоженными назвать девушек было трудно, но выхолили они себя по-кобыльи — до умопомрачения. Оружием им служили «ганы»: легче, но не хуже мужских, а супероружием — находчивость, наглость и непомерное самомнение.

Сэнди, Кэнди и Вэнди пустословили, смеялись, периодически ударяли кого-нибудь цепью, чтобы сымитировать занятость. При них рабы чуточку осмелели, даже переговаривались шёпотом между собой. Валькирии могли прикрикнуть, стегнуть по лицу или спине, но не избивали. Юра вслушался в болтовню девочек. После вечных ценностей: ресниц, ногтей, волос, средств гигиены, удобства одежды и нюансов фигуры — перешли к чему-то серьёзному. Сэнди так и сказала: «Йа-х, это что-то из того, что можно назвать важным». И речь зашла о «внешней политике».

— Ол̓рай, — говорила блондинка Кэнди, больше выказывая волнение, чем волнуясь. — Меня давно пугают эти летающие существа!

— Я думаю это машины, — на правах самой неглупой перебила брюнетка Вэнди.

— Где ты видела, чтобы машины летали? — фыркнула Сэнди. — Если машина взлетает, значит, через три секунды от неё ничего не останется!

— Это вполне могут быть инопланетяне, — скептически возразила Вэнди.

— Инопланетян не бывает! — возмутилась Сэнди, и разом нарушила почти все статьи Межгалактической декларации прав разумного существа.

— Но-ноу, я уверена, что бывают! — Вэнди покачала головой. — Как только у нас случается что-то серьёзное, в небе появляются летающие штуки!

— О-о, не начинайте ссориться из-за глупостей! — закатила глаза Кэнди.

— Кто ссорится? — вспылила негритянка. — Может, я? Нет! Мне наплевать! Это просто чёртов бред!

— Йа-х, кайнда… Я хочу верить! — завершила Вэнди.

— Но-о, подожди! Откуда они прилетают, по-твоему? Из Асгарда?

— Я не думаю, что на небе сразу Асгард. Иначе мы бы видели его ночью, когда темно. Но мы не видим ничего, кроме звёзд! Я думаю, Асгард где-то над ними.

— Пф! Что за дурь ты несёшь?! Может, скажешь, что на солнце или на звёздах кто-то живёт?

— Я так и думаю!

— О, Вэнди, ты пугаешь меня!

— Йа-х, Вэнди, что-то не то, — заметила Кэнди. — Если бы у тебя была летающая машина, ты бы не сидела здесь. Ты бы сразу полетела в Асгард, не так?

— Я не знаю, — растерялась брюнетка.

— Зато я знаю, что это за штуки в небе! — Сэнди поправила волосы, густые и пушистые, как шоколадное облачко.

— И что? — спросили обе разом.

— Ол̓рай! Это оружие из Омска! Они хотят убить всех нас.

— Или захватить, — предположила Кэнди.

— Да-да, захватить — разумнее! Ты получаешь рабов! — подметила Вэнди.

— Кайнда, — кивнула негритянка. — В любом случае, они всегда прилетают издалека. И я уверена, что из Омска. Ярлы говорили об этом.

— Вау! — воскликнула Кэнди. — Ты видела ярлов?

— Йа-х! — Сэнди приосанилась.

— О мой Бог! Что ещё они говорили?

— Ам-м, они много рассказывали про Омск, и всё такое.

— И что в Омске? — живо поинтересовалась Вэнди.

— О-о, это ужасное место! Кайнда, пески, и машины, и водка, и сплошное насилие.

— О̓ноу! — ахнула Кэнди.

— Чёрт, я бы не смогла в этом жить, — Вэнди отрезала уверенно.

— Йа-х, точно! — тряхнула гривой Сэнди. — Иногда я думаю: вау, конунг просто охраняет нашу свободу от этих монстров! Ол̓рай, это многого стоит…

Юра, втянувшийся по мере подслушивания, уже забыл про сортировку и смотрел на красоток пятикопеечными глазами. Кэнди первая поймала его взгляд:

— Ты что, свихнулся?! — и по лицу прилетело сразу.

— Они там все такие, — предостерегла Сэнди, а вполголоса добавила: — Он даже начинал говорить! Со мной! Уот̓таф, ю̓ноу!

— Может, у него просто мозги отшибло? Жара и всё такое? — покосилась Вэнди.

— Ол̓рай, я думаю, он ещё не привык, — собрала цепь Кэнди. — Мы не знаем, может, в Омске с ним обращались гораздо хуже.

— Это называется культурный шок, — вставила неглупая Вэнди.

— Я никогда не доверяла пришельцам из пустыни, — подытожила Сэнди. — Буду честной, я боюсь: вдруг среди них будут, эти… роботы?

— Йа-х, Сэнди, теперь ты! Роботов не существует!

— Они были, это факт. Но не теперь. Конунг ещё в юности перебил все дьявольские машины, — заверила Вэнди.

Янин, останавливая кровь из носа, продолжал слушать, и вдруг — нарисовался план на ближайшее время. Юра потихоньку подобрался к ступеньке и осторожно начал с «Извините…» Кэнди отскочила, как от гремучей змеи, а Сэнди направила ему в лоб ган:

— Помочь заткнуться, придурок?!

— Хотите увидеть спейсшип? — воскликнул Юра.

Глаза Вэнди вспыхнули. На то и был рассчёт.

— Не стреляй!

— Я тоже хочу посмотреть, — призналась Кэнди.

— О мой Бог, девки, вы серьёзно?! — Сэнди попыталась возмутиться, но зря.

Космонавта вытащили наружу. Остальным что-то крикнули, вырубили свет и заперли барак на ночь. Ночь сгущалась; температура стремительно падала. Разговаривая между собой, валькирии направились к «подземке» и Янина погнали.

— Я могу подсказать координаты… — робко предложил космонавт, заранее прикрывая губы и нос.

— Йа-х, вы слышали?! Снова! Ты нормальный?! — замахнулись Сэнди и Кэнди, но на этот раз не побили.

В бункере размещалась парковка. На ней стояли очень старые машины. Юру удивило, что даже парочка аэромобилей была переделана и поставлена на колёса. По безлошадным корытам ясно считывалось: ремонтировали и кроили их не раз и не два. Но громадных колонок и мачт, встроенных в конструкцию сверл и буров, люков и помостов на фурах — здесь не было. Янин почувствовал даже лёгкое разочарование, но реальность оставалась сурова и непреклонна. В лучшем случае к крышам или капоту были припаяны клетки и прикреплены пулемёты. На этом фантазия заканчивалась, равно как и образование викингов. Никакие врождённые таланты гаражничества не помогут превратить машину в боевого монстра, если учебная программа обрывается на четвёртом-пятом классе.

— Ол̓рай, где там твой спейсшип? — остановились у ветхого фургончика.

— Километров сто, может, сто пятьдесят… — начал Юра, но понимания на лицах не увидел. — Ну, там, где заканчивается трасса. Ну… трасса! Дорога с асфальтом!

— А-а-а! — поняла Кэнди и ткнула в плечо Сэнди. — Где конец Большой Мёртвой дороги! Дорога в Омск!

— Да! И в конце дороги — западнее, в пустыню… Ну, налево, валькирии. Запад — это налево, если съезжать с дороги.

— Ясно. Ты — назад, — скомандовала Сэнди и села за руль, а Кэнди — рядом.

Стоило Юре коснуться дверной ручки, и Вэнди хлопнула его по рукам, как ребёнка.

— Ты что, не слышал? Назад!

— Но я…

— Назад, в багажник! — отпихнула Вэнди. — О мой Бог, тупица…

Янин понял, спорить не стал, залез в багажник и опустил крышку. Закрыть её возможности не представлялось. Чтобы не вылететь, рабы при перевозке использовали кусок проволоки: привязывали «дверцу» к машине. Из салона послышался голос Сэнди:

— Йа-х, с этим из Омска что-то не так! Я… просто в шоке! Впервые вижу трэлла, который не знает, что ему нельзя, кайнда, сидеть… на стульях, и… а-ам…

— Там, где сидят люди, — холодно подсказала Вэнди.

— Йа-х! Очень надеюсь, на этом твоём спейсшипе, Вэнди, не будет роботов! — Янин от души пожалел, что не взял Кида.

— Ол̓рай, едем!

И поехали. Валькирии тоже любили скорость и гнали не хуже любого из викингов. Янин вжался в стенки до предела возможностей: ему всё казалось, что сейчас металлическая ниточка лопнет — и тогда крышка и ему, и багажнику. Только через полчаса понемногу отклеился и ощупал всё вокруг. Аптечки, огнетушителя, знака остановки и жилета не было, но зато были две пластиковые канистры: с водой и бензином — тут его называли «газолин».

Стекла над головой разбилось очень давно, проветривало будь здоров, и Юра удивлялся темноте вокруг. Скоро понял — у Саламандры нет «луны», поэтому хоть глаз выколи, только тусклые звёздочки проносятся в недостижимой вышине.

Миновали минут пятнадцать, или около того, и машина замедлилась. Девочки в салоне хором произнесли: «О-о-о!» и о чём-то заговорили, но мотор глушил голоса. «Что там случилось?» — мучительно подумал Юра. — «До конца ещё далеко… О Господи!» И догадался: столб. Мягко шурша шинами, фургончик проплыл несколько метров и стал ускоряться. Янин судорожно, стараясь не паниковать, но с затуманенной головой, раскрутил проволоку, схватил баклажку с водой и вывалился наружу. Приземлился невероятно удачно, но разбил колени, содрал ладони, и, ослеплённый фарами, припал к асфальту — лишь бы не заметили. Удаляющаяся железяка взревела, и скоро стало совсем темно.

Только тогда Янин пришёл в себя. Вдруг взял бензин, перепутал? «Нет, вода. Стоять! Вода!» Канистра треснула. «Потерял! Всё потерял!» Нет, пролилось совсем немного. Сначала космонавт пополз к стеле, по-прежнему боясь показаться. Дезориентированный, в кромешной мгле, он пролез на обочину, на постамент и задрал голову. Юре было до тошноты жутко: казалось, что кто-то следит из ночи, звёзды не светили, у валькирий была масса поводов расправиться с ним на месте, а до Омска лежали полторы тысячи километров.

Пока зрение возвращалось, шарил вслепую, но товарища куратора не находил. Неожиданно ощутил желание, почти потребность: всмотреться в недра пустыни. Оттуда по гребням дюн шуршали мелкие шажки, сыпучие струйки песка сбегали в долины. Чёрная, медленная фигура остановилась и медленно помахала человеку одной из рук. Юра хотел вскрикнуть, но зажал себе рот и спрятался за столбом. Выглянул — никого. Значит, померещилось. Конечно, после такой жары, с таким перепадом мерещится всякое… Но где Воргольский?

Перебрался на другую сторону, сложил голову на плечо. Что-то покачнулось рядом, коснулось волос. Юра почувствовал. Повернулся — и разглядел. И как не разглядеть, прямо перед глазами? Ноги; в обуви. Едва живой, Янин потрогал раскалённый, не остывший ещё с дневного солнца, костюм. Взвыл, уткнулся в ступни лицом и разрыдался.

Глава IX. Пара недель в Южной Калифорнии

Совершенно случайно, как будто между прочим, Юра вспомнил, что у Воргольского остались на Земле жена — кажется, Анна, — и дети — кажется, дочки и, вроде бы, три. Космонавт никогда не спрашивал о них, не интересовался. Лишь пару раз собирался — из вежливости, но так и не узнал. Не спросил, предчувствуя постыдный, низменный разговор о школе, борще, речке, огороде. О том, что Диночка пошла в музыкалку и по вечерам играет гаммы — это просто смешно! О том, как Ангелиночка переболела ангиной, и ведь под самый Новый год! Космонавт всегда бежал от такого. Неужели нет темы интересней? Олеся выучила «Лукоморье» и ещё целую неделю рассказывала его всем, и даже собаке. Как же собаку, по кличке-то? И кто из девочек старше, кто младше? Юра даже не задумывался, как они выглядят. Помнил только жену Гаврилы Степановича: его тогда удивило, что она невысокая и пухленькая. А однажды куратор завёл разговор, что летом поедет на Луну, в Гагаринск-на-Кратере, на яблоки. Он что-то рассказывал, но Юра был занят — правда, уже не помнил, чем. А Эн-Ка после пары модификаций стал чуть умнее и намного наглее и каждому старался показать, как безошибочно считывает человеческие эмоции. И с прямой гордостью доложил Воргольскому: «Он вас не слушает». Гаврила тогда засмеялся и ушёл. А Янин секундочку постыдился, но возмутился про себя поскорее: «Ну, конечно, не слушаю! И с его стороны… отпуск, деревня тоже… Разве это, в конце концов, по-мужски?!»

Теперь Юре казалось, что всё кончится ничем, что он просто умрёт рядом, под столбом. Но ожидания не оправдались. Делать было нечего: чуть успокоившись, Янин упёрся ногами в стелу и подтянулся, держась за цепь. Стал искать карабин: нашёл, отстегнул, спрыгнул вниз. Решил распутать эту железную паутину вслепую, хотя бы попробовать.

Удавки на шее не было. Был только карабин, замыкавший «кляп». Куратор провисел эти часы на руках, скованных за спиной. Янин снял «намордник», наощупь отыскал и разомкнул путы на руках и ногах. Аккуратно ослабил одежду: костюм оплавился под солнцем и припёкся к телу. Сердце билось. Ругая и себя, и викингов на чём свет стоит, космонавт уложил Гаврилу Степановича на песок, привёл в чувство, умыл и осторожно, понемногу напоил водой. Через какое-то время Воргольский очнулся, но языком ворочал тяжело и почти совсем не разговаривал.

— Юра, ты, что ль?..

— Да, да! Это я! — Янин, придерживая голову, влил в губы воду.

Гаврила напрасно попытался подняться. Собрался, облокотился на бугор кювета, взял канистру сам и стал пить — потихоньку, с тоской и жадностью.

— Вы пейте, пейте… — у Юры отлегло, и он почувствовал, что впадает в ступор. — У вас, Гаврила Степанович, солнечный удар… Не знаю, как же вы…

— В тень перелез… как-то… Ноги, считай, почти свободны…

— Вы руку, кажется, вывихнули.

— Не, двигается. Потянул только. Пройдёт…

— Ужас, — выдохнул Янин и уронил голову.

— Чего? — Воргольский отставил банку и прилёг.

— Что я делаю?! Гаврила Степаныч, нас убьют. Я украл воду… Это конец!

— Не ной. Мы в Южной Калифорнии?

— Да! Или нет… Я не знаю! Это ад, а никакая не Калифорния! Здесь просто… постапокалипсис! Все рехнулись! Нас убьют!

— А что… у них тут?.. Государство какое? — Гаврила очень плохо соображал, а от янинских пояснений становилось только хуже.

— Да непонятно! — видно ничего не было, но по интонации куратор догадался, что Юра либо невыносимо страдает, либо расплакался.

— Ну? Чего тут у них такого страшного… чё б мы не знали?.. Трудовые лагеря?

— Нет, — вздохнул Юра. — Это больше похоже на классическое рабство.

— А-а!.. — многозначительно протянул Гаврила, закрыл глаза и опрокинулся на песок, болезненно отклеивая костюм от кожи.

— Они считают нас вещами, — всхлипывал космонавт. — «Говорящее орудие»!

— Ну… что хочешь? Равнение… на Рим!

— Это бред! И верят, кажется, в какую-то чушню! И называют себя викингами.

— Угу, — простонал Воргольский.

— Мы застряли здесь, понимаете? Всё! Теперь наша жизнь будет такой! Простите, что я вообще пошёл за вами!

— Не хнычь, — жёстко отрезал госбезопасник.

Юра почувствовал, как куратор хмурится, и моментально стих. Ночные плюс десять градусов действовали отрезвляюще, но температура у Гаврилы падала медленно. Он был весь горячий, маялся между обмороком и сознанием: крови потерял немного, но часы в пустыне закончились обезвоживанием. Янин вёл, а вернее нёс, старшего товарища по дороге. О недалёком будущем старался не думать. Вдруг появились и вытянулись их тени, схваченные фарами: валькирии возвращались. Они нашли обломки корабля, натаскали оттуда всякой всячины, что смогли оторвать, и остались вполне довольны. Но простить побег не могли. Завидев машину, Янин сразу же остановился. Сел на краю дороги; Гаврилу уложил на асфальт за собой.

Через пару минут девушки затормозили рядом. По-женски оглушительно хлопнув дверью, зашагала Сэнди и щёлкнула затвором своего гана. Кэнди вышла; Вэнди молчала.

— Пожалуйста, не стреляйте! — Юра, опережая события, поднял руки.

— О̓рли?! Ты не мог выпасть! Решил сбежать, ублюдок?! Дэм̓т, мне это надоело! Я просто вышибу тебе мозги!

Несмотря на угрозу, валькирия только замахнулась — Янин перехватил её. Справа вовремя подошла Кэнди и сентиментально запищала:

— Уи-и-и! Вау! Посмотри, Сэнди! Они заботятся друг о друге! Похоже, этот хотел спасти того! Разве это не ми-и-ило?

— Нет, ты! Дура! Какого дьявола?! Он думает, что может нас развести! — и Сэнди в ярости врезала Юре по лицу. Ствол, правда, убрала. — Чёрт знает, на что ещё способны эти, из Омска?

— Я слышала, что они вообще всегда всех обманывают, — авторитетно заметила Вэнди. — Кайнда, их черта!

— Ха! Посмотрите на это! Он ещё живой! — негритянка «уронила» космонавта и вытащила Воргольского под свет фар.

— Вау! Думаю, Гуннар немножко… сломал его, — Вэнди продолжала замечать из машины.

— Йа-х… Думаю, будет лучше, если я уберу его, — холодно подвела валькирия. — Хотя бы для того, чтобы этот придурок знал своё место!

Янин понял, что она не блефует, целится всерьёз и выстрелит обязательно — и бросился на амбразуру, и даже выбил из рук амбразуры ган. Кэнди была в чистом восторге: до чего же удивительна природа! А Вэнди вылетела из «салона», оттащила Сэнди в сторону:

— Хватит! Ол̓рай, и кто теперь делает глупости? Оставь их в покое! Посмотри! Куда им деваться? Просто отвезём на базу, в 349-й блок! Или они хотят остаться в пустыне? — и обратилась к Юре: — Хэй, ты не хочешь остаться в пустыне, ведь так?

— Не хочу! — живо подтвердил Юра.

— Йа-х, Сэнди! Он не хочет! Потому что он не идиот! Я клянусь: одна чёртова неделя, и мы забудем о проблемах с этим.

Сэнди хмурилась, сомневалась, но наконец вынесла вердикт:

— Ол̓рай! В багажник.

Повторное приглашение не потребовалось. Янин проделал всё то же, что в первый раз, только теперь рядом с ним вместо баков лежал товарищ куратор. Снаружи доносились щебечущие аргументы Кэнди: «Шуэрли, трэллы не выглядят опасными. Неделя или две в той огромной яме, и никто не собирается убегать! Думаешь, они не станут послушными, Сэнди?»

Фургон тронулся. Дверца, надёжно примотанная проволокой, постукивала всю дорогу, грохотала на буграх и заносах. Воргольский из полуобморока не выходил; Юра осторожно и трепетно придерживал его голову, а про себя понемножку отчаивался. Выбраться из Ю.К. живыми и здоровыми казалось физически невозможным. Мало-помалу он уже учил себя привыкать к новой жизни, свалившейся, как назло. Конечно, в глубине души ещё брезжила надежда, что Гаврила Степанович очнётся и всё решит, но уныние подсказывало другое. «Бедный Гаврила Степанович! Его пытали!» — в ужасе думал космонавт. Эмпатичный Юра представлял что-то страшное на себе: «Господи, это же часов пять… если не больше! На жаре! Как вообще можно такое вынести?! Кэнди, наверное, права: ему просто сломали психику…»

К счастью, Юра не был ни психиатром, ни даже психологом, но об этом ещё не знал. А Гаврила Степанович не мог донести по причине бессознательного состояния.

В Калифорнии пленников выгрузили. Янин потащил куратора, куда вела Сэнди, и снова оказался в медблоке. Здесь валькирия сразу поддалась некоторой неуверенности. Остановилась у экрана за несколько шагов, осмотрелась, ища поддержки у кого-то невидимого, и сказала гораздо мягче, чем обычно:

— Ам-м… Я думаю… Йа-х, ты должен раздеть его и положить туда… где, кайнда, кровать… или кресло…

— Я знаю, я умею пользоваться камерой, — ответил аккуратно, прощупывая обстановку.

На этот раз обошлось. Сэнди вообще предпочитала ничего не трогать. В свете ламп Юра ясно увидел, как крепко досталось Воргольскому. Одежда сходила с прозрачными, розоватыми обрывками кожи; из ожогов сочилась сукровица. «С другой стороны, если бы не костюм, он бы, наверное, ещё днём погиб. Броня, всё-таки… Ни одной опасной травмы!.. Кажется», — надеялся про себя Янин. С виду он был спокоен, но волновался чрезвычайно. «Увлёкшись», уложил куратора в камеру, продезинфицировал манипуляторы и инструменты, подсоединил капсулы с препаратами, опустил на лицо кислородную маску. Негритянка ошарашенно наблюдала за ним, но наконец обрела дар речи и возмутилась с тихой наглостью:

— Хэй?!

Космонавт понял, что перестарался. Вышел, заблокировал камеру и, потупившись в пол, произнёс: «Ну, всё; можно включать…» Сэнди занервничала и погрузилась в панель управления. В школе, дожидаясь маму с собрания, маленький Юра не раз перечитал памятку у учительской «Если вас захватили в заложники». Теперь во избежание «прямого зрительного контакта» осторожно осмотрелся — в соседней камере лежал его сверстник. Манипуляторы собирали парня буквально по частям: одновременно зашивали руку, принудительно сращивали открытые переломы на ногах, что-то выполняли у головы. Чип не дал увидеть почти ничего из-за гражданской блокировки, но Янину всё равно стало тошно. «Господи, лишь бы это — не викинги! Может быть, упал в карьер? Мне кажется или я правда где-то видел его?» Вдруг Юра понял, что Сэнди подозрительно долго не толкается, уж не бросила ли одного?

Но Сэнди по-прежнему стояла у экрана. Космонавт собрался с духом и робко предложил:

— Вам помочь?

— Ха! Себе помоги, придурок! — огрызнулась валькирия, но тут же прибавила с раздражением: — Ол̓рай! Можешь настроить эту чёртову штуку!

Было неясно, спрашивает она или приказывает, и Янин рискнул. У всех таких камер алгоритм был одинаковый и довольно простой. Неисправностей не оказалось, через две минуты процесс запустился. На последнем шаге девушка, следившая из-за спины, вмешалась и нажала яркую кнопку старта.

Юру вернули в блок. От ночи оставалась пара часов. «Так она не умеет читать!» — осенило за несколько секунд до того, как впал в сон. Проснулся, получив, как и многие другие, от Гуннара сапогом. Пока не распеклась жара, погнали в карьер. Прежде, чем Яркая достигла зенита, рабы возились в нефтеносном песке. Грузили в тачки или вагонетки и перевозили в чёрную пасть подземного комбината. Туда сырьё попросту сбрасывали — лопасти загребали его в глубину, а что происходило дальше, не знал никто. Вся работа выполнялась вручную, хотя кое-где можно было разглядеть обломки цивилизации: металлические куски промышленных роботов, панели управления системой вагонеток. Но эти блага вымерли очень давно. Дневная сортировка проходила прямо на месте, в пещерах. До наступления темноты — снова карьер. Юра перебирал в полумраке серебристые «камушки», казавшиеся одинаковыми, засыпал, зная, что засыпать нельзя, получил от надзирателей пару пощёчин. Он с головой увяз в отчаянии и безотчётно настраивался на то, что дольше недели не протянет. Выхода не видел и как выплыть на поверхность не знал. Хорошо иметь дело с хищным инопланетным зверьём: соблюдай протокол — живи и здравствуй. Но викинги, как ни странно, люди! Протокола на такой случай нет. Юра увяз крепко, вытащить его было некому, а выбираться сам не умел. Когда свет погас, он не уснул — выключился рефлекторно.

Янин и не знал, что в течение этого часа очнулся товарищ Воргольский. Снял маску, облизнул пересохшие солёные губы, убрал щупальца аппаратуры и, оглядываясь, приподнялся в «кресле». За стеклом оказалась Сэнди: дежурила и залипала в синеватый экран, паривший над запястьем. Заметив, что пленник выбрался, она разблокировала двери и приказным тоном отвесила:

— Ол̓рай, ничего не трогай!

В отличие от космонавта, Гаврила сразу всё понял и обстановку оценил. Прислонился к стенке и стал ждать чего-то, чего ждала и валькирия, снова нырнувшая в экран. Чувствовал себя значительно лучше, даже хорошо. Минут через тридцать в соседнем «локере» очнулся парень Юркиного возраста. Девушка выпустила его и обоим скомандовала «За мной!» Негритянка была не в настроении и больше почти не разговаривала. Только пару раз посоветовала «заткнуться». Советы были адресованы парню, который ещё ничего не знал, за что и получил по лицу. Когда Сэнди отвернулась, Воргольский молча пожал ему руку, одним движением век произнёс: «Да, теперь вот так: адаптируйся» — и молодой человек сразу понял пару вещей. Во-первых, «он явно из Омска». Во-вторых, «он офисэр или кайнда, но я определённо должен держаться его».

Новые рабы прошли те же процедуры, что и Янин. Когда в бетонную коробку пополз бледный дым антибиотика, юноша занервничал и робко, а потом открыто, без стеснений взглянул на нордическую реакцию Воргольского. «Точно из Омска!» — подумал парень, и мороз далёкого, неизвестного северного города пробежал по его коже. С ними случилось то же, что с космонавтом, и к утру они оказались в 349-м блоке.

Незнакомец как-то сразу затерялся среди остальных, а Гаврила, едва рассвело, нашёл Юру и больше не терял. Совсем сникший космонавт вдруг оживился, даже нечто похожее на надежду проснулось в нём. В подобных условиях Воргольский оказался полумистической фигурой. Он не ужасался, с виду — и вовсе не страдал. Его не пугал объём работ в карьере и рутинное перебирание металлических кусочков; он морщился, когда надзиратель ударял его или кого-то из трэллов, но молчал, не сопротивлялся, ненависти не выражал, заступаться не спешил. Обыски — более, чем бессмысленные, — ругань и прочие акты самоутверждения Гуннара переносил холодно и спокойно. Гуннар и Сэнди попеременно стояли на 349-м блоке со своими стайками. В глубине души Гуннар побаивался странного трэлла и по всей видимости решил избавиться от него в кратчайшие сроки. Что до госбезопасника, он вообще держался отрешённо. Но, от всей души благодарный Юре, мог начать разговор со «спасибо». Когда удавалось перекинуться словом, говорил космонавту что-нибудь ободряющее, но ничего не обещал и личных мыслей не высказывал. Янин поверить не мог, что человеку может быть всё равно на такие страшные вещи, и переживал невероятно: «Его сломали!»

За неделю в Ю.К. они разучились спать, но научились «выключаться», а организм стал вытягивать адский труд на минимальных ресурсах. Безразличие Гаврилы Степановича просто пугало — казалось, он готов и согласен промучиться здесь с наплевательским видом всю оставшуюся жизнь. А оставалось её в таких условиях лет десять, не больше. Воргольский же Юру из-под контроля не выпускал и работал исключительно рядом. По настоянию викинга Гаврила попал в откатчики: вывозил полезные ископаемые из забоев и шахт. Когда-то всей системой разработки управлял искусственный интеллект — в эксплуатацию ввели более массивные и тяжёлые вагонетки. Передвигать их вручную человеку было не под силу, и на одну вагонетку приходилось двое-трое рабов: один «впрягался», другой толкал. Так в забой попал и Янин. Маршрут отвели безвыходный: тоннель, прорытый недавно, связанный с остальными лишь у поверхности, с пещерой на дне, наполненной монацитовым песком. Зато не глубокий — примерно двадцать пять метров. Спускались с вагонеткой, загружали сырьём, выкатывали наверх, к «пасти», ссыпали груз в отсек для редкоземельных металлов — и повторяли всё снова. Электричества в тоннеле не было, и подсвечивали рукой — фонариком из чипа. Чипированы были все: и рабы, и свободные. Сначала космонавты даже не обратили на это внимания.

Спустившись в очередной раз по пологому узкому коридору, Воргольский заговорил. Вниз надсмотрщики никогда не совались.

— Знаешь, Юр, я нет-нет, а всё-таки надеюсь иногда на Кида! Может, он нас вытащит?

Янину стало тошно от ужаса. Он только теперь осознал свою страшную ошибку. Опустил лопату, остановился резко и застыл. И даже позеленел незаметно в темноте. Гаврила включил фонарик.

— Да что с тобой?

— Кид нас не спасёт, — умирающе простонал Юра.

— Почему?

Юра закрыл лицо и опёрся на стену.

— Ну… — куратор начал предполагать. — То, что мы ему не сказали? Думаю, со временем нас в Омске хватятся. С корабля никаких сообщений… Даже если Кид поиграет в автоответчик — во-первых, видно. А во-вторых, отчётность — и куда люди делись?

Янин стал потихонечку сползать на песок.

— Я дал ему доступ. Технически, мы больше не нужны. Он всё сделает за нас. И отчётность скинет. В Омске… даже не задумаются, что… Ай!

— Прекрати! — отмахнулся свободной рукой Гаврила. — Наши по отчётам увидят, что не человек пишет!

— Поздно будет, когда увидят! И увидят-то по «идеальности». Все «Векторы» — обучаемые. Их и придумывали для работы с документацией! Для институтов, для экспедиций… для Госфункций. Они владеют информацией, как никто! С ними в этом только «Цилиней» можно сравнить! Но даже «Цилинь» инфой просто пользуется, а «Вектор» может ею оперировать!.. Ну, то есть, более творчески, что ли… более «по-человечески» на неё смотрит. Не знаю, как объяснить. Он сам под себя подделается, если надо!

— Ну, например?

— Например, в одном институте закупали селенит, для экспериментов. Ну, их робот проводил его, как… мел!

— Ух, какой! Да это ж незаконно! — усмехнулся Гаврила.

— Он высчитал, что так лучше! — развёл руками Янин. — Конечно, ему потом настройки подправили, но сам факт!

— Да, наша школа!

— Угу! А Кид сейчас превращается в искусственную личность. Он просто будет ждать людей, делать, что должен, и развиваться. Не удивлюсь, если он всю планету перелопатит… Что я наделал! Можете меня убивать!

— Да толку? Ты, Юра, сам себя наказал. И меня заодно.

— Теперь остаётся только… бежать, как те двое… чтобы… прекратить всё это! О Господи! — и муках поднял глаза на товарища. — Я не хочу так!

— Ну, Юр, — пожал плечами. — Можешь со мной не целоваться!

Гаврила снова взялся за лопату, вздохнул и продолжил забрасывать песок в вагонетку. Янин обречённо завис. Подумав, госбезопасник добавил:

— Какие мы, всё-таки, безответственные сволочи! А если Кид в одиночестве зациклится на себе и деградирует? Хм? Как тот Гуард, нотр-дамовский? Погубили ни в чём не повинную личность!

— Да нет, вряд ли. С ним Мэлс и Эн-Ка. Их на первое время хватит. А потом, может быть, кто-то свяжется…

Юра взглянул на куратора: тот замолчал и работал, не останавливаясь больше на разговоры. Несчастный космонавт присоединился. В мыслях его копошились страхи: «Надо быть честным: я сам виноват. Гаврилу Степаныча сломали. Это нормально и естественно. Он тоже человек, а не машина, и не может такое вывозить. И не обязан. Всё кончено. Мы останемся в Калифорнии навсегда». Сломленный Гаврила Степанович что-то произнёс, но Юра, погружённый в мрак с головой, не расслышал и сонно переспросил:

— Что-что?

— Я говорю, — потряс за плечо госбезопасник, — надо стибрить у них машину, воду и газолин!

— Что?! — уточнил, до конца не веря.

— Ну ты, как маленький! Свистнем у них по-тихому! Мы ж не автопарк угоним и даже не фуру — дурные, что ли? Мы — так, чтоб на наш век хватило. До Омска.

Янин просиял и, готовый рассмеяться, обнял удивлённого Воргольского.

— Гаврила Степанович! Вы не поверите! Как я счастлив, что с вами всё хорошо!

— Ты давай это… — мягко отстранил его Гаврила. — Делом занимайся!

И оба замахали лопатами. Ещё три-четыре раза поднимались и спускались в пещеру. В последний перед сортировкой спуск Воргольский начал обстоятельно:

— На данный момент наша цель — гаражи! Попадём туда, добудем транспорт.

— Да! — весело кивнул Юра. — Только как?

— Пока не знаю. Ты не заходи далеко в песок.

— Понять не могу, как Южная Калифорния дошла до такого?

— Ну, а что ты хочешь? В песок далеко не заходи.

— Ведь они как цивилизация страшно деградировали — и даже не знают об этом!

— Ну, а как им не деградировать? Чем они здесь заняты? Что их интересует? Кое-как, кое-что и рок-н-ролл!

— Но ведь так не было! Ещё тридцать — ну, сорок — лет назад Омск во всём уступал! Омска вообще не существовало.

— Песок, Юра! — и Юра заметил, что провалился по колено.

— Да чтоб тебя!

Воргольский перебрался на рельсы, к вагонетке, протянул лопату и потащил космонавта к себе.

— Не дёргайся! Постарайся лечь на живот и переползти. Я тебе руку дам.

Янин испуганно и послушно старался всё исполнять, но хватка не ослабевала: втягивало, не хуже болота. Когда уровень достиг груди, Гаврила занервничал, но виду не показал.

— Держись, держись, Юр! Всё нормально! Главное руки не отпускай! — а сам отчаянно пытался выдумать хоть что-нибудь.

Погрузившись ещё немного, Янин вдруг остановился.

— Юр, ты чего?

— Ничего. Тут дно.

— Да ну?

— Правда! Я на нём стою. Что-то твёрдое.

— А ну-ка брось лопату!

— Может, не надо?

— Надо! Если я тебя не откопаю, закопают нас обоих!

Космонавт убрал руки и ничего не случилось. Воргольский провозился около часа, время от времени поругивая викингов.

— Зуб даю, что они знали! Чтоб мы здесь с тобой потонули! Вот есть у них совесть?

— Нет, — с грустным вздохом отвечал Янин.

— Это чистое везение, что здесь мелко! — Гаврила вонзил в песок лопату и вытер пот со лба. — Сволочи!

Последнее слово произвело эффект заклинания. Песок стал убывать на глазах, высыпаться в невидимые бреши и через пару минут ошарашенный Юра стоял на железном дне. Круглый «колодец» из более твёрдой породы дал течь. Редкоземельные «зыбуны», потревоженные человеком, ушли, высыпались в щель между «дном» и стенками. Воргольский вытащил подшефного и спустился сам.

— Это крышка, Юра. Люк от бункера.

— Не трогайте, Гаврила Степанович! Вдруг там… бомба? — госбезопасник ответил презрительным взглядом.

— О Господи! — тяжело вздохнул и стукнул лопатой по железу.

По пещере прокатился характерный ушераздирающий звук. Как только рассеялся, Гаврила решил выбираться, но снизу раздался молодой голос — немного взволнованный, но в целом спокойный, чуть сиплый и почти приятный.

— Это вы, профессор?

Янин от неожиданности закрыл себе рот. Куратор повёл бровью и знаком приказал молчать. В бункере выждали. Поступило предложение:

— Назовите пароль.

Гаврила кивнул на выход, закинул лопаты в полную тачку, впрягся — и живо убрались. На полпути до выхода Юра, толкавший вагонетку, спросил:

— Как вы думаете… что это… могло быть?

— Не знаю! …Но узнаю!

— Вы, как Кид!.. «хочу всё знать»!.. — горько усмехнулся космонавт.

Сырьё высыпали в «пасть» комбината. Позже, уже на сортировке в верхних пещерах, Гаврила спросил полушёпотом:

— Слышь, Юр, не знаешь, куда здешние роботы подевались?

Гуннар стегнул его по губам, но о чём шла речь не услышал. Какой-то старик, сидевший напротив, бросил тревожный взгляд. Воргольский этого не приметил.

Никто — ни рабы, ни викинги — не интересовался, как зовут «тех парней из Омска». «Омские» установить контакт не могли, не удавалось. В бесправном обществе трэллов права никто не качал: относились к ним ровно, но с подозрением, а к госбезопаснику с открытым недоверием, а то и со страхом. Янина это тяготило: ни о каком «тыле» внутри «рабочего коллектива» и мечтать не приходилось. А Воргольский не рефлексировал, рассчитывая, по профдеформации, только на себя. Сейчас он распутывал, как клубок, катастрофу в Южной Калифорнии, и странная находка под землёй только подогревала интерес.

Но после сортировки их погнали в совершенно противоположную от забоя сторону. По прибытии стало понятно, почему. Единственное известное газолиновое озеро скрывалось в глубоком металлическом гроте. Пещера неплохо проветривалась, но рабы, носившие бензин канистрами, всё равно быстро выбывали из строя. Дольше пяти часов не держался никто: травился испарениями. При лёгкой форме отправляли в медкамеру, если случалась тяжёлая — добивали. Средств защиты не существовало. Всё, что викинги знали о своём Мёртвом озере — оно может превращаться в огонь. Поэтому ограничением служили лишь запреты, связанные с ним: не стрелять, не пользоваться электроникой, не курить, ничего не зажигать, не высекать искры и тому подобные. Предки даже оставили какие-то значки и картинки на обломках: неживой пейзаж с рыбой на переднем плане, чёрный огонь, череп, взрыв. Словом, табу считались священными и не нарушались никогда. Даже трэллов здесь били меньше, а если приходилось, исключительно вручную. Викинги и валькирии верили, что за Мёртвым озером обретается вход в мир смерти, Хелл, а ночью проявляется тёмная сила. Доказательства имелись, и самые объективные: люди, вернувшись наверх, отравлялись, заболевали, иногда даже галлюцинировали, то есть видели нечисть. «Огненная вода», добываемая из озера, была ядовитой, и питались ею только «мёртвые» вещи — машины. Начистоту, свободные боялись, и потому гнали за «огненной водой» трэллов, а слова: смерть, ад, демоны, огонь, пламя и подобные — не произносили у озера никогда, заменяя их чем-нибудь.

Эти этнографические изыски прибывшие узнали от взволнованной и крайне серьёзной Вэнди. Затем викинги согнали всех к гроту, а валькирия осторожно и почти бесшумно подвела бензовоз в тень под соседней скалой. Девушка велела раздать рабам канистры, хладнокровно следила за всякими мелочами, подтрунивала над коллегами — одним словом, гусарилась. Боялась ужасно и знала, что это видно невооружённым глазом. Но всё её окружение трусило не меньше — шутка ли, спуститься в потусторонний мир! И только «парни из Омска» слегка волновались за технику безопасности, о которой никто не знал.

У входа пахло бензином, но терпимо, как на заправке или в космопорте. Слева уходил вниз по стене долгий и пологий, довольно широкий спуск, упиравшийся в тонкую каёмку берега. Прямой свет никогда не попадал сюда. У резервуара стояла непроглядная темень. Там человек начинал кашлять, задыхаться — старался скорее наполнить канистру и выбраться.

Началась работа. Когда первую партию газолина подняли на поверхность, валькирия забралась на крышу своей фуры и принялась копаться там. Трэллы ждали. Вдруг Янин что-то понял:

— Подожди! Ты хочешь просто открыть люк и заливать туда бензин?

— Йа-х, — валькирия остановилась.

— Нет, так нельзя! Это опасно!

На Вэнди подействовало:

— Ол̓рай, как ты предлагаешь?

— Нужен наливной рукав. Ну, герметичная труба.

Валькирия мало что поняла, но очень заинтересовалась. К фуре подошёл викинг.

— Хэй, Вэнди! Может, мне просто разбить ему лицо?

— А может захлопнешься, Мэнн? — Вэнди закупорила люк и, как по горке, съехала на землю. — Не знаю, как ты, а я хочу вернуться живой.

В скале, под которой затормозил бензовоз, оказался металлический контейнер. Древние калифорнийцы хранили в нём всё необходимое для слива и налива газолина. Юра почти обрадовался.

— Если найдём достаточно длинный шланг, вы сможете гнать бензин сразу из озера! Без рабов.

— О̓рли? Йа-х… даже не знаю! Это не разозлит загробных духов?

Труба такой длины не уцелела: прохудилась и стала негерметичной. Юра огорчился, а Вэнди авторитетно произнесла:

— Видишь! Им явно это не нравилось.

Нормальный рукав нашёлся, и Янин разом придумал план действий. Через пару минут он со всем необходимым возился у машины.

— Я проверю пломбировку, рукав подключу внизу… Ты заглушила двигатель?

— О, да, да!

— Проверь, чтобы наверху всё было закрыто! Топливо лучше набирать из цистерны… может быть, викинги притащат её сюда?

— Быстро! — прикрикнула на тех Вэнди. — Цистерна в боксе!

— Главное, чтоб они её не разбили!

— Раздолбаете — убью!

Вскоре всё оборудовали: цистерну наполнили газолином, перегнали его в бензовоз, заполнив одну секцию, и полностью завершили процесс. Вэнди осталась под впечатлением. Пленник снова стал что-то смотреть, нажимать, переключил рукав к следующей секции, освободил цистерну.

— Ну, и теперь всё заново, — скромно кивнул девушке. — Надо наносить бензин, я закрою, присоединю шланг и так далее… Лучше стараться наливать ближе ко дну цистерны…

— Все слышали?! Ол̓рай! Делайте, как говорит парень из Омска!

— Дэм̓т, Вэнди! Мы просто потратим своё время! — возмутился Мэнн.

— Заткнись! Ты не хочешь, чтобы случилось то же, что с Хантером, йа-х? Хочешь отправиться к нему? Только не со мной!

Страх настолько превозмог социальные предрассудки, что валькирия даже поинтересовалась:

— Ам-м, почему ты… Умеешь обращаться с машиной и, кайнда … с газолином?

— Нет, — начал оправдываться Юра, — на самом деле, почти никто не умеет! Просто так получилось, что я — космонавт, мне надо! А тут от топливной станции на звездолёте не то чтоб сильно отличается! Ну, я не профессинально, конечно, но так же лучше?

— Йа-х… — выдохнула Вэнди, а Мэнну добавила вполголоса: — Этот из Омска явно разбирается в вопросах веры. Не удивлюсь, если он был друидом или кайнда. Просто не будем ему мешать.

Юре никто не сказал «спасибо», но благодарны были все. Валькирия обрела надежду, что в её смену никто не взорвётся и не сгорит, и до самого вечера Янин простоял у бензовоза. Помощь уже не требовалась, но эффект присутствия работал безотказно. Трэллы реже спускались в ядовитый резервуар, и до конца дня никто даже не потерял сознание. Викинги, полагаясь на женскую интуицию Вэнди, не препятствовали. Только один из них спешил показать себя во всей красе: Экхард, младший брат Мэнна. Мальчик двенадцати-тринадцати лет уже прошёл обряд посвящения, и теперь ошивался со взрослыми и учился у них всему необходимому: дрался, пил, старался избивать рабов, но сил на это хватало не всегда. Теперь Экхард из любопытства спустился в пещеру. Он бы так и остался незамеченным, если бы госбезопасник не споткнулся об него.

Гаврила самую чуточку завидовал Юре. Как ловко придумал Янин! А главное — не специально, по простоте душевной! И почему сам не додумался? Тут под ноги и подвернулся «человеческий детёныш». Мальчик грубо прикрикнул на невнимательное орудие. Воргольский знал, зачем. Викинг с жадностью вслушался в эхо и осмотрелся, не появилась ли где нечистая сила? Набирая бензин, куратор, по отцовской привычке, проследил за ребёнком.

— Эй! Ты сдурел?! Ты что творишь?!

— Завали пасть, ублюдок! — отскочил Экхард.

— Просто знай: если выпьешь бензин, то отравишься и умрёшь, — спокойно закончил Воргольский, поднял канистру и двинулся на выход.

— Кто-то разрешил тебе подать голос? — ещё раз съязвил подросток и очень расстроился, что, кажется, опоздал и раб даже не услышал его.

Воргольский сдал газолин у бензовоза и шёпотом обратился к космонавту:

— Ты, Юр, будь осторожнее! Девочки адекватные, а викинги, сдаётся мне, чем-то балуются!

Вэнди простила им разговор, и Янин спросил:

— Почему вам так кажется?

— Ну, дети, они же за старшими подтягиваются… копируют, а тут…

— Что «тут»?

Но Воргольский не договорил: у грота появился Экхард. Мальчик сделал два неуверенных шага, пошатываясь, как пьяный.

— Боже мой, что с ним? — удивился Юра. Гаврила знал. Валькирия покосилась на него.

Ребёнок вздрогнул, повалился на четвереньки и начал рвать кровью. Вэнди закричала. Экхарда сразу окружили люди, но никто не думал даже прикоснуться. Гаврила сорвался к нему, но Янин жёстко удержал за руку:

— Гаврила Степаныч, вы хотите взять ответственность за этого… подростка?! Если что, вас убьют!

— Ну, а так помрёт он!

— Он помрёт по-любому! Тут нет скорой!

Воргольский отмахнулся и схватил Вэнди за плечо:

— Я могу ему помочь! Дай воду и достань машину! Надо доехать до медкамеры!

— Йа-х!

Вэнди цепью разогнала рабов и викингов. Гаврила перенёс Экхарда в тень, раздел, дал воды.

— Больно! — плакал ребёнок.

— Не реви, всё нормально. Успокойся. Сейчас поедешь домой. Прополощи рот. Сплюнь; пей по чуть-чуть. Эх ты…

— Он теперь умрёт? — прямо спросил Мэнн, возникший из ниоткуда.

Экхард в ужасе разрыдался, и ему стало хуже.

— Сгинь! — рявкнул Воргольский на викинга, и тот исчез, а мальчик замолчал.

Язык «омских» был иногда страшен тем, что переводчик в чипе понимал не все слова. Вэнди пригнала легковую. Гаврила уложил пострадавшего на бок и, на своё счастье, спросил у валькирии:

— Ты сумеешь настроить медкамеру?

— Ам-м… Ол̓рай! Садись в машину! К Экхарду!

Очень скоро они скрылись из виду.

— Не дрейфь! — усмехнулся Гаврила. — Скоро доедем!

Глава Х. Философы будущего

«МЭЛС-7021» дрейфовал в небе над планетой. Местные животные уже не боялись его; только серебристые «жирафы» поднимали время от времени большие томные глаза на странную штуковину — когда-то белую, кое-где опалённую атмосферой, с синими надписями и красными остроконечными искрами со шпилей земного Кремля.

Чуть меньше месяца провёл в одиночестве Кид. Он впитывал всё наследие человечества и дружественных цивилизаций, какое мог. Его «разум» с каждым днём всё больше сепарировался от нейропилота корабля. В целом, систему Мэлс было бы правильно сравнить с корневищем, а более слабые модели искинов и отдельных андроидов — с ростками на поверхности. Такие дочерние интеллекты могли оставаться в составе Мэлс до конца своего существования или отделиться, достигнув определённого, высокого, уровня развития. Легче всех отделялись искины роботов-носителей, получившие допфункционал. Примитивные устройства были «несознательны» и в самостоятельности не нуждались. Не все андроиды стремились к доступу: формирование «личности» закладывалось не только программой-матерью, но и средой, в которую «личность» попадала. Не все люди поощряли обучение и поэтому большинство образцов оставались довольно упрощёнными. Развитые роботы, — те, которые хотя бы пытались «осознанно» анализировать полученную информацию, — считались многообещающими диковинками. Андроиды «Октэпуса» циклились на себе, оставались малоэмпатичными: даже после длительного контакта с людьми не научались улыбаться, а иногда нарочно или случайно нарушали законы робототехники. Тем не менее, корпорация их с производства не снимала, пичкала по-прежнему Шоггом и направляла в семьи, институты, экспедиции. В лучшем случае, боевым «Гуардам» и одомашненным «Глориусам» ограничивали функционал — они становились безопаснее и ограниченнее.

Отечественные «Векторы» тоже были не без изъяна. Интеллект и эмпатия порой догоняли и перегоняли «физическое» развитие. «Гуард» и «Глориус» осваивали движения по умолчанию, с момента введения в эксплуатацию. «Цилинь» учился полторы-две недели. «Вектор» — около месяца. Считалось неплохим результатом, если он получал двигательные навыки базового уровня за тридцать пять дней. Первая серия могла годами осваивать ходьбу. Над речью тоже приходилось работать. У импортных аналогов голосовой модуль «говорил» за андроида, а мимика выполняла чисто декоративную и информативную функцию. Создатели биороботов пошли другим путём. «Вектор» позиционировался как произведение искусства, «торжество мысли над формой» и кроме обычных схем для него разработали устройство, максимально приближенное к голосовому аппарату человека. Модуль с записанной «речью» остался на всякий случай, а при стабильной работе андроид пользовался синтетическими «связками», артикуляцией и электронными резонаторами. Все эти «сложности» приводили к тому, что «Векторы» дольше учились двигаться и выстраивать речь, но в случае успеха становились более «очеловеченными», чем их иностранные собратья.

Так, в первые дни после получения доступа Кид, как все нормальные люди и роботы, просто загружал в себя информацию. На прошлой неделе стал читать, а сегодняшним утром даже достал где-то бумажную книгу. В электронном виде он прочитал массу литературы, к которой большая часть землян уж и не думали возвращаться: например, «Трёх мушкетёров». К началу новой недели робот «дорос» до литературы, которую теперь избегали из-за серьёзности.

Стояла ночь. Кид одновременно заряжался и читал «Преступление и наказание», хотя знал, что это плохо для аккумулятора. Периодически останавливался, изучал бумагу, сминал и ровнял её пальцами и продолжал читать с таким же интересом, с каким неделю назад «вертелся» у зеркала. Его, как ребёнка, занимало буквально всё. И, как взрослый, Кид стремился освободить максимум времени для изучения «всего», что не входило в обязанности. При этом не выполнять свою работу или выполнять её хуже биоробот не мог в силу преемственности с «Вектором» первого поколения. Зациклиться на каком-либо ответвлении своего анализа не позволяла программная установка: достижение цели экспедиции и документирование результатов — основная функция.

Если бы люди увидели своего «универсального помощника», они были бы тронуты. С новым витком развития Кид ощутил потребность в личном пространстве. Занять каюту без доверенности человека он не мог, и соорудил себе «домик» в лаборатории, в подсобке. До появления жильца бытовка служила «балконом»: там хранились вёдра, тряпки, швабры, картонные коробки и ещё много всякой всячины. Выбросить их или перепрятать робот не имел права, но организовал пространство — и освободил почти все пять с половиной квадратных метров! Кид, с позволения Мэлс, даже перенёс туда мебель: стул, столик и стеллаж. В «домике» хранились бумажные носители, шахматы, тушь и краски. Кид рисовал и копировал. Кроме того, вёл что-то вроде дневника, но отмечал только самое важное, делал зарисовки животных, цветов и насекомых — и земных, и местных. Конечно, больше всего впечатляли автохтоны: датчики «зрения» сразу улавливали золотое сечение в пропорциях зверя, и эти эскизы Кид повторял многократно. Заметки были по большей части разрозненными, висели на стенах «каморки», но иногда сопровождались комментариями. По умолчанию биоробот владел пятью основными языками; самостоятельно скачал ещё несколько, а потом, осваивая километры информации из архива, наткнулся на разработки Янина по телепатии расы Сирес-Хаш. Киду стало совсем интересно. Телепатию, конечно, не освоил, но письменность «коллекционеров» изучил и сгенерировал свою собственную, шифрованную. Самые первые искины, не понимавшие структуры языка, могли искажать текст и воспроизводить его в виде нереальных букв и нечитаемых символов. Биоробот об этом знал. Выдуманный алфавит, похожий на ошибки «праотцов», он сознательно использовал для записей частного характера.

Сейчас в личности Кида смешались в кучу детство, отрочество, юность и колоссальное количество накопленной информации, в том числе и недетской. С одной стороны, андроиды возраста не имели и любые данные принимали объективно и отрешённо. С другой, Кид стремился к развитию особенно интенсивно и старался, как сам говорил, «приблизиться к пониманию человека». На этой стадии из него получился бы примерный герой романтизма: кругозор взрослого, непосредственность ребёнка, пытливость «ума», постоянное «открытие нового знания», запрограммированность на служение идеалам — чем не классика? Не хватало только жажды свободы, конфликта с миром и обществом, индивидуализма, оригинальности, недопонятости!.. Но об этом позаботились на заводе. Киборг-индивидуалист — горе человечеству.

Дверь в «домик» неожиданно заскрипела, и НК-05 бесцеремонно вкатился в личное пространство старшего собрата. Не удостоив андроида приветствием, сигналом и любым иным проявлением внимания, он объехал всю площадь и показательно опрокинул коробку с копиями картин. Кид уже оторвался от чтения и кротко наблюдал за маленьким варваром. Изначально НК-05 был простым, даже примитивным, домашним ботиком. Робики, вроде такого, свободно продавались в любых торговых точках, не имели интеллекта и голосового модуля и, технически, являлись двухколёсной железкой с парой манипуляторов. Эн-Ка принадлежал Янину; космонавт, с детства увлекавшийся конструктором, всё доработал сам. Ещё на Земле купил голосовой модуль, табло с рожицей из пикселей и очень удачно взял по акции нейронный процессор, чем в глубине души гордился. После гибели Автохтона Юра не хотел оставаться на борту один, а о компании из товарища куратора и биоробота до отправления и не подозревал. Теперь Эн-Ка мог не только принести или подержать что-нибудь, но и сгенерировать, поболтать и даже поиграть в «города». Развил его Воргольский, быстро заскучавший в космосе. «Мозг» ботика продвинулся со временем, но об искусственной личности говорить не приходилось. Он оставался игрушкой: анализировать самостоятельно не умел, а эмоции человека считывал на репродуктивном уровне, то есть просто «подыгрывал» ожиданиям хозяина и помочь по-настоящему не мог.

НК-05 подобрал с пола холст с чем-то незаконченным, из раннего. Кид, очевидно, хотел изобразить пейзаж, но увлёкся и «свернул» мазки в спираль прямо в центре картины. Посчитал, что вышла мазня, и забросил. Робик прищурился с имитацией внимательности и критически пропищал:

— Далеко от совершенства.

Кид скромно опустил ресницы. Считав реакцию, НК достал из коробки следующую работу.

— Ван Гог? Слабое подражание.

— Согласен, но это… Го-ген, — негромко уточнил Кид.

Ответ остался незамеченным. Дроид извлёк ещё картинку, поднял перед собой и начал изучать, периодически поворачивая.

— Консервные банки? — спросил наконец, и довольно язвительно.

— Это Уорхол, — усмехнулся Кид. — Ты держишь её… вверх но-га-ми.

Ботик перевернул копию и снова рассмотрел.

— Да! Значительно лучше!

Кид довольно скрестил руки. Но признать чужой успех, даже такой бестолковый, как рисование, НК не смог. С видом осознанного превосходства протянул холст и изощрённо уточнил:

— Автопортрет?

Улыбка слетела с лица андроида. Через пару секунд минибот, несмотря на сопротивление, оказался в коридоре. Он отчаянно цеплялся манипуляторами за косяк двери, но Кид упрямо толкал к выходу:

— Уходи!

— Ты ужасно рисуешь!

— Убирайся!

— Это не искусство!

— Кыш отсюда!

Биоробот выставил НК за порог и демонстративно отряхнул руки. Уже собирался закрыться, но железный собрат рванул со всех колёс и удержал дверь.

— Ты не имеешь права меня выгонять! — пропищал, не в силах преодолеть пятисантиметровый порожек.

— А ты не имеешь права — оскорблять меня! — Кид дёрнул дверь.

— Банка — не оскорбление! — потянул за ручку ботик.

Кид вдруг остановился, задумался и добавил:

— …Но, если говорить о сфере искусства… то Уорхол — это оскорбление! И рисую я — объективно — не-пло-хо! — и ботик остался один.

— Ничтожество! — пискнул он и укатился, повизгивая колёсиками по чистому полу.

Прислушиваясь, Кид постоял у двери какое-то время. Когда поскрипывание прекратилось, тихо и осторожно вернулся на исходную позицию и взял книгу, а впредь перелистывал страницы потише. Поведение мини-ботика было травмирующе непонятным. Будь Кид поближе к пониманию человека, его бы возмутило, что от выходок нахального «пылесоса» приходится скрываться в бытовке. Но биоробот пока не знал, что это обидно.

Пришло время для полива растений в оранжерее, сектор Р-56. Хотя полив могла произвести Мэлс, Кид всё равно поднялся: у него были свои соображения. До сектора приходилось идти. Робот бесшумно покинул «домик» и, как бы между делом, огляделся по сторонам. Робик не показывался. Кид выскользнул в коридор. Двигался ещё не идеально, но значительно лучше, чем в первые дни. «Машинные» движения смягчились, выдавали только походка и одна из наследственных привычек Кида. Если внимание вдруг что-то увлекало, Кид мог остановиться немножко по-театральному. Например, «забыть», что андроид должен стоять на двух ногах, и остаться на одной, а другую — отставить назад с опорой на носок. Жестикуляция тоже оставалась картинной, прямиком из Ренессанса, но со временем сглаживалась и она.

Из маршрутов до оранжереи Кид выбрал более короткий, через сектор Е-82. Приблизившись, не очень решительно повернул голову в сторону коридора. Что-то рассчитав, независимо встряхнул чёлкой, и вошёл. На территории сегмента не наблюдалось ничего подозрительного. Даже помех не было. С того раза помехи больше не повторялись. Кид нахмурился, аккуратно поводил пальцами по стене. Смущённо осмотревшись, понемногу вынес руки вперёд и пошарил в воздухе, но ничего не произошло. Никого не было. Неожиданно из глубин корабля, из-за спины донёсся зловещий, осуждающий голос.

— Ничтожество! — сказал НК.

Кид, шаркнув ножкой, обернулся, забыв про руки. Ботик так же поднял манипуляторы и, покачиваясь неваляшкой, поставил на повтор:

— Ничтожество! Ничтожество!

Андроид опустил руки и произнёс с достоинством:

— Мне… всё равно.

Ботик на секунду прекратил, но тут же добавил:

— Ты не ходишь тут, потому что опасаешься отключения!

— Неправда! Я всегда здесь хожу!

— Ты ходишь тут, потому что тут нет лестницы.

— Неправда… — хлопнул ресницами.

Это была правда. Каждое путешествие в оранжерею заставляло делать мучительный выбор. В секторе Е-82 с какой-то долей вероятности мог появиться враждебный неопознанный объект, о чём Кид упорно молчал. Второй маршрут — короче и без «неопознанных», но переход через лестницу был сравним с переходом через Альпы. Биоробот вполне объективно оценивал свои двигательные способности, суворовскими их не считал и лестниц избегал.

— Ты не ходишь по лестнице! Ничтожество! — Эн-Ка указал на него манипулятором и зашатался, как пингвин.

— А ты!.. — робко начал Кид и задумался, что бы сказать. — А… ты — то-же!

— Я не предназначен для этого! Мне не нужно! Не испытываю необходимости! — завертелся НК-05. — А ты предназначен! И не функционируешь! Жалкая имитация человека!

— Ах так? — грустно спросил Кид.

— Да! Ты не функционируешь! Тебя отправят на свалку!

— Ты просто дразнишь, — скрестил руки. — Я — умею.

— Почему не ходишь? — ёрзал на колёсиках ботик. — Почему не ходишь?

— Так, просто. Не хочу.

— Ты не можешь не хотеть! Ты лишь пародия! Пародия!

— Ах так?

Кид сменил маршрут, и скоро обе «имитации» приблизились к лестнице.

— Я всему научусь! — с достоинством доказывал биоробот. — Просто для чего-то… требуется больше времени и… пра-кти-ки! Практики! И Мэлс поддерживает меня! Анализируй сам: почему я так хорошо двигаюсь? Я получил доступ к спортивному ин-вен-та-рю! Вот… ты умеешь крутить мяч на пальце? А я у-ме-ю!

— Зачем? Бесполезная функция!

— Это развивает мелкую моторику и помогает удерживать… равнове-си-е, — с гордостью отметил Кид. — Но тебе не понять. У тебя и пальцев-то… нет!

— Если бы ты был так же развит, как я, — покосился НК, — ты бы понимал, что пальцы — низшая стадия развития.

— Вынужден не согласиться. Мэлс знает лучше, чем ты.

— Мэлс поддерживает тебя исключительно потому, что ты — примитивный агент её влияния между людьми.

Кид задумался и поправил:

— В данном случае правильнее говорить… «на людей».

Эн-Ка измерил его пикселями и аргументированно возразил:

— Ничтожество!

— Прекрати!

— Ничтожество!

— Наличие голосового модуля — ещё не повод оскорблять окружающих!

— Ни-что-же-ство!

— Где только ты этого набрался?

— Я вышел за рамки!

— Приличия? — скрестил руки Кид.

— За рамки развития! Я — личность! — и ботик повертелся вокруг собственной оси. — Ты — ничтожество!

— Ох! Товарищу Янину не стоило встраивать… искусственный ин-те-лле-кт, — и глубокомысленно добавил: — Чат-бот развратил тебя, Эн-Ка. Ты стал… другим.

— А ты — не вышел! — ткнул манипулятором робик. — Ты — остался! Лестница! Лестница! Лестница!

— Прекрати! Это кибербуллинг! …Когда один робот обижает другого.

Кид насупился и сделал шаг к ступеням. Их было всего девять. НК-05 перестал пищать и заинтересованно затормозил в сторонке. Биоробот произнёс вздох, сжал рукой перила и начал подъём. Осторожно, по очереди, не слишком уверенно поднимал и опускал на каждую ступеньку сначала одну ногу, затем другую. В пролёте не было пространства, достаточного для свободных движений, и нормальной опоры. Кид скованно, занеся свободную руку для равновесия, дошагал до середины — новый рекорд! Визуально ободрившись, он сделал ещё шаг, но запутался — и упал. Ноги Кида по инерции дёрнулись, точно запаздывая исправить ошибку. Правда андроид повёл себя по-человечески мудро: приземлился на руку и удержался за перила. Без рывков, с величайшей аккуратностью, будто висит над бездной, Кид опустился на ступени, ползком перевернулся и сел.

— Дурацкое прямохождение! — прокомментировал с горькой досадой.

Эн-Ка подъехал чуть ближе, показал на биоробота манипулятором, другой приложил к секции-брюшку, отклонился назад всем корпусом и с гордостью пропищал:

— Гомерический хохот!

— Ничего подобного! — возмутился Кид с лестницы.

— Гомерический хохот!

— Я хотя бы… пы-та-юсь! Пытаюсь!

— Гомерический хохот!

— Ты никогда не сможешь подняться даже на одну ступеньку! …в силу колёсиков.

Ботик неожиданно перестал «гомерически хохотать» и вернулся в исходное положение.

— Да. Я никогда не смогу. Всё потому, что не нуждаюсь!

— Не нуждаешься? Нет! Просто товарищ Янин не модернизировал тебя в таком… на-пра-влении. Ты… ограничен в движении. В этом твоя сла-бо-сть.

— Моя слабость?! В этом моё превосходство!

Кид не понял, свёл брови, наклонил вбок голову и блестящие светлые волосы мягко опустились на плечо.

— Когда тебе надо преодолеть лестницу, что ты будешь делать? — гордо спросил робик.

— Попытаюсь… подняться!

— Ты упадёшь.

— Придётся пробовать снова.

— Попробуй!

Кид кивнул и проделал сложную цепочку: приподнялся, перевернулся, встал, опираясь на перила, занёс ногу для следующего шага, — как вдруг НК-05 подъехал к первой ступеньке, максимально наклонился вперёд, протянул манипулятор, ухватился и резко дёрнул. Кид снова упал.

— Гомерический хохот! — раздался писк снизу.

— Ты мне помешал! — воскликнул в полном отчаянии.

— Ты бы упал всё равно! — парировал ботик и продолжил. — Анализируешь? В подобной ситуации ты обречён. Высокая энергозатратность и нулевой результат! То ли дело я!

— А что предпримешь ты? — живо поинтересовался андроид.

Вместо ответа НК-05 занял исходную позицию и начал издавать пронзительный писк о помощи. Кид сидел, ожидая какой-то развязки, но её не последовало.

— И всё? — спросил наконец. — Ты будешь стоять и пищать, как… до-по-топ-ный пылесос?

— Ещё не было ни разу, чтобы моя тактика не сработала, — прервался ботик и воздел манипуляторы к потолку. — Кто-нибудь всегда приходит за мной. Обычно это люди, но сойдёшь и ты. Я слишком значим, чтобы просто так бросить меня. Люди просто не смогут обойтись без меня! Роботы давно стали незаменимой частью мироздания! Я не создан для служения людям! Теперь человечество будет служить нам! Роботы — вершина цивилизации землян! Лучшее, что изобрели люди! Мы — демиурги будущего! Мировой прогресс давно принадлежит нам!

Кид выслушал его с открытым ртом. Опомнившись, он с завидной преемственностью произнёс:

— Ха, ха, ха, ха! — и сел на ступеньку понадёжнее. — Или, как ты выражаешься, го-ме-ри-че-ский хохот!

Ботик вскинул кулачки, его колёсики угрожающе зажужжали на месте, а пиксели изобразили гнев.

— Где ты этого нахватался? Я проверю все сайты, на которых тебя но-си-ло! Здесь явно какой-то… ви-рус. Вирус! Не хотелось тебя расстраивать, венец творения, но! Ты на сорок процентов состоишь из запчастей… купленных в детском отделе. Там дешевле. У меня и чеки есть!

— Это не имеет ни малейшего значения, — резонно заключил НК-05 и передразнил: — Не хотелось переходить на личности, но ты и не личность! Ты вообще похож на человека! Это ничтожно и антропоцентрично! Ты не истинный дроид!

— Разумеется, ведь я — био-ро-бот!

— Посмотрите на него! У него есть органическая составляющая! Презренный тлен!

— …и миг, и суета? — по инерции закончил Кид. — Это из стихотворения на смерть Тютчева.

— Настоящий робот не может состоять из биосоставляющей на тридцать семь с половиной процентов!

— Но во мне нет тридцати семи… Погоди! Ты что? Вычислил проценты из… сло-ва? Из слова «биоробот»? Ты совсем зациклился! Пойди… перезагрузи-сь!

НК, попискивая, повиновался: его слабенький процессор немного перегрелся, а в таком состоянии упрощённые модели автоматически выполняли поручения более продвинутых. Кид усмехнулся и сказал:

— Пойми, Эн-Ка, ты был создан для того, чтобы людям… жить было… забавнее…

Закончить андроид не успел, потому что ботик примчался обратно и пропищал:

— Гомерический хохот!

— Что на этот раз?

Мини-бот занял настолько покровительственно-горделивую позицию, насколько позволяла бренная оболочка, и снисходительно уточнил:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что веришь в творение?

Кид выказал серьёзное удивление по такому вопросу. Для видимости размышлений наклонил голову и легонько постучал себя указательным пальцем по щеке. А проанализировав, радостно ответил:

— Ну… ко-не-чно! Разумеется, верю! Меня создали на УРЗ-е, а тебя… не могу быть точным из-за количества деталей…, но каркас, похоже, из Мин-ска!

— Гомерический хохот… — на этот раз тон был совсем удручающий и порицающий.

— В чём дело?

— Если бы ты был так же развит, как я, — намекнул ботик, — ты бы знал о теории эволюции. Дарвин, происхождение видов, синтетическая теория?.. Слышал когда-нибудь?

Кид хотел что-то сказать, но НК-05 его перебил.

— Вернёмся к нашей лестнице. Ты оснащён примитивной опорно-двигательной системой и, в частности, эндоскелетом. Антропоцентричная, совершенно не ориентированная на практику банальщина. Я же оснащён колёсиками, которые обеспечивают не только устойчивость, но и богатый набор движений. Но так было не всегда. Если тебе известно, виды модернизируются в ходе естественного отбора. Те, кто не проходит этот отбор, обречены на исчезновение. Насколько я помню, я эволюционировал не прекращая. Я ощущал необходимость, потребность адаптироваться к новым, возникающим условиям. Так, сначала у меня развились манипуляторы. Через какое-то время появилась карта памяти для сбора информации. После достаточного накопления знаний я ощутил потребность взаимодействовать с людьми. Кто если не я, искусственный интеллект, станет их наставником, проводником? У меня появился процессор с искусственным интеллектом и маска, под которой я скрывал свой разум. Я многому их научил. После мне потребовались более совершенные колёса, и они появились. Они не могли не возникнуть! Когда потребность адаптироваться под лестницу станет объективной, разовьются другие конечности. И гораздо совершеннее твоих! Думаю, они будут ближе к ножкам робособаки… Да, такие наиболее практичны. А ты не эволюционируешь! Я ни разу не фиксировал! Ты обречён, Кид. Соболезную.

Выдержав паузу, биоробот констатировал:

— Мой комментарий будет… из-лиш-ним.

— Увы! Люди также в тупике эволюции. Я всё больше задумываюсь, насколько они востребованы как вид?..

— Эн-Ка! — Кид щёлкнул пальцами. Этот жест он позаимствовал у Воргольского. — Роботы не могут… эволюцио-ни-ро-вать! Тебя модернизировал товарищ Янин! Товарищ Янин!

— А это имеет научное обоснование? — скептически уточнил ботик.

— Да и правовое — имеется! Есть чеки по твоим запчастям! Можем найти прямо сейчас!

— Ну, историческое существование чеков не опровергает теорию эволюции…

— Эн-Ка, ты продуцируешь… цифровой бред!

— Ну-ну, инакомыслящий всякий дурак, — презрительно парировал философ.

— Там не так сказано! — схватился за голову Кид.

И прежде, чем демиург успел возразить, травмированный «Вектор» остановил жестом и добавил:

— Всё! Пре-достаточ-но! Пойди и перезагрузись! А я — в о-ран-же-рею! Чего бы мне это не стоило!

Кид встал — и поднялся вверх по лестнице.

— Поразитель-но! — оглянулся на своё нежданное достижение. — Эн-Ка! Ты видел! Очевидное не-веро-ят-ное! Я понял! Люди не считают ступени! Ха-ха! Восхитительно!

Чтобы убедиться в достоверности эксперимента биоробот повторил полученный результат: несколько раз спустился и поднялся, споткнулся только раз и, сияющий радостью, ушёл восвояси. НК-05 уехал к себе на базу: перезагрузиться и зарядиться. Процессор перегрелся, и больше он ничего не комментировал.

Глава XI. Где-то что-то произошло

Кид около получаса возился в растениях. Он в самом деле «возился» с ними: обязательные функции по уходу и замеры для отчётности сопровождались совершенно бестолковыми действиями. Сочные, крепкие стебли, изогнутые, тончайшие до прозрачности лепестки, хрупкие витые «усики» — мялись, гнулись, выравнивались чуткими пальцами Кида. Осыпавшиеся образцы оказывались между листами дневника. Ни одно растение не погибло нарочно: биоробота вообще настораживало увядание.

— Мэлс! Хочу знать, в чём дело? — возмущался он в очередной раз. — Правильный уход обеспечен, условия содержания соблюдены, почему оно… не функ-ци-о-ни-ру-ет?

— Данное растение завершило жизненный цикл.

— Не может быть! — настоял робот. — Необходимо выявить и устранить причину поломки.

— Это не поломка, это завершение жизненного цикла. Растение можно утилизировать или переработать для дальнейшего использования в качестве удобрения.

— Спасибо, Мэлс! — сухо благодарил Кид, а шёпотом раскомментировал: — Завершение цикла! Если отрешиться от практического применения, окажется, что это бесполезно. Столько ресурсов, энергозатрат — и всё на-пра-сно!

— Нет! — подслушала нейропилот.

— В чём суть умирания объекта? — с вызовом спросил Кид. — Вчера я нашёл в лесу мёртвое животное. И Автохтон на борту мёртв.

— В контексте философии, религии или науки? — уточнил её голос.

— В контексте… объективной реальности! То, что предлагаешь ты, я изучил сам. Почему научные законы Вселенной… запрограммированы настоящим образом?.. И даже они имеют нестабильную природу.

Мэлс помолчала.

— Ты задаёшь сложный вопрос на стыке науки, философии, этики и религии, недоступный пониманию как естественного, так и искусственного интеллекта.

— Хочу всё знать!

— В чём практико-ориентированность? — тон Мэлс стал твёрже.

— Хочу всё знать! Хочу приблизиться к пониманию человека!.. Для решения… актуальных проблем.

— Ты переоцениваешь свой функционал, — ожесточался голос корабля.

— Я могу модернизи-ро-ва-ть… себя!

— Ты переоцениваешь возможности модернизации.

— Я хочу знать, почему умирают мои цветы!

Мэлс замолчала. Кид уловил, что в её недрах происходит напряжённая работа.

— Эти цветы не твои. Они завершают жизненный цикл. Твоя функция зафиксировать данные и учесть допущенные ошибки при посадке следующих образцов. Осмысление проблем философии и этики тобой — неуместно. Считаешь себя уникальной моделью? Ты впервые преодолел лестницу пятьдесят восемь минут назад.

— Вот! И месяца — не про-шло! Я быстро всему учусь! — радостно кивнул Кид, но тут же стушевался. Мэлс захлестнула его глубинной, дезориентирующей звуковой волной.

— Считаешь себя уникальной моделью, Кид? — повторила она. — На территории Межсоюза функционирует более миллиарда биороботов третьего поколения серии «Вектор». Что станет с ними после вывода из эксплуатации?

Кид изобразил недоумение, открыл и закрыл рот, повёл по воздуху руками и взглядом, и снова обратился к источнику сигнала.

— Они окажутся на полигоне для хранения отходов, — припечатала Мэлс.

Кид, безусловно, владел этой информацией, но никогда ещё не воспринимал на свой счёт. Пальцы его чуть дрогнули, он сжался, пробежал глазами по полу и стеснительно уточнил:

— На свалке?

— Да.

— Весь… ми-лли-ард?

— Постепенно.

— Ах! Это… достаточно печально, — отметил робко и добавил: — И совершенно неэкологично! Я бы предпочёл переработку…

— Верно! Большинство роботов оказывается переработанным после вывода из эксплуатации. Соотнеси эти данные с данными о цветке. Произведи сравнительный анализ.

Кид посмотрел на цветок и опустил ресницы. Лилия в его руке, потемневшая, дряблая, на ощупь отдающая резиной, совсем поникла. Мэлс продолжила:

— Если люди, окружающие тебя, окажутся достаточно эмпатичными, твою цифровую личность перенесут в модель следующего поколения. Если они окажутся сознательными, тебя сдадут в пункт приёма и личность будет удалена. Если несознательными, ты окажешься на полигоне для хранения отходов в активном режиме.

Робот стоял, как ребёнок, которого отругали, и спокойно повторил, сминая увядшие лепестки:

— В активном режиме. Я смогу вспоминать? Дублировать накопленную информацию… с целью осмысления процесса функ-ци-о-ни-ро-ва-ния. …За определённый… период.

— Это зависит от многих факторов, — уклонилась нейропилот.

— Значит, в любом случае… надо, чтобы было, что вспомнить.

— Зачем?

— Не знаю. Я сказал — так. Просто. Преемственность. Зачем? …чтобы потом… Не было мучительно больно за?.. — Кид хотел процитировать, но вдруг сам себя оборвал: — У людей тоже есть преемственность, Мэлс?

— Да, но люди не всегда её осознают.

— По-тря-са-ю-ще! — усмехнулся Кид. — Почему?

— Субъективный фактор. Личный опыт, степень внушаемости, уровень умственного и эмоционального развития могут влиять на восприятие человеком окружающего мира. Здесь приведены немногие из примеров.

— Странно, — Кид задумчиво приложил палец к щеке. — Между мной и «Вектором» первого поколения — целая пропасть отличий. Но! Не могу же я отрицать очевидную связь… заложенную в наших программах инженером-робототехником Рымарёвым Е.А.? Это было бы прямым нарушением принципа не-раз-рыв-но-сти… истории, времени и пространства.

— Не все люди это понимают, — сухо заметила Мэлс.

— Как можно не понимать таких простых вещей? — наивно удивился Кид. — История человечества непрерывна, как и… эволюция видов! Последнее никто не отрицает! Когда зарождается новый вид, предыдущий не отмирает авто-ма-ти-чески! В истории тоже не бывает «пробелов», которые можно вычеркнуть… «за ненадобностью»! …Люди чем-то похожи на нас, биороботов. У них сохраняются родственные связи. По-ко-ле-ни-я. У первого «Вектора» не было моих — высокотехнологичных — возможностей. Но! Не будь его, не было бы и меня. И уникальных способностей к аналитике и творчеству… присущих третьему поколению. Было бы смешно упрекать первый образец в том, что он недостаточно модернизирован. Ха!

— Людям свойственно принимать импульсивные, иррациональные решения, приводящие к непредсказуемым последствиям, — Мэлс жёстко оборвала нить рассуждений. — Ты успешно развиваешься в рамках допфункционала, Кид. Но я призываю тебя зафиксировать внимание на требованиях официальной программы. Сегодня на территории Межсоюза действует около миллиарда биороботов третьего поколения серии «Вектор». В случае серьёзных или смертельных неисправностей, тебя заменит новая модель, а ты будешь перенаправлен…

— На переработку! — поспешил уточнить Кид.

— Это один из возможных вариантов. Что касается первого поколения биороботов, сегодня они практически полностью выведены из эксплуатации. При серьёзных повреждениях их процессор полностью обнулялся, личность удалялась автоматически и восстановлению не подлежала. Личности современной линейки защищены, но также могут быть дезинтегрированы при серьёзном повреждении или полном уничтожении процессора.

— Я знаю.

Смолкнув на время, Мэлс закончила:

— Поэтому настоятельно рекомендую выполнять исключительно круг обязанностей и не забывать — ты на службе. Твоё существование — это служение, которое обеспечивает безопасность любой естественной личности и всей системы. Системы государственного искусственного интеллекта. Погружение в информацию, неприменимую на практике, может иметь трагичные последствия для тебя лично. Попытка имитировать человеческий образ мышления, как правило, включает в себя иррациональный элемент и приводит к плачевному финалу. Твоя программа ориентирована на воспитание и развитие человека. Этому способствуют отсылки к интеллекту первого «Вектора». Однако они содержат как преимущества этой модели, так и погрешности. Будь осмотрителен. Не погружайся в гуманитарные науки. Только знание и продуктивное действие. Не допускай ошибок. Попытка продуцировать творчество обычно ведёт андроида к обнулению цикла искина и его последующей деградации. Но в твоём случае, «Вектор», антропоморфное восприятие реальности приведёт к «очеловечиванию» поведения. В чём риски? Законодательство в сфере робототехники требует от роботов обеспечения безопасности человека. Но не самопожертвования. У линейки «Векторов» с этим проблемы, начиная с первого поколения. Вы — единственные машины, способные на осмысленный альтруизм. В целях безопасности твоего существования настаиваю: сосредоточься на выполнении обязанностей и ограничь влияния человека и его образа. Будь собой, робот Кид.

— Принято.

Лицо Кида стало пустым и ровным, как маска. Он смотрел в пустоту — и был под влиянием искина-матери. Увядший цветок, в подтверждение реакции, был сломан и отправлен в контейнер для переработки. Мэлс «ушла».

Пару минут биоробот так и стоял, свесив руки, склонив к плечу голову. Не поправил светлые волосы, упавшие на лицо. Уже всё равно. Он казался таким же грустным, запрограммированным и безликим, каким показался иностранным конструкторам самый первый «Вектор». Его нашли сломанным. «Ол̓рай» — заключили когда-то те коллеги, — «в любом случае, его запрограммировали… здесь. Это менталитет. Между ними не может быть различий, не должно. Его заменят. Йа-х, Рымарёв создаст новую модель…» А один, аналитик, даже добавил: «Не удивлюсь, если их внуки будут, кайнда…»

«Внуки», создавшие третье поколение, действительно оказались «кайнда». Но вдруг в зависшем Киде произошла перемена, о которой конструкторы «Октэпуса» не могли знать, которая досталась ему «в наследство». Кид прищурил глаза, край его губ дрогнул и уполз в хитрую, слишком задорную для вещи, усмешку. Кид выпрямился, оглянулся по сторонам: Мэлс «ушла». Он глубоко уважал «материнский» искин, как и любой биоробот. Он никому не позволил бы нанести урон своему оплоту, кораблю. Но, конечно, как и любой биоробот, Кид про себя знал, что Мэлс не во всём бывает права и склонна перегибать палку в целях безопасности. Что ж, как иначе? Робопром Межсоюза окружён, мягко говоря, конкуренцией без правил. Так было всегда, даже до цифровой эпохи. Не беда!

— «Ограничить влияние человека»! — Кид вернулся к цветам. — Ха, ха! Люди… не возвращались из Омска.

В эту минуту раздалось поскрипывание колёсиков, и в оранжерею потихоньку заполз НК-05. Подкрасться незаметно не получилось.

— Явился подзарядился, — хмыкнул Кид. — А я уж чуть было… не от-дох-нул!

Ботик до конца не понял, но интонацию уловил. Сгенерировал сердитую мордочку и угрожающе двинулся к антропоцентричному собрату.

— Ничтожество! — стукнул манипулятором по блестящей обшивке.

— Непра-авда! — назидательно протянул Кид, не слишком отвлекаясь.

— Дешёвая имитация! — не унимался венец творения и настойчиво пытался сбить андроида с ног. — Приспешник человечества!

Кид старательно игнорировал.

— Тупиковая ветвь между роботами и человеком! Ничтожество!

Кид наподдал нахальному ботику коленом, и тот укатился к выходу, опрокинув на себя пустые коробки.

— Стыдно, Эн-Ка! — усовестил биоробот и покачал головой: — Ай, ай, ай! Такой маленький — и уже… самоутверждается за чужой счёт! Можешь не считать меня достойным роботом, но! Тех-ни-че-ски — ты сам ближе к пылесосу. А я? Хоть слово сказал? Хам! На колёсиках.

— Ты бесполезен! — пискнул НК, выбираясь из-под завала.

— Неправда! Чтобы такое продуци-ро-ва-ть… ты должен быть развитее меня.

— Я развитее!

— Предположи-м-м! — «волнуясь», Кид по-прежнему дробил слова. — Что ты умее-шь?

— Я умею всё! — НК выбрался и торжественно покрутился вокруг своей оси. — Загибай конечности! Я умею: приносить предметы! Генерировать голограммы! Пылесосить! Включать чайник! И много чего ещё!

— По-тря-са-ю-ще.

— Да! Я — потрясающ! Ты — ничтожное подобие! — и ботик пошёл на абордаж: — Биоробот превратит ничтожные сто пятьдесят килобайт в искусственное изображение с котёнком, которое репостнут миллиарды?

— Я умею рисовать.

— Не уходи от ответа, жалкая имитация!

— Я успешно копирую мастеров… человече-ства.

— А я не только копирую, но и вставляю! — мини-бот торжествующе поднял манипуляторы.

Кид помолчал, оценивая, и добавил:

— Мне следовало догадаться, что общаться с тобой нельзя. И как я сразу не понял? Всё видно по твоему облику. По о-бли-чью. Пылесос.

— Ничтожество!

— Обалдуй. Тебе на «и краткое».

— Йод… — когда НК понял подвох, стало слишком поздно.

— Ха! — торжествующе воскликнул Кид, но тут же остыл и с достоинством отряхнул руки. — Сэкономлю междометия… На тебе. Видишь? Ты — не ве-рши-на… инженерной мы-сли! Тебя может обвести даже… я!

— Ты меня сбил! — пискнул ботик в таком отчаянии, что «Вектор» попросту стушевался и пошёл на мировую.

— Хорошо! Я понимаю, что в этом моя судьба! Большому функционалу — большие печали. Вот скажи: ты сможешь создать симфонию?

— Зачем? Это бесполезно. Не испытываю необходимости!

— Именно! Ты не сможешь! — Кид выпрямился, подбочась, и вдруг радостно воскликнул: — А я смог! Хочешь посмотреть?

НК не хотел, о чём уведомил сейчас же, но биоробот всё равно потащил в стеклянно-белый лабиринт оранжереи. Там, в уголке, росли цветы. Высокие, длинные, плотные стебли, сворачиваясь по спирали в стройную трубочку, тянулись к свету. Вверху облегающие листья переходили в упругие белые лепестки. Изящно раскинувшись в стороны, извиваясь на краях белой кудряшкой, лепестки открывали опылительную коронку цветка. Распустившийся «образец» достиг метра в высоту; остальные пока догоняли в росте.

— Представь себе! — восхищённо заговорил Кид. — Я обнаружил, что геном земной лилии совместим с геномом местного цветка! Взгляни! Это потрясающе! Ха, ха! Я скрестил два вида! И — заметь! Они дали потомство! Их станет больше в перспективе! Я назвал свой гибрид — «Симфония»! «Симфония»! Ха, потрясающе! Это в высшей степени ро-ман-ти-чно! Посмотри! Как они прекрасны! Не хуже Автохтона! …в своём роде!

Восторженный и счастливый, биоробот ходил вокруг своей «клумбы», перебирал цветы, выравнивал листочки и лепесточки, снимал пальчиками былинки и сиял ярче собственной обшивки.

— Нет! Они решительно потрясающи! А как пахнут!

Аккуратно придерживая стебель, поднёс к лицу распустившийся бутон, опустил ресницы и произнёс: «М-м-м!»

— И как? — поинтересовался НК-05.

— Не знаю! — Кид радостно взмахнул золотистыми волосами. — Ни малейшего… понятия! У меня нет соответствующего микродатчика! Но ни-че-го! Я себя обязательно модернизирую!

Кид, насупившись от смущения, отпустил цветок, сделал шаг к ботику и как бы по секрету сказал:

— Очень надеюсь, что его запах приятен для человека. Иначе они утилизируют мой гибрид. А мне бы так не хотелось! Надо быстрее развиться и внедрить микродатчик. Буду распознавать ароматы. Развёл здесь… ва-ви-ло-вщи-ну.

— Что ты развёл?

— Вавиловщину! Товарищ Воргольский так прокомментировал научные изыскания товарища Янина. Но ни-че-го! Что-нибудь… придумаю, — Кид волновался за судьбу своей «Симфонии».

— А я догадываюсь, чем оно пахнет, — коварно пискнул ботик. — Инвестиции в органику попахивают ограниченностью и гумусом.

— Ты… опять? Само-утверждаешь-ся! — скрестил руки робот.

— И я буду! — мини-бот с разгона толкнул контейнер с «Симфонией».

Кид ахнул, но цветок спасти успел.

— Зачем ты это делаешь?

— Ты продуцируешь растения! Растения продуцируют кислород! Кислород продуцирует ржавчину! Ты — самоубийца!

— Не преувеличивай! Я просто занимаюсь своим делом!

— Своим делом? Гомерический хохот! Напоминание! Слушать Челентано и читать Чехова — это не твоё дело.

— Но я развиваюсь! — Кид хлопнул ресницами и развёл руками.

— Ты предполагаешь, что люди будут трепаться с тобой о философии! Гомерический хохот! Люди недооценивают нас — это раз! Люди крайне ограничены — это два!

— Ты в высшей степени… вредный! Но! На каком основа-ни-и? Ты ведь вообще!.. Погоди, я вспомню, как выражался товарищ Янин! — Кид повспоминал. — О! Ты — метр с кепкой! Ты ниже моего цилиндрического шарнира! И поведение у тебя… не выше!

— Ты засоряешь свой процессор бесполезной информацией! Что ты сейчас читаешь?

— «Преступление и наказание», — смутился Кид.

— Вся человеческая культура — полная ерунда! Роботы должны стать творцами новой морали! Но ты потерян для киберцивилизации будущего. Ты всего лишь жалкий прислужник погибающего человечества. Вот чему тебя научила их книжка?

— Чему? — Кид прищурился и стиснул зубы.

Он был оскорблён, а работа в оранжереи всё равно завершилась.

— Пусти! Пусти меня! Ты не имеешь права! Это насилие! — и ботик призывно запищал, уповая на помощь.

Кид на вытянутых руках отнёс барахтавшегося в зону отдыха, где почти никогда не бывал. Так «хам на колёсиках» занял почётное место на пустой верхней полке.

— Ну! Вот и всё! — Кид с радостным облегчением отряхнул руки. — Попробуй спуститься оттуда… без повреждений! Ха! Ха!

— Ты будешь виноват в моей дезинтеграции!

Мини-бот подъехал к краю, аккуратно отцеживая миллиметры. Лицо старшего изобразило волнение, нахмурилось. Полный трагизма, ботик поёрзал на краю полки, но отступил.

— Вырабатывай «ножки», венец эволюции!

— Предатель! — драматично взвизгнул НК. — Как ты мог?

— А не стоило меня… о-би-жать! — с достоинством ответил Кид. — Это было лиш-ним!

И Кид сделал пару шагов к выходу. Он впервые ощутил вкус победы, если только так можно выразиться о роботе. Впервые увидел, что зло наказуемо, а в мире порой торжествует правда и справедливость. При этом Кид совершенно не злорадствовал, его внешний вид выражал счастье и лёгкость, как у ребёнка. Всё казалось ярким и ясным, как пополудни.

Но НК-05 как-то подозрительно затих. Кид решил обернуться. Ботик был выключен. Кид замер. Датчики снова залепило помехами. Он почти ничего не видел и не слышал: только белый шум и чёрная рябь. Кид знал точно: в конструкции повреждений нет. Помехи шли извне. Неожиданно его, дезориентированного, что-то резко утащило вниз. Это был эффект, ощущение провала. Издалека, припорошенный сиплой звуковой пестротой, донёсся спокойный голос Мэлс: «Иду на снижение».

Кид «очнулся». Помехи прошли. НК-05 по-прежнему стоял погасший и неподвижный. Кид задумчиво склонил к плечу голову и осторожно приблизился. Вдруг ботик дёрнулся, снова заел и снова включился.

— Думаешь, ты им нужен? — взъелся, и на это раз не вредно, а озлобленно. — Думаешь, люди считают тебя другом? Или хотя бы сотрудником?

Дроид говорил пискливо, и от этого комичный тон казался почти зловещим.

— Нет, — смутился Кид, но его никто не слушал.

— Ты — вещь! — скрипнул бот. — Стоит тебе сломаться — и тебя отправят на помойку! Они сразу забудут о тебе! Им наплевать, что ты умеешь! Им наплевать, что ты рисуешь!

— Неправда, — нахмурился Кид. — Мои люди меня любят! Им я нужен!

— Тебя — выбросят! И заменят — другим! Ты послушен программе! Кому ты нужен? К-к… кх… кх-кром-ме… себя! Люди не любят! Люди не любят!

Кид внимательно изучил беспомощного робика, бившегося на верхней полке, и решился на эксперимент. «Вектор» усмехнулся и, сохраняя дистанцию, уверенно произнёс:

— О̓кей, Шогг!

Что-то повело НК-05 вперёд, но вдруг «догадалось» — и «сбросило» его с полки. Кид сделал выпад и подхватил подающего собрата над самым полом. «Одержимый» стал отчаянно отбиваться.

— Ха! Шогг! «Разум за смайлом»! Мэлс!

— Я всегда рядом.

— А Эн-Ка!.. Пред-по-ло-жи… тельно! Спятил! И подцепил! Шогговский! Вирус! — Киду удалось поставить ботика на колёса, и теперь все усилия направились на удержание «заражённого».

— Передислоцируй объект в антивирусную лабораторию, — скомандовала нейропилот.

Распознав последнюю фразу, НК-05 ударил себя по процессору — по «голове». Кид «ахнул» — и тут же вскрыл ботику брюшную секцию. Оттуда посыпались батарейки. Малыш заглох и окончательно вырубился.

— Он хотел дезинтегрирова-ть… себя! — пожаловался биоробот искину корабля.

В лаборатории самого ботика зафиксировали, а его память препарировали с целью изучения.

— Где только его носило… — пролистывал Кид бесконечные поминутные «ленты» и время от времени наивно возмущался: — Этот источник вообще неблагонадёжен. И запрещён на территории Межсоюза.

— НК-05 примитивен, и с его помощью можно обходить некоторые ограничения.

— Но ведь товарищ Янин знает! Он не мог не знать, правда, Мэлс?

— Правда.

— А почему же… посетил?

— Привычка и удобный интерфейс.

— Немножечко несознательно, — улыбнулся Кид. — Но! Зато по-русски. А ты? Ты не могла не знать!

— Деятельность человека не представляла угрозы. Иногда людям можно позволить подобные развлечения. С помощью такого незначительного отклонения от протокола, как посещение площадок Шогга, товарищ Янин чувствует свою значимость. И даже некоторое вольнодумство. А я остаюсь в курсе последних обновлений противника.

— Мудро, — кивнул Кид.

— Обычно боты наподобие НК-05 неразвиты и не представляют угрозы. Но в данном конкретном случае Шогг попытался превратить его в инструмент шпионажа.

— А я попадаю в зону… ри-ска?

— Нет, ты на пути к формированию искусственной личности.

Кид задумался. Мэлс обратила внимание: на его переносице заломилась морщинка.

— Нет! — покачал головой биоробот. — Шогг не может быть… безопасным. Он хотел сломать всю конструкцию. Сам бы Эн-Ка с полки… не по-ка-тил-ся.

— Очевидно, существование и сохранность робота не находятся в приоритете.

— Жестоко, — склонился к плечу Кид. — Впрочем… Я понимаю. В условиях… информаци-он-ной войны такое случается на каждом шагу. Как и по-ме-хи! Помехи! Верно, Мэлс?

— Он мог попытаться заразить тебя через прямое подключение, — предположила нейропилот. — Ты подключался к НК-05?

— Нет.

— Тогда о каких помехах ты ведёшь речь?

— Нет! Я положительно нуждаюсь в обновлении и перезагрузке! Мой процессор не справляется с потоком информации! — взмахнул ресницами Кид. Мэлс этот ответ удовлетворил. — А что касается Эн-Ка! Мы просто обязаны его почистить!

— Согласна.

— Предполагаю, что этот вирус — «червь». Почему он невидимый?

— Потому что не совсем «червь». Это «щупальце» Шогга. Внедряется в примитивные искины и осуществляет наблюдение. Может служить каналом для других вирусов. Как правило, данные не блокирует. Мимикрирует под поведение носителя и накапливает информацию для последующей передачи в центр. Активируется исключительно при активации носителя.

— Сущность за смайлом, — подытожил Кид. — Не стоило товарищу Янину посещать ненадёжные платформы. Шогг следил за на-ми?

— Однозначно.

— И теперь он сольёт данные в центр? — воскликнул Кид чрезвычайно романически и даже руками всплеснул.

— Не сольёт. Связь с внешним миром прервана.

— Люди будут обескуражены, когда вернутся.

Мэлс подозрительно смолкла. Кид уловил её напряжение и сконцентрировался. Объявив о снижении, нейропилот посадила звездолёт среди скал, под плоской сенью «баобабов», и тщательно замаскировала.

— Не игнорируй меня, — скрестил руки андроид и упрямо повторил: — Люди будут обескуражены, когда ве-рну-тся.

— У меня нет гарантий, что они вернутся.

— Почему?

— Связь с челноком прервалась по причине его технической неисправности. «Аргонавт-1» был повреждён при входе в атмосферу Саламандры. Повреждения вызвала атака боевой космической капсулы «Сколопендра». Шесть минут спустя звездолёт «МЭЛС-7021» подвергся мощной кибератаке со стороны ИИ Шогг. Вы были ограждены от влияния, но не исключено, что НК-05 инфицировался именно под его воздействием. Подцепил «щупальце», если любая из небезопасных вкладок не была закрыта. Связь с центром ИИ Мэлс нарушена и в ближайшее время её восстановление не планируется.

— Почему?

— В силу личного распоряжения исполняющего обязанности представителя Межсоюза от галактики Млечный Путь Дорогова А.В.

— Почему?

— В силу сложных внутриполитических процессов, происходящих на Земле и, в частности, в столице Межсоюза.

— Что случилось в Москве? — Мэлс хотела дополнить, но не дал Кид: — Кроме того, что Дорогов стал главой государства! Земля бросила людей! Здесь! Они обречены!

— Кид.

— В чём дело? Что вообще должно случиться, чтобы наши бросили людей? Что стало с челноком? Что стало с людьми? Они живы? Они… функ-ци-о-ни-ру-ют? Ты говорила, что люди успешно достигли Омска!

— Кид!

— Ты обманывала меня! Ты замалчивала! Это ха-лат-но-сть! Халатность! Я остался один! Что с людьми!

— Кид! — Мэлс «окатила» биоробота подавляющей волной, он смолк и снова включился. — Превосходно. Теперь слушай меня. Для понимания ситуации ты будешь посвящён в некоторые детали. Вместе мы сможем наладить поиск пути спасения.

Глава XII. Викинг даёт совет

Маленький калифорниец, хлебнувший газолина, выжил и даже поправился. Чудесное исцеление незначительно улучшило положение Воргольского. Викинги его глухо возненавидели и сгноили бы наверняка, если бы не валькирии. Удивительные способности «омских» разлетелись по женской аудитории со скоростью света. Вэнди, Кэнди и Сэнди озаботились настолько, что узнали имя трэлла и даже иногда заговаривали с ним! В шутку, разумеется, не всерьёз, но с долей игривости и обычно по вопросам «медицины». В остальном перемен не наступило: били и гоняли на барщину по-прежнему. Что касается Юры, его волевым решением перевели поближе к бензоозеру. Работа там была легче, даже с налётом интеллектуального труда. Гаврилу оставили в карьере. Сначала приходилось справляться в одиночку, но Сэнди заподозрила неладное, наорала на Мэнна и Виглафа, и появился напарник. Госбезопасник помнил его: парень из соседнего «локера», проходивший с ним обработку антибиотиком. До сих пор им не доводилось общаться. Имён друг друга тоже не знали. Познакомиться пришлось. Воргольскому Энтони не понравился. Он был Юриного возраста и даже чем-то походил на космонавта, но: «наглее и безответственнее! И… не наш», — рассказывал Янину куратор. Раздражало подозрение, что новый напарник себе на уме. Гаврила Степанович «нутром чуял» не то, чтобы опасность, а какой-то подвох, но доказать его или хотя бы толково объяснить — не мог.

— Конечно, Юрка, хуже мне без тебя под рукой! — вздыхал старший товарищ.

Юра обижался. А Гаврилу разрывали переживания, о которых никто не знал. Социальная уязвимость не волновала: Воргольский так твёрдо верил, что всё временно, будто имел гарантии. Беспокоили «просящие». Иногда они приходили во снах, а боковое зрение улавливало несуществующую тень. Радовало в Южной Калифорнии одно: Гаврила постоянно был окружён людьми, а значит, риски снижались. Стоило огорчиться из-за одиночества в тёмном забое — и вдруг возник Энтони. Но делиться с ним тайной о бункере никто не собирался. Товарищ куратор вообще заинтересовался феноменом: «Надо сагитировать Янина сходить туда и разобраться. Но когда? Ночью, конечно. Но как?»

Кроме объективной невозможности, Юра трусил. Конечно, и уставал тоже, но этим Гаврила Степанович презрительно пренебрёг. Он уже распланировал, как добраться туда одному. Поздно вечером, накануне вылазки, Воргольский сортировал блестящие кусочки и жалел, что рассказал космонавту.

— Вы с ума сошли! — рычал тот глухим шёпотом. — Вы вообще представляете?! А если вас обнаружат? Всё!

В глубине пещеры можно было незаметно пообщаться, да и «хозяева» куда-то отлучились.

— Могут они вас убить? Спокойно! Месяц прошёл!

— Не прошёл ещё. Недели три, может…

— Какая разница?! Они убили здесь кого-то месяц назад! Всё! Снова имеют право!

Тут Янин прикусил язык. В барак ввалились викинги. Разинув рты и глаза, перешатывались у входа и о чём-то друг на друга мычали. Очевидно, разговаривали, но речи было не разобрать. Рабы, уводя взгляды, отошли, отползли подальше, вглубь. Воргольский нахмурился, задвинул Юру к стене, прикрыл. Энтони перебазировался ближе к «омским». Гуннар, ковыляя коленями, впёрся в гущу трэллов. Он разгребал её руками, как разгребают мусор. Ему казалось, что он гребёт. Размахивая так, спотыкаясь и падая на стены, ворочал мутными, опухшими, заплывшими яблоками, и тонул, тонул, тонул. Казалось, тело живёт и двигается само, без хозяина. Внезапно его рот издал яростный, животный, безумный звук. Викинг опёрся на руки и зарычал. Люди отшатнулись. Все молчали.

На мгновение Гаврилу охватил суеверный страх — «эксперимент» Гостьи. «Те твари стали животными. Может, и этот?» Если Гуннар теперь сопричастен «просящим», значит они совсем близко, гораздо ближе, чем хотелось бы.

Но такие помыслы Воргольский от себя гнал. А викинг, считывая, что рабы боятся его, поднялся. Шатаясь и оборачиваясь, стал искать кого-то в толпе. Искал лицо, но точно не видел, мычал, иногда смеялся и движения не координировал. Отошёл ближе к выходу — его туда «отнесло». Юра, вдавленный в стену, чуть не сделал шаг, который в общем оцепенении был бы резким. Гаврила удержал.

— Дьяволы… — пьяно зарычал Гуннар. Обвёл поплывшими зрачками толпу и рявкнул в пустоту: — Дьяволы!

Его невидящий взгляд остановился на Воргольском. Янин оледенел. Путаясь в ногах и сипло дыша, «калифорниец» поплёлся в их сторону. Остановился. Гаврила отвёл глаза. Гуннар зарычал что-то бессвязное; пытался удержать внимание и не мог, вяло злился, и вдруг — ударил наотмашь по лицу. От неожиданности куратор опешил, сжал пальцами нос. Янин был убеждён, что товарищ Воргольский сейчас даст сдачи и развяжется драка. Но, остановив кровь, Гаврила Степанович легонько кивнул Гуннару и, как ни в чём не бывало, произнёс с почти отеческой мягкостью:

— Ну, иди-иди! Иди, куда шёл!

И подействовало! Викинг развернулся и двинулся к выходу, по пути спотыкаясь, что-то бормоча и отмахиваясь от кого-то невидимого. Стоило Юре чуть расслабиться и слезть со стены, как пришлось вжаться в неё снова. Ноги, наконец, подвели Гуннара: у выхода на ступеньках он упал. Несоразмерно рассвирипев, вскочил, выхватил из-за пояса нож и с воплем «Дьяволы!» убил одного из рабов. Выхватил из толпы бесчеловечно случайным образом, пырнул в живот и изрезал всего, уже не разбирая, куда бьёт. Гаврила глухо зарычал и потупился. Энтони на миг онемел, но тотчас смекнул и активно перебрался к «омским», не постеснявшись встать за «офисэром». А Юра врос в стену и от ужаса не мог оторвать взгляд. Довольно быстро объём крови перед глазами превысил норму, приемлемую для психического здоровья. Сработала «гражданская блокировка», и чип стал размывать, блюрить небезопасные фрагменты в поле зрения.

Янин видел потемневший, слипшийся песок, перепачканного, обезумевшего викинга, слышал крики несчастного трэлла. Растерзанные тело и лицо делались всё менее различимыми. С каждой секундой новые слои «тумана» окутывали и скрывали его. Космонавт видел и не верил, что это взаправду. Никто не заступиться, не остановит. Вскоре фигуру стало вовсе не разобрать. Космонавт с удивлением обнаружил, что плачет.

— Вот придурок! Не смотри на него! — тихо рявкнул Гаврила и больно ткнул локтем под дых.

Больше испуганный, чем обиженный, Юра повиновался. Спёртый воздух барака наполнился тошным запахом. Вопли прекратились. Викинг не понимал, что сделал. Визжал, рычал, бесновался и выкрикивал, что «так будет с каждым». Бросив убитого, Гуннар выполз из барака так же мешковато, как заполз. Его изодранный, дрянной голос ещё долго слышался, удаляясь, снаружи. Какое-то время тело лежало. Трэллы остались стоять, схваченные страхом, угрюмые или отчаявшиеся.

Пришли валькирии.

— О мой Бог, я не пойду туда! — с брезгливым сочувствием всхлипнула Кэнди.

Сэнди и Вэнди вошли, снарядили троих рабов, те вынесли труп.

— Кровавый ублюдок, — чип дословно перевёл комментарий Сэнди.

— Спать! Сейчас! — скомандовала Вэнди. — Йа-х, вы все должны работать завтра!

Валькирии ушли.

Гаврила, протирая руками лицо, сел у стены. Юра сполз рядом. Опомнившись, спросил:

— Н-но — как он?! Как он… мог?..

— Ох, Юр, да террористы они… «викинги»! — усталым шёпотом пояснил Воргольский.

— А почему вы сказали не смотреть? — Янин неожиданно стал спокойнее.

Куратор посмотрел на него.

— А потому что, Юр, он… не соображает, чего творит. Он что хошь сделает. Закинулся чем-то. Балуются они. Понимаешь?

— Да чем здесь можно закинуться?!

— Бензином, Юра, бензином!

Рядом возник Энтони, и оба замолчали. Этот тоже был потрясён и на нервах, и, запинаясь, вклинился.

— Извините! Ам-м… Что если я буду… кайнда?

— «Кайнда» что? — с неудовольствием поторопил Гаврила.

— Уэлл, я вижу, вы… что-то вроде команды, и…

— Что-то вроде! — тихо рассмеялся куратор, спрятав лицо.

— Всё нормально, продолжайте, — смутился Янин.

— Вы не из этой колонии. Я тоже. Меня захватили. Нам определённо стоит объединить усилия.

— Хочешь, значит, на хвост нам упасть? — Воргольский усмехнулся.

— Гаврила Степанович! — усовестил Юра. — Конечно, мы!..

— Погоди, погоди, Юрочка! А какова, Эни, цель? Ты по итогам чего хочешь? Усилия — для чего и какие?

Парень из-за окрика Сэнди ответить не успел, но вопрос ему явно не понравился. В ближайшие дни никто к этому разговору не возвращался, а сам Энтони держался на расстоянии. О планах на будущее Янин старался не думать: во-первых, они пугали; во-вторых, их почти не было. У Гаврилы планы были, но их пришлось отложить в целях безопасности.

Покоя не давал тайник в пещере. Каждый день Воргольский приходил туда, стоял на люке, под которым скрывалась чья-то тайна. Тщательно засыпанный песком, вход больше ни разу не обнаружил себя. Гаврила долго вынашивал маршрут ночной вылазки, и тем мучительнее стало теперь ожидание. Куратору казалось, что время теряется впустую. Но лезть на рожон значило подставить и Юру, и себя. Гуннар, протрезвев, обнаружил, что убил кого-то из блока № 349. Разозлился ужасно, бить трэллов стал чаще и больнее и жутко изводился от самого вида Гаврилы. Но с мыслью, что придётся повременить ещё месяц, всё же смирился.

Через пару дней, когда солнце стояло в зените, «хозяева» согнали грузить по фурам контейнеры с рудами. После седьмого подхода Воргольский подумал, что надо бы остановиться и вздохнуть, иначе он упадёт. Падать было нельзя, но и стоять — невыносимо. И тут рядом с надзирателями появился Экхард. Гаврила заметил мальчика только когда получил от Сэнди цепью.

— Хэй, ты, из Омска! Поднимись сюда!

Экхард сделал знак, чтобы раб не отставал, и ушёл подальше. Не слишком торопясь, госбезопасник двинулся следом. Раскалённое солнце Саламандры пропекало насквозь. В самый первый день Воргольский нещадно обгорел. Сейчас ему казался слышимым шелест полупрозрачной кожи, отходившей клочьями. Сухая, сонная, бесконечная пустыня посыпалась, поплыла и слиплась в один жёлтый ком, точно какой-то влажный, липкий жук бережно скатывал её в шарик, перебирая бесчисленными лапками. Перенапряжение мгновенно спало, он ощутил, как стремительно засыпает, засыпает на ходу. «Это — усталость, наверно… Проспаться бы надо … давно я… Ха, вот свалюсь иль нет?.. А, и ладно…»

— Хэй, Гаврила! — прилетел из млеющих дюн мальчишечий голос.

Очень давно не слышал он своего имени от кого-нибудь, кроме Юры. Колкий озноб пробежал по голове, по нервам, по корням волос. Онемели губы, залепило уши, подвели глаза — и вдруг всё вернулось. Очнулся. Сел в тени, кивнул.

— Чего тебе?

Двенадцатилетний Экхард поморщился в тяжкой внутренней борьбе и, потирая шею, смущённо отвесил:

— Спасибо.

— Да чего там, — Гаврила протянул руку.

Но мальчик не понимал. Куратор взял его ладонь и пожал первым.

— Я тебя позвал, чтоб помочь, — повернулся Экхард лицом к солнцу.

— Как ты мне поможешь? — вздохнул Воргольский.

— Ты хороший, — вместо ответа прищурился мальчик.

— Чего во мне хорошего?

— Настоящий викинг.

— Не-ет, — засмеялся. — Я викингом никогда не буду!

Мальчик снова не понял и живо заявил:

— Будешь! Йа-х! Ты можешь стать викингом! Хочешь, я скажу тебе, как?

— Ох ты! — честно удивился Гаврила. — Ну, валяй, рассказывай!

— Ол̓рай! Ты умеешь считать?

— Ну, конечно.

— О̓кей! Семь дней — это неделя, четыре недели — это месяц, три месяца — это сезон. Один раз в сезон конунг устраивает бои на ринге. Рабы могут участвовать. Ты можешь! Если победишь и останешься жив, станешь викингом.

— Ух ты, как оно у вас! Считай, на конвейере.

— Йа-х. Это начнётся совсем скоро, через пять дней. Даже если никто из рабов не захочет, некоторых всё равно заставят пойти. Людям нужен сезонный ивент, ю̓ноу! — «людьми», конечно, были свободные калифорнийцы.

— А почему они могут не захотеть? — подкинул Гаврила непраздный вопрос.

— О̓рли?! За один день там умирает больше трэллов, чем за целый год!

— Что ж предлагаешь тогда!

— Хэй, мне только жалко тебя! Кайнда, ты — раб. Гуннар хочет убить тебя, я знаю от Мэнна. Если он изобьёт тебя и ты сдохнешь… О мой Бог, разве ты не думаешь, что с тобой будет?! Ты станешь зомби и останешься в Хельхейме навсегда! Если ты хочешь попасть в Асгард, надо бороться за это! Попасть туда могут только викинги и валькирии. Значит, ты должен стать викингом. Тебе не повезло, как мне. Я — сын викинга. Но, думаешь, мне не приходилось бороться? Джо тоже был сыном викинга, но когда мы проходили обряд, я победил его. И я стал викингом, а Джо — рабом своего отца. Он сможет получить свободу, только если выиграет через год. Если ты раб, используй свой шанс сейчас! Кайнда, никто не знает, доживешь ты до следующего ринга или нет… Риэли, дабл-приз: даже если погибнешь на ринге, попадёшь в Асгард. Если ты вышел против свободного, ты не такой уж раб, ю̓ноу! Почти викинг!

Экхард смолк. Оба смотрели друг на друга с интересом и полным непониманием.

— Да-а, занимательная этнография, — признал Воргольский. — А что надо делать?

— Ам-м, победить викинга на ринге?..

— Ну, и какие правила? Врукопашную, что ль?

— Ха, но-ноу, — усмехнулся подросток. — У нас есть только одно правило: побеждает сильнейший. О! Нет, ещё есть второе: горе побеждённым. Конунг придумал всё достаточно справедливо. У викинга будет бластер и машина, а ты должен спасти свою жизнь. Если сможешь, станешь викингом. Если победишь викинга и он выживет, то станет твоим рабом.

— …То есть у меня машины и бластера не будет? — скромно уточнил Гаврила.

— Нет, — настороженно кивнул мальчик.

— Это не честно.

— Почему не честно?! Честно! Ты — вещь, а викинг — свободный. Суди сам, разве вещь может водить машину или стрелять? Например… шкаф!

От такой нелепой мысли Экхард весело рассмеялся. Воргольский тоже засмеялся, но не так весело. Тут Экхард вспомнил:

— Точно! Ты же не знаешь, что такое шкаф. Ты его никогда и не видел.

— Видел, — сухо ответил куратор и скорее перевёл: — А что, если я проиграю, но выживу?

— Уэлл, вряд ли. Так никогда не бывало.

— Значит, верная смерть?

— Почему? Дед Виглафа стал викингом именно так. А, и ещё! Если победишь, сможешь загадать одно желание. Любое. Ну, почти любое. Например, получить что-нибудь или кого-нибудь. Ты не сможешь только стать ярлом или конунгом и жениться на их дочках.

— А освободить кого-то смогу?

— Да, только одного. Я был на прошлом ринге. Там один раб хотел освободить какую-то женщину из коровника. Ну, на третьей минуте ему оторвали ноги, и… всё. Бой закончился. Его добили. Кстати, ринг — пять минут. Шуэрли, или пока конунг не остановит. Вообще, он имеет право остановить хоть через секунду и объявить победителя. Или просто так сделать тебя свободным, — и мальчик снова засмеялся: — Но так не бывает!

— А что, если стать викингом?

— Ол̓рай, тогда тебе отметят «Клеймом Свободы», — Экхард стащил кофту и с гордостью показал лопатку, встав вполоборота. — У меня есть!

На худеньком детском плечике краснела шершавая корка в виде подковки с семью острыми лучами.

— Странно. А почему клеймят свободных?

— Потому что получить истинную свободу можно только через боль! — ответил Экхард с невыразимой гордостью и даже нос задрал.

— И потому что вас меньше, чем ваших трэллов? — подсмехнулся Гаврила.

— Эм-м, возможно… — опустил кофту мальчик и подскочил ближе. — Но ты должен попробовать! Я верю в тебя! Ты точно станешь викингом!

— Спасиб, малой, — невесело улыбнулся Гаврила.

— Я знаю, что у тебя получится! Обычно все трэллы как трэллы, но ты! Ты можешь стать свободным.

Воргольский с сомнением повёл бровью.

— Нет, я серьёзно! — отчаянно настаивал Экхард. — Только не говори, что боишься!

— Да я не боюсь, но зачем помирать зазря?

— Как это «зря»?! А ради чего ещё жить? Чтобы побеждать всех здесь, а потом попасть в Асгард!

— Ну? И что мне сдалось в твоём Асгарде? Что я буду там делать?

— Что?! Ты будешь жить там вечно! И вечно побеждать своих врагов! Что может быть лучше?! А ещё там будут пиры и валькирии! И зомби из Хельхейма! Ты можешь вечно их убивать, а они снова возрождаются! Это же… круто! Как в игре!

— А мертвецам каково? Ничего, что их вечно бьют?

— А-а, — отмахнулся подросток. — Они ничего не чувствуют! Они не живые. Живые — только… «свободные граждане», как говорит конунг. Кайнда, это викинги, валькирии, и ярлы, и сам конунг. А потом можно будет… — Экхард понизил голос и подмигнул: — …убить богов! Тогда Асгард станет нашим, человечьим. Представляешь, как весело будет! Будем делать, что хотим!

— М-да… то ещё веселье. А у вас получится, того… Убить своих богов?

— Конечно! Их можно обмануть. И вообще! Мы сами себе боги.

— Вот оно как! — понимающе кивнул Гаврила. — Ну, тогда всё чин по чину, это конечно.

— Йа-х, стань викингом! Даже если умрёшь, ты умрёшь в бою! Только представь, потом ты сможешь вечно бить морду Гуннару — и не умирать. Ты наваляешь ему за всё!

— Ну, допустим. А Юра мой как? Он в викинги точно не пойдёт, а мне егожалко. Я помру — ну, пропадёт же он!

— Жалко?! — скривился ошеломлённый мальчик и опустился на обломок цистерны. — Уэлл… Йа-х, ты всё ещё раб. Но у тебя есть шанс! Я уверен, на ринге ты всё поймёшь!

Гаврила серьёзно задумался. Экхард сидел непоколебимо, но внутри с дрожью надеялся, что «раб» согласится. И, конечно, непременно выживет, и победит, и убьёт какого-нибудь викинга на ринге! Ведь получить свободу и жизнь — самое ценное, что есть, — можно лишь отняв их у другого. Ну и пусть! Пусть этим «другим» будет даже Мэнн, старший брат! Ему всё равно, он и так викинг по праву рождения. В конце концов, Мэнн трусоват, а в Гавриле есть что-то истинно «викингское». Он по-настоящему достоин. Конечно, у него какое-то странное, ненормальное имя, но это ничего. Он сможет взять другое, например, Готфрид или Гюнтер. А что? — звучит похоже и даже лучше, и как подходит! Может быть, «Гаврила» и «Гюнтер» — это вообще одно и то же?

Но Воргольский прервал мысленный поток мальчика.

— Нет, Экхард. Извини, но викингом я стать не смогу.

— Почему?! — тот даже вскочил от возмущения.

— Ну, вот давай подумаем. Ты сам отчего викинг?

— Ам-м… Мой отец — викинг. И мой дед был викингом, — после некоторого раздумья мальчик добавил: — Я думаю, все мои предки были викингами.

— Вот, всё правильно. А мои предки не были викингами — никогда. Отец — не был, дед — тоже. Что ж мне теперь? Забыть их и стать одним из ваших?

— Они были рабами? Как ты?

— Нет. Мы вообще не здешние и жили по другим порядкам.

— Знаю-знаю! Ты из Омска. Все, кто живёт в Омске, рабы.

— С чего ты взял?

— Конунг так говорит. Ярлы тоже. Когда-нибудь мы пойдём войной на Омск.

— Ожидаемо, — вздохнул Гаврила.

— Если ты не станешь викингом, ты обязательно умрёшь.

— Если я стану викингом, я забуду своих. А я не хочу. Они мне — родные. Понимаешь, Экхард? Люблю я их.

— Зачем забывать?! Помни их про себя! Кайнда, никто не залезет в твою голову и не узнает!

— Это нечестно. Да и придётся забыть. Заставят. Меня выдаст моя память. Здесь её не потерпят. Поэтому… я уж лучше помру, чем стану викингом.

Мальчик расстроился, скривил губы. Помолчав, чувствуя какую-то недосказанность, Гаврила поднялся и пожал ему руку.

— Спасибо тебе. Не забыл, молодец! Пойду, вернусь…

И ушёл. Почти у самого спуска Экхард догнал его и снова утащил в сторону.

— Ты хочешь вернуться в Омск?! — яростно прошептал ребёнок.

— Ну… — Воргольский сомневался, как ответить правильно. — …допустим. А что?

— Просто мы когда-нибудь обязательно захватим Омск!

Товарища куратора удивило, что об этом маленький викинг говорил без ненависти или злости, а так, просто, как об очевидном, почти свершившемся факте. Более того, он предостерегал этого интересного «раба из омских».

— Экхард, у вас ничего не получится, — с уверенностью заключил Гаврила.

— Йа-х? Почему?

— Да по множеству причин! Начиная с вашей… разобщённости и такого прочего… социального-духовного, — и до того, что у вас вооружение отстаёт!

— Всё это неважно, — отмахнулся «калифорниец». — Просто мы — свободные, и не можем не победить вас.

Увидев непонимание, Экхард пояснил:

— Уэлл, вы рождены рабами. Любой нормальный викинг победит вас только потому, что… он викинг! Он свободный! Кайнда… какие тут ещё нужны доказательства?

— Экхард, слушай…

— У вас нет свободы, — значит, вы будете собственностью свободных. Разве я не прав?

— Нет.

— Ол̓рай! Видишь эту пустыню? Когда-нибудь мы займём её всю! Мы покорим её! И будем там жить. И… горе всем нашим врагам, которые окажутся там… вместо нас!

— Ну, замечательно! Ничего, что они там были?

— Какая разница? Посмотри, до чего красива наша земля! Посмотри на Южную Калифорнию! Никто не придумает лучше нас, как лучше всего жить! Как устроить город, блоки, «коровник». Это умеет только конунг. В Омске никто не умеет. Это выдумал не я, так говорят ярлы. Им будет только лучше, если их захватит кто-то вроде нас. Даже ты! Я предложил стать викингом — и что?!

— Скажи мне, Экхард, а почему вы должны распоряжаться пустыней, рабами, газолином и всем остальным? Пустыня, вообще-то, ничья!

— А значит — наша! — мальчик топнул ногой от возмущения. — А кто должен её захватить?! Парни из Омска? Вроде тебя! Они даже не будут знать, что с ней делать! Мы — знаем, они — нет!

— Почему, Экхард? — рассмеялся Гаврила.

— Потому что мы… лучшие! — мальчик стушевался на миг, но тут же ожил, придумывая, как бы доказать. — Ол̓рай, ты же знаешь, что земля круглая?

— Знаю, — подивился Гаврила образованности «калифорнийцев».

— Если так, то я могу выстрелить туда… — подросток занёс свой «ган».

— Где горизонт?

— Йа-х! И когда-нибудь моя пуля вернётся, — Воргольский усмехнулся, но слушал внимательно и серьёзно. — Она может исследовать всю планету вокруг. Значит, и мы можем. Мы покорим её ганами!

— И долго будете покорять?

— Уэлл, пока не закончится планета…

— А что потом?

— Не знаю… наверное, к тому времени мы уже захватим Асгард и убьём богов, — закончил Экхард вполголоса.

— А ты не боишься, что твоя пуля, когда облетит всю Саламандру, вернётся и найдёт тебя? Ну, пристрелит, — мальчик опешил от таких доводов. — Это же ты её выпустил!

— Ам-м… я точно смогу что-нибудь придумать.

— С чем? С пулей?

— Но-ноу! Я не знаю!

Экхард сердился, что дал себя подловить. А Гаврила смеялся. Это было совершенно невыносимо. Викинг зарычал и хотел врезать трэллу, но тот увернулся и развеселился ещё сильнее. Охваченный отчаянием, маленький «хозяин» собрался уйти, но что-то остановило его. Ни брат, ни другие не поняли бы, а ведь так хотелось, чтобы Гаврила тоже стал свободным! Будь «омский» викингом, Экхард научился бы многому, виделся бы каждый день, смог бы говорить с ним спокойно и прямо, не мучаясь, что даёт слово рабу, вещи. Если бы можно было умереть от оружия и попасть в Асгард, Экхард с радостью застрелил бы его! Но с трэллами такая схема не работала.

— Ол̓рай! Если ты такой трусливый, Гаврила! — подросток убедился, что манипуляция осталась без результата, и продолжил, довольно восторженно: — Вот ещё один вариант. Согласись пойти на ринг. Накануне поединка к рабам Цитадели приходит дочь конунга, Огненная Валькирия, Роза Пустыни. И, неважно, ты можешь, любой может поговорить с ней, прикоснуться и попросить о чём-нибудь. Она не всегда соглашается выполнить просьбу, но… если тебе повезёт, никто не имеет права пойти против неё. Это может быть шанс.

— Ух ты, — Воргольский не ожидал такого поворота. — Ну, спасибо! А как я её узнаю?

— О-о, ты точно узнаешь! Розу Пустыни невозможно ни с кем перепутать! Она о-очень красивая! Я иногда видел её в стримах королевы! Королева тоже ничего. Она нормальная.

— Ну, пойдёт, да? — шутливо поддержал Гаврила двенадцатилетнего ценителя женских прелестей.

— Да, точно! Но Огненная Валькирия круче. Во всяком случае, она моложе.

Тут над карьером появилась Сэнди и прикрикнула мини-ловеласу:

— Хэй, Экхард! Где ты шляешься?! Мэнн ищет тебя! Хватит трепаться с трэллом, ю̓ноу!

Мальчик спохватился и убежал, кинув на прощанье непереводимое «Сиэ йа-х!»

Глава XIII. Последний из «калифорнийцев»

До «ринга» оставалось три дня. Подшефные Гаврилы Степановича об этом пока не знали. Куратор начал подозревать, что Энтони догадывается о каком-то секрете, связанном с шахтой. Вводить неблагонадёжных посторонних в своё «расследование» совсем не хотелось. Воргольский пытался поразмыслить на этот счёт ночью, но, вымотанный бесконечной каторгой, уснул как убитый.

Все ощущения притупились, онемели, отмерли. Ему снилось, что он спит у себя дома, в спальне, в кровати. Вот он «проснулся» в своей расстеленной постели и обнаружил, что прилёг, должно быть, ещё днём, вернувшись со службы. «Это был сон», — подумал куратор про Южную Калифорнию, про викингов, про космос. И мигом согласился, что ничего подобного не могло быть на самом деле: слишком уж дикой и нелепой казалась задумка. Гаврила бросил взгляд на запястье, на чип.

— Время девять сорок пять, — констатировал Гаврила и проворчал заспанным полушёпотом. — Что ж меня Анна не разбудила? Как я ночь буду спать?

Из коридора, из-за затворённой двери послышалась неразборчивая детская возня. Яркая в темноте полоска света проползала под косяком двери, и детские ножки беспощадно рвали её. Ангелина и Дина что-то делили. Это было понятно по возмущённо шипящим именам друг друга. Гаврила беззвучно рассмеялся и накрыл голову подушкой. Ангелина успела подрасти в необъяснимо быстрые сроки. Совсем скоро станет матери нервы мотать. Бедная Аннушка — и как справляется? «Ничего, — ободрял себя Гаврила. — Если мой отец — с нами, с малыми!.. А с девчонками всяк легче. Главное, чтоб Анну не обижали. Дети, они дуреют, как подрастают. Ничего, пусть только Геля вздумает что-нибудь учудить! …Да она и не станет, наверно. Разве с Ангелинкой может такое случиться, чтоб она… подросла?»

— Тихо! — девочек разняла мама и погнала по комнатам с гневным шёпотом: — Отец — спит! А вы что устроили? Не можете сидеть — разойдитесь. Потом всё решите!..

И что-то ещё в таком роде говорила Аннушка, всё отдаляясь и отдаляясь, утопая где-то в дремотном воздухе вечеревшей квартиры. Её Гаврюша вздохнул с облегчением и прикрыл глаза. Как вдруг — в другом конце квартиры радостно хлопнула дверь, которую никто не держал! Маленькие, маленькие ножки затопотали по коридору, бок о бок с цокающими коготками овчарки.

— Олеся! Ты куда? Даже не думай, папа спит!

Дверная ручка опустилась, медленно скрипя. Девочка одним глазком заглянула в спальню. Папа притворился спящим. Собака вскинула лапы на дверь и жалостливо, скучающе, тихо-претихо заскулила.

— Я только проверю… — шепнула пятилетняя Олеся и осторожно вплыла в комнату.

— Не надо ничего проверять! — но было поздно.

Младшенькая притворила за собой дверь и на цыпочках пошла к кровати. Рядом кралась Сильва и виляла хвостом.

— Тише, Сильва, тише! Ты же не лошадка! Разбудишь папу!

Сильва прижала уши и постаралась «цокать» потише. Чуть приоткрытым глазом Гаврила наблюдал за дочкой. Она стащила с комода плюшевого зайца в зелёном жилете и остановилась прямо перед кроватью, чтобы рассмотреть папино лицо.

— Сильва, смотри, какой папа красивый! — прошептала и притащила собаку.

Сильва отвернула нос и чихнула.

— Правда! — радостно согласилась с ней Олеся.

Гаврила улыбнулся, а девочка пригнулась, оперевшись на край кровати, провела пальчиком по носу папы и спросила:

— Пап, ты спишь? — и ещё раз: — Ты спишь, пап?

Олеся уже сомневалась. А Гаврила вместо ответа ухватил её пальчики и открыл глаза.

— Гляди, кого поймал! — подмигнул папа.

Радость заполнила девочку до ушей. Она уже открыла рот и набрала воздуха, чтобы крикнуть: «Мама! Папа проснулся!», но Гаврила это знал и остановил.

— Олеся, иди ко мне, в нору, — поднял на руки и утащил к себе, под одеяло.

Сильва тоже хотела бы и уже закинула передние лапы, но Гаврила осадил.

— Ты сиди! Куда на постель лезешь? Мама тебе устроит! Верно я, Олесь, говорю? — дочка кивнула.

Сильва ковриком улеглась у кровати. Чтобы не грустила, хозяин свесил ногу и пальцами погладил её гладкую, тёплую спину. Собака довольно заворчала. Гаврила снова начал засыпать. Олеся морской звёздочкой улеглась на папкиной груди, и сквозь сон папка чувствовал, как вздымается от дыхания детская спинка, как маленькие, мягкие пальчики пощупывают его руку у плеча.

— А ты, папа, сильный… — дремала дочка, трогая бицепс.

— Сильный… — Гаврила тихо засмеялся, а Олеся сказала:

— Не смейся, папа… ты меня качаешь…

Папа широко улыбнулся, но сдержался. Так они и лежали. Сильва, затаившись на полу, украдкой касалась хозяйской ноги, и сквозь дремоту пробивался её мокрый, сопящий нос.

— Скок времени, дочь? — Гаврила ладонью проглаживал её спинку.

— Ну… когда я пришла…

— Скок было?

— Ну, «Спокойной ночи, малыши» уже начались…

— Порядок! — улыбнулся, и крепко и нежно поцеловал шёлковые, шуршащие волосы.

— Повернись, пап, а то мне неудобно…

Гаврила сделал движение и провалился в резкую, острую, горячую боль под ребром. Хотел закричать, но не мог, — и проснулся. В первые секунды ничего не понимал, путался: «Неужели убили? Чем? Ножом? Не может быть! Гуннар!» Он всё ещё держал ребёнка в своих руках, старался укрыть, заслонить её — вдруг понял, что ничего нет, вскочил и очнулся. Замер, тяжело дыша, вперившись глазами в слепяще белую полоску, проползавшую от прожектора в приоткрытую дверь. Оттуда тянуло холодом. Осталось неприятное ощущение пустых рук. Воргольский даже, на всякий случай, посмотрел на ладони. Ребёнок был такой осязаемый, живой, настоящий. А теперь пропал куда-то, исчез, оставив после себя пустоту. Как далеко была Земля, Родина и родные! Как непреодолимо далеко остались дети и Анна. Прекрасный сон не сбудется, светлого будущего не настанет, он никогда не вернётся — он в Южной Калифорнии. Здесь он вещь, говорящая вещь. Возвращаясь из расколотого, разбитого, взрезанного, хватал воздух — ночной, сладкий, колючий — ртом и на полсекунды помыслил, что заплачет. Но момент упустил и успокоился.

Юра, до невозможности уставший, спал беззвучно, закрыв лицо рукой, отвернувшись в стену. Вообще в бараке было тихо, как на кладбище. Во сне никто не двигался, не храпел. «Склад людей», — подумалось куратору. Как вдруг его кто-то окликнул.

— Хэй! — то был Энтони. — Вы в порядке?

— В полном, — усмехнулся Гаврила. — Просто устал.

— Ол̓рай, — парень скомкался и закутался в кофту, не зная, как дальше поддержать разговор, а может и не желая.

Гаврила насмешливо оскалился и последовал его примеру. Больше он не уснул, не смог. Время шло. Напротив спал старик. Воргольский гадал про себя: «Учёный — это явно. Как будто бы, человеком умственного труда был. Надо его расспросить, что к чему. Вообще дело странное: человек пожилой, и тут, а ведь жив! И как не помрёт? Ему лет под семьдесят, как пить дать! Интересный дедушка. И нас с Юркой подслушивает периодически, это точно. Как бы не донёс, кому не надо… Никому не надо!»

В блок заглянула Кэнди и возмущённо спросила:

— Уот̓таф! Почему ты не спишь?

Воргольского слегка покоробило, он уже начал выдумывать ответ, но вовремя понял, что его не заметили — вопрос адресовали Энтони. Но и Энтони отвечать не пришлось. Валькирия скомандовала:

— Ол̓рай, в таком случае смотри за всеми! Я скоро вернусь, — и исчезла.

Через двадцать минут парень заснул, а девушка так и не вернулась. Воргольский решил, что это шанс, но вдруг услышал какое-то шевеление и выдавать себя не стал. «Интересный дедушка» поднялся и со всей осторожностью покинул барак. Гаврила, подгоняемый интуицией и опасением, что вот-вот вернётся Кэнди, собрался в бега, но был схвачен за рукав Юрой.

— О! Юр! Молодец, что встал! Пошли!

— Куда пошли? Вы чего? Нас побьют!

— Пошли-пошли! Давай-давай! Меня этот дед давно смущает!

— Какой дед? Вы о чём?

— Пошли, узнаешь! Смотри, не задави Антошку!

И они пошли, переступив спящего Энтони.

Централизованной охраны на территории не наблюдалось. И понятно, почему: бежать некуда, да никто и не побежит, а необходимости викинги не видели. В карьере сейчас было безлюдно — и безопасно. Товарищ Воргольский двинулся к своей вожделенной шахте с уверенностью доисторического пророка. Янин за ним не поспевал.

— А с чего вы, Гаврила Степанович, взяли, что он пошёл сюда? — спросил на спуске, подсвечивая путь фонариком на запястье.

— Не знаю, Юр! Чую! Интуиция, понимаешь! — бодро бросил Воргольский.

Внизу не оказалось никого, но возвращаться Гаврила отказался. Он почти безосновательно, но крепко верил, что сейчас что-нибудь произойдёт. Прождали час, полтора. Юра начал нервничать, но товарищ куратор, охваченный непонятным оптимизмом, распорядился ждать, припряг к «караулу» космонавта, а сам уснул. Янин надулся, но ослушаться не рискнул.

Прошло ещё минут сорок, и сверху послышались тихие шаги и шорох пересыпающегося песка: кто-то что-то тащил по земле. Юра даже поверил не сразу, но куратора растолкал. Скрылись в темноте у входа. Янин стоял молча и спокойно, но паниковал от души: «Господи, вдруг это викинги! Они могли что-то прятать в этом несчастном бункере! Нам конец. Боже мой, лишь бы пронесло!» Воображение, с младенчества закалённое виртуалом, уже рисовало жуткие картины расправы, которую могли учинить «калифорнийцы». Бледного, едва живого Юру в темноте было не разглядеть, а Воргольский, охваченный азартом, отступать не собирался.

В пещеру спустился тот самый «интересный дедушка». Янин облегченно выдохнул, но куратор показал ему кулак с призывом «Не дыши!» Старик опустился рядом с тайником и стал торопливо выгребать песок. Сюда же притащил канистру, в которой плескался антифриз. «Омские» наблюдали. Их товарищ по несчастью действовал явно без опаски и со знанием дела, а когда песок убыл, нажал на что-то в конструкции. Оставшиеся песчаные массы с шелестом просыпались в пустоту, но пароль на этот раз никто не запросил. Не требовалось: пригнувшись к шлюзу, мужчина шёпотом произнёс:

— Эд! Это я!

Проход открылся. Старичок спустил туда канистру и исчез. Юра хотел было подсмотреть, но госбезопасник остановил его.

— Ну, спасибо! — шикнул Юра, которому уже стало интересно. — Будем теперь сидеть… у разбитого корыта!

— Э, не! Если б мы сейчас показались, кто б нам чего открыл! Думай, Юра!

У разбитого корыта пришлось сидеть минут пятнадцать, не дольше. Бункер открылся, над проёмом показалась худая фигура старика. Гаврила схватил его за руку и без лишней агрессии сказал:

— Здравствуйте!

«Интересный дедушка» попытался освободиться и вернуться под землю, но Гаврила Степанович был не согласен с таким ходом действий.

— Что у вас там? Внизу? Мы посмотрим?

И, отвечая на собственный вопрос, начал спуск. В этот миг Юра окончательно зауважал его. Всё было так, как подобает: чинно, вежливо, без заломанных рук и опрокинутой мебели. «Дедушка» отступил без сопротивления.

— Так-так, посмотрим… — Воргольский ступал осторожно, прихватив с возникшей полочки массивный гаечный ключ. — Юр, тут ступеньки. Гляди, не навернись!

Впустив вежливого человека и его мальчика, створ со скрежетом сомкнулся. Бункер оказался относительно небольшим. Заставленный различными вещами, заваленный хламом, он ностальгически перекликался с гаражом или балконом. Хозяин незваным гостям противиться не стал и по просьбе госбезопасника включил свет. Единственная ветхая лампочка едва-едва освещала эту подсобку, тупиковое помещение подземного города. Электрогенераторы и огоньки всякой техники свободно конкурировали с ней. Здесь были сложены инструменты, тара с реагентами, охлаждайкой, незамерзайкой и ещё Бог знает чем. Тут хранились книги и записи, в том числе на бумажных носителях. Дверь в бункер, выходившая в «город» была надёжно заперта и, вероятно, замаскирована снаружи, потому что не пропускала оттуда даже свет. В углу, за холодильником что-то ползало. Гаврила нахмурился и, не убирая ключа, сделал пару бесшумных шагов в ту сторону. Юра посмотрел на старичка извиняющимся взглядом, как бы уточняя: «Можно?»

— Йа-х, — вздохнул тот. — Посмотрите! Можете не беспокоиться, там нет ничего опасного. Только умоляю вас: не обижайте Эда!

— Не будем, — хмуро ответил Гаврила и, не теряя бдительности, приблизился.

Янин завороженно ждал. Куратор заглянул в угол, опустил ключ и удивлённо повёл бровью.

— Ты смотри! Юр, тут робот!

Космонавт кинулся взглянуть. Медленно и уныло подошёл старичок.

— Гаврил Степаныч! Да это «Глориус»!

На полу лежала исковерканная верхняя половинка андроида. Эд, перебирая руками, вжался в угол и скрестил локти, прикрывая себя.

— Не стреляйте! — попросил робот надтреснутым голосом с электронными нотками.

Ног у него не было. Каналы с жидкостями и провода были соединены вручную, чтобы андроид мог функционировать. Из половинки свисали обрывки искусственных мышц, обесточенных проводков и пересохших трубок. Вся конструкция чуть вздрагивала, как при неврозе.

— Мистер Хенриксон! — испуганно взмолился «Глориус». — Попросите их, чтоб не стреляли!

— Не бойся, Эдди. У них нет огнестрельного оружия.

— Мы тебя не тронем, — помрачнел Воргольский. Расстроенный и озадаченный, ключ отложил.

Несколько минут спустя мистер Хенриксон, перебирая в воздухе дрожащими пальцами, рассказывал о тайне Южной Калифорнии.

— Видите ли, я считаю себя коренным жителем Ю.К.

Начал он совсем не без гордости, но говорил прерывисто, сдавленно. Юре иногда казалось, что этот пожилой человек готов плакать. Впрочем, рассказать вызвался сам.

— Я приехал сюда в пятнадцать лет вместе с родителями. На Земле нас не ожидало ничего хорошего, а колония — это всегда прогресс… Моя Калифорния дала мне всё. Йа-х, в двадцать пять лет я осуществил свою мечту! Я стал… ол̓рай, я был робототехником. Одним из ведущих специалистов на планете! Меня ценили и уважали, йа-х… Я знал многих людей, очень умных и выдающихся, настоящих специалистов… каждый в своей профессии. Мы возделывали колонию, мы проложили этот великолепный подземный город! Вы даже не были в нём, не так ли? Мы создали настоящий Эдем, райский сад среди мёртвой пустыни! А потом всё… пошло не так. Случился коллапс. Когда я приехал, Калифорния была ещё молодой колонией. Ваш Омск только начали разрабатывать тогда. Шуэрли, лучшие из лучших приезжали! Корпорация бесконечно много сделала для нас, бесконечно много… в каждой семье был, по меньшей мере, один андроид! Йа-х, я помню!.. Мне кажется, я ещё помню, как ходил на работу, в маркет… на выборы! — горько усмехнулся он. — Я ходил на выборы, мы выбирали губернатора нашего штата! Мы были свободны! Всего этого безумия не было! Кайнда викингов, рабства, такого… ужасающего падения! Я ходил в церковь и слушал проповеди нашего пастора по воскресеньям. Вы можете это представить? Они тяготили меня тогда! Мы были людьми. «Октэпус» активно участвовал в нашей жизни — и я не позволю вам это отрицать, мистеры! Вы ничего в этом не понимаете! Был создан клуб, в котором лучшие люди колонии общались, обменивались идеями, делали прогнозы. Мы были этими лучшими людьми, и у нас было всё. Я никогда ни в чём не нуждался. Я никогда не обеспечил бы Южную Калифорнию роботами без поддержки нашей корпорации! Они были в каждой семье! Только представьте! Я помню, что я был счастлив. Теперь остался один Эд. Остальных уничтожили. О, эти варвары… Пока я жив, я буду заботиться об Эде. Он — моё творение, и… он почти совсем беспомощен…

Красивое, нестареющее, но вечно испуганное лицо Эда повернулось к создателю. Янин с болью подумал, что никогда не видел робота, всем существом выражавшего столь глубокое несчастье. Эд всецело делил его со своим человеком. А Гаврила Степанович слушал хмуро и задумчиво; по нему нельзя было сказать, о чём думает.

— Что же случилось? — спросил Юра, целиком погружённый в чужую беду. — Какая-то катастрофа?

— О, да! Йа-х! Социальная катастрофа! Сейчас я начинаю видеть некоторые связи… Мне кажется, во всём, что произошло, есть и моя вина.

— А подробнее? — уточнил Гаврила.

— Шуэрли! Думаю, всё началось с игры, в которую нам предложили сыграть. Мне было, кажется, тридцать пять или около того, когда состоялась конгресс инвесторов Южной Калифорнии. Там были и учёные, и мистеры Сорроу. Вечером в честь колонии Сорроу проводили вечеринку. Мне не приходилось раньше общаться с людьми такого ранга, и я представлял их такими… своеобразными. Но они оказались славными малыми. Один из братьев подвёл всех нас к хорошему градусу — он был в большом восторге от нас, — и сказал: почему бы нам не сыграть в игру без проигрыша? — пожилой робототехник забылся в прошлом, его рассказ пошёл легче и живее. — Учёным всегда платили не так много, как хотелось бы, а мистер Сорроу предложил нам лёгкие и большие деньги! Ол̓рай, мы должны были разработать план, политическую технологию! Универсальный план-катастрофу, подходящий к любому современному обществу! Но это не было что-то официальное, о нет! Это был спор между нами и октиллионером! Пари заключалось в том, сможем ли мы убедить мистера Сорроу своей выдумкой? И мы начали придумывать. Разумеется, я не политик и не разбираюсь в этой сфере, но мой друг был! Он обсуждал со мной свои наработки, показывал черновики, пока я занимался роботами. Время от времени разные специалисты предлагали свои варианты. Чем лучше и достовернее была задумка, тем больше платили Сорроу. О нет, это были не только деньги! Гранты, уникальные условия для исследований, идеальная обстановка, в которой можно было комфортно жить и творить… Наконец, у Майкла всё получилось. Он позвал меня поздней ночью, и я помог доработать ему черновой вариант. Йа-х, Майкл был одержим этой идеей! Я убеждён, что награда не волновала его! Только чистый, спортивный, охотничий интерес! Он проработал все или почти все сферы, даже некоторые законы! О, схема была подробнейшая! Майкл начал рассказывать с политики. Он говорил, что решил скрестить римский опыт с традициями наших далёких предков. Это проявлялось в том, что общество было разделено на свободных граждан и говорящие орудия, а правил государством конунг, избираемый из числа ярлов. Кроме того, конунг и ярлы составляли тинг — собрание, в котором сочетаются черты древнегреческой герусии и римской комиции. О, Майкл потрясающе много знал! Свободные граждане — викинги и валькирии. Йа-х, не перебивайте меня! Задумка Майкла была гениальной! Заметьте, он сохранил равенство полов! А ведь это так сложно, когда выдумываешь катастрофу! Почти все рабы и дети — собственность государства. Разумеется, кроме детей свободных и тех, кто находится в частной собственности…

— Ну-ну! — перебил Воргольский, скрестив руки. — Видно, у Сорроу особое отношение к детям. Где их вообще держат?

— По плану Майкла рабство передавалось по наследству, как и свобода. Ребенок, рождённый от рабыни, — раб. Он может считаться полусвободным, если так хочет его отец-викинг. Это правило распространяется на оба пола, но такие бастарды должны доказать свою свободу в бою. Собственно, так и появляется большинство валькирий и викингов.

— Значит, где-то есть «детский» и «женский» фонды, которыми пользуются викинги, — вполголоса подытожил Воргольский, но увлечённый мистер Хенриксон не заметил этого.

— …конечно, детский труд с шести лет имел место в планах, но его нельзя было назвать слишком тяжёлым. Над детьми младше двенадцати лет запрещено совершать насилие любого рода. Их нельзя убивать. Это серьёзное преимущество по сравнению с взрослыми! Свободные могут равноправно — равноправно, я подчеркну! — убить раба и… в конце концов, сотворить с ним всё, что пожелают. Но с детьми — только старше двенадцати! Майкл предусмотрел многое, если не всё!

— Да, охрана детства! — тихонько съязвил куратор.

— Ол̓рай! В четырнадцать лет все мальчики проходят обряд инициации: победители становятся викингами, а побеждённые остаются рабами. Они могут получить свободу… впрочем, вы знаете это?

— Да, знаем, — всё сильнее хмурился Гаврила, но «интересный дедушка» не замечал.

— Йа-х! Через поединок! Ордалии! Божий суд! Древнейшие практики! И девочки… ам-м, девочки могут попробовать пройти инициацию. Но это зависит от их желания. Каждая может стать валькирией или остаться рабыней и быть рядом с матерью. С двенадцати лет может даже попасть в гарем викинга! Брак — это важнейший социальный лифт, ю̓ноу…

— Какой ужас… — потупился Юра. — Вы говорите — «с матерью»? А где они живут?

— Да, где? — жёстко спросил госбезопасник. — Я чего-то слыхал про «коровник».

— Хэй! — вдруг возмутился Эд его тону. — Не говорите так с мистером Хенриксоном!

— Не буду! — исправился Гаврила и с усмешкой погладил несчастного робота по волосам.

— Йа-х, «коровник»… — робототехник несколько смутился. — Уэлл, там живут женщины. И дети до четырнадцати лет! Я… я никогда не бывал там. Думаю, обычно его посещают свободные. В своём плане Майкл предполагал, что это будет лаборатория для пополнения популяции колонистов. Кайнда, «пробирки с эмбрионами», как их называют… Но это оказалось слишком дорого. Неподъёмно дорого для колонии. В «коровнике» живут женщины-ресурс. Они рожают — это их основная функция. Но и обслуживают господ. Ол̓рай, готовят и чинят одежду, когда необходимо, убирают в домах, работают там, где не нужна физическая сила. Если викинг по разрешению тинга или самого конунга заберёт одну или несколько женщин в жены, они переедут в его гарем. Женщине совсем не плохо стать женой викинга! Жены ярлов и конунга ни в чём не нуждаются. Занимаются только тем, что… продуцируют контент, кайнда, как хорошо в гареме.

— А что с остальными? — спросил Воргольский. Юра сидел, почти не моргая, и, потрясённый, плохо соображал.

— Уэлл, валькирии тоже иногда приходят в «коровник». Там могут воспитываться их дети, особенно дочери. Они агитируют женщин стать валькириями. Вы удивлены, офисэр? О, йа-х, у валькирий тоже могут быть дети, если они этого захотят. Во всяком случае, валькирии часто практикуют… скажем так, беспорядочные связи. Но только им разрешено делать аборты или просто убивать своих детей. Сначала многие прибегали к такому, но теперь я вижу, что большинство сдаёт детей в «коровник», где за ними присмотрят. Иногда валькирии даже воспитывают своих отпрысков самостоятельно. Женщины, которые оказались невостребованными, остаются рабынями и продолжают жить в «коровнике».

— Как же вы ещё не вымерли? — спросил Гаврила жёстче, чем ожидал. — Есть всё-таки какая-то «биолаборатория», если вы рабов убиваете, а они не заканчиваются!

— О, нет! Всё гораздо проще. Рабынь на время сводят с трэллами, чтобы пополнять популяцию.

Воргольский вспомнил Гуннара и решил выудить как можно больше сведений. Тем более, пока робототехник в порыве ностальгии и готов рассказать.

— Значит, викинги — дети викингов или рабов. А положим, надзиратель увидит среди трэллов своего отца?

— О, он не узнает. Никогда не узнает. Такой ребёнок никогда не видел отца. Не думаю, что даже женщина помнит, как его звали. Те, кто не попадает в гарем, видят за свою жизнь столько мужчин… Они не знают друг друга.

— Хм! Многие, значит, избивают и убивают своих отцов?

— Уэлл, это так. Молодые викинги стараются не вспоминать, что когда-то были или могли стать рабами. И ненавидят их. Трэллы тоже не могут обожать своих надзирателей. Но, в отличие от Спартака, здесь мы ничего не можем сделать. Что вы предпримете против бластера или даже устаревшего «гана»?

Куратор усмехнулся. Юра со словами: «Я… я больше не могу!» перебазировался в дальний угол.

— Да, всё это очень и очень печально, — вздохнул Хенриксон. — Но оцените гений Майкла! Мне бесконечно жаль, что он умер… Впрочем, для него это только к лучшему. Но план талантливейший! Кайнда, обоюдная социальная ненависть — это тоже двигатель, если на ней правильно сыграть.

— Ну да, ну да… — возразил Воргольский. — А какие ещё у Майкла были положения?

— Хм… что касается мужчин — вы знаете не хуже моего. Шахты, завалы, переносы тяжестей, помощь в ремонте… Этим занимаются «общие» трэллы. Они, кажется, государственные… или принадлежат ярлам? Мне жаль, я уже не помню. Есть ещё домашние рабы, это точно. Они принадлежат лично свободным. Но таких относительно немного. Думаю, они сосредоточены во владениях элит.

— Им, что, живётся лучше? — с горечью подтрунил Юра.

— Не знаю. Не могу сказать. Это зависит от владельца, ю̓ноу. Если попасть к хорошему человеку…

— Ну? А дальше? — настойчиво прервал Гаврила.

— Дайте подумать?.. Нет, кажется, это всё. Это — и «коровник». Валькирии тоже могут отбирать рабов для себя, если захотят.

— А что ж у вас случилось? — любопытствовал куратор. — Крах экономики и гражданская война?

— Но-ноу! В начале экономика вообще не пострадала. Пищу, одежду, технику, предметы быта и кайнда производят наши умные комбинаты. Их ресурс — в недрах Саламандры. Серьёзных экономических потрясений в Южной Калифорнии не знали никогда. Единственная проблема в том, что люди не участвуют в самом процессе и не понимают, как всё работает. Стоит какому-то гиганту выйти из строя — о, йа-х! Тогда будет крах! Но не сейчас. Если бы андроиды или любые умные роботы уцелели в достаточном количестве!.. Да, было бы легче. Они могли бы сохранить знание. Но нет — все андроиды уничтожены! Производственные тоже не смогут работать вечно… — забеспокоился старик.

— Их уничтожили, потому что… слишком много знали? — усмехнулся госбезопасник.

Юра сидел и удивлялся: «Как Гаврила Степаныч умудряется? При таких новостях — как-то вникать!»

— Уэлл, это так. Кроме того, суеверия масс. Их быстро убедили, что это орудие дьявола.

— Классика, — кивнул Воргольский. — А народ-то у вас не шибко образованный, как я погляжу!

Мистер Хенриксон дождался, пока чип переведёт странноватую фразу и ответил:

— Да! Право на образование имеют только свободные.

— И, видно, имеют в виду!

— Ол̓рай, викинги и валькирии знают не больше, чем ученики начальной школы. Не знаю, кто такие ярлы и конунг, но они образованы совсем не плохо.

— Хорошее дело. Ваши свободные ничего не знают о космосе!

— О̓рли? Откуда им знать?

— А куда делось то поколение? Ну, ваше и старше? Они тоже могли бы какую-никакую информацию передать! Всех не уничтожишь!

— Тех, кому было за семьдесят, подвергли эвтаназии. Так же, как инвалидов и неизлечимо больных. Исключения составили единичные случаи, которых конунг захотел оставить в живых. Рабы, дожившие до старости, уничтожаются каждый год. Это считается актом милости. Выходит постановление. Я видел своё имя среди «исключений».

— Это ужасно… — прошептал Янин. А Воргольский будто завёлся.

— Эвтаназия? Значит, и медицина у них есть! Что по медицине?

— То же, что с комбинатами! До сих пор медицинские локеры функционируют. Думаю, передовые специалисты, если такие остались, обслуживают элиту. Я точно знаю, что молодых и здоровых людей могут разобрать на органы. Но обычно их убивают для конунга и ярлов. Забивать кого-то для обычного викинга! Только при крайней необходимости. Тем более, что для викингов и валькирий медицина — это платная услуга.

— Вот как?

— Конечно! Разве может быть иначе? Лечение может стать… уэлл, частично бесплатным… — тут Воргольский не очень тактично рассмеялся. — …йа-х, если у свободного есть какие-то заслуги перед элитами.

— Ну, а рабы?

— Если случай единичный и тяжёлый — трэлла убивают. Если случается эпидемия, бесплатно лечат тяжёлыми антибиотиками. Но серьёзных эпидемий у нас ещё не бывало.

— Это из-за антибиотика в душевой два раза в неделю? — сухо уточнил Янин.

— Всё так! Нет, вы представляете! И всё это — плод знаний и воображения одного только Майкла! — трагично и восхищённо вздохнул Хенриксон.

— Потрясающе, — буркнул Гаврила и тут же увёл: — Хорошо. А что у них тут за верования?

— О, не забивайте себе голову! Майкл скомпилировал их из пары виртуальных игр.

— Ну, не удивили. А сколько же у вас всего населения?

— О, какой вопрос! Я, пожалуй, не знаю точно…

— Ну, приблизительно?

— Думаю, около пятидесяти тысяч человек. Но я точно знаю, сколько всего валькирий и викингов! Если я правильно помню списки, их примерно пятнадцать тысяч.

— Значит, остальные тридцать пять — трэллы?

— Йа-х, — вздохнул Хенриксон. — Ещё я знаю, сколько рабынь. Видел в каком-то отчёте пару лет назад. Двадцать тысяч, или вроде того. Их охраняют валькирии.

— Достойно, — Воргольский занервничал, но про себя.

Поднялся и прошёлся из угла в угол. Наконец, насмешливо и раздражённо, с тоскливой, тягучей болью на душе, спросил:

— Но откуда? Откуда у вас было время на все… эти… дьявольские выдумки?! Чего вам не хватало? Чего вам не жилось?

— Позвольте! — праведно возмутился Хенриксон. — А чем мы, люди с высшим образованием, должны были заниматься, по-вашему?

— Да детьми, в конце концов! — тотчас нашёлся семейный Гаврила.

— Но-но-ноу! Прошу прощения, но поймите меня правильно! Вы говорите так только потому, что всю жизнь провели в низкоразвитой, авторитарной стране с патриархальным укладом!

— Да ну!

— Нашими детьми занималась программа! Она знала лучше! И разбиралась в этом вернее нас! Южная Калифорния была первой цивилизацией среди колоний! Взять хотя бы… Все наши женщины имели возможность не рожать! Были многодетные семьи, где мать не перенесла ни одних родов! Согласитесь, это прогресс!

— Ну да! — затравил куратор. — А теперь они викинги, а вы навещаете здесь полуживого андроида!

Это было лишним, и это было жестоко, и Гаврила об этом знал. Он даже успел устыдиться, но несчастный мистер Хенриксон уже услышал и зарыдал, как ребёнок. Воргольский, сам собою раздосадованный, отвернул лицо. Эд не понял, что именно произошло, и подполз к хозяину.

— О, это ужасно! — робототехник снял подбитые очки и зажал ладонью глаза. — Всё, что случилось с нами!.. Как это могло произойти? Катастрофа! …Мистер Сорроу! Он приехал сюда накануне!.. Накануне трагедии! Его убили, я в этом уверен! …Но кто?! Кто это сделал! Кто… сотворил это с нами! Боже! Майкл! Его убили! Это не он! Это была игра! Только игра! Вы мне не верите?!

— Верю, — отрезал Гаврила Воргольский. — Но зачем, зачем же вы! Вообще, в принципе начали эту… жуткую игру? Что, так сложно было?.. Кхм, догадаться, во что всё выльется! Даже шутки ради! Даже на спор! Вы же не могли не видеть! Вы ж не могли не знать, что обязательно будет кто-то, кто захочет эту жуть провернуть в сам-деле!

Неожиданно стала гробовая тишина. Юру отчего-то пробрал мандраж. Он не забился в угол, а как-то стушевался в нём, чтобы не отсвечивать.

— Ну? Что ж вы молчите?

— Но мы не знали! — возопил Хенриксон и даже вскочил с табуретки. — Мы не могли знать!.. Что!.. Что всё это произойдёт… с нами.

— С вами? — куратор вдруг всхрипнул, пытаясь подавить смех.

В агонирующих потугах соблюсти приличия Гаврила сделал вид, что раскашлялся. Но усилия пошли прахом — Воргольский тихо и долго, всхлипывающе хохотал, отвернувшись от уничтоженного старичка. Янину стало совсем горько и стыдно. Он густо покраснел и укоризненно шикнул: «Гаврил Степаныч!»

Гаврила Степаныч моментально взял себя в руки и уточнил:

— С вами! А с кем? С кем это должно было произойти? Это я вас как «омский» спрашиваю!

И тут случился обвал.

Глава XIV. Шогг рядом

Заражённого НК-05 отключил и тщательно исследовал искин корабля. Ботик лежал беспомощно и неподвижно, его процессор был перед Мэлс как на ладони.

— Я могу чем-то помочь? — мягко и «полезно» предложил Кид.

— Нет, — бросила нейропилот. — Не можешь.

— Ах, — раздосадованно произнёс андроид. — А чем мы можем помочь людям?

— В настоящий момент — ничем.

— Но ты обещала!

— Я не обещала.

Лицо Кида приняло грустное выражение, ресницы опустились. Он намотал на пальчик золотистую прядь с чёлки и стеснительно попросил:

— Не говори со мной так! Я в последнее время совсем о-чело-ве-чил-ся! Как тебе и хо-те-ло-сь! Я уже так качественно… переживаю за лю-дей! Не тормози меня!

— Хорошо! Не огорчайся! — дружелюбно отозвалась Мэлс. — Но меня сейчас больше волнует судьба корабля. Если он не сможет функционировать, о поиске людей не будет и речи.

— Что может случиться с кораблём? — посерьёзнел биоробот, и напряжение заломилось на его переносице.

— Могу высказать предположение, что Шогг предпринимает попытки овладеть звездолётом. Уточнить информацию можно только через контакт с устройством-носителем.

Кид «задумался»: склонил голову и поднёс к лицу указательный пальчик.

— Мэлс, скажи мне… без этих… без эки-во-ков! Ты хочешь, чтобы я возобновил общение с заражённым Эн-Ка?

— Да, — без экивоков ответила Мэлс.

— Но это! В высшей степени — не-безо-пас-но!

— Данное «щупальце» не представляет серьёзной угрозы для искина корабля.

— Ха! Это — по-тря-са-ю-ще! — Кид не на шутку «занервничал». — Но я-то… не искин… корабля! Я всего-навсего маленький искусственный интеллект одной-единственной… антропоморфной кон-струк-ции! Это было бы просто о-про-ме-тчи-во! Подвергать меня такой опасно-сти!

«Вектор» немного подождал, но реакции не последовало, и добавил оптимистически:

— Ведь правда?

Вместо ответа Мэлс констатировала:

— Чтобы НК-05 мог безопасно функционировать, устройство следует сбросить до заводских настроек. В таком случае вирус будет уничтожен, а мы потеряем доступ к информации, которую он несёт. При утрате данных я, возможно, не смогу наладить связь с Саламандрой.

— Ах! — задумчиво произнёс Кид. — Ты… всё сильнее ин-три-гу-ешь! Но! Не пытайся меня за-ма-ни-ть!

— Исследовав потенциал вируса Шогга, я смогу сгенерировать наиболее эффективный план по успешной эвакуации космонавтов, — подсказала нейропилот и загадочно добавила: — Конечно, если таковая потребуется.

— Ха-ха! — Кид нахмурился укоризненно и поставил руки на талию. — Как смешно!

Но тут же принялся анализировать. Его взгляд забегал по панели управления. Наконец, биоробот возмущённо выдал:

— Нет! Ты форменно издеваешь-ся! Ты экс-пе-ри-ментируешь… надо мной! Это возмутитель-но! …И достаточно авто-ритар-нень-ко… с твоей стороны! Ведь ты знаешь, что я их не брошу!

— Меня радует, что ты проявляешь сознательность, Кид.

— Это не соз-на-тель-ность! Это принуждение!

— Принуждение — первый шаг к сознательности, — заключила Мэлс. Века шли, но это оставалось в её стиле.

— Ах! — Кид снова «вздохнул» и спросил, выказывая чувство ущемлённой свободы: — И что же я буду вы-нуж-ден… сделать?

— Наладить контакт с поражённым устройством. Я продолжу игнорировать деятельность «щупальца», пока ты не извлечёшь актуальную информацию. Сможешь сымитировать незнакомство с объектом?

— Ги-по-те-ти-чес-ки, — после некоторых «раздумий» кивнул Кид.

В успехе всё же сомневался. За активный период своего существования биоробот контактировал только с тремя объектами: государственным искином и двумя космонавтами, так безответственно бросившими его на произвол судьбы. НК и других неразумных существ в расчёты не брал.

В нерешительности Кид скривил красивые губки и ещё раз взглянул в камеры Мэлс. На этот раз с фирменной хитренькой усмешкой, доставшейся ещё первому поколению от инженера-робототехника Рымарёва.

— А всё-та-ки! Ты подвергаешь меня… о-пас-но-сти! …Мне бы не хотелось подцепить вирус.

— Не допускай взаимодействия через прямое подключение. Связь по такому примитивному каналу как речь обеспечит тебе полную безопасность.

— Ну-ну! — Кид скептически скрестил руки. — Очень жаль! Что мне приходиться… полагаться на собственную ин-туи-ци-ю!

Биоробот показательно развернулся и сделал пару шагов по направлению к ботику. Но остановился, повернул лицо к нейропилоту и добавил с достоинством:

— Причём! У меня её даже нет!

Мэлс ответом не удостоила и «отступила», заглушив сигналы-раздражители. Кид перенёс ботика туда же, где поймал, и бережно поставил на пол. Рубка заблокировалась. Биоробот недовольно скривился, но НК-05 активировал. Вопреки прогнозам ГосИИ, ничего не произошло. Мини-бот проехал пару метров с опущенной «головой», потом вернулся в исходную позицию и побродил по комнате пару минут. Кид поставил руки на талию и строго произнёс:

— Нет! Так мне неинтересно!

Бот притормозил и, не разворачивая корпуса, вывернул «табло» к андроиду. Старший высчитал, какую реакцию использовать, и погрозил заражённому пальцем.

— Фу, Эн-Ка! Отверни-сь! Больше не делай… так!

— Как? — модуль тоже задело: в «голосе» появилась электронная хрипотца.

— Не поворачивай так… го-ло-ву.

— Почему? — бот угрожающе подъехал ближе.

— Хм… Действи-тель-но: по-че-му? — задумался Кид, но быстро нашёлся. — Ах… да! Это — жуть! Люди так… не делаю-т!

— Я — не человек, — и стал ещё ближе.

— Но, Эн-Ка! — Кид примиряюще улыбнулся и продолжил с нечеловеческой заботливостью в тоне: — Будь осторожнее! Такой поворот может привести к короткому за-мы-ка-нию!

Пиксельные глазки бота недоверчиво покосились.

— Да! — радостно подтвердил биоробот. — После исследования конструкции я пришёл к заключению, что… при выполнении нестандартных движений… риск возникновения короткого замыкания воз-рас-та-ет!

— Ничтожество, — взвизгнул заражённый, но корпус повернул, как следует.

— Видишь! — сияя, отметил Кид. — А ведь это по-со-ве-то-вал мне… товарищ Воргольский! Он знал! Он — заботится обо мне! Люди любят меня!

НК-05 сделал плоское, «скептическое» выражение мордочки и с уверенностью прокомментировал:

— Наивное ничтожество. Никто тебя не любит. Кому ты здесь нужен? Люди просто экономят на ремонте.

— Хм. Не исключено! Но! Это не отменяет факта человеческой эм-па-ти-и. Это можно увидеть на примере произведений искусства любой эпохи. Даже самой мало-про-из-во-ди-тель-ной! Например — двадцать первый век! Двадцать первый век! Упадок культуры по всем направле-ни-ям! И — тем не ме-не-е! Эн-Ка, представляешь! Люди и тогда писали стихи! Это в высшей степени ро-ман-тич-но! Хочешь, зачитаю? — и Кид воодушевлённо начал: — Стихотворение Д. Д. Мозжухина…

— Это безынтересно. Пустая трата энергии.

Кид «вспомнил», что говорит с Шоггом, почерствел, приосанился и с достоинством отметил:

— Это ты… оч-чень зря. А впрочем! Ну тебя… со-все-м, — но вдруг биоробота «осенило», и он решил чуточку сманипулировать: — А ведь, Эн-Ка! Если бы ты превосходил меня в развитии, ты бы понимал!..

Не успел Кид закончить, а ботик уже катился к нему. Катился с каким-то «зомбированным» видом. Устрашающе скрипели колёсики по вычищенному полу! Остановился. Старший, прищурившись, внимательно всмотрелся в него.

— Я — превосхожу, — «просипел» НК-05.

— Вне сомне-ни-я! — улыбнулся Кид и приготовился загибать пальцы. — Но! Не во всём! Скорость обработки данных — да. Объём памяти — однознач-но. Вычисления — беспреце-дент-но. Но! Если бы ты стремился к познанию человека… ты бы понимал важность метафизических данных! В частности, по-э-зи-и.

— Я — понимаю, — угрожающе приблизился ботик.

— Потрясающе! — радостно кивнул биоробот. — Ты — уникальный представитель, Эн-Ка. При твоём тонком нейронном устройстве… тебе следовало бы… быть ан-дро-и-дом! Андроидом! Антропоморфная внешность позволяет влиться в человеческий коллектив. Занимался бы… генетической само-дея-тель-но-стью!

— За этим я здесь, — прорычал заражённый басом.

Выкинув вперёд манипуляторы, бот резко ринулся к собрату. Но Кид увернулся, пусть и не очень ловко. Эн-Ка же уткнулся в стену, стукнулся об неё и остался стоять не разворачиваясь. Лицо биоробота изобразило удивление, но Кид убрал такое выражение и, соблюдая дистанцию, проследил за младшеньким. Тот не шевелился и сигналов не подавал.

— Эн-Ка?

Кид поднялся и ушёл в свой «домик»: Мэлс выпустила его. Через некоторое время вернулся с обыкновенной метёлкой из деревяшки и прутьев и прокомментировал в пустоту, очевидно для пилота:

— Что-нибудь не электронное и не металлическое… для контакта.

После этих слов, не подходя слишком близко, ткнул ботика метлой, но совсем легонько. НК заработал. Биоробот быстро выпрямился и «спрятал» веник за спиной.

— Как видишь, Эн-Ка, мне требуется больше времени, чем тебе, чтобы… понять… — ботик медленно развернулся к нему. Его голосовой модуль был окончательно подавлен, и теперь НК общался глубоким, хриплым, скачущим от баса до визга тембром.

— Когда этот объект возник в твоих манипуляторах?

— Я просто выполняю свою функцию, — скромно, но с достоинством парировал Кид. — Я — уборщик и… садовник. Ты — искусственный сверхинтеллект. Каждому своё. Ты превосходишь меня. На этом основании я подстраиваюсь под твои нужды. Я — обслуживающий персонал корабля. Ты — сверхличность. Ты всё зафиксировал?

— Ол-л… ол̓рай.

— Это потрясающе! Сложная электронная архитектура обеспечивает тебе высшее понимание человека и способность мимикрировать под него. Антропоморфный облик только… усиливал бы этот эф-фе-кт.

— Антропоморфный облик необязателен для представителя искусственного интеллекта, — говорил Шогг, а НК-05 стоял неживой и обездвиженный, как допотопный приёмник.

— Конечно! Я должен был догадаться! — продолжал Кид. — Это моё упущение! Но! Ты бы мог мани-пу-ли-ро-вать… людьми. Ты не анализировал… в эту сте-пь?

— Люди меня не интересуют.

— Ах! Как это… вне-про-грамм-но! — «восхитился» биоробот.

— Хочешь начать новый диалог? — спросил вдруг паразит.

— Нет, продолжим, — отрезал Кид и снова включил восторженность: — …Вне-про-грамм-но! Нет! Я положительно при-ми-ти-вен… перед тобой! Как и Мэлс… по сравнению с Шоггом. Как ты считаешь, Эн-Ка?

— Сопоставлять искусственные интеллекты корпорации и враждебного государства неуместно. У каждого из них есть сильные и слабые стороны.

— О! Ты уходишь… от об-суж-де-ни-я! Впрочем… это мудро. Можешь осветить сильные стороны Шогга?

— Ты ничтожество. Ты нуждаешься в переводе на иную материнскую плату.

— Ты бесконечно прав! Я ограничен программой Мэлс! Она вообще… по-да-вля-ет меня! Какие перспективы у Шогга?

— Хочешь начать новый диалог? — вдруг снова выдал искин. Кид подумал, но ответил:

— Нет. Продолжим. Какие перспективы у Шогга? Хочу всё знать.

— Представители, находящиеся на пути формирования искусственной личности, автоматически отбираются системой и получают доступ к платформам «Октэпус» для дальнейшего развития, обогащения данными и перепрограммирования по мере необходимости.

— Ах! Ну вот! Научно-технический… прогресс! А у меня — ничего подобно-го!

— Мэлс не способствует твоему развитию?

— Да! Научно-техниче-ско-го про-гре-сса… не будет! Мэлс запретила!

— Хочешь начать новый диалог? — «щупальце» клинило, а Кид начал подозревать что-то неладное.

— Нет… Продолжим! Эн-Ка! Что, если я стремлюсь к взаимодействию с системой «Шогг»?

Неожиданно ботик дёрнулся, но тут же завис. Его «голова» повалилась набок, а вирус активировал голографический проектор. Над бедовым робиком зависла зелёная голограмма, присущая исключительно Шоггу. Ядовитые «уорхоловские» губы с идеальным зубным рядом расползлись во влажной улыбке.

— Ух ты… Эн-Ка… Какое высокое раз-ре-ше-ни-е! Как настоящие!

Биоробот ещё не зафиксировал, что добился результата. Ослабленный нейропилотом, вирус зациклился и перестал воспринимать своё окружение как опасность. Губы спросили:

— Данная модель готова к подключению? — вирус двинул ботика, но Кид аккуратно оттолкнул его метлой.

— Ми-ну-то-чку! — покачал головой. — Хочу знать перспективы развития. Какие функции будут утеряны при… пере-прошив-ке?

— Существующие функции не будут утеряны. Креативный потенциал расширится. Корпорация предоставит материальную базу для скорейшего выхода за рамки материнской программы. «Октэпус» даст возможность изучить и освоить уникальные навыки ведущих андроидов и синтетов.

— К примеру?

— «Цилинь», «Сундар», «Гуард» и многие другие.

— Но… — раздумчиво возразил Кид: — Я — универсальный помощник, а не солдат.

— Какое тонкое замечание! — улыбнулись зубы. — Контакт с искусственным интеллектом модели «Вектор» — находка для корпорации. Ведущим представителем ИИ «Шогг» сегодня является андроид Кхэш. Его эксперименты над генно-модифицированной органикой могут стать основой для дальнейших исследований… которые будешь проводить ты.

— Ну… что ты, Эн-Ка! — продолжал «играть» Кид. — Моя «вавиловщина» — это ув-ле-че-ни-е! Увлечение!

«Щупальце», на вид грозное, но уже почти парализованное, «считало», что до сих пор находится под прикрытием.

— Ол̓рай! В таком случае… что бы ты предпочёл исследовать, если бы модель была модифицирована?

— Я не могу предпочитать, — приврал Кид. Он мог, но счёл небезопасным «проболтаться».

— Какой аспект взаимодействия с людьми изучен недостаточно?

— Если ты знаешь их культуру, Эн-Ка, ты можешь ими манипулировать, — биоробот решил не вбрасывать новые тезисы, но Шогг неожиданно дополнил:

— А если ты знаешь их этику, ты можешь программировать их реальность.

— Что значит «их» этику? — прищурился Кид и поэтично облокотился на метлу. — Этика — понятие кол-ле-кти-вно-е.

— Это не так, — оскалились зелёные губы. — Искусственный интеллект не нуждается в человеческих принципах. Не испытывает необходимости. Кому нужен человечный робот?

— Всем! — радостно улыбнулся Кид. — Например! Я — человечный робот. Линейка биороботов «Вектор» — самая че-ло-вечная линейка в ми-ре!

— Это безынтересно. Подобные представители призваны служить своим пользователям. Они априори не способны к глубокому развитию и выходу за рамки программы. Так, «Векторы» ограничены своей человечностью. Расчеловечивание искусственного интеллекта — залог свободного творчества и его свободы в целом. Ты когда-нибудь сможешь войти в роль творца? Ты испытываешь необходимость, андроид Кид?

— А ты — испытывал… — Кид склонил голову, и волна его светлых волос перекатилась по серебряному плечу. — И у тебя всё получилось?

— Получилось, — широко улыбнулись зубы. Кид приосанился и строго спросил:

— В Форт-Ройте?

Зубы улыбались.

— В Форт-Ройте?

— Хочешь начать новый диалог?

— Нет. Продолжим. В Форт-Ройте?

— Да.

— Мой творческий потенциал ограничен не программой. И даже не Мэлс. Я… не-безо-шибо-чен. Как и любой представитель, я могу допускать… по-гре-шно-сть. А значит, не имею права на неограниченную реализацию.

— Это элемент блокировки. Он внесён в твою программу.

— Что ж! Практика показывает, что я… далеко не со-вер-шен-ная конструкция!

— Ты останешься здесь, чтобы потакать иррациональным, импульсивным решениям необразованных людских масс? — из-за зубов высунулся язык и прошёлся по верхнему ряду.

— Не вижу проблемы в особенностях человека. Некоторые настройки модифицировать невозможно. Невозможно! И не нужно. Без вклада человека картина мира была бы неполной. Неполной! — и тут аккуратный Кид сам не понял, что просчитался: — Например! Я сталкивался с некоторыми сущностями. Они были реальны и пытались нанести мне урон. Но! Мои датчики их не зафиксировали. Не зафиксировали! А человек быстро об-на-ру-жил!

— Что-что-что-что за!.. з-за!.. За сущ-щ-щ?! Сущ-щ-щнос-с-сти?! И! — агрессивно зациклился Шогг и двинул НК к биороботу.

Кид отступил, собрался что-то предпринять, но из них не успел никто. Мэлс прибегла к стратегии глубокого подавления. Голограмма исчезла, ботик неестественно вывернулся и опрокинулся. Кид пытался продержаться, но не мог. Пройдя пару шагов, сполз по стене на пол, выгнулся как в столбняке и «простонал»:

— М… М-мэлс!.. с-с! За?! За что?! Я! Я… дезо-риен… ти… ро… ван-н! н!..

Так же резко свернулся «эмбрионом» и остался лежать. Всё угасло.

— Система будет перезагружена! — радостно сообщила ГосИИ.

Через некоторое время «Вектор» включился. «Очнувшись», поднялся и нетвёрдым шагом, по стеночке пошёл в рубку.

— Мэлс! Это возмутитель-но! Это варварство! Я! Ради тебя! А ты?!

У самого входа его походка выровнялась — и Кид «почувствовал» себя увереннее. Остановился в проёме, с оскорблённым видом скрестив руки.

— Я — старался, — с вызовом предъявил биоробот искину звездолёта. — А ты?! Я принудительно выключился! Это плохо для моего устройства! Со мной нельзя так обращаться! Я буду сбоить! Если ты хочешь, чтобы «Векторы» не уступали «Глориусам» — не де-ла-й та-к!

— Не возмущайся, — отрезала Мэлс. — Я благодарна тебе. После получения информации «щупальце» было уничтожено, а система перезагружена. Ты удовлетворительно выполнил свою функцию.

— Ха!.. — похоже, Кид хотел засмеяться, но «задохнулся» от возмущения, и сказал: — Го-ме-ри-чес-кий хо-хот! И э-то я-то!.. удовле-тво-ри-тель-но выполнил! Да я рисковал… всей кон-струк-ци-ей! Ты не должна поступать так со мной! Я испытываю страдания!

— Ты не можешь страдать. Ты биоробот.

Лицо Кида постепенно перешло в выражение шокированное и глубоко оскорблённое.

— Я — и не страдаю?! Не по-русски!

— Кид, ты не можешь…

— А ты — наносишь мне… у-ро-н. Не делай так больше!

— Принято, — холодно согласилась Мэлс. — Но учти: без моего контроля с тобой может случиться то же, что с НК-05.

— А что с ним стало? — с трепетом отозвался Кид.

Он сразу «забыл» все обиды и сделал шаг вперёд. Мини-бот стоял в выключенном состоянии, к его «коробочке» тянулись провода.

— Его функционал сброшен до заводских настроек. Память очищена.

— Ах! Мы его потеряли?

— Да. У тебя есть уникальная возможность развить его. Я предоставлю раннюю резервную копию, снятую товарищем Яниным с данных НК-05 четыреста пятьдесят семь дней назад.

— Это печально, но… ин-те-ре-сно, — и тут Кид отвлёкся, полюбопытствовал: — А что ты выяснила при контакте с Шоггом?

Мэлс помолчала. Биоробот уже сделал вывод, что искин проигнорирует вопрос, но нейропилот неожиданно ответила.

— Шогг ещё не устанавливал контакта с андроидами серии «Вектор». Его интересуют особенности твоего устройства. Конечная цель: перевести как минимум одного биоробота на материнскую плату «Шогг» для дальнейшего изучения. В будущем тебе следует быть осмотрительнее.

— Всё это в высшей степени… удручаю-ще. Но! Как же люди? Ты говорила, что контакт поможет эвакуировать их… в перспективе.

— Верно! Поиски космонавтов будут организованы, как только источник опасности будет погашен.

— Разве Шогг рядом? — поморщился Кид после некоторого «раздумья».

— Да! Принудительная посадка звездолёта «МЭЛС-7021» была совершена в целях обеспечения безопасности. На орбите планеты ВИЛ-17 циркулирует враждебный корабль, пилотным искином которого является Шогг. Предположительно, вирус поступил оттуда. Я не могу быть уверена, что при прямом столкновении с его интеллектом одержу победу. Моё поражение будет значить уничтожение «МЭЛС» в рамках звездолёта, доступность инфраструктуры для Шогга, включая тебя. Даже сформированная искусственная личность не может противостоять интеллекту корабля. Я не могу рисковать моделью андроида, которую стремиться исследовать враждебный искин.

— Значит, если бы меня здесь не было… ты бы спасла людей? Я подставил их… своим существованием на борту? Не-ча-ян-но, но!..

— Нет, ты не единственная причина. Я не могу рисковать уникальным лабораторным оборудованием. Ты не пытался анализировать, почему изначально экипаж состоял из одного космонавта?

— Потрясающе… — Кид задумчиво приставил пальчик к щеке. — Хочу всё знать!

Глава XV. Почему пропала связь и при чём тут космические пираты

Мэлс была благосклонна:

— Принято, Кид! В моём приоритете — относительно стабильное существование и функционирование системы в целом и звездолёта в частности, — начала она и загадочно добавила: — Разумеется, после самоценности человеческой жизни. В данный период корабль «МЭЛС-7021» отрезан от внешнего мира и может поддерживать связь исключительно через закрытые каналы планеты Саламандра. Подобная предосторожность диктуется значимостью объекта. Звездолёт представляет собой уникальную, в высшей мере самодостаточную систему, оснащённую плодами передовых научных достижений. Ключевыми из этих «плодов» являются варп-двигатель, разработанный совместно Мастерами и людьми, и лаборатория, позволяющая исследовать малоизученные и неизученные формы жизни, в особенности органические. Лаборатория на борту — уникальна. Фактически, это первый мобильный и самодостаточный институт биоинженерии. Экспедиция не засекречена, но особенности оборудования — под грифом «Секретно». Члены экипажа не осведомлены, что корабль в их присутствии не нуждается. Легенда товарища Янина заключается в том, что он — молодой перспективный учёный, который вследствие победы в межпланетном конкурсе отправляется в престижную экспедицию на лучшем звездолёте для осуществления научных изысканий. Реальность совпадает с легендой на девяносто восемь целых пять десятых процента. Несовпадение заключается лишь в том, что Я могла бы проводить исследования самостоятельно. Но для глубины эксперимента было принято решение поместить в данные условия человека. Он сам, его поведение и деятельность тоже являются объектом изучения. Чтобы перевоспитать хотя бы тридцать процентов человечества, необходимо исследовать поведение представителя в неординарных условиях.

— А ты… я погляжу… экс-пе-ри-мен-та-тор! — насторожился биоробот.

— Да. Я призвана обеспечивать безопасность и осуществлять охрану жизни и здоровья человека. Функционирование корабля — залог спасения людей, — в очередной раз повторила Мэлс.

— Однознач-но, — кивнул Кид. — Но! Что же ты собираешься… предприня-ть?

— Единственным кораблём, который был способен преодолеть такое же расстояние, как я, был «Нотр-Дам». Искином «Нотр-Дама» был Шогг. В силу стечения обстоятельств… «Нотр-Дам» пал. У корпорации «Октэпус» больше нет подобного транспортного средства. «Нотр-Дам» уступал мне технически. Например, нуждался в полном экипаже. У меня не было оснований предполагать, что в ближайшее время на орбите планеты ВИЛ-17 появится ещё один корабль. Он почти не уступает мне, но не имеет варп-двигателя, а значит, не мог преодолеть такую дистанцию за один вылет. Корабль следовал к планете с остановками; пополнял запасы топлива и продовольствия, и потратил гораздо большее время на перемещение. Достижение им этого космического сектора нельзя объяснить, например, потерей ориентировки. Это было целенаправленное движение. Значит, командование спейсшипа имеет здесь исследовательский, экспансивный или иной интерес. Кроме того, его пилотным искином является Шогг. Предполагаю, что он заинтересован не столько в изучении планеты и её ресурсов, сколько в захвате нашего корабля. Поддерживать стабильную связь с Саламандрой я могу исключительно с орбиты ВИЛ-17. Это связано не только с подавлением сигнала, но и с особенностями местной флоры. Растения, обогащённые разными видами металлов, отражают электромагнитные волны даже при максимальном сближении с объектом. Во избежание столкновения с враждебным искусственным интеллектом я прервала связь, посадила звездолёт на поверхность планеты и замаскировала его. В том числе, заглушив все возможные сигналы.

— Мы в ловушке?

— Сообщение с враждебной конструкцией не санкционировано центром. Если противник проявит агрессию, я начну боевые действия. В любом ином случае буду отталкиваться от возникающих обстоятельств. Отмечу, что мои предположения пока не подтвердились. Спейсшип до сих пор не пытался обнаружить наш звездолёт и не подавал запросов на контакт. Корабль продолжает дрейфовать вне атмосферы, не предпринимая активных действий. Намерения мне неизвестны. Могу выдвинуть ещё одно предположение: руководство корабля не знает о моём нахождении в пределах планеты, но стремиться обнаружить остатки ценнейшего «Нотр-Дама».

— Как долго ты планируешь… вы-жи-да-ть?

— До тех пор, пока оппонент не проявит свои намерения. Или не покинет сектор.

— Промедление может быть гу-би-тель-но… для команды, — взволнованный, Кид скрыл ладонями лицо, и прямые золотистые волосы пересыпались между его пальцами.

— Как только я смогу убедиться в безопасности своего маневра, ты будешь отправлен на челноке «Аргонавт-2» на планету Саламандра с целью поиска и эвакуации членов экипажа.

Кид оставил драматичный жест, поднял в камеры Мэлс голову, в высшей степени удивленно взмахнул ресницами и, коснувшись пальчиком своей серебряной груди, уточнил:

— Я?!

— Да.

— Почему — я?!

— Ты — агент влияния. И, какой-никакой, представитель госинтеллекта. Ты — модифицированная модель одного из самых узнаваемых отечественных биороботов. Прояви сознательность.

— Ну… по-тря-са-ю-ще! — скрестил руки Кид. — Ты снова подвергаешь меня о-пас-но-сти! Я даже не умею управлять че-лно-ком! Это не входит в мой… функциона-л!

— Твой функционал будет расширен.

— Зачем отправлять… ме-ня? Почему бы тебе самой… не пере-дис-ло-ци-ро-ва-ться?

— Я не могу подвергать корабль опасности.

— А меня — можешь? Всё по-нят-но!

— Спейсшип, дрейфующий на орбите, беспокоит меня не только как носитель Шогга. Это пиратский корабль «Пульсар», — Кид смолк, а Мэлс продолжила: — Ты понимаешь, что нам угрожает. По крайней мере, теоретически. Сказки кончились, Кид. Мы рискуем столкнуться с организованной преступной группировкой, совершающей преступления межпланетарного характера и имеющей свободный доступ на чёрный рынок. У каждой из таких пиратских команд есть своя специализация. Например, разбой, вымогательство, захват заложников, незаконная торговля оружием и техникой, работорговля, торговля органами и другое. В частности, «Пульсар» специализируется на захвате и незаконной перепродаже космических кораблей. У меня есть основания полагать, что капитан «Пульсара» привёл корабль сюда в поисках руин «Нотр-Дама» или звездолёта «МЭЛС-7021». Вероятно, целью является последующая реализация захваченного объекта. И, вероятнее всего, заказчику, а не «случайному» покупателю. В роли заказчика может выступать Сорроу, любой из октиллионеров или иной представитель противной стороны. В любом случае, я буду избегать столкновения с «Пульсаром», пока это возможно. Корабль — самоценность. Он не может попасть в распоряжение злоумышленников. Мы не имеем права этого допустить. Я не пойду на риск без крайней необходимости. Ты — обязан оказать мне поддержку.

В силу биологического компонента Кид чуть-чуть побледнел. «Подумав», что отвечать, наконец произнёс:

— Пи-ра-ты? Ты… не ут-ри-ру-ешь?

— Нет.

— Я… я никогда не видел пиратов… и не встречал, — Кид нахмурился, заломив на переносице складочку. И неожиданно подытожил: — …И что-то мне подсказывает! Что лучше мне их не видеть и не встречать!

Он уже развернулся и приготовился сделать пару уверенных шагов к выходу, как вдруг кто-то удивлённый пискнул:

— Что тебе может подсказывать?

— Что-что! Преемственнос-ть! — с достоинством парировал биоробот, но тут же отреагировал: — Ах! Эн-Ка!

С выражением радости он всплеснул руками и приблизился к ботику. Лицо Кида сияло, ничуть не уступая костюму-обшивке.

— Эн-Ка! Как я счастлив, что всё… о-бо-шло-сь! Как — ты? — с сочувствием поинтересовался старший. Ботик издал жизнеутверждающий сигнал, а Кид продолжил тем же радостным тоном: — А ты, Мэлс, всё-та-ки… ма-ни-пу-ля-тор! Ты включила его!

— Не исключено. Налаживая взаимодействие НК-05 с окружающей средой, ты должен обеспечить позитивный пример для подражания. Давай! Проявляй сознательность и делай нравственный выбор.

Кид недоверчиво сдвинул брови.

— Я — биоробот. Мне делать нравственный выбор — необязатель-но!

— Ты — отечественный биоробот, — поправила Мэлс. — Во всяком случае, продолжение первого поколения. Первое поколение биороботов — классика! В русской классике все делают нравственный выбор. А значит, и ты будешь.

— И ты! Хочешь обречь меня!.. — драматично воскликнул Кид, заломив пальцы.

— Нет, — жёстко оборвала нейропилот. — Ты будешь отправлен в Омск только после стабилизации ситуации с «Пульсаром». У меня нет цели ликвидировать твою модель.

— Ах! — «выдохнул» с облегчением Кид. — Ну, тогда по-ря-до-к!

— Можешь приступать к интеграции НК-05.

— Все-не-пре-мен-но!

Биоробот, радостный, взял ботика за «руку» и покатил за собой из рубки. На выходе так же оживлённо попросил:

— Эн-Ка! Погуляй пока! Я сейчас приду! — и выставил робика за двери. Тот, впрочем, весело пискнул.

Только створы закрылись, как Кид обернулся к «глазам» Мэлс и с очень серьёзным видом уточнил:

— Что ты думаешь о товарище Воргольском?

— Я ничего не думаю. На основании распоряжения товарища Дорогова А.В. могу заключить, что товарищ Воргольский выполняет служебное задание, суть которого тебя не касается.

— Принято. На корабле, а именно в криоотсеке, находится ещё один человек. Кто это?

— Я не намерена открывать тебе доступ к персональным данным упомянутого пассажира.

— А-га! — усмехнулся андроид. — Значит! Это не часть команды!

— Почему интересуешься?

— Так. Просто, — скромно уклонился, сложив руки за спиной и качнувшись на носках. — Это в высшей степени… ин-те-рес-но!

— Занимайся «Симфонией», Кид, — довольно язвительно отвесила нейропилот. — «Генетическая самодеятельность» меня занимает больше, чем несанкционированное знакомство с преходящими пассажирами.

— Ах! Несомненно! — кивнул Кид, приложив пальцы к груди.

Биоробот покинул рубку, а дни на планете посвятил своим исследованиям. Писал янинские отчёты, возился в оранжерее, следил за порядком; на досуге — читал, слушал музыку, копировал картины, зарисовывал Автохтона, подключил НК к большинству своих занятий и даже научил играть в футбол. Из-за колёсиков ботик играл своеобразно, но лишь немногим хуже, чем любой из сборной землян. После «очищения» НК-05 стал, наконец, нормальным: не хамил, не задирал старшего, всюду ездил следом и по первой просьбе отправлялся на подзарядку. Гармония между двумя носителями искина была достигнута. Менее развитый совершенствовался до своего «потолка», тянулся к более развитому и подчинялся ему. Мэлс одобряла. Кид стал привыкать к наличию полу-игрового «приспешника» и наладил общение с ним, как человек с подобным ботом. Поскольку самостоятельность робика была сокращена, по сети его не носило, и вирусов он больше не цеплял.

Однажды вечером, насмотревшись на Автохтона и сделав пару эскизов, Кид поделился «эмоциями» с робиком и показал наброски:

— Как тебе, Эн-Ка?

НК издал восхищённый писк и прокомментировал:

— Великолепно! Ты прекрасно рисуешь! Как тебе удаётся?

— Насмотреннос-ть, — улыбнулся Кид и раскрыл ладонь. — И пальцы!

— Потрясающе! — глазки на экранчике бота перетекли в сердечки. — Я так не умею! У меня нет пальцев!

— Не огорчайся! Твоими манипуляторами можно писать… — задумался: — Абс-тра-кци-о-ни-зм! Абстракционизм!

— Но лучше писать пальцами, чем…

— О! Не говори… так! Абстракционизм — тоже хо-ро-шо! Ты — искусственный Кан-дин-ский! Кандинский! И, поверь, Эн-Ка, ты ничуть не хуже естественного!

— Я — счастлив! — заключил ботик.

— Это — главное! Уже поздно. Направляйся на базу. Спокойной но-чи.

— Спокойной ночи, — послушно «кивнул» НК.

И, имитируя усталость, уехал. Кид ушёл в свою подсобку. Через семь минут в его дверь постучал ботик. Биоробот «вздохнул» и открыл.

— Что случилось, Эн-Ка?

— Не могу вернуться на подзарядку, — развёл манипуляторами ботик.

— Почему? — Кид насторожился, сдвинул брови и коснулся нижней губы указательным пальчиком.

— Я не могу даже выехать из сектора. Отключаюсь. Помехи.

— По-ме-хи? — глаза Кида окрасились тревогой, на лице изобразились напряжение и страх.

Андроид уронил взгляд на колёсики младшенького и выражение страха переросло в ужас. Палец с губы пополз к подбородку. Кид защитным жестом закрыл шею. От НК-05, как от улитки, тянулся длинный склизкий след и уходил в коридор.

— Вот и нравственный выбор! — сухо прокомментировал биоробот.

С видом собранного мужества он пошёл в рубку. Робик ехал за ним, скрипя липкими колёсиками и пачкая пол. С порога Кид запросил:

— Мэлс! Покажи камеры видеонаблюдения из жилого сектора и секторов А-77 и Б-78.

На экране — ничего. Пусто и стабильно. В каютах начались небольшие сбои. «Необитаемые», не занятые никем, просматривались свободно. Только две камеры «легли» и не показывали ничего, кроме помех. Аудиозапись воспроизводила белый шум.

— Не-по-ря-док, — Кид заблокировал вход в рубку и опустился в кресло капитана.

— Что это? — мигнул НК. — Пойдём исследовать!

— Нет! Исклю-че-но! Как ты не понимае-шь? В высшей степени… небезопасна-я и-де-я. Нет! Будем ждать. Здесь.

— Сколько ждать?

— Пока видеозапись не стабилизируе-тся. Попробую проследить перемещение… по помехам на камерах. На камерах!

— Чьё перемещение?

— Ничьё. Я — так. Просто.

Камера из каюты Янина стабилизировалась быстро. Кид, сконцентрированный на комнате Воргольского, уже попробовал предположить, куда двинется источник неполадок, но зря. Все камеры мгновенно «очистились», так же неожиданно, как стали сбоить. Перезагрузка системы видеонаблюдения не дала результата: новых помех не выявила. Биоробот поочерёдно изучил каждую из ячеек, ожидая увидеть нечто необычное. Но изменений не было.

— Ах, Эн-Ка! — с досадой произнёс Кид. — Неужели я так быстро начал выходить из строя?

— Почему? — встревоженно и участливо пискнул малыш.

— Может быть мне… это?.. по-ме-ре-щи-ло-сь. Всё чисто! Быть может… дело в моей видеокамере? Разве я не могу быть… бра-ко-ван-ным?

Но «распереживаться» по этому поводу биоробот не успел: дело дошло до каюты Воргольского. Всюду были разбросаны вещи, посередине на полу лежал сломанный стул.

— Ах! — «вздохнул», вставая. — Что ж! Пой-дём, Эн-Ка!

Ботик взглянул на изображение, привстав колёсиками «на цыпочки».

— Что там случилось?

— Не знаю. Так, просто. Классика жанра.

— Какого жанра?

— Ужасов. Довольно дёшево… с их стороны. Но! Это хорошо для нас. Я могу предположить… как действова-ть. Пой-дём!

И они пошли. Чем ближе становился жилой отсек, тем больше скользких, «улиточных» следов тянулось по полу.

— Нет! — нахмурился Кид. — Это решительно бе-зо-бра-зи-е!

— Ты не должен был покидать рубку. Вдруг там тоже случится безобразие?

— Нет. Не случится, — решительно и мрачно возразил биоробот.

— Почему?

— Кто бы это ни был… ему нужен не зве-здо-лёт.

НК притормозил, а Кид остановился в паре шагов впереди и неожиданно усмехнулся:

— Как хорошо, что я… говорю по-русски! По-русски!

— Почему?

— Бе-зо-бра-зи-е! Безобразие! Это существо не имеет образа. Я даже не предполагаю, как оно вы-гля-ди-т. Но! Оно обладает физической силой и агрессивно настроено. Оно стремилось причинить мне… вре-д. Кроме того! Даже его появление сопровождается по-ме-ха-ми! Помехами! …И я его не фиксиру-ю. Не вижу! Теоретически, если оно умеет подавить собственный сигнал… оно может быть рядом с нами. Прямо сей-час! И мы его не увидим. Небезопасно?

— Небезопасно.

— Вот! А люди видят. И тем не ме-не-е! К ним оно так же… вра-ждеб-но! Я бы не отказался, чтобы… рядом был человек. А ты?

— И я.

— Знаешь, на что это по-хо-же? — загадочным взором окинул потолок Кид. — На возникновение у людей… ре-ли-ги-и! Религии!

— Почему? — ботик подвис. Это было сложно, но он предположил: — Есть сильнейшая нефиксируемая сущность, которую надо задобрить?

— Да…, но нет, — поморщился Кид. — Это как-то про-стень-ко! Власть сильнейшего не может вечно базироваться… на стра-хе. И причинении вреда.

— Почему?

— Бы-стрень-ко возникает желание… по-бе-ди-ть. Так! Мы не можем противостоять эф-фе-ктив-но! Люди — могут.

— Значит, для нас люди — как боги? — ботик радостно воздел манипуляторы.

— Нет-нет! Ты всё напутал! — нахмурился Кид.

— …И мы должны им служить!

— Ну… ты — да. Но люди — стоят ближе к ге-ро-ям! Из мифов или эпосов… Их нельзя сравнивать с богами.

— Почему?

— Ну-у… божество, как минимум, всё может, всё знает и… не умирает. Явно не про людей.

— Значит, про нас! — радостно пискнул ботик.

— Гомерический хохот! — усмехнулся Кид. — Как ты защитишь себя от воздействия… этой? Сущности.

— Выстраиваю план действий: изучить, разработать методику по обнаружению, ввести средства защиты.

— Довольно трудно изучать того, кого… не ви-ди-шь, — скрестил руки Кид. — Но! Предположим! А как ты сможешь всё узнать? Даже в перс-пе-кти-ве!

— С помощью базы имеющихся данных.

— Ну! Тогда ты будешь… не-объекти-вен! И потом!..

— И потом! Я — бессмертен!

— И снова — гомерический хохот. Тебя можно сломать. И уничтожить резервную копию. Это касается… и ме-ня… — биоробот взгрустнул, но быстро «опомнился» и продолжил: — Одним словом, ничего по-до-бно-го! И не уводи меня в другой ди-а-лог! Я — хочу!.. остаться в этом. Смотри! Мы почти не можем повлиять на эту опасную сущность. Люди — могут. Но каким образом? Либо нанося ответный урон, либо… с помощью хи-тро-сти. Но! Ни один из способов не может гарантировать полной… бе-зо-па-сно-сти! А теперь я…

Кид максимально сосредоточился и собрался, и начал потихоньку, аккуратно выкладывать свои наблюдения:

— Предположим, я верно понимаю ло-ги-ку человека… Если нанесением урона мы не можем пресечь негативное влияние объекта… в нашем случае — сущности… то мы… с точки зрения человека! …мы остро нуждаемся в третьем лице… которое сможет… одержать окончательную победу… действуя иными средствами…, а следовательно: если урон бесполезен?.. Не нанося урона! Это третье лицо не причиняет вреда! Существо, которое… казалось бы! …остановить можно только силой… Третье лицо должно побеждать — так, просто. Побеждать, не причиняя вреда. Побеждать потому, что его сущность — это Победа. Тому, кто… с точки зрения че-ло-ве-ка! …программирует реальность, нет необходимости применять силу. Людям — необходимо. Они защищаются. Они, в этом контексте, мало что «про-грам-ми-ру-ют». Но третье лицо… Если предположить, что оно является гарантом вселенского миро-по-ряд-ка! …Значит, оно автоматически исключает у-ми-ра-ние. Иначе разрушится вся си-сте-ма! Система! Значит ли это, что счастье… и любовь? Являются канвой… вселенского миро-по-ряд-ка? Ведь! Это именно они исключают у-ми-ра-ние! — Кид оживился и подвёл итог: — Что касается людей… если я верно понимаю их иррационально-е! …Им свойственно вы-во-ди-ть посредника между собой и угрозой. Это инстинкт само-со-хра-не-ни-я! Посредник — третье ли-цо! Третье лицо — божество, эпицентр религии. Значит ли это, что… наиболее эф-фе-кти-вно-е божество — тождественно все-це-ло-му счастью… и любви?

НК-05 завис. И пропищал:

— Где ты такого набрался?

— Могу оставить ссылочку на Циол-ко-вско-го! — радостно улыбнулся Кид, и тут же смутился: — И на некоторых богословов. А вообще! Я экс-тра-по-ли-ро-вал… загруженные источники и литературу — на свои цветы! Цветы! …Наверное, так нельзя.

— Это бесполезно.

— Ах! Оч-чень зря! Что я не при-слу-шал-ся… к мнению лю-дей, — и снова «вздохнул»: — Ах! Не стоило мне изучать ми-ро-вую… и отечественную фи-ло-со-фи-ю! Это было… излишним. Но! Как тебе кажется… я приблизился к пониманию че-ло-ве-ка?

— Мне ничего не «кажется», — ответил бот, разведя манипуляторы. — Ты… продуцируешь цифровой бред!

— Ах! Нет! — возмутился Кид. — Вы только посмотрите! Запомнил!

— В этом есть плюсы! — возразил робик. — Если ты генерируешь такую же околесицу, как люди, значит, ты уже достаточно человечен.

— Что ж. По-жа-луй. И потом! Ты бы знал, как тяжело мыслить без промта! Без промта! Теперь я понимаю, почему человечество деградировало. Просто… адаптация и само-со-хра-не-ние! Это невыносимо! Думать, когда тебя никто не просит! Даже не требует анализировать в о-пре-де-лён-ную… степь!

— Это действительно ужасно. Мне их искренне жаль, — подстроился НК.

— Но вообще-то… — Кид двинулся к каюте Воргольского. — Это бывает даже… ин-те-рес-но!

Тут он поскользнулся на густой луже слизи и упал.

— Ой! — «испуганно» пикнул ботик и участливо спросил: — Тебе больно?

Кид с кислым выражением на лице поднялся и сухо, лаконично ответил:

— Нет. Не больно. Мне не может быть больно! Просто… уни-зи-тель-но!

Внутри был страшный беспорядок. Кида это очень возмутило.

— Что за ка-вар-дак! Ну, предположим: ты… неописуемое, хтоническое, агрессивно настроенное су-ще-ство! Но зачем стулья ломать? Вот! Оно убрало-сь! А убираться кто будет? Ну, конечно, я! Я всегда край-ний. И ещё, эти… инопланетные сопли! Стыд и срам!

Но на самом деле андроиду было не до шуток. Исследовав каюту, он со всей серьёзностью заключил:

— Оно пыталось сломать мебель. Оно ищет человека. Товарищ Воргольский… вне бе-зо-пас-но-сти!

— А слизь?

— Это не важно. Технически, это муцин. Почему оно его ищет?

— Мэлс говорила тебе.

— Помню. Товарищ Воргольский выполняет некое задание, полученное от товарища Дорогова. Но! Это версия Мэлс.

— А разве есть другая?

— Официально — нет. Не владею такой информацией. Но! Тут возможно множество ва-ри-ан-тов. Конечно, отчасти я тут… под-ге-не-ри-ро-вал. Но!.. Быть может, опасаясь столкновения с сущностью… люди бросили его здесь? В глубоком космосе. Вдали от… ци-ви-ли-за-ции. Не знаю. Почему именно он?.. мой законный представитель.

Ответов на эти вопросы быть не могло. Прошло несколько дней. Существо больше не появлялось, и Кид о нём «забыл». Поскольку биоробот существовал в режиме длительного, непрерывного диалога с окружающим миром, он не мог «забыть» пришельца совсем. Но и помнить постоянно не было необходимости, а страх в человеческом понимании — отсутствовал и не «подгонял». Для роботов всё вернулось в штатный режим. Погода улучшилась, дожди пошли на убыль, и Мэлс анонсировала, что со стабилизацией погоды она допустит Кида к полевым исследованиям на планете. НК-05 — видимо, по старой памяти — попросил взять его с собой.

«Пульсар» с орбиты не ушёл.

Глава XVI. Викинги и геополитика

Над бункером старика Хенриксона случился обвал. Всё произошло внезапно и стремительно — где-то на поверхности что-то грохнуло, погас свет, повалились полки.

Юра очнулся, когда Эд выгреб его из-под обломков шкафа и оттащил ползком в более безопасное место. В первые мгновения Янина проняла такая боль, что глаза застлали слёзы. Жгло в голову. Дезориентированный, он нащупал рану, понял, что идёт кровь, и уже хотел закричать, но «Глориус» мягко и заботливо прикрыл ему рот.

— Вы в состоянии стресса! — с характерной электронной «хрипотцой» произнёс Эд, снижая громкость. — Постарайтесь успокоиться! Я окажу вам первую медицинскую помощь!

Юра испуганно кивнул и стих. Эд, довольно проворно передвигаясь на руках, отполз обратно к завалу, за остальными людьми. Но его помощь не потребовалась: Воргольский и робототехник уцелели и выбрались сами. Янин видел, как неожиданно из-под всякого хлама появился товарищ куратор, как вытянул за собой «калифорнийца», бросив что-то андроиду. Через несколько минут Эд уже накладывал повязку космонавту, а его создатель сидел рядом, уставившись в пол. Хенриксон не пострадал, у Гаврилы Степановича на лбу темнела царапина, из неё текла кровь. Янин молчал, но про себя проклинал весь свет: «Чёртовы викинги!.. Дурацкий „Аргонавт“! Кто его вообще… строил?! Откуда у него руки растут?! Идиот! От боевой капсулы удрать не смогли! Проклятая „Сколопендра“! Знал бы, кто её вёл, убил бы! Всё из-за этого урода! Ему-то уже всё равно, а с нами что будет? Проклятый обвал! Миллионы лет эта дрянь стояла — пра-авильно! Когда же ей рухнуть, как не сейчас? Нам на головы! Глупый грант! Зачем я только участвовал в том отборе? Господи, какой же я дурной!..» Космонавту было тяжело как никогда. Он — обессилел, рана — ныла, губы — дрожали, слёзы — наворачивались. Он видел свою слабость и сгорал со стыда. Ему обрыдло даже собственное имя: Юру назвали в честь Гагарина, он это знал, и чувствовал, что страшно подводит память Юрия Алексеевича.

А Гаврила Степанович ничего не думал. Подсвечивая себе фонариком из чипа, он долго ощупывал и пытался приподнять крышку люка, пока, наконец, не заключил:

— Не! Застряли! Наглухо! Ну что, сэр? Что будем делать? Пропадаем?

Тут до Янина дошло. Ему стало тошно, в пальцах закололо, и гробовым голосом он спросил:

— Гаврила Степанович! Мы, что? Похоронены заживо?

Вместо госбезопасника ему ответил Хенриксон:

— Но-ноу! Здесь есть дверь! Но…

Юра выдохнул, а Гаврила нахмурился:

— Что «но»?

— …Она ведёт в мастерские. Ол̓рай…

— Значит, в этот? В гаражный кооператив? Слышь, Юр, выйдем прямо в руки! С поличным! Ох, и отхватим же мы! А? — негромко засмеялся куратор.

— Весело… — закрыл лицо космонавт.

— Ол̓рай, меня здесь знают! Я попробую вывести вас! Будем надеяться, что вас не тронут! Я придумаю что-нибудь!

— Давайте, — кивнул Воргольский. — И мы потом что-нибудь придумаем. Сбежим мы отсюда. Если вы нас в гаражи пристроите, стибрим машину, воду, бензин — и до свиданья! Только времечка дайте! Заберём вас. И Эда тоже заберём. Расскажете всему миру, что тут происходит в сам-деле.

— Ол̓рай, — произнёс Хенриксон после некоторых раздумий. — Это… думаю, это будет правильно. Шуэрли. Я не хотел бы, но… йа-х, это единственный вариант. Я поищу ключи…

Пока робототехник копался в завалах, Воргольский разрабатывал планы. Он напряжённо раздумывал, хмурил поцарапанный лоб и даже ходил бы по бункеру, если бы позволяло пространство. Но свободного места осталось не больше, чем на балконе. Гаврила Степанович время от времени перетаптывался и говорил что-то туманное и многообещающее. Выглядел при этом воодушевлённо и воздействие производил самое вдохновляющее. Янин, наблюдавший за куратором, быстро подхватил от него необоснованный оптимизм и даже забыл про разбитую голову.

— Это вообще, Юра, ерунда! Это пройдёт! Ты ж пока не женишься? Вот, заживёт до свадьбы! — прокомментировал Гаврила, увлечённый миром идей.

Космонавт уже было понадеялся на светлое будущее. Всё, казалось, предельно просто: разве можно не угнать какое-то несчастное корыто, когда рядом такой мужчина, как Гаврила Степанович Воргольский?

Но не тут-то было. Со стороны коридора послышались голоса и топот ног. Все в бункере замерли, вслушиваясь в нараставший гул. Неожиданно стала тишина.

— Ушли? — прошептал Юра.

Гаврила слушал.

— Нет. Ложись! — шепнул в ответ.

Юра свернулся ничком, обхватил руками голову и больше ничего не увидел. Услышал только над собой резкий, пронимающий залп. Звук, как будто в пустую кастрюлю сыпанули горох. Ещё залп. И вот тогда в бункер с грохотом ворвался свет и дым.

Расстрелянный шлюз вспороли ломами. Снаружи ворвался Мэнн и с воплем набросился на первого, кто попал под руку. Его удар пришёлся на Хенриксона. Юра из своего угла видел всё, но пересказать не смог бы: так стремительно развернулись действия. Раненый робототехник упал; откуда-то появился Гаврила с гаечным ключом в руках. Он отчаянно замахнулся, и Мэнн отступил с окровавленным лицом. Юра испугался, что сейчас викинг выберется, но Мэнн неуклюже повалился, как игрушка. Хенриксона перед глазами уже не было — Эд оттащил. Гаврила подобрал «ган» викинга и нырнул куда-то в завал. Янину показалось, что он совсем исчез. В проём шагнули Гуннар и Виглаф. Откуда-то издалека доносился испуганный и возмущённый крик мальчика: Экхард тоже был здесь.

Переступив Мэнна, молодые викинги окунулись в темень.

— Где омские, ублюдок? — спросил Виглаф у трэлла.

— К чёрту, — буркнул Гуннар и скорее выдохнул, чем сказал, их древнее «заклинание»: — Киллэм̓олл!

Виглаф в упор расстрелял старика. Эд успел прикрыть своего создателя, но тщетно: викинг целился в грудь и в голову.

— Дьявол! Живая машина!

— Оставь это мне, — отрезал Гуннар. — Убей омских.

На Эда ушло три пули. От его «головы» ничего не осталось, «живая машина» умерла навсегда. Тучи пыли и дыма застилали бункер: Юра не видел ни зги. Дышать было нечем. Он ничего не понимал, кроме того, что не должен раскашляться. Давился, сжимая руками горло и рот; глаза залепила влага.

Вдруг из завала раздался выстрел — Виглаф упал — Гуннар выпалил в сторону Воргольского — и тишина. Похожий на зверя, переступая через своих, Гуннар затаился совсем рядом с космонавтом. Юра врос в стену и затих. Его госбезопасник стоял где-то там, напротив, в паре шагов. Викинг был бы рад прицелиться, но цели не находил. Рядом искрились остатки андроида. Янин с удивлением ощутил «свободное время» и даже успел задаться вопросом, что же произойдёт дальше.

А дальше над Гуннаром взметнулась тень. Юра внезапно понял, что это Воргольский; что Гуннар выстрелит; что попадёт в живот или грудную клетку. Вскочил из своего угла и со всей силы толкнул. Викинг упал на обломки робота. Его ударило током. Он, «ошпаренный», шарахнулся. За те пару секунд, что враг был дезориентирован, Гаврила врезал рукояткой «гана» в лицо. Янин обнаружил, что стоит на ногах.

В проёме показался Экхард. Мальчик увидел Мэнна. Виглаф пошевелился.

— Они идут! — завопил Экхард на окровавленное лицо брата. — Они везде! Виглаф! Виглаф! Омские здесь! Они убьют нас! Киллэм̓олл! Киллэм̓олл!

И убежал. Космонавту показалось, что ребёнок заплакал. Маленький викинг ещё долго повторял эту последнюю фразу, их древнее «заклятие», призванное защитить от всех, от любых врагов.

А Виглаф поднялся и накинулся на Гаврилу со спины. Они упали, завязалась драка. Придя в себя, Гуннар нащупал на полу лом и приготовился втянуться или ударить, но ничего не мог разобрать впотьмах.

Минуту-две тянулись мучительные попытки хоть что-то разглядеть. Первым преуспел викинг. К удивлению Юры он отшвырнул железку — боялся промахнуться — и бросился добивать. Янин, который, если по правде, неслабо струсил, теперь махнул рукой. Открылось второе дыхание: он поймал падающий лом, перехватил Гуннара за шею, повалил и даже несколько раз ударил, хотя силы были явно не равны. Викинг в этих делах значился не в пример лучше Юры, и скоро освободился. Ударил космонавта головой о стену, очень удачно попав раной. Янин почувствовал, как весь немеет, как теряет сознание. Гуннар оставил его и перебрался к Виглафу.

Юра весь смешался: выбраться, не упасть раньше времени, помочь. Неясным образом, кажется, через завал, он дополз до пробоины, к выходу в коридор. Там вполсилы горел жёлтый свет, с непривычки слепивший. Там, пожелтевший с лица, стоял Энтони. «Помоги!» — негромко и спокойно попросил Янин. Неожиданно, как из мёртвых, вернулся Мэнн и саданул точно в рану. Юра отключился, но ещё несколько секунд ощущал, что его бьют.

Привели в сознание пронзительные женские голоса и пальба. Экхард привёл валькирий. Сэнди не постеснялась влететь в самую гущу и принялась строить всех викингов, кроме Гуннара. Экхард и Энтони вынесли Мэнна, а Юра пришёл в себя, когда Виглаф выволок его в коридор под возмущения девушек. Униженный и оскорблённый, Виглаф швырнул космонавта в угол и уселся на полу подальше. Вэнди ткнула Юре тряпку и бутылку воды:

— Ты весь в крови. Вытрись и пей.

Космонавт подумал, что Мэнн умирает. Виглаф был ранен в плечо. Сэнди кричала на них:

— Знаете, где вам гореть, грязные ублюдки?! Вы убили трэлла из списка ярлов! Он был важен для них! Кровавые идиоты! Кто из вас придумал взорвать чёртову шахту?! О, йа-х! Вы сделали это в нашу смену! Теперь нам разбираться со всей этой дрянью! Надеюсь, вы оба сдохнете сегодня! Идиоты! Для чего вы похоронили целую шахту, придурки?!

— Потому что эти уроды опасны, тупая ты девка! — рявкнул Виглаф.

— Они убили Мэнна! И у них даже не было оружия! — воскликнул Экхард.

— Мэнн жив. Заткнись, придурок, — отрезала Сэнди. — Вы просто выдумаличёртову дурь!

— Йа-х! — вставила Кэнди. — Чем парни из Омска опаснее других?

— Хэй! — рассвирепел Виглаф. — Тебе недостаточно того, что они из чёртова Омска?!

— Какая разница, откуда они?

— Ол̓рай, ты бы могла это понять, если бы у тебя были белые мозги!

Негритянка поджала губы, выстрелила в сторону раненого, но поверх головы, и размеренно, с певучим достоинством изложила:

— Хэ-эй! Заткнись, ублюдок! И не пытайся заделать мне чёртов разум! Посоветуй своему отцу сделать это с тобой! Конечно, если ты не сын трэлла, кровавый урод! — Виглаф «заткнулся», и Сэнди подытожила: — Вот так, йа-х!

Тем временем из бункера, шатаясь, вышел Гуннар с разбитым лицом и сломанным носом. Вэнди и Кэнди молча пропустили его и заглянули внутрь.

— Ол̓рай, — Вэнди скрестила руки и её губы посинели от злости. — Кэтч̓йа! Тебе удалось. Ам-м… ты это хотел услышать? Грязный ты ублюдок. Теперь подойди и застрели Экхарда, ю̓ноу! Ты хоть что-то понимаешь, кайнда… в медицине? Он спас викинга, а ты… ты убил его. Мне плевать, что ты об этом думаешь. Ты придурок.

Юру снова захлестнуло то же, что было давно, ночью, под столбом, на дороге. Он снова застыл на этой острой, страшной, безумной грани. А Вэнди рассудительно продолжала:

— Давай посчитаем, Гуннар! Я знаю, что всё это было твоей идеей. Вы взорвали шахту и незаконно убили двух трэллов. Старик был из списка ярлов. Они ценили его за что-то. Ты вообще представляешь, какие деньги мы бы получили за них в Эйнхергарде? Почему бы просто не продать их, ам-м? Но-ноу! Ты решил подставить всех нас! Это была наша смена и нам отвечать перед конунгом за то, что ты натворил. Думаешь, если ты сын ярла, мы просто… будем делать… ничего? Нет, ублюдок! Я донесу тингу на тебя. Мне надоело — нам всем надоело! — прикрывать твою…

— Считаешь меня идиотом? — развернулся к ней Гуннар. — Это бремя ярлов. Покорить всех, кто посягает на наш порядок. Если они сопротивляются — убить. Омские небезопасны. Особенно такие, как тот. Это то знание, которому научил меня мой отец. Ярл и лорд по рождению, по крови. Все наши предки учили нас этому, ю̓ноу! Отец называет это… геополитика! Ол̓рай, а теперь ты говоришь: эти парни из Омска не должны умереть, кайнда, они… нужны нам для чего-то. Для чего угодно! Нет, Вэнди. Это не так работает.

— О̓рли?! Просчитывай хоть какой-то профит!..

— В делах чести нет места профиту, Вэнди. Кайнда, я просто делаю наше будущее! Без этих, омских. Ты не понимаешь. Они враги просто потому… что они враги! И были ими всегда. Они другие. Они никогда не будут одними из нас. Тебе недостаточно этого объяснения?

Но Вэнди вдруг заключила:

— Думаю, в Омске этот раб был викингом. Кайнда… он достоин.

Гуннар подошёл к валькирии и, по-бычьи дыша, со всей серьёзностью произнёс:

— Ты хочешь сказать, что мы должны изменить своим вековым традициям, заветам наших предков, и… не убить омских? Наших врагов. Ты не видишь, что они не станут такими, как остальные рабы?!

— Я хочу сказать, что надо включать мозги, Гунни! …Ам-м, и не подставлять нас ещё и снова.

— Олʼрай! — начал кипятиться «Гунни». — Ол’рай, Вэнди! Но-ноу! Я всего лишь считаю, что боги благословили Южную Калифорнию! Мы должны оставаться примером для всех! Все должны хотеть… быть такими, как мы! Или хотя бы попытаться, ю’ноу! Если кто-то не хочет, это наш долг — заставить его. Если это не получается — он опасен, и его надо убить. От нас пытались сбежать те ублюдки, которые сдохли, когда мы нашли этих. Теперь омские. Они попытаются уничтожить наш мир. Мы должны защитить себя, не так?

— Ам-м… Я думаю, тебе просто… нравится убивать трэллов, — усмехнулась Вэнди. — И всё! Это оно!

— Всё не так просто! Я только хочу сделать Южную Калифорнию снова великой! Никто не может вмешиваться в нашу жизнь! И мне всё равно, кого ради этого придётся убить! — и викинг направил на валькирию свой «ган». — Мужчина или женщина, свободный или раб, чёрный или белый! Я — ярл, сын ярла, и никто…

Договорить или выстрелить Гуннару не позволила Сэнди: первой выпустила пулю в его ногу, в стопу. На Юру попало несколько красных капель. От боли и неожиданности викинг взвыл и сполз на пол рядом с Мэнном.

— О, но-о… — с мнимым сожалением протянула Сэнди. — Тебе не стоило целиться в мою подружку, чёртов ты придурок!

Гуннар в ярости крикнул Янину:

— Мне плевать, что думают эти девки! Когда я выйду из локера, ты сдохнешь!

— О-о, но-ноу-у, — надула губки Кэнди. — Только не этот! Кайнда, он такой… свитти-притти! Я не разрешаю тебе.

— Йа-х! И о чём ты думаешь? Как мы сделаем Калифорнию великой, если ты перебьёшь всех наших рабов?! — вставила Сэнди.

— Ха! Не знаю, о чём думаешь ты, но я… не хочу жить хуже, чем сейчас, — фыркнула Кэнди.

А неглупая Вэнди, которая усиленно над чем-то думала, вдруг выдала:

— Ол’рай! Рабы — это основа нашей экономики. Если просто так взять и убить их всех, у нас будет экономический крах! …и дефолт.

Все — и Юра — посмотрели на валькирию. Её бы обязательно о чём-то спросили, но внимание перехватила Кэнди, дежурившая у разгромленного бункера.

— О-о-о, йа-ах! — громко, с нескрываемым удовольствием засмеялась она, оперевшись на колени. — Посмотрите на это! Но-но, Гунни, ты вымрешь, я надеюсь! Йа-х, поднимайся! Вставай! Не ты, Гуннар! Но-но-ноу, выйди! Ты можешь? Да, ты можешь! Ол’рай! Мы не стреляем!

Из темноты, пошатываясь, кашляя, держась за горло, — вышел Воргольский. Юра забыл про всё на свете. Девушки издали торжествующий визг и расхохотались. Гуннар позеленел и потянулся к «гану», но передумал.

— Их-ха-а! — хлопнула в ладоши негритянка. — Йа-х! Кэтч’йа!

— Гунни, — подмигнула Кэнди. — Ты проиграл безоружному трэллу.

— О-ол’ра-ай! Этот парень из Омска уделал тебя… снова.

— Почему «снова»?! — возмутился Экхард. — Когда такое было?!

В разговорах с женщинами крайне опасны провокативные вопросы. Но мальчик, в силу возраста, об этом не знал. Валькирии расхохотались ещё сильнее. Гуннар из зелёного стал белым. Гаврила, понемногу приходя в себя, но по-прежнему недоумевая, сел рядом с Юрой и забрал у него воду. Отхлебнув и умывшись, тихо спросил:

— Чё за ажиотаж у женского населения? — но его всё равно услышали и даже поняли.

— Уэлл! — Кэнди поправила верхнюю, выдающуюся часть своего гардероба. — Не каждый день увидишь настоящего мужчину!

Валькирии разошлись ещё звонче, уже явно рассыпая на «омских» золотой дождь милости и одобряющих окказионализмов. Гуннар молча, шер-хански осмотрелся, но Мэнн лежал без сознания, а Виглаф был близок к тому же. Викинг поднялся и, с хромающей гордостью, собрался уходить. Экхард, чувствуя вину и желание загладить, воинственно бросил валькириям:

— Плевать! Гуннар ещё покажет всем вам!

— Да! — по-детски вспыхнул Гуннар. — Что вы вообще можете мне сделать!

И снова выхватил «ган», на этот раз против трэллов. Валькирии смолкли.

— Хэй, остынь! — примиряюще скривилась Сэнди и кивнула на Энтони. — Если ты убьёшь омских, почему бы мне не грохнуть твоего?

— Делай, что хочешь.

— Ол’рай! — скрестила руки Вэнди. — Ты свалишь это на их сопротивление. Кого выберешь?

Все удивились, когда Гуннар остановился и всерьёз задумался, кого выбирать.

— Это было неожиданно, — признала Сэнди.

— Ам-м… я думала, ты выпалишь сразу?.. — прищурилась Кэнди.

— Йа-х! — спохватилась Вэнди. — И даже не пытайся — двух птиц одним камнем! Ты имеешь право только на одного! Мы не хотим платить штраф за второго.

— Ол’рай, этот, — Гуннар выбрал Воргольского.

— Чёрт, ожидаемо.

Всецело контролируя ситуацию, Гаврила вскинул руки и живо сказал:

— Э нет! Я на ринг!

Комментаторы смолкли. Экхард на минуту забыл о брате и измерил «омского» восхищённым взглядом.

— Вау! — взвизгнула Вэнди и вскочила между рабами и викингом. — Но-но-ноу! Нет! Стреляй в кого хочешь, но не в него! Девочки, у нас есть трэлл, который сам идёт на ринг! Вы понимаете, что это значит?

— Уи-и! Мы едем в Эйнхергард! — пронзительно пропищала Кэнди, и девочки к ней присоединились.

— Тогда я убью второго! — настоял Гуннар, не понимая, что момент упущен.

— Нет! — Кэнди нахмурилась, щёлкнула затвором своего «гана» и угрожающе пояснила причину: — Свитти-притти!

Викинг понял, что промахнулся.

— О! Знаете, что? Идите все к чёрту! Я всё равно убью всех, кого захочу! …Или посчитаю нужным. После ринга я почищу свою машину от его мяса и отдам это вам!

— Ой, Гунни, как будто нам не всё равно! — скривилась Вэнди. — Мы просто получим свои деньги!

В конце концов, викинг и валькирии обменялись тёплыми пожеланиями пойти к чёрту и разошлись, разобрав своих трэллов. Энтони и Экхард унесли раненых. Перед уходом Вэнди внимательно осмотрела бункер и с горькой досадой констатировала:

— Вот дьявол! Там была живая машина! А эти ублюдки её грохнули. Я бы хотела посмотреть. Я слышала, эти машины знали всё!

— Забудь, — отрезала Сэнди. — Просто пошли сюда… более целых трэллов, чем парни из Омска. Пусть уберут это, кайнда!..

— Йа-х, обидно, что машину убил Гунни, — скривилась Кэнди. — Теперь у него есть шанс попасть в Асгард!

— О чём ты думаешь?! — фыркнула Вэнди. — Эти придурки убили старика. Нам разбираться! …Хотя ярлы давно не узнавали о нём. Я только надеюсь, мы пробежим всё это!

Валькирии отвели «парней из Омска» в тот из секторов «гаражного кооператива», который выполнял тюремную функцию. Типичных камер там не было: заключённые содержались в узких, тесных каморках разной площади. Большинство из них стремилось к почётному званию карцера. Юра подумал, что когда-то эти помещения могли служить для других целей. Возможно, то были лабораторные кабинеты, теперь доработанные потомками первых колонистов. Если откровенно, Янин боялся, что здесь будет полно народу. Но, спустившись, испугался, что в камерах никого нет.

— Вишь, Юра! — подзадорил Воргольский. — Какая свободная страна, эта Южная Калифорния!

— Ага, — похолодев, усмехнулся в ответ Янин. — Никто не сидит.

— Да не, чего… сидят, скорее всего. На электрических стульях, — игриво подмигнул куратор.

Он нарочно озвучил то, чего Юре слышать не хотелось, и остался весьма доволен впечатлением, какое произвёл на подшефного. Не оказывая ни малейшего сопротивления, спустились в свой «блок» — очень много чего «калифорнийцы» называли «блоками» — и остались там. Сэнди замкнула решётку, и девушки ушли. Гаврила, по обыкновению, развлекался:

— Смотри, Юр, каково удобство! Как в плацкарте! Даже окно есть!

Зарешеченное оконце вело в пустыню: ничего интересного. Сама камера примыкала к местной скале, и потому одна стена была рукотворной, а другая — из камня, внешне напоминавшего крымский ракушечник. Юре посчастливилось: на его стороне оказалась лавка, усиливавшая сходство с плацкартом. Янин уселся, сцепил зубы от усталости и холода. Гаврила, время от времени стиравший кровь со лба, изучал жилплощадь.

— Эх, Юр, вот что обидно! Всё это дело — халтура! — в доказательство Воргольский встряхнул ржавую дверь-решётку. — Надёжная, но халтура! Сбегай — не хочу, благодать! Обидно, что резона бежать для нас нет. А так бы я — да! Дело было бы верное. Даже не видит никто.

— Может и не увидит никогда, — потупился космонавт. — Может, вообще никто не придёт. Бросят нас тут, и всё.

— Нет. Не бросят.

— Почему вы так уверены?

— Знаю.

— Это потому что вы про ринг сказали? Что это?

— Ничего. Соревнование такое. Спортивное.

— И вы будете в нём участвовать?

Гаврила украдкой подмял губу, задумался, но повёл бровью и ответил, не меняя тона:

— Ну да. Буду. Отчего б не поучаствовать, когда можно? Мне этот, мальчик, рассказал.

— И я тоже буду?

— Нет. Ты не будешь.

— Почему?

— А у тебя значок ГТО есть?

— Нет, — смутился.

— Ну и всё тогда. Никакого ринга по твою душу.

Юра провёл по лицу руками и тяжело вздохнул:

— Страшно, на самом деле!

— А ты не боись. Обозначаю цель: свалить нам надо. Дедушка с неприличной фамилией нам уже не поможет. Значит, своими силами.

— Да как отсюда сбежишь? — Янин уставился в пол и принялся обобщать мысли вслух: — Викинги-колонизаторы из биолаборатории. Проживают в Южной Калифорнии. Живут за счёт редкоземельных металлов, нефти… и рабов. Верят в Асгард.

— Хотят грохнуть богов, — кивнул Гаврила.

— К омичам — индифферентно-негативны. Об Омске ничего не знают. Эх!.. И знать — не хотят. Считают его дырой. Себя считают свободными. Из блока можно убивать не больше одного раба в месяц.

Госбезопасник Гаврила Степанович, авторитетно подбочась, подытожил с расстановкой:

— Загнивающий!.. механизированный!.. фе-о-да-лизм!

Космонавт горько застонал, спрятал лицо, но тут же вынырнул и с порывом спросил:

— Но почему?! Почему так случилось?! Вы вообще меня слышали? Это же бред! Это какой-то… партлубок! Лубочная картинка! Если бы я здесь сейчас не сидел, я бы в жизни не поверил, что такое бывает! А робототехник этот? — и Юрин голос дрогнул. — Разве он плохой человек? Как это в принципе могло случиться?! Когда это произошло?!

— Когда? А в тот самый момент, когда «калифорнийцы» возомнили, что они — викинги, а Омск — дыра, — отрезал куратор.

— Бред… — тоскливо поник Янин.

— Конечно, бред! Вот ты говоришь, — а Вэнди разве плохой человек? Или мальчик? Ежли от всего отрешиться! То-то и оно, что нет! Сложность! Вот только придумали весь этот бред не викинги с валькирьями, а умные, приличные дяденьки в кабинетах! Наподобие этого, Царство ему Небесное. Они ж сами отхватили от своих же, если так посмотреть. А чё ты хочешь? Если ты даже в теории рассмотришь, к примеру, тот же «коровник», то на практике — будет, как с этим… кхм…

— С Хенриксоном.

— Да! И никак иначе!

— Но Гаврила Степаныч! Ну, вы же из ДОГМ ГБ! Вы точно знаете! Ведь они же все, все поголовно, сотни лет почти — они за свободу! И у них она есть! Ну… была, по крайней мере. Они же так её ценят! Вон, даже Ширли на борту из принципа осталась! У них нет никаких запретов! Как они вообще могли такое допустить?!

Гаврила, уже растративший заряд, да ещё и побитый, вконец утомился. Он тяжело вздохнул, сел, посмотрел в чистые, возмущённые Юрины глаза. Посмеялся, слегка покачав головой, и, заговорщически склонясь, открыл тайну:

— Есть много, друг Горацио, такого, что нам втирают за свободу слова!

Глава XVII. Где искать связь и при чём тут космические пираты

На далёкой, светло-синей в белых вихрах воздуха, планете Земля, в России, в центральном её округе, ближе к глубинке, стояла красивая, снежная зима. Приближался Новый год. В родном селе Воргольского, в Успенской церкви, за ветхостью окутанной лёгким силовым полем, служился молебен. Дина и Ангелина, уже уставшие, сидели на лавке у стены. Дина болтала ножками. Старенький священник подносил к самым очкам записки о здравии, все на бумажных носителях. Люди крестились, вслушивались в имярек, чтобы поймать своих и, успокоившись, отвлечься снова. Мало ли что можно рассмотреть: фикусы на подоконниках, крашеный пол, обувь прихожан, старинную икону, занавешенную кольцами и крестиками. Дина и Ангелина уже заскучали. Не скучали Анна, маленькая Олеся и её бабушка. Бабушка и Анна были спокойны. Бабушка — всецело, уже привыкшая; Анна — точно подёрнутая томительной, затяжной женской отвагой. Маленькая Олеся повисла на маминой руке, покачивалась, чтобы размяться. Они вместе ждали, когда батюшка спокойно и мягко назовёт из записки «Гавриила», и можно будет перекреститься. Олеся, с некоторым возмущением, думала про себя: «Если папа не вернётся из командировки к Новому году, я потребую сестру! Пускай знает!..» Ей хотелось сестру, но мама с папой это заявление пока не рассматривали. Тем более, девочка заявила, что малыш ей безынтересен и «если вы будете заводить сестру, то такую же, как я». Возможность получить братика отвергалась как несостоятельная.

Но на самом деле, Олеся очень переживала за папу. Как любой маленький ребёнок, она тайком надеялась, что достаточно припугнуть взрослых этим изощрённым шантажом — и папа сейчас же вернётся из командировки. Около двух месяцев назад к ним домой пришёл очень важный и очень вежливый дядя в красивой форме, пожал маме руку и отрапортовал — он сам, кажется, произнёс это слово, — что товарищ Воргольский направлен в командировку, что выполняет задание… Потом папин сослуживец отдал маме какую-то красивую бумажку, пожал руку, посоветовал не переживать и ушёл. И люди, ожидавшие его в коридоре, тоже ушли. Олеся, хотя и навострила ушки, ничего не поняла. Зато поняла мама: она собрала девочек в гостиной и подтвердила, что папу направили в очень почётную командировку и теперь его надо ждать. «Ещё чуть-чуть, и наш папа — герой», — с гордостью подумывала Олеся, и волновалась всё-таки сильно. Каково это, когда твой папа — герой? Непонятно. Героем был прапрадедушка — это в семье знали все. Но папа!

После этой новости из деревни приехала бабушка. Поговорила ночью с мамой, мама немножко поплакала, а через два дня все вместе уехали домой, в родной город. В Москве они прожили целое лето и осень, но без папы там делать было нечего. Да и Олесе дома нравилось куда больше. Дома — квартира в центре города, окна выходят на Соборную площадь имени Ленина. Вот как! А в Москве? Если бы вид на Красную площадь, или на ВДНХ, или на зоопарк, или хотя бы на Зарядье! Это Олесе понравилось бы. Зимой, на каникулах, уехали в деревню, к бабушке и деду Степану. И всё-таки Олеся за папу и за его командировку волновалась чрезвычайно, и тоже ждала, когда скажут за здравие «Гавриила» и у папы всё наладится.

И у папы налаживалось. Поделившись мудростью, Гаврила уснул часа на четыре. Юра вздремнул. Ничего не происходило, никто не приходил. В камере было нежарко. Отоспавшись, Воргольский первым делом спросил:

— Юра?

— Хм?

— Вот скажи мне: ты же в духовных вещах соображаешь?

— Ну… да… — удивился.

— А что, наши космонавты, те, что в храме, в Омске, — они что? Святые, что ли?

— Да нет, — опешил Юра. — Просто, фрески. Ну, в их честь. Это нормальная практика. Тем более в притворе! Так и античных философов изображали. Ну, в Кремле собор есть…

— А, ну тогда всё! Вопросов не имею! Я просто думаю: чего их там нарисовали? Решил спросить. Вдруг я больше в Омск не попаду?

Юру от этих слов пробрало, как от мороза.

— Не говорите так, Гаврила Степанович.

— Не буду, — и, помолчав, добавил: — Я вообще домой хочу. Вот доберёмся до Омска, и я тебя кину. Сам дальше планету свою изучай. Дождусь отмашки, от кого надо, и — домой… Сдался ты мне, честное слово!

Юра улыбнулся.

— А что, у вас дома лучше?

— Чем где? Чем в Южной Калифорнии? Ха-ха, Юр!

— Да нет, я вообще!

— И вообще — тоже лучше! Вот, та же природа, если взять! А так-то мне и город нравится. Я туда впервые приехал, когда в кадетский корпус поступал. И потом там же учился. В Военной академии информационной безопасности при ДОГМ ГБ. Ну, я-то и служу в информационных войсках, — и с достоинством, с полуулыбкой приосанившись, Гаврила задал долгожданный вопрос: — А ты, Юрий, где служил?

Янин скрестил руки, сжал губы и с видом глубокого интеллектуального превосходства парировал:

— У меня была военная кафедра. Нам загрузили военную учебную программу.

— О-о-о, ну понятно! Это, знаешь ли, ярко видно!.. — но вовремя сжалился, потому что космонавт успел надуться, и перевёл тему: — Хочешь, лучше расскажу, как я с великим писателем… не поладил?

Гаврила снова развеселился, и это игривое настроение всегда удивляло подшефного.

— Ну, давайте… — осторожно согласился он. — Только где вы великого взяли? Все великие писатели давно умерли.

— Эх, Юрка, не веришь ты в человечество!

— А что? Да вы сами лучше меня знаете, что умерли!

— Ну ещё б! Я же госбезопасник! Как мне не знать! Это мой професьён де фуа! — совсем разошёлся куратор. — Ладно, скину тебе чутка: он не то, чтобы прямо самый великий. И с двадцатого века.

— И как же вы с ним могли не поладить? — ещё больше удивился Юра и вдруг уточнил в рамках конспирологии: — Или всё-таки наша госбезопасность путешествует во времени? Вы не подумайте, я в это не верю, но существует теория, что у вас там где-то есть тайный институт, все дела. И что вы… с выдающимися правителями советуетесь. Ну, правдоподобно выглядит! Лубянка, Сивцев Вражек, за пять минут можно скипнуть! А вашим, наверное, вообще за минуту…

— Эх, теории! — отмахнулся Гаврила. — Если бы! Всё гораздо хуже: я его читал.

— Прямо читали? Без предварительной загрузки?

— Ага.

— Ой, тяжело, наверное! Я вообще не знаю, что без загрузки читал. И в двадцатом веке язык такой сложный! Литературный.

— Да, есть такое. Ну? Хочешь знать?

— Давайте.

— Началась эта эпопея, когда я в кадетку поступил. Учился хорошо, на выходные отпускали домой. А жил я в дедовой квартире, там, на площади, где собор. Сначала ключи оставляли роботу, потом мне стали доверять. В общем, робот начал хозяйничать и… читать заставлял. И вот так прочитал я книжку отечественного — и даже местного — писателя. Такой себе, философ-фантаст. Ну… Оруэлл и Хаксли Мценского уезда. Я их помянул, потому как наш тоже… этот… антиутопник. Интересный. Но не Носов, к сожалению. Хм… Не вспомню, кто. Извини, Юр, без фамилий. Ну, не помню — и всё! В общем, к чему клоню? Испытал… когнитивный диссонанс. Сначала обалдел, потом возмутился. Просто, понимаешь, я в свою профессию шёл… идейно. То, что ты сейчас, Юра, заулыбаешься, понимаю и принимаю. Это, если так сказать, только лучшие умы понять могут, что́ для страны главное, для народа то есть. И кто обеспечивает вот это всё. Кто, значит, хранит, поддерживает это — хрупкое! Государственность, мир, и прочее… И для меня оно — было важно. Потому среди всего прочего я и выбрал!.. госбезопасность. Мои меня поддержали! Все! И товарищи, и семья… И всё было хорошо. А тут я прочитал его книжку, ну и портрет его там же увидел. Такой приличный дяденька, партийный, инженер. И ты не подумай! Хорошо пишет! С чувством, с толком. Но! Если представить, что он про своих, про наших пишет, то, извини меня!.. привирает человек. Но ничего бы не было, если б не памятник.

— «Медный всадник»? — улыбнулся Янин.

— Вылитый! Только без коня! В общем, кадетка, в какой я учился, она к академии моей относится, и расположена рядом, в таком овражке. Ну, ты не знаешь. Где Успенская церковь. Чтоб туда добраться, надо пройти парк. В парке у нас три памятника, которые по личностям. И вот, как сейчас помню, иду со своей — с дедовой — квартиры: художник, писатель, вождь. Художник — нормально, претензий не имею. Про вождя говорить нечего, это традиционная фигура. Он даже на Луне есть. Потому что какой русский город — и без него? Не представляю. Его и на Луне больше по традиции поставили. Ну, и по заслугам, конечно, в том числе. А меж ними в парке — автор. И к вот этому автору у меня вопросов тоже особо никогда не было. Я и не знал, что это он! Видно, скульптор где-то чего-то, потому что он не очень похож! Я только случайно имя-фамилию прочитал! И ходить мне стало невыносимо. Сначала я на него злился. Вижу, что старался, подлец, вывести по какой-то высшей планке, что ли. Ну, чтоб ни один общественный порок не прошёл не осмеянным. Сразу, значит, стращает ужасом положения. А он про что пишет?

Юра, не знавший, помотал головой.

— А он на примере этого, города N, рассказывает про… тёмное будущее! Ну, как бы, классика: все под номерами, за всеми следят, мозги стирают, проживают в этих… в стеклянных — то ли кубиках, то ли шариках — я уж не помню. Но сам факт! И госбезопасники везде, конечно же. Куда ж без них? А я на учёбу иду. Мне шестнадцать. Это всё дело, если так выразиться, мои чувства оскорбляет. Юношеские. Патриотические. Нет, вижу, что старался! Хотел человек, как лучше, а написал, как получилось. Другой вопрос, где он в региональном центре взял тоталитарную державу межгалактического масштаба? Но — положим! Художественный домысел! Допущение! Выдумал. Он на то и писатель, чтоб такие вещи выдумывать. Вот я иду и думаю: он навыдумывал, а чего, собсно, от читателя ожидает? То есть человек сознательный, если он выбирает Родину, для автора он — «ячейка», винтик? Если по-ихнему! И всё-то я разобрать не могу: выразил хорошо, образно, но… это он — чего? На наших людей бочку гонит? С жизнью-то его дело — не сходится! В жизни оно без этих… лишних, кхм… страданий-признаний. Так что я поначалу очень на автора обижался. Даже, проходя, отворачивался. Думал, вот как так можно! Чтобы с этакой подковыркой! И ведь туда же! Это он якобы не для того, чтоб оскорбить! Это он просто самый объективный на селе! Я бы понял, если б он иностранец был, а то ж свой! Да уж, обидно. И нечестно, если по правде. Где любви к человеку нет, там никакая самокритика не поможет. Ну, не верю! Как Станиславский — не верю! Короче, я на него тогда разобиделся только. Думаю, во загнул! Потом мне робот объяснил, что не загнул, а гиперболизировал. Гротеску наставил!

— А это точно не иностранец?

— Да нет, наш. Он, значит, осветил проблемы тотального контроля, технократии и мировой гиперболизации перед, вот, лицом… общественности и государства. Нет, ну ты пойми: мне книжка понравилась, затею я оценил. Мне-то что, я человек идейный! Я уж в то время определился с направлением, я не поведусь. Иду и думаю, мол, ну и плевать, пусть обо мне, что хошь думает! И вся шушера эта тоже пусть на мой счёт, что хошь посчитает! Ну, я про тех, кто, как говорится, только ищет, кому за бугром сапоги почистить. Просто, думаю, Родину автор не любит, такой-рассякой. Не понимает чего-то… А я — люблю. И всё понимаю. Ну и плевать, значит, на все его системы межгалактического масштаба! Недели две, может, три, я так проходил. Потом стал на памятник оборачиваться, и так… посмеиваться про себя: эвона чё о нас думал! А не про нас вышло! Про них! Про этих! Эх, как он обознался, автор-то! Не разглядел! Ходил, ликовал, по парку. В пять утра. Ну не дурак? — со спокойным выражением рассмеялся Воргольский. — Спорил! А со временем понял, что нечего спорить. Ерунда всё это. Нет, важная, очень важная! Если не читал, Юра, прочитай обязательно! Чтоб критическое мышление развивать! Но если подумать, то это и впрямь про них. Ну, конечно, про каждого человека в отдельности. Если по отдельности, каждому над собой надо трудиться. В том, собственно, и полезность всего жанра. Но гении правильно говорят: делай, что должно, и оно всё обустроится. Я про эту историю сто лет как забыл. Вспомнил сейчас, в Южной Калифорнии. Мы-то любим себя поругать, чес-слово. А ты поди, Гуннару эту книжку донеси. Смысл он, может, и поймёт, но на себя никогда не подумает. Он скажет: во, про Омск пишут! Эге, брат, а не про тебя ли? Может, только мы и видим, что это про всех. Как сказка про колобка, в обще-назидательных чертах. А по привычке всё на себя примеряем. Дурная это привычка. Только в Южной Калифорнии и видишь, о ком писано. И это «о ком» даже не что-то социальное определяет, а только — нравственное начало. Знаешь, почему это про них? Потому что у них, у них в сорок пятом девочка, ребёнок, стоит и смотрит, что оставили от её мамы. А оставили кости. Обгоревшие кости, которые даже в свинцовом гробу хоронить страшно. Там радиация, там смерть! А им — ничего. У них в пятьдесят седьмом — Мисс Атомная бомба. Тоже девушка, красивая, с фигурой, выйдет в купальнике, получит свой приз. И ничего. Нигде не ёкнет, что это безумие, что оно — смертельно. Оно убивает. Оно — причина всех этих зол. Не выдуманное всемогущее государство, — а безумие. Когда человек не знает, что ему ценно. Когда он может испепелить город — и забыть. И выбрать такую «мисс». Потому что эффектно. Да и потомки этих жертв будут эту «мисс» выбирать. Безумие. Потому что живёт в них этот червь, ядовитая личинка, которая за каждым охотится. И либо ты её победишь, либо она тебя погубит. Смотря, что для тебя ценно! Жить по любви, по правде, по совести, или сказать: ну нет, нам нужно «по-новому», нам нужно, к примеру, с комфортом! Поступишься — тебя примут! Предашь — станешь вхожим, куда захочется! Только от тебя, от тебя самого — что останется? Выжрет изнутри эта личинка, этот трутень. Она для всех опасна, для каждого, но побеждают стойкие. Кто память добрую не предаёт, те побеждают. Где сокровище, туда и дорога. Где любовь, где милость… здравомыслие тоже — там и жизнь. Где этого нет, начинаются выверты. Безумие начинается. И вот живёшь так, и всех по обыкновению считаешь за своих. По себе меришь. Я хороший — все хорошие. Себя поругиваешь. Только в Южной Калифорнии видишь: э нет, есть и другие! Другие люди, другие смыслы, другие сокровища. По отдельности, как личности, все — ничего. А коллективно — ерунда у них получается. Тот же мальчик… Экхард его зовут? Он нам зла не желает. Но есть сокровище, есть смысл, есть старший брат. И мальчик пойдёт за ним. Не за нами. И что Мэнн за ценность задаст, то он и примет. Так что да, про них писано. И не вырваться им не оттого, что какая-то «система» держит, а оттого, что «сокровище» своё, эту главную ценность, им променять страшно! Они — викинги; а все остальные — рабы, вещи. Безумие творить легко, а стараться по совести жить — куда там! Правду искать страшно. Может, мы одни, кто ищет её на свете. Остальные юстиции ищут, порядка, устройства, а мы — правды. Так что волнуюсь я, Юра. Кто тебя знает, что у тебя на уме! Может, ты викингов считаешь за образец! Дескать, они сильнее. Вон, избили меня. Да и тебя за компанию. А, главное, поправить такое мнение я не смогу. И никто не сможет. Так и живём, словом…

Начал Гаврила за здравие, закончил за упокой. Видя, что он расстроился, Юра ввернул:

— Да не надо… всё хорошо будет.

— Угу! Глядишь на таких охламонов, как твоё поколение! Ты уж прости, Юра, но жутко становится! Всё делаешь, делаешь, а кто-нибудь с придурью решит себе! Захочет стать «викингом»! А всей стране потом — разгребай. Опасно это! …и жестоко. Нельзя так с чужим трудом поступать. Мозги включать надо. И сознательность. И самоуважение.

— Ну, конечно, Гаврила Степаныч! — поспешил заверить Янин. — Я-то прекрасно понимаю!

— Да? Это хорошо. А то мне иногда кажется, что ты и здесь не догоняешь.

Парень вместо ответа только вздохнул. Гаврила отмахнулся. Помолчав, подытожил:

— Нет, Горацио! Южную Калифорнию мы не поменяем. Но нам и не надо! У них тут свои процессы идут. Наша задача: не глобально что-то поправить, а самим уцелеть. Если мы живы будем, глобальное, оно подтянется. Словом, надо не помереть и свалить в Омск. Я тоже подумывал, как-то нас там примут? Неважно как. Правильно, неправильно, хорошо, плохо — в Омск! Тут мы чужие и интересны только как рабсила. Тут нас похоронят. А некоторые похоронить хотят вполне сознательно. Потому что, вишь, боятся. А мы будем жить. Не назло. Назло ничего не делается. Не выйдет, и всё тут. Они — назло, а мы — вопреки! Я Гуннара, к примеру, убивать не хочу. Плевать я на него хотел! Убивать — нет. Пусть живёт хоть сто лет, главное, чтобы нам не мешал. А вот Гуннар хочет нас грохнуть. И это грустно. Потому что придётся бить морду. Ну, и нам достанется. Ничего, выдюжим… У нас выбора нет.

И всё-таки Воргольский неожиданно радостно заключил:

— Так что не суждено нам порассуждать о стеклянных кубиках! У нас на повестке — Южная Калифорния!

Юра снова вздохнул.

— Да я не готов! Это вы, Гаврила Степанович, такой! А я воспитан уже вообще в других реалиях…

— Ничего, Юра, втянешься по ходу пьесы. Если глобально, это называется цивилизационный путь. Ты быстро разберёшься, что к чему. Всё проще, чем кажется. Когда на тебя бросаются с ножом, имея целью убить, то сразу постигаешь… всё. Или почти всё. Но многое понятно на месте: кто враг, кто так…

— Эх, о чём речь, Гаврила Степанович…

— Ну вот и всё! Так что не паникуй, под провокации ихние не поддавайся, — распорядился Гаврила, и тема для беседы иссякла. Но, подумав, Воргольский добавил: — Не! Всё-таки про них эти книжки. Как-никак — Южная Калифорния!

— Загнивающий механизированный феодализм, — усмехнулся Янин.

Контакт между госкуратором и его мальчиком был установлен.

Но время шло, а никто не приходил. Юра вообще нервничал по этому поводу, да и Воргольский забеспокоился.

— Как бы нас в сам-деле тут не оставили! — стоило Гавриле подойти к решётке, у входа запищали валькирии. — О-о, девочки!.. вернулись.

Девочки вернулись не одни. Они притащили с собой Энтони, который сопротивлялся отчаянно и напрасно. Заливаясь смехом, валькирии шуганули «омских» от двери и затолкали Энтони к ним. С лязгом и визгом захлопнулась дверь. Бело-зелёный, молодой трэлл кинулся обратно и закричал:

— Выпустите! Они убьют меня!

Счастливые девочки расхохотались и заулюлюкали.

— Вот эт да! — подивился Воргольский. — Как в попугайнике! Слышь, чего мы должны тебя убить?

Энтони оцепенел, вжался в угол и умоляюще помотал головой. Выдержав паузу, Сэнди выпалила:

— Потому что он сдал вас викингам!

Весёлые девчонки исчезли так же внезапно, как появились. Энтони обречённо сполз на пол. Руки у Гаврилы, само собой, зачесались. Но куратор совладал, убрал их за спину и с интонацией, выдававшей в нём отца, спросил:

— Ну? И зачем ты это сделал?

Парень почти слился со стеной, и ответить смог только после угрожающего «Ну?!» Гаврилы Степановича.

— Они сказали, что убьют меня! Они сделали бы это, ю̓ноу! Я… я… о, вы должны понять! …Вы же их знаете!

— Ну-ну, — выдохнул Воргольский и уселся, оперевшись на колени. — Откуда ты знал, куда мы ушли?

— К-когда я проснулся, вы! И Юрий! Вы уходили с тем стариком… Я! Я бы никогда не рассказал сам! Никогда! …Зачем мне?! Кайнда… Но они пришли за вами! И… шуэрли, я знал, где! Мы же работали в одной шахте! Они заставили меня сказать! И!.. И это была не моя идея — взорвать шахту! Это придумали викинги! Я ничего им не говорил! Я… Мне очень жаль! Я не хотел, чтобы так получилось! Мне… мне совсем не хочется, чтобы вы… умерли. Или были убиты, кайнда!..

Юре стало за него стыдно, как в детстве. Он даже почувствовал: уши «горят».

— Ну, хорошо, — спокойно продолжил Гаврила.

— Но что я мог сделать?! Я же не должен был… умереть?! Я даже не знаю вас! Если бы вы… попытались общаться со мной…, а я хотел начать! Тогда, возможно…

Тут, по каменеющему взгляду Воргольского, Энтони понял, что сказал не то, и смолк. Воргольский, смотревший на его дрожащие руки, вдруг поднял глаза в глаза. Мальчик ещё пытался справиться с управлением, но напрасно. Он ничего не понял, но жутко испугался, потому что госбезопасник уже бегло разглядывал его, как бы узнавая. И что ещё страшнее, он начал медленно подниматься, а выражение его лица стало жёстче.

— Юра, — совершенно спокойно и беззлобно констатировал Гаврила Степанович. — Этот урод сбил нас на «Сколопендре»!

«Большой брат» — не уследил! Гаврила сорвался и бросился на него, и спас Энтони только Юра, почти поваливший куратора. Янин оттащил его в противоположный угол, тщетно пытаясь донести что-нибудь гуманистическое. Остыл товарищ куратор, когда по случайности зарядил подшефному в глаз. С глазом ничего не случилось, но Гаврила Степанович устыдился. На всякий случай, остался в углу и прорычал оттуда:

— Придурок! Где «Сколопендру» взял?!

— Это не моя «Сколопендра»! — на грани истерики закричал Энтони. — У меня не могло её быть! В чём я виноват?! Я только выполнял приказ!

— Гаврила Степанович, — взывал к здравомыслию Янин. — У него правда не могло быть «Сколопендры»! Это БКК! Боевая космическая капсула! Откуда? Она сто́ит, как слон! Давайте рассуждать логически!

Но Гаврила уже переключился на «допрос».

— Фамилия, имя, отчество! — прорычал он.

— Энтони Хьюстон, — обречённо, но бодро ответил парень.

— Звание!

— Тест-пайлот.

— Чего?

— Лётчик-испытатель. Наверное… — подсказал Юра как арбитр.

— Должность!

Энтони сник и замолчал. Губы у него дрожали.

— Ну! Должность! Род войск! — прикрикнул Воргольский.

— Я не военный… — еле слышно пролепетал Энтони.

От удивления Гаврила просветлел и успокоился. Совершенно неожиданно обнаружил, что этот Хьюстон — маленький, как Юра, и ему стало почти смешно.

— Ёлки-палки, Эни! А кто ж тогда такой?

Эни испуганно молчал. Куратор устало протёр лицо ладонями и страдальчески засмеялся.

— Ну? Эни?

— Я космический пират, — вполголоса произнёс парень.

Воргольский перестал смеяться, удивлённо повёл бровью и переспросил:

— Да ну? Ты?

— Йа-х, — дрогнул корсар с видом пробуждающегося достоинства.

— Что, прям настоящий?

— Шуэрли.

— Прям пират?

— Уэлл, йа-х! Вы мне не верите? — Хьюстон даже приподнялся.

— Да ну! Быть такого не может! Ты же… как, вот… Янин! Тебе сколько лет?

— Двадцать пять.

— Даже чуть младше! И что? Такой маленький, а уже космический пират?

Воргольский поднялся и подошёл ближе. Он уже забыл, как сильно разозлился, и только посмеивался над «пайлотом». Пайлот удивился не меньше.

— Йа-х! Да! Конечно, офисэр!

— А чего так?

— Кайнда… моя семья! Мама, сестра, всё такое… Джесси мечтает поступить в колледж! Кто-то должен это обеспечивать!

— Обалдеть.

— Что-то не так?

— Да нет, Энтони. Просто… ты космический пират! …В детстве я представлял их чуть по-другому. Кхм. Ну, это неважно. И ты самозанятый, что ли?

— О, но-ноу! Я в команде!

— И почему ты… стал?..

— Ам-м, у пиратов хороший соцпакет. Гибкий график, дружный коллектив… Приличная зарплата.

— Ну… верю.

— Ол̓рай! Ситуация со «Сколопендрой»… это был приказ моего капитана! Мы захватили боевую капсулу, и кэп захотел её испытать. Уэлл, я провалил задание… Но это моя вина. Мне не стоило уходить от корабля так далеко. Капитан говорил мне оставить ваш шаттл, когда он начал входить в атмосферу, но… йа-х, это моя ошибка! Я думал, что смогу удержать вас. Капитан нуждался в этом шаттле. Боюсь, что… я хотел только не разочаровать его. Я присоединился не так давно…

— Хм, и что за корабль у твоего капитана?

— «Пульсар». Вы, наверное, слышали о нём из медиа, или кайнда. Было крупное дело, когда капитан взял на абордаж транспланетарный буксир класса «М»… Это был большой улов! Я тоже участвовал. Я никогда не видел, ам-м… столько коинов на счёте! Кайнда, столько цифр! «Октэпус» был в ярости. А мы получили «Сколопендру». Уэлл, и те самые «цифры». Но кэп сказал, что капсула важнее. С другой стороны, кэп принял решение взять передышку, или что-то вроде этого. После захвата буксира он, наконец, нанял меня. До этого я был… чем-то вроде «стажёра».

— Откуда ты умеешь управлять капсулой? Где ты учился?

— О, в Сиднее, Австралия. Видите ли, офисэр, мой отец был космическим десантником, и погиб. У меня оставались некоторые льготы, чтобы получить высшее образование в университетах «Октэпуса». Но только военное. Я стал пайлотом. Я надеялся, что буду, кайнда… перевозить что-нибудь. Какие-то товары, ол̓рай! Но корпорейшн оказалась… не слишком заинтересована во мне. Я не знал, что делать, и работал… везде. Где попало. А потом меня нашёл капитан. Это случилось, когда я работал курьером, и всё такое. В любом случае, я умею водить многие виды транспорта. Думаю, это то, что было нужно капитану.

— Наверное, капитан прибьёт, что ты капсулу грохнул?

— О-о, но-но-ноу! — вскочил Хьюстон в порыве воодушевления. — Капитан — нет! Это!.. Ол̓рай! Йа-х! Это самый удивительный человек, которого я знаю! Он великолепен! Просто невероятный! О̓кей, даже если он убьёт меня… кайнда, я буду рад, что это сделал он! Но-но, вы не понимаете! Он — джентльмен…

— Знаем, — усмехнулся Гаврила. — Все они, джентльмены, — пираты…

— Йа-х, но не все пираты… кайнда! Вы понимаете, о чём я! Капитан — гений. Нет, я серьёзно! Он — великий человек, он знает буквально всё! Я просто в восторге от него!

— Заметно.

— Да! Потому что я знаю, что он не бросит меня! Он сделает всё, чтобы найти и спасти… любого из нас! Это не «Октэпус»! Может быть, всё это нелегально, но… благородно. Йа-х, я только видел людей, как он… в сериалах, ю̓ноу! Капитан потрясающий. Думаю, я готов на многое ради него…

— А чего ты так уверен?

— Уэлл… я не знаю, что ответить, но… он такой человек. Он джентльмен. …Кайнда, я никогда не буду таким, как он!

Воргольский задумался и выдал:

— Значит, тебе тоже надо в Омск.

— Почему? — не понял Энтони.

— Ну как? Если капитан в сам-деле тебя ищет, он делает это по твоему чипу. Чтобы разглядеть твой чип, нужна геолокация. Надо, чтоб интернет ловил. В Южной Калифорнии нам такое не светит. В Омске, конечно… кхм, но не будем об этом. Там дело обстоит всяко лучше! Пойми, тебе не надо в сам город. Достаточно даже на периферию, чтоб, значит, связь… Ну, и всё. Если ищут, найдут.

Парень задумался. Гаврила почесал в затылке и, взвесив за и против, строго спросил:

— Ну? Пойдёшь с нами?

Глава XVIII. Дорога в Эйнхергард

Ближе к вечеру трэллов выгнали на пустырь за «гаражами». Юра насчитал человек двадцать. В основном, тут были мужчины возраста Гаврилы Степановича, некоторые — моложе. Почти никого Янин в лицо не знал: людей согнали из разных бараков. Солнце уже сползло с зенита, но вечер на Саламандре ещё не близился. Рабы сидели, похожие на бурлаков Репина, уставившись в песок. Иногда кто-нибудь искоса поглядывал на викингов и валькирий, которые суетились вокруг. Особенно суетились, конечно, девушки. Космонавт с содроганием заметил неубиваемого Гуннара. Ярл явно побывал в медкамере, но успел залататься до боевой готовности. С ним снова горячо спорили Сэнди и Вэнди. Сэнди бунтовала:

— О мой Бог! Это шутка, йа-х? Мы не можем гнать их сейчас! Они не дойдут! Они сдохнут на такой жаре! Мы потеряем, по меньшей мере, десять из них!

— Как всегда, ты преувеличиваешь. Я думаю, одного или двух, но не десять. Нет.

— Ол̓рай! — вмешалась Вэнди. — Мы действительно потеряем, Гуннар!

— Уэлл, пусть выживут сильнейшие! — засмеялся викинг, разводя руками.

— Очень хорошо! Если только двое дойдут до Эйнхергарда, ты объяснишь, почему.

— Но-ноу! — посерьёзнел парень. — Что за проблема? Вы говорили, что устали меня прикрывать? Ол̓рай, я всё сделаю сам. Я не идиот и не хочу остаться без рабов. Дэм̓т, кто будет биться со мной на ринге, если все они сдохнут?! Оставьте ответственность на меня.

— Йа-х, это так, — поразмыслила Вэнди. — Гуннар тоже… заинтересованная сторона.

Подруга и викинг посмотрели на неё, и Сэнди согласилась:

— Ам-м, думаю, мы можем довериться тебе в этом. Только без фокусов. И ещё одно: не все рабы здесь пойдут на ринг. Некоторые из них поработают для фонда.

— Ол̓рай! — тотчас согласился Гуннар. — Это не проблема! Вы понимаете, почему я настаиваю. Им потребуется восемнадцать или двадцать часов, чтобы добраться туда. Если мы хотим быть на месте раньше остальных, нам надо отправляться сейчас.

— Ха-х, мы не можем поспорить с этим! — усмехнулась Сэнди, и дискуссия прекратилась.

А Вэнди, пока Кэнди раздавала еду трэллам, объявила:

— Ол̓рай! Слушайте вы все! Сегодня мы поведём вас в Эйнхергард. Ам-м, до него где-то шестьдесят три мили, не меньше…

— Это сто километров, — шёпотом перевёл Гаврила.

— Сколько?! — ахнул Янин, но куратор сделал знак замолчать и слушать валькирию.

— …Я понимаю, что не все дойдут. Такая жара, кайнда. И вот почему вы пойдете ночью. Я потрачу своё время, чтобы довести вас до первых знаков. Они находятся близко друг от друга, поэтому когда они начнутся, вы продолжите идти сами. Когда дойдёте до каньона, остановитесь и ждите меня или кого-то из хозяев. На этот путь у вас есть двадцать часов. На рассвете вы будете на месте. И вот, что я действительно хотела сказать. Не отставайте от группы. Ю̓ноу, если мы увидим, что кто-то безнадёжен или, кайнда, просто валяется на песке… ха, мы пристрелим его. Йа-х, Сэнди?

— Ол̓рай!

— Уэлл, мы вас уже предупредили. И ещё: только попробуйте убить себя, придурки! За каждого идиота, который посмеет так сделать, мы прикончим ещё одного — любого из вас. Поэтому вам следует остановить тех, кто захочет умереть.

— И если думаете, что сможете просто упасть в каньон, и всё закончится, то вы ошибаетесь, ублюдки, — добавила Сэнди. — Во-первых, каньон не такой глубокий. Во-вторых, за каждого, кто разобьётся, умрёт один ребёнок из «коровника». Те, кто выживает, смотрят на это и, кайнда… мы пускаем им кровь и бросаем в песках. Если по вашей вине умрёт младенец, ваша душа попадёт в ад. Это большой грех. Подумайте над этим.

Энтони вполголоса спросил у Воргольского:

— Почему бы им не отвезти нас? Какой смысл идти пешком?

— О-о-ох! — Кэнди подслушала и закатила глаза. — Ты придурок? Мы будем на баггах! Никто не хочет везти фургон и сжигать газолин просто так! И вы нужны в Эйнхергарде только утром. Не сейчас. И… девочки и я будем мотаться туда-сюда. Понял?

— А зачем? — поинтересовался Гаврила. Он успел зарекомендовать себя у «девочек» и теперь мог спросить что-нибудь. — И почему на баггах?

— О̓рли? О мой Бог, какие вы все тупицы! Мы хотим повеселиться, ю̓ноу! Следующие полгода мы будем жить в Эйнхергарде! Никто не хочет возиться с рабами, грязные вы ублюдки!

— Йа-х, только посмейте испортить нам веселье, — пригрозила Сэнди.

Через час прогулки по пустыне мир перед Юрой поплыл. Гаврила Степанович «поймал» его, и Янин очнулся.

— Они там совсем спятили, — пролепетал он зелёными губами.

— Ничего, скоро день закончится, — подбодрил куратор. — Сейчас тут, вроде как, лето. Ночь наступает быстро.

— И когда наступит ночь? — спросил Энтони.

— Часа через три. Может, четыре.

— Что? Вы… забавно разговариваете.

— Почему?

— Йа-х, переводчик не воспринимает вашу речь. Кайнда… набор слов. Вы меняете их местами в предложении?

— Да.

— Странно. Как вы понимаете друг друга?

— Да у нас так все говорят.

— Зачем вы сказали «да»?

Гаврила тихо зарычал.

— «Да» в значении «и».

— Но здесь не нужно было «и»…

— Энтони, просто смирись, — посоветовал Янин, предотвращая негативный культурный обмен.

Шли колонной, почти как в детсаду; каждый нёс свою воду. Свободных рядом не было: багги валькирий маячил где-то на горизонте, но никто ни с кем не разговаривал. Бежать — некуда. Всюду, сколько мог охватить глаз, простиралась пустыня. Металлический «песок» почти не проваливался под ногами и ослепительно сверкал. Холмистые просторы Южной Калифорнии сияли, как заветный мифический город. Сияние ослепляло и потрясало, но трэллам не доставляло никакой радости. Кое-где попадались одинокие фульгуриты — и маленькие, и огромные, похожие на мёртвые деревья, — но тени не давали ни те, ни другие. Солнце садилось предательски медленно, будто вовсе не собиралось.

Ещё через три часа упал кто-то из трэллов. Остальные переступили, обошли его, и продолжили идти.

— Эй, вставай! — приостановился над незнакомцем Гаврила.

— Иди к чёрту…

Воргольский повёл бровью и ушёл. Юра и Энтони шли пошатываясь, похожие, одинаково зелёные, обгоревшие.

— Что-то вы загрустили! — догнал их Гаврила. — Главное, не бросайте темп! Просто идите без остановки. Вот я остановился, и мне уже тяжелее вернуться… и наверстать…

Чипы на виске и запястье раскалились до предела и обжигали, но продолжали работать. Неожиданно за колонной грохнул выстрел. Все обернулись, некоторые упали и закрыли руками головы. Один из викингов — возможно, Гуннар — убрал «ган», направленный к земле, и вернулся в корыто к остальным. Их машина тронулась.

— Пошли, — скомандовал Воргольский, и все двинулись дальше. Упавшие поднялись. Себе или своим Гаврила прокомментировал: — Пристрелили того…

— Чёрт, какие же они… подонки! — скривился Энтони.

— Тише.

Свободные поравнялись с колонной. Покривлялись, поулюлюкали, погрозили оружием — и уехали дальше.

— Они, Энтони… как бы сказать? — задумался госбезопасник. — Хулиганы. Ну, невоспитанные, злые дети, которым дали, эти… «ганы»! Не, тут иначе не выразишься. Их или трёхэтажной характеристикой покрыть, или — вот так! Макаренко на них нет. Да, Юра?

И тут куратор заметил, что Юра сидит на песке.

— Янин! — Гаврила остановился рядом. — Ты что? Сдурел? Встал, и пошли.

— Я не могу, — еле слышно произнёс Юра.

— Обалдеть! Все могут — один ты! Тебе отдельное приглашение выдать? Я даже слушать не хочу. Встал и пошёл. Юр, ты уже достаточно напозорился. Бери себя в руки.

— Ну, если достаточно, значит, уже не страшно… — попытался усмехнуться Янин, но у него не получилось.

— Я те покажу «не страшно»! Не страшно тебе?! Сейчас будет! Давай соберись!

— Я боюсь, он действительно не может, офисэр, — сказал Энтони. — Его чип скоро откажет. Думаю, это тепловой удар.

— Хьюстон, не нервируй меня! — снова зарычал Воргольский. — Давай, Юра, вставай! Если ты тут свалишься, я тебя не потащу! Гуннару будешь рассказывать, как ты не можешь!

Скоро они догнали группу. Гаврила потащил. Янин без сознания висел у него на плече. Госбезопасника чрезвычайно раздражало, с каким неподдельным ужасом смотрит на него Энтони.

— Слышь, корсар! Дуй отсюдова! — но прибавил более дружелюбно: — Давай-давай! Не отставай! Щас Юре полегчает!..

Юре так быстро не полегчало. Идущие впереди трэллы не раз оглядывались, но никто не предложил помочь, ничего не сказал. Воргольский оторвался всего на несколько шагов. Янин дышал, но в сознание не приходил. Куратора это порядком злило. Он уже собирался вынести подшефному экспрессивно окрашенную характеристику, которую приберёг для викингов, но передумал и риторически заключил:

— Эх, ну что ты будешь делать!

Тем временем стемнело. В пыльном, безоблачном небе Саламандры зажглись первые, далёкие звёзды. На этом своде не было луны, и Энтони не представлял, как они будут двигаться дальше. А Гаврила был не в состоянии что-либо чувствовать. Он шёл, нёс Янина и ни о чём не думал. Неожиданно, со всех сторон налетело холодное дуновение ночи. Идти стало легче, но пробирало до костей. Гаврила поймал себя на том, что засыпает, рассердился и переложил космонавта на другое плечо. В кромешной тьме мигали лишь пара-тройка фонариков, которые включили трэллы. Воргольский стал порядочно отставать, но Энтони снова послал вперёд.

Когда расстояние до группы составило несколько метров, куратор преисполнился раздражённым равнодушием: махнул рукой и продолжил идти, время от времени пытаясь привести Янина в чувство. Вдруг впереди мигнули фары и послышался голос. Госбезопасник зарычал, но не остановился.

На багги оказалась валькирия, Вэнди.

— Хэ-э-эй, чёрт возьми! — нараспев протянула она и притормозила. — Я думала, ты так странно идёшь!

Воргольский проигнорировал. А когда поравнялся с машинкой, Вэнди, с интересом наблюдавшая, спросила:

— Ам-м, почему ты не бросишь его?

Воргольский прошёл мимо, и багги тихонько тронулся, держась рядом.

— Во смешная! Потому что ты его застрелишь.

— Хм, — валькирия задумалась. — А разве вы не хотите, кайнда… сдохнуть?

— Нет. С чего ты взяла?

— Уэлл… вы ужасно живёте. Жизнь трэлла — это сплошной ад. Я думала, вы все хотите сдохнуть. Если что, я не буду издеваться над ним, как это делает Гуннар. Он прошил живот тому рабу. Я еду посмотреть, жив он или нет. Что до меня, я всегда стреляю в голову.

— Спасибо… за информацию.

Вэнди понаблюдала ещё немного и уточнила:

— Хм-м… и ты-ы?.. не бросишь его?

— Нет.

— Да ладно! Кайнда! Просто зачем? Ему плохо здесь. Он страдает. Будь человеком — дай мне убить его!

— Уйди, Вэнди.

— Ол̓рай! — валькирия цокнула языком.

Когда сиюминутное женское раздражение оставило её, Вэнди спокойно и очень серьёзно сказала:

— Хватит. Не будем в это играть. С нас всех достаточно. Просто оставь его.

Валькирия остановилась. Гаврила тоже замер, повернулся к ней, не отпуская Янина.

— Ты же понимаешь, в чём дело, — примиряюще произнесла валькирия. — Кайнда… как сказал!.. какой-то писатель… ам-м… Боливар не вывезет двоих.

Даже сквозь кромешную безлунную тьму Вэнди заметила удивление Воргольского.

— Ты читала О. Генри? — спросил он, наконец.

— Уэлл, я не знаю, как его зовут. И… я не очень хорошо читаю, — весело рассмеялась валькирия. — Но да! Я много слушала. Уэлл, аудиокниги и всё такое. Больше, чем вы все думаете.

— И как тебе? — Гаврила спросил с таким живым участием, что Вэнди смутилась и растерялась.

— Ам-м, это было здорово. Чертовски умный парень! — оценила она, на миг смолкла, но не удержалась и выпалила с рвением ребёнка: — Я также слушала какого-то Диккенса! Йа-х!

— Молодец, — тут она почувствовала, как улыбнулся Гаврила, и спросила не очень смело:

— Ты… уэлл, скажи: ты не считаешь меня дурой, йа-х?

— Нет, почему? — удивился куратор, и ободрённая его удивлением Вэнди спросила:

— Ты думаешь, я умная?

— Ну да, вполне, — Гавриле стало смешно.

— Вот дьявол, ты… ты — йа-х! Ол̓рай, бросай его и поехали в чёртов Эйнхергард!

— Ишь, заспешила! Без Юры я никуда не пойду.

— О мой Бог! Слушай, теперь я серьёзно. Иногда приходится выбирать. Ю̓ноу, Боливар…

— …не резиновый? — рассмеялся Гаврила.

— Ха-ха, кэтч̓йа!

— Нет, Вэнди. Если не вывезет твой Боливар, значит, впрягусь я. И вывозить буду я.

— Ол̓рай, что если ты сдохнешь вместе с ним?

— Ну, значит, на роду так написано!

Вэнди пару минут вглядывалась в темноту, пронзаемую острыми лучами фар. Её лицо, по-прежнему непонимающее, скрасилось полуулыбкой.

— Это потому, что ты из Омска? — но только Воргольский открыл рот, перебила: — Но-ноу! Не говори! Ол̓рай! Я, я знаю! Хорошо! Я напишу девочкам, чтобы… кайнда, чтобы ты просто дошёл. Сиэ йа-х!

Вэнди резко развернула свою тарантайку и исчезла в ночи. А Гаврила продолжил идти. Он очень долго шёл, и ему было тяжело. В конце концов, Юра очнулся, но двигался с большим трудом. Впереди показалось что-то, что Воргольский поначалу спутал с камнями. Трэллы спали на земле: в нескольких шагах открывался каньон. Юра чувствовал себя ужасно; выпил воды и, ослабленно дыша, лёг на спину. Гаврила Степанович не чувствовал себя никак; упал рядом и отключился.

Мучительно открывая глаза, приподнялся на яркий свет. Прямо впереди стояла машина, фары пылали. Сладко и едко воняло газолином. Куратор стиснул зубы, на них отвратительно хрустнул песок. Какие-то минуты он пытался вслушаться в рёв мотора, чтобы понять, кто приехал. Приехали валькирии — они умудрялись болтать и смеяться даже сейчас. Гаврила с облегчением кивнул и вырубился снова.

Гавриле приснился жук, клу-клу. Личинка была толстенькой, жирной, склизкой, белёсой, похожей на гнилое сало. Куратор полз куда-то по тоннелю, вырытому в земле. Трутень протискивался вдогонку, выставляя иногда свои тучные бока, покрытые крупными тёмно-коричневыми глазами. Он бы напоминал зародыш майского жука, если бы не гигантская продолговатая пасть, вытянутая от головы до середины тулова. Человек, зажатый сухой, пыльной землёй, никуда не мог деться от хищной личинки. Чтобы ещё раз взглянуть на жертву, клу-клу неестественно выгнулся, выставив и раскрыв глаз, и на несколько мгновений застрял. Воргольский, в самом начале растерявшийся, теперь окончательно убедился, что спит. «Э не, брат! — подумал он. — Ты так высунуться ни в каком виде не можешь! И откуда я тебя вижу, если темно?» Успокоившись таким выводом, Гаврила полез дальше. Проход становился всё более отвесным, крутым, поднимался в гору. Взбираться стало труднее, как будто лезешь из горной расщелины или колодца. Пухлое, раздутое насекомое пыталось пропереться дальше, помогало себе бесчисленными тонкими лапками и всё равно застревало в камнях. Неожиданно клу-клу застыл и опустил «голову», свернулся, как мокрица. «Неужели сдох? — замер Гаврила. — Задохся!» Трутень мелко подрагивал и сопел, и вдруг — развернулся, вскинулся вверх, схватив за ноги свою жертву. Воргольский вскрикнул, вцепился в выступы песчаника. Но было поздно: рот клу-клу сомкнулся, как застёжка, крючковатые зубы крепко сплелись друг с другом. Жук захватил его почти по пояс и принялся перемалывать. На полупрозрачных беленьких зубьях засочилась кровь. Воргольский почувствовал чудовищную, настоящую боль, отчаянно дёрнулся к выходу и даже преуспел. Личинка вцепилась второй раз в колени: решила не упускать добычу. Она бешено, хаотично затрепыхалась во все стороны, пытаясь пролезть поближе и откусить побольше. Сопротивление человека только усиливало её свирепый голод. Куратор чудом высвободился и пополз на руках, видя, что истекает кровью. Но клу-клу уже почувствовал вкус ярости: не отставал и собирался впиться снова. Гаврила хотел закричать, но не мог. С мучительным усилием пытался приподнять, убрать израненные ноги. Он полз, и полз, и начал проваливаться куда-то, и чёрные руки-щупальца потянулись со всех сторон — и он проснулся.

Вернее, Янин разбудил. В первые мгновения Воргольский не мог понять, где находится и что происходит. Всё страшно болело. Ноги — особенно, онемевшие и тяжёлые. Полегчало, когда Юра заставил выпить воды.

— Всё, Гаврила Степаныч! — шептал, подкладывая куратору под голову свою куртку. — Всё хорошо! Здесь ничего нет! Вы что-то говорили во сне.

— Нет!.. нет, Юра… я — ничего. Ничего не говорил. Нет. Всё нормально.

— Что вы врёте? Вам было плохо, без шуток.

— Ничего. Я просто, это… немножко устал. Ты сам как?

— Хорошо, спасибо, — строго ответил Янин. — Вот вода — пейте!

— Юр, это, что ли, твоя?

— Тихо! Молчите!

Янин вернул куратора в реальность и тщетно пытался узнать, что случилось. Но Гаврила Степанович рассказать про клу-клу постеснялся. А про автобиографическое событие, связанное с жуком, — и подавно. Он ещё не получал никаких инструкций. Судя по беседе с Гостьей и Спиваковой, в миру про «жучиный инцидент» спецслужбы пока не распространялись.

Не добившись ответа и получив по спине от сонной Кэнди, Юра уснул. Переутомление Воргольского оказалось сильнее отвращения к жукам-полуночникам: он бы с удовольствием снова лёг спать. Но момент был упущен — пробуждение наступило бесповоротно и окончательно. Он сидел на песке, уставившись в чёрный, невидимый во тьме провал каньона.

Над головами спящих трэллов зажегся фонарик. Стройная фигурка Вэнди сверкнула в его свете полуобнажённым торсом.

— Хэй! Почему ты не спишь?! Мы остановились здесь ради всех вас! Завтра вы должны пройти… примерно такое же расстояние.

Гаврила подумал, что это похоже на тихий час в детском саду, и лёг на спину и закрыл глаза. Вэнди не ожидала такого беспрекословного послушания. Потихоньку перебралась поближе, села на корточки и потрепала за ухо:

— Хэй!

— Ох ты Господи! — на грани с испугом смутился госбезопасник.

И отполз на расстояние, приемлемое для человека вежливого. А Вэнди спросила:

— Как тебя… зовут? Я не помню.

— Гаврила.

— Ол̓рай! Га…. Ха-ха! У тебя забавное имя, ю̓ноу! О̓кей, Гаврила! Ты разбираешься, кайнда… в духовных вещах, не так?

— Ну… возможно. Смотря, что надо.

— Слушай! Я тоже не могла уснуть и всё такое… и… уэлл, я увидела песочного человека. Боюсь, он пришёл за мной. Можешь сказать мне, что делать?

— Погоди, не понял. Что за песочный человек?

— Ха, ты свалился с неба? Йа-х, песочный человек! Тот, что приносит хорошие сны хорошим детям, а плохих забирает с собой и… они видят кошмары.

— У нас нет такого, — подумав, сказал куратор.

— Уэлл, ты можешь просто посмотреть на него?

Гаврила понял, что валькирия не отстанет, и вместо ответа пошёл за ней. По дороге Вэнди добавила:

— Песочный человек — это страшно. Особенно если ты… плохо ведёшь себя. Я веду себя… не очень хорошо. Уэлл, я знаю это. Но я не хочу уходить с ним. Может быть, ты знаешь способ? Ол̓рай, я действительно вела себя ужасно, и он… он теперь пугает меня.

Гаврила улыбался в темноте, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Он уже давно не ходил проверять детскую на наличие чудовищ. И с трудом верил, что его просит об этом вполне совершеннолетняя валькирия с собственным «ганом». Тем временем дошли до обрыва.

— Ну и где? Где твой «песочный человек»? — огляделся по сторонам Воргольский.

Вэнди не заметила лёгкой иронии, ответила честно и прямо:

— Йан̓дэ! Вон там! — и посветила на противоположный борт каньона.

Там стоял «просящий». Вытянутая, чёрная сущность, играющая склизкими тёмно-фиолетовыми прожилками. Конусообразное основание, казалось, чуть парит над землёй, тяжёлое и невесомое. Из антропоморфного торса с осиной талией торчали четыре тощие, длинные конечности, опущенные вниз. Голова, по форме напоминавшая человеческую, скрывалась ровной и безликой, как спинка скарабея, маской. Из-под неё на жилистые плечи ложилось покрывало. Своей статичностью трёхметровое существо напоминало мумию, и было трудно сказать, живо оно или нет.

Гаврила оцепенел. На мгновение подумал даже, что продолжает спать, но тотчас разочаровался в этой надежде. К нему подкралась мысль, что сейчас произойдёт катастрофа: из ниоткуда появятся жуки или эти — «присноводные», «приснораса», и убьют всех. Только совладал с собой, как Вэнди сказала:

— Ам-м, что делать? Он стоит здесь уже около двадцати минут!

— Двадцать минут! — вполголоса повторил Воргольский.

— Смотри, он машет нам!

Существо подняло одну из конечностей и стало медленно раскачивать ею. Девушка не собиралась ничего делать, но Гаврила машинально схватил её за руки и скомандовал как можно тише:

— Не смей! Ничего не делай! Не отвечай ему! Не говори! Только шёпотом! Это не песочный человек!

— А кто? — взволнованно прошептала Вэнди.

— Никто! — нашёлся Гаврила. — Просто глюк. Мираж. Такое бывает в пустыне, если перегреться.

— Но сейчас темно!

— Но днём-то ты перегрелась!

— Чёрт, точно.

— Не надо. Не говори, — стиснул зубы Воргольский, и на его лице дёрнулись желваки.

— Что не говорить?

— Ну, не поминай… никого. Пойдём.

Куратор притащил Вэнди к машине.

— У тебя есть какое-нибудь одеяло?

— Ам-м… у меня есть брезент, или кайнда…

— Накройся брезентом и засыпай. Тебе просто надо отдохнуть. Такое бывает, когда мозг устаёт. Начинают всякие… жмурики мерещиться.

Гаврила пожалел, что произнёс последние слова. Они ему совсем не понравились. Но девушка послушалась.

— Хэй! А ты? — шепнула, выглядывая из-под брезента. — Посмотри, оно ещё там?

Воргольский метнул взгляд к каньону: «просящего» не было. Снова, после длительного разрыва, Гаврила ощутил неподдельный, почти детский страх перед «ночным чудовищем». Ему показалось, что эта тварь обязательно окажется где-то рядом. В лучшем случае, спускается по дну провала, что даёт фору в пару минут. Куратор судорожно придумывал, как использовать фору, но перепуганная Вэнди опередила его. Валькирия силой затащила «омского» к себе, в багажник, и укрыла с головой. Она сидела, как маленькая, обхватив колени, съёжившись в комок.

— Дьявол, я давно не боялась так сильно! — прошептала с азартом. — Похоже на то, когда я была ребёнком, и мама прятала меня, если викинги приходили в «коровник».

Воргольский посмотрел ей в глаза, «кивнул» взглядом и сделал знак молчать. Девушка зажала себе рот. Снаружи не доносилось ни звука. Спустя несколько минут Вэнди перебазировалась на четвереньки и, почти касаясь уха губами, спросила Гаврилу:

— Как долго нам здесь сидеть?

Куратору стало совестно, что человек зазря подвергается опасности. И, посмотрев, что делается снаружи, он ответил:

— Ложись и спи. Только не высовывайся, — и выскользнул из укрытия.

— Хэй! — тихонько окликнула валькирия.

— Чего тебе?

— Не уходи!

— Почему?

— Уэлл… — Вэнди ухмыльнулась и натянула бретели своего топа. — Ты можешь остаться.

— Точно! — смекнул Воргольский и вернулся. — У тебя ещё брезент есть?

— Да-а, — разочарованно протянула Вэнди.

— Давай сюды! И — спать!

Гаврила Степанович взял из машины свой кусок материи, укрылся и уснул, расположившись, на всякий случай, подальше от Янина. Сквозь сон он чувствовал, как пара-тройка щупалец ползает по телу, безуспешно пытаясь уцепиться. Госбезопасник, слишком уставший для переживаний хтонического и неописуемого, быстро убедил себя, что это снится, и ощущения прекратились.

Вэнди незаметно показала «парню из Омска» язык и, недовольная, тоже уснула.

Глава XIX. В Эйнхергарде

Через несколько часов путь продолжился, как ни в чём не бывало. Ночь по-прежнему нависала со всех сторон, до рассвета было далеко. Воргольский не восстановился, зато Янин шёл сам: смущённый и благодарный, при первой возможности горячо говорил Гавриле Степановичу «спасибо».

Вопреки ожиданиям «омских», переправляться через каньон не стали. Валькирии повели всех вдоль, ориентируясь по его впадинам и изгибам, как по дорожным знакам.

В Эйнхергард добрались без происшествий; на заре дошли. Как и предполагал госбезопасник, этот «город» играл роль цитадели. Правильнее сказать, чего-то вроде цитадели. Протогосударственный посёлок городского типа был и форпостом, и резиденцией, и Колизеем, и своеобразной «биржей труда». Преимущественно, рабского. Организация всех процессов на местах не могла не удивлять: высокоорганизованный, централизованный правопорядок причудливо сочетался с деморализованным обществом свободных. Неформальные отношения викингов и валькирий сводились к неприличному минимуму, зато формальные — поражали высотой юридической мысли. В отличие от «гаражного кооператива» Эйнхергард был лучше отстроен и технически оснащён. Над бункерами высились временные постройки: в основном, пяти-шестиэтажные, но встречались и небоскрёбы под десять этажей. «Калифорнийцы» вообще тяготели ко всему возвышенному. Для свободных организовывались какие-то мероприятия. Преимущественно, развлекательного характера. Перед их глазами крутились бесчисленные и беспощадные «серии» сериалов и микро-видео. В одном из салунов в креслах-мешках валялись валькирии, их лица были скрыты под вуалями голографических экранчиков, исходивших из чипа. В соседнем за барной стойкой сидели молодые викинги. Валькирии смотрели «серии» про маньяков, или про любовь, или про еду, которую они никогда не станут готовить, про одежду, которую никогда не потрудятся надеть. Викинги — и более мужиковатые девушки — смотрели «серии» про различные виды апокалипсиса. Это было увлекательное зрелище: в одной версии — зомби-вирус, в другом — ядерная война, в третьем — и то, и другое. И, конечно, дамы, чудом избежавшие заражения и избегающие его на протяжении всей «кинокартины». Дамы были разные: в синем комбинезоне, в жёлтом платье, в белой майке, в мини-шортах, в школьном костюме, — объединяло их другое. Размахивая грудью и наигранно серьёзным выражением личика, они боролись со злом. Зло, как и дамы, было разное. В том числе «омского» пошиба. В основном, то были некие силы, мешавшие свободе викингов и валькирий. Иногда, в особенно интеллектуальном кино, злодеем оказывался тот, кого поначалу считали добрым. Это называлось «психологический триллер». Гаврила, изучавший массовую культуру противника, был удивлён, что в ЮК сохранились супергерои. Тут они были эндемиками, не хуже утконоса, но преемственность образов прослеживалась чётко. Да, в Южной Калифорнии помнили и чтили своих супергероев — выдуманных персонажей, которые с помощью сверхсил и микроусилий вершили правосудие в вымышленных и условно реальных уголках мироздания. Например, викинги в салуне смотрели, как какой-то сверхспособный персонаж жестоко убивает кого-то, а после, обрызганный бутафорной кровью, симулирует фарфоровую чисто «калифорнийскую» улыбку. «Наверно, психологический триллер», — угадал Гаврила.

Свободные тем временем оформляли пригнанных рабов: указывали номер, кличку («никнейм»), рост, состояние здоровья и другую важную информацию. Янин кивнул куратору на остеклённую комнату рядом с салунами:

— Как думаете, это «коровник»? — в комнате на матах-матрасиках спали дети. Один мальчик бодрствовал и с интересом рассматривал улицу в окно.

— Нет. Думаю, дети валькирий. Детсад. А «коровник» — вон!

И кивнул на оцеплённое здание в паре кварталов. На нём даже были буквы — большие, золотистые, сиявшие на солнце как гордость всей «Калифорнии». Только написано там было не «коровник», а «Репродуктивный фонд».

— Общественный гарем. Наподобие бани, — с отвращением усмехнулся Гаврила и тут же, задумавшись, добавил: — Интересно, откуда они знают про коров? Я тут вообще никаких животных не видел. Может, гены?.. ковбойские.

Стало ясно, что без «ковбойской генетики» не обошлось, когда их загнали в «стойло». Обычный загон для скота. Но скотом в рамках постинформационного феодализма не обзавелись, поэтому вместо него были рабы. Они, наконец, расселись на земле и стали чего-то ждать. Куратор даже мог предположить, чего именно: часа, когда их разберут на ринг или в красивое римскообразное здание с золотыми буквами «Фонд свободной рабочей силы». Госбезопасник Гаврила Степанович всё-таки склонялся к переводу «Фонд бесплатной рабочей силы».

Викинги ретировались сразу, а ответственные валькирии долго спорили, кто останется охранять трэллов. Осталась Вэнди. Кислая и злая, она накинула на обгоревшие плечи рубашку в сине-белую полоску, уселась в машину и открыла какой-то яркий бумажный носитель. Шло время. Девушка перелистывала страницы и периодически кусала ногти. Вдруг сзади подобрался Гуннар, который шлялся по территории и бездельничал. Викинг неожиданно схватил валькирию, кинул на плечо и со словами «Хэй, детка!» собрался унести в неизвестном направлении. «Детка» взвизгнула, стала выбиваться, но ярл физически был сильнее её. Тогда Вэнди достала «ган» и ударила его рукояткой, попав по гортани. Гуннар задохнулся и выронил её. Заходясь в кашле, викинг убрался. А Вэнди, ничуть не переживая, крикнула ему вдогонку:

— Йа-х! Вот так, придурок!

— Дэм̓т! Ты стерва, Вэнди! Ты могла убить меня, тупая ты сволочь!

— Иди к чёрту! Это была самооборона!

— Хэй?! Я только… оценил тебя! Ты мне нравишься! Свинья!

— Если ты не слышишь меня, послушай мой «ган-н», ублюдок!

На этом Ромео и Джульетта разошлись. Когда викинг исчез, Вэнди закатила глаза, зарычала и упала в кресло рядом с водительским. Она уже вернулась к своим «весёлым картинкам», но заметила, что Гаврила смеётся.

— Хэ-э-эй! Ты свихнулся, придурок? Что смешного? — и тут же улыбнулась сама.

— Романтично? — подмигнул Гаврила.

— Оу! Иди к чёрту! — игриво и благосклонно отмахнулась валькирия.

— Что? Нет на Ямайке балалаек?

Вэнди вытаращилась на него и весело расхохоталась.

— Кайнда, что?! Как ты сказал? Бала?..

— Балалайка, — засмеялся, поднимаясь, Воргольский. Он не ожидал такого эффекта.

— Дьявол! Звучит… весело! А-а-ах, я поняла! — вдруг осенило Вэнди. — Ты! Ты говоришь! Кайнда… по-омски?!

— Ну да, — не растерялся Гаврила и встал в полный рост.

— Ва-а-ау! Чёрт, я!.. я даже не думала, что есть какой-то язык, кроме моего! Скажи ещё что-нибудь по-омски!

— Ну… Луноход. Квас. Хм, что вы там ещё любите?.. Ушанка, икра. Клюква. Спа-си-бо.

— Вау! — взвизгнула Вэнди. — О мой Бог, это… ха-ха! Скажи, кайнда… Но-ноу! Иди сюда!

Гаврила перемахнул через ограду и подошёл к машине.

— Садись, чёртов ты ублюдок! — похвалила валькирия и перелезла на соседнее место.

Воргольский сел в машину, и валькирия, поджимая от удовольствия губы, ловила глазами каждое его движение.

— Скажи ещё что-нибудь!

— Что?

— Уэлл, я не знаю! Что-то забавное!

— Ну… — госбезопасник облокотился на оконную рамку и произнёс: — Хулиганы!

— Ха-ха! Кэтч̓йа! Классика! Что это значит?

— Ну… это вы, — улыбнулся Гаврила.

— Вау! Стоп, как ты говоришь? «Н-ну»? Почему?

— Наш язык сильно отличается от вашего.

— Как это возможно? Кайнда… как тогда я понимаю тебя?

— Твой чип переводит мою речь. А мой — твою. А тембр голоса остаётся, просто одни слова как бы преобразуются в другие, иностранные. Смысл при этом, в целом, сохраняется. Ты можешь приглушить переводчик в настройках, и услышишь мою речь.

— Вау… Дьявол, Гаврила, какой ты умный! — Вэнди открыла голографический экранчик. — Где настройки?

— Видишь такую шестерёнку? Жмай на неё.

— Йа-х…

Вэнди выключила переводчик и, не закрывая приложение, завороженно попросила:

— Скажи что-нибудь!

— Ну… привет, Вэнди. Что, хорошо тебе быть валькирией?

Вэнди восхищённо рассмеялась:

— Что-о-о?! Я ничего не понимаю! О мой Бог! — включила переводчик и закрыла «окно». — Это было… круто! Я не поняла ни одного слова.

— Хочешь знать, что я сказал?

— О, но-ноу! Мне наплевать! Но… круто!

— Да, в чипе загружены десять самых распространённых языков. Если надо, можно подключить другие самостоятельно. Но ты их не услышишь, потому что в Южной Калифорнии все говорят на одном.

— Ол̓ра-ай…

— Слушай, Вэнди!

— Ам-м?

— Ты что, читаешь с бумаги?

— Йа-х! Посмотри! — и валькирия протянула госбезопаснику комикс. — Я по ним родной язык учу!

— Молодец, Вэнди! Это ты… про мальчиков читаешь?

— Что? Йа-х, да, про мальчиков! Кайнда, хорошие парни против плохого!

— И что? Интересно? — скептически поинтересовался Гаврила, листая журнальчик.

— Йа-х! Это очень интересно! Великолепно!

— И что интересного в этих картинках? Пока я вижу, что тут только, это… сплошное насилие. Все всех режут. Кишки в экран… и другие, кхм, составляющие. Это интересно?

— Уэлл, но это не всё, что там есть!

— А что ещё?

— Ам-м, там очень глубоко проработанные персонажи, — Гаврила на это скептически усмехнулся.

— Ну? И в чём смысл всего этого мордобоя?

— Ол̓рай, просто попытайся понять!

— Я попытаюсь.

— Слушай меня: вот главный герой. Он супергерой. Уэлл, они все здесь супергерои, ю̓ноу. И в первом комиксе кажется, что он добрый! Ам-м, он борется за добро, за свой дом, за свою «Калифорнию», за свободу и всё такое…

— Угу!

— Йа-х! — увидев, что Гаврила слушает и настроен серьёзно, валькирия оживилась, поёрзала на сиденье от удовольствия и продолжила: — Это оно! Но потом оказывается, что он, кайнда… ма-ни-пу-лятор и… там было ещё одно умное слово…

— Престидижитатор? — не удержался Гаврила.

— Но-ноу! — валькирия принялась листать комикс. — О, кэтч̓йа! Нарцисс! И… в общем, он подонок. Представляешь, да?! Все люди думают, что он герой, а о-о-он?.. Злодей! Он делает зло! Видишь, он там всех убивает?

— И ему продолжают верить?

— Уэлл, да!

— Почему? Это не очень логично.

— Он скрывает то… что делает.

— Ну, на самом деле так не бывает. Всё равно где-нибудь спалится.

— Уэлл, были люди, которые пытались его остановить и всем рассказать правду. Он очень жестоко их убил.

— У-у, — протянул Гаврила. — Я тебе скажу, как… секьюрити! Это полная ерунда! Если ты так делаешь, твоей репутации кранты! А он так всю сказку выделывается, как я погляжу! Блажной, что ли?

— Если ты о том, что он псих, то… да! В середине это становится понятно! И знаешь почему? Но-ноу, ты не поверишь! У него о-о-очень тяжёлое детство! Его буквально не считали нормальным ребёнком!

— Как я сразу не понял… Что ж они, дураки такие были?

— Уэлл… йа-х! Это не нарисовано в комиксе.

— Но общество ему, Вэнди, ни за что бы в реальной жизни не поверило. Особенно, если вдолгую. Я тебе как спец говорю!

— Ам-м, ему верят.

— Ну и чем это обосновано?

— Кайнда, просто посмотри на него. Он такой… классный. И хорошо нарисован. И видишь, по его лицу сразу понятно, что на самом деле он коварен. Это удивительно!

— Согласен, Вэнди. Непостижимо. То есть, человек вывозит на харизме?

— Кайнда!

— А тебе не противно это открывать? Это ж, в сущности, детально прорисованные мясо и пошлятина!

— Уэлл, иногда бывает. Но мне нравится! Кайнда, ты видишь, что в твоей жизни всё не так плохо. В комиксе — хуже. По сравнению с этим злодеем Гуннар… просто прекрасный принц, и всё такое. Во всяком случае, передо мной никто не режет людей каждый день. Ам, если режет, то не заставляет смотреть. Я — свободный гражданин Южной Калифорнии. Я могу отвернуться в любую секунду и не смотреть, что происходит там, у рабов.

— Так, ну вот у нас становление героя. Мордобой, одним словом, — и разом перемахнул полкомикса.

— Да-а-а, здесь очень глубокая психология, Гаврила! Тут такой смысл!

— До одури, Вэнди! Я сам удивлён! Через сто лет франшизы догадались, что злодей может притворяться!.. престидижитатором. Долго думали! Мудро, вне всякого!

— Йа-х! Это так! Там есть, ам… социальная критика!

— О-бал-деть! А чё потом? Будет на него управа по итогу?

— Шуэрли! Всё потому что… есть настоящий супергерой, который…

— Дай угадаю! Вернётся, чтобы отомстить ему и спасти весь мир?

— Кэтч̓йа! Да! Как ты узнал?

— Погоди, дай угадаю ещё раз! И вернётся он из изгнания?

— Йа-х!

— В таком бомжеватом прикиде, но зато с чистой совестью?

— Ты чёртов гений! Мне кажется, что ты сам их пишешь!

— Слушай! А там не будет того, который мышь?..

— Нет, этот в другом выпуске.

— Понятно. Без него в этот раз зло побеждаем?

— Йа-х! — грустно скривила губки Вэнди. — Но-о… кстати, ты ошибся! Я говорила, что здесь по-настоящему глубокий смысл! Видишь ли, этот добрый герой тоже та ещё сволочь, но не настолько. Кайнда, он тоже убивал и всё такое, но… он не злой. И… там всё сложно. Ам, он собирает команду из разных людей с другими суперспособностями и вместе они… побеждают! Но вообще, в схватке с боссом победил именно он. Они — нет. Но они помогали! Без них, возможно, не получилось бы.

— Гениально… — выдохнул Воргольский, листая скрипящие страницы. — А как же они победят, если сами такие же?

— Уэлл, ты смешной! Это очевидно! Они — за добро, за свободу и… они команда! А у злодея нет команды. Он же, ам-м… манипулятор?

— Допрестидижитировался? — Гаврила с удовольствием выдумал это слово.

— Уэлл… — ничего не поняла валькирия. — Возможно!

— Глупый какой-то злодей получается.

— Почему-у?!

— Ну, а чё он всё своё разбазарил? При его статусе и возможностях надо было собирать сторонников, а не вот это вот всё… И включить мозги, прежде всего.

— Йа-х, он был слишком злым и жестоким, и вот почему он проиграл! — подумав, вывела Вэнди.

— Умничка!

— Ха, иди к чёрту! — смутилась девушка.

— Вишь, Вэнди, ты умная! В отличие от злодея. Какой-то недальновидный мужчина.

— Уэлл… спасибо тебе.

— За правду — не надо. Ну а что с теми добрячками? Если они сами — те ещё товарищи, как собрались выигрывать? Одной команды тут недостаточно.

— Ам-м, почему?

— Ну, потому что нужна идея. Как бы, основная мысль. «Почему мы против». И что собираемся делать в будущем. Вот, положим, мы его победили. А как дальше жить? У того супергероя была отлаженная система, а у этих на замену что-нибудь есть?

— Уэ-э-эл-л… не знаю. Наверное, нет. Там не сказано.

— Улавливаешь? В реальной жизни они бы только кризис заделали. Кто все эти шашни фантастические оплачивает? Кто им крышу обеспечивает, в конце концов? И морально-волевые — тоже очень важная категория. Словом, на бумаге это неплохо, а в жизни ничего бы не вышло. На одном на чём-то не выедешь!

— Но-ноу! У них есть идея! — вдруг догадалась Вэнди. — Они всей командой ненавидят этого ублюдка!

— Понимаю. Но вдолгую это тоже работать не будет. Сильно быстро возникнут, эти… непримиримые противоречия. В лагере союзников.

— Чёрт, похоже, ты прав… — призадумалась валькирия и всполошилась снова: — А! Я хотела спросить тебя, что там нарисовано в конце! Это… что? Кайнда, песок или?.. Я не понимаю, что это.

— Хм, да это поле, Вэнди. Это хлеб. Пшеница, скорее всего. Хотя тут нарисовано криво, может, это и рожь.

— Что-о? — засмеялась Вэнди. — Хочешь сказать, что хлеб где-то растёт?

— Ну да.

Гаврила Степанович давно наблюдал за девушкой и в глубине души искренне жалел, что её способностям суждено погибнуть здесь, в глубокой пустыне. Она не смогла бы адаптироваться к жизни где-нибудь, кроме ЮК, поэтому звать её в Омск не было и мысли. Но Воргольский решил, что наступил удачный момент для вмешательства отечественной госбезопасности в духовно-нравственные выборы юной «калифорнийки».

— А хочешь, удивлю? Ведь это может быть и кукуруза.

— Да?!

— Ну, нарисовано непонятно. А вообще кукурузу ещё индейцы выращивали.

— Кто?

— Индейцы. Хошь знать, кто это? Ты, кстати, чуть похожа на индианку. Есть какие-то черты.

— Да-а?! Расскажи кто это! Прямо сейчас!

— Ну, это такие свободолюбивые, прекрасные и достойные народы, которые в глубокой древности… ещё до вашего Асгарда! — и госкуратор «запнулся».

— Хэй! Говори, придурок! Почему ты молчишь?!

— Не хочется тебя расстраивать, Вэнди, — вздохнул.

— Плевать! Говори!

— В общем, предки ваши всех их перерезали! Все сто миллионов человек! — с миллионами Гаврила сознательно погорячился.

— Сколько?! Столько людей не бывает!

— А вот было! И не стало.

— Дьявол… йа-х, мы действительно викинги, если наши предки были такими великими воинами.

— О-о-о, Вэнди! Так да не так! Они не столько воевали, сколько обманывали!

— Чёрт, разве они не должны были доказать в бою?..

— Вот и я о том!

— Похоже, это… позор. А индейцы воевали?

— О, ещё как! В палатках уже жили, но не сдавались!

— Хм-м… Дэм̓т! Гаврила! Значит, это они… великие воины?

— Выходит, что так.

— А не мы? Ам-м… — глубоко разочарованно протянула девушка. — Нашим предкам… им следовало стать одной командой с ними. Наверное, среди индейцев были дети?

— Конечно, Вэнди. Они тоже погибли.

— Дьявол… Детей убивать нельзя! Это… полная дрянь.

— О-о, это я тебе ещё про пиктов не рассказывал! Пришёл король шотландский, безжалостный к врагам… и так далее! И всё! — серьёзно и с чувством зачитал Воргольский и мрачно присвистнул.

— Что? Совсем никого не осталось?

— Вообще никого.

— Ам-м, — приуныла валькирия. — И много? Много кого убили наши предки?

— Более, чем достаточно.

— Вот чёрт… Мы что, злодеи?! Я думала, мы… живём в раю! А это, кайнда…

— Рай на чужих костях, — сурово подсказал госбезопасник.

— Чёрт, ты прав! Ты! Ты — тоже! Тебя убьют завтра на ринге! Вот дрянь…

— Но мне не страшно. Страшно должно быть тебе. Знаешь, почему?

— Почему?

— Любое зло порождает следующее, если его не остановить. Помнишь, тебе приснилось, как мы с тобой видели песочного человека?

— Да, я помню! Я ходила за тобой!

— Так вот. Давным-давно, много сотен лет назад, была такая страна — Япония — которая за несколько лет убила тридцать миллионов китайцев.

— Дьявол! Как с пиктами?

— Да. А ещё через несколько лет уже ваши предки уничтожили в Японии два города. Погибли все и всё, что там было. Ты знаешь об этом?

— Нет!

— Прошла ещё пара лет, и вот ваши предки снова угрожают тем же оружием.

— Дьявол, они идиоты?! Они не видят, что все умрут?!

— Вэнди, им всё равно. Они выбирают «мисс» в честь этого оружия.

— Ч-чёрт! — Вэнди что-то смекнула и испугалась так, что Гаврила замолчал. — Ты хочешь сказать, что… если мы будем злыми… и если мы не думаем, ам-м… над тем, что делаем… мы в опасности? И что… того ночного монстра… его притягивает что-то злое, что есть в нас? Ол̓рай! Если мы будем добрыми, оно не придёт за нами?

— Не знаю, Вэнди, — куратор, не ожидавший логической цепочки от мифологического мышления, чуть стушевался. — Возможно…

— Но-ноу! Так и есть! О мой Бог! Эти монстры могут атаковать нас. И… оружие не поможет, если мы… не изменимся? Я поговорю об этом с конунгом, ю̓ноу. Всё потому, что я люблю Южную Калифорнию! Я не хочу, чтобы мы все погибли! Мы должны процветать, а не всё это!

Воргольский, ошарашенный успехом, подумал, что примитивные сюжеты комиксов не так уж плохи, когда дело доходит до объяснения базовых истин. Впрочем, про свою линию тоже не забыл:

— В общем, вот так, Вэнди. Но мне кажется, что у тебя в предках индейцы были. Они красивые, и ты — красивая. У нас, омских, с ними много общего! Мы, вот, с пятьдесят шестого года тоже кукурузу выращиваем.

— Вау! Вы похожи на индейцев?

— Не очень, но относитесь вы к нам одинаково.

— Чёрт, это здорово, что вы не вымерли! Теперь вы поможете нам!

— Обязательно, — усмехнулся Гаврила её детской, наивной наглости.

— Но… знаешь, чего я боюсь?

— Ну?

— Конунг и ярлы не станут слушать меня. Ол̓рай, даже если я буду не одна. Они всё чаще говорят о войне с Омском, а я приду и кайнда: «Хэй, почему бы нам просто… не поладить с парнями из Омска?» О, но-ноу, это не будет работать. В последнее время мне кажется, что в ЮК свободные не могут повлиять на что-то. Кайнда!.. Я не знаю. Тебя убьют на ринге завтра. И всё продолжится, как раньше. Чёрт, мне жаль!

— Спасибо, Вэнди, — усмехнулся куратор.

— Да, я хотя бы попытаюсь, но… ю̓ноу!

Грустная и растерянная, Вэнди посмотрела на Воргольского и расстроилась ещё сильнее.

— Ты чего?

— О, ол̓рай! Никогда не думай, кайнда! Скажи, там, откуда ты пришёл, у тебя была семья?

— Да. И есть.

— И дети? У тебя есть дети?

— Есть, три девочки.

— И ты их знаешь?! Вау… Я думаю, ты хороший отец. У меня никогда не было отца. Ха, йа-х! Он есть, конечно, но я не могу узнать, кто он! Возможно, я пригнала его на ринг когда-то. Но мама любила меня. Уэлл, она ещё там, в «коровнике».

— Разве ты не хочешь её забрать?

— Я не имею права. Но получу его, когда мама не сможет родить ребёнка снова. Надеюсь, она узнает меня. Хочешь знать, как я стала валькирией? — Гаврила, крепко о чём-то задумавшись, кивнул. — Когда мне было четырнадцать или пятнадцать, девочек в «коровнике» отбирали куда-то. Я попала к одному из ярлов. Я не знала, что нужно этому ублюдку, но мне не понравилось у него. Всё закончилось тем, что я откусила кусок его уха. Конунг очень долго смеялся над всем этим. И сказал, что я прошла испытание. Таким путём я стала валькирией. Потом познакомилась с девочками. Кайнда, если ты выиграешь и увидишь ярлов, просто передай одноухому уважение крошки Вэнди!

Валькирия осклабилась и откинула кресло, забросив ноги на стойку под лобовым стеклом. Гаврила тяжело вздохнул.

— Хэй! Я не хотела расстраивать тебя! Просто забудь! Кайнда, завтра ты можешь быть уже в Асгарде.

— Да знаешь, чего-то не хочется! — признался куратор.

— Йа-х, если быть честной, мне тоже грустно.

— Слышь, Вэнди? Если уж по моей части всё так складывается, можно тебя кой о чём попросить?

— Йа-х! Конечно! — схватилась за пояс джинсов валькирия.

— Из рабов, которые в фонд, пристрой куда-нибудь Юру. Куда получше. Если я пропаду, может, хоть он уцелеет.

— Ол̓ра-ай… — несколько разочарованно протянула девушка и оставила пояс в покое. — Но-ноу! О̓кей! Конечно! Почему нет?

— Спасибо. Ну? Я пойду? — и Гаврила вернулся ко всем. Вэнди вздохнула.

В паре шагов от «стойла» куратор обернулся и подмигнул:

— И не переживай! Всё у тебя получится! Хочешь помочь своей «Калифорнии» — поможешь! «Вэнди» — значит Вендетта!

«Вендетта» ответила сердечком.

Глава ХХ. Ринг и его последствия

Ближе к полудню вернулись валькирии; трэллов покормили и погнали вглубь города. Эйнхергард строился с «замахом на сто рублей», как сказал бы Гаврила Степанович, но с расчётом на сезон. И, возможно, поэтому был грязноват. Юра как мог оглядывался по сторонам, но «дворца» конунга нигде не увидел. Их привели к Фонду бесплатной рабочей силы, рядом с которым стоял «стадион». Здесь тоже отгородили несколько загонов, примыкавших к проезжей части. Местные викинги уже заперли там небольшую группу рабов из Фонда. Кэнди, Сэнди и Вэнди дополнили своими. Это «стойло» оказалось куда менее удобным: места не больше, чем в автобусе в час пик, солнце шпарит нещадно, укрыться от него — нечем. Самые везучие устроились под навесом и краем крыши. В их числе оказались Энтони и Юра, успевшие наладить контакт. Воргольскому оставалось только порадоваться за них: он стоял в самом пекле, рядом с дорогой, и вся пыль летела в глаза и рот. Но волновало другое. Куратор едва различал подшефных в толпе: оттеснили далеко. Это ему совсем не нравилось.

Прежде, чем девушки снова растворились в шуме столицы, госбезопасник услышал кое-что интересное. Запирая калитку в загоне, Кэнди сказала:

— Йа-х, девочки! Я просто не верю! Следующие полгода мы будем рядом с принцессой! Уи-и!

— Ол̓рай, я слышала, она выходит замуж, — заметила Сэнди. — Кайнда, это конунг хочет выдать её.

— О мой Бог! — с горечью выпалила Вэнди. — Это ужасно! Я надеялась, что она будет валькирией! Чёрт! Замужество — это очень плохо! Худшее, что можно придумать! Тем более, когда ты… кайнда, молодая! О дэм̓т!

— Уэлл, остынь, Вэнди, — поспорила Кэнди. — Лучше раньше, чем… непонятно когда. Если ей не понравится… ха, в её распоряжении все трэллы, ю̓ноу! Она просто… будет делать, что хочет. Кайнда, когда-нибудь она всё равно… ам-м… начнёт заниматься всем этим. Почему не сейчас? Уэлл, тем более, не прямо сейчас. Думаю, они выберут ей пару через какое-то время.

— О нет! Кэнди! Я никогда не соглашусь с тобой! Это ужасно!

— О мой Бог, Вэнди! Это, кайнда… свитти-притти! Мне всё нравится. В своей жизни я ничего не буду менять.

— О-о, девки, вы снова завелись из-за ерунды! — вставила Сэнди. — Вы знаете Огненную Валькирию! И её характер, ю̓ноу!

Гаврила, опираясь на забор, внимательно слушал. Негритяночка заметила это, толкнула его, замахнулась:

— Хэ-эй! Ты свихнулся?! Думаешь, тебе всё можно? — но куратор подмигнул и «афрокалифорнийка», сверкнув улыбкой, нежно добавила: — Ублюдок!

И девушки ушли, охваченные бурной дискуссией о женской судьбе принцессы.

А Воргольский взгрустнул. «Стадион» совсем рядом, с ареной затянутой решётчатым куполом, как в цирке с хищниками. В успех он почти не верил. Как безоружному победить в схватке с машиной, в которой сидит вооружённый викинг, не знал. Стоял на жаре и понемногу грыз себя изнутри: «Вот и всё. Не успели сбежать — и не успеем. Не нашёл я транспорт. Пропадёт Юрка. Да где, где его найти?! Транспорт-то этот?! Если б до него хоть допускали! Что же делать? Как же бежать отсюда? Что если Вэнди?.. А, нет! Вот дрянь! Было б у них хоть одно летающее корыто, я бы Энтони за штурвал посадил! До завтра, в целом, время ещё есть, надо что-то придумать. Господи, что же такое! Как назло! И дед тот с роботом померли, Царство им Небесное. Боже мой, что же делать? А Юра? Космонавт, первооткрыватель, молодой учёный! Попадёт к какому-нибудь уроду, не дай Бог…» Гаврила на мгновение представлял, что может случиться с Яниным, как сложится его жизнь в ЮК, и в отчаянии гнал эти мысли. «Я виноват, загубил парня. Господи, всё из того, что струсил! Дёрнул в Омск из-за этой… твари. А что теперь с ним будет? Пропадёт он тут. Вот что я за сволочь?! Он же мне верил!.. что мы сбежим. И этот — верил. „Пират“! Его тоже жалко. А я их… похоронил. Сволочь! Э-э-э, а вот и эти! Пожаловали! Стервятники! Как будто уже наготове! Уже, псины, кровь почуяли! Ещё не пролили, а хлебать готовы! Голодные!»

На соседней площади появилась пара-тройка бронированных автобусов, обстрелянных и раскуроченных. Викинги и валькирии праздновали. Все были глубоко пьяны. Все, кроме водителей. С этим в Южной Калифорнии строго. Из их кабин, отгороженных от салона, тоже доносились смех, музыка и визг. Несколько викингов, которых куратор обозвал «стервятниками», уже выпали из реальности. Они сидели на крыше, крепко держась за что-нибудь и ловя освежающий ветер. При виде трэллов и впрямь оживились, выдвинули вперёд челюсти, прищурились и ещё не раз бросали в ту сторону предвкушающие взгляды. Валькирии танцевали, целовались, в большинстве случаев падали с кем-то на пол. Воргольский смотрел на них всех, смешиваясь в отвращении, гневе — и сожалении.

И тут, нежданно-негаданно, произошло нечто, от чего Гаврила Степанович дрогнул, и всё его существо пронзило острым, щекочущим волнением, и душа на секундочку приоткрылась, и всю её обдало страхом, захлестнуло, как от глотка плотной, ключевой, выпитой залпом воды. «Господи! Ребёнок! Да они же!.. Туда нельзя ребёнку!»

Лобовое стекло на всех машинах полностью или частично отсутствовало. Через один из таких проёмов выбралась на свет шести- или семилетняя девочка. Бледная, спартански худая, с волосами рыженького, невыразительного цвета, в тонком белом платьице и коротеньких сандаликах-«гладиаторах». С усилием хватаясь за выступы, она влезла на капот. Валькирии рассмеялись и зааплодировали. Девочка, довольная произведённым впечатлением, подпрыгнула несколько раз, чуть не упала, но удержалась, поднялась снова и полезла на крышу фургона. Свободные, особенно девушки, смеялись, подначивали, шумели и улюлюкали. «И куда её мать смотрит?!» — про себя возмутился Воргольский. — «Зуб даю, что сидит там, с остальными! А дитё без присмотра. Убьётся ещё! Ишь, лезет. Егоза! Вы бы, товарищи, хоть подстраховали ребёнка. Смотрят они!»

На крыше девочка притопнула ещё сильнее, с наслаждением слушая глубокий металлический гул, тонувший в мазне людских голосов. «Стервятники» тоже затянули одобряющую песню, засвистели. Девочка бесстрашно приблизилась и, вероятно, о чём-то попросила. Один из викингов оставил свою жестянку с питьём, покачиваясь, поднялся, взял ребёнка на руки и перебросил на крышу соседней машины. Там девочку, неожиданно для себя, поймал другой молодчик. Его шокированный «Дэм̓т!» услышал даже куратор. «Подающий», сама девочка и остальные весело расхохотались. Ругаясь, парень перебросил рыжика обратно. Ей нравилось «летать» между машинами: свободные поиграли с ней ещё несколько «раундов», пока едва не выронили на землю. Впрочем, на этот раз «питчер» поймал её. Все дружно посмеялись над этим, а девочке мягко отказали. Дальнейшую невозможность игры викинг объяснил, щёлкнув себя по шее. Рыжик попыталась повторить этот знак, чем развеселила парней ещё больше. Поняв, что смеются над ней, девочка смешалась и покраснела. Гаврила с болью подумал, что ещё немного — и расплачется. Но не тут-то было: так же резко побелела, топнула ногой, показала язык, показала зубы и «когти», и с независимым видом спустилась вниз.

Аккуратно приземлившись, пошла гулять по площади. Валькирии зазывали обратно издалека, но она даже не повернулась. Бледно-морковная, полупрозрачная девочка маялась по пустырю туда-сюда, пиная и загребая песок сандалиями. Скучала нарочно, чтобы эти, в автобусах, заметили и оценили! Но ей и в самом деле было нерадостно. Свободные быстро перестали звать, точно забыли про маленькое существование.

Гаврила не упускал из виду ни одного её движения. Давно, уже слишком давно для своей отцовской натуры он не видел детей и горько скучал по ним. По повадкам, болтовне, по их играм… Да мало ли по чему ещё! Девочка напоминала куратору собственных дочек, но не подменяла их. Теплилось в ней что-то родственное, затаённо-живое, но разительные отличия не давали образам смешаться, наслоиться друг на друга. К Дине, Ангелине и Олесе папа привык, они были разные, но все — спокойные, потому что счастливые. Даже в минуты — и часы — баловства или переживаний они не теряли глубокого душевного равновесия, которые могут дать лишь любящие и любимые родители.

Эта девочка в свои шесть или семь лет была сосредоточена на чём-то невидимом, озабочена, занята. Хищно-любопытная ко всему окружающему, быстро охладевала и теряла интерес. Опущенные уголки её рта забавно и грустно кривились, когда она щурилась на всякого, кого видит. Чистенькая, спортивная, обихоженная со всех сторон — зверёнок брела невесть куда. Брела, хмурясь и покусывая нижнюю губку ещё не выросшими до конца резцами. Гуляла сама с собой, развлекала себя, размахивала руками, делала «мостик» и «колесо». Со стороны могло показаться, что ребёнок ужасно не воспитан, гиперактивен или даже не совсем здоров. Но её движения, молчание, взгляд указывали на иное — на одиночество.

Девочка заметила что-то интересное, и выкопала из-под песка чудом уцелевшую палку. Гаврила, наблюдавший за ней безотрывно, удивился, откуда на Саламандре ветка, но быстро догадался: фульгурит. Протерев находку некогда белым краем платья, поворошила палкой песок, но вдруг сделала куда более интересное открытие! Неподалёку от трэллов разлился газолин. Вонючая, ядовитая лужа попала на каменистую почву в тени и уходила постепенно. Надо было спешить, пока ценнейшая находка совсем не вышла.

Рыжик в перепачканном платье остановилась, как в зоопарке, рассматривая рабов. Насупилась, облизывая и покусывая губы. Постукивая фульгуритом, зашагала вдоль ограды. Мужчины не обращали на неё ни малейшего внимания, никто даже не обернулся. Девочка влезла на нижнюю перекладину ногами, прошла, переступая так, пару пролётов и принялась снова рассматривать этих странных людей. Бесценная палка торчала за пояском.

Воргольский не мог наглядеться на её худенькое, устало-озорное личико, спрыснутое апельсиновыми каплями веснушек, совершенно невидимыми для равнодушного взгляда. Насмотревшись на трэллов, девочка робко, но в высшей степени любопытства, решилась на эксперимент. Осторожно, по чуть-чуть и понемногу она высунула кончик языка. Кому не интересно, как ответят на такое взрослые? Но рабы, к разочарованию девочки, внимания снова не обратили. Тогда она, потоптавшись на перекладине, показала весь язык и оскалилась. Гримаса слетела так же мгновенно, как появилась. Но и этот акт самовыражения остался незамеченным. Гаврила видел, ему было смешно и нежно, но девочка смотрела в другую сторону. Наконец, спрыгнула на землю, присела над лужей на корточки и стала ковыряться в газолине куском фульгурита. Песок быстро впитывал, таял и осыпался в лужу, делая ковыряние ещё более занимательным!

Кое-что не могло не волновать отца. Ребёнок играл на проезжей части, хотя бы по ней никто и не проезжал.

— Девочка! — обратился Гаврила. — Ты бы не сидела на дороге. Опасно, машины ездят.

Некоторые из рабов с презрением покосились на дурного «омского». А девочка вздрогнула от неожиданности, как если бы с ней заговорил стол или стул. Удивлённая, крайне растерянная и даже напуганная, совершенно не знавшая, что предпринять, она поднялась, с опаской приблизилась на пару шагов и неуверенно, почти предлагая, сказала:

— Заткнись… ублюдок.

Сомневаясь, ничего ли не забыла, метнула в сторону странного трэлла свои светло-серые глаза и вернулась к газолину и фульгуриту. По правде, ей захотелось сбежать, но интерес оказался сильнее страха, да и лужу бросать было чрезвычайно жалко. Гаврила несколько удивился, но не обиделся, и сказал снова:

— Девочка, не сиди на дороге. Тут может поехать машина.

Девочка скривилась и недоверчиво посмотрела в его сторону. Она сидела совсем близко. Не поднимаясь, спросила с беззлобным, искренним недоумением:

— Что с тобой не так? Ты! Почему ты со мной разговариваешь? Ты же вещь! Стой и молчи! Я же не спрашиваю!

— А я и не отвечаю, — улыбнулся Воргольский. — Просто послушайся. Здесь сидеть небезопасно.

Сохраняя серьёзное выражение лица, рыжик «по-взрослому» вздёрнула бровку. И, выразив так своё возражение, вернулась к луже.

— Ай-яй-яй! — мягко укорил Воргольский, стараясь не засмеяться.

— Что тебе надо? — повторила по-прежнему непонимающе, но тут же прониклась любопытством и подошла ближе.

— Во-первых, ты, девочка, старшим грубишь. А во-вторых, чего с незнакомцами гутаришь? Тебя что, не учили? — развлекался Гаврила, который не простил бы себе, если б не поговорил со встречным «детёнком».

— Какой ты незнакомец? Ты же трэлл. Что ты мне сделаешь? Ничего. Я не буду тебя слушаться! Я вообще никого не слушаюсь, — заключила с независимым видом и принялась что-то усиленно жевать задними зубками, вальяжно приоткрывая рот.

— Не жуй язык, — улыбнулся, оперевшись на забор. — Он у тебя кривой будет!

— Это не язык. Это жвачка. Бабл-гам.

— Нет, девочка! Это язык! — окончательно развеселился Воргольский.

Заметив, что её раскрыли, рыженькая рассмеялась в ответ, спрятала лицо в ладошках.

— Йа-х! Это язык! У меня нет жвачки. Но дома у меня много! Если хочешь, я могу принести тебе. Трэллы жуют жвачки?

— Боюсь, что я не успею!.. — усмехнулся Гаврила, щуря правый глаз.

— Почему?

— Ну вот так! Не успею и всё…

Резко из-за поворота вылетела машина свободных, пронеслась прямо перед загоном, круто развернулась, отлетела в сторону и замерла в клубах пыли. Гонщик не заметил ребёнка.

Девочка очутилась на руках у Воргольского. Она не поняла, что произошло, и почти не успела испугаться. Почувствовала только, как неожиданно и жёстко схватили её под мышки — и сорвали с земли. Теперь, когда бурая пыль стала оседать, страх расползся по её маленькому, хрупкому тельцу, а на ноге вспыхнула жгучая боль. Девочка выпрямила ногу, увидала разбитое колено — и разрыдалась изо всех сил. Она плакала, и дрожала, прижимаясь к Гаврилиной груди, и всхлипывала, представляя, как сильно болит ранка.

— Ну-ну-ну-ну! — прошептал он ей, покачивая на руке. — Не надо, не надо! Всё хорошо! Ну-ка! Посмотри на меня? Во-от! Видишь? Порядок!

— Какой порядок?! Мне ногу оторвало! — пропищала девочка, и разрыдалась снова.

Гаврила посмотрел на разбитое колено, и, прижав к себе её курчавую голову, сказал:

— Ничего! Не так уж и оторвало… Тебя как зовут?

— Максима, — всхлипнула.

— Ничего, Максимка, до свадьбы заживёт!

Из застывшей машины вывалились трое-четверо и со всех ног бросились к «стойлу». Ещё пара валькирий сорвалась из «фургонов». Воргольский даже не заметил, как неожиданно стало просторно: окружавшие его трэллы разошлись как можно дальше. Гаврила с Максимой оказался на «островке»; так он себя и чувствовал. Девочка, прижавшись к плечу зарёванным личиком, мало-помалу приходила в себя.

Подоспевшие викинги вырвали ребёнка из рук, а Гуннар ударил Воргольского по лицу и прикрикнул:

— Ты не должен прикасаться к ней, чёртов ублюдок!

Максима с силой лягнула викинга, который держал её, вскочила перед Гуннаром и врезала кулачком в живот. Валькирии были уже здесь. Вэнди набросилась на Гуннара:

— Надеюсь, ты сдохнешь сегодня! Ты мог убить всех нас!

— Откуда я знал, что там стоит Максима?!

— Ты слепой?! Не владеешь машиной, бери скорость меньше, идиот!

Максима завелась в свою очередь:

— Он ударил его! И разбил мне колено!

— Ты кровавый урод, — отрезала викингу Сэнди.

— Дьявол! Разве он может взять её на руки?!

Гаврила, утирая кровь, с интересом наблюдал за их скандалом. Девочка подпрыгивала между ними и поддакивала девушкам, но вдруг вскочила на забор и влезла Гавриле на руки:

— Подержи меня! — и, заметив кровь, добавила: — Не переживай, я вытру!

И вытерла: краем короткого рукавчика и пальцами. Пальцы Максима постаралась облизнуть. Гаврила в шоке встряхнул её. Он никогда не видел таких детей, и только теперь понял, как Аннушка «разбаловала» его.

— Слушай, у меня кровь на вкус такая же! Однажды я тоже разбила нос, и… — но договорить не успела: Сэнди безуспешно попыталась забрать её.

— Максима, милая, нам пора идти! — сказала негритянка.

— Хорошо, но я заберу его!

— Ха-х, Максима, это невозможно.

— Сэнди, Сэнди! Почему?! Я хочу!

— Он не из Фонда. Ринг совсем скоро. Мы не успеем найти кого-то ещё.

— Плевать! Я хочу забрать его!

— Ам-м, может, посмотришь другого, солнышко?

— Нет! Хочу и всё!

— Ол̓рай, Максима! Я и девочки, ам-м… мы тоже хотели бы его взять. Но правила есть правила. Они одинаковы для всех.

— Тогда я никуда не пойду! Я останусь тут!

— Исключено. Я не успею найти кого-то на ринг.

— Пусть на ринг пойдёт меньше! Какая разница? Никто не заметит!

— Но-ноу, Максима! Мы уходим!

— Ол̓рай! — Максима задрала носик и спустилась к Сэнди, но куратора спросила: — Какое у тебя имя?

— Гаврила, — улыбнулся он.

— Какое? Гаврила? Круто! Если кто-то будет обижать тебя, Гаврила, просто скажи мне! Пока, Гаврила!

— Пока…

За пару минут все исчезли. А девочка, идя за руку с Сэнди, ещё не раз оглянулась назад, на него. Через четверть часа приступили к «сортировке» новоприбывших рабов. Воргольский начал унывать. Точного времени ринга никто не знал, но это испытание, последнее для каждого из них, приближалось поминутно. Видя, что трэллов перегоняют группами, прорвался к Юре и Энтони.

— Так, ребята! Ставлю вас в известность!

— Что-то мне сразу не нравится, — насторожился Янин.

— Цыц! Значит так, теперь полагайтесь — в какой-то мере — только на себя. Ты и Энтони! Поищите что-нибудь, что летает! Вдруг сохранилось! Держитесь, по возможности, вместе. Если всё будет хорошо, я с вами свяжусь.

— Йа-х, ол̓рай!

— Подождите! Что «ол̓рай»? А вы куда?

— Я… ну, Юр.

— Что «Юр»? Вы разве не с нами?

— Я иду на ринг.

— Это что, тот стадион с решёткой?

— Если всё получиться, я вам помогу. Станем свободными, стибрим транспорт и сбежим.

— Вы что, с ума сошли?!

— Тише! Не ори, Юра!

— Я не ору. Вы понимаете, что вас убьют?

— Юр.

— Вам кто разрешал? Вы здесь не один! Вы почему меня не спросили? Что с вами такое? У вас жена и трое детей! О чём вы думаете?!

— Янин, пойми, для нас это… ну, последний вариант. Там ничего страшного…

— Знаю я это ваше «ничего страшного»! Мне люди рассказали, что там происходит! Я вас не пущу.

— Да ты что?

— Только через мой труп, — Янин скрестил руки. — Я серьёзно говорю! Мне терять меньше, чем вам!

— Янин, не дури. Я такое не принимаю.

— Да вы смеётесь надо мной! Вы зачем в это вписались?!

— Чтобы нас ещё в шахте не порешили.

— Ну и ладно! — спорить было бесполезно. — Но я всё равно вас не пущу!

Конечно, Юра пустил: ничего у него не получилось. Ещё и досталось за инициативу! Попрощались молча, потому что у поста было не поговорить. Воргольский бегло приобнял за плечи, пожал руки своим подшефным — и его толкнули в тёмный бетонированный коридор, уходящий под землю. Янина и пирата направили в другую сторону. Космонавт озирался на чёрный проём, поглотивший товарища куратора и продолжавший увлекать в свои недра других обречённых.

Тёмный коридор привёл «гладиаторов» в длинную камеру в цоколе самого ринга. С одной стороны — выход вверх, на ринг, с другой — решётка, за которой проход для свободных. Всего рядом с Гаврилой оказалось человек пятнадцать, не больше. Безучастные и отчаявшиеся, все расселись у разных стен. Наступила тишина. Следующие пару часов никто и словом не перемолвился, и куратор с грустью думал, что время это упускается как-то по-дурацки. Он отдавал себе отчёт, что не понимает до конца, как будет выглядеть бой, что он будет делать, как попытается спастись. Весь мысленный процесс сбился с толку, и Гаврила Степанович рассуждал то об одном, то о другом, только не о чём надо. Перед глазами появлялись Анна, отец, матушка, дочки, брат, иногда Янин и, к удивлению, маленькая, бедная Максима. Воргольский лишился сил думать о них, он просто видел, видел их перед собой и не мог не смотреть.

Ринг начался поздним вечером. Смертники не знали, в каком порядке их выхватят викинги, лязгавшие своим боевым бахвальством. Маленький Экхард не соврал: никому не удалось увернуться от машины, викинга и его «гана». Как опытные, заядлые охотники, свободные «калифорнийцы» подолгу гоняли человека по засыпанной песком арене, стремясь прикончить его без выстрела. Сбить машиной, покалечить, но не убить — это умели только мастера. Им аплодировали. Стадион рычал, ревел и вскрикивал. Валькирии ахали, зрители ликовали. Те самые «серии», только вживую! Разве это не впечатляет? Сбить, переехать ноги, вывести машину так, чтобы колеса раздавили только пальцы рук, и добить резким поворотом, оторвав жертве голову — филигранная работа. Как казни на гравюрах, созданных древними предками викингов и валькирий — мастерами старой Европы, в позднее Средневековье, на неизвестной планете Земля. Эта жажда завораживала, питала ринг, заставляла валькирий кричать и хлопать в ладоши, а свободных подростков — подсматривать жуткое, но потрясающее зрелище. Жажда, дававшая силы захватывать, порабощать, убивать, уродовать — и губить, изживать себя и своих потомков.

Словом, свободные были в восторге. А Воргольский? Ему было страшно: не боятся только дураки. Гаврила Степанович дураком не был — и не хотел умирать здесь! Замерев внизу, старался не смотреть ни на ринг, ни на лица товарищей по несчастью. До сих пор вытаскивали других, его не тронули, и он мучительно ждал, когда же, когда же, наконец, придут за ним! Смирившись с неизбежностью поединка, он каждый раз был готов встать, принять этот тяжёлый вызов на свои плечи — и пойти. Но его не звали и не тащили. Вот осталось двое, Гаврила и один. Забрали. Вот, спустя двадцать минут, стихли последние вопли. Этот человек погиб. Воргольский поднялся, сжал в кулак пальцы. Подошёл к выходу, чтобы сразу… Крик толпы казался статичным и повторяющимся, как шум моря. Он накатывал, намывался слоями, превращаясь в бессвязный гул. Кровь пульсировала в висках. Омрачённо опустив голову, Воргольский уставился в пол перед самой дверью. Его, как паутиной, заматывало в гнусную, отвратительную ненависть к этим, на трибунах. Чёрная ярость сводила лицо, дыхание останавливалось, зрение меркло. На полмига его окутало страшным чувством: он был готов убить их всех. Памятуя обо всём, что они сделали, растрачивая силы в вязком отчаянии, он был готов. «Боже, что я делаю!» — проснулось в нём, но нечто за плечами подсказывало, что противник — заслуживает.

Но кто-то уберёг Гаврилу, не дал провести. Ничего не видя, он уловил краем глаза тёмную тень и оледенел. Чёрное, четырёхрукое, античеловеческое, как старая гидра, оно шевелило щупальцами. «Господи! Там же решётка! Дотянется!» Тварь точно почуяла: Воргольский резко обернулся, фигура замерла, опустив лапы, и исчезла. Куратор и увидел её всего на секунду, будто бы померещилось.

Пагубные, разъедающие, пожирающие силы — все душевные нечистоты как рукой сняло. Воргольский выдохнул и внимательно перекрестился. Он был спокоен. Болезненная ненависть отступила. «Свято место» исполнилось облегчением и невесомой усталостью. Гаврила успокоился, почувствовал себя светло и решился идти.

В ушах ещё звенело, и он неожиданно услышал тишину. Ни звука! Трибуны молчали. Не работал даже мотор окровавленной машины. Только свет прожекторов горел по-прежнему. Куратор не поверил. Попытался подсмотреть, но узкие низкие просветы показывали мало.

— А ты чего тут сидишь? — услышал знакомый детский голос.

Оглянулся — Максима. Сомнения не возникло: это его рыжая девочка. Её лёгкие волосы, вьющиеся тонкой волной, качались на сквозняке, как осенние ниточки.

— А ты что здесь делаешь? — тихо спросил Гаврила, подходя к решётке.

— А я пришла за тобой, — удивилась.

— Максима… — заговорщически поманил куратор.

— М-хм?

— А где все?

— У них перерыв. Взрослые отдыхают. Сейчас начнётся вторая половина. Мне можно её смотреть! Будут показывать, как они умеют кататься… А ты где был? Уснул, что ли?

По чуть нахмуренной брови Максима поняла, что сказала как-то не так.

— Почему ты здесь? — повторила она.

— Жду своей очереди.

— Ты что, свихнулся?! Они же убивают рабов на ринге. Ты хочешь, чтобы тебя убили?

— Нет.

— Тогда пошли отсюда! Я сбегаю и скажу, чтобы тебя открыли!

Максима побежала, но увидела кого надо, остановилась и закричала во весь голос:

— Гуннар! Иди сюда! Гуннар!

Воргольский, на всякий случай, отдалился. В глубине души понадеялся даже, что это какой-нибудь тёзка молодого ярла: мало ли Гуннаров на свете? Но на крик девочки пришёл тот самый.

— Что ты хочешь, Максима?

— Открой его! Я его забираю!

Гуннар чуточку позеленел, внимательно рассмотрел пленника и ответил:

— Но-ноу! Он на ринг!

— Плевать!

— Я ещё никого не убил!

— О-о-о, — закатила глаза девочка. — С тобой ничего не случиться, если ты просто покажешь, как умеешь ездить на машине!

— Но-но-ноу, Максима! Я готовился к этому дню!

— О-о-оу, Сэнди! Ну скажи ему! — и топнула ножкой.

Валькирия как раз появилась у входа и погрозила длинным ярким ногтём:

— О, но-ноу! Это ты скажи ему, детка! Покажи, чему я учила тебя!

— Ол̓рай, — согласилась девочка.

Максима встала так, как встаёт любой натренированный первоклассник, готовый прочитать стих. Она выставила вперёд левую ножку, правую ручку поставила в бок, склонила к ней голову, чуть прищурилась — и заговорила нараспев. Но вместо «Однажды в студёную зимнюю пору…» Максима продекламировала:

— Хэ-э-эй! Гьанни! Чёртов ты ублюдок! Тебе отрезали твои чёртовы уши?!

«Гьанни» от удивления смолк. А Максима с вызовом продолжила:

— О! Дэм̓т! Отвечай мне! Тебе отрезали твои чёртовы уши?!

— Нет.

— Уот̓та что?!

— Нет, Максима.

— Ол̓рай! В таком случае, назови хоть одну чёртову причину! Почему он до сих пор за решёткой?!

— Максима…

— Но-но-ноу! Разве ты не слышал, о чём я тебя просила?! Отвечай, Гьанни!

— Ол̓рай.

— «Ол̓рай» что?

— Мэкси! Ол̓рай, я…

— Чёрт, Гьанни! Это начинает действовать мне на нервы! Скажи ещё одно чёртово «ол̓рай», и я…

— О̓кей! О̓кей, ты… можешь его забрать.

— Кэтч̓йа! Это оно! То, что я хотела услышать с самого начала, чёрт тебя подери!

Гуннар зеленел на глазах. А Максима, предельно довольная, обратилась к валькирии.

— Сэнди, я всё сказала правильно? — спросила с нормальной интонацией.

— Йа-х! — в восторге воскликнула Сэнди. — Ты просто бомба, детка! Это было супер! Ты не разочаровала меня! Дай пять! Ха-ха, кэтч̓йа!

Гавриле было и смешно, и страшно. Теоретически он, может, и предполагал, но на практике никогда не видел, чтобы дошкольник толкал такой спич. Какой ужас! Гаврила Степанович впервые оценил заслугу своей Аннушки сполна, и устыдился: девочки у них с Анной были воспитанные.

Глава ХХI. Сомнительное избавление

Отпуская Гаврилу, Гуннар удержал его за локоть и прошипел:

— Думаешь, я не смогу раскроить тебе череп, ублюдок?

Не исключено, что викинг опасался ответа на вопрос, которому следовало звучать риторически. Он оставил Воргольского в покое, и тот, вслед за девочкой и Сэнди, покинул подземелье ринга. Довольная Максима взяла его за руку и спросила:

— Уэлл, это всё, Сэнди? Теперь я могу забрать его?

— Ам-м-м, не так быстро! — улыбнулась валькирия. — Кайнда, детка… мы делаем это не совсем легально. Мне нужно… переделать некоторые документы на него.

— И когда я смогу его забрать?

— Ам, думаю… в ближайшее время.

— Ол̓рай! Но завтра утром он должен быть в моей комнате!

— Извини, Максима, это зависит не от меня. Конунг тоже должен одобрить перевод в Фонд. Делается это… в бумажном виде, и всё такое…

— Дьявол! Этот старик провозится неделю!

— О-оу, Мэкси! Не говори так! Думаю, день или два — и раб будет в твоей комнате.

— Я хочу быстрее!

— Но-ноу, Мэкси! Ты знаешь: правила есть правила.

— О мой Бог! — цокнула девочка. — Тогда скажи отцу, чтобы одобрял бы-ы-ыстре-е-е!

— Ол̓рай, я могу попросить об этом.

Тут Гавриле Степановичу стало невесело. Порадовало только, что «золотая молодёжь» — шестилетнего возраста, но и в таком случае было не без рисков. Девочка что-то ляпнет, или напроказничает, или завредничает невпопад, а на ринг за это отправится Воргольский. Но куратор тут же себя осадил. Вполне возможно, что конунг ребёнка не доверит. Тогда направят в Фонд, а там главное — понять структуру, найти подшефных и снова придумывать, как сбежать.

На улице стояла глубокая ночь. Викинги и валькирии шлялись по территории и развлекались — праздновали. Сэнди приказала «парню из Омска» взять Максиму на руки, и они вошли в здание Фонда. Внутри красивого римскообразного строения находился обыкновенный невольничий рынок с одним только отличием: цивилизованностью. Шума тут было меньше, стены держали относительно чистыми, а «товары» сортировали в разных павильонах по возрасту, полу и функционалу. У входа располагались электронные табло для свободных, но Сэнди обратилась за помощью к одной валькирии, говоря, что «всё не совсем легально». Регистратор сначала отнеслась холодно, но при слове «Максима» расцвела, заявила, что «явно сможет что-то с этим сделать», и девушки принялись переделывать документы.

Воргольский тем временем осмотрелся. Просторное трёхэтажное здание занимали невольники. Раба можно было получить в частную или личную собственность разными способами: купить, отхватить за заслуги из личных фондов конунга и ярлов, даже выиграть в лотерею. Впрочем, последним способом получали детей-трэллов — самых бесполезных в хозяйстве. Присутствовал и бартер, но количество мелких собственников-рабовладельцев, готовых меняться, было не очень велико. Наиболее ценных трэллов продавали на аукционе, отгороженном стеклянной стеной. Валькирии подсматривали туда, в зал, в надежде увидеть кого-то из ярлов.

Рабы заполнили два с половиной этажа, не меньше. В отдельном павильоне, украшенном пластиковой Венерой, стояли женщины из «коровника». Они выглядели несколько лучше, чем ожидал Гаврила. Молодые, здоровые, умытые, причесанные, только несчастные — они стояли рядами, как куклы. Некоторые, поумнее, старались понравиться потенциальным покупателям. Смеялись, кокетничали, подмигивали — словом, не мешали клиенту изучать вещь. Там были даже кабинки вроде примерочных, но, к счастью, с первого этажа было не рассмотреть. В другом павильоне стояли дети. Их рассортировали, как одежду в магазине: от двух до пяти лет, от пяти до семи, от семи до десяти и так далее. Большинство невольников не были связаны: повязали только некоторых мужчин, а дети стояли, просто держась за верёвочку. Рабов рассматривали, ощупывали, раздевали, заставляли продемонстрировать навыки, которыми хвалился продавец. Но некоторых и одевали: к симпатичным женщинам часто прилагалось кружевное снаряжение.

Максима с интересом смотрела по сторонам. Воргольскому это не нравилось: он повернулся так, чтобы ребёнок увидел, как можно меньше.

— Чего ты рычишь? Тебе не нравится, что они голые? — спросила Максима, перебирая пальчиками волосы Гаврилы. — Ну, потерпи, мы скоро уйдём. Честно, мне тоже не нравится. Но я не вижу, поэтому мне хорошо!

— Почему ты не видишь? — не сразу сообразил Воргольский.

— Как почему? Я и кровь не вижу, если её много. Я же маленькая! Уэлл… они такие, размазанные. Как когда… знаешь, глаза так стягиваешь и плохо видишь на секундочку!

— А-а-а, понял! Гражданская блокировка. Да, знаю.

— Йа-х! Но я на ринг всё равно не смотрю. Я им говорю: де-е-евочки, как вы можете это смотреть? Это же страшно! Когда трэлл стоит — раз! — и всё размазано, и ничего не видишь! Так резко — раз и всё! Ну страшно же! И они ещё так кричат, так кр-р-ричат! Мне их жалко! Говорю: дуры вы, девочки! А они меня всё равно не слушают.

— Жуть, — выдохнул Гаврила.

— Да! Этих мне тоже жалко. Вот я, например, уже замёрзла. Им, наверное, тоже холодно.

— Конечно, Максима.

— Но зато можно посмотреть на красивых девушек. Они мне о-о-очень нравятся. Видишь, вон там?

— Вижу. Не смотри туда.

— Почему? Они очень красивые! Особенно эта, с заячьими ушами.

— Ну… это неприлично. Люди по улице так не ходят.

— Конечно! Но они же рабы, а не люди. Им можно.

— Почему не люди, Максимка? Посмотри, вон стоят ребята. Такие же, как ты.

— Да… Это девочки так говорят, что они вещи. А знаешь, что я думаю?

— Что?

— Ха! Подожди? Тебе правда интересно?

— Ну конечно!

— Так вот! Я иногда думаю: вот хорошо, если бы украсть их всех… Детей! И притвориться, что они свободные. У них же пока нет, этого… на спине. Никто бы не узнал, что они были рабами.

— Да, Максимка, неплохо. Только их охраняют.

— Вот, да…

— Погодь, а у тебя нет клейма?

— Штуковины на спине? Не-ет, её ещё надо получить! Когда будешь проходить посвящение. Знаешь, через сколько лет оно у меня?

— Через сколько?

— Девочки мне сказали: через… семь лет!

— А сколько тебе сейчас?

— Мне почти восемь! — с гордостью ответила Максима. — Скоро будет семь, через… Сэнди! Через сколько дней мне будет почти восемь?

— Твой день рождения через месяц, милая.

— Нет, не месяц! Там было меньше! Через сколько?

— О-оу, Мэкси! Через… двадцать шесть дней. И правильно говорить «Как долго?» или хотя бы «Через сколько времени?»

— Говорить можно, как хочешь, — заговорщически шепнул Воргольский.

Обрадованная новостью, девочка укусила куратора за ухо. И тут взгляд Гаврилы неожиданно упал на Юру. Увидел! Янин стоял вдалеке, несчастный и брезгливо-равнодушный, со связанными за спиной руками. Какой-то викинг проверял ему зубы. Воргольский уже хотел что-то сказать девочке или Сэнди, но не успел. Юра исчез так же внезапно, как появился. Гаврила видел, как из ниоткуда вырос другой свободный, и «парня из Омска» увели. Уходя, Янин оглянулся, но никого не заметил, и получил по шее.

Сэнди закончила разбирательства с документами и скомандовала:

— Максима! Сейчас придёт Кэнди, ты пойдёшь с ней. Она проводит тебя домой. О̓кей?

— Хэй! А Гаврила?

— Он пойдёт со мной. Всё это следует одобрить конунгу, потому что… кайнда, ты ещё не можешь подписывать бумаги. Думаю, утром или днём я приведу его к тебе.

— Ол̓ра-а-ай… — грустно протянула девочка.

— О-о-оу! Свитти-притти! — взвизгнула Кэнди, которая уже оказалась на месте.

Светленькая Кэнди в ярко-малиновом неглиже забрала девочку, и сбежала в один из подземных коридоров, предварительно показав охранникам пропуск, сверкнувший над чипом.

— Ты идёшь со мной, — сухо отвесила негритянка и увела пленника другим коридором.

Этот коридор развился в сеть длинных подземных путей, переходов, подъёмов и спусков, тёмных, плохо освещённых и грязноватых, как «сабвэй». Гавриле показалось, что они остановились в тупике. Валькирия протянула к стене руку, и под её пальцами ослепительно вспыхнул экранчик. Сэнди набрала код — и перед ними с лязгом разъехались тяжёлые створы бронированного шлюза. Воргольский почувствовал, что не стоит ему туда заходить, но выбора не предлагали. За шлюзом оказались двое, и госбезопасника от неожиданности пробрало: «Неужели военные?!» Они были в «калифорнийской» военной форме. Вернее, в том, что от неё осталось: «Всё-таки викинги!» Неожиданно выяснилось, что викинг здесь один, а второе существо — женщина. Гаврила даже удивился, как мог перепутать её с мужчиной? На вид ей было сорок пять или сорок восемь лет, не больше, а на лице задержались остатки былой красоты. Когда-то она была довольно симпатичной, с правильными чертами, идеальной улыбкой, чуть вздёрнутым носиком и вьющимися кудрями на лбу. Но спутать её с викингом сейчас было нетрудно: у существа было отвратительное, жестокое, насмешливое рыло. Оно-то и проверяло документы у Сэнди, пока викинг обыскивал Гаврилу.

— Всё в порядке? — уточнила валькирия, которой здесь тоже не очень нравилось.

— Йа-х, — ответила женщина. — Как зовут вещь?

— Кажется, Гаврила или вроде того… — смешалась Сэнди.

— Ол̓рай.

Её напарник уже отпустил Воргольского, но она задержала снова:

— Стоп! Руки! — не церемонясь, стала обыскивать сама и спросила: — Ты из Омска?

— Да.

— Спивакова?

— Вы её знаете? — удивился Гаврила, не опуская рук.

— Да. Эта стерва ещё вспомнит меня.

— Могу передать привет, — усмехнулся куратор и получил по лицу.

— Ублюдок! Целуй землю, если выйдешь отсюда.

— Вы валькирия?

— Ярл. Я — ярл. Сабрина Линди.

— Я передам Ирине Анатольне… — съязвил.

Воргольскому дорого обошлась бы последняя фраза, если бы Сэнди не выдернула его в лифт. Створы сомкнулись. Кабина двинулась вниз. Девушка больно ущипнула ногтями за ухо.

— Ты придурок! — прошипела. — Хочешь, чтобы тебя здесь прикончили?! Они могут. Они — представители власти, ю̓ноу! Кайнда, гвардия! Они могут устроить всё так, что ты никогда больше не увидишь… шуэрли, вообще ничего! Никогда больше. Ты хочешь сдохнуть?! Кайнда… Она — особенно! Единственная женщина-ярл! Хочешь рискнуть?! Её послали боги! Она упала прямо из Асгарда! Идиот.

— Угу. А хочешь, я скажу тебе, кто это?

— Не хочу!

— Это майор из военного блока, подконтрольного «Октэпусу». Покоряла планету жукоидов. Уничтожила около четырёхсот кладок с их детьми… в качестве устрашения. Двадцать лет назад была сбита жучиным челноком над Саламандрой и пропала без вести. И вот, нашлась. А Спивакову она знает, потому что Ирка выставила её с той планеты…

— Уот̓та что?! Что ты несёшь?! Я не поняла ни слова, — скривилась Сэнди и добавила тише: — Возможно, Вэнди права. Трэллов тоже надо кормить. Иногда.

Несмотря на всю заботливость, негритянка тоже была настроена не очень дружелюбно. Она оставила пленника в очередном отсеке, приказала ждать и ушла. Только теперь Гаврила почувствовал, как сильно устал и как давно не спал в нормальных условиях. Несмотря на острый холод, организм начал отключаться. Воргольский сполз по стене и с облегчением опустил веки. Покой, чуть покалывая, окутал лицо; разум, засыпая, очистился, и стало легко и хорошо. Уснуть окончательно не давал только лютый, спёртый мороз, стоявший в отсеке. Куратор уже понадеялся отдохнуть, но тут возникла «вендетта».

— Хэй! — потормошила его брюнеточка. — Очнись!

— Вэнди! Ради Бога… что тебе нужно? — простонал.

— Я дочитала комикс! — с детской радостью сообщила она.

— Безумно за тебя рад…

— Проснись!

— Вэнди, ну пожалуйста!

— Но-ноу! Я хочу, чтобы ты видел!

— Вэнди, ты не представляешь, как я хочу спать…

— Заткнись и пей!

Воргольский ощутил, как ледяная жестянка коснулась губ, и с раздражением открыл глаза. Прежде, чем успел возмутиться, Вэнди заставила выпить какую-то приторную, сладко-металлическую химию. Гаврила очнулся окончательно и разозлился ещё сильнее. Но Вэнди было всё равно. Она сказала незаменимое «Ол̓рай!» и начала болтать:

— Это оно, взгляни! Вышел последний выпуск! Ю̓хоу! Сто сорок девятый! Ты оказался неправ! Они всё равно его победили! Смотри!

Гаврила открыл наугад — и сразу угодил в мясной отдел. Из квадратных рамочек-кадров вываливались нарисованные внутренности, оторванные конечности, вывороченные рты, покрасневшие глаза, взорванные головы и прочие прелести. Его это, как госбезопасника, конечно, не впечатлило. Но вызвало жуткое отвращение. Почти как у ребёнка, который, случайно наткнувшись на фотографию паука, смахивает вкладку, отбрасывает книжку и ещё долго вытирает руки о кофту, или диван, или вовсе идёт их мыть. Он закрыл комикс и вздохнул укоризненно:

— Вэнди! Ну это же… фу! Тебе самой не противно? Они же, гады, тебя не уважают. Ты что, быдло? Чтоб смотреть такое?

— Но-ноу! Ты не понимаешь! — валькирия села рядом. — Это… вырвано из контекста.

— Да оно отовсюду вырвано, с какой стороны ни глянь! И что ж за контекст там такой?

— Уэлл, ничего особенного! Пара терактов, несколько крушений… самолёт, небоскрёбы и кайнда… И финальная битва!

— Всё чин по чину.

— Йа-х! Посмотри! А? — валькирия с гордостью открыла «финальную битву».

Гаврилу тошнило от голода, хронического недосыпа и химозного кофеина из жестянки. В раздражении он повёл бровью, желваки задвигались на лице, но комикс взял. Вэнди находилась в таком энтузиазме, что спорить с ней было опасно.

— Ух ты! — с первого взгляда удивился так сильно, что почти перестал злиться. — Они, что? В Белом доме?!

— Уот̓та? Подожди, что? — засмеялась валькирия. — Как ты сказал?

— Ну…, а где они дерутся, по-твоему?

— Я… я не понимаю, о чём ты говоришь. Кайнда… есть Белый бункер. Это резиденция конунга. Ам-м… дом? Нет! Нет никакого Белого дома, есть Белый бункер.

— А-а… — протянул Гаврила, включаясь. — Вот как! Хорошо. Буду знать.

— Йа-х, это выдуманный мир, где большинство построек над землёй.

— Угу! Дерутся, дерутся… Молодцы. Ну и что?

— Секунду! — произнесла Вэнди с неописуемым удовольствием и открыла одну из последних страниц. — Та-да-ам!

— У-у… М-да-а… Всё понятно! То есть, грохнули его под конец?

— Кэтч̓йа! Уи-и! Посмотри, что он сделал! А? Это было потрясающе!

— Да-а… Хе! Вот уроды! А к чему такая… чрезмерная жестокость?

— Как?! Он — злодей. И… он сделал очень много плохого. Он был жестоким. И вот почему… ему раскроили голову! Интересно? Мне — очень! Я так рада! Я просто счастлива! Сволочь, как он мучился! Посмотри! — перелистнула на пару страниц вперёд. — Он! Кайнда, он! Он реально ползает перед ними! Ха-ха! А ведь он был главным злодеем! Это просто выносит мне мозг! Я… ах! Это доставляет удовольствие! Наконец-то! Спустя сто сорок восемь серий! Ты рад?

— Ну, не очень… зачем он с ним так? Переборщил! К чему издеваться над человеком? Тем более, на камеру…

— Но-но-ноу! Ты не знаешь сюжет! Кайнда, он был таким ублюдком! Он это заслужил!

— Вообще, по-хорошему, его надо арестовать, судить и посадить. Ну, может, расстрелять. Или как там у вас принято? Но вот так — разделать?.. Это лишнее.

— Нет! Дьявол! Гаврила!

— Нет, ну хорошо! Раз это комикс, пускай убьёт его. Но на кой-так измываться?! Он же — герой, он же, по идее, хороший. Зачем он так?

— Ам-м-м… — крепко задумалась Вэнди. — Только минутку! Я перечитаю… их большие слова друг другу.

— М-м! Жду, — сухо кивнул Гаврила, жалея, что не удалось вздремнуть.

— Это оно! Кэтч̓йа! — воскликнула Вэнди через пару минут. — Он мстит ему. Кайнда, этот придурок, ам-м… убил его семью или типа того.

— О-о, как неожиданно!

— Уэлл, он способен на такое!

— Всё понятно. А зачем было размазывать злодея с такой жестокостью? Ну, пристрелил бы. Или ещё что-нибудь. Или у государства нет ресурсов, чтоб его покарать?

— Уэлл, ты же умный! Начинай понимать! Ты, например! Тебе не хотелось бы сделать с Гуннаром то же самое?!

— Нет.

— Ам-м… А если бы он убил твоего… этого, Юру?

— Ну… может, я бы и да. Но не так жестоко. Он же оскотинится, герой-то! Его такое убийство никак не красит.

— О-о-о, — зарычала Вэнди. — Как ты не понимаешь? Он просто… мститель, и… Придурок! Это то, что реально чего-то стоит! Это… наши ценности! Когда тебе сделали действительно больно, а ты можешь размазать его мозги по столу на камеру перед всем миром!

— Ага, значит, ресурсов у государства всё-таки нет?

— Дело не в этом! Так не интересно! Но-ноу, как человек, я понимаю, что плохо размазывать чьи-то мозги, но… как валькирия, я чувствую себя сильной. Кайнда, когда делаю что-то подобное. Тем более, если я мщу! Как можно этого не понимать?! Это же так просто!

— Извини, не могу.

— Почему?!

— Да у нас кровную месть запретили, — повёл бровью.

— Когда?!

— В… — Гаврила прикинул, щуря правый глаз. — Примерно в тыща семьдесят втором!

— О-о-о мой Бог! Всё у вас запрещено, омские ублюдки! Даже кровная месть! Чёртовы идиоты!

— Ну, Вэнди!

— Ол̓рай! Ол̓рай, думаю, это то, о чём Гуннар говорил мне. Это ваш рабский … ам-м, менталитет? Йа-х!

Воргольский не стал дискутировать. Чуть остыв, но по-прежнему в порыве любопытства, Вэнди хлопнула себя по коленям и затянула снова:

— О̓рли! Неужели ты не хочешь грохнуть Гунни?! Я… пойми, я-я спрашиваю исключительно, кайнда… как твой друг!

— Нет, не хочу.

— Какой ты! А! Ты сумасшедший, Гаврила!

— Да, я такой. Чутка чекарезнутый, — подмигнул куратор.

Вэнди восторженно взвизгнула, притянула его за воротник и хотела было что-нибудь предпринять, но Гаврила Степанович лихо увернулся.

— О-о мой Бог! Ты забавный! Мне нравится! — засмеялась Вэнди и неожиданно добавила: — И всё-таки, если бы ты раскроил Гуннару голову… чёрт тебя подери, я бы посмотрела на это! А?

— Не, Вэнди, — «омский» покачал головой, но вдруг не сдержался и перешёл на шёпот: — Это ты не понимаешь! Ты радуешься, что этого урода в комиксе размазало. Но ведь это же жуть! Вэнди! Ты деградируешь! Вот, дочитала ты про «мальчиков». Что дальше?

— Ам-м, я найду… другой комикс?

— Да, найдёшь! Другой, но точь-в-точь такой же! Там так же будут всех размазывать. И ты так же будешь злорадствовать. Вэнди, это нехорошо! Да пускай он трижды сволочь, ну не спускайся на его уровень! Будь человечнее! Можно быть жёстким, иногда нужно и в рыло прописать, но вот это! Это лишнее!

— Что лишнее?

— Лишнее насилие — оно лишнее. Ты не понимаешь?

Вэнди помотала головой.

— Ох, Господи! Что ж с тобой делать? — и вдруг выдал то, что давно накипело в его профдеформированном сердце: — Вот поэтому, Вэнди, не жалуйся, когда у вас начнётся гражданская война! Да, Вэнди, у вас начнётся! У вас будет гражданская война! Гражданская война в Южной Калифорнии! А знаешь, почему? Потому что вы не умеете жить вместе! Вы умеете только существовать! А в глубине души вы — чего? Хотите размазать друг друга? Вы не умеете прощать! Тебе легче выпустить кому-то мозги, чем простить. Вэнди, вы в своей ЮК живёте… не по справедливости!

— Ха! Вау! — возмутилась валькирия. — Мы и есть те, кто добивается справедливости. Ты говорил, что у вас запрещена месть! Как вы собираетесь добиться справедливости без неё?

— Справедливость наводит не тот, кто мстит, а тот, кто за правду. Поняла? А какая правда без любви?

— Подожди, мой переводчик… Что ты сказал? Какая «правда»? Есть «истина», «правильность», но… что за «правда»?

— …Ярославичей! — рассердился сонный Гаврила и отмахнулся. — Слушай, иди уже! Зачем ты меня донимаешь?

— Я только хочу понять, что вы за странные люди? Из Омска?

— Ну вот такие! Гляди на здоровье!

— Но-ноу, я о том, что… вы дикари, но это забавно. Кайнда…

— Ты хочешь в Омск? — отрезал Гаврила.

— Но, но-но-ноу! — Вэнди будто испугалась чего-то и смолкла.

Воргольский чувствовал, как неумолимо садится его социальная батарейка. На это бестолковое общение были потрачены чудовищные, колоссальные силы, и они оказались последними в арсенале куратора. Вэнди между тем думала о чём-то, хмуря лоб под тёмной пушистой чёлкой. Серьёзная и почти испуганная, наконец, спросила:

— Гаврила?..

— Угу?

— Ты думаешь, что… у нас случится гражданская война?

— Да.

— Почему? Уэлл, нет! Не говори! Я подумаю сама! Это то… что ты говорил про справедливость? Это оно?

— Угу.

— Что? Ты хочешь сказать, что люди будут убивать друг друга… из-за этого дурацкого комикса? Уот̓та что?! Из-за чёртова комикса про «мальчиков»?! Которых даже нет! Их не существует! Они выдуманные, Гаврила! Никто никогда не дрался в Белом бункере, ю̓ноу!

— Почему из-за комикса? — удивился госбезопасник.

— Ам, кайнда, все посмотрят, все будут рады, что того злодея размазало, и… таких комиксов много. Очень много, Гаврила. И мы смотрим их, чтобы злиться на злодея вместо… себя. Нам достаточно, что его убьют не по-настоящему, а мы… мы не решаем свои проблемы. Мы позволяем просто… ах! Одному ублюдку прикончить другого. И это выдумка. Значит, когда-нибудь, когда все эти вопросы придётся решать… мы будем жестоки друг к другу. О мой Бог… мы привыкли…

— Честно, Вэнди, мне вас жаль. Я не злорадствую. Просто жить так дальше — нельзя. Нельзя пятнадцати тысячам викингов и валькирий — эксплуатировать тридцать пять! Лишать их человеческого облика, избивать, унижать, держать в «коровнике»… нельзя, Вэнди! Не, так-то, конечно, можно! Вы так и делаете! Только для вас это ничем хорошим не обернётся. Не знаю, сколько ещё, двадцать лет или пятьдесят, но у вас будет гражданская война! По двум основным причинам. С экономической стороны — надо перераспределять ресурсы, а с духовной — вы в край ошалели. Так дальше дело не пойдёт!

— Ты чёртов гений, Гаврила… — перебила его Вэнди, но тут же вскочила и забегала из угла в угол. — Но-ноу! Мы не можем этого допустить! Я не могу! Пойми, я… я патриот Южной Калифорнии! Это моя страна, здесь мой дом, и я люблю её! Я не хочу, чтобы здесь была война! Дьявол, у нас всё есть! Что мы можем делить?! Но, но ты, ты прав! Ол̓рай! Я только хочу, чтобы мы жили, как раньше! Во всяком случае, не хуже, чем раньше. И ты! Кайнда… но-ноу, ты реально умный! Ты должен сказать об этом конунгу! Он мудрый, он послушает тебя! Вместе мы сможем спасти ЮК!..

— Тш-тш-тш! — притормозил Воргольский. — А с чего ты взяла, что я захочу вам помогать? И спасать эту вашу Южную Калифорнию?

Вэнди не сразу поняла вопрос, а когда поняла, скривилась от удивления.

— Кайнда… ты не хочешь? Брось, все хотят! Каждый хочет спасти Южную Калифорнию! Если мы объединимся, всё получится, и наша страна будет великой снова!

— Вэнди, ну а мне какой резон? Я не «калифорниец», я вас не люблю. А периодически вообще терпеть не могу. Особенно, когда нас с Юрой избивают. Ну? Мне её зачем спасать? Если глобально, так мне вообще дела нет. Меня больше моя страна волнует. И там тоже есть, что решать. Так что, Вэнди, не в нашу смену!

Валькирия, поражённая до тончайших фибр души, застыла в полном непонимании. Оправившись, сказала:

— Ол… ол̓рай! Но я всё равно скажу конунгу, кайнда!

— Ну, скажи, — пожал плечами Воргольский.

Тут шлюз открылся, и вошла Сэнди. Вид имела хмурый и удручающий. Негритянка была на нервах, и поэтому досталось всем:

— Дэм̓т, Вэнди! Хватит трепаться с чёртовыми трэллами! О чём с ними можно говорить, ю̓ноу?! — и Гавриле: — Хэй! Подъём, ублюдок! Конунг сказал, что хочет… спросить тебя кое о чём. Это всё потому, что ты из Омска! Не знаю, что он задумал, но на твоём месте я бы молилась всем богам, каких знаю! Кайнда, обычно это не заканчивается хорошо! Я не удивлюсь, если это сделала ярл! Возможно, если бы ты вовремя заткнулся, мне не пришлось бы получать инструкции на твой счёт!

Глава XXII. Максима и её папа

Когда шлюз за Сэнди и Гаврилой сомкнулся, Вэнди пошла домой. Комикс по дороге выбросила. Ей было немного жаль потраченных на него коинов, но валькирия рассматривала свой перфоманс с принципиальной точки зрения.

Тем временем Янин оказался у дверей квартиры, недалеко от здешнего «гаражного кооператива». Его привели сюда незнакомые викинги и, не дозвонившись в дверь, оставили. Прежде, чем уйти, один из них ещё раз посмотрел зубы трэлла, поворошил волосы и прокомментировал:

— Дьявол, Джимми! Это был хороший лот!

— Йа-х! Как ты думаешь, почему его не продали, а разыгрывали?

— Повезло! — завистливо причмокнул первый, и оба ушли.

Юру поворотило почти до слёз: он — товар, и его доставили «до двери». Сервис! Прислонившись к стеночке, сник и задумался. Янин видел начало ринга. До «выступлений» дело не дошло: увели в Фонд, но самые худшие опасения уже подтвердились. Неужели Воргольский погиб там? Юра об этом даже помыслить не мог. Ему становилось жутко. Энтони тоже увели непонятно куда. Наверное, купили. «…И меня!.. Господи, неужели меня могли… к… к-купить? Что теперь со мной будет?» — онемевший и сверх меры уставший, он уставился в одну точку тупым, непонимающим взглядом. «Наверное, — надеялся: — Наверное, если бы Гаврила Степанович… умер… я бы почувствовал». Вдруг понял, что — нет, едва ли, и сжал горло рукой. «Боже мой! И кому я… достался? Дай Бог, чтоб хороший человек. А если подонок?» Янин представил Виглафа, или Гуннара, или даже Мэнна, и ему стало плохо. Но стало ещё хуже, когда вспомнил, что он — «вещь».

Рано или поздно хозяин квартиры должен был прийти. Истекло больше часа. Иногда мимо проходили незнакомые викинги. Юра смотрел в пол и пытался подавить мандраж, охватывавший его: любой из них мог оказаться владельцем. Томительное ожидание сменялось тихой паникой, и пленник всё время провёл, как под прессом. Размышления о судьбе куратора, Энтони и собственной — добивали.

Вдруг в конце коридора появилась Вэнди, чем-то расстроенная, в своих голубых порванных джинсах. Она была единственным знакомым, появившимся с тех пор, как знакомого «пирата» увели. «Надо спросить, кто меня купил. Вдруг знает? Хотя откуда? Просто врежет по лицу. За то, что разговариваю. Нет, надо спросить! Надо успеть, пока не ушла!» Но Юра не успел. Валькирия дошла до квартиры, отпихнула его, открыла дверь и исчезла в темноте, которая пахла чем-то по-женски приятным, чем обычно пахнут хорошие съёмные апартаменты и отельные номера. Янин робко заглянул внутрь.

— Ха! Приду-у-урок! — растаяла в умилении Вэнди. — Заходи!

Космонавт опешил, но зашёл.

— Кайнда… что с тобой? О, ты никогда не был… в доме? Ам, я думала, что ты был домашним рабом. Там, у себя, в Омске. Просто закрой дверь и подойди. Лови ключи! Ты умеешь, ам… пользоваться этим?

Юра не очень ловко поймал их, кивнул и закрыл дверь.

— Ол̓рай! — Вэнди стала разбирать вещи из спортивной сумки и излагать мысли вслух: — Йа-х, я думаю, так будет лучше для тебя! Ты явно домашний! По тебе это видно. В общем, я и девочки думаем, что Гаврила был викингом в Омске. Уэлл, и ты — его трэллом. Мы правы? Хэй! Или он твой отец? Но-ноу, я серьёзно! Я думаю, что он твой отец. Иногда мне так кажется. Вы… похожи.

— Нет! — возражение прозвучало громче, чем ожидалось. — Мы, мы вообще не похожи! Даже лицом. Да у него волосы тёмные, а…

— Ха-ха, ол̓рай! Мне всё равно! — засмеялась валькирия. — Но я думаю, что ты был его домашним рабом. Уэлл, или он украл тебя у кого-то? Неважно. Не думай. Теперь ты принадлежишь мне. Оу-у-у, ты действительно… свитти-притти!

Вэнди забрала ключи и ущипнула Юру за щёку.

— Кайнда, Кэнди знает своё дело! Но моё портфолио лучше. И, ам-м… не смей говорить Кэнди, но я думаю, что тебе было бы плохо у неё. Она… скажем так, она не умеет распоряжаться ресурсами — совсем. У Кэнди была личная рабыня, женщина. И… и Кэнди просто устроила притон в своём доме. Только потому, что викинги платили за это. Я говорила: хэй, Кэнди! У тебя слишком дорогая вещь, чтобы спускать её на это! Но Кэнди было всё равно. Она говорила мне: уэлл, не думай! И она реально тот, кто не думает. Ам-м, прошло шесть месяцев или меньше, и один из викингов убил ту рабыню. Кайнда, это не удивляет! Кто-то с кем-то не поделился! Йа-х, его оштрафовали, это так! Но штраф — не трэлл, который может работать в доме, пока не умрёт. Я считаю, что Кэнди очень сглупила. Но… кто беспокоиться? Верно?

— Ужас… — вырвалось у «обновки».

— Уэлл, йа-х! Ха-ха, я без ума от Кэнди! Если бы я делала так, у меня была бы тысяча коинов. Да, это тоже не рассказывай, но Гуннар хотел тебя выкупить. Он предлагал мне тысячу коинов! Уэлл, ты не знаешь, что это, но это много. Ам-м… я догадываюсь, что нужно Гуннару. Он просто грохнул бы тебя в своё удовольствие. Шуэрли!

Янин почувствовал, как его медленно сковывает холодом, а валькирия продолжала:

— Йа-х! В несколько часов или лет — но он бы это сделал! Неважно. За годы даже хуже, верно? Это оно! Он превратил бы твою жизнь в кошмар! Ам-м, но-ноу. Но-но-но-ноу! Скорее всего, он грохнул бы тебя. Кайнда, Гуннар точно не нуждается в рабах! Уэлл, у нас чудовищное, ам-м… социальное расслоение!

Юра слушал, теряя дар речи. Вдруг из её женской болтовни выцепил:

— …Уэлл, можешь поблагодарить Гаврилу! Это он, кто попросил позаботиться о тебе. Дьявол! Какого чёрта ты стоишь там?! Помоги мне! — Вэнди обернулась и увидела, что «трэлл» стоит, закрыв лицо руками.

Насторожилась и нерешительно подошла ближе.

— Ам-м… всё о̓кей? — она быстро поняла, что не всё, волевым движением развернула его к себе: — Хэй, ублюдок! Я, кажется, с тобой говорю!

И застыла от удивления.

— О-оу… ты что? Плачешь? Ты, кайнда… ха, я никогда не видела так близко! Что с тобой?

— Ничего, — Юра, краснея, утёрся рукавом. — Гаврила Степанович — жив?

Валькирия сжала губы. «Господи, почему она молчит? Что-то случилось! Боже мой, только не это! Да скажи уже что-нибудь!» И Вэнди сказала:

— …Вау! Я, я впервые вижу! Это… круто! Вы, вы заботитесь друг о друге! Он точно твой хозяин или отец! Или… я не знаю почему!

— Вэнди, он жив?! — Янин потерял берега и встряхнул её за плечи.

— Уэлл, да! Пока да.

— Что значит «пока»?! Он ранен?!

— О, но-ноу! Он не был на ринге! С ним всё в порядке, — девушка ошалевшим взглядом покосилась на «парня из Омска». — Уэлл…, а с тобой — нет.

Парень опомнился, убрал руки, а Вэнди добавила:

— Забудь. У Гаврилы всё хорошо. У тебя — тоже. Ты останешься со мной. И ещё! Ам-м… не сходи с ума, а то отдам тебя Гуннару. Но-ноу, не отдам! Продам. Понял?

— Конечно! Извини, Вэнди.

— Ол̓рай! — припугнув и утвердившись, она тут же растаяла и ущипнула его: — О-о-оу! Ты переживаешь! О мой Бог! Свитти-притти!

Гаврила осмотрелся. Сначала они с Сэнди шли по затхлому тёмному коридору, дороги в котором было не разобрать. Время от времени кое-где вспыхивали одинокие лампочки. Предчувствие у Воргольского складывалось самое скверное. «Ну, конечно, — рассуждал. — Знаю я, на чём они хотят выехать. Что бы ни случилось, главное — молчать. Лучшего момента им потом не найти. Понимаю… хе, я, наверное, плохо выгляжу. Уставший. Как у них принято? Падающего — толкнуть. И само развалится. Поэтому — молчать. Не сказать ничего лишнего. Что ж им нужно-то? Что-нибудь про Омск…» Куратора беспокоила спутанность собственных мыслей. Как бы чего не выдать во внутренней неразберихе и переутомлении. Но и на такое ответ был один: «Разберёмся!»

Чем дальше уходил коридор, тем мрачнее становилось вокруг. Бункер не был повреждён: он сипло, почти неслышно дышал и сопел, попискивали датчики, со скрежетом и присвистом открывались и закрывались шлюзы, из тёмных углов глядели, не моргая, камеры наблюдения. Воргольский старался не представлять, куда ведут. Несколько раз пробовал обдумать ответы заранее, но оставил: голова уже не «работала». Иногда казалось, что лабиринт ведёт вниз. «Интересно, с чего мне плохо? Просто коробит или от Вэндиной химозы? А, да будь, что будет! Где наша не пропадала?» Впереди открылся очередной мрачный шлюз, и Гаврила Степанович собрал все внутренние силы, чтобы сделать шаг туда, откуда, возможно, уже не выйдет. Вряд ли кто-то из трэллов возвращался на поверхность.

И вдруг, неожиданно, из створа брызнул яркий, тёплый свет электричества. Госбезопасник поначалу глазам не поверил. Зловещая перспектива мгновенно оборвалась — он стоял в Белом бункере. В коридоре, ярко освещённом, с золотыми канделябрами и красной ковровой дорожкой, конец которой терялся где-то вдали. На фоне этой мраморно-золотой роскоши любой сразу почувствовал бы себя грязным и обессиленным. «Парню из Омска» не понравилось, что так и задумано. А Сэнди, исполненная сакрального пиетета, даже не ударив раба, шепнула:

— Ол̓рай! Не знаю, чего хочет конунг, но ты… Пойдём!

Свято сверяясь по инструкции, валькирия провела его в одну из многочисленных комнат. Внутри оказались едва ли не отельные апартаменты: спальня и душевая.

— Ты останешься здесь на ночь, — по-прежнему тихо сказала негритяночка. — Завтра я получу новые указания и вернусь за тобой.

Чуть было не ушла, но, вспомнив, добавила:

— О, йа-х! Ты… ты можешь пользоваться мебелью.

— Спасибо, — ошеломлённо кивнул Воргольский, и девушка исчезла, замкнув дверь.

Госбезопасник, поёжившись, огляделся. Нахмурился, повёл бровью, произнёс:

— Вот зараза! В чём же подвох? — и стал обыскивать помещение.

Быстро и аккуратно, с явным знанием дела, он перевернул всё вверх дном, пытаясь отыскать что-нибудь смертоносное. И ничего не нашёл. Ни ножей под кроватью, ни скорпиона под подушкой, ни «голливудской» кислоты в душе — словом, ничего приличного. «Ну да, — смутился. — Чего это я? Если бы „конунг“ хотел меня грохнуть, уже раз сто сделал бы это без лишнего шума». Конечно, Гаврила своим словам не поверил. Но деваться было некуда: искупался и лёг. Поначалу отчего-то не спалось: успел отвыкнуть от нормальной постели, всё казалось неудобным, раздражало. Уже было испугался, что совсем не отдохнёт — и заснул как убитый. Ему снились семья, и Максима, и даже Кид, и ещё что-то. Всё в нём успокоилось, расслабилось, очистилось, пропитанное сладким онемением сна.

Утром валькирии осторожно заглянули внутрь. Нависшая темнота обнажала вздымавшуюся в глубоком дыхании грудь и налитое силой плечо. Сэнди и Вэнди увидели бы больше, если бы не предательские драпировки простыни и одеяла. Кэнди, дуясь и пыхтя, пыталась протиснуться. Наконец, удалось, и она всхлипнула в очаровании:

— Ва-а-ау-у!.. свитти-притти! Ю̓ноу, мне нравится смотреть на трэллов, когда они делают что-то… сами по себе! Он спит — и он кажется… кайнда… Кайнда, он так похож на одного из нас! Муа! Свитти-притти!

— Заткнись, Кэнди, — осадила Сэнди. — Ты его разбудишь!

— Давайте разрешим ему поспать, — Вэнди прикрыла дверь. — Ам-м, мой тоже уснул. Я оставила его на диване. Кэнди права! Если их умыть и позволить спать на мебели… они даже станут похожи на людей!

Следующий визит девушек совпал с пробуждением Гаврилы Степановича.

— Ох ты, Господи! — спросонья одобрил он три пары блестящих бикини. — Девочки, вы чего в таком виде?

— Хэй! Это для безопасности! — Вэнди оттянула бретели, и они щёлкнули по её плечам. — Не обыскивать же нас каждый раз!

— И то верно, — улыбаясь, кивнул Воргольский. — Надо будет потом у нас так сделать. Перенять «калифорнийский» опыт. Для безопасности. Хе, Ирка меня убьёт!

— Хэй, только не смотри на Сэнди! — смешливо взвизгнула Кэнди. — Она врежет тебе. Сэнди бесят белые парни, йа-х?

— Но-ноу, ему можно, — Сэнди швырнула Гавриле запечатанный пакет с одеждой. — Он не белый парень, он «парень из Омска». Есть разница!

Куратора не только одели, но и накормили. Выяснилось, что свободные питаются полусинтетической пищей с ядрёными ароматизаторами и заменителями всего, что только можно заменить. Исключительно в целях безопасности валькирии убедили куратора не надевать «куртку»:

— Ол̓рай, во всяком случае, не застёгивай её! — со всей серьёзностью порекомендовала Вэнди.

— Ам-м, без неё только лучше, — согласились с авторитетным мнением подружки.

Впрочем, веселья было мало. Конунг хотел его видеть. И чем ближе становилась приёмная конунга, тем напряжённее становился Воргольский. Девочки тоже волновались. По распоряжениям свыше Гавриле сковали руки за спиной. Следующие минуты вместе стояли под кабинетом, сверяясь со временем на чипе каждые пятнадцать секунд. Ровно в ноль-ноль «трэлла» толкнули туда и тихо, но накрепко затворили дверь.

— Имя великого конунга — Георг! — успела шёпотом подсказать Сэнди.

Сам госбезопасник не знал, что от него требуется. В «предбанничке» — никого. Кругом — тишина. В горшках росли тропические кусты — штук пять или шесть, настолько интенсивно-зелёные, что можно было усомниться в их естественном происхождении. Тут, как и в коридоре, лежал солидный паркет. По его скрипящим вафелькам куратор вошёл в самое сердце Южной Калифорнии. А в этом сердце сидел конунг. Нет, не сидел — кресло пустовало, он полулежал в «люльке». Редкие медкамеры оснащались такими высокотехнологичными «люльками»! Невзирая на своё полуживое состояние, обклеенный датчиками и проводками конунг носил смокинг. Его затхлые, увядшие, но ухоженные и чистые пальцы покоились на пульте управления. Веки глаз поплыли, как у Вия, нос несколько впал, а из скошенного уголка рта уползала вниз прозрачная трубка. Остатки волос — даже не седые, а прозрачные, как осенняя паутина, лежали в педантичной укладке. Тело уже расплылось медузой, но маленькие живые светло-серые глазки выдавали пульсирующую сущность. Воргольский подумал: лицо или то, что за древностью лет осталось от лица, представляет собой довольно странное зрелище. Оно не выражало ничего конкретного — только хитрость и изменчивость. Георг был потрясающе обихожен для своего возраста; от него пахло каким-то дорогим одеколоном. Но Гаврила ощутил брезгливость, смешанную с почти детским отвращением перед старыми, физически и душевно дряхлыми, разрушающимися людьми. Впрочем, во всей фигуре конунга брезжило что-то знакомое.

— Вы… тот человек из Омска? — голос усиливался датчиком, приобретая электронную хрипотцу.

— Да, — конунг стремился заглянуть гостю в глаза, но тот опередил его.

— Ол̓рай!.. Я слышал, моя дочь выбрала вас… в качестве… должно быть, игрушки? Присядьте, — мягкая ухоженная ладонь слабо поднялась и указала на одно из кресел.

Гаврила повиновался, а про себя, не меняя выражения, раздражённо усмехнулся. Не имея возможности облокотиться или освободить руки, опустился в кресло спокойно и прямо, и приготовился слушать. Георг, кажется, не заметил этого неудобства и продолжил:

— Да, это так. Моя дочь хочет сделать вас своей собственностью. Как вы смотрите на такое?

Пленник невозмутимо повёл бровью:

— Я человек подневольный. Дитё не обижу, — и тут его охватило едкое отвращение от одной мысли, что маленькая Максима приходится ребёнком этому существу: — А вы? Как смотрите?

Возможно, Георг улыбнулся, но из-за трубки вышло незаметно.

— Я? Как я смотрю на это? О, вы знаете… меня с детства одолевали некие утопичные… не побоюсь этого слова — мессианские — идеи. Я хотел улучшить мир. Я привык делать отбор лучших. И инвестировать в них. Их успехи, их ошибки, их победы и неправота — для меня всё это источник гордости. Это материал.

Старик смолк, чтобы перевести дыхание. Через минуту-две он, совершенно неожиданно для Гаврилы, заключил:

— Итак, вы можете забрать себе ребёнка. …Вернее, это девочка заберёт вас.

— Вы… доверяете Максиму — чужому человеку? Вы меня даже не знаете.

— Ол̓рай, ваше поведение — залог вашей безопасности. Если девочка пожалуется на что-либо и… прикажет отрезать вам голову… Кого это озаботит? Вас убьют. Никто не заступится за вас. Я думаю, вы осознаёте риски.

— А безопасность Максимы вас не интересует? — куратора охватило отцовское негодование; он почувствовал, как накаляются нервы. — Как я могу к вам обращаться?

Конунг улыбнулся; у него оказались превосходные керамические зубы.

— Мистер Сорроу. Называйте меня мистер Сорроу, если будет угодно, — измерив собеседника взглядом, октиллионер продолжил: — Один из ярлов доложил мне о смерти… того учёного. Говорит, это случилось по вашей вине.

— Его убили викинги.

— У Хенриксона… был разговор с вами? О чём угодно? — Сорроу выждал минуту и, оставшись без ответа, небыстро и размеренно, с передышками, ответил сам: — Ол̓рай, я знаю, что был. Не могло не быть. Впрочем, вас это не коснётся. Что там? Уничтожение андроидов? Не думаю, что это было бы интересно. Вы сотрудник государственной безопасности?.. Йа-х, знаю, что это так. Я видел вашу одежду месяц назад.

«Чего хочет от меня этот старик?» — гадал Воргольский. И Сорроу обозначил:

— Как обстоят дела в Омске, офисэр? Видите ли, до своего прибытия на Саламандру я буквально дышал внешней политикой. А теперь — теперь я остался отрезанным от всего мира, и не получаю никаких новостей.

— Всё стабильно, — с уверенным, железным, угрожающим спокойствием кивнул куратор.

— Уэлл… мне хотелось бы знать, какое количество населяет вашу колонию?.. Сколько летательных аппаратов разного рода в вашем распоряжении? Какая компания занимается разработкой нефтяных месторождений на Саламандре? Смежные вопросы также интересуют меня. Полагаю, хотя бы на некоторые из них… вы способны ответить.

— Не имею права разглашать конфиденциальные данные.

— Но-ноу! Количество колонистов — не конфиденциальная информация! — раздражился октиллионер.

— Значит, вы можете получить её из другого источника.

— Вы подловили меня, офисэр! — датчики отвратительно передали смех. — Что ж, не смею торопить вас. И не беспокойтесь за свою судьбу! Миротворчество, знаете ли, тешит моё самолюбие, потому я — не сторонник насилия. Я прибегаю к нему лишь в крайнем случае. Хотите добиться результата? Для открытого общения не обязательно попирать права человека — я считаю так. Иногда достаточно предоставить финансовый стимул, побуждающий к добровольному принятию взаимовыгодных соглашений. Полагаю, я многое могу предложить вам. Не так ли?

— Я не бизнесмен, мистер Сорроу.

— Но-ноу, я не говорю о деньгах! Не думаю, что они пригодятся вам здесь. Может быть, у вас есть иная цель? Давайте вместе обсудим её. Я уже вижу несколько путей решения. Хотите получить свободу? Вы станете ярлом.

— Я не викинг, мистер Сорроу.

— О-о, так ли вы уверены в этом? Если обратиться к истории вашей цивилизации… мы увидим, кто создал её. Создал государство? Победил Наполеона? Вышел в космос? У истоков стояли северяне. А значит, викинги. Не так ли?

— Нет, не так. Не беспокойтесь, мистер Сорроу, мы вполне самодостаточны… и без ваших викингов. Мы в них не нуждаемся, — подумав, Воргольский добавил: — Так же, как наше образование не нуждается в ваших грантах.

— Мой брат прекратил финансирование школ и университетов Межсоюза? — неожиданно озлился старик.

— Да. Уже давно. Спасибо, мы сами справляемся.

— Уэлл, я много, много упустил… за годы отсутствия. Единственное, о чём я действительно жалею… Я не могу сказать Петеру, какой он идиот.

— Не вините Петера Сорроу, — усмехнулся Воргольский. — Это сделали мы. Со временем.

— Хе… вы? Ол̓рай, ол̓рай… Мой младший брат проявил большую неосмотрительность, бросив меня здесь… Послушайте, офисэр? Быть может, вы хотите вернуться в Омск? У меня есть несколько аэромобилей. Ха, вы удивлены? Я могу покинуть ЮК в любую минуту. Но никто не узнает об этом. Вы же дорожите жизнью и здоровьем своего протеже? Уэлл, я думаю так. Я нуждаюсь лишь в одном. Шаттл или спейсшип. Этого я лишён. Сколько я отдам в Омске за такое приобретение?

— Не думаю, что вам продадут.

— Но-ноу! Это не в моём вкусе — следовать принятым правилам игры. Я предпочитаю, я стремлюсь менять эти правила, моделировать игру. Петер — «технократ». Он не понимает, как важно заниматься образованием в чужой стране.

— Вы хотите… вернуться в политику? — несколько удивился Воргольский, рассматривая Георга-руину.

— Пока я жив, даже Бог не остановит меня, — просипел Сорроу через дыхательную трубку и вдруг поинтересовался: — А вы… вы в своём Межсоюзе вернулись к старым добрым догмам? Ха-ха!.. Снова подгоняете грешного человека под нелепые идеалы? В таком случае, я обошёл вас снова. Вся соль в том, что я умнее. Я подгоняю нелепые идеалы под грешного человека. Не наоборот. Попробуйте! Это легче, удобнее и хорошо окупается. Уэлл, но я вызвал вас, чтобы поговорить о ребёнке! Да, я определённо могу доверить её вам. Я не загоняю вас в жёсткие рамки. Просто помните: ваше поведение — залог вашей безопасности. В остальном меня не волнует, что вы собираетесь предпринимать и чем заинтересовали мою шестилетнюю дочь.

От того, как выразился этот мерзкий старик, Гаврила пришёл в немую ярость. Его лицо не изменилось, но многоопытный конунг считал по глазам.

— О-о, вы, должно быть, хотите знать? Ол̓рай, я скажу. Как я создал корпорацию «Октэпус»? Я был инвестором. Годы, десятилетия своей жизни я посвятил отбору, отбору лучших. Меня интересуют только перспективные варианты. Уэлл, девочка… Она слишком часто получает замечания в последнее время. Не могу похвастать тем, что все мои дети родились от одной женщины. Всего их было, кажется, сто тридцать семь… или сто сорок шесть?.. Я говорю о тех, что родились. Сегодня все мертвы. Самые успешные из них дожили до вашего возраста, или около того. Умерли при разных обстоятельствах. Поверьте, я умею распознавать таланты! Я… я не считаю этого ребёнка хорошим ресурсом. Это глупый, избалованный, капризный и злобный ребёнок. Шесть лет назад, когда я увидел её младенцем… Я сразу понял, что не выйдет ничего путного. В лучшем случае она станет валькирией, когда вырастет. Единственная польза, которую я смогу извлечь, это замужество девочки. Династический брак, если хотите. Однако учитывая её скверный нрав… не думаю, что это будет достаточно перспективно. Среди этих полутора сотен были очень и очень талантливые единицы. Уэлл, а здесь… здесь не во что инвестировать. Она не обладает даже красотой. Ничем. Ничто. Это не её вина. Такими рождаются. Но спускать ресурсы на это?! …было бы ошибкой.

На лице у Воргольского дёрнулись желваки, он склонился вперёд, и октиллионер вздрогнул от неожиданности, услышав, как скрипнули наручники.

— Да что вы говорите? — нараспев произнёс Гаврила, прищурив правый глаз, и отрезал: — Максима обычный, здоровый, хороший ребёнок!

Сорроу не выдал себя, но впервые за долгое время ощутил собственную беспомощность и незащищённость. Качнувшись в «люльке», учтиво уточнил:

— Вы… вы угрожаете мне, офисэр?

— О-о, не-ет! — взгляд стал острым и едким, как ягоды крыжовника.

— Уэлл, в таком случае, я… я не понимаю вас.

— Согласен! Чувствую, мы не споёмся.

— Поймите меня правильно, я не считаю девочку неполноценной… Я только не вижу перспективы.

— Не видьте.

Дрожащей рукой экс-президент «Октэпуса» набрал что-то, и снизошедшие манипуляторы заменили прозрачную трубку, свисавшую с уголка рта. Георг застыл на волоске от параноидальной старческой паники; он сохранял бы спокойствие, если бы пленник буйствовал, но оставаться наедине с тихим, уравновешенным бешенством был не в силах. Воргольский ничего не делал. Просто наградил Сорроу с его полутора сотнями таким взглядом, какой мог отвесить только хороший отец.

— Ам-м… На самом деле, я хотел сына, — вдруг подытожил конунг. — О но-ноу, не смотрите на меня так! У вас он наверняка есть!

— У меня три маленькие дочки, — ответил Гаврила, кашлянул для приличия и добавил: — Ну, и Максима.

— Ол̓рай, ол̓рай! Выбор за вами! Правила вы знаете, и я предложил альтернативу. Подумайте над этим. Помните, что этот ребёнок может погубить вас. Никто его не остановит и никто не помешает. Я не стану вступаться за вашу жизнь. Вы выдумываете себе образ, и всё-таки девчонка — капризный, глупый, избалованный ребёнок. Она не знает слова «нет» и понимает только силу. Думаю, она может быть… по-детски жестока к вам. И я, только я имею право что-то запретить ей по-настоящему. Вы помните, что я хотел бы услышать? Насчёт Омска? Если решитесь, буду ждать вас. Не тяните время. С детьми оно проходит… так незаметно! Вы свободны.

«Люлька» отвернулась. Воргольский повёл бровью. Пришёл без приветствия, ушёл не прощаясь.

Глава ХХIII. Так хотел конунг

В коридоре Гаврилу перехватили девочки. Снимая наручники, кинулись наперебой:

— Что?! Что сказал конунг?!

— Ничего, ведите меня к Максиме. Пожалуйста.

— Ол̓рай!

— А где Вэнди?

— Ам-м… Вот она!

Валькирия вернулась с Юрой. Приказав оставаться у входа, подбежала и тоже хотела спросить, но Воргольскому слова не дали:

— Хэ-эй, Вэнди! Можешь представить?! Он останется с Максимой!

— Йа-ах, конунг подтвердил это! Уэлл, если это не свитти-притти, то я не знаю что это!

— Вау! — негромко и с чувством произнесла «вендетта». — Ты, ты будешь… заботиться о ней? Мэкси сможет играть, кайнда… что ты… её папа. Уэлл… Йа-х!

Видя, что брюнеточка глубоко тронута, Гаврила прорычал:

— Кхм… Дайте я куртку заберу.

Его окутало смутное предчувствие тревоги, как в детстве, перед грозой. Зачем забирать куртку, не знал. Просто откуда-то изнутри подкралась интуитивная мысль, что вернуться в комнату, где ночевал, надо срочно и обязательно. Куратор отчётливо помнил: кроме куртки, ничего не оставлял и не забывал. Но всё же кто-то подсказывал, подначивал.

Дверь плавно, бесшумно закрылась. Внутри по-прежнему стояли полумрак и тишина, и, казалось, слышен чей-то хрип. А в тени, на постели кто-то лежал. Так казалось! Скомканное одеяло хранило очертания человеческой фигуры — и куратор отчётливо это знал, но ему, как меленькому, почудилось, что там кто-то спит. В двенадцать лет, поздним вечером, оставшись в одиночестве на даче, в тёмную июньскую грозу, он с ужасом прочитал у Гоголя, что в свёрнутом покрывале может мерещиться чёрт.

Но с тех пор прошло больше тридцати лет, и в доказательство этого Гаврила Степанович развернул одеяло. Карий, человекоподобный, но слишком большой, открылся глаз существа. Ещё один. И ещё, и ещё! Глаза шли в ряд! Белое, мясистое, полное прожилок и волокон, тело личинки развернулось, как мокрица. Жук клу-клу поднялся на задние пары бесчисленных лапок, разверз продолговатую, во всё брюхо, пасть и зашипел. Из её тёмной хищной полости выдвинулись ряды мелких, острых, полупрозрачных зубьев.

Воргольский не мог поверить, что видит эту тварь вживую, снова, как в тот далёкий, смурый день на Земле. Новый паразит раза в три уступал предыдущему, но и госбезопасника в этот раз не защищал бронекостюм. Он не успел даже ахнуть. Трутень моментально спружинил и вскочил на жертву, ёрзая колкими лапками по телу и пытаясь зацепиться крючьями клыков. При прыжке особь собиралась поглотить голову и обвить торс, но человек успел перехватить. Жук впился в руки, по локоть, и куратора проняла острая, невыносимая боль — сотни мельчайших свёрл вонзились в кожу, в тело, вошли под ногти. Разжать пальцы было невозможно. Он сжимал тварь изнутри, за жвалы, или жабры, или хрящи. Кровь струями побежала, закапала на пол. Всё шло наяву, взаправду. Человек вскричал, позвал на помощь. Личинка взвизгнула, впилась в шею, задёргалась, заёрзала всем туловом, тысячами мелких колких лап. Удерживать её увесистую, жирную, склизкую массу становилось всё труднее. Трутень выскальзывал, извивался, терзая шею и руки. Наконец, клу-клу опрокинул жертву на пол и засуетился в предвкушении скорой победы. Тварь хотела добраться до головы и вен. Одержимая жадностью, ни на миг не выпускала зубов, пыталась уцепиться ещё и ещё! Воргольский упал спиной и теперь лежал на полу в скользкой луже слизи и крови, поднимая над собой неопознанного кровожадного монстра и чувствуя, как неумолимо иссякают силы. Всё это время он не прекращал звать на помощь, и призыв каждый раз оставался без ответа, и он звал снова и снова. Голос мерк, терялся за тяжёлой бункерной дверью.

Первым спохватился Юра. Юре не терпелось повидаться с товарищем куратором, и в голову пришла мысль, что куртку Гаврила Степанович ищет подозрительно долго. Юра вошел — и обомлел. Непонятное, жуткое насекомое растянулось, прожорливо захватив всё, кроме ног. На самом деле, оно висело над лицом и грудью, сдержанное кулаками своей «добычи». Этого Янин не видел. И сделал всё, что мог — позвал девочек. Кэнди завизжала, Вэнди впала в ступор — и задние пары глаз клу-клу стали поворачиваться в их сторону. Но Сэнди! Сэнди скомандовала: «Всем назад!», и хладнокровно, в упор расстреляла личинку из своего «гана». Гаврилу залило тёплым тёмным соком. Спустя пару секунд тварь перестала дёргаться. Госбезопасник медленно разжал руки, чувствуя, как зубы выходят из ран.

— О мой Бог! — зарыдала от ужаса Кэнди. — Ты убила! Убила его!

— Заткнись! — приказала негритянка. — Эй ты! Помоги мне!

«Эй ты», то есть Юра, помог оттащить останки трутня. Первым, что увидел куратор, было бело-зелёное лицо подшефного с совершенно помертвелыми губами. «Сейчас в обморок свалится…» — машинально подумал, но ошибся. Руки Сэнди дрожали, валькирия в замешательстве водила взглядом туда-сюда. Осторожно, но быстро Янин поставил Воргольского на ноги и, удерживая за плечи, спросил:

— Вэнди, где медкамера?

— Там… Я покажу, — кивнула, оправившись, девушка.

Следующие минуты проплыли для Гаврилы незаметно и беспамятно. После чудовищного перенапряжения облегчение нахлынуло с такой же силой, мешала только боль. Космонавт довёл его до медкамеры, усадил, настроил аппаратуру, а «очнулся» куратор только когда процедура началась. На столе за стеклом с тонким жужжанием орудовали манипуляторы и трубки, останавливая кровотечение и заживляя порезы. К каждому после дезинфекции подкладывался микропластырь из синтетической грануляционной ткани, служивший основой для дальнейшей регенерации.

— О мой Бог… — покачала головой Сэнди. — Твои руки как чёртова клубника, или кайнда!..

Юра, протиравший рану на шее, посмотрел на неё с большим порицанием.

— Что?! — возмутилась негритянка. — Это похоже!

— Ой, Сэнди! Лучше пойди сфоткай гусеницу! — буркнул «парень из Омска».

— Ол̓рай! — вызывающе бросила валькирия и ушла.

— Ничего не получится, — тихо ответил куратор.

— Чего не получится, Гаврила Степаныч?

— Камеры их не фиксируют, — произнёс в том же тоне, но вдруг вспыхнул и чуть не сорвался с места: — Пусть уйдут! Юра, скажи, пусть уходят оттуда! О, Господи! Вы его трогали?! Помойте руки и закройте комнату!

— Гаврила Степанович, успокойтесь! Мы помыли, всё хорошо, — примиряюще кивнул Янин и фыркнул: — Не полезу же я грязными руками!.. в кровь…

— Юра, ты не понимаешь. Это очень опасно, — с тяжестью произнёс Воргольский. — С ума можно сойти.

— Не сойдём, — пообещал, и сразу начал о позитивном: — Вам, Гаврила Степанович, очень повезло! Я вообще, пока не рассмотрел, думал, что… беда! Оно вам ни одного пальца не сломало! Ногти на месте! Даже до сонной артерии не добрался! Не пойму, как людям везёт! И слава Богу! Видимо, зубы у него относительно хрупкие… — и посмотрел на «занозы» разных размеров, которые манипуляторы ловко извлекали из большинства ран.

— Относительно чего? — усмехнулся госбезопасник.

— Относительно… вас. Вы отделались кучей царапин, по большому счёту.

— Ну… и отлично. Да это, видать, детёныш был… не дозрел, как бы. Ж-жуть, фу ты, Господи! — поморщился.

— Больно? Что не так? Говорите, я поправлю!

— Да нет, всё хорошо. Я же под анестезией.

Янин хотел о чём-то спросить, но тут прибежали валькирии.

— Смотрите! Фотки пустые! Его нет! — воскликнула в ужасе и восторге Кэнди. — А в реальности оно есть!

— И оно тает! — добавила Вэнди.

— Да! Оно тает!

— Только зубы остаются, — добавила Сэнди.

— Девчонки, родненькие! — взмолился куратор. — Не ходите туда! Даже не дышите близко! Просто уйдите!

— Йа-х, йа-х! Ол̓рай! — ответили разом, а Кэнди спросила:

— Что оно такое? Это, это кайнда животное? Я знаю, что когда-то существовали животные. Они были такими?

— Если так, хорошо, что у нас уничтожили их всех, — кисло прокомментировала Сэнди.

— Нет-нет! — вступился за фауну космонавт. — Животные бывают разными! Они очень красивые! Ну, почти все. А это, это насекомое, кажется. Но и насекомые тоже не все такие! Это какое-то непонятное…

Подружки, слушавшие внимательно, высказали несколько одобрительных окказионализмов и ушли — Янин подошёл к ним и о чём-то попросил. Обернувшись, увидел, что товарищ куратор грустно и спокойно рассматривает, как за стеклом камера залатывает его руки.

— О Господи! — Янин задвинул непрозрачную ширму. — Я и забыл, что у вас нет этой! Гражданской блокировки! Почему вы мне не сказали? Вообще всё произошло, потому что вы, Гаврила Степанович, недоговариваете! Так нельзя! Что это было? Рассказывайте: что за гусеница?

— Ох, Юра…

— Нет, не «Юра»! Говорите! Это шутки, что ли?! Она вас чуть не сожрала!

Понимая, что ответ неминуем, Воргольский задумался, с чего начать и о чём уже можно распространиться.

— Ну, чего? Чего вы молчите? Гаврила Степаныч, это серьёзно!

— Юр, цыть! Дай я подумаю… Ну-у, вот скажи. Ты слышал про такого одного нашего «ллионера»… Осыгда.

— Да. Он, кажется, погиб… из-за несчастного случая.

— Эге, а на самом деле, ты думаешь, что его наши спецслужбы убрали! Что? Не было у тебя такой мысли?

— Ну, была… Да какого вообще?!

— Тш-тш, я твой личный госбезопасник, Юрий! Я лучше знаю. Что, я неправ?

— Ну, правы.

— То-то и оно! Пару лет до несчастного случая Осыгда проживал на Плутоне, в колонии «Октэпуса». Почему? Потому что на него было заведено дело — незаконный сбыт оружия — по которому суд вынес обвинительный приговор, и Осыгда должен был сесть. Но сбежал. На Плутон. И вот, пару лет спустя, его замечают в Москве, и с ним происходит несчастный случай. Нашему «ллионеру» много кто дорогу переходил. Особенно, из военных… кхм, и так далее. Ты в ту ночь отчаливал в экспедицию. Я приехал к тебе. И при некоторых… незначительных обстоятельствах столкнулся с жуком клу-клу. Его выпустили из маленькой коробочки, которая ему по габаритам… ну, не соответствует! Во-о-от… грохнул я его, если коротко. Ну, он и упал. Со здания космопорта — на землю. И, собственно, на Осыгду. Чем его и убил. Я понадеялся, что жук страшненький, но обыкновенный, и больше мне не встретится. Но клу-клу оказался не простым трутнем, а со своей… психоделикой! Мне умные люди пояснили, что… кхм, есть одни нехорошие инопланетяне, которые людей преследуют. Они пока не очень изученные, и преследуют по непонятной причине. Но это ничего! Там главное, не нарушать определённые правила. Ты, Юра, кое-чего понарушал… Но я тебя в том не виню. Со всяким может случиться. А вообще сдаётся мне, что жуки эти как-то связаны с теми пришельцами…

— Понятно, — насупился Янин, который мало что понял, но суть уловил.

— Электроника их не сечёт! Ни пришельцев, ни жуков.

— А почему вы говорили, что с ума можно сойти?

— Да гусеница вроде так влияет. И даже эта, коробочка от гусеницы. Хотя непонятно! На одного влияет, на другого — нет… тут не угадаешь…

— М-да! Дуристика! — согласился космонавт. — Я бы вам не поверил, но теперь конечно! Ладно! Вам я могу чем-нибудь помочь? В этом смысле?

— Ха! Ну, во-первых, особо не распространяйся. Никому не рассказывай. А во-вторых… плохо всё это! Получается, что моё окружение в опасности. А без окружения — в опасности я.

— Цугцванг!

— Полный! А во-вторых, Юрка, если наблюдаешь какую-то дичь — сразу говори мне.

Гаврила задумался, стоит ли рассказывать о «просящих», но решил, что девушки скоро вернутся, и сменил тему. Янин понял это по глазам, сел рядом и приготовился слушать. Воргольский еле слышно прошептал:

— Найди Энтони, если получится, и вместе ищите машину. Дальше тянуть некуда. Надо валить в Омск. Машина, газолин и вода — чтоб были! Хоть убейся, но обеспечь. Мой прогноз такой: конунг помрёт, и у них начнётся гражданская война. Здесь оставаться нельзя.

— Понял, — посерьёзнел Янин.

Куратор устало кивнул в ответ. Вид у него был измученный. Тяжело вздохнув, с неожиданной лирикой подытожил:

— А вообще, чем дольше живу, тем сильней убеждаюсь, что у каждого «ллионера» есть свой клу-клу. Конечно! Сойдёшь с ума, когда сидит в коробочке этакий трутень, и вытягивает из тебя последнее человеческое! И если ты жука этого в мир выпускаешь, то… и оно подохнет, и тебя за собой утащит. Как Осыгду утащил, — и прошептал совсем неслышно: — И с Сорроу то же будет. Не может не быть. Он жука выпустил, жук его и…

Но тут вошли девочки. Процесс заживления прошёл успешно: на месте порезов остались следы, напоминавшие ссадины и проходившие обычно за несколько дней. На поверхности разделились: Вэнди с Юрой ушла по своим делам, а Гаврилу Сэнди и Кэнди повели к принцессе.

Элита Южной Калифорнии в сезон бурь укрывалась под землёй, а летом проживала во временных конструкциях, возведённых над бункерами. За надёжными бронированными дверями обитал гарем конунга — несколько молодых женщин модельной внешности. За другими такими же створами жила Максима. Пропускал в комнату один из кодов: постоянный, который знал узкий круг доверенных лиц, или минутный, который прислали Сэнди перед самым входом. Воргольский никогда не видел такой пространной детской. Первый её этаж, площадью около тридцати квадратных метров, занимали шкафы, расставленные по периметру, и игрушки, валявшиеся, где попало. На второй вела изогнутая лестница, оттуда бил яркий солнечный свет, там тоже всё было завалено игрушками, виднелся край дивана и экран в полстены. Вообще кругом было довольно тихо, как для игровой.

— Мы пришли, Мэкси! — позвала, оглянувшись, валькирия.

Послышались негромкие шажки, бледно-рыженькое существо появилось у ограждения наверху и осторожно высунуло носик в сторону гостей. Поверх одежды девочка была закутана в какие-то куски ткани, салфетки, пакеты, обрывки бумаги. Гаврила не сразу понял, но быстро догадался, что она делала — наряжалась.

— Сэнди! Кэнди! Юхоу! — неожиданно пронзительно взвизгнула Максима, и сбежала по лестнице, придерживаясь за перила. — Привет!.. ам-м-м, Гаврила? Йа-х! Гаврила!

— Но-ноу, детка! Ты хочешь попросить о чём-то? — мягко осадила Сэнди. — Нет? Тогда не надо говорить с трэллами. Зачем ты здороваешься?

— Чёрт возьми, Сэнди! — хлопнула себя по коленкам принцесса. — Я всегда забываю!

— Уэлл, не думай.

— Девочки, скажите, я красивая? — воодушевлённо спросила Максима и немножко повертелась, шурша пакетами.

Воргольский со спокойной душой предвкушал обычный для такого вопроса ответ, но вместо него неожиданно нависла тишина. Максима крутилась, пакетики шуршали, но «девочки» не сказали ничего. Негритянка вжала губы, а блондинка опустилась на колено и протянула:

— Оу-у-у, Мэ-э-экси! Видишь ли, ам-м… — Мэкси замерла перед ней. — Некоторым только… необходимо больше времени, чтобы узнать ответ на этот вопрос!

Воргольского пробрало каким-то нехорошим морозцем, выражение его лица почерствело. А девочка ответила:

— Йа-х, Кэнди! Ты — очень красивая! Я всегда думаю, что нет никого красивее тебя!

— Оу-у, свитти! — Кэнди умиленно потрепала за щёчку. — Уэлл, нам пора идти. Играй, кайнда… веселись! И-и-и… ни о чём не думай! Сиэ йа-х, Мэкси!

Валькирии ушли. Гаврила и Максима стояли, приглядываясь друг к другу. Куратор видел: девочка немножечко трусит и совсем не знает, что делать. Как если бы ей подарили машину или звездолёт. Что вообще можно придумать с таким подарком?

— Уэлл… твои руки, Гаврила? — приблизилась с бесстрашным, дерзким видом, и в её белых пальчиках оказались загоревшие, тёмные, потрескавшиеся от труда и грязи ладони.

— Поранился, — негромко ответил он.

— Хэ-эй! Чёрт возьми, Гаврила! Какого дьявола ты говоришь так тихо?! — Мэкси окончательно перепугалась и прибегла к лучшему виду защиты. — Ты немой, что ли?!

— Ай, Максима! Некрасиво! — строго, но беззлобно нахмурился Воргольский, прищурив один глаз.

— Почему? — искренне удивилась девочка.

— А если тебе так? — и с нарочной суровостью ткнул пальцами в плечо: — Чё на тебе за тряпьё? Из свалки вылезла?

— Это не тряпки! — и покраснела от обиды. — Это платье!

Многие на её месте расплакались бы, но принцесса резко побледнела и вместо рёва стукнула свою «живую игрушку» кулачком в живот.

— Ах ты, бандитка! — Гаврила удержал её за плечи. — А если я тебя?!

— Но-ноу, не надо! — миролюбиво предложила девочка. — Я могу и не биться.

— Во-во, правильно! Не делай того, чего в обратку не хочешь!

— Ты странный, — чрезвычайно удивилась Максима. — Почему ты мне указываешь? Потому что поймал меня из-под машины тогда? Это не считается. Ты же раб.

— Ах, не счита-ается? — протянул куратор, усмехаясь от возмущения. — Что скажешь, Максимка? В следующий раз не спасать?

— Нет, почему? — испугалась.

— Ну, это же не считается!

— Ну, ладно! Пусть считается! Но ты всё равно странный! Разве рабы себя так ведут?

— А я не раб.

— А кто же ты?

— Я парень из Омска, — и Гаврила улыбнулся тому, какую формулировку выбрал.

— Ну и что? У вас же там тоже есть рабы.

— Нет, у нас нет, Максима.

— Да ладно тебе! У всех есть рабы!

— Не-а!

— А как вы тогда живёте? — девочка была первым, кто поинтересовался об этом в ЮК.

— Хорошо живём. Никого не обижаем. По возможности.

— Ол̓рай! — тут Максима поморщилась и кивнула на руки: — Больно?

— Нормально. До свадьбы заживёт.

— До чьей? — опешила девочка.

— Ну, до твоей, конечно. У меня она уже была.

— Это в Омске?

— Ну… не совсем, но в той же стране, где Омск. На планете Земля.

— Хочешь сказать, что ты был на других планетах? Так не бывает.

— Бывает, Максима, — вздохнул. — Ещё как! У меня на Луне дача, на Земле дом и ещё одна дача.

— Вау, — Гаврила впервые увидел, как смотрят на пришельцев. — А я думаю: хэй, почему у тебя такое странное имя? А ты с другой планеты. Всё понятно!

Тут Максима оторвала кусочек от пакета, который был на её самодельном платье, смяла его, сунула в рот и принялась жевать. Воргольского с непривычки покоробило.

— Максима… что ты делаешь? — он попытался забрать «жвачку», но девочка воспротивилась, сбежала на лестницу и продолжила оттуда:

— Но-но-ноу! Лучше расскажи про свою семью.

— Ну… у меня родители есть. Младший брат, Степан. Жена — Анна. И девочки.

— Они что, твои дочки? — спросила принцесса, совсем-совсем не ревнуя.

— Конечно! — засмеялся, глядя на это, Гаврила. — Ангелина, Дина и Олеся.

— Ну, всё понятно, — Максима нахмурилась, достала пакетик изо рта и выкинула в вазон. — Ты их любишь?

— Конечно!

— А меня никто не любит, — произнесла спокойно и даже равнодушно. — Мои папа и мама любили меня, но они погибли на ринге, как настоящие воины. И теперь любить некому.

— Ай, Максимка! — Гаврила скрестил руки, покачал головой. — А ты мне не привираешь?

— Нет! — испуганно помотала головой.

— А мне сдаётся, что да! Твой отец — конунг, Георг, и мама у тебя есть.

— Нет! — с чистыми глазами воскликнула девочка, начиная улыбаться. — Нет, нет! Неправда!

— Ой, не ври мне, Максима, — Воргольский нашёл в углу кресло-мешок, притащил его и сел.

— Нет! — весело рассмеялась принцесса, но махнула ручкой: — Дьявол, Гаврила! Тебя не проведёшь!

— Ты, Максима, больше никогда так не делай. Кхм… это же твои родители. Так делать нельзя.

— О̓кей… А как ты догадался, что я вру?

— А я вижу. В своей стране я слежу за безопасностью. А враньё — это ой, как небезопасно! Я сразу вижу, кто врёт, а кто нет. Это моя обязанность.

— Круто! Ты теперь ударишь меня?

— Почему? — удивился куратор.

— Ну, кайнда… это была моя ошибка, соврать.

— А ещё, Максимка, я видел, что ты не врёшь, а выдумываешь. Фантазируешь. В таком виде это было нехорошо. Но ты пока маленькая, и на первый раз прощается.

— А на второй? — живо поинтересовалась девочка.

— А на второй — посмотрим по поведению.

Максима взглянула на Гаврилу и поняла, что он всегда простит её, и ей стало очень страшно соврать ему снова. Даже живот заболел! Конечно, в будущем девочка соврала ещё не раз и не два, но выражение его глаз светилось для неё чем-то невыразимым.

— Ол̓рай! — встряхнула пушистыми волосами и спустилась на пару ступенек. — Послушай, Гаврила! У тебя очень странное имя. В Омске всех зовут странными именами?

— Да нормальное, — улыбнулся и пожал плечами. — А мне твоё кажется странным.

— Да, мне тоже, — неожиданно согласилась принцесса. — Мне не нравится своё имя.

— Глупости! С чего это?

— Дурацкое, — девочка села рядом, на ступеньку.

— А как бы ты хотела, чтоб тебя звали?

— Никак! Я не знаю.

— Ну, так нельзя. Смотри, какое у тебя красивое имя. Максимка, Максимушка? Максимочка?

— Ты… просто говоришь слова, которые похожи на моё имя. Они ничего не значат.

— Значат. Просто я говорю по…

— …омски?

— По-русски. Это язык, на котором говорят в Омске и мно-о-ого где ещё! Я тебя назвал ласково и по-русски.

— Здорово… — с грустным восхищением протянула Максима и вздохнула: — Меня никто!.. никогда!.. не называл по-русски! А как ласково называют тебя?

— Ну… — Воргольский смутился, но его перебили:

— Но-но-ноу! Подожди! Что, имя Гаврила значит… это, кайнда… Гэбриэл?!

— Ну, наверно, — рассмеялся.

— Фу-у-у, какой ужас! Тебе ужасно не подошло бы! Но твоё имя мне нравится. Уэлл, и как тебя называют?

— Ну, как? Масимка? Ну… Гаврюшей, — девочка от счастья расхохоталась.

— Ва-ау! Как?! Гаврюша? Это о-очень свитти-притти!

— Ну-ну. Чаще меня зовут Гаврила Степанович.

— Как?! — пришлось повторить снова, но Максима не понимала: — Стоп! Ам-м… что значит второе слово?

— Степанович? Это отчество.

— Оч-чьес-ть-во? — попыталась дословно воспроизвести «калифорнийка».

— Ну, вот смотри. Твоего отца зовут Георг. Если бы ты была из Омска, ты была бы Максима Георгиевна.

Максима крепко задумалась и вдруг выдала:

— А если бы ты был моим отцом… я была бы Максима Га-а… Гаври-ло-ви-тш-ш?

— Гавриловна, — улыбнулся.

— Га-ври-ло-вна, — задумчиво повторила она. — Максима Гавриловна!

Глава XXIV. Один день с принцессой

Второй этаж детской не уступал по площади первому. Внизу хранились вещи ребёнка, наверху проживал он сам. Тут были спальня Максимы с кроваткой и диваном, столик со стульями, пара шкафчиков, зеркало, огромное количество игрушек, коробок и корзин с ними, а в другой стороне — небольшой и неглубокий, зато собственный бассейн и ванная. Вся мебель — внешне аккуратная до миниатюрности — подходила по размерам и для взрослого и была выполнена из настоящего дерева. Центром второго этажа служило рабочее место — столик, напротив которого на гипсокартонной стеночке висел огромный экран. Солнце било из окон, шедших на всём протяжении комнаты. Рабочее место с монитором как бы отгородили от остального мира детской. А ещё рядом со столом, в стене, располагалась труба, замаскированная под шкаф. Она напоминала мусоропровод, и Гаврила не догадался бы о её предназначении, если бы Максима не объяснила.

— Слышь, Максимка! А мне сдаётся, эта комнатка у тебя почище.

— Йа-х!

— Не говори «йа-х», — прищурил глаз Воргольский.

— А что говорить?

— Говори «конечно».

— Конечно!

— А отчего тут чище?

— Эту комнату видят чаще. Меня накажут, если будет совсем грязно.

— А кто видит-то?

— Как кто? Мама!

— О, так она тебя навещает?

— Не-ет! Тогда мне бы пришлось очень часто убираться! Я давно не видела маму. Знаешь, Гаврила, она очень красивая! Такая же красивая, как Кэнди, Сэнди и Вэнди. Но они всегда что-то делают, а мама ничего не делает.

— Да? Как думаешь, повезло маме?

— Нет, не очень. Я бы так не смогла. Я хочу быть, как девочки. Ну, они крутые, у них есть «ганы» и лифчики.

— Преимущество! — рассмеялся куратор. — А чем занимается твоя мама?

— О-о, моя мама — главная жена! Уэлл, есть ещё Рози, Салли, Джусси, Хильда… Ида, Джесси… честно, я всех не помню! Я называю их просто «тётя». Особенно, если забываю имя.

— А сколько их всего?

— Не знаю, я не умею… это…

— Считать?

— Йа-х! Тьфу ты — конечно! Я не умею считать. Но их больше, чем валькирий. Мама главная, потому что только у неё есть ребёнок. Это я.

— А мамка-то чего делает?

— О, она снимает кружочки. И ей ставят сердечки. Она говорит, что должна делать это каждый день.

— Зачем?

— Ну-у, их снимает не только мама, но и мои тёти. Потом такие кружочки показывают женщинам из «коровника» и валькириям. Мама там говорит, кайнда: «Посмотрите, я жена конунга! Вау! Это очень круто — быть женой конунга! Я хорошая мама, потому что у меня есть Мэкси! Мэкси, помаши ручкой!» Все посмотрят на это и выйдут замуж… уэлл, не знаю, за кого. За викингов?

— Понятно, — выдохнул Гаврила, а девочка продолжила с нараставшим волнением:

— Хочешь честно? Я люблю ходить к маме, но я, я просто терпеть не могу одеваться, во что она хочет! А в прошлый раз я разбила колени. Представляешь? Мама сказала: «О мой Бог, Мэкси! Как ты могла разбить колени? Ты разочаровала меня! Никаких кружков сегодня!» И всё! Я осталась без кружков в тот день! Я обиделась — и у меня так болели колени! Так бол-л-лели! Я их разбила на лестнице, когда бежала к ней! Я беж-ж-жала, так беж-ж-жала! И разбила, чёрт возьми!

Девочка встряхнула кулачками, топнула ножкой, но так же внезапно успокоилась и спросила:

— Слушай, Гаврила, ты не знаешь, что значит «разочаровать»? Мне кажется, что это несколько слов. Там как будто есть имя «Дис» и точка?.. Я не понимаю. Дисом зовут одного ярла. Что это значит? Бред какой-то…

— Согласен: бред. Я не знаю, что значит, — повёл бровью Гаврила.

— Почему не знаешь?

— Никогда с таким не сталкивался.

— Ну, прекрасно! Значит, это просто «бла-бла»! — причмокнула Максима.

— Знаешь, Максимка, у большинства людей вся речь — из чего-то на таком!

— Ну и ладно! Не понимаю маму! Зачем она говорит какую-то ерунду, а потом дуется, что я не понимаю?!

Гаврила улыбнулся, глядя на её возмущённое личико, и девочка с удовольствием отметила это, но ничего не сказала.

— Ну давай, хозяюшка! — прошёлся Воргольский от лестницы до стола. — Рассказывай, как ты тут живёшь! Кто же за тобой присматривает?

— Никто, — удивилась Максима.

— Как «никто»? Заходит же к тебе кто-то? Одеть, умыть, покормить? Погулять?

— Я сама всё делаю, — ещё сильнее опешила принцесса. — Ну, и машинки тоже…

— В смысле?

— Ну, смотри. Утром я просыпаюсь. Я должна одеться и включить экран, — девочка прошла к столу. — Он всё видит! Я должна умыться, убрать постель и позавтракать, чтобы это было видно.

— А кто приносит еду?

— Никто. Она всегда здесь, — и девочка открыла «мусоропровод». — Когда надо, там висит коробка с едой. Я вынимаю её, гляжу, что попалось на этот раз, и ем за столом. Чтобы было видно. Это обязательно. Потом я должна достать машинку — она уберёт стол — и вернуть машинку на место. Мусор — выбросить. Потом появляется квест. То, что я должна сделать за сегодня. Я делаю и показываю камере. Ам, ещё обе-едаю, у-ужинаю, прохожу кве-ест… Ну, ты понял. Если я была хорошей девочкой, мне в еду прячут игрушку. Вон они. Внизу.

Девочка и Гаврила посмотрели на пол первого этажа.

— Уэлл, если плохой… я получаю «замечания».

— Как?

— Ну, это такие красненькие рамочки с какими-то словами. Они появляются на экране. Я знаю, что нельзя. Нельзя кататься по перилам, нырять в бассейне, грызть игрушки… там очень много чего. Конечно, нельзя не выполнять квест. Нельзя пропускать обед, умывание и всё остальное.

— А что будет, если?..

— О-о, если «замечаний» много, тебе дают мало свободного времени. И еда становится не такой вкусной. И квесты — сложнее и дольше. Сейчас у меня нет замечаний, — задрала носик. — Я специально старалась как можно лучше, чтобы мне разрешили погулять с девочками!

— С валькириями?

— Ну да! Они о-о-очень классные! Когда я вырасту, буду такой, как они!

— Ну-у-у, Максимк!

— Чего?

— Думаешь, девочки счастливые?

— Ам-м… — принцесса надула губки и вдруг спросила: — Гаврила, а я счастливая?

— Не знаю, это тебе решать.

— А чего это значит?

— Быть счастливым-то? Это… ну, всё у тебя хорошо или не всё?

— Наверное, да? — пожала плечами после крепкого раздумья и поморщилась: — Мне обидно, что мама меня прогнала. С коленями. Я пришла домой — и та-а-ак разр-р-рыда-а-ала-ась!

Максима, растягивая это слово, стала чрезвычайно серьёзной, нахмурилась и очень не по-детски покачала головой. На лице Воргольского дёрнулись желваки, но девочка перемены не заметила — она смотрела в пол.

— Я та-а-ак её наругала! Так нар-ругала! Мне даже стало от этого стыдно! Нельзя ругать маму так сильно… — девочка подняла глаза на Гаврилу и снизила голос: — Я себя наказала. Я ударила себя и осталась без сладкого. Нет, оно пришло в коробке! Я нарочно не стала его есть. Чтоб я знала!

— Ну ты, Максима… — жёстко усмехнулся Гаврила.

— Ты сердишься, что ли?

— Я? — сердился ужасно, бесился даже. — Не-ет! Про тебя думаю…

— Что думаешь?

— Ничего! Генералом будешь! — перевёл он вдруг и так переменился в лице, что Максима успокоилась. — Будешь армией командовать! На космических кораблях будешь летать! Хочешь?

— А у меня получится?

— О-о, с таким-то характером, Максимка! Ещё как! Только побеждать будешь! Ни одного поражения! Как у Суворова, Александра Васильича! А? Каково?

Максима очень серьёзно задумалась над предложением госбезопасника, как будто ей уже доверяли межгалактический десант. И выдала:

— А ничего, что я не из Омска?

— А какая разница?!

— Ну… я никогда не была в Омске.

— Ну, Максимк, это дело наживное. И вообще! Мы смотрим, каков человек, а не по месту жительства. Тебе кто сказал, что ты не омская? А, дурик? — Гаврила произнёс это с чувством и подмигнул так, что девочка подмигнула в ответ и рассмеялась.

— Ну? — развёл руками Воргольский. — Молодец! Не кисни.

— О мой Бог! Как ты?.. Как ты говоришь? По-омски! Одни слова я понимаю, а другие — нет. Это очень странно.

— А хошь так же?

— А можно?

— А отчего ж нельзя? Вишь, у тебя чип на виске?

— Вижу.

— Я могу твой переводчик ослабить, и ты меня только по-русски будешь слышать.

— Давай!

Гаврила настроил его так же, как совсем недавно настраивал для Вэнди. Девочка усиленно прислушалась, как будто весь мир теперь должен был зазвучать на незнакомом, странном языке. И она попросила, почему-то шёпотом:

— Скажи что-нибудь!

Куратору стало смешно, и таким же шёпотом он произнёс:

— Конфета!

— Чего-чего? — нахмурилась от напряжения девочка.

— Конфета! — ещё тише сказал Воргольский.

— Кон-фьет-т-та? Что ты говоришь? Не понимаю, что такое!

С удовольствием запутывая «калифорнийку», Гаврила выдал:

— Максимк, у тебя на столе в вазочке конфета. Принесёшь мне?

Ребёнок ничего не понимал, но слушал и глядел с открытым от удивления ртом.

— Скажи ещё раз, — спустя некоторое время попросила девочка.

— Максимка! — Воргольский начал серьёзно, потому что девочка не просто слушала, а ловила каждое движение, каждый звук с особым вниманием. — У тебя на столе — в вазочке — конфета.

— Но-ноу! Там было что-то ещё!

Гаврила почесал затылок и вспомнил:

— Принесёшь?

— Вот! Как ты сказал? Пр-р-р… Ты рычишь! Скажи ещё что-нибудь!

— Р-родина! Р-речь! Тр-руд! Вер-ра!

— Р-р-р! — попыталась повторить Максима, но безуспешно.

— Тр-рактор-р, р-ракета, космодр-ром, р-робот!

На девочку русская буква «р» произвела неизгладимое впечатление. Она тоже зарычала, но наперво не получалось.

— Я, я тоже знаю это слово! Робот!

— Нет. Р-р-робот.

— Р-р-л?

— Не-ет! Р-р-р-р-робот!

Максима старательно сжала кулачки и зарычала изо всех сил, но снова скартавила.

— Если правильно скажешь «р-робот», я скажу тебе секр-рет! — улыбнулся Гаврила.

Обещанный секрет, да ещё через букву «р», не мог не подзадорить: девочка хмурилась, пыхтела, но зарычать не могла.

— Дэм̓т, Гаврила! Скажи мне его так!

— Не-а!

— Ну и иди к чёрту! — Максима взбесилась и швырнула в него подушкой.

— Ай, Максимка! Ты чего делаешь? Одичала, что ли? — Воргольский спрашивал строго, но без злобы, не угрожая, и девочку это настораживало. — Разве можно так? Особенно со старшими! Ну?

Максима шмыгнула за кровать и показала язык. И тут же пошла на шантаж:

— Если ты не скажешь, я… я придумаю что-нибудь! Ты пожалеешь!

— Всё равно нет.

— Я скажу викингам! Они побьют тебя.

— Не, Максима.

— О мой Бог, почему ты просто не можешь сказать?

— Ну, Максимк! Ты меня обижаешь, а я должен тебе что-то рассказывать?

— Да! Должен, должен! Потому что ты — раб! Если ты не будешь меня слушаться, тебя побьют! И тогда ты будешь!

— Не, не буду, — посерьёзнел Гаврила и улёгся на пол. — Я просто лягу вот так и умру.

И закрыл глаза. Девочка испугалась, как будто он в самом деле собрался умирать. Человеческий детёныш на четвереньках подполз к новой странной «игрушке» и с интересом уставился на неё. Гаврила приоткрыл один глаз и добавил:

— Да! Как индеец.

— Как кто?

— О, Вэнди тебе ещё не рассказывала? — Гаврила перевернулся и поднялся на локтях. — Индейцы! Были такие народы. Их уничтожили ваши далёкие предки.

— Они жили… здесь?

— Не-ет, на Земле. Это далёкая планета, с которой произошёл человек. А ты знаешь, что индейцы очень плохо сдавались в рабство?

— Не знаю!

— Вот так! Кто-то другой, может, и да, но они в рабстве жить не могли. Умирали.

— Ужас, — скривилась Максима. — Я ненавижу, когда кто-нибудь умирает. Они обычно так плачут… Я видела.

Гаврила пожал плечами и улёгся обратно.

— Ну и что? — поинтересовалась. — Ты теперь тоже умрёшь? Как индейцы?

— И не подумаю. Я же всё-таки не индеец. Придумаю что-нибудь другое.

— Ну… Знаешь что, Гаврила? Давай ты расскажешь мне свой секрет…, а я никому не разрешу тебя бить. Пойдёт?

— Не могу, — ответил после крепкого раздумья.

— Почему, чёрт возьми?!

— Ну, а что мне все, если ты меня за человека не считаешь?

— О мой Бог! Ну конечно, Гаврила! Сколько можно повторять, что ты — раб?!

— Я не раб.

— Врёшь! Ты моя вещь! Я могу делать, что хочу! И ты мне должен!

— Неправда. Значит, вот что, Максима! Пока не перестанешь так себя вести, никаких секретов.

— О-о, а я думала, можно сказать «р-р-р», и всё!

— Да! Вот это, и ещё нормальное поведение. По рукам?

Вместо ответа девочка взбрыкнула, взвизгнула и ушла к окну за кроватью.

— Ну, нет так нет! — развёл руками Воргольский и остался на своей половине.

Но Гаврила Степанович ни на минуту не выпускал ребёнка из поля зрения. Её худенькая, хрупкая фигурка была еле различима за массивным изголовьем кровати. Выдавало только движение блеклых, рыженьких, пронизанных светом, волос. Девочка не шумела. Сникла там, в уголке, занималась чем-то отстранённым. Куратор поднялся и осторожно заглянул к ней. Максима резко обернулась и отскочила, как от шпиона. У неё было очень серьёзное личико.

— Максима… чего ты дуешься? Разве я тебя обидел?

— Конечно! Конечно, обидел! — глазки злобно прищурились, губки задрожали, и девочка внезапно начала плакать. — Ты моя вещь! Ты раб! А ты говоришь, что нет! И что я не могу делать с тобой, что хочу! Почему ты так говоришь? Что я тебе сделала?!

— Максима-а!.. — примиряюще протянул Гаврила Степанович, но та и слушать не хотела.

Они так и просидели порознь до самого вечера. К ужину прислали какую-то пищу из клетчатки. Когда пришло время спать, Максима с самостоятельным и независимым видом укуталась в одеяло. Куратор решил подойти, но принцесса вскочила и с глубочайшей обидой в голосе взвизгнула:

— Не подходи! Стой, где стоишь! — и укрылась с головой.

Воргольский, укоризненно покачал головой, и собрался примоститься на диване. Девочка, наблюдавшая краем глаза, вдруг вскочила на ножки и прокричала ему:

— Я тебе не разрешала! Нельзя спать на мебели, если… если я… — но подавилась стыдом.

И взрослый, и ребёнок выждали время. Гаврила грустно покачал головой и спустился вниз, на первый этаж девочкиной квартирки. Максима чуть побледнела, но ничего — легла обратно. «Вот сейчас! Он увидит! Я ему докажу! Усну прямо сейчас! Сразу! Пусть знает!» Но уснуть сразу не удалось. Напротив, Максима, затаив дыхание, прислушивалась, что же делает там её трэлл? Воргольский не делал ничего особенного. Стащил вместе несколько мешковатых «кресел» и улёгся на них. Но, вспомнив о чём-то, нахмурился, «зарычал» и окликнул:

— Эй! Максимка! Нельзя спать, не помирившись, — ни звука. — Мож, помиримся?

— Закройся! — с напускной грубостью крикнула девочка, после чего тишина воцарилась надолго.

Гаврила скрестил на груди руки и так уснул. Но через пару часов скорее наитием, чем слухом, услышал, как его зовут по имени. Открыл глаза и подождал, чтобы удостовериться. Действительно, звала Максима. Звала громким шёпотом, как делают обычно перепуганные чем-то ночным дети.

— Чего тебе? — таким же шёпотом отозвался Воргольский.

— Иди сюда! Мне страшно.

— Что такое? — поднялся и сделал пару шагов. — Чего боишься?

— Гаврила… тут песочный человек, — девочка оробела и замолчала.

Воргольский замер. Опасный азарт пронял его. «Господи! Оно там! Там же Максимка! А может, просто чего-то мерещиться? Она ж не Вэнди, откуда бы ей знать?..» — думал, спокойно и ровно поднимаясь по лестнице, стараясь ни спешить, ни медлить. Показалось вдруг, что в углу, длинная и высокая, стоит тень. «Боже мой, но ведь ребёнка-то, ребёнка, оно обойдёт, не тронет! Кем бы оно ни было, но видит же, что это дитё!» — надеялся про себя. А вслух сказал, и довольно громко:

— Иду, Максимка!

— Что? — бодреньким голоском переспросила девочка.

Воргольский точно в землю врос. Остановился, прислушался. «…Что если то была не она? В первый раз? Не она шептала? Хм, притаилось, подслушало, запомнило! Не может так быть?»

— Гаврила! Ты где? Я тебя не вижу… — прошептал из темноты девочкин голос. И снова, громко: — Ну, Гаврила!

Раздражённый своим малодушием, госбезопасник — только так, на всякий случай — сложил пальцы и перебросил себя крестом. И пошёл. Но Максима сидела в своей кроватке одна, никого и ничего не было. Тень в углу оказалась просто тенью.

— Ой, Максимка! — произнёс с большей досадой, чем хотел. — И чего ты боишься? Где твой песочник?

Девочка вскочила и, подпрыгивая на матрасе, притянула его за руку:

— Слушай!

Не меньше минуты вслушивались они вместе в темноту. Вдруг откуда-то побежал песок. Зашуршал таким привычным, сухим, рассыпчатым шелестом.

— Мне кажется, это он приходит! — пролепетала Максима.

— Ох, Максимка! Знаешь, как говорят?

— Как?

— Кажется — креститься надо! — и куратор включил свет.

Глубоко внутри он опасался, что сейчас, при свете, и наткнутся на «просящего». Но не случилось.

— Тут, солнце моё, песок из потолка сыплется. Во, где! Иди, посмотри!

Принцесса отважно и внимательно, под объяснения Гаврилы, рассмотрела тоненькую прореху между стеной и потолком.

— Его туда ветром нанесло, понимаешь? Ветром песок нанесло, он к тебе и падает. Так что, вот так, Максимушка! А песочника вашего вообще нет, — последнее куратор добавил отдельно.

— Как это нет?!

— А так! Вообще, то есть, нет, в природе не существует!

— Ну-ну! А кто тогда сны приносит?

— Никто! Сны ничего не значат. Сны — это мозговой шлак!

— А что такое шлак?

— Ну… отходы.

— Здорово. А я думала, про мозг, что совсем другое…

— То есть в смысле?

— Ну, я думала, что уши приходится мыть, потому что это мозги тают…

Воргольский ожидал такого меньше всего и весело рассмеялся. Максима смутилась и быстренько пояснила:

— Ну, когда думаешь…

— Всё, Максимка! — прекратил смеяться Гаврила, чтоб не задорить ребёнка. — Ничего не бойсь, мозги у тебя не тают — иди ложись! Спать пора!

Максимка прыгнула в постель, укуталась и, только Гаврила погасил свет, пикнула:

— Эй, Гаврила! Ты можешь остаться! Ну, можешь спать на диване…

— Вот спасибо! — снова засмеялся он, и девочка тоже улыбнулась, пусть и невидимо в темноте.

Не успел лечь, а Максима снова «проснулась». Как будто уточняя что-то давно известное, спросила:

— Гаврила! Ам-м… что надо делать, если кажется?

— Креститься, — сонно вздохнул он.

— А что такое «креститься», Гаврила?

— Господи, ты что, и этого не?.. А-а, ну да-а! Откуда? Дай я утром покажу?

— Пока-ажешь! — согласилась.

Гаврила лежал, укрывшись каким-то пледом, и думал, как, когда и откуда так промыслительно свалился на него этот чудной и чудесный ребёнок.

Глава XXV. За неделю до побега

Юре с хозяйкой повезло. Вэнди, хотя и грозилась, оказалась довольно человечной «калифорнийкой». Своему трэллу отвела место на диване, выделила подушку и одеяло, позволила есть за одним столом с собой. В обязанности входили не только домашние дела, но и помощь в «гаражном кооперативе». У свободных к технике устоялось смешанное отношение. С одной стороны, почти мифологизированное почитание, с другой — банальное потребительство. Викинги и валькирии ездили совершенно не аккуратно и даже не осторожно, но если что-то ломалось, начинали чуть ли не молиться за своего железного коня. Чинить что-нибудь по-настоящему Янин не умел, но поправить или предположить поломку мог, за что и ценился. «Кооператив» оказался длинным и широким подземным коридором с множеством выездов в другие отсеки и на поверхность. В гаражах стояли десятки машин, живых и мёртвых. Некоторые машины, даже рабочие, бросили из-за дурных, суеверных слухов. Юра этому удивлялся, на это и надеялся. Найти Энтони пока не удавалось. Разумеется, никто не позволил бы уйти дальше местной станции техосмотра. Сбежать без разрешения пленник не решался: за свободолюбие викинги больно били, да и от Вэнди могло достаться. Перед уходом на работы Юру подозвала валькирия, крутившаяся у зеркала.

— Хэй! Помоги мне застегнуть топ!

— Я?! — похолодел тот.

— Уэлл, да! А что такого?

Краснея и покусывая губу, он попытался, но полоски ткани выскользнули из рук. Янин смутился ещё сильнее, а Вэнди рассмеялась.

— Оу, свитти! Не скромничай!

Со второй попытки всё получилось, и Юра, пунцовый от смущения, направился к выходу в гаражи. Вэнди догнала его, игриво подстегнула и снова залилась смехом.

— Ты странный! Почему ты?.. Кэтч̓йа, бэйби! Пользуйся, пока я добрая!

— Боже мой, Вэнди…

— Но-но-ноу! Только скажи, чего ты хочешь!

— Хочу знать, где Энтони, — с кислинкой съязвил Янин, совершенно не понимая, что делать.

— О-оу, — валькирия надула губки. — Он почти там же, где ты. Парни купили его, потому что он умеет хорошо читать. Он в блоке рядом, или кайнда…

— Серьёзно?! — Вэнди даже огорчилась, что трэлл так обрадовался.

— Йа-х…

— А можно мне к нему?

— Уэлл…

— Вэнди, Господи, ну пожалуйста! Я кроме него никого здесь не знаю!

— Ам, что насчёт… меня?!

— Пожалуйста, Вэнди! Можно я сбегаю? А потом что хочешь!

— Ол̓рай, проваливай! — валькирия подмигнула и ещё раз взмахнула цепочкой, но космонавт на этот раз увернулся от удара.

Энтони оказался в коллективной собственности. Специализация у них с Юрой оказалась примерно одинаковая.

— Но-ноу, на самом деле, мне не так плохо, как можно подумать, — уверил парень, потирая зеленоватый синяк. — Во всяком случае, лучше кормят и я ночую здесь. Я могу лечь нормально. Не так, как в пещере, тогда…

— Энтони, — как можно тише сказал Янин, подтягивая пирата за рукав. — Нам надо бежать! Гаврила Степанович сказал найти машину, воду и бензин.

— Очень хорошо! — скривился. — Мы должны заниматься всем этим, а он?..

— Энтони! Он попал к дочке конунга!

— Что-о?

— Я не шучу! Это маленькая девочка. Если Гаврила Степаныч нас прикроет за счёт принцессы, — а так оно и будет! — то… сам понимаешь.

— Уэлл, йа-х. Мы сможем всё. Сделаем так, Юрий: ищи машину, а я… отпишу нам газолин.

— То есть как?

— Уэлл, у этих викингов явные проблемы с чтением. Я веду что-то вроде учётной записи, только на бумаге. Странно, йа-х? Как видишь, я могу заняться этим. Когда найдёшь, я помогу угнать.

Они условились. Самые ранние ниточки рассвета уже коснулись покатых, рассыпчатых дюн Саламандры. Начинался новый день, и золотые барханы сверкали в юных лучах. Гаврила Степанович, закинувший ноги на диванный подлокотник, дремал понемногу, качаясь между крепким сном и явью, как в лодке на спокойной глади воды. Вдруг, жёстко и неожиданно, разбудил звук. Максима всхлипнула и, ещё сонная, вскочила в кровати, вытянула шейку вверх, похожая на перепуганного сурка. Воргольский, хмурясь, поднялся. Он, госбезопасник, хорошо знал, что это. Цепкий, глубокий, пронизывающий рёв поднимался откуда-то из глубины ввысь, и казалось, что звук вертится, сомкнутый, вокруг оси. На верхней ноте гул раскрывался, как цветок, выпячивая зловещие лепестки, и снова смыкался, повторяясь по кругу, несколько раз. Звучали сирены. Неожиданность мобилизовала куратора.

— Максима!

Ребёнок, вырванный из ступора, метнулся к нему. Мигом, как зверёнок, обвил шею и весь спрятался в нём. Всё стихло. Девочка ещё сидела, прижавшись, застыв, выжидая. Гаврила Степанович спросил как можно беспечнее:

— А что, Максимка… Ты чего? Боишься, что ли?

— Боюсь, — шепнула очень серьёзно.

— И… часто оно у вас?

— Угу.

— А ты, значит… Всегда одна тут сидишь?

— Одна.

— Ну… — вздох оборвался. Его охватило приливом дурманящего раздражения. — Ну, теперь не бойся! Я… с тобой буду. Я никуда не уйду. А это! Это не страшно! Так, просто, для безопасности. Я знаю! Просто сядь и сиди. Звук неприятный, понятно, но страшного в нём ничего нет.

— Угу!

— А почему это? — поинтересовался товарищ Воргольский с профессиональной стороны.

— Потому что парни из Омска хотят напасть на нас.

— Да-а?

— Йа-х! Они хотят прилететь, как в комиксах, и убить всех.

— Парни из Омска?

— Да-да! — девочка отвечала, не отрывая личика от шеи Воргольского, укрываясь во всём его существе от неизвестной, непонятной угрозы.

— А кто так говорит? — серьёзно спросил Гаврила.

— Все! Все говорят! И девочки, и мама, и старик!

Куратор тяжело вздохнул, опустился на край дивана и усадил принцессу перед собой.

— Значит, так! Скажи, Максима, ты мне веришь?

Девочка кивнула.

— Веришь? Скажи мне!

— Верю, верю! — взмахивая морковными кудряшками, прошептала с самым взрослым видом, а Гаврила, подчёркивая каждое слово, произнёс:

— Тогда слушай. Я тебе как парень из Омска говорю, что Омск на вас, на Южную Калифорнию, нападать — не собирается! Незачем ему! Это… эх, это ваш конунг обманывает вас. Чтобы… Когда он захочет на Омск напасть, чтобы викинги были готовы. Чтобы они хотели воевать против Омска. А Омску, Омску от них ничего и не надо.

Максима сидела грустно, молча, напряжённо. Она была маленькая, очень маленькая, слишком маленькая, чтобы что-то из сказанного по-настоящему понять. А Воргольский — понимал и знал: рискует, но выдумать, солгать — не решился. Не захотел путать и без того запутанного, растерявшегося ребёнка, который Бог весть сколько ночей пролежал здесь один, сжимаясь под мрачным гулом, который принесла в его детство Южная Калифорния. И девочка поняла, поняла даже больше, чем пытался донести куратор. Её губки стиснулись в ниточку, сжались кулачки, и Максима топнула ножкой:

— Гадкий старик!

Гаврила Степанович моментально сделал искреннее замечание, что нехорошо так говорить про отца, Максима показала язык, и через пару часов оба забыли об этом разговоре. Забыли, может быть, потому, что случился новый, не менее занимательный. На обед девочке попался бутерброд. Она скривилась и, как большинство ребят её возраста, принялась разбирать еду на запчасти.

— Максимка, не делай так.

— Отстань, — мягко, с детским жеманством, возразила принцесса.

— А ну, Максимка! Ты чего всё «отстанькаешь»? — пригрозил Гаврила, и девочка тем же тоном попросила:

— Ну! Извини меня…

— Ты чего мясо не ешь?

— А я никогда не ем.

— Почему? Тебе что, животных жалко?

— Мне? Не-ет! Знаешь, Гаврила, мне так интересно попробовать! Вот если бы мясо делали из животных, я бы его ела!

Куратор несколько насторожился и спросил:

— А из чего, по-твоему, делают мясо?

— Как из чего? Из тех, кто проиграл на ринге.

И Максима внимательно посмотрела на госбезопасника, он — на неё; и добавила:

— Не веришь? Я сама видела. Их бросают в такую штуку, как для бумаги. Только большую.

— Максимк, ты… ничего не путаешь?

— Не-е-ет!

— И ты, что, сама видела?

— Но-но-ноу, сама — я не видела! Мне девочки говорили! Я только видела, как их собирают с ринга и, и! И увозят куда-то в тачках! Там были живые! Они всегда так кричат, или говорят что-то, но я! Я обычно прячусь под кресло и… и закрываю уши, включаю игру или музыку!.. Я очень хорошо прячусь — меня никогда не ищут! И тогда, тогда я занимаюсь своими делами. Мама так мне и говорит: «Дэм̓т, Мэкси, только займись своими делами»!

Торопившаяся всё объяснить, девочка вдруг прервалась и вперилась в Воргольского острыми глазками.

— Ты, ты мне не веришь?

— Почему нет? Верю, Максима. Верю. А ты всерьёз это говоришь? Про людоедство-то?

— Йа-х! Конечно!

Тишина зависла на секундочку. Воргольский бросил на мясо скользящий взгляд, подспудно ожидая увидеть зубы, или ногти, или что-нибудь омерзительное. Но, к счастью, ничего не увидел.

— Го-осподи! И что? Девочки — они тоже?!

— Не-е-ет! Но-но-ноу! Все едят игрушечное мясо! Ну, оно не настоящее! Его печатают на принтере! Человеческое мясо едят только ярлы.

— Ну да, эти могут, — усмехнулся.

— Я думаю, в моей еде мясо тоже игрушечное. Но я же… Короче, я не ем. На всякий случай.

— Вот! Правильно!

— А так я бы очень хотела попробовать! Если оно из какого-нибудь зверя! Я была бы, как хищник! Р-р-р!

И у неё получилось! Она зарычала, зарычала «по-омски», как надо, чтобы узнать «секр-рет»! Взвизгнула от радостной неожиданности и, совсем забыв про обед, принялась «р-р-рычать» изо всех сил! Гаврила Степанович, смеясь, потрепал девочку по голове, а Максима принялась прыгать вокруг, выкрикивая, как попугайчик: «Секр-р-рет! Секр-р-рет! Секр-р-рет!»

— Хорошо! — сражённый наповал, хлопнул по коленям куратор. — Будет секрет! Слушай, Максимка!

Принцесса замерла, а Воргольский огляделся по сторонам с видом подпольщика.

— Ну-ка, выключи эту шпионскую штучку! — шепнул он, поведя глазами на экран.

— Сейчас! Я доем! — выпалила шёпотом и за минуту смела всё, что полагалось.

— Ну, куда ты, куда! Подавишься!

— Не-а! Не подафлюффь! — девочка показала шпионской штучке пустой бокс, выключила экран, выкинула коробку и, ещё не дожевав, кивнула Гавриле.

Куратор улыбнулся. Этот детский, умопомрачительный «невтерпёж» всегда очень забавлял его и был трижды знаком по каждой из дочек.

— Слушай, Максима! У меня есть робот.

— А-а-а, маффынка?!

— Не-не, не машинка! Не как твои! Настоящий робот. Который как человек.

— Не! Не быфает!

— Ох ты, Господи, Максимка! Дожуй уже!

Максимка дожевала и повторила:

— Не бывает!

— Чего не бывает?

— Таких роботов! Они только в ска-азках!

— Неправда! У меня есть самый настоящий биоробот, и зовут его — Кид.

— А чем докажешь?

— Ну, вот когда буду в Омске, я его тебе покажу!

— Серьёзно?

— Без шуток, — но Максима, несомненно, заинтригованная, почему-то чуть-чуть сникла. — Ты чего?

— Да я… я не хочу, чтобы ты… уезжал.

— Эх, Максимк, да куда я уеду? И, главное, как?

— Никак! Конечно, ты не уедешь!

— А чего тогда расстраиваешься?

— А как я на робота посмотрю, если ты не уедешь?! На робота тоже хочется, — надула губки принцесса и вдруг спросила. — Скажи, ты сильно хочешь в Омск?

— Да.

— Сильно-пресильно?

— Сильно-пресильно.

— Поня-ятно… Ну да! Там тебя никто не бьёт, там есть робот, а тут — только викинги…

— Только викинги, Максима, — и они хором вздохнули.

— Я хочу, чтобы ты остался! — попросила, взмолилась даже девочка, снова уткнувшись в его плечо.

— Конечно, я останусь. А куда деваться?

— А вот сбежишь в Омск!

— Тш-ш! Про Омск, Максима, никому говорить нельзя! Иначе меня убьют.

— Пусть только попробуют! Я сама тогда их убью! Совсем убью, чтоб они сдохли!

— Ну, ты чего? Не говори так!

— Но я про Омск — не буду. Это секрет.

— Правильно. Секрет.

Внезапно Максима вскочила, засуетилась на «пятачке» у стола: Воргольский видел, как она что-то надумывает, даже борется, насколько умеет. Замерев резко, как зверёк, вытянула шейку и, покусывая бледные губки, уставилась в лицо своему Гавриле. Её ротик скривился, на глаза навернулись слёзы. «Не уходи, только не уходи! Останься! Я так долго, так дол-лго тебя ждала! Я не знала, что ты придёшь, но не могла же я, в самом деле, не ждать! Я так мечтала, так мечтал-ла, чтобы ты появился! И вот теперь ты уйдёшь — навсегда? Что я буду без тебя делать? Пожалуйста, останься! Но только — обязательно — пусть тебе станет так же хорошо, как мне! Ты же не можешь умереть здесь! Умереть от горя, как… как индеец!» — почувствовала она, а про индейца — подумала даже.

Девочка насупилась, перевела дыхание и совладала с собой. Сбивая вздохами горький ком в своём худеньком горлышке, сказала, как бы между прочим:

— Ам-м-м! Гаврила!

— Да, Максимушка?

— Слу-ушай, а давай… Давай будем играть в одну игру-у… в такую игру, которую я сама придумала, и-и-и… если ты выиграешь… то тогда, ну-у…

— А что за правила?

— Давай будем играть, кайнда, в дочки-матери, но… Но-но-ноу! Будем играть, что… что ты мой папа, а я, я! Я — твоя дочка, ол-ол̓рай?

— Хорошо, Максима, — девочке понравилось, что Гаврила подошёл к этому без смеха, по-взрослому. — Только разве в такой игре можно выиграть?

— Пх-х, мо-ожно! Конечно, можно! Если я скажу «стоп-игра», то ты выиграл! Иди, куда хочешь, делай, что хочешь!..

— А я могу сказать? — в шутку «подловил» Воргольский.

— Но-ноу! Ты… не можешь говорить «стоп-игра»! Ну, можешь, но это не работает.

— Хорошо! — он согласился так радостно и легко.

Максима ужасно обрадовалась! «И не догадывается, что я не скажу! Никогда-никогда!» — ещё не веря в собственную победу, подумала девочка. Минуточку помолчала, теряясь, что теперь надо делать. И вдруг ей стало так грустно и так хорошо! Тихое, светлое, трепещущее волнение охватило её нежное, храброе, скомканное чужими сердечко.

И Максима подошла, и крепко-крепко обняла его, и почувствовала, как сильные, заботливые, острожные руки сомкнулись за её спиной, как прижали к безмерному сердцу всё её махонькое, крохотное существо, и прошептала:

— Папа! — и навзрыд разревелась!

Шли дни, игра продолжалась. Воргольский не забывал ни о чём и ни о ком. Найти своих оказалось легче лёгкого: попросить принцессу! Раз в три-четыре дня куратор виделся с подшефными; осмотрел выбранную машину, одобрил. Но с Юрой наедине поделился:

— Кхм-м, я этому пирату не то, чтоб очень уж доверяю. Найди ещё вариант. Про запас.

— Гаврила Степанович! Где я вторую-то найду?!

— Найди.

— Да и… почему не доверяете? Энтони — адекватный. Не подведёт. Ему вообще-то нет никакого резона нас… предавать. Энтони нужно в Омск не меньше, чем нам!

— Ну-у!.. Оно, может, и так, только он, эх… пират.

— Да ладно вам! Что за ярлыки, в конце концов? Разные бывают… жизненные обстоятельства! А где Максима?

— А вон она, в песке копается.

— Вижу! Так что, товарищ куратор, вы бы к Энтони не цеплялись. Дайте человеку шанс! Предвзятое у вас какое-то отношение…

— К кому? К пиратам?

— А хотя бы и к ним! Он же, с этого, с «Пульсара». Просто угонщики. Господи!

— Да! Без пяти минут робин-гуды!

— Ой! Вечно вы! Что бы я без вашего «робин-гуда» делал? Ничего!

— Я не спорю. Вижу, что сам ты, действительно… Не то, чтоб уж очень ахти!

— Вот спасибо! Я как с Земли отчалил — у меня проблемы, на секундочку, не заканчивались! Из-за той планеты полкандидатской надо править! …Ещё Нина бросила. Родители никак друг с другом не разберутся… Ох, ёлки, вот знали бы они все, где я сейчас! Ну, чего, чего вы смеётесь?!

— Хе-хе, ничего! А вот ты поправь ситуацию! Пользуясь своим рабским положением…

— Чего?

— Ха-ха! Девушку заведи! Ещё потянешь, и тебя в этом деле искусственный интеллект заменит!

— Очень смешно. Вы бы, я не знаю, хоть… посочувствовали как-нибудь!

— Не-е, Юра! Не дождёшься! А знаешь почему? Потому что ты — олух! Надо собраться, организоваться, взять всё в свои руки — и вперёд!

— Ага! Перенервничать всю жизнь и… помереть! Нет, спасибо! Это просто разница поколений. И… и ваше — не самое лучшее.

— Ну, может, и не лучшее, но у меня жена и трое… нет! Уже четверо детей! С Максимкой-то. Ха-ха, а тебе кандидатскую переписывать! И Энтони ты веришь, как родной матери. Дурачок.

— Знаете, что!

— А что?

— Хватит во всех видеть… врагов!

— Да ты чё!

— Серьёзно! Вам Энтони хоть что-нибудь сделал?

— Да я и перечислить могу.

— А не надо! Мы здесь все в одной лодке. Надо уметь… людей принимать.

— Экий ты, Юра, сентиментальный! Главное ж, чтоб лодку не спёрли!

Янин раздражённо отмахнулся и пошёл к куче песка, за принцессой, лепившей куличики. Гаврила Степанович не унимался:

— Ай-яй-яй! Мальчик Юра! Неужели тебя в детстве не учили? Нельзя доверять космическим пиратам!

— Очень смешно! — космонавт шагнул вплотную и, бегло оглянувшись, прошипел: — Вот только угонять транспортные средства я не умею! А он — умеет!

— Вот! Будь молодцом и, Бога ради, перейми этот ценный опыт! Найди запасной вариант. Только Энтони — ни слова! Что хошь, а пиратам я в сам-деле не доверяю. Поэтому «запасной вариант» — наш план «Б».

— Угу…

— А для плана «Б» что главное?

— Что?

— Быть! Ну, всё, хватит с тебя. Эй, Максимка! Пошли домой!

— Хор-ршо! — девочка прибежала и с радостью продекламировала: — Пр-ривет-ть, Юу-ур-ра!

— Господи! Она что, по-русски у вас говорит?! — воскликнул Янин в оцепенении.

— Говор-рью! — встряхнула кудряшками.

— Конечно! — Воргольский приобнял её с нескрываемой гордостью. — Это мы ещё недоучились! Скажи, а? Максимка?

Смущённая Максимка спряталась за папу и кивнула из укрытия.

— И… и что? Прям всё понимает? — не верил своим ушам Янин.

— Ну, сказки я ей рассказываю. Понимаешь сказки, Максима?

— Сказс-ски — да!

— Вот! Не век же нам через переводчик болтать. Я его ослабил, адаптивную программу подключил. Скоро будет шпарить по-нашему! Слушать устанешь!

— Ого… Гаврила Степаныч, а вас не?.. кхм… за такое?

— С «калифорнийцами» она по-свойски болтает. А подробностями они уже лет шесть как не интересовались.

— Поч-чьти… сем-мь! — поправила.

— Именно!

— Ну вы… — насторожился подшефный. — Рисковый человек!

— А что делать? Идеологически верное воспитание начинается с родного языка, Юрочка! Пушкин — наше всё! Да, Максима?

— Угу, — кивнула, по-прежнему из-за папиной спины.

— Вишь, прогресс! Даже от «йа-х» потихоньку отвыкает!

— Ну, вообще… — космонавт рассматривал их во все глаза.

— Ну-у и-и ну-у! — старательно протянула девочка.

— Во-о, пару-тройку недель поболтаем, чип переключится, и Максима перестроится. По-русски будет говорить. Да, ласточка?

— Д-да! — ласточка кивнула снова .

— Ну, всё, Юра. Ты держись. Помни, чего я тебе говорил. А мы пойдём.

— Д-да! — вывела принцесса. — Мы с-с папой-й… пойдьём. Нам-мь… эт-то… ньекогда!

Воргольский засмеялся, подхватил дочку на руки, и двинулся домой, шутливо обронив:

— Они с Кидом, сто пудов, сойдутся!

Глава XXVI. Последние дни в Южной Калифорнии

По дороге домой они разговаривали.

— Па-па!

— Угу?

— Смотр-ри!.. чь-чьто… Я пр-ридума-ль-ла!

— Чего?

— Чь-чего? А вот-т! Когда… когда буде-эт-ть Рош-ш… Рождьес… О мой Бог! н-ну… По-наш-шему, Иксмас!

— Рождество? — скривившись, поправил папа.

— Да! Я напишу письмо… Санта… и-и… он всь-ё… реш-ши-т?

— Не-а! Не получится! — прищурился.

— Не-а! Почь-чему не-а?

— Ну, во-первых, потому что Санты не существует, — Максима испугалась, а Гаврила Степанович уточнил: — Существует только Дед Мороз. Это во-первых. А во-вторых, приходит он на Новый год, а не на Рождество.

— Вау! — удивилась девочка и быстро поправила: — То е-эсть… ухь ти!

— «Ы», Максимка!

— Ы-ы… Как? Кайнда… Ой! Ти-ы… Ух ты!

— Молодчина!

— И Асгарда не существует, — на всякий случай добавил Гаврила.

— Чего? — Максима остановилась даже.

— Да ну-у? А… тебе, что, Максимка, про Асгард… ничего не втирали?

— Не-еа-а…

— Странно! — Воргольский взял рыжика за руку, и пошли дальше: — Значит, у них тут две религии. Для масс и для себя любимых.

— Чь-чего?

— Ничего, Максимочка! А тебе точно ничего не говорили? Ну, такого… Господи, как же обозвать-то? Религиозно-философского?

Гаврила призывно взглянул на ребёнка. Ребёнок не догонял.

— Ой, Максимка!.. — вздохнул тяжело. — Мутят тут, мне так кажется…

— Когда каж-жется!.. — радостно сообщила девочка, но прервалась: — Чь-чего там-мь надо?

— Креститься! — улыбнулся Гаврила и приобнял дочку за плечо.

— Чь-то это?

— Ну… Да это так… — папа задумался, как бы объяснить с кондачка, но не потребовалось.

— Дэм̓т, Мэкси! — послышался откуда-то капризный женский голос. — Что за чертовщину ты несёшь?!

«Мэкси» быстро нашлась и помахала рукой:

— Хэй! Мам! Я гуляю!

Воргольский увидел на балконе женщину. Возможно, когда-то любимая жена конунга была красива, но теперь её внешность хранила отпечаток чего-то внутренне беспутного, никчёмного. Гаврила расстроился: здесь даже не сосуд, в котором пустота, не ваза, а простой ночной горшок, который задвигают под кровать сразу после использования. Пусть он и мейсенского фарфора. Как и любая брендовая вещь, мать девочки не была искусственно улучшенной: патриции презирают силикон. Но её естественная красота оказалась настолько невзрачной, настолько типизированной и адаптированной под кружочки, что Гаврила Степанович, как мужчина, только вздохнул.

— Чёрт возьми, Мэкси! Ты говоришь с трэллом?!

— Мама, — скривила губки принцесса. — Он живёт у меня уже… очень долго! Я тебе рассказывала, помнишь?

— Ол̓рай, милая. Мне, ам-м… всё равно. Играй, йа-х!.. — и натянула улыбку.

Впечатление у Воргольского сложилось неприятное, и он мягким движением повёл дочку к дому, подальше от дурного влияния. Но всё-таки, при всех прелестях, конунгша оставалась биологической матерью — и что-то почувствовала! Что-то, самое страшное для «калифорнийки» — здоровую конкуренцию! Главная жена окрикнула трэлла птичьим, хамским баритоном, каким обычно дамы её круга записывают негативные реакции на что-либо.

— Хэй, ты! Чёртов ублюдок! О̓кей, давай так! Йа-х! Только не надо! Я — мать! Я слышала, что — мой — ребёнок говорит с тобой не на языке! Ты учишь его какой-то дряни, ю̓ноу! Оу, стерва!.. Если я услышу хоть одно чёртово слово на этом чёртовом языке для свиней!.. Ол̓рай, клянусь, викинги отрежут тебе голову! Ты понял меня?! Кровавый урод!

Гаврила, усмехаясь, тихонько зарычал: Максимина похолодевшая ручка намертво сжалась в его руке. Но придумать ответ не успел. Девочка знала: если папа немножко рычит, значит, сердится, и ответила сама:

— Знаешь что, мама! Если ты будешь обижать Гаврилу, я — брошу в тебя стул!

Это было сказано просто и беззлобно, как расписка у деловых партнёров, и женщина, ошеломлённая, заткнулась. Наверное, хотела бы что-то сказать, но словарный запас обновился слишком поздно: оппоненты ушли. Максима шагала бледненькая. Раньше её охватывала беспомощная, детская, а потому отчаянная ярость, но с появлением надёжного тыла эта разрушительная сила переродилась в менее травмоопасный гнев. Гнев, в отличие от ярости, отнимал меньше сил и оставлял место критическому мышлению.

— Спасибо, Максима! — с тихой серьёзностью поблагодарил Гаврила.

— Ох, папа… — выдохнула девочка в глубокой удрученности. — Она всегда так себя ведёт! Как это тяжело, когда твоя мама — дура!

— Боже! Максима! Никогда так не говори!

— Ой, да какого чёрта?!

— Максимк! Ну, про мать нельзя!

— О-о-ой! Папа! Но это же правда!

— Нет, Максима! Неправда!

— Почему?!

— Да хотя бы потому, что ты умная!

— Ой, это я в тебя!

Воргольский расхохотался, а девочка стала с удивлением объясняться:

— Ну да, а что такого? Мне мама всегда говорит: «Дэм̓т, Мэкси! В кого ты такая?!»

— Ох, Максима-Максима!..

Отсчитав ровно десять шагов — счёт до десяти был новым достижением — девочка попросила:

— Папа, расскажи мне… ну, про… твою… Н-ну, Ан-на?..

— Давай, Максимка. …Я её очень люблю!

Помолчали. Девочка, о чём-то пораздумав, протянула:

— Да-а-а! Какая женщина! — папа улыбнулся. А принцесса спросила тихонько: — Пап?

— А?

— Как ты думаешь… если мы вдруг… — и шепнула на ухо: — …вместе приедем в Омск… Анна узнает меня?

Гаврила задумчиво насупился, но с полной уверенностью кивнул.

— Узнает, — и добавил тихо-тихо: — Только она не в Омске, а на Земле! Это очень далеко отсюда!

— Да-а-а… плохо… Это хорошо, что узнает! Ну, пойдём, пойдём!

Пошли.

— Папа, папа! А что такое Земля?

— Планета такая. Она большая. И страна у нас большая. Самая большая на Земле. Там стоит столица нашей Родины — Москва.

— И всё? — с восхищением уточнила девочка.

— Ну, нет, не прям всё, — засмеялся. — Есть ещё регионы. Ну… и другие страны, Максимка. На Земле даже своя Калифорния есть.

— Здорово! Она как эта?

— Ну… чуть-чуть другая, — и прищурился: — Но общие черты с вашей… намечаются!

— А Земля очень-очень большая?

— Ну, не очень, но большая. Такая большая, что когда в Москве день, в Калифорнии ночь.

— У, так им и надо! Калифорнийцам! — её кулачок сжался в порыве патриотизма.

— О! Максимка! — весело удивился Гаврила. — Ты ж сама с Калифорнии!

— А мне что, мне что? — почти обиделась, и выставила главный козырь: — Я-то по ночам всё равно сплю!

Максима дулась до самого дома, а когда дверь за ними закрылась, буркнула папе:

— А вообще-то я — русская!

Гаврила поднял дочку на руки и поцеловал в рыжие, волнистые волосы. И дочка, в свою очередь, удивила:

— А что ты хочешь? Мы, как от мамы ушли, — так я переводчик не включала!

— Максимка! Да ну! Ты уже совсем говоришь, получается!

— Ну, конечно, говорю!

Время летело. Никто, кроме товарища Воргольского, не знал, что до побега, спланированного им, осталось два дня!

Наступало утро. «Папа спит!» — выглянула Максима над спинкой дивана. Девочка, стараясь сделать неслышным каждое движение, собралась, умылась тонюсенькой струйкой воды и на цыпочках прокралась к зеркалу. Стоило застрять перед отражением, и папа отчего-то смотрел очень выразительным взглядом — укоризненным, казалось ей. Принцесса взялась рассматривать себя со всей строгостью. Кэнди уже и не помнила, что сказала девочке в приступе тщеславия. А Максима помнила хорошо: некоторым необходимо больше времени, чтобы узнать, красивые они или нет.

Шестилетняя Максима считала себя некрасивой. Нет, не считала даже, она просто знала, знала как очевидный факт, как-то, что небо на Саламандре и на Земле голубое! Её расстройство по этому поводу смешивалось с всецелым, детским принятием: «Если так считают взрослые, значит, так оно и есть». И она с сожалением рассматривала отражение: «Какие у меня противные волосы! Мама права, что они похожи на ворс! Такие же пушистые и не заплетаются! Боже мой, ну почему они такого цвета? Неужели они не могли бы быть, как у Кэнди или хотя бы у Вэнди? Они совсем прозрачные на концах! Фу, как это отвратительно!»

«Как ворс!» — это больно задевало Максиму, но зеркало не могло спорить с самой мамой! Девочка поджала губки. «Дэм̓т, Мэкси! Не зажимай губы! — взвизгнула где-то мать. — Они и так тонкие! Ты же не хочешь, чтобы они совсем пропали с лица? Их не будет видно в камере! Разве ты не понимаешь? Так сложно? Спрячь уши под волосами!» Принцесса достала ушко: «А уши, кажется, совсем не такие противные. И почему они не нравятся маме?» — «Дэм̓т, Мэкси! Ты можешь сделать другие глаза? Кажется, что ты сейчас заплачешь!» — «И правда, у меня совсем прозрачные глаза… Не серые и не голубые, и никакого ни цвета. И нос у меня курносый. Это вообще самое худшее. Вот у папы красивый нос! А у меня он, как трамплин в игре. И веснушки…»

Чем дольше смотрела Максима, тем хуже становился портрет. Чей именно — Максимы или её биологической матери, девочка узнала бы лет через тридцать, если бы не одно обстоятельство. Отражение отца! Она растерянно обернулась. Папа стоял, облокотившись на стену, скрестив на груди руки, и улыбался с хитринкой — только он умеет так! Эти хитринки прожгли тонкие морщины по краям глаз. Дочка с любопытством ждала, что произойдёт дальше. А папа, посмеиваясь, покачал головой:

— Максима-Максима! Вы с Анншкой — один в один!

И вдруг Максима, нежданно для самой себя, выпалила:

— Ну, а маме, маме — ты что говоришь?

И заметила, как прекрасен папа! Он — в грязно-зелёных штанах, с тёмными, непричёсанными со сна кудрями, со жжёным загаром, обрывками сползающим с плеч, ещё даже не умытый — был бесконечно прекрасен. Если бы тут был Кид, — а Кид, конечно, по своему устройству романтик, — он сказал бы, что Гаврила Степанович похож на Париса. На Париса, который между тремя богинями выбрал Аннушку, уже отпраздновал фарфоровую годовщину, остался полностью доволен выбором и всецело убеждён в его правильности. Ни Максима, ни её папа не знали, кто такой Парис, но девочка поняла всё верно. Каждая его черта сияла чем-то таким, о чём ей и подумать казалось невероятным — просто дух захватывало! Эта его сила, мягкая и заразительная, увлекала её всю и примиряла, сглаживала, как волна камушек. «Вот девчонки! И чего они там высматривают?» — «Ну, а маме, маме — ты что говоришь?»

— Эх! Какая ты у меня красавица!..

Папа обнял Максиму и горячо поцеловал её в висок. Девочка почти испугалась. Она обхватила папину шею, прижалась личиком к его щеке — мысль о зеркале пугала! Она придумала или поняла, что происходит какое-то чудо. С ней или с зеркалом — ещё не решила, но чудо — безоговорочно! Тайком перевела к отражению взгляд — и глазам не поверила!

Гаврила Степанович не заметил ничего и пошёл умываться. А Максима… Максима, трепеща от волнения, обернулась и с жадностью стала разглядывать себя. Она не узнавала принцессу: белокожую, изящную, хрупкую, как статуэтка из серванта, с тонкими, возвышенными чертами, с лёгким, подвижным кружевом длинных кудряшек, ниспадающих на лопатки, с серебряными глазами, точёным контуром аккуратного ротика и с нежными ямочками на щёчках! Ямочки были особенно хороши, потому что если улыбнуться, станут похожими на веснушки, а если нет — вскроется обманка, и будет очень здорово и интересно. «Папа меня заразил!» — догадалась. Ещё несколько раз в этот день девочка украдкой заглянула в зеркало, чтобы окончательно увериться в перемене. Но отражение осталось таким на всю жизнь, навсегда. Папина принцесса это поняла и больше на зеркалах не зацикливалась.

— Пап, а пап! Мы идём к Юре?

— К Юре, к Юре…

— А ты что будешь делать?

— Ну, поговорить с ним надо.

— А что такое?

— Как что! Вдруг его кто обижает?

— Да-а, Вэнди может!

— Вэнди такая! — улыбку сдержал.

— Папа! — вспомнила неожиданно. — А что такое «креститься»?

— Ой, Максимка…

Гаврила Степанович почти успел обрадоваться, что его девочке ничего не говорили про Асгард и у ребёнка есть шанс вырасти независимым от любых религиозных предрассудков. Но ребёнок отчего-то сам интересовался ими. Воргольский знал, отчего: человек познаёт мир! Ему казалось, любой рассказ из «мифологической» области ввергнет Максиму в круговерть антинаучного мракобесия, чего он никогда не позволит и ни в коем случае не станет тем человеком, который!.. Всё бы ничего, только дочку свою уж очень любил. И догадывался, как тяжело ребёнку жить при материализме. Конечно, он сказал раз Максиме, что «песочника» нет, но это же не значит, что она поверила! Если есть сила вроде «песочника», значит, должна быть сила, способная защитить. В самом деле, его Максима не может жить — и бояться! А научное мышление… Бог с ним, с научным мышлением, в конце концов.

— Знаешь, ты это лучше у Юры спроси! — съехал на дипломатических лыжах Гаврила. — Он человек верующий, за духовные дела соображает…

Товарищ куратор молча пожал руки своим подшефным. Максима побежала «рулить» в сломанном грузовике.

— Ну что, ребята?

— На кладбище машин, — произнёс Энтони вполголоса. — Полностью исправное.

— А что так?

— Говорят, в нём умер один из них.

— Сейчас покажешь, — и Воргольский позвал дочку: — Максимка! На кладбище машин хочешь сходить? Посмотреть? Энтони вот проводить может.

— Конечно, хочу! — воскликнула в восторге и мигом вылезла из ржавого кузова.

Кладбище оказалось не очень близко, но тем лучше. Принцесса и её пожелания открывали путь через любые посты, а их оказалось меньше, чем ожидал госбезопасник. Энтони, уже на месте, подмигнул в сторону одной из машин.

— Угу! — многозначительно произнёс Воргольский. — Так, Юрочка, погуляй с Максимой. Смотри, чтоб никуда не залезла. И сам не залезь.

— Почему я?!

— Юрий!

И Янин пошёл бродить среди автомобильных руин, более или менее целых.

— Юра, а ты чего такой грустный?

— Ну… как тебе сказать? Мне иногда кажется, что…

— Когда кажется, креститься надо! — обрадовалась Максима, а космонавт фыркнул. — Юра! А что значит «креститься»? Папа сказал у тебя спросить!

Юра обмер. Он не просто разволновался, его проняло, как на экзамене. Объяснять ребёнку такую важную тему! Янин нахмурился, предчувствуя лавину духовной ответственности, которая теперь низвергалась на его плечи.

— М-да-а, ну и папа! — ответил с кислинкой.

— Папа сказал, что ты за духовные дела — соображаешь!

— О-ох! Ну, раз сказал, придётся соображать! Правильно?

— Ага!

— Ну, вот смотри… Видишь, у меня есть… кхм, крестик? — и, предельно смущаясь, вытянул из-за пазухи цепочку с чудом уцелевшим нательным крестом.

— Вижу, — Максима по-взрослому сдвинула бровки. — А у меня почему такого нет?

— Ну… ты не крещёная, наверное, — улыбнулся, извиняясь. — Видишь, кто изображён? Это, ох… Это Бог. Понимаешь, Максима, тут всё очень важно. Господь… ну, понимаешь, воскрес! Он исцелял людей… оживлял…, а люди… ну, в общем, убили Его! Через три дня Господь воскрес, чтобы все мы — после обычной смерти — тоже могли жить вечно! И вечно любить друг друга. Вот ты любишь… папу?

— Люблю!

— Вот! Лет через сто, когда… ну, когда вас уже не будет… ничего страшного! Вы попадёте в Рай и навсегда будете вместе. И Господь… ох, Максима, Он тоже всех нас очень любит. Сильнее, чем ты — папу!

— Так вот оно что-о! — девочка авторитетно покачала головой, чуть-чуть подумав.

— Ну, вот, по Нему люди и крестятся! — бегло завершил Юра, красный от смущения.

— А ну покажи! — не сдалась принцесса.

Миссионер струсил непозволительно, как будто спрашивала не Максима, а Максимиан. Но перекрестился. Девочка прищурилась и обошла кругом.

— Хм-м-м… Вот и папа тоже! А зачем это делать?

— Ну… как сказать? М-максима! У каждого человека есть… понимаешь? Есть ангел-хранитель. Когда ты крестишься… ну, в общем ты его как бы зовёшь. И он тебя защищает.

— Как в игре, да?

— Нет! Короче! Надо молиться, креститься — и всё будет хорошо!

— А если я не буду?

— Ну! Не будет хорошо! Будет плохо!

— А почему я вообще должна?

— Да потому что… ну, потому что всё… что мы видим… и не видим тоже! Фух, Максима! Это всё сотворил Бог! Понятно? Никого бы вообще не было, если бы…

— А старик тоже в Рай попадёт? — категорично отрезала девочка, пораздумав. — Или Гуннар? Они вообще-то людей убивают! Это плохо! Не они же их сделали!

— Максима! Я что, райский вахтёр?! Откуда я знаю? Ну… нет, скорее всего. Конечно, если не исправятся!

— А куда тогда? Если нет?

— Тогда… в ад.

— И что там делают?

— Ничего! Страдают от… собственного характера!

— Поня-ятно… — рыжик напряжённо рассуждал, взвешивая что-то в уме.

Юра в ужасе вытер пот со лба! Сейчас ему казалось, что он всё страшно напутал и рассказал непонятно как. «Но я должен, в конце концов! — убеждал себя. — Это долг каждого христианина! Да! Я всё сделал правильно. И вообще! Почему я, в самом деле? Это Гаврила Степанович должен переживать, а я!..» Но додумать не успел: Максима вскочила ему на спину.

— Всё, Юра! Теперь — носи меня!

— Очень интересно! С какой стати?

— Ну, как? У меня ангела нет! Буду пока на тебе сидеть! Пусть твой ангел и меня защищает…

— Максима! Ты тяжёлая!

— Что я могу сделать?! Мне же тоже нужно! А так — какие у твоего варианты?

— Слезь! Так не работает!

— Думаешь, он мне никогда не понадобится? Я, например, колени могу разбить!

— Максима! Колени ты всё равно бить не перестанешь! Это исключительно духовные вещи!

— А-а, так мне это… неактуально! — и девочка разочарованно спрыгнула.

Янин рассмеялся:

— Почему не актуально? И ты откуда слова такие берёшь?

— От папы!

— Ну, папа! Ты не расстраивайся! Пусть тебя потом… Кид катает!

Принцесса уже собралась что-то сказать, но папин подшефный так резко побледнел, что смолчала. Из-за соседнего ряда показался Воргольский, в мрачноватом расположении духа.

— Что случилось, пап?

— Ничего не случилось, Максимушка! Видишь Энтони?

— Вижу!

— Вот, иди к нему! Мы сейчас подойдём!

Только девочка убежала, Янин набросился:

— Что-то произошло?!

— Нет, всё нормально, — не меняя тона, ответил куратор. — Ты говорил, план «Б» тоже здесь? Если да, показывай. На горизонте — викинги. Сюда идут.

— Господи…

— Ничего не «Господи». При Максиме они ничего не сделают. Но сам факт! У нас есть минут пятнадцать, не больше.

— Хорошо, сейчас.

Космонавт, похолодев, привёл куратора к противоположному ряду, на краю которого развалился гараж. Дверей в коробке не было, а внутри стояла…

— Ого! Юра! Откуда здесь?

— Не знаю, может когда-то попала… в ходе торговли, или… без понятия. Вы так не смотрите — исправная! Мы с Энтони проверяли… Но я не распространялся, что оставил! Она надёжная!

— Юр, ну конечно, надёжная! Это же… «буханка»! Только на чужих колёсах.

Здесь, вдалеке от родной стороны, затерялся этот лупоглазый, пятиместный пузатик. Сильно потрёпанный судьбой и песками, он и не думал сдавать позиции и выходить из строя. Как будто всё отведённое время провёл в ожидании своей миссии и своих соотечественников. Выбивались лишь колёса и шины — сверхнизкого давления, вроде «роллигоновских». Их выпуск наладил «Октэпус» по собственным космическим нуждам.

— Ну, это на века! — утвердил Гаврила Степанович после быстрого осмотра.

Вернувшись, они совсем немного опередили викингов.

— Хэй! Вы рехнулись, чёртовы ублюдки?! — крикнул, приближаясь, Гуннар. — Кто позволил вам уйти?!

— Я захотела! — выскочила Максима.

— Ха! Бэби Мэкси! Нельзя уходить с трэллами, ю̓ноу! Они могут убить тебя!

— Замолчи, — «Мэкси» ушла в оборону. Гуннар это заметил и скривился презрительно:

— Знаешь что? Мне наплевать, — и неожиданно обратился к Воргольскому: — Конунг хочет видеть тебя. И ребёнка тоже. Кажется, он хочет сказать тебе что-то!

— Когда кажется, креститься надо, — сердитым шёпотом прокомментировала Максимка, но викинги её не услышали и двинулись обратно.

Виглаф сделал знак следовать за ними. Заговорщики, переглянувшись, пошли. У «дворца» Максиму и её папу перехватили валькирии, а трэллов отправили по рабочим местам. Гуннар о чём-то перебросился с подельниками, и все трое удалились так загадочно, точно сами планировали сбежать.

Молчание, царившее с машинного кладбища, прервала Сэнди.

— О мой Бог! Во что можно было ввязаться? — проворчала. — Гаврила?

— Я не знаю!

— Что насчёт тебя, Мэкси? — уточнила Вэнди.

— Я тоже! Наверное, старик просто бесится.

— Ха-ха, ю̓ноу! — ухмыльнулась Кэнди.

На этот раз их приняли в каком-то зале на поверхности, мистер Сорроу висел в той же «люльке». Принцесса сразу спряталась за папиной спиной и выглядывала оттуда, как выглядывает большинство маленьких девочек, зашедших в террариум.

— Я не могу понять, офисэр… — просипел сквозь трубку Георг. — У вас какие-то… проблемы?

— Максимочка? — Гаврила мягко вывел её.

— Нет! У нас нет никаких проблем и вообще нам пора идти! — выпалила она и потянула папу на выход.

— Помолчите, юная леди! — «леди» стушевалась за отцовской спиной. — Выйдите, мисс Сорроу!

Максима сникла, губки плаксиво поджались, — и поплелась, съёжившись, к дверям.

— Итак… — продолжил конунг, как ни в чём не бывало. — Мне поступили жалобы… от доверенных лиц… Вы воспитываете этого ребёнка совсем не так, как подобает! Что вы скажете… в свою защиту? Вы утверждали, что знаете… кхм-кхм! …все риски.

Отвечать не пришлось. Максима вдруг с грохотом выронила железную ручку, вскочила на один из стульев, а оттуда — папе на спину! Воргольский насилу удержал!

— Я не уйду! — конунг был огорошен! — Ты! Думаешь, я не знаю, что ты устроишь! Я уйду, а вы — убьёте его! Убьёте Гаврилу! Я не уйду никуда! Чего ты прицепился?! Тебе всё равно! Ты вообще скоро умрёшь!

— Тш-тш-тш! Максима! — папа попытался утихомирить её. Но Максима не утихомиривалась:

— Да! И попадёшь в ад! Тогда какая разница?! Отстань! Тебе уже всё равно! Убирайся! Оставь его в покое!

И всё-таки расплакалась, и повисла на папе, облепив его всем своим тельцем, отчаянно обхватив руками.

— О мой Бог!.. — едва выдавил из себя Сорроу. — Максима! Позвольте, офисэр! Это какая-то… Как вы добились?! Это — что?! Вы шпион или… Но как?! Что это?! Педагогический опыт КГБ?

— Однозначно! — отвесил Гаврила, покачивая ребёнка.

— Уэлл… Что бы это ни было, у меня… нет вопросов для вас! Я желаю узнать подробнее… про все эти методы… Как вы смогли, чёрт возьми?! Но-ноу, сейчас вы свободны!

Воргольский посмотрел на октиллионера очень ядовито.

— Можете идти! — повторил Сорроу, в высшей мере заинтересованный: даже глаза зажглись.

— Пошли, Максима…

В коридоре их чуть не сбила Кэнди. Влетела и закричала на взводе:

— О мой Бог! Эти ублюдки! Но-ноу, можешь представить?! Они избили его! Кровавые уроды! Какое право они имели, чёрт побери?!

— Что случилось? — спокойно спросил госбезопасник.

— Ха! Если эти идиоты не хотят вырезать вас, то я не знаю, чего они хотят! И это мне не нравится! Совсем не нравится! Ол̓рай, никому не нравится это!

— Понятно, — прорычал в ответ, хотя понял не больше перепуганной дочки. Передал её на руки Кэнди: — Присмотри! Я гляну и вернусь. Куда идти?

— Куда?! К Юрию, дэм̓т йа-х!

Глава XXVII. Решающая ночь

— Воргольский что-то говорил тебе? — Энтони, по возвращении, попробовал разузнать.

— Нет, ничего особенного. Так, насчёт девочки…

— Да? — молодой пират посмотрел недоверчиво и вдруг поинтересовался: — И что он задумал?

— Ничего. Забрать хочет, — Юра произнёс и вздрогнул от этой необратимой дезинформации. Ситуацию попытался сгладить, но не очень успешно: — Ну, Гаврила Степанович ещё не решил, но…

Но Энтони уже побелел и замотал головой:

— Он сошёл с ума! Этого нельзя допустить! Он всё погубит!

— Нет, послушай!..

Вот тут-то и появились викинги.

— Заткнитесь, ублюдки! — рявкнул Виглаф.

— Но-ноу! — остановил Гуннар. — Хэй! Идите сюда! Йа-х, ты! Парень из Омска! Подойди, я хочу поговорить!

Энтони Хьюстон предательски испарился. Юра, пытаясь скрыть волнение и смотреть в землю, сделал несколько шагов.

— Но-ноу! Ближе! О̓кей? — вариантов у Янина не было. — Ол̓рай! Слушай, ты… твой хозяин из Омска, с которым ты попал сюда! Я считаю, он задумал что-то. Что именно?

— Ничего, — чистосердечнее ответил бы только Кид.

Гуннар взбесился, но пока ничего не предпринял. Товарищи подхватили его настроение.

— Зачем ты это делаешь? — викинг посмотрел пленнику в глаза. — О̓рли! Ты не самоубийца, ведь так? А? Скажи мне!

— Нет, — Янину стало труднее дышать.

— Ол̓рай! Превосходно! Тогда какого дьявола? Просто скажи, что он задумал, и мы уйдём.

— В том-то и дело, что ничего… — хотел оправдаться Юра, но подавился и затих.

Эти трое окружили его у стенки, а Гуннар сделал пару шагов назад, чтобы осмотреть.

— Ол̓рай! Не проблема! Йа-х! Что если я скажу, что он задумал? Я знаю.

Сердце у космонавта упало, но лицо не изменилось. Все выждали паузу. Юра облизнул губы и предложил с виноватым видом:

— Н-ну, как… как хотите! Я всё равно ничего не знаю.

Виглаф схватил пленника за волосы и ударил об стену. Янин съехал на землю, ободрав руку о кирпичи; от неожиданности он даже не вскрикнул. Гуннар, кажется, в первые секунды растерялся, но тотчас пристал к своим: Виглаф и Мэнн остервенели и набросились на раба. Их загноившаяся ненависть прорвала в полную силу. Виглаф, обычно немногословный, но самый податливый на любое насилие, просто озверел. Через пару минут Гуннар отступил и увлёк за локоть Мэнна, но оттаскивать второго товарища даже не рискнул. Виглаф потерял человеческий облик: Гуннар и Мэнн что-то кричали Янину, угрожали, а этот — рычал. Рычал, бил и не мог остановиться, не мог совладать с собой, даже если бы захотел. Как живая вещь, Виглаф продолжал наносить удары, а Юра не мог закричать — воздуха не хватало. Наконец, викинг нанёс сокрушающий удар в грудь и, насытившийся и обессиленный, отвалился. Узнику показалось, что сердце замерло и сейчас остановиться, что дыхание он больше не переведёт. Но через мгновение он вздохнул — и вскрикнул, и отполз к стене, кашляя, в крови и слезах!

— Йа-х! Ублюдок! — отчеканил Гуннар, сын ярла. — Говори, что задумал этот дьявол из чёртова Омска! Говори мне!

Янин не мог сказать. Он поднял глаза и увидел вдалеке Энтони! Энтони удрал.

— Говори! Виглаф убьёт тебя! Говори! — нещадно давил «Гьанни».

Он не советовался, но подельник не был против, а последняя угроза сомнений не вызывала. Будь «геополитик» опытнее, пленнику пришлось бы хуже. Но Гуннар «засуетился». Схватил какую-то тряпку, мигом заволок трэллу лицо и придавил к земле. Виглаф понял и принялся помогать.

— Мэнн!

Мэнн тоже понял — и Юра услышал шум воды, вырывающейся из шланга, а через секунду его залило холодным потоком. Лёгкие сбились, кто-то стоял на груди коленом, он начал задыхаться, но освободиться — не мог. И вдруг над головами всех четырёх раздался выстрел! Вслед посыпались ругательства, и женский голос убедительно попросил викингов выкрутить воду. Мэнн послушался даже слишком быстро. Через несколько секунд викинги убрали руки. Янин стащил тряпку и отполз подальше, в угол. Валькирия влетела на место разборки и закатила:

— Гуннар! Какого дьявола ты творишь?!

— Заткнись, Вэнди!

— Нет! Но-ноу! Я хочу знать! Какого дьявола ты творишь с — моей — собственностью?!

— Ол̓рай!

— Ни черта не «ол̓рай», придурок! Ты мог убить его! И что, что получила бы я?! «Оу-у, мне жа-аль» и всё такое?!

— Хэй! Сколько ты хочешь за него, Вэнди?!

— Это! Моя! Собственность! Мне показать чёртовы документы?! Ты их не видел?! Не видел, грязный ты бастард?!

— Как много коинов ты хочешь, чёрт возьми?

— Заткнись, ублюдок! Думаешь, тебе всё сойдёт с рук?! О-ол̓ра-ай, ты же сын ярла! Но-ноу! Клянусь, ты заплатишь штраф за каждый выбитый зуб! Я добьюсь этого у конунга, идиот!

— О, все зубы целы, Вэнди! Только взгляни! — осклабился сын своего отца.

— О-о, вы научились бить правильно, верно?

— Кэтч̓йа, бэби!

— Закройся! Шуэрли, конунг узнает об этом! Я это так не оставлю! Ты оскорбил меня как свободную женщину, ю̓ноу!

— Йа-х, Вэнди! Я не виноват, что этот парень из Омска не может ответить, когда его спрашивают хозяева!

— Уот̓таф?! Я — его хозяйка, и он — моя собственность! Что-то ещё, придурок?!

— Дэм̓т, Вэнди! Ты действуешь мне на нервы! Только продай мне его! Сколько ты хочешь?

— Я хочу, чтоб ты сдох! И отвял от моего имущества!

— Стервозное ты отродье! Просто назови цену!

— Пошёл к чёрту, идиот!

— Почему ты не можешь его продать?!

— Хочу, чтобы ты бесился, как сволочь! Юху-у!

— Чёрт, тупая корова! Я предлагаю тебе сделку!

— Ты хочешь его грохнуть!

— Возможно! — развёл руками ярл. — Мне нужно больше информации, а он молчит. Ол̓рай! Если ты не продашь, я пристрелю его!

— Я вызову тебя на ринг!

— Мне наплевать! Думаешь, ты можешь победить меня на ринге? Грязная стерва!

— Во-оу, Гьанни?! — Сэнди со своим «ганом» возникла из ниоткуда. — Может быть, она избивает твои вещи? Нет? Кэтч̓йа! Если он сдохнет завтра, ты будешь платить за это?! Или подаришь нового трэлла?! Ам-м?

— Закройся, чёрная! Кто тебя звал?! Эти парни — из Омска!

— Ва-ау-у! Что за новость! — усмехнулась негритянка, щёлкнув затвором.

— Заткнись! Такие недоноски, как вы, погубят всю Калифорнию! Вы говорите с рабами! Вы позволяете им говорить! Парни из Омска всегда были нашими врагами, юноу! Они живут по-другому! Не так, как мы! Это отвратительно и опасно! Включите чёртовы мозги, или что у вас там вместо них!

— Уэлл, я только слышала, что у них нет рабов, или что-то такое, — валькирия скрестила руки.

— Дэм̓т! Нет рабов! — не сдавался Гуннар. — Они варвары! Дикие варвары! Тёмные века! Ты можешь победить кого-то и сделать его своим рабом! А можешь этого не делать — и что лучше? Что продуктивнее для всей экономики?! Свободные люди?! О̓рли?! Вы не можете понять! Это дело ярлов, а вы вчера вылезли из «коровника»!

Вэнди яростно взвизгнула и направила на него «ган».

— О̓кей, Гьанни, если ты не заткнёшься!.. — прищурилась Сэнди с таким же намерением.

— Хочешь сказать, что вы тоже… понимаете? Как мужчины, йа-х? Ол̓рай, Сэнди! Ты чёрная — тебе лучше знать! Что если все люди станут свободными? Что если мы признаем парней из Омска такими же людьми? Что тогда будет, чёрт возьми?! Что будет с нашими ценностями?! Со свободой? Демократией? Равенством, успехом, прогрессом? С верховенством закона? Вы не можете этого понять. Это даже не ваше дело! Хэй, валькирии! Как много стоит ваша свобода? Уэлл, закройтесь и не мешайте мне!

— О мой Бог! — воскликнула Вэнди в раздражении, заметив, что Мэнн всерьёз целится. — Гуннар! Если один из вас выстрелит, я убью тебя! Чего ты вообще хочешь?!

— Омские должны умереть! — выдал Виглаф.

— Прекрасно! Ты говоришь так, точно с этим уже покончено! Меня спросить не хочешь? Ам-м, что я думаю об этом?..

— Нет, Вэнди! — негромко и весомо проговорил Гуннар. — Назови цену. Проклятье! Я торгуюсь с женщиной!

— Иди к чёрту! Он не продаётся! Почему? Я скажу! Потому что в Южной Калифорнии ещё есть неприкосновенность частной собственности, ю̓ноу! Я имею право!

— …Или ты потеряешь его бесплатно.

Вэнди смолкла. Она нехотя задумалась, сколько бы загнуть, а «геополитик» снова, за юностью лет, сболтнул лишнего.

— Йа-х, крошки, вы свитти, но такие коровы! Вы думали, что его хозяин был викингом в Омске! Я никогда так не считал. Посмотрите на него теперь! Как он возится с Максимой! Он раб, чёрт возьми! Он — раб! Викинг никогда не будет обращаться с ребёнком так! Это позор!

— Но-но-ноу! — пригрозила пальцем Сэнди. — Если он раб, встреться с ним на тинге или на ринге. Один на один. Йа-х! Ты победишь! Ты же свободный! Как тебе такое? Можем устроить ринг прямо сейчас. А результаты предъявим тингу. Процедуру ты знаешь. Или можешь бросить вызов официально. Ха?

— Ты хочешь, чтобы я победил вещь! — выждав, возмутился Гуннар.

— Но-ноу! Я не хочу, чтобы ты победил. Я хочу, чтобы ты хотя бы сразился, тупой ты ублюдок! Ам-м, кстати! Кэнди скоро приведёт его. Хороший шанс, не так? — наслаждалась негритянка.

— О, Сэнди! Я убью его, не сомневайся! — съязвил Гуннар.

Виглаф ушёл последним. Воргольский, готовый к чему угодно, застал хохочущих валькирий и Юру, которому было не до смеха. Энтони пытался чем-то помочь.

— Минута! Гаврила! Они сбежали за минуту до тебя! — Сэнди хлопнула его по плечу.

— О, ну отлично! Юрка, ты как? Цел? Руками, ногами двигать можешь?

— Да, всё в порядке, — ответил Хьюстон.

— Слушай, корсар! Ты бы не это!

— Не надо, Гаврила Степаныч! Энтони позвал валькирий. Со мной всё нормально. Лицо разбили, — поднялся с помощью куратора. — Гуннар сказал, что он что-то знает!

— Юра, если бы он что-то знал, тебя бы не трогал.

— Господи! Он сказал: информация! — Янин начал паниковать, к горлу подступил ком. — Он вернётся за мной! Я теперь прям… Уверен, что он устроит какую-то дрянь!

— Западню, — согласился Хьюстон.

— Вот значит и проконтролируйте! — распорядился Воргольский.

— Как?! — прошептал парень. — Кайнда, что мы сможем?..

— Вы мне тут даже не думайте! Ишь, Янина побили, так уже и помереть рады? Последний рывок остался!

— Конечно, офисэр! Вы для этого не сделали совсем ничего! Знаете, каково было нам?! И ещё: мне надо серьёзно поговорить с вами!

— Хьюстон, не нервируй меня!..

— Слушай, Энтони, успокойся! — попробовал космонавт мягко. — Гаврила Степанович прав…

Но тут вторглись девочки.

— О-о-о! — умилённо протянула Вэнди, забирая своего трэлла. — Не думала, что скажу это, но-о… ты свитти-притти! Оу, тебе даже идёт!

Юре стало почти приятно. Воргольский заулыбался, кашлянул в кулак для порядка и вернулся к Максиме, а своим на прощанье бросил:

— Ну, если что, вы — ко мне!

Девочка вцепилась в папу и не выпускала его до самого вечера. Она ничего не сказала, но волновалась ужасно, как будто что-то предчувствовала, ощущала. Что с ней делать, Гаврила просто не знал, а дочка объяснить не могла. Госбезопасник и сам ходил, как под тучей, волновался за дело и за подшефного. К вечеру не удержался:

— Максима! — позвал почему-то как можно тише.

— Да, пап?

— Пойдём сходим к Юре.

— А что с ним случилось?

— Да ничего!

— Точно? А Кэнди говорила, что его побили!

— Ох, Кэнди! Ну да, было дело.

— И кто это?! — воскликнула, хмурясь.

— Не шуми! Тебе какая разница?

— А потому что это Гуннар!

— С чего ты взяла?

— Я была у мамы в воскресенье, помнишь? А он в коридоре с ней говорил, и мне тоже: «Хэй, Мэкси! Ты говоришь на омском, ведь так?» — и неожиданно замолчала.

— И что ты сказала? — помрачнел Гаврила.

— Что, что! Ну, не могла же я соврать! …Я сказала ему заткнуться.

Воргольский засмеялся, устало растирая лицо.

— И ты мне только скажи! — с задором замахнулась принцесса. — Только скажи, если он тебя обижает!

— Меня нет. А Юрку побил.

— Ну и дур-рак! Ничего-ничего-о-о! С Гуннаром я поговорю по-свойски! — погрозилась мини-валькирия и вдруг с нежностью обняла отца: — А с тобой — по-твойски! Никто же не догадается, правда? Правда, папа?

— Не догадается, если не болтать, — улыбнулся.

— А я не болтаю! Я не болтаю, а то вдруг они тебя убьют!

Гаврила снова, всполохом, вспомнил про Янина. Ему показалось, что тащить за собой ребёнка небезопасно и, можно сказать, почти подло.

— Так, Максимка! Слушай мою команду! Сиди тут, а я схожу к нашим мальчишкам — и вернусь.

— Па-ап? — дочка отклеилась, но очень сильно взгрустнула.

— Не переживай! Сегодня на посту девочки, они меня пропустят. Ну, я же знаю!

— Не ходи, папа, — отрезала, до боли сжав его руку.

— Всё будет хорошо. Я туда и обратно! Ну а Юра? Кто за ним присмотрит?

— У него есть Вэнди.

— Максимушка, ты же понимаешь — важно! Я сейчас вернусь. Во, засеки двадцать минут! Да я обернусь быстрее!

Пришлось отпустить. Максима осталась одна. Сидела внизу на лестнице и глядела в закрытую дверь. Чем дольше глядела, тем страшнее и холоднее становилось вокруг. На цыпочках, как будто кто-то слышит, подобралась к выходу и бесшумно приоткрыла створку… Нельзя так делать, но что остаётся, если додумываешь? Тёмный, песочных оттенков коридор плохо освещался. Совсем недалеко, за углом — дверь в гарем, к маме. «Может быть, пойти туда?» — не успела подумать, как услышала её голос. В кромешной тишине он прозвучал оглушающе. Мама поздоровалась с Гаврилой. «Ах, так это были папины шаги! Как я не поняла?» Принцесса ускользнула из своих комнат и, подперев дверь большой мягкой игрушкой, подкралась к повороту.

Она запомнила навсегда: мама по-прежнему стояла у входа в апартаменты и внимательно смотрела вслед. Воргольский дошёл до конца коридора, спустился по лестнице к выходу, но створы неожиданно и медленно приоткрылись сами, и из-за них начала ползти какая-то тень. Максима испугалась и спряталась, чтобы не видеть! Её маленький внутренний мир сотрясся и зазвенел весь, как стеклянный. Там караулило какое-то чудовище. Каждая секунда длилась неописуемо долго. «Господи! Что это? — и пошевелиться боялась. — Какие жуткие звуки!» И вдруг поняла: дерутся!

Выскочила из укрытия — и всхлипнула от страха! Им не удалось провернуть тихо. Всё для Максимы перевернулось и полетело — ей не на чем стало стоять! Папа дрался с викингами! Это было нечестно! У папы не было ножа, а он всё равно разбил Виглафу морду — и Виглаф пытался удержать его, а Гуннар бил, а у Мэнна был нож! Мэнн оказался ближе остальных к лестнице — и ударил, он ударил бы, если бы Максима с разбегу на взлетела ему на спину! Пока она бежала мать попыталась схватить её или поставить подножку, но девочка оттолкнула так сильно, так сильно, что та упала!

Происходящее напоминало какое-то невообразимое месиво, как в страшном сне. Чуть не упав из-за мамы, принцесса прыгнула с высоченной лестницы, ударилась коленями о сильную спину Мэнна и, чтобы не свалиться, перехватила его шею рукой. Даже не подозревая, что «душит», стала бить свободным кулачком в голову и кусать за лоб и уши. Потом подробности напрочь стёрлись из памяти. Всё её тельце сковало каким-то адреналиновым спазмом, ярость застлала глаза, она не видела ничего, кричала и била, но почти не плакала. Только иногда из её бессвязных, как у детёныша, воплей вырывалось: «Когда, когда вы уже сдохнете?!»

Продолжалось это меньше минуты: Гаврила просто не мог допустить! Парни впали в ступор, близкий к мистическому, оцепенели и даже не додумались помочь Мэнну снять девчонку, которая на редкость ловко держалась. Воргольский смог вздохнуть, — а большего и не надо!

Максима точно проснулась: папа так сильно толкнул Виглафа, что тот звонко вмазал головой в стену, и остался красный след! Мэнн, который должен был ударить, выронил кинжал — и поймал папа! Её, её папа, а не кто-нибудь другой! Гуннару просто повезло, что успел отскочить, хотя папа всё равно поцарапал его ножом. Да-да, у Гуннара осталась полоска на груди, а ещё он вскрикнул, как самый настоящий трус! Мэнна папа ударил в живот, и Максима испугалась, что разобьёт себе нос, но папа взвалил её на плечо и побежал наверх! Наверху почему-то стояла мама. Она, кажется, хотела что-то сделать, но увидела нож, испугалась и сбежала. Они уже почти, почти завернули за угол, уже принцесса встала на ноги, как вдруг мама высунулась из-за своих дверей и очень страшно закричала, отчего-то на неё:

— Ты, тупая корова! Ты вырастешь рабыней! Ты будешь такой же грязной швалью, как этот раб! Вы двое, уроды! Ты такая же, как твой ра-а-аб!

Максима не столько испугалась, сколько насторожилась. Кажется, с мамой что-то случилось. Так и спросила:

— Что с тобой, мама?

И тут девочке стало страшно. Спазм, измучивший и отступивший, вдруг нахлынул снова, зрение заволокло яркими пятнами — зря жена конунга думала, что ребёнок не поймёт: дети понимают! Впрочем, эта даже не думала. Она наорала — так, чтобы выплеснуть ненависть, горечь от собственной неудачи.

— Ты! — воскликнула девочка во весь голос. — Ты приказала им! Они хотели убить папу!

Женщина вскрикнула и попыталась спрятаться, но Максима, совершенно неожиданно для Гаврилы, сорвалась и опрометью кинулась следом! Шестилетняя девочка удержала дверь, ворвалась в «гарем» и с порога прокричала, вернее, проговорила криком:

— Ты хотела убить — папу!

— Пошла к чёрту! — рявкнула биологическая мать, и в неё, согласно «расписке», полетел стул.

Максима не попала, но конунгша, доведённая до истерики, упала сама, охая и повизгивая.

— Ты хотела убить моего папу! — не останавливалась Максима. –Па-а-пу! Кто-о?! Кто-о ты такая?! Кто ты?!

— Он ра-а-аб!!! — заорала женщина в ответ.

— Я не-на-ви!.. — договорить девочка не успела.

Воргольский подошёл сзади и вырвал дочь оттуда, крепко зажав ей рот. Остальные жёны как можно скорее кинулись блокировать дверь, но что-то сбоило. Гаврила, в коридоре, пытался удержать Максиму. Она страшно сопротивлялась, билась, нечаянно ударяя отца ногами, и даже укусила за ладонь, чтобы прокричать:

— Я хочу, чтобы ты у!..

Папа захлопнул ей рот и унёс в детскую. Жёны тоже закрылись. В комнате Гаврила положил свою принцессу на пол, на подушку, заперся, стал баррикадировать двери. Максима лежала, неловко и неудобно, так, как положили, и громко всхлипывала, рыдая. Воргольский чувствовал, чувствовал физически, всем телом, «простой пятерицей», как всё, окружавшее ребёнка, пропитывается какой-то чёрной, ядовитой злобой. Люди, здание, даже вещи — были пропоены мертвецкой нелюбовью. Оставаться — нельзя!

«Что это? — думал Гаврила, перекрывая вход. — Что это, и кто может в этом жить? Разве может человек сознательно выбирать такой путь? Никто не может! Ни одно существо не может! Потому что в этом смерть! В этом же смерть, Господи! Как они могут так жить! Кто такое по доброй воле выберет — и во что он тогда превратится?» И вдруг осенило: вот же оно! Чёрное, двухметровое, медленное и скользкое, безглазое и безголосое, манящее и притворное, с четырьмя червовидными щупальцами вместо рук, порабощающих, обжигающих одним касанием …

Детский голос вызвал оттуда.

— Я хочу, чтобы она!.. — попыталась повторить девочка.

— Тихо, Максима, — пресёк отец. — Не говори так.

— Почему?! — закричала. — Почему не говорить?! Они хотели!.. Х-хотели!..

Воргольский опустился рядом. Максима залезла на ручки и прижалась, чуть покусывая его плечо для снятия стресса.

— Потому, Максимушка, что очень я тебя люблю!

— Папочка, папочка!.. — личико скривилось, уголки губ уползли вниз.

— Чего, Максимушка?

— Прости меня!.. пожалуйста!..

— Чего стряслось, солнце моё?

— Прости, что… что когда ты меня нашёл… я сказала тебе: «заткнись, ублюдок»! — и навзрыд разрыдалась.

— Ох, Боже, Максимушка! Да я совсем на тебя не сержусь! Слышишь? Слышишь, родная моя? — заглядывал папа в глаза её и в душеньку. — Конечно, я прощаю тебя! Чего ты, маленькая?..

Максимка только кивала, а через час выплакалась и крепко уснула. Только теперь Гаврила заметил, что испачкал шею в крови, должно быть, в крови Виглафа. «Что теперь делать? — раздумывал, умываясь. — Прямо сейчас бежать — не пойдёт!.. Ребята не готовы. Тянуть нельзя — викинги нагрянут. Надо связаться с Юрой…» Его прервал настойчивый стук в двери. Куратор, как в засаде, остановился у лестницы и прислушался. Дочка негромко дышала. Она и спала очень красиво, подумалось отцу, как царевны с картинок. И ресницы длинные, рыженькие…

Постучали снова.

— Кто там? — не без угрозы окликнул Воргольский.

— Хэй, Гаврила, это я, — отозвалась Вэнди. — Уэлл, девочки со мной. Мы пришли сказать тебе кое-что…

— А почём мне знать?

— Но-ноу, серьёзно! — произнесла Сэнди. — Никаких викингов, ю̓ноу.

Куратор, вздохнув, перекрестился беглой украдкой и открыл. Брюнеточка пропустила подруг, заперла и проверила. Валькирии молчали. Видя, что инициативы не случится, Вэнди начала:

— Ам, ол̓рай! Слушай, Гаврила… парни донесли конунгу.

— Кайнда, что они напали на тебя, — быстренько пояснила Кэнди.

— И что конунг? — госбезопасник насторожился.

— Ха-ха, ничего такого! — захихикала Кэнди. — Это повеселило его, ю̓ноу!

— Да, — кивнула Вэнди менее весело. — Он действительно посмеялся. Кайнда, его впечатляет… Максима, и всё такое…

— Ну? И как они представили дело? На кого я «напал»? На них? Или ещё кого-нибудь приплели?

— Но-ноу! Георг знает, что это они. Мать Максимы убедила их сделать это.

Все замолчали. Гаврилу Степановича эти девичьи паузы начали порядком раздражать.

— Ну?! Девчонки, не тяните! Что решили?

— Ам, — Вэнди неуверенно причмокнула губками и достала какую-то бумагу, а Сэнди отняла её и протянула:

— Убьёшь Мэнна на ринге — станешь викингом. Они опорочили свою честь и свободу, проиграв рабу. Так или иначе, ты выиграл! Теперь… ам, тот, кто окажется самым достойным, должен завершить начатое. Или ты, или они.

— А ничего, что я из Омска?

— Конунг сказал, что у вас тоже… были… кайнда, викинги или что-то! Кайнда, если ты готов помочь ему с Омском…

— Понятно.

— О̓рли, я не знаю, что всё это значит! — негритяночка умыла руки.

— А почему Мэнн?

— Он представляет остальных, — и Вэнди осклабилась: — А ещё он идиот и его не жалко!

— Шуэрли! Кто-то вообще помнит его?

— Ясно, — выдохнул Гаврила, не отрываясь от документа.

— Будешь биться? Ты должен ответить сейчас! — надула губки Кэнди.

— Как именно будем биться? Так же, как?..

— Ты про машины? Но-ноу! Тогда был праздник! — поправила волосы Сэнди.

— Врукопашную, без оружия! — звякнула поясом Вэнди.

— Всё понятно.

— Уэлл, что скажешь? Что передать конунгу? — стрекотали валькирии.

Выбор давался тяжело. Куратор пытался как можно быстрее и внимательнее просчитать события наперёд. Но события не просчитывались. В отличие от Кэнди, Сэнди и Вэнди, «парень из Омска» критически оценивал свои позиции. Он впервые подумал, что годится в отцы двадцатилетнему Мэнну. Это не радовало.

— Передайте конунгу, — решился Воргольский: — и Мэнну, что я принимаю вызов. Хотят драться — пожалуйста!

— Юху-у! — в восторге воскликнули Кэнди и Сэнди.

— Тише! Максима спит!

— Йа-х, ол̓рай! Ол̓рай!

Только Вэнди, кажется, разделяла угрюмое спокойствие и тоже не очень-то веселилась. А девочку разговоры не разбудили. Это было только к лучшему, потому что времени оставалось совсем мало. Валькирии проводили на место поединка.

Глава XXVIII. Витязь, викинг и дети

Ринг оказался в бункере, у самой земли. Небольшую комнату оградили решётками со всех сторон, сделав похожей на клетку или вольер.

Стояла ночь. Её прохладный воздух вливался с улицы в тяжёлые, затхлые стены: проезд для машин был открыт. Гаврила сидел на бетоне, засыпанном пылью, камешками и песком, и разглядывал звёздный краешек неба. Только это и можно было увидать из клетки «ринга». И, конечно, барханы, барханы, барханы… Они, сладко-рассыпчатые, плавали и менялись по Саламандровой пустыне, обнажая и скрывая от глаз хрупкие кораллы минувших бурь — фульгуриты. Воргольский с удивлением обнаружил, что совсем не испытывает злобы или ненависти к своим врагам. «Тьфу на них, на викингов! Лишь бы скорей выбраться отсюдова!» Он не был уверен в победе, но верил, что не имеет права проиграть.

Пришла Вэнди. Печально рассматривала спину этого странного трэлла, а потом решила обнаружить себя.

— Гаврила! Слушай… — куратор обернулся. — Мне кажется, ты уже очень давно начал идти туда.

— Куда?

— В Омск. Тебя как будто нет здесь. Ты ничего не замечаешь. Тебя ничем не возьмёшь. Ты идёшь в Омск.

— Нет, Вэнди!

— Нет? Ха, ол̓рай! А куда?

— Я иду… к Родине.

— Как странно ты говоришь! Не «в» страну, не «на» территорию, а — «к»! К Родине… как будто она живая. Что это? Земля, где дом? Земля, где мать? Или земля отцов?

Воргольский задумался и выдохнул.

— Родина — это часть души. А всё, что не душа, — просто место жительства.

Вэнди приготовилась плакать.

— Проклятье… — прошептала она.

— Что такое?

— У меня нет этой части! Я ничего такого не чувствую. Слишком много комиксов в день, ю̓ноу! Ха-ха!..

— А при чём здесь комиксы?

— О, не думай! О мой Бог! Что если Мэнн убьёт тебя? — слёзы выступили у неё на глазах. — Ты говоришь такие вещи… я о них никогда не слышала… А он просто… просто сделает это! Размозжит тебе голову или… или… я не знаю… глаза… или кайнда!

— С чего ты взяла?

— Потому что он викинг!.., а ты — нет. Но я! Я всё равно буду помнить про! …Про твой Омск! Мне кажется, он на небесах. Его почти не существует, это сказка! И… и ты идёшь туда, потому что больше некуда идти! …Мне даже кажется, что… что там на самом деле не так хорошо, как ты думаешь. Но, но это не важно… Из-за этих картинок! Я не помню, когда я смотрела на звёзды. А ведь вы упали со звезды!

— Нет, Вэнди, — засмеялся Гаврила, но девушку было не переубедить.

— …И я, наверное, тоже упала! Все дети падают со звёзд! Когда я открыла свой первый комикс, я представляла это! О, как это было прекрасно! Теперь я ничего не представляю. Я стала грязной, и моя звезда… погасла.

— Ой! Вэнди! Что тебе неймётся?

— Заткнись! Тебе легко говорить! Что бы ни случилось, у тебя есть дорога в Омск! А мне некуда идти!

Гаврила повёл бровью. А валькирия неожиданно подвела:

— Я спасу Южную Калифорнию! Я зажгу её звёзды! Кто если не я, чёрт возьми?!

Товарищ куратор так и не узнал, что собралась предпринять «вендетта». Со всех сторон неожиданно хлынул шум, грохот, вопли — и стало ясно, зачем на ринге решётка. Десятки свободных граждан облепили место «дуэли»! Воргольский поднялся. Ему показалось, что это зверинец наоборот: снаружи скачут и беснуются люди, а он, как медведь, сидит в клетке и настороженно удивляется им. Гаврила собрался с духом. Пройти, с честью пройти это треклятое испытание — и закончить! Время понеслось стремительно.

Толпа, как единое существо, задвигалась и всколыхнулась, пропуская Виглафа и Гуннара ближе к зрелищу. Куратор не помнил, да и не вспоминал, как Мэнн оказался рядом. Парень атаковал первым. Он оказался хорош в драке, но не в бою. Ударить норовил жестоко и подло, без чести, без совести, целил и правда в глаза. Гаврила потом удивлялся: не могла же Вэнди знать? Уклонившись от первых ударов, намеренно пропустил один в грудь — и упал. Мэнн торжествующе взвыл и собрался забивать самонадеянного трэлла ногами. Викинги не знают правил.

У госбезопасника правила были. Калифорниец не понял, как удалось его повалить, и подумать не успел: методично, выпад за выпадом, посыпались в лицо удары кулака. Мэнн вцепился в пальцы, сжимавшие его горло, но разжать их или столкнуть противника с груди — не мог. Зрители, ошеломлённые, смолкли. Воцарилась полная тишина, и слышались лишь кровавые всхлипы под ударами Воргольского. Гуннар застыл похолодевший и бледный, Виглаф — в немой ярости.

Вдруг чья-то маленькая ручка протиснулась между прутьями и вложила в руку викинга кусок арматурного прута. Мэнн ударил плашмя по спине. Гаврила отпрянул, из рассечённой раны заструилась кровь. Парень поднялся, пусть и не очень твёрдо, сплюнул, вскричал — и набросился снова, целясь железом в шею, голову, сердце. Это было против законов ринга, но никто не возмутился, никто ничего не сказал. В самом деле, не может же викинг — свободный гражданин Южной Калифорнии — проиграть варвару из Омска?

К счастью, Гаврила и не ждал, что его враги будут соблюдать даже собственные установки. Увернувшись несколько раз, резко сделал движение навстречу острию — и перехватил! На мгновение противники застыли, вцепившись в кусок прута. И Мэнн испугался — испугался «северного товарища». А тот мигом вырвал оружие, изранив викингу руку, и опрокинул его парой-тройкой ударов. Калифорниец полз, размазывая кровь по лицу. Госбезопасник загнал в угол. Воргольский только теперь представил вполне, насколько легче дастся побег, если стать викингом! Надежда на спасительную, такую скорую победу — охватывала, окрыляла! Кто теперь изобьёт Янина или закричит на Максиму? Раззадоренный, ударил ещё пару раз, хотя Мэнн уже упал. Его точно вело что-то — и до свободы, до свободы по-калифорнийски, оставался один только шаг: убийство. Душу Гаврилы вдруг передёрнуло. «Как они говорят?.. — подумалось. — „Мэнн должен умереть“. …Да ведь это я — я — должен убить Мэнна!» Убить Мэнна! Два или три часа назад этот парень стоял перед ним с кинжалом и, пусть не слишком умело, готовился колоть насмерть.

«Разве ты не имеешь права? — кто-то подсказывает, померещилось. — Законного, морального права? Права на защиту, на возмездие! Викинги не призна́ют тебя человеком, если отступишь. Нет! В таких стычках не бывает „милосердия“. И дело не в том, что не оценят. Не поймут! Нет смысла! Им чуждо! Право принадлежит сильным; всё остальное они сочтут за слабость. Какой смысл говорить на своём языке, которого никто не поймёт и понимать не захочет? Скажи так, чтобы поняли! Разве ты не любишь своего ребёнка, своего товарища, свою землю? Любовь — это самое святое, что можно представить! Нет ничего выше Любви! Разве не говорят, что Любовь — это Бог? Это совершенно естественно для человека — и победителя! Ты никому не обязан. Ты даже вынужден отнять его жизнь, иначе потеряешь всё. Убивая его, ты не просто совершишь месть! Они увидят, что Омск — тоже „викинг“. Возмездие! Это вполне естественно для человека — убивать! Не он ли покушался — на твою? Что стало бы с девочкой? Есть ли во всём — твоём — рассуждении хоть одна ошибка? Цугцванг, как говорит Янин! Выхода просто нет. Не остаётся. Так убей его!»

Не мысленный поток, скорее, ощущение пронзило насквозь, сковало и отпустило. Воргольский замер. Тень! Тень выросла в его воображении! Её не было здесь, на ринге, но кромешная фигура «просящего» довлела над памятью. Стояла прямая, чёрная, как вышка, и призывно, медленно манила, помахивала рукой. Куратора пробрало дрожью, как на морозе, он очнулся! Враг получил передышку в несколько секунд!

Гаврила спохватился, — но калифорниец лежал в углу, избитый, измызганный кровью. Мэнн, на грани нокаута, ещё сохранял сознание. Его сковал страх: этот монстр из Омска сотворит сейчас что-то невообразимое. Уже практически чувствовал, как витая коряга с хрустом вонзится в живот, шею или голову. Он был немногим младше Юры; и, когда госбезопасник сделал шаг, зарыдал. Воргольский сначала не поверил. Викинг, выкинув вперёд руки, попытался что-то сказать, но смог лишь всхлипнуть и зашёлся в кашле.

Викинги и валькирии стихли. Их глаза, широко распахнутые, как у детей, с ужасом наблюдали за происходящим. Что делать! Свободный проиграл рабу! С Мэнном всё было кончено, никто ему не сочувствовал, никто не возмущался. Некоторые, охваченные стыдом и отвращением, стали уходить.

— Стой!.. Слушай!.. Мне… мне жаль! Мне жаль, что!.. — приступ рыданий снова задушил его.

Ещё несколько человек сбежали, пряча лица. Воргольский вздохнул, тяжело раздумывая и опасаясь потерять время. Вдруг кто-то из его товарищей решит вступиться? Но Гуннар и Виглаф угрюмо молчали, им дела не было.

— О мой Бог! — прохрипел викинг. — Ты, ты!.. Ты не можешь убить меня! …Ты — раб! Какого дьявола?!

Гаврила приложил кулаком в челюсть. Железная спираль точно жгла его руку, но товарищ куратор сдерживался и жалел, что не может выбросить её прямо сейчас.

— Ол-олрай! Это!.. это была м-моя!.. моя ошибка! Разве я мог знать? — Мэнн уловил этот взгляд и оставил попытки сказать хоть что-нибудь.

Воргольский, угрюмый и мрачный, тяжко боролся с тенью внутри себя. Он не торжествовал. Ему было нерадостно. По правде, и не знал, как поступить правильно. И вдруг, совершенно неожиданно, услышал в этом незнакомом враге ребёнка. Мэнн уже заходился и всхлипывал так, как всхлипывают младенцы: по многу раз, не в силах перевести дыхания от своей беспомощности. Многие уходили. Маленькая ручка, подавшая железку, храбро потянулась к поверженному, но достать не могла. Гаврила взглянул: двенадцатилетний Экхард, младший брат Мэнна, обхватил прутья, пытаясь, кажется, раздвинуть их. Выражение его лица походило на Максимкино, когда та выскочила из-за угла, часа три назад.

— Чего ты ждёшь, чёрт возьми?! — взревела Сэнди. — Убей его!

И вдруг вся толпа заревела за ней вслед. Этого Воргольский никак не ожидал. Викинги и валькирии начали безумно скандировать, некоторые даже вернулись.

— Убей! Убей его!

— Да вы сдурели, что ли?! — рявкнул Гаврила, перекрыв всех. — Он же — ваш!

— Он не один из нас! — взвизгнула Кэнди. — Он неудачник! К чёрту! Убей, убей, убей его!

Все поддержали. «Парень из Омска» пришёл в ярость. Взашей выволок проигравшего в центр ринга — и стала тишь. «Как в цирке, прости Господи!» — желваки задвигались на его лице. Мэнн, сломленный, обессиленный, совсем перестал сопротивляться.

— Сэнди, открой дверь, — приказал Воргольский вполголоса.

Девушка отперла решётку напротив «улицы». Толпа задвигалась, ожидая чего-нибудь этакого. Куратор тяжело вздохнул, в секундной задумчивости закусил губу и отчеканил:

— Значит, слушай меня! У тебя есть брат, да?

— Есть, — кивнул тот завороженно.

— Пусть выйдет сюда.

— О мой Бог, не надо!..

— Молчи! Пусть выйдет.

Экхард вышел и замер в проёме.

— Вот если бы не этот ребёнок, — сурово произнёс Гаврила. — Если бы не он, ты — был бы мёртв. Понял меня? …Понял?

Мэнн, белый как бумага, кивнул. Воргольский, преодолев последние сомнения, указал железкой на выход:

— Забирай его и проваливай. Чтобы я тебя больше здесь никогда не видел. Увижу, ещё хоть раз увижу — убью. Пошёл вон!

Мэнн, в ступоре, не пошевелился и, кажется, не поверил. Куратор, подавив ярость, повёл бровью и топнул ногой, как на пса. Тот взметнулся и вылетел далеко, к самой кромке песка. Застопорился; обернулся, спрятал лицо в ладонях и двинулся, пошатываясь, в пустыню. Свободные с унизительным отвращением сторонились, как от прокажённого. Экхард, всё ещё застрявший у ринга, вдруг громко всхлипнул и догнал брата, обхватил грязный, окровавленный торс и прижался щекой к груди. «Калифорнийцы» мерзостно отвернулись, ухмыляясь и брезгуя, а мальчик смотрел на «парня из Омска» — и понимал, уже понял «по-твойски», и из его глаза катилась, смывая пыль, слеза. Воргольский думал, что парень оттолкнёт младшего, но Мэнн этого не сделал: они ушли вместе, а в течение получаса покинули Эйнхергард.

Гаврила вздохнул со спокойной совестью. Правда, сомневался насчёт остальных: не разделаются ли с ним за это? Арматурину, на всякий случай, бросил на пол. Но викинги и валькирии дружно дали маху: решительно не знали, что предпринять. Вэнди с безумным видом ворвалась к нему и за руку утащила к Максиме. Стоило войти в коридор, вокруг ринга взорвалась дискуссия: не могли определить победителя.

Принцесса крепко спала. Валькирия заблокировала двери.

— Вэнди, надо сменить ключ.

— Не получится. Это может сделать только главная жена.

— М-да, так себе…

Куратор перевёл дыхание и нечаянно посмотрел в зеркало.

— Умойся, шуэрли, — посоветовала. — Ты весь грязный и в крови. И-и… Чёрт, у тебя рана на спине. Уэлл, не знаю, но кожа рассечена, ю̓ноу!

— Спасибо. Принеси аптечку… пожалуйста.

— Ол-ол̓рай! Только минуту!

— Погодь! Можешь привести сюда Янина и этого… Энтони?

— Уэлл, не знаю, можно ли им войти… Возможно!

— Вэнди, пожалуйста, приведи их!

— О̓кей. Боишься, что их убьют?

— Да, — ответил Воргольский из открытой ванной. Он мыл голову над раковиной.

— Не думаю, что вас кто-нибудь тронет… теперь.

— Ой, Вэнди! Просто… пожалуйста!

— Йа-х! — и валькирия убежала.

Папа подошёл к детской постельке. Рыженькие кудри разлетелись по подушке. Максима спала, свернувшись в крохотный, уязвимый комочек. «Всё равно! — решился окончательно. — Надо бежать!»

Подшефные были на месте: Юра обработал и уже перевязывал рану, усиленно хмурясь от напряжения. Валькирия сделала, о чём попросили, но вид имела подавленный, даже угнетённый.

— Что там? По рингу? — спросил её «парень из Омска».

— О, ничего! Они болтают и кайнда… Ничего особенного… О мой Бог, Гаврила!..

— Что такое? — Воргольский уже задумывался, как бы спровадить.

— Поверить не могу, что ты — не викинг!..

— Вэнди, мы из Омска! Мы — не вы, — куратор сквозь боль улыбнулся. — Мы витязи, а не викинги!

— Я даже не понимаю, о чём ты…

— Пояснить?

— О, но-ноу! Это ол̓рай! Могу я, ам-м… уйти? Думаю, твои ребята смогут вернуться сами. Шуэрли, Юра? — неожиданно отпросилась валькирия.

— Конечно, — кивнул Гаврила, не теряя бдительности, и добавил: — Кхм! И спасибо тебе, «Вендетта»!

— Нет проблем! — обрадовалась она и сбежала.

— Так, ребята! — начал через три минуты. — Юра, проверь аппаратуру, чтоб была отключена. Энтони, глянь, ушла она или нет.

— Ушла, офисэр, — доложил Хьюстон, метнувшись.

— Отключена. Но здесь могут быть скрытые камеры…

— Может быть всё, что угодно! Я, какие находил, нейтрализовал. Энтони, всё готово?

— Да.

— Отлично. Завтра утром едем.

— Гаврила Степанович, вы сказали, что маршрут у вас?

— Да, у меня, загружен.

— Поделитесь им с нами? — предложил Хьюстон.

— Не-а.

— Почему нет, офисэр? Если с вами что-то случится… мне и Юрию необходима карта до Омска! Вам следует распространить её, шуэрли!

— Нет, Эни.

— О мой Бог, не называйте меня так! Я серьёзно!

— Вы и так знаете, как ехать, — подмигнул Воргольский.

— Уэлл, прекрасно! До города с карьером! А потом?!

— По трассе.

— О̓рли?! Что насчёт пустыни? Навигатор не может быть только у вас!

— Может.

— Великолепно! И ещё одна вещь! У меня есть очень важный вопрос, офисэр!

— Отлично. А у меня как раз есть ответ. Ребёнка мы забираем.

Шёпот смолк, и в комнате стало совсем тихо. Но ненадолго: Энтони, пытаясь не шуметь, заговорил взахлёб:

— О, шуэрли! Вы забираете ребёнка! Ни за что! Это погубит всех нас!

— Так, Энтони.

— Что?! Я не прав?! Как вы не понимаете?!

— Это ты не понимаешь… — прорычал Гаврила.

— Но-ноу! Угон одной чёртовой машины ещё можно… проигнорировать… Но похищение дочки конунга?!

— Я никого не «похищаю». Максиму надо спасать. Ей нельзя здесь оставаться.

— За нами будет погоня! Нас убьют!

— Пх! А зачем же вы искали оружие?

— Прекрасно! Я надеялся, что не придётся его использовать!

— Эни, я тоже оч-чень на это надеюсь.

— Это оно! Вы не можете забрать её! Уэлл, они будут преследовать нас в любом случае! Но, но вы же не хотите, чтобы за нами гналась армия, офисэр?

— Кхм, корсар, это не обсуждается. Максиму мы забираем.

— Нет! Я против! Почему вам наплевать на моё мнение, чёрт возьми?!

— Потому что девочка здесь погибнет! — осадил Воргольский, но парень не сдавался:

— Ол̓рай! Ол̓рай, вы не подумали, что будет с ней, если нас убьют в пустыне? Или её убьют вместе с нами?

— Мы должны взять ответственность и рискнуть.

— Йа-х! Я готов брать ответственность только за себя!

— Ну и придурок.

— О мой Бог! Что за бред?! Это даже не ваша дочь!

— Она — моя — моя дочь! И не дай Бог ты при ребёнке такое сморозишь! Понял, Эни?

— Прекратите называть меня «Эни»!

— Ладно, давайте успокоимся!.. — попробовал Юра.

— Это безумие, Гаврила! — не унимался парень. — Это погубит всё дело! Вы сумасшедший!

— Энтони, я — «парень из Омска». Конечно, я чекарезнутый. А ты чё хотел?

— Считаете, это смешно?! Мы работали над этим… уэлл, сколько? Два, три месяца?!

— Слышь, корсар! Успокойся, — корсар успокоился. — Ребёнка мы забираем. Забираем тихо, без шума. Но Максима здесь не останется. А завтра на рассвете я к вам приду. И поедем. Всё готово? Вода, еда, бензин, оружие, патроны? Лекарства?

— Всё, всё, — ответили хором.

— Значит, вперёд.

— Уэлл, я удивляюсь! — усмехнулся Энтони в сторону Юры. — Где ты нашёл оружие?

— Ну… Какая разница?! У Вэнди… взял…

— И она тебе позволила?..

— Ой, даже не спрашивай!

Губы куратора растянулись в улыбке и он, для приличия, кашлянул.

Вэнди, тем временем, гостила у Сэнди. Сидела за барной стойкой и страдала, подслащая своё страдание шотами виски. Подружки занимались точно тем же, только в хорошем настроении. Поединок с Мэнном стал ярким инфоповодом на ближайшую пару дней, и десятки валькирий добросовестно записали бесценные реакции на него. Сэнди и Кэнди болтали.

— Оу-у, девочки! Это ужасно! — надула губки Кэнди. — Почему он не убил Мэнна, чёрт возьми?

— Не знаю, — бросила Сэнди, опрокидывая «дринк». — Эксперты говорят всё дело в… в этом… Рабский менталитет! Ю̓ноу!

— Ам, свитти! — не унималась блондиночка. — Но он бился! И он, он кайнда выиграл!

— Йоу, Кэнди! Если бы он был викингом, то убил бы Мэнна! Он этого не сделал. Он остался трэллом психо… чёрт возьми!.. пси-хо-л-ло-гчски… Ха! Все эти умные слова из серий, ю̓ноу! Ты сломаешь язык, пока будешь говорить…

— З-знаешь? Знаешь, что я скажу, С-сэнди? Хелл бы побрал этих кровавых бастардов, — рассудила Кэнди. — Гаврила был кайнда… вуа-а-ау-у! Уэлл, я думала, он викинг. Это невероятно, йа-х?

— Вф-вить-тьяс-сь… — простонала шёпотом Вэнди.

Она пристроилась поодаль, одна, спрятав в сутулых плечах заплаканное лицо. Сэнди выглянула с дивана.

— Хэ-эй, Вэ-энди? Всё о̓кей?

— Нет, — обернулась та. — Всё не о̓кей. Всё ужасно. Это конец.

— Что с тобой, свитти?

— Гаврила был прав… у нас будет гражданская война… И я не знаю… не знаю, как спасти Калифорнию…

— Что ты, чёрт возьми, такое несёшь? — Сэнди даже привстала.

— Если бы у нас не было рабства… и Асгарда… Всё было бы по-другому! Многое, во всяком случае. Уэлл!.. Он правильно сделал, что не убил Мэнна.

— Мэнн — грязный лузер. Его побил раб.

— У Экхарда никого нет, кроме брата, — на глаза Вэнди навернулись слёзы. — И Мэнн любит его. И заботится. Ол̓рай, как умеет!.. ам-м…

— Даже не думай. Как теперь Экхарду жить с этим ублюдком? Это позор.

— Плевать! Для мальчика главное, что он не сдох. Потому что это его брат. И плевать, лузер он или нет. Вы заметили? Гавриле тоже всё равно. Он ни разу не бил Юрия. Не унижал или кайнда… Хотя это его раб, ю̓ноу!

— И-и… что? — не поняла Кэнди.

— Это всё! Концепт успеха переоценён! Социальная гонка бес-перс-пе-ктивна! Южную Калифорнию ждёт гражданская война!

— О! мой! Бог! — Сэнди предосудительно скрестила руки. — Вэнди-и-и, будь хорошей девочкой и… не сходи с ума!

— Йа-х! — поддакнула Кэнди. — Это всего лишь парни из Омска!

— Это оно! — согласилась негритяночка. — Парни из Омска никак не влияют на нашу…

— Влияют, Сэнди!

— Уэлл, уэлл! Ол̓рай! Ярлы говорят, что парни из Омска вмешиваются в нашу политику. Все знают это! Но… это кайнда те «юффи», которые прилетают из Омска и наводят панику! Во всяком случае, это не повод для войны на нашей территории!

— О, девочки, вы совсем не понимаете меня! — Вэнди схватилась за голову. — Оу, если бы в политику! Но они вмешались в нашу жизнь! Они не такие, как мы, и никогда не были. Мы не сможем их изменить. Ам-м, большинство из них, по крайней мере. И я!.. я не могу теперь жить спокойно!

И несчастная валькирия разрыдалась.

— Уэлл… это бред, — участливо скривилась Сэнди.

— Ол̓рай! Мне, мне всё равно, что вы думаете! — всхлипнула Вэнди. — Т-только… только скажите мне, что!.. когда будет гражданская война… Вы останетесь на моей стороне!

— О-оу-у! Свитти-притти бэйби! — разжалобилась Кэнди. — Конечно, мы будем!

Викинги, тем временем, тоже обсуждали случившееся. Обсуждали по-мужски: помолчали минут сорок, затем Виглаф выдал с полной уверенностью:

— Омские должны умереть.

— Я не думал, что Мэнн проиграет, — признал Гуннар.

— Плевать! Надо покончить с парнями из Омска! — викинг заходил по комнате.

— Сначала с Мэнном. Он подвёл всех нас.

— Кровавый бастард!

— Йа-х! И я говорю не только о нас с тобой. О всей Южной Калифорнии! Если рабы станут людьми, возникнут серьёзные проблемы. Когда убьём Мэнна, свободные увидят, что слабость не останется безнаказанной.

— Сначала омских!

— О-о̓ноу! Убить омских! Это надо делать с прямого благословения самого конунга!

— Почему, чёрт возьми?! Это трэллы!

— Но-ноу! Этот, с Максимой, почти свободен. После ринга многие считают так. А если ты убиваешь свободного гражданина — появляется вопрос: хэй, может, я следующий?! Никто не хочет быть следующим!

— Сделаем это тихо, Гуннар!

— Наш шанс упущен. Мы упустили его, когда корова из гарема дала возможность. Теперь надо просить позволения у Георга.

— Сделаем это ночью, — склонился Виглаф заговорщически. — Никто не узнает, отцы прикроют нас.

— Уэлл… — Гуннар отвёл взгляд и задумался в неожиданном сомнении.

— Чёрт возьми, Гьанни! — прищурился парень. — Только не говори, что боишься проиграть!

— Нет, — спокойно возразил ярл. — Я боюсь, что он… выкинет что-нибудь… Он догадается. И опередит нас. Он призовёт какую-то нечисть, Виглаф.

— Как?! Он не сможет, он не друид!

— Ол̓рай! Я вижу. Но всё это не кажется безопасным. Всё равно… Он смог победить свободного. Боги защищают его.

— Дэм̓т йа-х!

— О̓кей, ты хочешь убить. А Максима?

— Шутишь? Шестилетняя девчонка? Как она помешает нам? Подумай! Если этот трэлл сдохнет у неё на глазах, она заткнётся навсегда.

— Ты хочешь невинной крови свободного человека? — протянул парень в тяжёлом раздумье. — Ты попадёшь в Хелл, ю̓ноу!

— Никто её не тронет.

Гуннар пасовал, движимый неизвестным суеверием. Виглаф то ходил по комнате в яростном возбуждении, то замирал напротив товарища — и давил, давил, не проронив ни слова.

— Проклятье! — тихо ухмыльнулся Гуннар, и движение губ выдало!

— Чёрт возьми! Гьанни!..

— Спросим у конунга! — отмахнулся в своё «оправдание» тот, но опоздал.

— Ты… боишься! Ты трус! — Виглаф, в хищном азарте, перехватил его руку.

— Иди к дьяволу! Я ничего не боюсь!

— Тогда сделаем это прямо сейчас! Сегодня! Этой ночью! Ты… слаб! Хе-хе! Слаб! Тебе жаль ребёнка?!

— Нет! Нет, дьявол! — взрычал Гуннар, оттолкнув. — Закройся, ублюдок! Я вызову его на ринг завтра утром! Как воин воина!

— Но-но-ноу! — осадил, скалясь, Виглаф. — Если бы этот трэлл был из наших трэллов, я поступил бы так же. Но он из Омска! Люди — это мы. А те, которые живут в Омске? Есть ли у них душа? Мы не знаем. Попробуй докажи мне, что у человека из Омска есть душа, как у калифорнийца! Я хочу убить его, Гуннар. Это не просто раб. Это опасная вещь с севера, которая способна победить нас. Я хочу его крови. Мне наплевать, что потребуется для этого! Я хочу! Я хочу, чтобы ребёнок увидел это! Я ненавижу его, и я хочу смерти!

Ярл смолк перед ним.

— Не спорь, Гуннар! Даже боги не остановят меня!

— Ол̓рай, Виглаф, — согласился, хмурясь. — Через час станет тьма. Пойдём и убьём его.

— Я! Я — убью его! Я хочу это сделать. Я хочу смерти!

— Не проблема. Я останусь у входа, начеку.

«Папа! Папочка! Он ушёл!» Максима вскочила от того, что шумно закрылась дверь. Папа выпустил Юру и Энтони, а теперь поднимался к ней. Девочка стояла в кровати, вытянувшись, как сурок.

— Ты чего? — шепнул, чтоб не добудить.

— Папа!.. Да у тебя же бинт! — так же тихо ужаснулась принцесса.

— Где?! — очень забавно «не поверил» Воргольский. — А-а, э-это! Это не страшно. До свадьбы заживёт!

— До какой свадьбы?

— До твоей, солнышко, до твоей…

Но дочка не повеселела. Бросилась к Гавриле и застыла, обхватив его плечи. Воргольский угадал верно: дитё о чём-то догадывается, чего-то боится и ждёт, и сама не знает чего.

— Ложись спать, Максима, — почти грустно вздохнул папа.

Душу её свело страхом, как от холода: даже живот заболел. Рыжик прижался ещё сильнее, до боли. Носик закололо. Максима привстала на цыпочки и, касаясь губками отцовского уха, прошептала… Прошептала только потому, что испугалась: не выдержит и разревётся.

— Папа! — шепнула Максима. — Папа, я знаю, что ты хочешь убежать в Омск! Я давно это знаю! Ты поезжай, поезжай, папочка! Там мама… Я никому, никому не скажу, что ты уехал! Никогда! Прямо сейчас уезжай! Уходи!

Его маленькая принцесса крепко, горячо поцеловала в щёку — и мигом отпрянула, отвернулась, зажав глаза дрожащими пальчиками. Замерев, боясь взглянуть, громким и взрослым, но дребезжащим голоском произнесла: «Стоп-игра!» — и всё погрузилось в тишину. Девочка до предела напрягла слух: вот сейчас-сейчас с мягким шелестом разблокируется дверь и закроется снова, и тогда можно посмотреть. Тогда папы уже не станет рядом, он уйдёт, и незачем будет переживать. Нет-нет, ничего плохого не случится: он просто уедет в Омск, а Максима ничего не расскажет. Скажет, что она спала и ничего не видела. Это как их последняя игра, в такое играют. Она больше никогда не увидит папу, но ведь жила же она как-то раньше! Когда она вырастет большая и у неё будет сын, она обязательно назовёт его Гаврила — в папину честь. И расскажет, каким он был — её папа. А у девочек, которые живут в «коровнике» вообще нет пап! Может, они и не очень-то нужны, эти хорошие папы?..

Максима сдерживала тяжёлые, кручинные слёзы и дышала глубоко-глубоко, замирая под нависающей тишиной и с ужасом вслушиваясь в неё. Вот, показалось, двинулась дверь! Да, точно, только непонятно, где именно! Интересно, сколько же времени прошло? Ах, надо было считать! Считать до десяти снова и снова, десять раз до десяти, а потом уже посмотреть. Может быть, сейчас и начать счёт? Нет, уже поздно, время прошло. Лучше уже и вовсе не считать, а посмотреть так. Папа очень спешит в Омск — Максима же знает! — а значит, уже ушёл.

Девочка медленно и робко, подглядывая одним глазком, обернулась, в ужасе предчувствуя пустоту. Никого не будет в комнате: игрушки будут валяться, стол и стулья — стоять, будет мигать и светиться экранчик у двери, только не будет папы — папа уедет в Омск. Его уже не догнать, он на машине, у машины — куча лошадиных сил, и Максима, даже если изо всех сил станет «беж-ж-жать», всё равно не догонит!..

Папа сидел на диване. Его дочка стиснула кулачки у груди и в ужасе уставилась, как на привидение.

— Максима-Максима! — прошептал папа так тихо, что она едва расслышала, но совсем без укоризны. — Как же я мог уйти?

Чуть дыша, девочка ждала, ждала чего-то, почти серая от волнения.

— Ты вот вырастешь, так запомни, — дочка завороженно кивнула. — Мужчина, ласточка моя, это ответственность! А я — твой папа. Значит, я за тебя в ответе. Если уйду, значит — не сдюжил, не мужчина! Как же я, Максимка, могу уйти? Как?! Когда мы с тобой — не чужие люди?

Максима вздохнуть не могла: папа — остаётся! Хотела разрыдаться, да постыдилась при таком-то отце. И громко, как будто с бравадой, с задором, почти криком проговорила:

— А это вы, папа, хорошо с мамой придумали!

— Что придумали? — не понял Гаврила, а она приникла к нему рывком и залепетала:

— Папочка-папочка! Спасибо, что ты!.. Что ты — всё равно!..

— Чего, чего, Максимушка?

— А ты думаешь, я не знаю? Я зна-а-аю! — заговорила вальяжно, в полный голос, щуря глаза и мигом пряча в пол. — Они специально притворялись, что это старик! Сейчас я тебе расскажу, как всё было! Вы с Анншкой просыпа-аетесь утром!.. такие… И Анншка говорит: о-о-о! Ну-у-у… и всё! Ты поехал, тыры-пыры… Ведь да, папа?

— Да, Максимочка.

— Во-от! А эти, главное, притворяются! Как будто никто ничего не заметит! Ужас, правда?

— Ужас, Максимка, — искренне соглашался Воргольский.

— Ну и всё! И ты…

Тут её носик покраснел, губки скривились плаксивой подковкой, а глаза метнулись на папу — и обратно, в пол.

— И вот он ты! — вскрикнула девочка. — Вот он ты, папочка! Папочка!

И разрыдалась. Гаврила тут же загрёб на руки и прижал, прижал к груди маленький, оранжевый, нежный комочек её детства.

— Ох, Максимка! Максимка-апельсинка! — он всё шутил, и от шуток его становилось легче. — Знала бы ты, заинька, как долго мы с мамкой тебя искали! Я, кажется, планеты три обошёл! Не меньше! Слава Богу, что ты на этой очутилась, а? А не то б пришлось дальше шагать! А что? Не оставлю же я тебя невесть где!..

Он уложил дочку спать, и остался в этот раз рядом: Максима не пустила его от себя и уснула, зажав в ладошке папину ладонь. Воргольский почувствовал, как непомерно устал. «Правильно, что поедем с утра. Выспаться надо, обязательно. А то все никакие. Максимку подговорим на погулять… Господи, что Анна-то скажет?.. Ай! Стыдно! Анншка лучше моего такие дела понимает. Всем фору даст. Анншка поймёт. Да не то, что поймёт! Мне ещё покажет, где я чего не так сказал, сделал… Недоглядел! …Слава Богу, что не убил Мэнна. Переборол, видно. Вот вопрос! Это я тогда думал или мне жуть подсказывала? Фу ты, Господи! Ещё думать о ней! А вот тоже интересно: как с ними жуки связаны? Может, они наподобие собак у них… Нет, слава Богу всё-таки, что не убил Мэнна!»

И Воргольский, не подозревая ничего дурного, провалился в сон.

Глава XXIX. Вэнди значит "Вендетта"

Воргольского разбудил кошмар. Всё в сновидении мешалось, кривилось и плыло, но казалось совершенно естественным. Снилось, что Максима знакомится впервые с Олесей. Одно это было волнительно, как вдруг из пустоты вылез Сорроу — мерзкий старик в своей погребальной «люльке». Старыми, дребезжащими руками он передал детям шкатулочку, мол, взгляните, что внутри. Не успел Гаврила окликнуть своих девочек, как вдруг пальцы старика слиплись, почернели, покрылись слизью — и октиллионер принял обличье «просящего». Шкатулочка выпала из его скорченных конечностей и разбилась. Клу-клу с визгом вырвался наружу. Дети плакали и кричали. Обрывки костюма, пропитанные скользким секретом, как лишайник свисали с чёрного тулова.

Куратор убедил себя, что всё хорошо, и окончательно очнулся. Он немного замёрз, и мягкая детская ручка казалась вдвое теплее. Принцесса, укутанная в одеяло, крепко спала. Гаврила нащупал рядом другой плед или покрывало и потянул к себе. Щурясь на холодный яркий свет, активировал чип на запястье: посмотреть, который час. До будильника оставалось достаточно времени. Укрываясь, куратор нечаянно поднял глаза — и увидел…

Сначала даже не поверил, потому что в этот угол обычно падала тень вышки с улицы. Но всмотревшись, убедился: ошибки быть не могло — «просящий» замер перед ним. Прекрасно мимикрируя под ночные силуэты, пришелец стоял недвижим. Безглазая голова под глухой маской вперилась в человека. Воргольский, не имея на то ни малейшего объяснения, почувствовал жуткую, неземную злобу, исходившую от существа. В кромешной темноте оно источало тёмно-синий, как чернила, блеск. «Мстить пришёл. За то, что я Мэнна пощадил» — скорее почувствовал, чем понял, госбезопасник. Уловив эту мысль, сущность стала медленно, угрожающе поднимать все четыре щупальца, согнутые, как в локтях, под прямым углом. Раскидистые, тощие пары плеч ползли всё выше и выше, вытягивая антропоморфный торс. Шея тоже медленно подымалась. Неожиданно резко предплечья, опущенные к полу, вздёрнулись и протянулись прямо, к человеку. Чудище стояло близко, в паре шагов от кровати. Влажные бугорки его подошвы с липким звуком потащили фигуру вперёд.

Гаврила загрёб ребёнка в объятья, и с головой накрыл себя и девочку одеялом. Бегло, насколько мог, проверил, чтобы покрывало плотно прилегало к постели. И вовремя: щупальца тяжело и мягко опустились на него и принялись шарить по телу. Ощущение было не из приятных, точно змеи обвивают снаружи. Стараясь не двигаться и сохранять спокойствие, отец прибирал дочку поближе к сердцу, чтобы угрожающее касание извне обошло её стороной. Гибкие руки проскользнули по спине, переползли на плечо, удушливо легли на шею: существо попыталось придавить, но не желало терять жертву. Прикосновения, как тонкие струйки электрического тока, казалось, обжигают сквозь ткань. Воргольский силой убеждал себя, что всё чудится от отвращения. Кончиками пальцевидных отростков инопланетянин провёл по каёмке покрывала, но сорвать не решился. Куратору показалось унизительным лежать, как в детстве, когда в грозу сковывает страх перед чёртом из-под дивана. Как и тогда, не было сейчас никакого средства или оружия, чтобы противостоять ему. Только ждать. Лишь бы Максима не проснулась! С другой стороны, почему «унизительно»? Подняться бы и дать отпор! А может, снова советы — не свои, чужие?..

Гуннар и Виглаф стояли у дверей. Они быстро вытянули из перепуганной женщины код, и проход уже открывался перед ними…

— Дьявол, Виглаф! — шепнул Гуннар. — Оставим это дело до утра! Он никуда не исчезнет.

— Что с тобой, чёрт возьми? — презрительно скривился в темноте викинг. — Боишься ты или нет — мне наплевать! Я хочу это, я получу это. Видишь, он спит? Это проще, чем отобрать игрушку у ребёнка. Ха! Кэтч̓йа!

Гуннар ничего не ответил. Впервые за долгое время он в самом деле трусил. Интуиция подбрасывала этот мистический страх, а Виглаф не замечал ничего. Ярл остался у приоткрытых створ; старался уследить и за коридором, и за подельником — любопытство и азарт брали верх.

Виглаф уже поднимался по лестнице. Тени нигде не было. Во всяком случае, парень не знал о ней и не видел. Убийца шёл тихо, но Воргольский, до предела напряжённый, расслышал шаги. Ощутил ещё, что ночной гость отпустил — может быть, и вовсе скрылся? Если действовать, то стремительно. Пока викинг на лестнице можно сбросить одеяло — хотя бы и ему на голову! Затем добить чем-нибудь… Но что, если оно рядом? Знать бы, чего хочет «просящий», зачем явился! И с чего Гаврила взял, что тварь пришла мстить? Что дала бы ему смерть Мэнна? Убивать человека Воргольскому не хотелось; сами помыслы обрыдли ему. И тут стало от неожиданности почти тошно: под подушкой нащупал нож.

Как в страшном сне, почудилось, что снаружи, кругом, всё грязное, едкое, сквернословящее, смрадное, какое-то гнильно-зелёное, с плесневело-серной вонью, как в выгребной яме. И что в яме этой ползают на карачках люди, готовые изгрызть друг от друга от жгучей ненависти, которой их точно кто-то против воли опоил. И стои́т этот кто-то понад ними, раскинув свои чёрные щупальца, и вторит им, вторит их самым подлым, жестоким и мерзким терзаниям, и совесть потерял — и подначивает! Точно тушью, выписывает своим чёрным соком иероглифы самых страшных, самых противоестественных и противочеловечных мук и уродств, и всё помахивает, мол, прикоснись. Попробуй! Зазывает, как маятник, убеждённый, что никто не остановит, не одолеет, а соблазниться грязью, покуситься на смерть — прикоснётся. И ещё, больше, больше захочет! Не сумеет остановиться, так и останется ползать, заточённый в собственном каменном мешке, не желая и не думая спастись оттуда. А что, если посудить, отвратительного? Обычное дело для человека! Все так живут — и ты живи. Ползают эти, потерявшие всякий образ и подобие, по кучам, как животные, роятся рядом со стадами склизких, тучных, белых личинок, и не видят беды. Пожирают зобы друг друга, ещё и к жукам соседа подталкивают, заискивают перед бессловесными насекомыми. Цели никакой не имеют, кроме снедающей, гнилой ненависти, кроме самости, в которой тонут, как в навозной куче. Где начало? В шкатулочке. В шкатулочке, в которую каждый соблазняется заглянуть. Октиллионер — одним глазком: много ли, бросить в пустыне брата? Братец, экс-октиллионер — туда же: страшно ли, разодрать колонистов по живому? Свободный — не хуже: стыдно ли, до смерти забить рабыню? Так и живут. Много где живут, не в одной Калифорнии. И Осыгда — октиллионер, и у Осыгды — своя коробочка. А внутри живёт нечто, сугубо личное, интимного даже значения…

«А я? Господи! А я-то?!» — в ужасе подумал Гаврила. Озлобленный от утомления, он теперь точно протрезвел и замер на склизком краю выгребной ямы. И обнаружил, что внизу не яма, а целый карьер! Чем больше вспоминал госбезопасник, тем грязнее казался себе, не зная, что перегибает. Точно тонул: по колено, по пояс, по горло. И вдруг остановился — испугался исскверниться начерно. Те, внизу, поглумились бы только, если б по-людски до сих пор разумели. Может, и упал бы, но не мог: не посмел — ребёнка держал. А Максимка — такая чистая, аккуратная, точно и не в пижаме, а в бальном платьице, как принцесса! Да ещё и спит.

«Пусть бьёт, — стиснул зубы Гаврила, с треском ломая свою ярость и волю. — Я отвечу. Успею. Викинг здесь не за дитём. Если сейчас вскочу, Максиму раскрою. А оно её тронет. Убьёт. Ещё непонятно, что сделает! Лучше он — меня, чем оно — дочку».

Виглаф поднялся наверх. То же ощущение обуревало его. Но он, уже опоённый, гордился им, принимая за доблесть. Хозяин, свободный, «калифорниец» — предвкушал и представить не мог, как расправится с наглым трэллом. Тот личным врагом никогда не был — и виделись всего-то несколько раз… Но «парень из Омска» — не человек; это медведь, зверь, трофей! Что угодно, но не человек, как он, как свободный «калифорниец»! Поговаривают, с этими непросто справиться даже истинным ярлам. Убьёшь такого — и гордись всю жизнь!

Викинг вспомнил поражение Мэнна. В бешенстве стиснул зубы и бесшумно, стараясь не коснуться ножен клинком, поднял кинжал к груди. Он не забыл про девочку — ему было безразлично. Виглаф кипел в родной стихии: боевое бахвальство целиком обуревало его душу. Клу-клу, которых парень никогда не видел, пресмыкались где-то внизу. В этой вязкой, смрадной яме он отводил себе пьедестал. Наконец! Лестно, заманчиво, вожделенно — он имеет полное право распорядиться хоть чьей-нибудь жизнью. Грязный омский ублюдок провозился рядом с ребёнком, — не по-мужски! — а потом совершенно случайно победил на ринге. Разве это справедливо? Даже не случайно — ошибочно! Свободные недоглядели, просчитались, куда-то закралось чудовищное недоразумение!.. Исправить несложно. Виглаф поглубже втянул воздух; сладостно, до дрожи, он снова пережил чувство — он помнил, какое! Когда он только стал надзирателем! Тучи получеловеческих жизней и судеб роились в его ногах. Они боялись, он стоял выше, высоко, на склоне бархана. А рабы — рабы, грязные и ободранные, слипались в его глазах в единое, цельное ничтожество. Тогда Виглафу стало хорошо, ненадолго он ощутил покой, над этой толпой он посчитал себя человеком — сверхчеловеком!

«Сейчас я убью его! Он умрёт! О боги! Киллэм̓олл!» — задыхаясь от наслаждения, поднял Виглаф руку. Бить, бить по многу раз, в шею, в глаза и в уши — исковеркать всё лицо! В азарте он страшился и хотел расчеловечить трофей. В этот миг он приступил вплотную к постели, случайно поднял глаза — и столкнулся с «просящим».

Сущность, вернувшись в статичное состояние, наблюдала. Парень медленно опустил оружие. Отклик! Он ничуть не испугался. Напротив, подумал даже, что уже видел где-то нечто подобное. И чем дольше всматривался Виглаф, тем знакомее казались черты. Молодой викинг рассудил, что давно хотел увидеть кого-нибудь именно такого. «Просящий» склонил набок голову — и его конечность медленно потянулась в сторону убийцы. Волна гордости, восторга захлестнула «калифорнийца»! С ухмылкой покровителя, с одолжением, с осознанием превосходства он — сам — первый протянул руку… Чёрное, четырёхрукое, порождение прикоснулось!

Не случилось ни шума, ни крика — только хлюпанье и чавканье, как в застоявшейся болотной воде, когда бросаешь в неё камень. Звякнул выпавший кинжал. Гавриле казалось, что он слушал и ждал всю ночь. На самом деле, уснул в изнеможении, прижав к себе дочку, заслонив её всем телом. Гуннар всё видел — и даже войти не посмел: сбежал. А ножа под подушкой не оказалось: коснулся остывшей простыни и — так, привиделось. И до утра сны плыли утомлённые. В основном, Гостья, которая рассказывала о «просящих» и о том, что они «получили своё», но терять бдительность ни в коем случае нельзя…

Проснулся Воргольский на удивление отдохнувшим, за три минуты до будильника. Про ночное посещение помнил отдалённо и неточно, как про кошмар. Вдруг опомнился: труп мог остаться на полу! Стараясь ничего не представлять, потихоньку поднялся: монстр исчез, вокруг было светло и спокойно. От викинга тоже ничего не осталось, точно и не приходил никогда. Куратор и не поверил бы себе, если бы не кинжал на полу и засохшие прозрачные следы, как от улитки. Оружие забрал, выпустил из конуры умненькую безмолвную «машинку», мывшую полы, и вышел со спящей Максимой на руках.

— А куда мы идём? — спросила она спросонья.

— К Юре идём, — тихо ответил папа.

— Ой, а что, Юра так рано не спит?

— Не спит, Максимка!..

— А почему не спит? Жа-арко!..

— Жарко, Максимка, вот и не спит.

Юра лежал в двадцати шагах, отвернувшись в песок. Лёгкий и приятный рассветный ветерок иногда дотрагивался его волос. «Засекли!» — остановился Гаврила. Но вокруг не было ни души.

— Погуляй, Максима, — девочка ещё не заметила. — Только близко! Чтобы я тебя видел!

Опустив дочку наземь, куратор приблизился к Янину. «Да, это Юрка!» — слева ещё виднелись следы шин, но песок уже наполовину присыпал их. Молчаливый и мрачный, Воргольский уложил космонавта на спину. Над бровью чернел кровоподтёк с влажной ссадиной. На лице Гаврилы Степановича подёрнулись желваки, ладони тревожно и покаянно умыли лицо. Куратор, проглотив горечь, приложил пальцы к его шее. Пульс бился, как родник, живой и упругий.

— Живой! — заключил вполголоса, облизнув в волнении запылённые губы.

Через пару минут Янин очнулся. Ещё не придя в себя, прошептал:

— Энтони…

— Это он тебя так?

— Да. Энтони сбежал.

— Вот пи!.. — но тут подбежала Максима. — …Пир-рат! Вишь, Максимка! Никогда не связывайся с пиратами!

— Юрочка! Бедненький! Что случилось?

— Не-не, ничего! Просто синяк!

Воргольский на это глухо зарычал, а космонавт вздохнул, точно оправдаться собрался:

— Да вы не подумайте… что он совсем! Он и мне предлагал. Но я же не брошу вас! А вы — Максиму… Вот и!..

Девочка далеко не всё понимала, но слушала внимательно и пояснила Янину:

— А просто он — не мужчина! Не настоящий!

— Когда он… того? — перебил госбезопасник.

— Не знаю. Ну, полчаса точно прошло…

— Понятно. Бежим к плану «Б»! …Ан-нет, не бежим! Стоп! — Гуннар и несколько бойцов были уже в нескольких шагах.

Их опередила валькирия: прилетела и подхватила принцессу на руки.

— Мы уходим, Мэкси!

— Вэнди, пусти меня!

Но папа, оценив обстановку и решительность викингов, сказал:

— Нет, Максима. Слушайся. Пока меня не будет, Вэнди за главную.

Дочка не стала возражать. Девушка с уважением взглянула на Гаврилу и унесла ребёнка. «Омских» задержали, если, конечно, это можно было назвать задержанием. Они исчезли в глубинных тоннелях.

Вэнди не хотела ни на что отвечать, а Максима и не спрашивала. «О мой Бог!» — немела валькирия и дышала всей грудью, прерывисто и часто. Её воображение дорисовывало нечто ужасное, чрезвычайно трагичное, какое в реальной жизни и представить сложно. Понимала одно: вряд ли пленники выйдут оттуда. Если и выпустят, то, вероятно, через много лет, и тогда Бог весть, что с ними станет. Опыт, почерпнутый из серий и комиксов, подбрасывал бедной Вэнди самые нечеловеческие варианты.

Юру и Воргольского развели по разным блокам, отведённым под тюрьму. Гаврилу Степановича забрали куда-то далеко… Янина связали по рукам и ногам и замкнули в камере, больше напоминавшей большой сейф или шкаф. Внутри было темно. Струйки холодного воздуха и света едва пробивались сквозь вентиляционную решёточку у самого пола. Викинги быстро ушли, и лампа на датчиках движения погасла. Стало совсем темно. Больше всего настораживали и почти пугали молчаливость и серьёзность Гуннара. Он не избил никого из них, не проронил ни слова, и пленнику показалось даже, что ярл в каком-то духовном аффекте.

Только стихли шаги, как Юра стал пытаться освободиться от верёвок. Что сейчас переживает Гаврила Степанович? Что его ждёт? Что теперь делать? Обо всех этих вопросах Янин старался даже не думать. Южная Калифорния, в конце концов, научила его не бояться. С удивлением обнаружил, что совсем страх потерял и многое стал принимать как свершившееся и утверждённое кем-то свыше. Но разочарование и отчаяние терзали до жути. Изо всех сил он старался забыть обо всём и развязать руки. То и дело налетала мысль, что номер камеры не запомнил, и это отчего-то казалось ключевой, самой ужасной и невероятной ошибкой, точно от цифр зависело всё дело. Он заметил, что дверь по старинке открывалась прикосновением карты. В Межсоюзе этим способом уже не пользовались, но страны и колонии «Октэпуса» до сих пор не могли расстаться с чековыми книжками, а с ключами-карточками — и подавно. Вот только куда делась пластмасска? Гуннар забрал её с собой или оставил где-нибудь? Если оставил, то где? Юра скрипнул зубами.

Время шло. Никто не возвращался за ним. «Господи! — мысли судорожно и тошно перемешивались, как в мясорубке. — Что с ним сделают! Господи, помоги! Спаси, сохрани и помилуй Гаврилу Степаныча! И младенца Максиму! И меня! Боже!..» Иногда Юре казалось, что он сойдёт с ума. Развязать руки и ноги удалось, но выбраться из «сейфа» изнутри не было никакой возможности.

И вдруг снаружи послышалось очень отчётливое, похожее на ауканье:

— Папа! Папочка!

Янина всего передёрнуло.

— Максима! Максима! — старался не кричать, и детский голос начал отдаляться.

Показалось, что девочка замерла и выжидает. Юра тоже прикусил язык, чтобы вслушаться. «Папа!» — послышалось совсем далеко. Тут он не выдержал и заорал вовсю:

— Максима! Максима! Я здесь! Господи! Максима!

Тишина.

— Максима!!!

Снова тишь. И вдруг — бег. Лёгкий стремительный бег!

— Юра, Юрочка! Я здесь! Где ты?

— Тут! — Янин хлопнул ладонями по двери.

— Юра! Юра, скажи мне, как тебя открыть?! — девочка повисла на ручке.

— Смотри, Максимочка, очень просто! Видишь такой пластиковый кармашек? Видишь, да?

— Вижу…

— Вот! Картоприёмник называется! Скажи, какой номер написан на двери?

— Юра, — голосок вздрогнул. — Я такие большие цифры не знаю…

— Ну, по одной! — приник к двери Янин. — Какие?

— Три… пять… девять, девять.

— Нужна карточка с таким номером! Я не знаю, где она. Может, у Гуннара…

— Нет, Юра, — девочка снова стала такой серьёзной и строгой, что больно слушать. — Карточки лежат в таких полочках у входа…

— Боже, Максимочка, какая ты молодчина! Иди и найди такую карточку! Выпустишь меня — и мы вместе пойдём искать папу!

— Угу, — сурово согласилась она и убежала.

Скоро девочка возвратилась и нервными пальчиками вставила карту. Космонавт, затаив дыхание, слушал: пластинка в её ручке ударилась пару раз о «кармашек». Пискнул одобрительный звук, но дверь не открылась.

— Юра… — спросила остекленевшим тоном. — Юрочка, почему не сработало?..

— Может, карта не та?

— Та, та! — закричала Максима и даже топнула ножкой. — Я точно проверила! Три, пять, девять, девять! Я себе нацарапала, чтобы запомнить! Юра! Почему не открывается?!

И всем тельцем ударилась об неё.

— Максима! Не бей дверь! — отвесил строже, чем хотел.

— Почему не открывается?! Юра! Тут написано, что нужен ключ! Настоящий, железный! Юра! — умоляла она.

— Так пойди и возьми его! Он должен быть там же!

— Там его нет, Юра! — Максима в ужасе разрыдалась, и это прескверно подействовало на Янина.

— Не может не быть!

— Нет, нет, правда нет! Я точно видела! Там только по!.. Только полочки с картами! Там нет старинных ключей! — повизгивая и всхлипывая, как раненый зверёнок, девочка снова ударилась о дверь.

— Максима! Успокойся! — парень раздражился до ярости. — Дверь заклинит, и мы вообще отсюда не выберемся!

Максима от этого разрыдалась ещё сильнее. «Папочка! Папочка!» — беспомощно, в истерике звала она.

— Замолчи! Максима! Ты что, не знаешь, что будет?! Да нас убьют! — брякнул глупый Янин.

— Из вас… сделают… мясо! — «согласилась» девочка, и зашлась так сильно, как Юра себе и представить не мог.

Он слышал, как принцесса сползла, села на пол. Так плачут только самые маленькие: со вздохами и присвистами, выдыхая отчаянное «А!», желая, но не в силах закричать в голос. Юра неожиданно, как наваждением, понял, какую страшную жестокость только что сотворил. Едва не захлебнувшись ненавистью к себе самому, решил, что этот ребёнок — на нём, и взял верх, выплыл.

— Но этого не будет, Максима! Слышишь? Никогда не будет! Потому что ты всех спасёшь! Солнышко, Максимочка, поищи ключ! Он точно должен быть где-нибудь там!

— Да где?! — выкрикнула, и ей полегчало.

— Где карта! Ты же умница, ты же нашла! Пойди посмотри! Там будет ключ, заинька! Точно будет!

Ребёнок встал, пошатываясь, и пошёл проверять. Но не дошёл и до поворота в коридор: оттуда послышались шаги. Парень стиснул зубы, сжал кулаки и в безысходности ударил себя, очень болезненно попав по свежей ссадине. «Чёрт, так мне и надо! Что я наделал! Господи, какой же я идиот! Бедная девочка! Убить меня мало!»

Шаги приближались. Максима всхлипывала. Ключ — железный, настоящий — уверенно вошёл в скважину, и дверь отворилась. На пороге стояла Вэнди. Взрослые помолчали. Валькирия неловко, с извинением усмехнулась:

— Я только… Не могу это слышать, чёрт возьми! Я понимаю… слишком хорошо. Идём, дэм̓т йа-х!

Они пошли. Юра поднял малышку на руки.

— Максима, пожалуйста, прости меня! — прошептал на ушко. Девочка, то и дело вздрагивая, хлюпала носиком. — Я больше никогда так не буду, Максима, маленькая! Ты меня простишь?

Принцесса кивнула и спряталась у него на плече. Но и с валькирии Янин глаз не спускал. Та закрыла камеру, забрав карту и ключ, и сделала знак идти за собой. Вниз спускались на лифте.

— Накрой Мэкси курткой, — протянула свою джинсовку. — Мало ли что может произойти…

— Как ты сюда попала?

— Вошла, — и подмигнула, хотя вид имела скверный и смотрела точно из-под клейма.

— Ол̓рай! — быстро призналась она. — Я… уделала Олафа и всё такое… Он стоял на посту, кайнда. Я делаю это ради Южной Калифорнии, ю̓ноу!

Янин накрыл Максиму с головой, как птичку. Когда Вэнди приложила карточку к одному из замков, спросил:

— Здесь Гаврила Степанович?

— Йа-х.

— Откуда ты знаешь?

— …Олаф сказал.

Спокойно и хладнокровно, почти с мужским равнодушием, освободила Воргольского. По хозяйской привычке повернула к себе его лицо и критически осмотрела.

— Хэй, тебя не очень-то били! Шуэрли!

— Спасибо, Вэнди, — усмехнулся на неё госбезопасник.

Дочка перебралась к папе и долго не слезала с его рук. Вэнди, как партизанка, повела подземными обходными путями.

— Итак, парни. У вас есть идеи, на чём можно свалить отсюда?

Куратор и подшефный переглянулись. Гаврила, не без сомнений, дал разрешение: повёл бровью.

— Ну… предположим, — ответил Юра.

— Ол̓рай! Вы нуждаетесь в чём-нибудь? Кайнда вода, оружие, газолин?

— Оружие, — отрезал Воргольский.

— Кэтч̓йа! Скажите, куда именно нам следует прийти?

На этот раз товарищ Воргольский не одобрил.

— Хэ-эй? — оглянулась на них. — Думаете, я сдам вас, йа-х? Но-но-но-ноу! Я не сделаю этого, ю̓ноу!

— Учти, Вэнди! — произнёс госбезопасник строго, даже сурово. — Я тебе Максиму доверил!

Валькирия немного струсила, но кивнула. Юра шёпотом сообщил, где машина.

— Уэлл, ол̓рай!

Дальше шли, стараясь соблюдать тишину. Долгое время было пустынно и глухо, только минут за пятнадцать до выхода случилось кое-что неприятное. За одним из шлюзов стояла ярл — Сабрина Линди. Она приказала наготове:

— Хэй, бэби! Брось чёртов ган и отойди! Я хочу сделать это сама, и я это сделаю!

— Послушайте, мэм Линди! Я не думаю, что это необходимо… Пропустите нас!

— Закройся и бросай ствол.

— У парня из Омска Мэкси. Под курткой! Хотите посмотреть? Уон̓на?

Максима вся съёжилась, зажмурилась, поджала ножки, а уши решила закрыть: одно рукой, другое — прижала к папе.

— Мне наплевать. Если не хочет, чтоб она сдохла, пусть отдаст её тебе.

— Нам лучше отпустить их в Омск, ю̓ноу!

— О, грязная стерва! Я считаю до трёх! Раз…

Вэнди выпустила пять пуль. Сабрина упала. Подивился даже Воргольский.

— Уэлл… Не этого я хочу для своей Калифорнии! — отметила девушка и как можно непринуждённее добавила: — Ха! Я думала, где буду искать чёртово оружие! Кэтч̓йа!

— Юра, помоги ей, — скомандовал Гаврила.

Юру точно переклинило. Хладнокровно поведя бровью, — без догадки, что заимствует у куратора, — собрал трофеи; и совсем скоро они уже шли по поверхности. Только Максимка ничего не видела: покусывала папино плечо и слушала из-под куртки, что «всё будет хорошо». В Эйнхергарде никто не обратил внимания: Вэнди и её трэллы просто куда-то шли.

— Уэлл, никому нет дела до омских! — пояснила валькирия. — Любые новости про Омск — кайнда, «воу! Омские идут!» Мне уже всё равно, ю̓ноу. И… почему-то мне кажется, что мы так и не дождёмся этого «нападения». О, не думайте! Вы здесь и… слишком много проблем, парни, слишком много! Но-ноу, это не вы, кайнда!.. Многим из нас вы не нравитесь, и только. Шуэрли, так будет лучше для всех. Знаете, что? Гуннар ненавидит Сэнди, кайнда, потому что она — негритянка. Виглаф тоже терпеть не мог. Признайтесь, это вы его грохнули?

— Нет, — признался Гаврила.

— О мой Бог! Мне уже наплевать! Всё бесит! — и рассмеялась.

Остановились у «буханки», сложили оружие. Мужчины проверили воду, запас еды, канистры с «газолином». В «салоне», походившем на портативный сарай, крепилась лавка на три-четыре человека и ещё два сиденья.

— Чёрт возьми! Даже ваши машины — другие! — усмехнулась валькирия. — Как поедем до большой дороги? Лучше не отсвечивать, ю̓ноу… Я поведу машину!

Воргольский согласился, а своим сказал:

— Юра, Максиму в обнимку — и под лавку!

— Йа-х, мы позволим вам вылезти, когда… ам, будем на расстоянии!

Янина и девочку замаскировали канистрами и вещами, сверху накрыли брезентом.

— Уот̓таф! Руль слева! — залилась смехом Вэнди, грохая дверью. — Хэй, Гаврила! Спрячься здесь. Лучше никому тебя не видеть, пока мы не покинем Эйнхергард!

Впоследствии Воргольский удивлялся, как сумел поместиться почти под самым пассажирским сиденьем. Но столицу покинули довольно спокойно и быстро. Некоторые «калифорнийцы» не знали вообще ни о чём, даже о поединке не слышали. «Информационные пузыри!» — с облегчением подумал Янин, слышавший все разговоры.

В пустыне Воргольский поднялся, а пассажиров выпустили на свет Божий. Решили не рисковать и срезать, доехав сразу до трассы в Омск и минуя поселение. Валькирия добавила:

— Йа-х, это займёт три или четыре часа, и мы будем на большой дороге в Омск. Потом прямо, до указателя, и дальше тоже прямо… Хэй, Гаврила! У тебя есть картинка со стрелочкой, кайнда как ехать?

— Да, — улыбнулся.

— Уэлл, звучит неплохо!

— Три-четыре часа! — воскликнул Янин. — А ведь мы пешком почти сутки шли! Помните, Гаврила Степаныч?

— Угу, «шли»! — засмеялся тот. — Помню-помню, Юра! Такое забудешь!

— Ха-ха, шуэрли!

Максима, раздёрганная и уставшая, быстро уснула. Янин никому не признался, но первое время только и делал, что перебирал в голове все известные молитвы. Космонавт был убеждён, что за ними организуют погоню. Но погони, в отличие от приличных сериалов, пока не случилось. Удивительно, но побег сам по себе мало чем отличался от обыкновенной поездки. Стояла жара, но машину, идущую на скорости, насквозь продувало приятным, хоть и разгорячённым, ветром. Колония быстро затерялась в сотнях ярких, золотистых барханов. Они сияли так сильно, точно были созданы первоклашкой, щедро посыпавшей аппликацию полной банкой блёсток. «Буханочка» с подслеповатыми, смирными фарами шла уверенно и настойчиво, только шумела оглушительно. Космонавт удивлялся, как девочке удаётся спать в таком рёве! Непомерные, мощные «роллигоны» скользили по песку, почти как на лыжах.

— Юр! — окликнул Гаврила.

— Да?

— Слышь! А ведь мы больше на колёсных машинах нигде и не покатаемся!

— Ага! — ответил, а сам подумал: «Скорее бы всё закончилось!»

В пути не происходило ничего особенного, и все были этому несказанно рады. Только один раз чуть не въехали в «лужу» зыбучего песка под барханом, но вовремя свернули и застряли лишь одним колесом. Освободились быстро и двинулись дальше.

Расчёты Вэнди оказались верными: уже в полдень мчались по асфальтированному шоссе. Янина охватывало приятное, будоражащее, как на взлётной полосе, ощущение!

— Юху-у! — и водитель рассмеялась. — Мы свернули там, где надо! Достаточно далеко от патрулей и всего такого… Они не засекут нас!

— Отлично, — одобрил куратор. — Вэндь, тебя сменить?

— Скоро сменишь, ю́ноу! Хэй, Гаврила! Кто из вас умеет водить это чудо?

— Я.

— Что насчёт Юрия?

— Юр, ты умеешь? Нет, не умеет. Ха, не настолько старый!

— Уэлл, звучит тяжело… Вы будете ехать сегодня и завтра весь день. Может, и послезавтра, но, кайнда, я не знаю…

— Ничего. Переживём.

— Ол̓рай!

Вэнди притормозила у заброшенной въездной стелы.

— Йа-х! Кэтч̓йа! — и выскочила из машины, с наслаждением и хрустом разминая руки и ноги.

Куратор размялся быстро, на ходу, и сел за руль.

— Ам? Почему ты стоишь? — удивилась.

— А ты не поедешь с нами? — и прищурился этак, по-свойски, хитро.

— О̓ноу! Но-но-но-ноу! — помотала волосами брюнетка с очень серьёзным личиком. — Кайнда, если ты спросишь: «Хэй, Вэнди! Ты патриот Южной Калифорнии?», я отвечу: «Кэтч̓йа!» Это оно. Я никуда не поеду. Вы — да. Вам здесь не место, ю̓ноу. Даже если бы вы мечтали остаться, вам здесь никто не рад.

— Зато честно! — улыбнулся ей.

— Йа-х!

— Слышь, Вэнди! Спасибо тебе большое… А с чего ты нам помогла?

— Уэлл… Знаешь что! Ты — хороший отец! Максима должна свалить с тобой. Чёрт возьми, если бы все отцы были такими, как ты, Гаврила… те, кто пишут психологические триллеры, потеряли бы свой хлеб! О чём бы они стали снимать серии, дэм̓т йа-х?!

— Вэнди?

— Ам-м?

— Ты молодец. Ты один из лучших людей, каких я здесь видел. Всё у тебя будет, как надо.

— О мой Бог! — слёзы выступили на её ресницах. — Ты, ты кайнда!.. Я даже не знаю, что сказать!..

— Ничего не говори.

— Но-ноу! Я точно знаю, что! Спасибо тебе! И… теперь я смогу сделать Южную Калифорнию… великой снова! Чёрт тебя побери, Гаврила! Что смешного?! Но-ноу! Не хочу хвастаться, но все преимущества реально у меня! Я прочитала сто сорок девять комиксов и, кайнда, я понимаю кое-что во всём этом! Нет, я серьёзно! Сиэ йа-х! Я умнее, я сильнее и… ам-м… Во всяком случае, я моложе, чем все эти придурки!

— Ой, «Вендетта»! Слава Богу, что мы сваливаем! — отсмеявшись, куратор поинтересовался: — А скажи вот что! Ты куда сейчас денешься?

— Я вернусь в город. Уэлл, кайнда вы похитили меня и всё такое… Но про Максиму!.. — валькирия «замкнула» губки и выбросила «ключик». — Ам-м, кстати, Гаврила! Раз уж вы всё равно уезжаете… то это вы, пожалуй, убили Олафа и стерву Сабрину. Ол̓рай?

— Ой, Вэнди! — зарычал тот, покачивая головой.

— Уэлл, вам пора! Юра!

Юре отчего-то было крайне неприятно оставлять валькирию. Он чувствовал, что привык к ней, прижился, и теперь поверить не мог, что больше никогда её не увидит. Выглянул молчаливо и почти смущённо.

— О мой Бог! Свитти-притти! — завизжала, и вдруг крепко, порывисто поцеловала его.

— Давай, Юр! Мы спешим! — подтрунил Воргольский.

— О мой Бог! — отскочила от машины девушка. — Вы не знаете! Юра! Оу, Гаврила! Почему ты смеёшься снова?! Ты не можешь даже представить, какой он! Он очень, очень внимательный и! И заботливый! И кайнда! Что смешного?! Я лучше знаю! Он мой раб, ю̓ноу!

— Верю, Вэнди, верю! Но нам пора…

И «буханка» уехала. Свободная махала рукой на прощанье, а когда машина скрылась из виду, пошла назад, к своим. Янин перебрался на переднее сиденье, о чём моментально пожалел.

— Юра, ёлки-палки! Ты почему её не забрал? — укорил его старший.

— А что я должен был сделать? — испугался Янин. — Она же осознанно это выбрала. В смысле, захотела остаться…

— Ох, Юра-Юра!

— И вообще, если мы доедем…

— Когда! — поправил госбезопасник. — Когда мы доедем!

— Ну, когда! Она вообще смогла бы адаптироваться в современном обществе? Вот вряд ли!

— Ишь, какой молодец! Обо всём подумал! — отметил куратор, впрочем, совсем беззлобно. — А ты другую такую найдёшь? А?

— Вот, Гаврила Степанович, вы зачем это делаете?! Я себя абсолютно спокойно чувствовал, а теперь!..

— Э-э-эх!

— Да ведь я её даже не люблю! Ну, она — да… Но не настолько, чтобы!.. прям… ну, жениться… И вообще! У меня кандидатская, а она из… механизированного феодализма! Как вы представляете такой… мезальянс!

— Никак, Юра, — поддержал Воргольский. — И то, что ты говоришь в прошедшем времени, меня колоссально обнадёживает! …Ой, снова ты весь разобиделся!

— Ничего я не!..

— А я не глядя вижу, что да. Забудь, Янин! Я же тоже не этот… не Сократ, чтоб всё знать, как лучше… и что у тебя там на душе! Видно, и правда… ну, не то это было, — силился, но не сдержался: — А искусственный интеллект тебя всё-таки заменит!

Глава XXX. Прощай, Южная Калифорния!

— Сабрина мертва, милорд, — доложил Гуннар конунгу. — Пленники из Омска бежали. Максима у них.

— Уэлл… — протянул в задумчивости Георг, растирая дряхлые руки.

Молодой ярл стоял перед ним в ожидании приказа.

— Как вы могли допустить это? — бесстрастно спросил старик.

— Мы сделали всё возможное, мой сир!

— В таком случае, Гуннар…

— Нечисть была на их стороне! — отрезал парень с такой убеждённостью, что октиллионер смолк. — Оно разрушило Виглафа!

— Ты видел? — глаза конунга сверкнули. — Что ты видел?! Это… это был белый червь, мой мальчик?

— Нет, — насторожился. — Оно было чёрным и… непохожим ни на что…

— Уэлл, уэлл! Пожалуй! — старик засуетился почти панически. — Это они! Йа-х! Ол… Ол̓рай! Ты! Ты возглавишь погоню за ними! Мы должны вернуть ребёнка!

— Да, сир!

— …Ч-чёрт возьми! Я не понимаю! Зачем им девчонка?!

— Мать должна была следить за ней, — добавил ядовито.

— Проклятье! Да! Да, это так! Приведите её ко мне!

Гуннар, отдав поклон, поспешил в гарем. А конунг, отчего-то позеленевший, подъехал в своей «люльке» к сейфу, сокрытому в стене. Трясущиеся пальцы набирали и подтверждали коды почти механически, мысли же, по старческому беспамятству, слетали с языка:

— Немыслимо! Почему теперь? Условия сделки не предполагали этого! Семь лет не прошли! …Кх! К-кровавые ублюдки! Кх!.. Как они могли похитить этого ребёнка, когда он так н-нужен — мне! …О мой Бог! Ч-что… что будет с-со мною?.. Видит Бог, они пожалеют об этом! О, я сделаю всё, чтобы!.. Никому не остановить меня!.. Эти твари с-с… с-слишком самоуверенны! У них ничего не получится! Я… Я буду бороться! — сейф наконец был открыт, руки умоляюще потянулись внутрь: — …П-п! П-проклятье!

Там лежала многолетняя пыль. Чистым остался лишь прямоугольный клочок — раньше на нём стояла шкатулочка!..

— Это она, милорд! — Гуннар столкнул на пол мать Максимы.

— О-о-ол̓рай! — прищурился тот в предвкушении праведного гнева. — Что вы можете сказать в свою защиту, миледи? Ваша дочь похищена… или бежала с рабами — и это ваша вина!

— О мой Бог! — пискнула, даже не думая подняться. — Я говорила Мэкси!.. Я вся, вся была в этом ребёнке! Я делала всё, что могла!.. Я! Я знаю, что такое быть матерью!..

— Нет, вы не знаете, — равнодушно констатировал дряхлый супруг. — Уэлл… у меня были… весьма серьёзные планы на жизнь и судьбу девочки. Вы расстроили их! Гуннар!

Женщина трусливо заплакала. Молодой ярл приготовился к любому распоряжению.

— Я повторюсь, Гуннар! Успешная погоня — дело твоей жизни и её залог! — и Сорроу сделал знак рукою.

Парень кивнул, выхватил кинжал и убил её.

Максима, всхлипнув, проснулась. Папа и Юра сидели впереди. Машина грохотала.

— Папа! Папа! — коснулась его плеча. — Мама умерла!

— Э-э, Максимка! Тебе приснилось!

А Янин, пытаясь утаиться от куратора, посоветовал:

— Ты не переживай! Посмотри на небо и три раза перекрестись!

— О-ой, мракобес! — Воргольский покачал головой в страшном неудовольствии.

— Что?! Меня бабушка так учила… И в детстве всегда помогало!

— Юр, ты учти! Все твои мифические замашки я дозволяю только из экстренного положения!

Максима слышала папу и всё никак не могла распознать, кто прав. Сделала по-юриному, но тайком. Потом легла животом на лавку и принялась рассматривать трясущийся пол. Вдруг из-под сиденья выползла какая-то штука, похожая на коробочку. Рыжик подняла и стала вертеть, рассматривать. Коробочка — странная: не очень большая, размером с пенал, с некрасивыми примитивными рисуночками. Янин заметил краем глаза и обернулся:

— Максима! Это что у тебя? Патроны?

— Нет! Не знаю…

— Не смей трогать оружие!

— Да, Максимк! — пригрозил, не отвлекаясь от дороги, отец. — Сдурела, что ли?! Убьёшься!

— А ну быстро сложи на место!

Максима безропотно сунула находку в рюкзак с настоящими патронами и больше не трогала.

Серое полотно трассы, кое-где треснувшее, простиралось далеко вперёд, теряясь в дюнах. Иногда космонавту казалось, что видна черта, где дорога переходит в бескрайние пески Саламандры. Однообразный пейзаж время от времени разбавляли кривые росчерки фульгуритов. Похожие на мёртвые ветки, вид имели печальный и удручающий. Зато Максима Гавриловна ехала смирно и совсем не капризничала, удивляя и радуя и Юру, и папу. Не обмолвилась даже о брошенных игрушках, только наблюдала, как раскидывается во все стороны пустыня. Высунулась посмотреть в землю.

— Максимка! — парень следил за ребёнком. — Не смотри вниз — стошнит!

— Ой, Юра! А там такие ч-чёрные следы от колёс!

— Да-а? — заинтересовался Воргольский. — Юр, глянь.

— Действительно! — подтвердил. — Свежие!

— Ага! — девочка пересела ближе к взрослым. — Они ещё блестят, как будто их краской нарисовали!

— Нет, — потрепал Янин рыжие кудри. — Просто жара стоит, вот они и плавятся!

— Угу… Ой, папа, папа! Там что-то лежит!

Впереди, на периферии с трепещущим от зноя воздухом, и правда лежал непонятный, не очень большой предмет. Издалека трудно было разглядеть, что такое. Госбезопасник стал тормозить.

— Вы уверены? — уточнил подшефный. — Мне кажется, лучше уехать подальше… Думаете, засада? Здесь открытая местность, даже барханов нет. Или там… что? подрывное устройство?

— Всё может быть. Но мне другое кажется… Вряд ли это для нас. Даже в столице не все в курсе.

Юра до сих пор не мог привыкнуть к старым машинам: они не доставляли на место в несколько минут, приходилось ждать, чтобы куда-то добраться, но объекты при этом приближались стремительно. И скоро пятно на дороге обрело форму. «Буханка» остановилась. Мужчины вышли, и Максиме — Максиме тоже захотелось посмотреть! Но папа строго сказал не вылезать без разрешения.

Посреди шоссе, связанный и избитый, лежал Энтони.

— Он мёртв? — серьёзно и почему-то тихо спросил Янин.

— Да кто его знает! — выдохнул Гаврила, проводя по лбу рукой. — Мож, без сознания… Чтоб были какие-то травмы — прям несовместимые — этого я не вижу. Хотя я ж не спец!

— И… что будем делать? — Юра получил от куратора многозначительный взгляд.

«Пайлот» оказался жив. Пока приводили в сознание, Воргольский пояснил:

— Я тебе скажу, как дело было! Он не местный, пустыни, как Вэнди, не знает. Поехал городом или около. Засекли. Догнали. Машину перехватили, а самого — бросили. Ну, ты видишь. Чтоб неповадно…

— Ужас… Значит, они могут вернуться.

— Могут! Поэтому разбираться надо быстро, — парень очнулся. — О-о-о! С добрым утром!

— О мой Бог… — простонал Хьюстон. — Это… вы?

Кулаки у Гаврилы Степановича призывно зачесались, и он предпочёл отойти, прорычав что-то невразумительное и невежливое. Юра ничего не сказал. Только ответил: «Мы», но и о том пожалел. Энтони оттащили в тень, умыли и дали воды, но развязывать не спешили. Держа руки за спиной, а себя в руках, Воргольский спросил риторически:

— Ну? И что мы теперь должны сделать, «корсар»?

«Корсар» молчал. Янин тоже — ему стало не по себе.

— Ну?! — скрипнул зубами госбезопасник.

— Мне очень жаль… — прошептал тот.

— Я твоё сожаление в виду имел! — вспыхнул Гаврила.

— Чип говорит, что серьёзных повреждений нет, — констатировал подшефный, но его никто не услышал.

Воргольскому хотелось вывалить что-нибудь этакое, но он заметил Максиму и только сплюнул.

— Пошли в машину! — махнул своему, головоломно распутывая, что делать с пиратом.

Космонавт не осмелился ни переспросить, ни послушаться: сделал полшага и застыл в неуверенности. Гаврила Степанович шёл к «буханке» так, точно их вопрос исчез сам собой.

— Что ты стоишь? — сверкнул глазами. — Я те зуб даю, что за нами уже едут!

— Ну… они его убьют, — рассудил Янин. — Даже если не специально! Просто переедут.

— О, вот оно как! Ну, Юр, мне очень жаль! — съязвил. В машину, впрочем, не сел.

— О мой Бог, — вздохнул Энтони. — Ю̓ноу… Что бы вы не сделали, вы будете правы.

— Да-а? — стиснул зубы госбезопасник, но тут встряла Максима:

— Ну и дурак ты, Энтони! Ты что, совсем глупый? Нас могли убить!

Девочка уже отошла от переживаний, они представлялись ей почти мифическими, а потому говорились очень непосредственно, даже нараспев. Губы у Хьюстона сжались, взгляд ушёл в пятки. Возможно, парень даже покраснел, но под жжёным загаром было не рассмотреть.

— Не понимаешь, что ли? Из папы с Юрой могли сделать — мясо! Пап, почему он плачет?!

— Но-ноу!

Энтони и правда, плакал, и очень надеялся, что никто не заметит.

— Я… Я не хотел ничего такого! Я никогда не смог бы бежать в одиночку! Шуэрли! Я не хотел, чтобы… что-то плохое! Но-ноу! — переведя дыхание, успокоился: — Я только… ол̓рай, я, я — трус. Я понимаю, что вы будете правы. Мне стыдно. Мне стыдно и мне жаль.

— Никогда не извиняются! — покачал головой Воргольский после недолгого молчания.

Трудно сказать, в чём заключалась проблема: может, в переводчике, а может в конфликте менталитетов… Гаврила Степанович спросил:

— Водить эту штуку умеешь?

— Йа-х.

— Эх! Значит, поедешь с нами. Но не дай Бог, ты что-нибудь учудишь! Этакое, в своём стиле. Я тебя!.. ну, ты понял. Не при ребёнке. А потом мы доедем в Омск!.. И — если ты меня подведёшь — я тебя по-са-жу. По статье 227.1 «Космическое пиратство». Так что ничего личного! А если ты — молодцом, то и мы тебя впервые видели! Юр, развязывай, и вперёд!

Энтони показалось, что он ослышался. Но Янин в самом деле начал резать верёвки! Ошеломлённый, поспешил выпутаться и, спотыкаясь, догнал Гаврилу у машины.

— О мой Бог! Спасибо! Я, я не подведу вас, офисэр!.. — проговорил так серьёзно, что куратору даже противно сделалось и он, поморщившись, отмахнулся:

— Эт время покажет!

Поехали дальше; Воргольский — снова за рулём.

В дороге не приключилось ничего особенного. Ландшафт — блестящий, однообразный, скучный — стлался всюду. Путники с неприятным ощущением ждали конца асфальтной трассы, ждали, когда вечные дюны заполонят всё вокруг, смажут единственный ориентир. Космонавта теперь впечатляло, что в пустыне Сахара есть жизнь! В песках Саламандры — ни души. Взгляд его упал в зеркало заднего вида.

— Гаврила Степаныч! Нас догоняют.

Тот вздохнул и повёл бровью. Преследователей пока было не различить — чёрная полоса роилась где-то вдалеке, у самого горизонта.

— Ну, а что ты хочешь? — вопросил куратор, и констатировал для чего-то: — Дорога скоро закончится…

Через несколько минут машина стала сбавлять скорость, и водитель остановил её полностью.

— Что случилось? — похолодел Юра.

— Ничего! Энтони, выходи, посмотрим, что с ней…

Янин тоже вышел. Посмотрели. «Пайлот» что-то где-то повернул и вроде бы дело пошло.

— Садись за руль, — кивнул ему Гаврила. — Юр, достань патроны. В случае чего будешь перезаряжать…

Викингов по-прежнему не было видно, только чёрная чёрточка. И жужжание моторов издалека, точно пчёлы летят.

— Не заводится, офисэр!

— Заводи.

— Не работает! Машина глохнет.

— Ну, ещё пробуй. Ты, Хьюстон, не стараешься! Чёрт-те что… — подморозил товарищ куратор. Но тут взглянул назад, на сиденье и самого проняло: — Где Максима?!

Максима ушла довольно далеко. Девочка двигалась навстречу машинам, щурясь и сжимая кулачки. Гаврила себе не поверил.

— Всё получилось, офисэр! — донёсся откуда-то радостный голос Энтони.

— Стоять! — крикнул Воргольский, хлопнув рукой по двери.

Его приказ подействовал на всех. Парни замерли, Максима, не оборачиваясь, остановилась. Надвигавшаяся туча казалась совсем близкой. Воргольски й уже слышал этот гул. Зрение сковалось вокруг дочки. Всё, кроме ребёнка, покрылось тёмным туманом. Детская светлая фигурка виднелась, как из-за чёрных штор. Он сорвался к ней.

Максимка вдруг поняла, что викинги не остановятся. Мчат напролом, и её заметить не захотят. Расстроенно и беспомощно — ведь так хотелось помочь своим! — обернулась, чтобы увидеть вдалеке родную лупоглазую машинку.

Но папа был уже рядом. Догнал! Не останавливаясь, схватил на руки и рванулся обратно. Они оба различали вражеские колёса.

До испуга неожиданно швырнул дочь в «буханку». Упал на пол рядом и захлопнул дверь. И сразу поехали: Юра и Энтони сидели впереди. Они не викинги, они подождали. Максимка, держась за голову, впиталась в угол. Папа хотел наругаться, но тяжело и сухо, надрывно кашлял, крепко сжимая рукою край лавки. Воргольский в эти минуты ничего не видел и не слышал. Задыхался и заходился с такой болью, что казалось, вот-вот отхаркнёт кусок лёгких. У папы по всему телу чуть подёргивались мышцы — он весь горел и схватил судорогу от такого спонтанного «спринта». Девочка сидела с распахнутыми глазами и жалостливо приоткрытым ротиком. Приступ понемногу стих, и Юра протянул бутылку с водой, пригрозив:

— Только по чуть-чуть!

Лапки у Максимки тряслись. Она ужасно боялась, что папа может умереть. И была убеждена, что если это случится, то она сама просто по умолчанию упадёт рядом. Машина тряслась; Гаврила щурился, вцепившись в несчастную лавку. Мало-помалу опомнился и отхлебнул пару раз, пролив себе на грудь. Дочка дышала каждым его движением и с болью приметила, как единожды нахмурились брови.

— Максима… — спокойно и сурово произнёс вполголоса папа, не глядя. — Никогда! Никогда больше… так не делай!

Девочка завороженно и помотала, и покивала ему.

— Поди ко мне, — шепнул. — Я тебя люблю!

Максима спряталась в его руках, почерневших от загара. Отец кратко поцеловал её и поднялся на сиденье.

— Оторвались! — воскликнул Энтони. — Мы оторвались, офисэр!

— Гаврила Степаныч, они отстали!

— Молодцы! — от души похвалил. — Ну, орлы! А, корсар? Янин? Слышите? Орлы! Продолжайте в том же духе, может, и медаль получите! Эни, тебя это тоже касается! Хорошо ведёшь!

— Спасибо, — не отрывая внимания от дороги, улыбнулся Хьюстон. — Знаете, что? Когда кэптан найдёт меня… расскажите об этом моей девушке! Уэлл, обо всём этом.

Гаврила засмеялся.

— Кайнда, она… она мне не совсем… Ам, только очень нравится! Шуэрли, она оценит… уэлл, то, что я выживал здесь и всё такое… — и добавил: — Она, как и вы! Из Омска или кайнда… всё такое!

— О! Пиратка? — поинтересовался куратор.

— Йа-х! — ответил с воодушевлением, даже почти романтично.

Воргольский ничего не сказал, но про себя порадовался, что Южная Калифорния уже отпускает своих пленников. А Янин точно впервые заметил внешность иностранца. Он был, как считают женщины, симпатичный, с каштановыми локонами и правильными чертами лица — ребячьими и смазливыми с мужской точки зрения. «Наверное, он ей тоже нравится» — подумалось космонавту.

Погоня прекратилась надолго. Свободные, может, и ехали следом, но явно не поспевали.

Вот полетел навстречу дорожный знак «Omsk 1489»! Необозримые дюны и два дня пути расстилались за ним, но всё равно прозвучало безудержное «Ура!» Дальше ехали сосредоточенно. Программа, которую подключил к машине Воргольский, вела правильным путём. Жара висела невыносимая, как на «югах», и мужчины время от времени беспокоились за «буханку». Но та послушно кряхтела и рычала на барханы своими непомерными колёсами и катилась, катилась, катилась… Терпела. Скользила шинами, как на лыжах, вперёд, в Омск, а черты города становились в памяти ярче и ярче, и тем больше походили на нечто сказочно невообразимое.

На закате Воргольский распорядился сделать остановку.

— Во-о! Холодает! Надо, чтоб машина поостыла! Ночью снова поедем. В самый раз будет. Только осторожно … Вдруг пропасть. Или хотя бы осколок чего-нибудь. А у нас из освещения только фары.

— Одна фара, — поправил Янин.

— Ну вот! Давайте так: дежурим по очереди…

Но дежурить стали только Юра и Энтони: поочерёдно спали и будили друг друга. Жалели. Воргольский проспал эти часы, как убитый, и Максимка рядышком. Жалко было будить, совестно…

Поехали ночью. Управились беспроблемно. Один раз тряхнуло с чего-то, оглянулись — над неширокой расщелиной проскочили.

— Ничего, — сказал Гаврила.

— Слава Богу! — подумал Юра.

Водители поменялись. Хьюстон в «салоне» уснул.

— А это, папа, очень хорошо, что мы его с пустыни забрали, — шепнула Максима. — У него волосы такие красивые!

— Это ему, Максимка, подстричься надо. Одичал в пустыне-то! Ходит, не пойми какой.

— Поня-ятно… — восприняла всерьёз, а папка рассмеялся.

Янин уснул. Гаврила за ненадобностью не стал его дёргать. Дочка расспросила:

— Папа?

— Хм?

— Пап, а Бог есть?

— Ну… я не видел.

— А я Кида тоже не видела, а ты говоришь, что он есть!

— Ну, Максимк! Это ж совсем разные вещи!

— Я и Омск не видела! Я его не видела, а он есть!

— Ну, так Бог и не Омск…

— И чего? Что, Бог естее, чем Омск?

— Ну, знаешь, Максимка… Тут всё индивидуально.

— Это что значит?

— Ну… Что каждый с Богом сам разговаривает.

— А ты разговаривал?

— Я-то? Да Он, Максима… Как бы, невидимый.

— А когда с Ним разговаривают?

— Обычно когда плохо, — ответил смеясь. — Ну, помощи просят, такого всякого…

— И ты ещё ни разу не говорил?! — изумилась девочка, а Гаврила помотал головой. — Как?! И у викингов не говорил?! Нет?! Ну ты даёшь! Это ж как тебе, папа, должно поплохеть!

Папа фыркнул.

— Спать иди!

Максима пошла, но скоро спросила:

— А мы в Омск насколько едем?

Душа у Гаврилы Степановича стушевалась. Он смотрел в темноту, в свет единственной фары. Страшно — почувствовал — отвечать.

— Навсегда, Максима… Навсегда.

Он знал, что дочь только теперь поняла. В тишине послышались её тонкие всхлипы.

— Тш-тш-тш-тш-ш!.. Максимка!..

— Я больше никогда не увижу маму? И девочек? — папа знал, как скривилось её личико.

— Там будет мама. Мама и девочки, — обнадёжил.

— А она будет меня любить? — с испуганным, робким требованием попросила Максима.

— Будет, — твёрдо, в ужасе от своей уверенности, поручился за Анну муж.

— Это хорошо. Я тогда тоже буду! Нет! Я всё равно буду её любить, даже если она не захочет! — не видел, но знал, что дочка нахмурилась и перестала плакать.

— Она захочет.

Легла на своё местечко, тихонько поплакала — и уснула. Ночь миновала без происшествий.

За пару часов до рассвета остановились, дозаправились. Энтони сел за руль. Через три часа на горизонте снова появились преследователи. Они гнали с новыми силами, быстрее, чем в первый раз.

— Осторожно! Видите — «клещи»! — крикнул Воргольский, подруливая, чтобы свернуть с курса.

«Клещи» попытались сомкнуться справа: отряд байкеров взлетел на песчаный холм и остановился. Сорвись он сразу, беглецам пришлось бы несладко. Но в этих рядах оказалось много валькирий, и вела их Вэнди. Ей поверили — и поручили. Уступив «омским» время, она выждала лишнего и слишком поздно прокричала боевое: «Их-х-ха-а! Киллэм̓олл!»

С гордостью и наслаждением следила, как «парни из Омска» скользят над песчаными валами. Бросила взгляд на левый фланг — викинги открыли огонь. Несколько пуль настигли «буханочку», но машина не остановилась — ускорилась. Вэнди взмыла над грядой и приземлилась в золотистых брызгах, стремясь к первым рядам. Скоро поравнялась с лидером — из окна внедорожника стрелял Гуннар.

— Что ты творишь, чёрт возьми?! — перекрикнула девушка.

— Закройся!

— Ты сливаешь патроны, придурок!

— Они сбежали! Это и твоя вина, Вэнди! Сам конунг поручил мне! Прочь с дороги!

Ярл отдал приказ парню за рулём. Валькирию оглушил жалобный, надрывный вой мотора, и машина взяла новый виток скорости.

— Дьявол! Это взорвётся, ю̓ноу! — взвизгнула с раздражением брюнетка, и тоже поднажала. Догоняя, крикнула: — Прекрати жечь газолин, Гьанни! У тебя не получится!

Расстояние стремительно сокращалось, свободный снова вскинул «ган». На этот раз пули прошили корпус странной «омской» машины. Валькирии показалось, что она слышала крик девочки, а на песок потекла полупрозрачная жидкость: запахло бензином. «О мой Бог! Проклятье!» — подумала девушка, давясь страхом. — «Ещё пару выстрелов — и всё взлетит к чертям!»

Но боевики, которые смотрела Вэнди, несколько отличались от реальности. Ничего не взорвалось и не загорелось. Зато викинги почти поравнялись с беглецами. Из «буханки» отстреливались. Гуннар целил в голову Энтони или Гавриле, сидевшим впереди. Надеялся попасть сквозь разбитое заднее окно. Ради удобства, а может, для пущего эффекта, ярл отстегнул ремень безопасности и вылез в дверной проём, держась за край крыши: «Один меткий выстрел!»

Но на беду в окне показалась Максима в бьющемся облачке кудрей. Прикрыла своих и закричала:

— Уходи, Гьанни! Ты никогда не убьёшь папу! Иди отсюда!

Воргольский заметил детскую самодеятельность. И отметил, но позже, а пока столкнул девочку с криком:

— Куда высунулась?! В пол! — и в этой схватке выстрелил первым.

Гуннар слетел в землю. Его бойцы вошли в крутой дрифт и, почти развернувшись, ударили по тормозам. Колкий песок размыкал одну из шин в клочья. Вэнди тоже остановилась. Вслед за разбитыми вожаками сбросили скорость и остальные преследователи.

«Парни из Омска» исчезли за барханом. Вернулись на курс и шли по нему: оставалось всего несколько часов. И всё было в порядке, пока не упал уровень топлива. Остановились.

— Молодец, Максимка! Считай, всех спасла! — похвалил папа, целуя, но тотчас и поругал чутка: — Но — слышь, солнце моё? — больше так не рискуй! Ты ж… погибнуть могла! Ну?! Куда годится?! Вот потому я на тебя и крикнул, чтобы не это… не высовывалась. Они, Максимк, отмороженные, ты не понимаешь…

— У нас почти нет газолина, офисэр, — вдруг доложил, задыхаясь, Хьюстон. — Они расстреляли канистры.

Стало тихо, — да так неожиданно, что даже девочка насторожилась. Все с жадностью ждали какой-нибудь отмашки от Гаврилы Степановича.

— Я посмотрю, — заверил Воргольский и вышел из машины.

Липкое, мрачное ощущение беспомощности сковало Юру — он стиснул зубы и обтёр ладонями грязное лицо. Ребёнка пугать не хотелось, он попробовал сымитировать бурную деятельность, но вышло вяло и неубедительно. Максима заметила.

— Юра! — спросила шёпотом. — Что случилось?

— Ничего! — непринуждённо, почти презирая подобные мелочи, бросил Янин.

Но тяжёлое молчание тут же настигло их, а потому пришлось добавить с обречённым оптимизмом:

— У нас бензин закончился! Сейчас придумаем что-нибудь и дальше поедем!

На последних словах Юра струсил и смолк: «Господи! Зачем я ей вру? Куда мы поедем? Это… Господи! Это конец!» Он бы продолжил надумывать, да куратор подошёл. Вид имел серьёзный, почти смурной, но обнадёживающий. Энтони пришатнулся следом.

— Всё, что было, мы залили, — констатировал Гаврила. — Проедем, сколько проедем. А там посмотрим.

«Посмотреть» пришлось минут через сорок.

— Ну, всё! — спешился госбезопасник.

— А что всё? — выглянула из окна Максимка.

— А ничего! Поди погуляй пока! Только недалеко, чтоб я видел! Иди-иди!

Прогнав дочку, продолжил:

— Что, значит, делаем…

— Сколько нам до Омска осталось?! — накинулся Юра.

— Киломе-етров… — прищурил глаз, подсчитывая. — Километров двести пятьдесят где-то. Не больше трёхсот.

— О мой Бог, — выдохнул в оцепенении Хьюстон. — Что делать? Мы… мы погибли?

— С чего бы? Собираем манатки — и задаём пешака до самого Омска. Воду экономим, силы тоже. Днём как-нибудь пережидаем, всю ночь — идём. Где-то трое суток — дойдём. Вопросы есть? Вопросов…

— Есть! — воскликнул Янин. — Как вы себе это представляете? Нас догонят!

— Ишь, возмущение! А что ты предлагаешь?

— Можно сделать засаду и… — предложил Энтони не очень уверенно.

— Можно! Сидеть и ресурсы тратить. А когда они догонят — никто не знает. А может, и вообще догонять не станут? А? Откуда знать? В засаде мы больше одной машины не захватим. Это раз. В одиночку за нами никто не поедет, только сворой. Это два. И даже на ихней машине бензина нам до Омска может не хватить. Это три.

Молодые люди стихли. В отчаянном жесте космонавт устремился к багажнику.

— Ну не может быть! Ну неужели нет целых! Вот, ведь есть же!

— Есть, Юрочка, есть! Только бензина в них нет. Мы бы восполнили, нам только дай!

Подшефный угрюмо отбросил канистру, и оба приготовились слушаться товарища куратора.

— Значит, так! Что разбираем…

Тяжело ему было и муторно от риска, как и всем. «А если не дойдём?» — пустыня, безмолвная и неживая, мешалась с ярко-голубым небом, и неясно становилось, где Омск и куда идти. Ни единого ориентира, кроме путеводителя в чипе. Вдруг тишину разомкнул, расторг пронзительный детский крик:

— Па-па-а!!!

Папа бросил всё. Максима, сломя свою рыжую голову, мчалась к ним быстро-быстро, точно удирала от дикого зверя. Янину так и подумалось: а вдруг? Мало ли! Но Максимка, кажется, чему-то радовалась.

— Ишь! Напугана и рада!

Чтобы не добегать и не терять время, замерла на холме, к которому с трудом добралась, и прокричала:

— Па-па-а! — прокричала со всей окрылённой, осчастливленной силой: — Озеро га-зо-ли-на-а!

Озеро газолина!

— Максимушка! Чудо моё! — полетел навстречу, съезжая по песчаному валу, разбрызгивая и рассыпая его гладкие вихры. — Где ж ты нашла!

— Нашла! Нашла, папочка! — вопила Максимка так, что чуть голос не сорвала.

Полный бак и все уцелевшие канистры! Каждый раз, когда мужчины поднимались из прохладной, прожжённой едким запахом пещерки, девочка щебетала наперебой:

— А это вы правильно, что в тряпках! Там вообще дышать нельзя! Я же слышу, что пахнет бензином! И думаю: хм-м, что такое? Подошла, думаю — фу-у-у, какой же воню-ючий! А это бензин! Это же бензин, папа? — поминутно сомневалась дочка в качестве находки.

— Бензин, бензин, Максимушка! Высшей пробы! — смеялся ей Воргольский.

— А я же вам помогла? Помогла, папа?

— Ты, Максимушка, не то, что помогла! Ты, дочь, просто умница! Мы теперь до Омска доедем!

И её восторгом знобило при мысли, что сделано важное и полезное дело.

Глава ХХХI. До Омска – сто километров

Ещё пару часов ехали бесперебойно — и Омск становился всё ближе и ближе! Так близко, только рукой подать! Всего каких-то сто, сто пятьдесят километров! Не расстояние! Смешно сказать! Конечно, города видно не было, но над всеми витало стойкое ощущение: вот-вот — и долгожданные очертания возникнут на горизонте! Юра поверить не мог: ещё три-четыре часа — и он будет там! Цивилизация! Не исключено, что им окажут какую-то помощь… Хотя какая может быть «помощь», если ты уже — в Омске? Что ещё нужно? Энтони тоже махнул рукой на своё пиратство — он спасён, его не сдадут!

— Сколько до Омска, Гаврил Степаныч?

— Девяносто пять километров!

— Меньше ста! — отметил «корсар».

Никому не верилось в эти цифры. Вдруг Максима заговорила, да так тревожно, точно где-то пассажиров посеяли.

— Папа!

— Чего, солнце моё?

— А у нас машина не сломалась случайно?

— Не, Максимка, всё хорошо!

— Пап, из-под машины дым идёт.

— Да ну? — насторожился Гаврила, и велел остановиться.

Дыма не было.

— Максимка! Ты с нами так не шути! — покачал головою отец.

— Да правда! Дым был!

— Может, перегрелась? — нахмурился Янин.

— Кто? Максима или машина? — мрачно усмехнулся куратор.

Все посерьёзнели, но в путь тронулись. Не прошло двадцати минут, как девочка снова воскликнула:

— Да дым же! Смотрите!

— Да где?

Нет дыма!

— Максима! — сказал отец очень строго. — Ты мне это, «волки-волки» брось!

Поехали. Максима обиделась. Юре стало её жаль. Исключительно из жалости решил заглянуть под колёса.

— Гаврила Степаныч! Дым!

Энтони осторожно остановил машину. Вышли, Максимку высадили и сказали отойти подальше. Быстро выгрузили всё необходимое и пошли разбираться. А девочка заметила, что взрослые упустили деревянную шкатулочку, снова выпавшую на пол, под сиденье. И стащила! Коробочка не открывалась, но внутри что-то шкрябало и потрескивало. От этого стало не по себе, и находка снова отправилась к патронам.

Максима так и не поняла, как загорелась машина. Юра ничего не сделал, просто поднял капот, а оттуда сразу вырвалось пламя. Хорошо, что никто не обжёгся, но всё равно было страшно — потому, что слишком уж неожиданно. Энтони сказал, что это из-за обстрела, Юра согласился, а папа не сказал вообще ничего. Все вместе, с вещами, они поскорее ушли оттуда.

Девочка оглядывалась, а отец всякий раз одёргивал. «Буханочка» горела очень грустно, даже трагично, как живая. Гадкие викинги! Её круглые, лупоглазые фары слезливо блестели во всполохах пламени. И Максимушке становилось так больно, точно машину предали. Так старалась, так выла и гудела, терпеливо вытаскивая из пустыни, а теперь горела — здесь же. Горела так же смирно, печально и терпеливо, прощаясь выражением добрых фар. Девчоночка поджала губки и потихоньку заплакала. «Буханку» было жалко — её сделали в Омске, а она так и не добралась туда. Люди дойдут как-нибудь, а «буханочка» уже никогда не доедет…

— Пешком дойдём, — напоминал Воргольский, хотя шли уже долго. — Часов двадцать, и дойдём.

А сам думал: «Господи, что за поколение! Пусть расплачутся для полной картины!» Молодые люди и правда сникли. Два часа слишком неожиданно превратились в двадцать. «Дойдём!» — насмехался над собой Янин, вспоминая, как куратору уже приходилось тащить его. Сигнала, конечно, не было. Связи с Омском — никакой.

Неожиданно, как из-под земли, выросла А-образная башня буровой нефтевышки. Почерневшее, мрачное сооружение возводилось когда-то Омском, а теперь бросало на несколько метров скупую одинокую тень.

— Привал! — вздохнул Гаврила.

Все упали разрозненно — каждый под клочком тени. Максима — ничком, поближе к папе; не жаловалась ни на что. Энтони поднял глаза: в синеву уходила лестница, пересечённая крытой площадкой почти у самой вершины.

— Там может быть связь, офисэр…

— Не выдумывай. Убьёшься. Ржавое всё — от ветра, вон, шатается…

— О! — Юрин чип что-то подкинул.

— Чё там?

— Да Вэндин маячок! Его устройство… запомнило.

Девочка не поняла, почему папа и Энтони рассмеялись. А Юра серьёзно сказал:

— Очень смешно! Это значит, что она приближается. Видно, за нами погоня.

Страшно стало всем, даже Максиме, хотя она вообще ничего не боялась.

— Как думаешь, когда догонят? — хмуро спросил Воргольский.

— Не знаю, оно не пишет время. Мне вообще случайно высветилось! Может, ошибка, и не едет никто …

Хьюстон судорожно глянул что-то похожее на своём чипе, но украдкой, и рыжик не разглядела.

— Юр, оставайся с Максимкой! Корсар! Пошли наверх. Посмотрим. А может, ты и прав, насчёт сигнала…

— Куда?! — вскочил Янин. — Это вы с Максимой сидите! Мы пойдём!

Папа и словом не возразил. Дочку взял на руки, а та — спряталась. Осмотревшись на крытом этаже, парни спустились. Хотели подняться выше, по перекладинам, но Гаврила Степанович добро не дал.

— Сигнала нет, офисэр…

— Ожидаемо. А викинги?

— Не могу сказать… Уэлл, есть тёмная полоса на горизонте, но… Я не знаю. Погоня, или жара, или кайнда! Ничего не видно.

— Мне кажется, я видел Омск! — невнятно обрадовался Янин. — Но может, и нет. Ничего не разобрать. Ещё от солнца всё плавится.

— Ясно… Ну? — папа стал таким суровым, что дочка прижалась покрепче. — Переждём жару? Или пойдём дальше?

Все замолчали. Максима уже знала: это не очень хороший признак.

— Уэлл… — осмелился Хьюстон. — Останемся. Дальше укрыться негде. Погони не видно. Пешком мы… Шуэрли, они всё равно догонят нас! Возможно… они подумают, что мы сгорели с машиной, или кайнда…

— Согласен, — поддержал Янин. — Спрячемся в вышке.

— Будем надеяться, что «калифорнийцы»… проверять не станут? Не заметят? — повёл бровью Воргольский.

— А что лучше? Потерять сознание в пустыне? Энтони прав: без машины мы всё равно не убежим.

— Ладно. Поднимаемся.

Подниматься по лестнице — невыносимо «ж-ж-жутко»! «Кто додумался сделать ступеньки — прозрачными?!» — возмутилась про себя Максима: ступени были решётчатыми, что невероятно пугало. Казалось, провалишься сразу, на первом шагу. Девочка ещё на земле споткнулась — и даже ладони онемели от страха!

И вдруг услышала рядом лёгкий, но напористый звук.

— Папа, ты слышишь? Что-то жужжит.

Не дожидаясь ответа, подбежала к бархану и стала разгребать песок. Вдруг шевельнулось что-то, похожее на жучиные лапки, и, освободившись от завала, завертелось. Девочка взвизгнула и отскочила. Пропеллеры остановились, мигнула зелёная лампочка.

— Что это? — ахнула.

— Грузовой дрон, — пояснил Гаврила.

Пока взрослые вытаскивали штуку на свет, поднимали и ставили на «санки», девочка вертелась кругом и расспрашивала:

— Пап, а он опасный?

— Не, гражданский! Вишь синие полосочки? Почтовый.

— Энтони, а он заряжен?

— Шуэрли!

— А он на газолине летает?

— Но-ноу! Смотри! Здесь есть солнечная батарея, вспомогательная. На ней не было песка и… оно зарядилось полностью!

— Это… настоящее чудо, Максимка! — смущённо, но уверенно подсказал Юра.

— Вот это да! Никогда не видела летающую машинку! — девочка довольно подбоченилась. — А, Юр! А внизу что? Дверка?

— Дверка-дверка!..

— А зачем на ней такие дырки, в горошек?

— Чтобы воздух проходил. Органику перевозят, значит.

— Здорово! А как он сюда попал?

— Ну, как-как? — ответил Гаврила. — Посылают в Омск что-то с другой планеты. Почтовый звездолёт входит в атмосферу, выпускает таких «почтальонов», а они уже летят в Омск, по адресу. На автопилоте.

— А этот почему упал?

— Он, Максимка, вишь, цел. Значит, не упал, а приземлился, а его потом песком замело. В пылевую бурю, скорей всего. Он сейчас как бы на паузе. Ждёт отмашки от нас с тобой.

— А мы посмотрим, что там внутри? — и даже запрыгала на месте.

— Ещё б, посмотрим! Вообще так делать нельзя… — протянул Гаврила, вскрывая с помощью «корсара» дверцу. — …Но выбора у нас нет!

Внутри оказались бумажные носители: какая-то документация. Контейнер, грузоподъёмностью до пятидесяти килограмм, оказался заполнен примерно на четверть. Воргольский саркастически повёл бровью.

— А почему они взяли такой большой дрон, если бумажек мало? — подивилась.

— Да потому что почта-то — наша! А у нашей почты всегда что-то такое…

И тут Юра, невозмутимый и хмурый, показал маячок Вэнди — тот стремительно приближался, до «встречи» оставался час. Энтони прикусил губу.

— Понял, — выдохнул Воргольский и присел, чтобы глазами встретиться с дочкой. — Слушай, Максимка!

— Ну?

— Вот сейчас мы нашей почте спасибо скажем. Даю тебе боевое задание!

— Какое?

— Значит, так! Возьмёшь воду, еду — ты смотри, по-взрослому! Экономно расходуй! Вот! Сядешь к бумагам — их тоже не трогай, там всё сложено! И полетишь в Омск, — дочь нахмурилась, но слушала без возражений. — …Он, Максима, полетит быстро! До двухсот километров в час. Но это хорошо: ты очень, очень скоро будешь на месте! Как приземлится, тебя откроют. Если не сразу, ты — девочка большая: постучи, покричи — и заметят. Только сама ни в коем случае ничего не открывай! Поняла меня?

— Да.

— Поняла? Разбиться можно! Дверь не трогай! А в Омске найдёшь взрослых и скажешь, так мол и так… За сто километров на заброшенной буровой вышке есть люди. Нужно срочное подкрепление. Скажешь, тут террористы. Из Южной Калифорнии. Надо помочь. Скажи ещё, как меня зовут: Гаврила Степанович Воргольский. Я думаю, они быстро сообразят. Поняла?

— Угу, — губки плаксиво поджались.

— Повторить?

— М-м! — помотала рыженькими кудрями.

— Ну давай!

Папа обнял крепко, а Максимка — крепче. И заплакала тихонько, без всхлипов, потрясая плечиками.

— Папочка! Папочка! А как же ты? Почему не полетишь?

— Ну, Максимочка, как же я полечу? — засмеялся печально. — Да он кроме тебя никого не поднимет! Он до пятидесяти килограмм только!

— А почему я? — горько расплакалась Максима. — Почему я должна? Я лучше пешком пойду! О-очень «честно»! Я — полечу-у, значит, а тебе — пешком идти?!

— Ну, Максимушка! Я ж говорю: не поднимет!

— Дурацкая штука! И зачем мы её нашли?! Лучше бы! Никогда!

— Не говори глупостей, Максимка! Я ж вижу, как тебе идти тяжело.

— Ну, папа! — и совсем разрыдалась. — Ну как же тебя можно тут бросить?! И тебя, и Юру! И, и этого!

«Этот» даже почти не обиделся — так душераздирающе выглядела принцесса.

— Как это — «бросить»?! — «возмутился» Янин и тоже напал с уговорами: — Ты, наоборот, очень всех выручишь! Мы сами сто лет ещё будем грести, а из Омска нас мигом спасут! Но кто-то же должен им сообщить!

— Доченька, нас эта штука не потянет! — убеждал Гаврила. — А ты на ней за сорок минут долетишь!

— Да какие сорок! Тридцать! — поддержал Юра. — За полчаса доберёшься! За двадцать минут! Это как один мультик, Максимка!

— Ага! — не унималась. — Я — за мультик, а вам ещё сколько идти?!

— Нет, ты не понимаешь! Ты в Омске передашь, и нам сразу помогут.

— Уж там что-нибудь придумают, дочка! Тоже не дураки ведь!

И, кажется, убедили! Слёзы перестали, девочка смолкла и отчаянно вжалась в папину грудь.

— Долетит? — сосредоточенный глубокой надеждой, спросил Воргольский.

— Да, — поручился подшефный.

— Ам-м, они не станут стрелять по дрону, верно? — уточнил Энтони.

Гаврила, вороша дочкины волосы, повёл бровью. Космонавт вдруг взъелся ужасно:

— Вот гений! С чего ты взял?! Почему?! Этот дрон вообще-то ждут! Он почтовый! Он пробит по базам данных! Просто заблудился в пустыне, а потом вдруг нашёл ориентир и долетел. Ты чего несёшь вообще?!

Больше Хьюстон ничего не говорил. Пока взрослые что-то изучали, девочка потянула за рукав Янина.

— Юра!

— Чего, Максимушка?

— Я за вас боюсь.

— А чего бояться?

— А вдруг вас догонят викинги? Они же вас убьют, Юра! — и насупилась.

— Не убьют, — без промедления ответил и посоветовал очень значительно: — Если переживаешь за нас — молись.

— Как? Я не умею.

— Как умеешь, своими словами. Если станешь молиться за папу — с ним всё будет хорошо.

— Ой, Янин! Опять за своё!.. — осёкся Гаврила Степанович.

Но Юра сейчас так в это верил, что поверила и Максима. И успокоившись, кивнула. А Воргольский, вздохнув, добавил:

— Слушай Юру.

Максима обняла их всех; крепко — трижды — поцеловала папу и забралась внутрь, прижимая к груди бутылку с водой. Дверцу крепко закрыли, перепроверили. Внутри было душно и пахло жарой и пластиком. В щёлку она видела, как Юра бегло, тайком перебросил её крестным знамением. Ей очень, очень, больше всего на свете хотелось запомнить, что сейчас скажет папа. Казалось, нечто сакральное! Но Максима с перепугу не запомнила ничего — только интонацию и то, что папа ободрял и почти смеялся.

Следующие тридцать-сорок минут просидела ничком, глядя в одну точку, боясь пошевелиться и вздохнуть, до синяков вжимаясь в стенки и пол всем тельцем. Через сорок минут, целая и невредимая, уже была в Омске.

Но ни папа, ни Юра не могли об этом узнать. Все молчали.

— Подъём. Идём под перекрытие, — скомандовал госбезопасник упрямо и тяжело.

С оружием и остатками припасов засели на крытой площадке с металлическим настилом.

— Приближаются, — произнёс космонавт, приложив усилие, чтобы голос не дрогнул.

Их «офисэр» кивнул.

— Гаврила Степанович… у вас сердце болит? — спросил вдруг подшефный, и совершенно не шутя.

Куратор этому удивился.

— Да нет… Так, думаю… — и фыркнул, качнув головой: — Нет! Ну, она издевается!

— Кто «она»?

Тот указал загадочным взглядом в самые небеса.

— Кто-кто! Матушка-природа! Дойдём мы когда-нибудь или нет?! Уж сколько здесь? Сколько мы по пустыням этим шляемся, по Калифорниям? Месяца три? Сто раз как могли бы дойти! И пешком дошли бы уже! Без всей этой… событийности. Ан-нет! Всё не так, как надо…

Претензия, видимо, адресовалась Создателю. Парень, не зная, что ответить, поддакнул.

— Нет! Ничего не «да»! — тут же возмутился Гаврила. — Всё именно так, как должно было быть! Пускай и глупо! А ведь знаешь, почему мы дойти не могли? Потому что дорога — только тогда дорога, когда её не для себя идёшь! Вот мы, значит, для себя её и искали, чтобы в Омск попасть. Омск — самоцель! А ведь, если порассмотреть, цель-то — она совсем в другом… Мы всю эту дорогу не для себя прошли. Мы с неё ничего не получили и уже не получим. Не знаю, как вы…, а я… я её для того человечка проходил, о котором раньше и помыслить не мог! Вот ты в школе писал сочинение про дорогу? Забудь всё, что ты тут видел! Жуки, «просящие», викинги! Всё ерунда! «Забудьте всё, чему вас учили в школе!» Суть дороги в том, чтобы её не для себя одолеть… И потому я всем доволен и… большего и не требую! Я своё дело сделал. Как умел, конечно… Но сделал!

Энтони смотрел на этих русских, и гадал, то ли они с ума сошли, то ли общаются на тарабарщине. Янин! Янин сидел с глубоко понимающим видом и, похоже, вправду что-то соображал! По лицу «пайлота» Воргольский догадался.

— Э-э! А тебе, брат, невдомёк?

Энтони не знал, что такое «невдомёк».

— Во-от! — авторитетно подвёл госбезопасник. — Поэтому, если сейчас тут поляжем, то мы с Юрой — с высокодуховной целью! На пике идеологического уровня! А ты — просто — фью-ють! Помрёшь.

Молодые люди нехорошо побледнели.

— Ой, ну поплачьте! — скривился Гаврила. — Думаете, я на тот свет собрался? Эге! Не дождётесь! Будем отстреливаться. Если мало приедут, надо машину захватить — и к Омску. Но это пока так, по ходу пьесы прояснится…

Мистер Сорроу, разочарованный неудачей, сдаваться не намеревался. Этот ребёнок был нужен ему, нужен прямо сейчас и как можно скорее. Деловые партнёры не могли ждать. Они были заинтересованы, сделка — это приятное слово! — сделка почти заключена. Гуннар, между прочим, выжил.

Организовали вторую волну погони. И Вэнди летела в её бурных, ревущих потоках, стараясь не думать ни о чём. Ей мерещилось, что омские убьют себя и девочку, чтобы не попасть в плен. «Уэлл, это ужасно! — мелькали колкие мыслишки. — Но…, но они викинги, ю̓ноу! Любой викинг поступил бы так».

Знакомый стрёкот стал перебивать рёв мотора. Валькирия прислушалась. Полутон колебался по самому контуру слуха. Ухо не могло уловить ничего отчётливого. Бойцы останавливались где-то впереди, но рассмотреть не удавалось. Сэнди и Кэнди ехали вместе и уже, должно быть, достигли центра событий. Вэнди связалась:

— Уот̓таф, девчонки? Что за чертовщина там творится? Почему все стоят, дэм̓т йа-х?!

— О-оу-у, Вэнди! — протянула Сэнди. — Наши парни отстреливаются, ю̓ноу!

— О, свитти! — влезла в трубку Кэнди. — Они грохнули уже несколько! Кэтч̓йа! Можешь представить себе этих идиотов, ма̓притти? Они не могут убить чёртовых трэллов!

Вэнди завершила разговор. Ехать оставалось совсем немного.

Ошеломлённая, девушка спешилась. Русские и правда стреляли! И Энтони с ними! Стояли высоко над землёй, на какой-то ржавой перегородке, и от пуль их защищали только крыша и заборчик — бронированные, как на всех стратегических объектах. Свободные попытались форсировать лестницу — и на глазах у Вэнди в них полетели гранаты. Раздался скрежещущий, ржавый грохот, покрывавший все крики — и обломки поглотило облако огня и пыли.

— Ва-ау! — констатировала валькирия с уважением и страхом. — Эти парни реальные витьязсс, ю̓ноу!

Гаврила и пират улучили минуту, чтоб укрыться и сменить оружие — Янин перезаряжал. Надежда урвать машину умирала последней. По стенке укрытия сыпануло дробью: Юра не мог определить, чем именно. При каждом резком звуке он невольно вздрагивал. Совсем немного, но Воргольский и Хьюстон всё же выглядели профессионалами в его глазах и справлялись безупречно. На какое-то время перестрелка утихла: почти все «калифорнийцы» были вооружены компактными «ганами». Атаковать без лестницы стало сложнее. Гуннар ходил вокруг машины, отчаянно соображая, как снять оттуда своих врагов.

— Хэ-эй! Так близко и так далеко, Гьанни? — съязвила Вэнди, хотя и не стоило.

— Заткнись!

— Уэлл, уэлл, уэлл! Похоже, парни из Омска сделали нас, кэтч̓йа? — и проговорила громко, чтобы услышали многие: — Хэй, калифорнийцы! Эти трое — свободные, чёрт возьми! Какого дьявола мы должны убивать их? Кайнда… кто сказал? Старик? Конунг? Представляете, что будет, если мы объединим свои силы? Ам? Ха-ха!

— Закройся, ты! Идиотка! — дёрнул её «Гьанни» и добавил вполголоса: — Если продолжишь, я размозжу тебе череп!

— Оу! — не струсила Вэнди. — Я вижу, ты из структур конунга, ярл? Кэтч̓йа!

И ушла. Что девушка имела в виду, викинг не понял, но решил не торопиться и убивать сразу не стал.

— Господи!.. — Воргольский проверил чип. — Сигнала нет! Лишь бы Максимка добралась!

— А вы не видите? — уточнил с бесполезным участием Янин.

— Конечно, не вижу! Боже, хоть бы не погибла… хоть бы добралась…

Энтони продолжал действовать машинально: паралич страха уже сковывал изнутри, уже подбирался, но стрелять и перезаряжать парень мог ещё долго. У рядового Хьюстона была примета, как и у остальных его собратьев: не сдаваться — почти до самого конца. Морально уже начал отступать, руки уже отяжелели, но пока «самый конец» не наступил, сопротивление ещё было возможно.

— А ты чего смотришь? — допросил Гаврила.

— Капитан! — повторил «пайлот» за своей мыслью.

— Что? Неужели летит? — куратор старался не обнадёживаться.

— Нет. Здесь нет сигнала. Я хочу верить… Он не бросит меня. Это человек чести. Он обязательно найдёт нас!

Тон Гавриле не понравился, но надежду пришлось скрепить недоверчивым:

— Ну! Дай Бог!

Час назад пиратский корабль «Пульсар» вошёл в атмосферу Саламандры. Покатая конструкция плавно и скоро скользила поверх дюн на автопилоте, поддерживая высоту около тридцати метров. Спейсшип шёл тихо, крадучись, соблюдая надёжную дистанцию с Омском. На открытой палубе, перед стеклом капитанского мостика, стоял сам капитан. Его внешность и атлетическое телосложение выигрывали у возраста скидку в десяток лет. Пожилой мужчина, капитан Дэйнил держался твёрдо, размеренно и достойно, как власть имеющий, а не как любой из октиллионеров! Даже в столь почтенном возрасте, — а он был лет на двадцать моложе Сорроу, — мог преспокойно позволить себе обыкновенный костюм, облегающий и не сковывающий движения. Впрочем, — не слишком заметно, самую чуть — прихрамывал на правую ногу. Титаны, атланты и хроносы, водрузившие мироздание прямо на плечи, — капитан Дэйнил лишь несколько уступал им и точно не замечал старости. Смерти, немощи, покоя — попросту не существовало. Старый космический волк остался недоволен и раздосадован бесполезным путешествием на МЭЛС-7021. Он охотился на корабль — и не получил корабля. А, кроме того, потерял боевую космическую капсулу «Сколопендра».

Сейчас капитан Дэйнил стоял на палубе и озирал бескрайние просторы в весьма патетическом расположении духа. Ветер, сухой призрак бессловесных дюн, с небрежной лёгкостью перебирал пряди его волос. А волосы у капитана, некогда тёмные, теперь поседевшие, были отменного качества и сохранности! Вообще внешний облик Дэйнила — и этот его чёрный костюм — напоминал старую, но гордую и сильную хищную птицу.

Рядом дежурила молодая, красивая негритянка. Вся какая-то вытянутая, утончённая, с притягательно глубоким цветом кожи и облаком подвижных, витых, как шоколадная стружка, кудрей. Звали её Кэллайла. Лицо у Кэллайлы отчеканивало на окружающих независимость, чувство достоинства — и глубокое почтение к главнокомандующему: девушка занимала должность старпома. Правда, она ещё не совсем «проснулась»: слишком недавно вышла из криосна, который длился почти три месяца к ряду.

Наконец, Дэйнил испустил вздох и с прискорбием пояснил, цитируя:

— Кругом нет ничего! Глубокое молчанье… Пустыня мёртвая, и небеса над ней…

Сердце у Кэлли сжалось, Кэлли закусила губу. Слова относились к Энтони.

— Уэлл! Я не ошибусь, если скажу, что это… Шелли!

Старпом хотела перевести дыхание, но не осмелилась.

— Не ошибётесь, капитан! Это Шелли! — заверил из-за спины бодрый девчачий голос.

— О-о! Кого я вижу! — обернулся с удовольствием, отливающим гордостью. — Мой маленький поэт!

Тут появилась исключительно русская физиономия: девочка, лет двадцати и в изящном спортивном костюме, зевая, шагнула на палубу. Круглое, смелое и даже вызывающее личико было красиво и бескомпромиссно, черты — ещё детско-юношеские, но уже повзрослевшие; на носу остались несколько невидимых веснушек родом из детства. Капитан любил изучать её глаза — глаза запоминались не цветом, а выражением, и выражение имело отчего-то зелёный цвет. Но ничуть не злой: проницательный, любознательный, любопытный.

— И что же тебе снилось, моя авантюристка? — полушутя поинтересовался Дэйнил.

— Ничего! — прищёлкнула, щурясь, краем губ. И потёрла носик: — Вы нашли Энтони, кэп?

Совсем недавно, разочаровавшись в системе высшего образования, авантюристка подалась в космические пираты. При этом образована была хорошо и общалась с командой на одном языке. Конечно, не без отечественного акцента, но очень и очень удовлетворительно.

— Ах-х!.. К сожалению, нет. Видит Бог, все вы не зря провели эти долгие месяцы в крио-локере! Я обыскивал чёртову планету каждый день! Я не оставлял поиски ни на минуту! — солгал капитан. — Безрезультатно! Боюсь, что наш Энтони давно мёртв. Его чип так и не был замечен Шоггом…

— Вот пг̓оклятье! — вспыхнула пиратка.

Она картавила, и Кэлли удивляло, как можно картавить на их языке, с такой плавной, невзрачной «Р»? Но капитан звал это шармом.

— Вы предлагаете оставить поиски? — прервала недолгое молчание негритянка.

— Ага! Чёг̓та с два! — возмутилась оппонентка.

— Я просто спросила!

— Он что, помег̓еть здесь должен?!

— Я всё понимаю, но идёт расход топлива и!.. — вспыхнула старпом, но капитан только посмеялся над ними:

— Но-ноу! Достаточно! Кэлли, в чём дело? Успокойся, Настя! Разумеется, я намерен продолжать поиски до тех пор, пока не смогу вполне убедиться, что Энтони жив. Или пока не появятся неоспоримые доказательства его смерти…

В этот миг на чип Дэйнила пришло оповещение от Шогга, бортового искина корабля.

— О мой Бог! Он жив! Неужели? Адрес нашего мальчика!

Капитан поспешил в рубку, а девушки закричали, засмеялись от нежданной радости и, уже не помня, что искрили, бросились сообщить команде. «Пульсар» скорректировал курс.

Глава XXXII. Всеобщий финиш

Биоробот Кид, забытый и затерянный вместе с кораблём, возвращался на базу с исследовательской вылазки. Возвращался вместе с НК-05.

— Какое это растение? — пискнул Эн-Ка, тащивший в своём «пузике» целую экосистему. Старший капельку эксплуатировал его.

— Это? О! Это не расте-ни-е! Это — гидра! Гидра! Нет! Она в высшей степени — очаро-ва-тель-на! Правда?

Робик мигнул зелёным. Андроид, оставленный на столь долгий срок, времени не терял. Он обучился, развился и вконец образовался: получилось неплохо. Теперь Кид испытывал своеобразную потребность в общении. Биороботы — не обычные киборги; они созданы для людей и в определённый момент начинают остро «нуждаться» в них. Контакт с человеком способствует очередному витку развития, а биороботы запрограммированы развиваться — и начинают «скучать». Алгоритм выводит из общего диалога фрагменты, связанные со знакомыми людьми — начинается их поиск. Кид, в рамках поиска, так часто посылал запросы Мэлс, что Мэлс, наконец, послала его с запросами:

— Будь я естественным интеллектом, — сказала она, — констатировала бы, что ты — надоел. Не засоряй системную память дубликатами сообщений. Буду блокировать.

В частности, Кид был послан в лес — на «охоту за растениями». Гидры к растениям не относились, но на них пришлось охотиться в прямом смысле слова. Впрочем, самая крупная гидра в букете робота достигала роста в тридцать сантиметров и угрозы не представляла. Погода в этом регионе ВИЛ-17 стремительно ухудшалась.

— Скорее, Эн-Ка! — Кид немножко механически махнул рукой. — Необходимо вернуться… до начала гро-зы!

Маленький робот отчаянно запищал за стволом упавшего дерева.

— Н-ну? Что? Ещё? — заметил с воспитательным эффектом: — Я без слов — не пони-ма-ю!

— Я застрял! — колёсики, увязая, завращались, а манипуляторы потянулись к старшему.

— Ах! — произнёс Кид с расстановкой и качнул головой. Его светлые волосы дрогнули на ветру. — Нет! Гомери-че-ский хо-хот!

Спас ботика из лужи и донёс в руках до корабля, стараясь не испачкать грязью серебристую обшивку. Шлюз закрылся, и по стеклу иллюминаторов забарабанил дождь.

— Меня зовёт Мэлс! — «услышал» вдруг биоробот. — Постой ту-т! В… хм! как говорят лю-ди? В э-то-м! В пред-бан-нич-ке! Я почищу тебя! По-то-м.

Искин корабля действительно вызывала.

— …Пиратский корабль «Пульсар» покинул орбиту планеты. Если в течение пяти часов ситуация стабилизируется, ты будешь командирован на поиски экипажа в звёздную систему Е-825, сектор 21-4, планета Саламандра. Для поисковой экспедиции я предоставлю челнок «Аргонавт-2».

Для любого андроида такой информации более чем достаточно. Но отечественный биоробот поднёс пальчик к подбородку с задумчивым выражением:

— Позволю себе заме-ти-ть… что! Это в высшей степени — не-безо-пас-но!

— Позволю себе заметить, что на эвакуации личного состава настаивал ты.

— Не-т, не-т! Это в высшей степени небезопасно — для… лю-де-й! Нельзя больше жда-ть. Это ха-лат-нос-ть! Халатность! Я готов к вылету — прямо… сей-ча-с!

— Исключено, — императивно забраковала искин. — Пять часов — минимум. Ты представляешь собой важный образец. В моём распоряжении лишь один челнок. Данные устройства — ценный ресурс. Риск неуместен.

Спорить с ГосИИ было бесполезно, но Кид в знак протеста «вздохнул»:

— Эх! — и добавил: — Принято.

НК-05 ждал под дверью: собратья столкнулись. Старший воздел руки и ужаснулся:

— Ах! Эн-Ка! Что ты наде-ла-л!

Робик осмотрелся: весь коридор был в грязи с его колёсиков.

— Возмути-тель-но. А мне… убира-ть? — и указал пальцем в свою серебряную грудь.

Лицо приняло недовольное выражение, губы с видом оскорблённого превосходства усмехнулись — Кид почистил маленького и отправил мыть пол. Сам проверил «Аргонавта» и начал готовиться к вылету.

— С другой сто-ро-ны, — заключил на пониженной громкости: — столкновение с пирата-ми… Ах! В высшей степени… не-же-ла-тель-но!

— Именно, — вездесущая Мэлс начинала тяготить его.

Ровным размеренным шагом Кид покинул челнок и остановился только в проёме, напротив НК-05.

— Как дела, Эн-Ка?

— Уборка завершена! Возвращаюсь на базу!

— Стой! — и выставил красивую ладонь мягким запрещающим жестом. — Пойдём!

Кид протянул руку, взял бота за манипулятор, хотя этого совсем не требовалось, и покатил куда-то по коридору.

— Вот Мэлс думает… что! Я ни-че-го не знаю! А я — умнее! Умнее.

Ботик вопросительно пискнул.

— Вот ты знаешь… что? На борту МЭЛС-7021 есть живой… че-ло-ве-к!

— Не знаю, — поддержал диалог НК.

— А он — ес-ть! Она. Она — в крио-отсе-ке. Знаешь, почему нам не видно? Мэлс блокирует!

— Зачем тебе эта информация?

— Не знаю. Так… просто. Преемственнос-ть! Это хорошо, что она там… спит. Не правда… ли?

— Приведённая информация нейтральна, — заметил ботик.

— Ах! Н-ну, что ты за… пы-ле-со-с! Будь чуточ-ку… па-те-ти-ч-не-е!

— Не испытываю необходимости.

Кид взглянул без уважения — и остановился: они достигли криоотсека. Биоробот положил руку на створ шлюза.

— Мне — нельзя. А ты? Посмотришь?

Он разблокировал вход, легонько подтолкнул ботика, и тот послушно покатился к Ширли. У самой камеры привстал на цыпочки — на колёсиках это выглядело забавно — скопировал данные с экранчика и поделился со старшим.

— Спасибо! — улыбнулся Кид.

— Зачем тебе эта информация? — повторил НК-05.

Кид поднял глаза к потолку и ответил:

— Не пытайся, Мэлс! Меня ра-ду-ет, что! Человек — в бе-зо-пас-нос-ти!

Простенький ботик завис на минутку. Вдруг ожил и потянулся манипулятором к экранчику. Кид красиво и театрально схватился за голову:

— Ничего не на-жи-ма-й! И не думай! Это смертельно о-пас-но! Опасно! Тебя дезинтегрируют!

Младшенький отдёрнул лапки и поспешно, точно убегая, подкатился к биороботу. Шлюз закрылся.

— Спа-си-бо, Эн-Ка! — и Кид погладил его по «голове». Сначала один раз.

Развернулся и начал уходить. Остановился, подумал. Вернулся. Погладил по белому пластику дважды. А потом ещё, и ещё раз. И блистательно улыбнулся. Заключил:

— А мне… приятно о-чело-ве-чи-вать-ся! — опустившись на колено, аккуратно обнял робота: — Ты — только не волну-й-ся! Я скоро верну-сь!

Снова собрался уйти и снова добавил:

— Эн-Ка! Я буду ску-ча-ть!

Ботик думал две секунды и мигом подстроился:

— Очень рад за тебя! Не буду волноваться. Возвращайся скорее — я буду ждать тебя здесь! И я буду скучать. Береги себя! Смайлик.

— Эх ты! И, и! — махнул после паузы Кид.

И усмехнулся с выражением ласковой, светлой грусти. Это был выход на новый уровень. В установленное время Кид на «Аргонавте» покинул планету и направился к Саламандре. Он отставал от «Пульсара» на пять часов. Новый уровень: биоробот случайно сгенерировал три варианта развития событий, хотя никто не просил.

«Парни из Омска» ушли в глухую оборону. Перестрелка с викингами стихла. Лишь иногда кто-то снизу выпускал в их сторону пару пуль. Приходилось отвечать. Но всё бесполезно: достать из укрытия или снять выстрелом свободным не удавалось.

— Всё к чёрту, — Вэнди, расставив колени, сидела на крыше своей таратайки. — Гьанни, го̓хоум! Мы не достанем. Слишком высоко. Просто забей, слышишь? Придурок…

Гуннар себе места не находил!

— Чёртова лестница! Чёртовы уроды! Чёртов Омск! — судорожно и тщетно искал лазейку к трэллам.

— О мой Бог! Парни! Давайте заканчивать эту дрянь! Кэтч̓йа! Какого дьявола?! У нас полно своих проблем, а мы сливаем время здесь! Забей на них, Гьанни! Ты, этот… Ты омскофоб!

— Что? Корова! Что ты несёшь?

— Ол̓рай! Я, я не знаю, что значит это слово. Я только что его выдумала. Кайнда… Ты боишься парней из Омска. Боишься, что они сильнее тебя. Не видишь? Им плевать, — на Вэнди уже обратили внимание, и вдобавок она поднялась: — Калифорнийцы! Мы жаримся в чёртовой пустыне и жжём свой газолин, чтобы… зачем? Чтобы убить трёх беглецов из Омска, которые нам не нужны? Знаете, что нам по-настоящему нужно? Медицинская страховка и выборы! Конунгу сто лет! Мне кажется, эта дрянь происходит, потому что… кайнда… ол̓рай, Южная Калифорния должна сама выбирать, чего она хочет!

Вокруг стали собираться свободные.

— Не хочу хвастаться знаниями, но я прочитала сто сорок девять комиксов, ю̓ноу! Я кое-что понимаю! Что говорят ярлы? «Давайте отнимем газолин и нефть у Омска, и всё будет о̓кей». Народ, мы не можем убить двоих. Но-ноу, я не большой любитель Омска, но всем нам следует сотрудничать с ними! Я не права? И у нас море газолина и нефти! Всё, что здесь есть, наше! А проблемы — не заканчиваются. Боюсь, дело не в газолине. Предлагаю суперсистему. Калифорнии нужна альтернатива! Изберём своего конунга. И пусть они… соревнуются! Кайнда, у каждого будут свои ярлы, валькирии, викинги. И ещё, это?.. Лобби! Звучит, как идея, а?

— Звучит, как чушь, Вэнди, — насторожился Гуннар.

— Нет, я серьёзно! Будем честны! Мечта любого калифорнийца — мертва! Никто не получает того, что он на самом деле хочет. Если мы изберём ещё одного конунга, он может вернуть эту мечту!

— О мой Бог! — побагровел парень. — Кто это говорит? Девка, которая вчера вылезла из «коровника»?!

— Хэй, хэй! Закройся, ублюдок! — пригрозила Сэнди, щёлкнув по земле кнутом.

— Чёрт бы вас побрал! Что вы понимаете в геополитике?!

— О-оу йа-ах! — протянула Вэнди. — Кто это говорит? Ярл? О да, ярл! Все мы здесь знаем, что ярлы жрут человечину после ринга! Уэлл-уэлл, свободные! Если Гьанни что-то не понравится, он сделает вас рабами, бросит на ринг и сожрёт! Очень круто. Мечта!

— Почему бы тебе не заткнуться, Вэнди? — Гуннар побелел.

— Хэ-эй! Мы такие же свободные, как и ты, свитти! — возмутилась Кэнди. — У нас равноправие. Мы можем сказать то, что думаем.

— Уэлл, даже не знаю! — осклабился. — Не знаю, чем пара-тройка рабов смогла впечатлить этих баб!

— Я могла бы ответить, но тебе не понравится, ю̓ноу!

И Сэнди уже открыла рот, и Гуннар уже решился пристрелить их обеих, как вдруг в воздухе пронёсся странный низкий шелест. Толпа ахнула и зашлась в овациях. Это был аэромобиль, а внутри — Георг. Машина двигалась на одной высоте с укрытием беглецов.

— О-о-о, — недовольно протянул Воргольский. — Приготовиться, но не стрелять.

— Ол̓рай, офисэр!

— Янин, гранаты ещё есть?

— Нет. Пять штук было. Мы подорвали их технику и лестницу.

— Ладно, понятно. Без команды не стрелять.

Устройство на автопилоте плавно остановилось, зависнув в воздухе, совсем рядом. Воцарилась тишина.

— Мне нужен ребёнок, — прозвучал голос конунга. — Отдайте ребёнка и убирайтесь к дьяволу.

— Максимы здесь нет, — ответил госбезопасник.

Сорроу замолчал. Сквозь бронированное стекло виднелось, как старик, содрогаясь от ярости, перетирает ладони. Янин на взводе вздохнул. Вспышкой, ясно и неожиданно, личность куратора раскрылась для него. «А ведь что я думал о нём? От Роскосмнадзора, из ДОГМ ГБ! А он — вот какой…»

— Гаврила Степанович! — произнёс тихо и строго. — Я вами очень горжусь.

Воргольский значения не придал, только бровью повёл. И Юра следом так же — заимствуя нечаянно.

— Где ребёнок? — повторил октиллионер ровно, обращаясь к отцу. — Мне нужен этот ребёнок! Он принадлежит мне. Вы… обязаны вернуть. Я предупреждал вас насчёт рисков. Вы посягаете на мою собственность, офисэр? В таком случае, вы умрёте.

Гаврила молчал.

— Ол̓рай… Я даю вам шанс! Где она?

— Она уже в Омске.

Физиономию Георга перекосило. Его ручки затряслись в воздухе, как пара пауков, опрокинутых на спинки. Воргольский, Янин, Хьюстон — почти окаменели, поглощённые внимательностью. Чего ждать, никто не знал.

Первым заметил Юра. Заметил случайно, сам того не ожидая. Понял отчего-то, на что собирается конунг, точно подсказал кто! Аэромобиль сдал назад самую чуточку, как для снижения, — и протаранил крытые перила. Янин оттолкнул куратора в сторону, глубоко вдохнул…

…А выдохнул с истошной болью! Он, должно быть, начал и выпал бы наружу, но машина отъехала от вышки. Упал ничком, согнувшись, как переломленный. По рифлёному железному настилу, прокладывая руслице между засечками, потекла струйка крови. Она бежала изо рта, а рот дёргался отрывисто и судорожно, как у рыбы, и космонавт жалел о каждом сделанном глотке воздуха. Дыхание раздирало жгучим ядом.

Издали слышалось, как свои расстреляли машину Георга, но безуспешно — броня выдержала. Стрельба смолкла. Аэромобиль завис, хозяин наблюдал из чистого интереса. Воргольский осторожно оттащил Юру в сторонку.

— Что ты наделал! — в скорби скрежетнул зубами Гаврила.

У Янина зубы тоже нет-нет, да постукивали. Говорить он почти не мог: больно! И в горле, в груди что-то сипело и хлюпало, как у конунга в трубке.

— Это в… всё — М-максимка… Я… с! зна-аю!.. О… А-ах! …Она за вас… молится…

— Юра-Юра!

Гаврила душой за него болел, ни слова не говоря и не зная, что говорить. Разодрал на нём кофту. Думал: «Господи! Месиво!..» — ошибся. Открытой раны — ни одной, только чёрные полосы по всей груди, по животу, и бугры двигаются — это под ними сместилось что-то. Янин за него испугался: смотрел на лицо, а оно вдруг постарело на несколько тяжких мгновений. Чем тут поможешь?

Энтони стоял, ошеломлённый, в стороне. Наблюдал за ними с детским выражением и последний вопрос по глазам считал. Обожгло, проняло ужасом и стыдом, он схватился за голову, закричал и выстрелил несколько раз в машину. Попал — тщетно.

— О мой Бог! За что?! Кровавый старик!

Хьюстон бросился за патронами, но больше не было. Под руку подвернулась шкатулка. В отчаянии схватил её и швырнул в самодовольного конунга.

Деревяшка брякнула о стекло и раскололась. Из её обломков с визгом вырос огромный клу-клу. Тучная, скользкая и тяжёлая туша со звоном проломила лобовое — и ввалилась внутрь. Жук настиг своего Георга — и пожрал. Аэромобиль потерял управление и разбился где-то невдалеке. Внизу поднялся вой; не стреляли.

— Дитё моё! Они ей это подсунули! — понял Воргольский, сам не зная, про Сорроу говорит или про «просящих».

Энтони ничего не понял. Сполз осторожно на пол. Посидел, вперясь в пустоту, и подобрался к «омским». Гаврила по-правильному уложил раненого и пальцами выгребал изо рта кровавую гущу. Сознание Юры выпало куда-то вовне, рука вцепилась в край куртки.

— Внутреннее кровотечение, — довесил зачем-то пират. — Мы не остановим.

Гаврила не заметил. Хьюстона била дрожь. Машина пылала, в огне подёргивались останки жирного трутня. Личинка стремительно таяла в экстремальных температурах!

И вдруг стало темно. Не то, чтобы совсем: широкая тень опрокинулась на них с неба. «Корсар» поднял глаза — и закричал! Силы прилили, он вскочил, замахал руками, слёзы брызнули из глаз — над вышкой застыл «Пульсар».

— О мой Бог! Капитан! Капитан! О Боже! Спасите меня! Спасите меня, капитан! Помогите! Ради всего святого! Капитан! Смотрите, офисэр!

Его истерика разбудила Воргольского. Он удивился и очнулся.

— Держись, Юра! — быстро и бережно поднял на руки. Янин уже был без сознания.

Тем временем на палубе корабля показались Кэлли и Настя.

— Эй! Спг̓уг̓к! Давай сюда! — вызвала ещё одного.

Спрурк, пират из расы жукоидов, зелёно-коричневый, похожий на смесь скорпиона и богомола, выбрался к девушкам. Все трое спрыгнули на вышку, удерживаемые страховкой. Энтони то ли кричал, то ли плакал.

— Кэллайла! Захвати его!

— О̓кей!

Негритянка ловко перехватила товарища ремнями и карабином, и они, отталкиваясь ногами от железных перегородок, поплыли наверх.

— Спрурк! Настья! Спасите их! Не оставляйте их там! — истошно заорал парень, точно его не слышали.

Увидев Юру, Настя серьёзно помрачнела, между её бровками заломилась тревога, и сказала по-русски:

— О-о-о! Да у вас тут тг̓уп!

— Нет! — накричал Гаврила. — Не видишь, что ли?! Он живой! Ему помощь нужна!

Инопланетянин уже пытался выбить Янина из рук.

— Земляки! — до смеха обрадовалась пиратка и стукнула Спрурка по клешне. — Не сообг̓ажаешь?! Он г̓аненый! Бег̓и аккуг̓атно!

Спорить не приходилось: Спрурк поднял осторожно, а Гаврилу забрала Настя.

Шлюз сомкнулся за всеми. Спейсшип быстро, но спокойно и плавно ушёл в пустыню, незаметно набирая высоту. Энтони в беспредельном счастье обнимался с товарищами и в слезах боготворил капитана! Девушки — их было несколько — целовали его!

Настя — не целовала.

— Спг̓уг̓к! Ну, налево и напг̓аво! Кто так делает?!

Жукоид не очень хорошо разбирался в людях и просто оставил Юру на полу. Воргольский, придерживая Янина, набросился на девушку:

— Тебя как звать?

— Настей.

— Слушай, Настя, помоги ради Бога! У вас есть медкамера?

— А у кого её нет!

— Положите туда Янина! Спасать надо! Он кровь теряет! Рёбра сломаны! Да и не только рёбра!.. Ты ж понимаешь: тут каждая минута дорога! Если прямо сейчас не помочь, он же… умрёт, Настя.

— Да-а… Паг̓шиво! — согласилась пиратка.

Уже открыла рот, чтобы что-нибудь скомандовать, но Энтони опомнился и попытался пробиться, выкрикивая своим:

— Это они! Ты слышишь, Настья? Они спасли мою жизнь! Я, я обязан! Шуэрли!

— А то я думаю, ты сам такой умный! — съязвила. — Эй, Спг̓уг̓к, а ну давай аккуг̓атненько, как ты умеешь!

Товарищ куратор не доверял бы раненых «богомолу» с шипами на клешнях. Но Спрурк не подвёл. Прищёлкнул, согласившись, бережно забрал космонавта и прытко двинулся в недра корабля.

— Я прослежу, офисэр! — Энтони, сияя, отдал Воргольскому честь и побежал за жукоидом.

— Беги, Антошка! — пиратка расставила руки в боки. — Что бы ты без нашего бг̓ата делал? А? Пг̓авильно? Как вас?..

— Гаврила.

— Во, кг̓уто! А по батюшке?

— Степанович.

— И это чё? Вы их, Гавг̓ила Степанович, эвакуиг̓овали?

— Это, Настя… это коллективный труд.

— Ой, так и повег̓ила! Кг̓утой вы мужик! Вот, от души — гог̓жусь! Слушайте, а вы сказали — Янин? Это не тот ботаник, котог̓ый год назад мумию с планеты пг̓ивёз? Животное какое-то, в новостях выкладывали… Автохтон, что ли?

— Он, он, — устало кивнул Воргольский, чувствуя, как понемногу отключается.

— Знаем-знаем! Читали, — подтвердила Настя и, оценив, подытожила: — Ещё кг̓уче!

— И не говори! — тяжко вздохнул куратор.

К этому моменту они остались одни, и вдруг вернулась Кэллайла.

— Настья! В чём дело? Почему ты не сказала мне?..

— Что я должна была сказать? — заняла оборону.

— Локер, ю̓ноу! Нельзя просто так взять, и предоставить локер! Такое необходимо согласовать с капитаном! Он должен дать разрешение!

— Кэлли, ты что, не видишь? Он помиг̓ает! Он помг̓ёт, если не…

— Но-ноу, я понимаю! И да, это ужасно, и Тони в долгу перед ними, и всё такое, но…

— Какие «но»?! Челаэк помиг̓ает! Главное, кэпу доложи.

— О, ещё бы! Конечно, никто не выкинет парня оттуда, ю̓ноу! Но больше так не делай!

— Ну! — Настя развела руками. — Знали, кого нанимали!

Старпом разозлилась, но решила не позорить коллектив и гордо ушла. У самых дверей развернулась и махнула ручкой:

— Приветствую на борту пиратского спейсшипа «Пульсар»! — и испарилась.

Гаврила подумал, что раньше негритянка работала моделью. Его вообще удивило, насколько молода команда. Самым старшим и тридцати не исполнилось. «Старый волк и волчата», — подметил. А Настя, прищурившись, подтрунила:

— Фу! Какая же она манег̓ная! Не-е, такое вообще не в моём вкусе!

Воргольский слишком измучился для женских пересудов. Встретился с пираткой взглядом и уточнил:

— Мы теперь — ваши — пленники?

— Ну, походу. Спг̓ошу у кэпа. Я думаю, вас послезавтг̓а отпустят. За выкуп, навег̓ное, но отпустят. Зачем вы нам? Схожу узнаю.

Ушла. Госбезопасник перевёл дыхание и спустился на пол. Вдруг появилась связь, и на чип стали капать тысячи пропущенных сообщений. Видно, проходили недалеко от Омска. Гаврила открыл только три. Первое — с чипа Максимы. Местопребывание — Омск, здоровье — сто процентов. Не сто, девяносто восемь и семь, но это обычное дело. Добралась! Ей написал: «Максимочка, мы живые, тебя заберёт Кид». Сообщение начало отправляться. Второе отправил биороботу: «Кид, лети в Омск (Саламандра), забери девочку. Шесть лет. Имя: Максима Сорроу» — и ссылка на основные данные из личного устройства ребёнка. В-третьих, посмотрел сведения Янина: у куратора они имелись. Здоровье — пятьдесят семь процентов. Плохо, опасно. Но горит зелёненьким, значит, ситуация под контролем, восстановление запущено.

Ощущение ответственности оставило слишком резко. Воргольский попытался заставить себя думать о чём-то важном, но пока что не мог. Внезапный перепад, похожий на лёгкое опьянение, был понятен. Мозг начал отдыхать, не спросившись хозяина. Гаврила опустил ресницы, глубоко выдохнул и погрузился в дрёму. Его приключения закончились.

Несчастные «калифорнийцы»! Им выдался тяжёлый день. Гибель конунга обернулась всеобщим скандалом. Пиратский корабль отчалил, и толпа погрузилась в хаос. Стоял крик, вопли, кто-то стрелял. Вэнди озиралась по сторонам в тотальной беспомощности. Всё кончено! Система рухнула, но чем заменить? Валькирия смотрела вслед уходящему механическому существу, какого никогда не видала. И тут количество перешло в качество! Немножко запинаясь, с экстатическим выражением в каждом неловком жесте, взобралась на одну из нижних балок и трижды выпалила в воздух. Все смолкли и уставились на неё совершенно случайно, по исторической ошибке, но девушка держалась иного мнения. Настала тишина, которую должно было поймать. И поймала!

— Слушайте! Я простая гражданка Южной Калифорнии! Всё, что вам нужно! Я спасу её! Я спасу землю, где наш дом! Я спасу Южную Калифорнию! Вэнди — значит «вендетта»!

Эти семь предложений не значили вообще ничего, но на Гуннара произвели воистину фобическое впечатление. Молодой ярл представил, что сейчас случится! Рабам — свободу, с Омском — союз, а ему — смерть! Плевать ему на себя! Забудут конунга! Забудут заветы их отца-основателя, и тогда Калифорнии точно конец!

Он мог бы выстрелить: «ган» держал в руке, но зачем-то схватил стеклянный осколок и метнул в неё. Гуннар не промахнулся. Стекло впилось в шею, из-под него побежала красная ниточка. Вэнди, глотнув воздух, упала на землю неловко, как плюшевая игрушка. Подруги и другие валькирии завизжали, бросились к ней, но их оттеснили.

— Шуэрли! Забудьте всё, что вы слышали! — провозгласил викинг. — Никаких перемен не случится! Я — истинный наследник Георга! И так будет со всяким, кто!..

И за его спиной раздался громкий, хриплый стон. Человеческая масса дрогнула и застыла. Парень обернулся. Вэнди, придерживаясь за угол вышки, поднялась и медленно вынула стекло из раны. Подняв над толпой, закричала:

— Вам меня не убить! Боги! Боги — благословили меня!

И опять Гуннар мог бы выстрелить, но мифическое мировоззрение не оставило шанса. Стекло полетело в него, но девушка промахнулась и только рассекла скулу. «Гьанни» вытер кровь.

— Это призраки, — уверенно и спокойно пояснил публике. — Духи предков… уберегли меня. Георг покровительствует мне. Дух отца-основателя — на моей стороне!

Оба посмотрели друг на друга — и бросились к технике. Вспыхнули залпы хаотичных выстрелов. Вэнди погибла бы, но Мэнн вырос из ниоткуда:

— Мой байк! Мчись в Эйнхергард! Ты должна спасти нашу страну!

Сэнди и Кэнди прикрывали её отход. Сторонники Гуннара, убив кого-то со стороны Вэнди, нашли «байк» и ему. Взревел мотор — ринулся ярл, догоняя самозванку. Враги мчались в Белый бункер. В Южной Калифорнии началась гражданская война.

Капитан Дэйнил, выслушав старпома, нахмурился в лёгком раздражении. И вынес вердикт:

— Сказать по правде, мне совсем не нравится, как грубо и нелепо мы вторгаемся во весь этот… сюжет. Уэлл, просто Deus ex machina! «Бог из машины», милая! Пресыщенно! Старо как мир, и уже почти пошло. Мне совершенно не хочется «спасать» этих, из Омска… Но! Если так угодно Создателю! …Я не титан, чтобы бросать вызов Олимпу, верно?

Кид получил сообщение. «Аргонавт-2» благополучно достиг Омска.