Дорога первоцветов

Предисловие

Дорогой читатель, прежде всего, спасибо тебе за любопытство — здорово, что мы с тобой встретились здесь, в предисловии к моей истории.

По "Дороге первоцветов" с тобой бок о бок пойдут разные люди и не люди вовсе.

Юноша, переживший потерю близкого человека, вынужденный нести ответственность за семью. Ему пришлось совершить плохой поступок — он расскажет вам, как пытался разобраться с последствиями.

Сильнейший дух в обличии пса. Он жил в начале времен и помогал своей стае отбиваться от атак гигантских чудовищ, которым этот мир казался лакомым кусочком, способным ненадолго утолить их аппетиты. Когда опасностей стало меньше, дух подобрал брошенного родителями человеческого мальчика и стал растить как собственного сына.

Таинственный Хозяин, который создает удивительные произведения искусства из простой бумаги. И, кажется, умеет их оживлять. И еще, кажется, живет уже не одну сотню лет.

И еще множество самых разных героев встретятся вам здесь — будет, из кого выбрать себе любимчика. Однако эта история не только них. Она еще и про Город, разделенный рекой на две части, отличающиеся друг от друга как ночь ото дня. И про мир, освещаемый двумя лунами.

Единственный момент: я не слишком люблю торопиться, поэтому история будет развиваться постепенно. Она планируется длинной: уже написано много и еще больше — пишется и продумывается. Герои уже давно обрели свои голоса и не отстанут от меня, пока я все не закончу.

Надеюсь, ты заинтересуешься и останешься с нами — со мной и с героями — подольше.

Главы буду выкладывать два раза в неделю, если придется задержаться — предупрежу.

Ну и отзывы — всегда большое счастье для этого автора.

Пролог. Три тысячи лет спустя, кварталы

Этот город был многолик и многоголос, таинственен и коварен. Местные шутили, что в вышине, на перине из облаков, сидит хранитель города и с лукавой усмешкой бросает кости для каждого путешественника или торговца, впервые проходящего через ворота. От этого броска зависит, какой стороной покажется человеку город, какие воспоминания о себе оставит: восторг, зависть, замешательство — а может, чистейший ужас? Случалось всякое. Порой город, словно радушный хозяин, зажигал в душах огонь, демонстрируя самое красивое, что у него было.

Но куда чаще строил каверзы, даря гостям новые привычки: например, прикрывать голову, проходя по узким улицам. Печально вздыхать, бросая долгие взгляды на собственный кошелек, словно от этого денег внутри станет чуточку больше. Или, оказавшись в многолюдной толпе, ускорять шаг, почти срываясь на бег, шарахаться от случайных прикосновений. Морщиться от птичьего пения, смотреть на пышную выпечку словно на злейшего врага…

Хозяевам гостиниц и забегаловок, расположенных дальше по торговому тракту, город подкидывал работы, что было одновременно и хорошо, и плохо: именно здесь останавливались путники, внутри которых впечатления и эмоции бурлили так сильно, что выплескивались на окружающих. Из-за этого разговоры, подогретые хмельными напитками, нередко перетекали в потасовки.

Одним погожим летним днем человек, едва переведя дух и получив свою полную кружку, подсел к другим и, даже не представившись, начал:

— Уж сколько всего я повидал, но и не думал, что такая красота может существовать на свете! Эти великолепные поместья! Кажется, всей моей жизни, да и жизней моих сыновей не хватит, чтобы заработать на одну лишь ступеньку, ведущую к двери. Купола храмов, журчащие фонтаны! А эти бесконечные сады, перетекающие друг во друга, благоухающие, манкие: словно весь город — огромный лабиринт, из которого вовек не хочется выбираться… — казалось, говоривший мог распевать оды до тех пор, пока судорога не сведет горло.

Но ему не дали этого сделать: сидевший рядом мужчина коротко и зло пнул человека, от чего тот повалился на пол, опрокинув на себя напиток. Остальные рассмеялись:

— Так и оставался бы в своем лабиринте, поэт хренов.

— Да ты что? Он же тебе ясно сказал: всей жизни на ступеньку не хватит. Небось, деньги в первые полчаса и кончились, а к нам подсел, чтобы поесть нахаляву.

— Да что я сделал не так? — обиженно вопросил человек, поставил стул и снова уселся, махнув официантке.

Ему снисходительно объяснили:

— Да ты города-то настоящего не видел. Так, в глаза тебе насс… пыль бросили, а ты и рад. Там, где твои поместья, цветочные лабиринты и прочие, мать их, красоты, благородные только живут, приближенные королька этого… как его там по батюшке? Его, тьфу, величество, в общем. Еще деды их себя пупами земли считали, простые люди были точно грязь под ногами — а теперешние внучки их и подавно так думают.

— Да, все верно, верно! Ты что ж, друже, так ослеплен был красотами, что и не замечал, как тамошние жители на тебя смотрели? Наверняка морщились и носики свои кривили!

— Да что пристали к человеку? Никто ничего не кривил, — веско обронила дородная торговка, отвлекаясь от утиной ножки. — Те бла-а-ородные из домов своих носу не кажут, а в гости или еще куда на повозках ездиют. А по улицам-то обычные люди ходют, прачки там, посудомойки, кухарки, садовники. В поместья ж многие работать идут.

— Тьфу, гадость какая!

— Да я ж не знал, я проездом был, денечек всего, — принялся оправдываться человек, и одухотворенное выражение стекло с его лица. — Скажите же, куда? Куда мне надо было идти?

— По любому мосту через реку, — махнула рукой торговка.

— Да тебе, друже, можно было и вплавь, — мужчина рядом опять попытался опрокинуть стул точным пинком, едва перед человеком опустилась новая кружка с напитком и тот поднес ее губам. Но промахнулся и зашипел от боли, со всей силы ударившись носком о твердый пол.

Повезло, что человек попался воспитанный: не стал насмехаться или укорять, даже похлопал мужчину по плечу, а после сказал, обращаясь сразу ко всем:

— Так что там, на той стороне?

Глава 1. Эпоха сновидений

Три тысячи лет спустя, кварталы

Широкая река, рассекающая город на две части, словно образовывала два мира. Жители каждого из этих миров недолюбливали, а то и открыто презирали друг друга, старались не пересекаться лишний раз, разве что, по важным делам. Нередко случалось, что горожанин, родившийся на помпезном вылизанном до блеска правом берегу мог за всю свою жизнь ни разу не очутиться по другую сторону. При этом, он отнюдь не был беднягой, прикованным к постели или коляске, мог свободно изъездить континент вдоль и поперек, побывать в разных странах.

— И что я забыл на левом берегу, скажите на милость? Там же хаос, хаос в чистейшем виде! — рассуждал он где-нибудь на званом вечере в роскошно обставленной гостиной. Или в дорогом ресторане, на террасе, укрытой от глаз посторонних живой изгородью, усеянной ароматными цветами. — Да я там сразу потеряюсь. Моргнуть не успею, а меня уже догола разденут, все украдут! Да и дело это, знаете, как будто безбожное.

— Да ладно вам, не все так страшно. Не стоит верить предрассудкам, — мог ответить ему друг, попивая кофе и обмахиваясь свежей газетой, которая еще пахла типографской краской. — Я порой выбираюсь туда: ну, знаете, нервы пощекотать или хорошее дело сделать. Там ведь приют детский, я помогаю деньгами. Ну или скупаю все товары у какой-нибудь лоточницы: мне это ничего не стоит, а она месяц семью будет кормить. А жена нашего общего знакомого, представляете, к гадалкам туда наведывается, в Мечты-о-море.

— Ужас какой!

— Не то слово. Да я как там прогуляюсь, после сразу же в храмы иду, так и хочется прощения у богов попросить!.. Ума не приложу, как в наше просвещенное время люди умудряются оставаться такими дремучими, поклоняться этим ужасным тварям. Но ведь поклоняются же!

После этого почтенные правобережные горожане примолкли бы, погрузившись в раздумья. Среди всех их зданий, поместий и дворцов храмы по праву считались самыми роскошными. Там прихожан встречали мраморные статуи богов и богинь с венками в волосах, с идеальными телами, чувственными изгибами. А фрески, росписи на стенах и купольных сводах, разноцветные витражи показывали, как боги однажды спустились в этот мир и изгнали свирепых духов, державших людей в страхе, издевавшихся над ними. Боги отнеслись к людям с любовью и позволили своей благословенной крови смешаться с человеческой, усилить ее. Они остались на земле до тех пор, пока не исчез последний злой дух, а после возвратились в свои небесные сферы.

— Праздник летней межи вот-вот наступит. Вы уже подготовились? — устав противостоять удушающей летней жаре, друг положил бы хрустящую газету на стол, открыв ее на странице, посвященной рекомендациям, какие ткани лучше выбрать для праздника, в честь какого бога пошить костюм. И, оставив неудобную тему, они принялись бы вспоминать, кого чествовали в прошлые разы и в кого из богов перевоплотятся теперь.

На левом берегу были свои типографии и свои газеты, свои забегаловки и уж конечно, свои праздники, не совпадавшие с теми, что отмечались по другую сторону реки. Частенько, уловив отголоски чужих гуляний, левобережные ворчали: вот опять эти тунеядцы проклятые спать мешают, им лишь бы развлекаться! Да если бы они работали так тяжело, как мы, то, наверное, в любую свободную минуту лежали бы неподвижно, не в силах пошевелить и пальцем!

А в собственные праздники они старались шуметь погромче, чтобы хоть кому-нибудь, да помешать спать на сытом правом берегу (правда, активные крикуны куда чаще мешали своим же соседям, но то, конечно, было совсем другое дело).

Праздник летней межи являлся единственным исключением — его отмечали все. Как раз сейчас жители левого берега заканчивали готовить костюмы, вот только чествовать они собирались не прекрасных богов и богинь, а духов, которых те изгнали.

Стоит отметить, что по эту сторону реки селились люди из разных земель: кто-то отправлялся за лучшей жизнью, кто-то был вынужден искать новый дом, спасаясь от паводков, оползней, неурожая. Иные наведывались погостить к родственникам и незаметно для них и даже для себя оставались на долгие годы. Каждый приезжающий, помимо вещей, привозил собственные традиции, поверья и привычки. Переплетаясь и смешиваясь или вступая в противостояние, они образовывали хаос, чистый хаос! Именно поэтому левый берег был неоднороден, разделен на кварталы, которые отличались друг от друга как ночь ото дня.

Так, фасады домов в Мечтах-о-море были увешаны объявлениями — в основном, приглашениями узнать судьбу у гадалок. Улицы пахли рыбой, а еще здесь вечно шел дождь: местные очень любили сушить белье на протянутых между домами веревках, но вот отжимать как следует ленились, поэтому неосторожные прохожие даже в ясные дни возвращались оттуда в мокрой одежде.

Рядом располагались Сигнальные Костры. Уж что-что, а огонь здесь действительно уважали: эти кварталы славились гончарными и стеклодувными мастерскими, а еще считалось, что еда — не еда, если не горит на языке. Так, купив у уличной торговки пирожок, бедный путешественник, успевший промокнуть, блуждая по Мечтам-о-море, мигом бы воспламенился от количества острого перца в начинке и, чего доброго, кинулся бы пить воду из канала, не обратив внимание, насколько она грязная.

Впрочем, чуть дальше, в Золотых Нивах, он отдохнул бы и душой, и телом: эти зажиточные кварталы могли смело зваться уменьшенной версией правого берега. Конечно, здесь недоставало роскоши, но дома стояли ухоженные, украшенные коваными подвесными кашпо, окруженные палисадниками. В Золотых Нивах усталый путешественник мог насладиться ароматным чаем в одной из чайных, подкрепиться здоровой и сытной едой. Но то была бы лишь краткая передышка перед настоящим испытанием — Гнёздами.

В Гнёздах улицы были особенно путанными и узкими — некоторые оставляли место только для одного человека, двое уже не могли разойтись. Улицы пошире водили причудливыми спиралями и зигзагами. А все потому, что местные семьи были большими и продолжали разрастаться, а вместе с ними разрастались и их дома. Изначально аккуратное двухэтажное здание вытягивалось вверх, затем обрастало балконами, которые в свое время также обзаводились собственными надстройками и пристройками: для таких монструозных конструкций требовались подпорки и дополнительные стены до земли. А раз уж удалось отщипнуть кусочек улицы, то почему бы не соорудить еще одну комнатку или хозяйственную каморку?

Вторая беда была — птицы. Клетки с ними, пестрыми и крикливыми, круглый год украшали всевозможные горизонтальные поверхности и болтались под крылечными козырьками. И словно этого было мало, местные жители любили дарить своим детям свистульки… Да уж, пройти через Гнёзда и не оглохнуть считалось настоящим подвигом.

А дальше на пути оставались лишь безликие кварталы. Их жители были слишком бедными, чтобы селиться где-нибудь еще или украшать свои дома. А некоторые и вовсе стремились затеряться, срезать корни, начать жизнь с чистого листа.

В одном из безликих кварталов, на втором этаже самого простого дома, неотличимого от остальных дальше по улице, к празднику летней межи готовились трое. Седоголовый морщинистый Ноа, подслеповато сощурившись, кисточкой выводил узоры на маске. Мама убирала со стола, складывала посуду на поднос, который после собиралась отнести на кухню, общую с еще несколькими семьями. А пятилетний Ал старательно писал буквы, следуя потрепанному, видавшему виды учебному пособию. Но взгляд его постоянно соскальзывал с унылых букв на Ноа, на его узловатые пальцы, колдующие над маской.

— Ну скоро, скоро уже? — не выдержал мальчик.

— Полтора часа.

— Точно знаешь? А вдруг перепутал? А часы не стоят? Может, выйдем пораньше?

Одного строгого взгляда Ноа хватило, чтобы Ал проглотил все последующие слова и пристыженно опустил голову. Огрызок карандаша заскрипел, выводя хвостик над “б”. Но терпения мальчика надолго не хватило. Спустя всего несколько букв Ал почувствовал нестерпимый зуд. Неудобным стало сразу все: и деревянный стул, и слишком высокий стол, и затупившийся карандаш. Не сдержавшись, Ал воскликнул:

— А почему сегодня все должны наряжаться, носить маски или рисовать на лице?

Он зажмурился, ожидая резких слов Ноа, но тот неожиданно по-доброму усмехнулся:

— Наконец-то дельный вопрос. Может, ты расскажешь? — обратился он к маме, которая вернулась в комнату с вымытой посудой и теперь вытирала тарелки.

— Не хочу, дел по горло.

— Хорошо, тогда я сам. Ал, на самом деле ты уже знаешь ответ. Подумай хорошенько, — и Ноа широким жестом обвел рукой вокруг.

В кварталах левого берега храмов не было, однако комната, в которой жила эта семья, изнутри походила на храм. Когда удалось скопить достаточно денег и переехать сюда из другого, крошечного помещения без окон, Ноа начал рассказывать Алу о духах, которые в незапамятные времена жили среди людей, делили с ними хлеб и кров, словно братья и сестры. И было совсем неважно, что у этих братьев и сестер вместо ушей рожки, лица похожи на сморщенные сливы, тела покрыты шерстью или иголками.

Духи оживали не только в рассказах, но и на картинах, которые Ноа рисовал прямо на стенах. Частенько он вручал кисти и маленькому Алу, заставляя раскрашивать или обводить по контуру, чему мальчик был только рад: ему нравился запах краски, а истории про древние времена завораживали и вдохновляли.

— Да, я помню всё-всё! Про то, когда в небе было целых две луны. Про мальчика, воспитанного духом-псом. Этот пес толкал лапами землю, заставляя ее вертеться, чтобы лето сменялось осенью, а зима — весной. Про духов рек и озер тоже помню, про Кела Парана, про рожденного из вулкана Баронга, который защищал землю, чтобы ее не съело злющее сильное существо, — начал охотно перечислять Ал, надеясь на похвалу.

Но Ноа порыв не оценил:

— Замолчи. Я просил тебя подумать хорошенько. Сколько раз предупреждал: не трать слова попусту.

— Много раз, — прошептал Ал. — Много-много-много раз, — повторил он громче, желая показать, что помнит наставления. Однако стоило словам соскочить с губ, мальчик сник, поняв, что лучше было промолчать.

После непродолжительной, но тяжелой и будто густой тишины Ноа произнес:

— Я рассказывал тебе о времени, когда духи жили бок о бок с людьми, ходили одними дорогами, ели из одной миски, сидели за одним костром. Тогда различиям не придавали такого значения, как теперь. Ты запомнил, как называлась та эпоха?

— Да, да! Эпоха сновидений!

Алу очень нравилось это название: ложась в постель, мальчик каждый раз долго-долго катал его на языке, словно леденец, и разглядывал рисунки Ноа в свете масляной лампы. Это был маленький ритуал Ала, после которого ему обязательно снилось что-то хорошее.

— Верно, эпоха сновидений. Но она кончилась, когда из небесных чертогов к нам спустились боги. Поддавшись жадности, возжелав захватить земли и перекроить мир по-своему, они принялись очернять духов. И со временем в людских глазах те из братьев превратились в чудовищ. Все, что прежде нас объединяло, истерлось и позабылось, а вот различия приобрели особенный вес. В конце концов, духи стали изгоями, их заставили уйти под землю, затаиться в глубоких пещерах, куда не проникает солнечный свет, — Ноа вздохнул, а маленький Ал с грустью подумал о том, что любое сновидение, каким бы прекрасным оно ни было, рано или поздно заканчивается. — Пока другие чествуют вероломных богов, мы должны поддерживать духов. Тем более, земля куда ближе, чем небо: однажды наши слова и мысли просочатся вниз, и духи узнают, что их еще помнят и любят… Пожалуй, готово. Подойди, мальчик.

Ал подскочил к Ноа, с предвкушением вглядываясь в маску. Но тут же восторженный блеск в его глазах сменился разочарованием:

— Лягушка?.. Но я же хотел быть сильным духом из свиты Баронга! Или змеем, чей хвост опоясывает землю. Или хотя бы духом, который приносит богатство. Почему я какая-то лягушка?

— Отчего тебе не нравится? Лягушонок встречается во многих легендах. Хотя бы в той, где он одним глотком выпил всю воду из источника и раздулся, точно гора. Сидел угрюмый, прямо как ты сейчас. Многие животные пытались его рассмешить, но удалось это лишь змее, завязавшейся в узел.

Ал взглянул на Ноа исподлобья и еще больше нахмурился.

— Не капризничай, иначе не пойдешь на праздник, — сказала мама. — Будешь учить буквы до тех пор, пока не сможешь написать слово “Лягушонок” без ошибок даже с закрытыми глазами.

Ал мог бы продолжать настаивать на своем, но что толку? Лишаться праздника не хотелось. А с мамы станется привести угрозу в исполнение: если она что пообещала — точно сделает. Проглотив обиду, Ал нацепил маску и накинул мантию, сшитую из старых простыней и сваренную в зеленой краске.

Ноа между тем принялся рисовать на лице мамы: в этом году она захотела быть духом, способным ненадолго возвращать к жизни мертвецов. Дух этот то представал в образе несравненной красавицы, то примерял отталкивающую, уродливую внешность.

Мама считала себя весьма хорошенькой женщиной, поэтому одну сторону лица оставила нетронутой, а над другой Ноа пришлось потрудиться: он провел линию от середины лба до подбородка, покрыл кожу ярко-красным, пририсовал длинный клык и обвел глаз таким образом, чтобы он казался огромным, выпученным.

Отчего-то мама любила пугающие маски. В прошлом году она тоже была каким-то странным духом: Ал запомнил, как, проснувшись после дневного сна, увидел склонившееся над ним страшное лицо и заорал что есть мочи. Ноа с огромным трудом смог его успокоить, убедить, что это всего лишь краска, и под ней мама осталась прежней. После он несколько раз припоминал Алу тот испуг, заставляя мальчика краснеть и бормотать извинения.

Сам Ноа из года в год предпочитал быть духом солнечного дождя. В его родных краях такое явление случалось нередко: когда солнце светит ослепительно ярко, облака на небе легкие, едва заметные — а дождь льет стеной, как в самый пасмурный день. Промокнуть под таким дождем совсем не страшно: он теплый и, по поверьям, укрепляет здоровье, делает тело сильным и выносливым.

Ал весь извелся, пока Ноа рисовал на лбу солнце, легкие облака — на веках, и длинные капли — на щеках. Не в силах терпеть мальчик высунулся в окно. На улице уже собралась шумная толпа, разряженные и разукрашенные соседи болтали и громко смеялись. Ох, там было, на что посмотреть!

Вздумай какой-нибудь ученый пересчитать всех духов, он точно сошел бы с ума — кажется, от пересчета звезд на небе выйдет куда больше проку. Ведь каждый уголок континента, каждая крошечная деревушка была полна собственных поверий. Во многих местах дедушки и бабушки рассказывали внукам легенды о духах, которые когда-то жили в семьях их далеких предков и чьи перья, когти, кусочки кожи или чешуйки сохранялись и передавались из поколения в поколение. И теперь Алу казалось, словно все эти духи выбрались, наконец, из-под земли.

— Ох, и повеселимся же!

— Вы как хотите, а я дальше Гнёзд ни ногой: слышал, старина Крохаль вынесет свои дивные настойки на ягодах, — долетали до Ала обрывки разговоров.

— Ух дам я тебе! Настойки, видишь ли, захотел! Осмелишься вернуться пьяным — отметелю, мало не покажется!

Толпа продвинулась вперед, новая группа заняла место под окнами: родители и целый выводок детей, которые толкали и щипали друг друга. Самая старшая на вид девочка, прическа которой была сделана в форме гнезда, в ответ на какой-то вопрос мамы воскликнула:

— Давайте в следующем году пойдем на праздник по ту сторону реки? Тилли говорит, там такие красивые костюмы, а еще флаги на центральной площади!

— Да ну, скукота! Там же сплошная знать живет — а они каждый год рядятся в одно и то же: в своих предков-божков. Ты там ни призрака, ни духа не встретишь, — видя, что мать принялась успокаивать сидевшего на руках малыша, девочке ответил папа. Он явно не заморачивался с костюмом: нацепил лохмотья, добавил рисованные морщины к уже имеющимся.

Ал подумал, что этот мужчина наверняка решил притвориться духом-покровителем бездомных и странников, часто ночующих под открытым небом. Один из сыновей поддержал его:

— Ага, ага! А еще там и купить нечего! Все втридорога, даже распоследняя куриная лапка под соусом дороже твоего самого красивого платья. Ну и какой смысл?

— Тебе лишь бы поесть! — обиделась девочка.

Ал хотел было послушать еще, но тут его позвала мама. Обернувшись, он увидел, что они с Ноа уже готовы. Обрадовавшись, мальчик взял их за руки и потянул к выходу.

Они влились в пестрый шумный поток, поздоровались с соседями. “Ах, какой славный лягушонок!”, “Ну премиленький же мальчик”, — ворковали знакомые тетушки, и у Ала отлегло от сердца. В конце концов, побыть сильным духом он еще успеет, впереди же еще так много лет.

Подхваченная толпой троица двинулась по улице. Из открытых окон им махали другие люди, кто еще не успел нарядиться или по каким-либо причинам не мог присоединиться к шествию. Они громко восхищались костюмами, некоторые даже бросали в толпу леденцы. Отпустив мамину руку, Ал поймал несколько конфет и, мигом избавившись от пестрых оберток, засунул в рот.

В Гнёздах шествие из Безликих кварталов смешалось с еще более пестрой и разряженной толпой. Большинство местных жителей надели маски с клювами, прикрепили к прическам и одеждам перья, увешали шеи свистками и подвесками в форме птиц. Такие же маски, перья, свистки, подвески и многое другое можно было купить у торговцев, выстроившихся с переносными палатками, отчего улицы сузились еще сильнее.

Ал жадно рассматривал товары, представляя, как однажды разбогатеет и купит прелестные глиняные фигурки, украсит ими комнату. Маме подарит кольцо с камнем, а еще расшитые золотыми нитями платки. Ноа достанутся перьевые кисточки, а ему самому — засахаренные фрукты на изящных палочках… В какой-то момент — Ал и сам не понял, когда и как это случилось — он обнаружил, что потерял своих спутников. Стоило на секунду разомкнуть ладони, толпа разлучила их, разбросала по разным местам.

Ал долго вертел головой, вглядывался в маски и густо раскрашенные лица — чужие, незнакомые. Разволновавшись, он прошел немного вперед, громко выкрикивая:

— Мама? Ноа?

Несколько человек повернули головы и чуть замедлились, но все же прошли мимо. Ал метнулся назад, к палатке с фигурками, где видел маму и Ноа в последний раз.

Время шло, но никто не приходил. “Нужно вернуться домой, я помню дорогу”, — решил Ал, но быстро понял, что в ближайшие несколько часов сделать это точно не удастся: толпа загустела, словно приготовленная Ноа каша, в которую едва удавалось воткнуть ложку.

— Потерялся, малыш-лягушонок? — раздалось из-за спины.

Обернувшись, Ал увидел высокого человека в птичьей маске. Острый клюв хищно загибался, глаза были так густо замазаны краской, что разглядеть их цвет не представлялось возможным. Наряд состоял из причудливо сшитых между собой лоскутков и накидки из перьев, изображающей крылья.

— Пойдем, помогу отыскать родных, — незнакомец протянул руку, и Ал удивился, что даже она оказалась ненастоящей: от маленькой ладони отходило всего три пальца, очень длинных, с острыми когтями.

Ал осторожно коснулся трехпалой руки, стараясь не испортить ее: подобные вещи наверняка делались на заказ и стоили очень дорого. Мальчик вспомнил, как накануне праздника в карнавальной лавке Ноа долго отсчитывал медяки, хмурясь и беспрестанно вздыхая. Пытался сбить цену, споря с торговцем, что десять монет за простую белую маску — слишком дорого.

Неожиданно когтистая рука крепко сжала пальцы Ала, заставив еще больше удивиться. Не успел он воскликнуть, другая рука обхватила его поперек пояса, потянула вверх.

— Держись, лягушонок, — человек усадил Ала себе на плечи. — Ну как, теперь дальше видно?

— Ага!

Алу показалось, он взлетел почти к самым крышам — настолько высоким был незнакомец. От волос его, жестких и курчавых, исходил странный запах. Втягивая носом воздух, Ал все пытался понять, на что же похож этот запах, но так и не смог подобрать подходящего определения.

Плывя над толпой, Ал все-таки представил себя могущественным духом, отправляющимся на битву: какое бы чудовище ни захотело полакомиться этой землей, ему это не удастся! В какой-то момент Ал даже издал воинственный, угрожающий вопль, но он быстро растворился в гуле.

Прошло еще немного времени, прежде чем Ал ощутил: кто-то пристально смотрит на него. У некоторых людей есть способность остро чувствовать на себе чужие взгляды: для них такой взгляд — словно попавший в ботинок камешек, упавшая за шиворот льдинка.

Повертев головой и отыскав, кто именно на него смотрел, Ал просиял:

— Господин, там, у стены, моя мама! И Ноа!

— Очень хорошо, лягушонок.

Человек спустил Ала с плеч, взял за руку и стал пробираться к указанному месту, расталкивая людей широкими плечами. Но перед тем, как отпустить мальчика, человек в маске птицы вдруг придержал его, наклонился низко-низко, зашептал в самое ухо:

— Лягушонок, хочешь, я напоследок я открою тебе важную тайну?

— Какую?

— На самом деле эпоха сновидений никогда не заканчивалась.

Ал вдруг увидел, как черные глаза в прорезях маски на секунду затянулись полупрозрачной пленкой, словно у настоящей птицы. Потрепав Ала по голове и чуть царапнув когтем край лба, человек отошел, смешался с толпой.

______

Автор умничает: может быть, вас удивит, но "Эпоха сновидений" — не совсем авторская задумка. Вдохновением моей эпохи послужила настоящая эпоха сновидений, из австралийской мифологии. Так в легендах аборигенов обозначается время, когда земля только-только зародилась, и на ней властвовали гигантские существа, которым было под силу создать горы и реки, а также множество существ, которые позже разделились на людей и животных.

Глава 2. Страшные тайны

Ноа заплетал в косу седые, по плечи, волосы. Его одежда всегда была заляпана краской, краска пропитала и руки — казалось, ни одно мыло на свете не способно вывести пятна с ладоней и пальцев. Еще Ноа имел привычку покусывать кончик кисточки, раздумывая над картиной. Порой во время работы он забывался и тянулся кистью ко рту, пачкал губы и кривился из-за неприятного вкуса.

Алу очень нравилось наблюдать, подмечать такие моменты.

Обычно они вместе уходили из дома на целый день. Ноа нес мольберт, холсты и готовые картины на продажу, Ал обеими руками прижимал к груди чемоданчик с красками, палитрой, набором кистей и банкой воды. Ноша была тяжела для ребенка, и Ноа предлагал помощь, но Ал упрямо отказывался. Ему нравилось ощущать себя почти взрослым, причастным к важному делу.

Старик и мальчик вместе подыскивали живописное место в одном из кварталов, а в пору цветения даже наведывались на правый берег, в великолепные яблоневые, вишневые и сиреневые сады. Иногда выезжали в пригород, чтобы изобразить мельницы с огромными, в полнеба крыльями.

Помимо пейзажей Ноа рисовал на заказ. Удивительно, но чаще всего его звали в Гнёзда: помешанность местных жителей на птицах достигала невероятных масштабов, в каждой семье вели альбомы с портретами пернатых любимиц. Еще у Ноа заказывали портреты детей, возлюбленных и старших родственников. Ну и совсем редко — Ал мог вспомнить всего три случая — старика приглашали в зажиточные дома расписывать стены и потолок.

Создание картины — работа кропотливая. Ноа мог целый день сидеть перед мольбертом почти неподвижно, только грудь под поношенным сюртуком едва заметно вздымалась и опадала, да рука с кистью порхала от холста к палитре. Удивительно, но маленькому Алу не было скучно проводить так время. Когда он уставал следить за Ноа, складывая его мельчайшие жесты в невидимую копилку, то кормил голубей и воробьев, выводил буквы в самодельных прописях или палочкой по земле, помогал размачивать краски, менял грязную воду или вовсе отправлялся в ближайшую лавку за лепешками.

Прохожие любили останавливаться за спиной Ноа и наблюдать, как продвигается работа. “Эй, не мешай! Коли покупать картину не собираешься, так и вали отсюда!” — обычно другие художники сердились, но Ноа никогда подобного не говорил. Даже если находились непрошеные советчики или критики, прочь их не гнал.

Лишь раз старик попросил прохожего оставить его в покое. Тогда зима, притесняемая весной со всех сторон, стремительно отступала, ветер перестал колоться, а солнце рассыпало по щекам горожан веснушки. Каналы вышли из берегов, вода текла по улицам. Таявший снег капал с карнизов и фонарных столбов; здания, мостики и прохожие отражались в огромных лужах.

Ал разглядывал отражения и воображал, что видит другой мир — в точности как здешний, с теми же кварталами, каналами и домами — и все же немного другой. Там иномирный Ал живет в просторном светлом доме, в отдельной комнате, наполненной стопками книг до потолка. У Ноа — собственная мастерская с дорогими красками. Ну а мама… Там маме не приходится много работать, она чаще улыбается и распускает волосы, надевает красивые платья. И почти никогда не ругается.

Ал печально вздохнул. Вдруг над головой раздался приятный голос:

— Малыш, ты что-то уронил в лужу? Хочешь, помогу поднять?

От неожиданности Ал дернулся и чуть не промочил рукава и колени. Вскинув голову, он увидел невероятно изысканного мужчину с темными глазами, уголки которых были слегка вытянуты к вискам. Перехваченные лентой иссиня-черные волосы спускались аж до пояса, а что до одежды… казалось, неведомые мастерицы соткали ее из лунного света или жемчужных нитей; прежде Ал не встречал подобной красоты. Не в силах отвести взгляда, мальчик подумал о том, что боги, в которых верят жители правого берега наверняка должны выглядеть именно так.

— Так что, помочь тебе достать упавшую вещь?

— Нет, я просто смотрю, — ответил Ал тихонько, едва преодолев смущение.

— Ах, детство-детство, — мужчина рассмеялся, но в этом смехе не ощущалось веселья. — Когда-то я тоже находил жутко интересными простые, в общем-то, вещи. Как же давно это было?.. И не вспомнить. Господин художник, — окликнул он Ноа, расположившегося с мольбертом неподалеку. — Еще не устали принимать заказы?

— Смотря чего желаете.

— Я бы хотел, чтобы вы написали картину.

— Да неужели? — Приподняв брови, Ноа ответил с сарказмом. — Необычный заказ, с таким ко мне еще ни разу не обращались.

— Наконец-то вы улыбнулись. Мой заказ, наверное, и впрямь покажется необычным. Пускай ваш внук опишет, чем его так заинтересовала эта лужа, что он в ней разглядел. А вы уж зарисуйте хорошенько, ладно?

Рука Ноа дрогнула, кисть уронила на холст лишнюю каплю. Спохватившись, Ноа быстро исправил оплошность, растушевав лишнюю краску, превратив в сгустившуюся под мостом тень.

— Зачем вам моя лужа? Точнее то, что я в ней вижу? — изумился Ал. И добавил быстро. — Ах да, я не его внук. Ноа — это просто Ноа, а деда у меня нет.

Красивый мужчина кивнул с таким важным видом, словно Ал действительно произнес что-то значимое.

— Господин, боюсь, мое расписание на этот месяц заполнено.

— Но как же, ты ведь еще вчера… — удивленно начал Ал, припомнив, как Ноа сокрушался: цены в очередной раз выросли, и людям перестало хватать денег на картины. Но встретив свирепый взгляд старика, мальчик проглотил окончание фразы.

— А в следующем месяце?

— Надо подумать. Право слово, голова дырявая, я старый уже, а записная книжка осталась дома. Давайте встретимся завтра на этом же месте? Тогда и скажу, когда смогу приступить к работе.

— Отлично! — в этот раз улыбка мужчины была искренней. — Но лучше прогуляйтесь до моего дома. Вы ведь помните?

Запустив руку в складки одежды, он извлек на свет свернутый вдвое лист бумаги, жестом подозвал к себе Ала.

— Если сторгуемся, тебе тоже придется хорошенько поработать, малыш. Вот, смотри, — мужчина даже не прикоснулся к листу, но тот вдруг вздрогнул, словно живой, согнулся, плотно соединив края. Минуты не прошло, как на ладони мужчины лежал аккуратный бумажный кораблик.

— Запусти его в лужу, если хочешь. А завтра я сделаю для тебя другую фигурку. Птицу, которая будет махать крыльями. Или цветок, раскрывающийся, едва солнце выглянет из-за облаков.

— Здорово! — восхитился Ал.

Когда мужчина уходил, мальчик еще долго смотрел ему вслед, наблюдая, как весенний ветер играется его длинными,собранными в хвост волосами.

Но когда он обернулся, то встретился с жестким взглядом Ноа. Выражение лица старого художника показалась Алу странным, непостижимым. “Я сделал что-то не так? — испугался мальчик. — Слишком много болтал?” Приблизившись, Ал бросил взгляд на холст и испугался: картина теперь была полностью испорчена. Поверх пушистых облаков, моста, цветных домиков и канала грубыми толстыми мазками была нанесена голубая краска. Она смешивалась с непросохшим нижним слоем и грязными потеками скатывалась вниз, капала на штаны Ноа. Но старик сидел неподвижно, словно ничего не чувствуя, с бледным и болезненным лицом.

— Что случилось? — Ал осторожно потряс его за плечо.

Ноа вздрогнул, уронил кисть и прижал руки к лицу. Голос его, доносящийся из-под ладоней, звучал глухо:

— Ничего. Пойдем-ка домой.

— Но еще очень рано. Мы же обычно сидим до темноты!

Ноа не удостоил мальчика ответом, лишь бросил, отвернувшись:

— Помоги мне собрать краски.

Наскоро побросав все в чемоданчик, они направились домой. Ал украдкой поглядывал на Ноа, чувствуя необъяснимую тревогу. Но все было хорошо. Лицо старика постепенно перестало напоминать лист бумаги, шаг снова стал размерен и тверд.

Дома их встретила мама, готовившаяся к вечерней смене: ее потертая сумка была уже собрана, рубашка — хорошенько отутюжена. Когда Ал с Ноа вошли, она смотрелась в маленькое зеркальце с трещинами по бокам, собирала волосы в тугой пучок.

— Почему так рано?

— Ал, сбегай на кухню, принеси воды, — попросил Ноа.

Мама обернулась, насторожившись. Во взгляде ее отчетливо читался вопрос: "Что случилось?"

Ал не двинулся с места: он прекрасно понял, что его просто-напросто отсылают из комнаты. Это случилось не впервые. Если подумать, просьбы принести воду (или сделать еще какую-нибудь мелочь, о которой тут же забывали, стоило мальчику закрыть за собой дверь) звучали в их комнате довольно часто. После полный стакан сиротливо стоял на столе, и никто не спешил к нему притронуться, а мама и Ноа отводили глаза и поджимали губы. В итоге частенько случалось так, что разобиженный Ал выпивал принесенную воду сам, причем делал это так шумно и демонстративно, что капли стекали по подбородку, падали на одежду и стол.

— Ал, выйди! — приказала мама раздраженно, и мальчику ничего не оставалось, кроме как скрыться за дверью.

Как несправедливо! Он же был там, видел все своими глазами: как Ноа сидел за мольбертом, как в большой луже отражались цветные домики Золотых Нив и облака, а еще нечеткими силуэтами — снующие мимо прохожие. Именно к нему, Алу, обратился тот красивый господин.

"Да если бы я не потряс Ноа за плечо, он бы целиком замарался!" — подумал Ал, едва не плача от обиды. Разумеется, он не собирался ходить ни за какой водой — вместо этого приник ухом к замочной скважине. Из комнаты не доносилось ни звука.

Тогда Ал, громко вздыхая и раздраженно стуча башмаками по скрипучему полу, направился в сторону кухни. Но не дойдя до нее, остановился, скинул обувь и тихонечко, на цыпочках, прокрался обратно, снова устроился под дверью.

Хитрость сработала! В комнате звучала мелодичная речь Ноа. Ее сложно было разобрать, но Ал и так понимал, про что рассказывает старик. Вскоре послышался взволнованный голос мамы. Кажется, в силу своего характера она просто не умела говорить тихо, поэтому слова, ясные и отчетливые, легко проникали Алу в уши:

— Ну и что ты собираешься делать завтра?

По интонациям Ноа Ал понял: старик согласился взяться за работу. Мальчик несказанно обрадовался, вскинул руку в победном жесте — но тут же вздрогнул из-за маминого окрика:

— С ума сошел! К добру это не приведет. Еще и моего сына втянуть хочешь?

— Это всего лишь картина, — кажется, говорившие переместились ближе к двери, и теперь слова Ноа были отчетливо слышны. — Я закончу с ней и получу хорошие деньги. Нам хватит на…

— Всего лишь картина? Да у этого человека никогда и ничего не бывает “всего лишь”. Он столько лет не давал о себе знать, а теперь вдруг заявился — с чего бы?

— Послушай…

Но маму было уже не остановить:

— Понимаю, мы ему знатно задолжали. Но еще рано, слишком рано с его стороны требовать долг. А то на счет Ала? Ты же сам мне постоянно говорил, чтобы держалась подальше от так называемых благородных. Даже когда у меня появился шанс неплохо устроиться — получить, как ты только что выразился, хорошие деньги — ты вынудил меня отступиться! А теперь…

— Возможно, я был неправ, — Ал почувствовал себя неуютно, услышав изменившийся голос Ноа. На его памяти старик никогда не говорил так, словно был тяжело болен или нес на плечах огромную тяжесть. — Возможно, я все это время заблуждался. И теперь я лишь хочу, чтобы маленький Ал вырос свободным от предрассудков.

— И ты даже не спросишь, чего хочу я? Ишь как лихо распоряжаешься судьбами чужих детей! Сначала была я. Теперь ты за моего сына взялся?.. Если хочешь, иди завтра один. Ала тащить за собой не смей.

— И ты даже не спросишь, чего хочет сам мальчик? — голос Ноа колол, словно иголка в складках шелка.

Ал поежился: разговор близких ему не нравился. Хотелось вбежать в комнату и, плача, попросить, чтобы они не ссорились. Прежде, когда мама с Ноа начинали ругаться, ему становилось страшно настолько, что голова начинала болеть, а по ночам приходили мучительные кошмары.

— Не спрошу, потому что рано ему еще о таком думать! Ты несешь бессмысленную чушь! Вообще-то, скоро моя смена, мне давно пора уходить. Только время зря здесь теряю!..

Дверь внезапно распахнулась. Погрузившийся в переживания Ал не успел отскочить, растянулся на полу.

— Вот паршивец, — мама вздернула его на ноги, больно схватив за ухо. — Подслушивать вздумал?

Ал разрыдался. Лицо мамы стало по-настоящему свирепым, и мальчик подумал, что она того и гляди прибьет его в порыве гнева. Но мама не прибила: сильно ударив между лопаток, она буквально забросила его в комнату, а после захлопнула дверь.

Ноа покачал головой, но не произнес ни слова. Усадил Ала на кровать, похлопал по плечу, а после отправился на кухню готовить ужин. Пока его не было, мальчик смог немного прийти в себя, успокоиться. Вытер слезы, высморкался, достал из убогого серванта тарелки с ложками, разложил на столе.

Чуть позже, ковыряясь в каше и стараясь размазать этот камень по тарелке, Ал прожигал Ноа требовательным взглядом. Как на зло, старика это нимало не заботило, он не спешил пускаться в объяснения. И за подслушивание не ругал — что было, наверное, неплохо, ведь обычно Ноа не упускал случая дать мальчику строгое наставление.

И все же у Ала внутри клокотала обида. Вечно так! Ноа с мамой частенько обменивались странными фразами, смысл которых Ал не мог постичь. Или просили выйти за водой, как сегодня, отправиться погулять рядом с домом или выполнить мелкое поручение по хозяйству. Или, наоборот, сами выходили из комнаты.

“Да что со мной не так? Думают, я не умею хранить секреты? Но мне и рассказывать-то некому!” Кроме мамы и Ноа Ал общался разве что с соседями, и то редко. В их доме не было детей его возраста, лишь пара ребят постарше, но те не хотели якшаться с маленькими.

“Я же им все-все рассказываю!” — Ал мог часами говорить о том, что ему приснилось, рассуждать о сюжетах книг, которые редко, но все же попадали ему в руки, в мельчайших деталях расписывал свои мечты и даже пел песни, вынуждая маму демонстративно закрывать уши, бормоча: “Ну куда ты тянешь? Слуха совсем нет, хуже чем эти нелепые птицы в Гнездах”. После особо сильных приступов болтливости Ал терпел тумаки от Ноа, и долгое время, — дней восемь, — старался держать свой гибкий язык за зубами.

“Ну раз они так со мной поступают, я им отомщу! — подумал мальчик со злостью, глядя в равнодушное лицо Ноа. — Я такое сделаю! Я…” Но что именно можно тут сделать? Над этим приходилось хорошенько поломать голову. Ал не желал ничего плохого и уж точно не собирался сбегать из дома и вливаться в ряды чумазых уличных мальчишек — маленьких паршивцев, вечно слоняющихся без дела и развязывающих драки. И что тогда остается?

— Что с тобой? — Ноа сощурился.

— Думаю, как отомстить, — ответил Ал простодушно.

Глаза старика расширились. Чуть наклонив голову, он пытливо посмотрел на мальчика, ожидая ответа. Так и не дождавшись, спросил:

— Кому ты собираешься мстить? За что?

— Не скажу! — Ал поджал губы и отвернулся.

И вдруг голову его прострелила наконец-то дельная мысль. “Точно! Раз у них от меня есть секреты, так и у меня будет. Свой секрет, собственный! Пусть тоже помучаются, гадая, что же такого важного я от них скрываю”. Эта идея настолько воодушевила Ала, что он расплылся в глуповатой улыбке.

— Чудной ты, — хмыкнув, проронил Ноа. — Когда доешь кашу? Хватит в ней ковыряться. Сокровища, что ли, ищешь?

Скривившись, Ал впихнул в себя остатки камня: готовка Ноа была ужасна. Пробуя очередной кулинарный шедевр, мальчик не переставал удивляться. Он никак не мог взять в толк, как Ноа, умевший мастерски смешивать краски и сочетать на холсте таким образом, чтобы получалась красивейшая картина, умудрялся испоганить любое блюдо, за которое брался. Суть ведь та же: смешиваешь, сочетаешь.

Остаток вечера прошел спокойно, как, впрочем, и всегда. Раскрыв учебные пособия, Ал вывел несколько строк аккуратных букв и после долго-долго сидел, любуясь своей работой. Затем Ноа достал счетные палочки и заставил выполнить несколько задач.

В перерывах Ал мысленно возвращался к своей и идее, крутя ее так и эдак. “Ну и какой же секрет мне выбрать?” Это оказалась нелегким делом: ведь чтобы хранить тайну, нужно сперва обзавестись ею…

Он очень любил книги, но во всех историях, которые ему довелось прочесть, вопрос с тайнами решался сам собой. В основном, главный герой чуть ли не с самого рождения обладал невероятными знаниями или умениями: видел духов, слышал шепот умерших, мастерски разгадывал загадки — и скрывал эти умения по причинам, которые часто казались Алу надуманными. “Ну и дурень! — злился он на героя в такие моменты. — Я бы обязательно придумал, как на этом заработать”. Увы, но если души человеческие и правда выпекаются в огромной печи, прежде чем попасть на землю, то Ала, в отличие от кого-то другого, щепоткой тайн не посыпали.

При другом развитии событий герой мог случайно найти или получить в наследство ценную вещь, которую важно было сохранить в тайне ото всех, ведь на нее открылась настоящая охота. Вот только вещей у Ала немного, и все купленные за бесценок мамой либо Ноа. Наверное, можно поискать что-нибудь в мусоре на правом берегу, но одного его туда не пустят. Да если бы и пустили — и если бы он действительно раздобыл там что-нибудь ценное, то куда прятать? Не в шкаф же с вещами, которые мама постоянно перебирает, гладит, складывает? И на полки с картинами не положишь, да и под свой хлипкий матрасик, который Ал расстилает по вечерам и сворачивает утром, не спрячешь…

Словом, с секретом не складывалось. “Точно, я могу просто притвориться, что у меня есть жутко важная вещь, о которой никому нельзя говорить, — размышлял Ал, мучительно перебирая сюжеты прочитанных им книг. Ему вспомнилась одна фраза, будто по лицу человека можно узнать, хранит ли он тайну: она плещется в глубине его глаз и стремится вырваться наружу, словно вода из кипящего котла. — Интересно, будет у меня такой же таинственный вид — или просто дурацкий?”

Еще в прочитанных Алом историях случалось, что какой-то незнакомец просто брал и вываливал на героя ворох загадок, а затем просто оставлял его с этим ворохом наедине. Ал печально вздохнул: если даже самые близкие люди хранили от него секреты, то незнакомцы и подавно не будут ничем делиться.

Едва не плача, Ал окинул взглядом разрисованные стены комнаты и остановился на мальчике, сидящем верхом на огромном псе. Мальчик крепко держался за серую длинную шерсть, а над его головой в ночном небе сияли две луны, большая и маленькая.

По легенде, когда этот пес-гончая только подобрал брошенного в лесу младенца и стал растить, словно собственного щенка, луны располагались именно таким образом. Мальчик рос, постепенно превращаясь во взрослого мужчину, а вместе с ним и маленькая луна увеличивалась в размерах, пока, наконец, не сравнялась с большой. Много лет они освещали дорогу путникам и позволяли детям не так сильно бояться темноты. Но когда на землю пришли боги и заставили духов уйти, одна из лун погасла, и во всем мире стало темнее.

“Интересно, у тебя были тайны от своего пса-гончей?” — шепотом спросил Ал у мальчика на стене, когда Ноа ушел на кухню готовить чай. Конечно, никто ему не ответил, но Алу вдруг показалось, будто нарисованные руки слегка дрогнули и сильнее вцепились в серую шерсть.

Той ночью Ал метался по своему матрасику. Во сне он смотрел в лужу, но не видел там ни единого отражения. И взгляда не мог отвести: словно невидимые руки протянулись из грязной воды, плотно обхватили лицо, не позволив отвернуться. Ал очень хотел убежать прочь, но не мог пошевелиться, даже дыхание давалось с трудом.

— Что ты там видишь? — прошептал кто-то на ухо.

Ал подумал сперва, что ему почудилось, но голос прошелестел разочарованно:

— Неужели ничего?

Ал вздрогнул, почувствовав в чужом голосе смутную угрозу. И тут же ледяная ладонь легла ему на спину и толкнула, заставив упасть в воду. Обычные лужи едва доставали до икр, могли разве что промочить ноги и заляпать одежду — но эта полностью вобрала Ала в себя. Он тонул, погружался все глубже и никак не мог коснуться дна. Постепенно дневной свет истончился, затем вовсе исчез. Алу показалось, будто он ослеп и оглох.

— Будь здесь, пока хоть что-нибудь не рассмотришь, — прошелестел таинственный голос.

— Стой, кто ты? — попытался выкрикнуть Ал, но губы не слушались, и только легкая дрожь тронула голосовые связки. В приоткрывшийся рот хлынула черная вода. — Не надо. Не оставляй меня.

Внезапно темнота рассеялась, и давление воды перестало ощущаться. Вскрикнув, мальчик резко сел, ощупывая горло и грудь. Он был насквозь мокрым, но не от воды, а от пота, обильно выступившего по всему телу. Кровь шумела в ушах словно яростные волны, желающие поскорее сточить острые скалы, бросающийся на них с яростью тысячи разъяренных псов.

Ал выполз из-под теплого одеяла, перекатился с матраса на прохладный пол. Стало чуточку легче. Постепенно успокаиваясь, он принялся скользить взглядом по трещинам в потолке. Извилистые, они стекали на стены, убегали за спинки мебели или становились частью рисунков. Так, одна из трещин, выделенная кроваво-красной краской, изображала разлом, через который пыталась пробраться Пожирающая-миры. Но свита Баронга, великого духа-защитника, стояла на страже: многочисленные силуэты разных существ стягивали края разлома.

Когда сердце перестало бешено колотиться, до Ала дошло, что ночью видеть трещины он, вообще-то, не должен: ведь ставни закрыты, свет потушен. Повертев головой, он увидел, что пара тонких свечей все же зажжены. Света от них немного, зато струйки вонючей копоти пачкают воздух.

Ноа сидел, вжавшись в угол, и лица его не было видно за мольбертом. Ал встревожился: он не помнил, чтобы старик рисовал по ночам. Кое-как поднявшись — после сонного паралича тело все еще плохо слушалось — Ал приблизился к Ноа и обнаружил, что лицо старика пугающе пустое, бессмысленное — прямо как днем у той проклятой лужи. Ал осторожно потряс его за плечо.

— Ты хотел спросить, пойдем ли мы завтра на встречу? Хорошо. Мы не пойдем, — пробормотал Ноа едва различимо. Ал не понял, произнес ли он слово "хотел" или "хотела", обращаясь к маме, которой не было в комнате. Мальчик и сам уже не желал никакой встречи: она принесла слишком много неприятностей. Никакие деньги и волшебные поделки из бумаги не стоят того, чтобы его близкие ссорились.

Ал перевел взгляд на картину, и его прошиб холодный пот. Строго говоря, ничего страшного на холсте изображено не было, сплошная красота: тянущееся до горизонта поле, густо поросшее голубыми цветами, такое же голубое небо и в отдалении, почти на линии горизонта, — девушка в ярком, цыплячье-желтом платье, собирающая букет.

Вот только картину словно писал другой человек. Глядя на нее, Ал не узнавал руки Ноа. Его работы всегда были аккуратными, детальными, гармоничными. А на этом холсте царил хаос, густо нанесенная краска бугрилась или стекала на пол тяжелыми каплями. Из-за нечетких, смазанных контуров казалось, будто цветы и рукава платья слегка шевелятся.

— Ноа, очнись! — снова закричал Ал.

— А? Что такое? — взгляд старика постепенно прояснился.

Ноа отложил кисть и потянулся ладонью к лицу, желая потереть лоб. Ал перехватил его руку, опасаясь, что краска попадет старику в глаза.

— Что происходит? Почему ты сидишь здесь и рисуешь в такое время?

— Просто… Просто не спалось.

— Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Да, да, все в порядке. Ай, мальчик, откуда в тебе столько силы? Ты мне запястье сейчас в порошок сотрешь.

— Ой! — Ал поспешил разжать пальцы. — А что это за поле?

Ноа не ответил, лишь облизнул пересохшие губы.

— Это настоящее место? Или ты его просто выдумал? И почему именно оно? Прежде ты никогда такое не рисовал.

— Слишком много вопросов, чему я тебя учил? — угрюмо одернул старик.

— Скажи мне. Что в этом такого? — Ал почувствовал, как к глазам подступают слезы. — И еще. Пусть я пока и маленький, но не глупый!

— Я вовсе не считаю тебя глупым, — Ноа похлопал мальчика по голове. — Ладно, я расскажу тебе эту историю.

С этими словами старик поднялся, потянулся, размял затекшие плечи. После принялся убирать краски.

Ал долго молчал, почтительно склонив голову и всем своим видом выражая готовность слушать хоть весь остаток ночи. Но только мягкий шелест воды в каналах, просачивающийся через неплотно закрытые ставни, нарушал тишину. Не выдержав, Ал попросил:

— Ну, рассказывай!

— Обязательно расскажу, но не сейчас. Ты пока еще мал, чтобы понять.

— Сколько мне ждать, получается? — возмущению Ала не было предела. — Ну и когда расскажешь, когда мне исполнится десять?

Десятилетие казалось Алу особенным возрастом. Наверное, потому что цифра была круглая, а круглые цифры он уважал: задачки с ними были намного легче обычных. А еще десятилеток охотно брали в подмастерья ремесленники: так у ребят появлялись и первые деньги, а еще чувство собственной значимости, позволяющее им взрослеть на глазах.

Ал рос неглупым мальчиком и прекрасно понимал, что семья их совсем бедная. Еды было достаточно, чтобы внутри не поселилось вечно голодное, высасывающее все силы чудовище; и даже запасы на зиму удавалось заготовить. Но вот одежда и обувь доставляли проблем: за последнее время Ал сильно вырос, из-за чего они с Ноа потратили много времени, выискивая подходящие вещи. И хоть они покупали все “на вырост”, очень скоро подшитые рукава и штанины приходилось отпускать. И каждый раз, когда Ноа или мама брались за ножницы и иголки или пересчитывали скопленные деньги, сокрушенно качая головами, Ал жалел о том, что ему пока еще не десять, и что он не может прибиться к кому-нибудь подмастерьем. “Когда наступит время, я выберу самого хорошего мастера, буду работать день и ночь, чтобы мы ни в чем не знали беды”, — так думал Ал.

Но до заветного возраста Алу оставалось несколько лет — бездна времени. Еще и Ноа добавил беспокойства:

— Боюсь, десять лет — тоже маловато.

— Одиннадцать? Двенадцать?

Выражение лица старика не изменилось, и мальчик подумал, что стоит накинуть еще пяток лет. И все же он решил торговаться до последнего:

— Четырнадцать? Скажи, что четырнадцать?

— Оказывается, ты уже такой большой. Так здорово знаешь числа.

— Неужели семнадцать? — спросил Ал упавшим голосом. Одному из их соседей было семнадцать, и Алу он казался уже совсем взрослым дядькой.

— Дело не в возрасте. Я хочу рассказать тебе, когда… — на глаза Ноа на миг словно пелена наползла. — Когда ты наберешься опыта. Когда испытаешь множество других чувств. Возможно, когда впервые влюбишься. Боюсь, лишь тогда ты сможешь по-настоящему меня понять.

Глава 3. Перемены

К тому времени, как Алу исполнилось одиннадцать, он успел уже порядком разочароваться в жизни. Столько надежд было возложено на десятилетний рубеж, но все они обернулись чередой неудач.

Несколько лет назад на юге началась засуха, гибли посевы и болел скот. По окрестным землям растекался голод, заставлял людей покидать родные дома. Спасаясь, семьи перебирались в другие места, но и там их настигали отголоски голода: продукты дорожали, работы становилось меньше.

Перемены не обошли стороной и город — и похоронили мечту Ала устроиться подмастерьем. Весь год он почти ежедневно обходил ремесленников левого берега, но те затягивали пояса потуже и отказывались нанимать помощников, либо выбирали детей родственников, друзей или соседей. Многие оправдывались тем, что боятся передавать секреты мастерства в чужие руки.

Так, один надушенный ювелир с белым, рыхлым лицом, вальяжно прохаживался перед выстроившимися в шеренгу мальчишками и девчонками. Время тянулось мучительно медленно. Стоявшая рядом с Алом девочка на полголовы ниже не выдержала разлитого в воздухе напряжения и начала тихонько всхлипывать. Наконец, словно напитавшись детским волнением как цветок напитывается солнечным светом, ювелир объявил:

— А теперь прошу уйти всех, кто живет не в Золотых Нивах.

По светлой мастерской пронесся горестный вздох. Ребята медлили, но все же под строгими взглядами ювелира и работников, опускали головы и тихонько уходили. Совсем скоро из пятнадцати с лишним ребят стоять остались лишь шестеро. Среди них оказался и Ал; он не сдвинулся с места, словно приклеившись ботинками к полу. Теперь, когда остальные ушли, он стал сильнее выделяться своей потрепанной одеждой и худеньким телосложением.

— Мальчик, ты чего-то не понял? Поторопись и догони своих друзей.

Ал не ответил, лишь уставился на ювелира, почти не моргая. Одна из работниц шепнула что-то другой, обе противно захихикали. Рядом больше не было всхлипывающий девчонки, зато на ее месте очутился крупный широкоплечий мальчишка. Видимо, желая обратить на себя внимание и выслужиться, он съязвил:

— Ты глухой, что ли? Как тогда работать собрался?

— Я, может, и глухой, но не слепой, — медленно ответил Ал, сдерживаясь изо всех сил. — На объявлении не значилось, что ребята из других кварталов не принимаются.

— Но я ведь повесил его рядом со своей мастерской, не где-нибудь еще, — ответил ювелир. — И теперь прошу тебя…

— Не уйду. Мне нужна работа, я готов многое делать, быстро учиться. Хотя бы проверьте меня, дайте задание. Возможно, я выполню его намного лучше, чем все они, — Ал указал на задиристого мальчишку и других детей, одетых в новую, добротную одежду и выглядевших с его точки зрения слишком изнеженными, не приученными к долгому кропотливому труду.

Что-то дрогнуло в лице ювелира. Улыбнувшись одними лишь уголками губ, он сказал:

— Я тоже считаю, что ты справился бы лучше их всех. Но понимаешь, какое дело… Больше века назад наши прадеды обнаружили золото в реке, и это принесло богатство и процветание. Но со временем всему приходит конец — и довольно скоро река опустела. Но наши прадеды были мудры и смотрели далеко вперед, поэтому научились изготавливать украшения и предметы обихода. Они много трудились, ошибались и пробовали заново — до тех, пока не достигли высочайшего мастерства. Слава о них растеклась по окрестным землям, и в умах людей слова “юг” и “ювелиры” оказались неразрывно связаны. И вот, много лет прошло. Сейчас золото добывается в разных краях, но если кто-то хочет заказать особенную вещь, сделать кому-то драгоценный подарок, то отправляется на юг или ищет в местах поближе мастеров-южан.

Ал до боли прикусил губу и сжал кулаки: слова, которые произносил ювелир, ему очень не нравились. Он жил в Бесцветных кварталах и не знал, в какой из обширнейших земель континента остались его корни. Мама и Ноа не спешили рассказывать — да и было ли это важным на самом деле? Именно в городе, на левом берегу, Ал сделал первые шаги и произнес первые слова. Именно город стал для него целым миром — до тех пор, пока он не подрос и не осознал, что настоящий мир огромен и разнообразен.

Снова покосившись на оставшихся в мастерской детей, Ал задумался: был ли среди них кто-то, кто действительно родился на юге и провел там хотя бы год? А ювелир, меж тем, продолжал:

— Представь, мальчик, что было бы, если бы те прославленные мастера передавали секреты всем желающим, а не только своим детям и внукам? Ребята из окрестных земель, научившись всему, чему могли, вернулись бы к себе, основали мастерские. Прославились бы, обучили еще кого-нибудь... И кто тогда вспомнил бы сегодня о ювелирах юга? Мы попросту бы иссякли, как та река, названия которой уже никто и не вспомнит.

Когда Ал одевался в прихожей, ювелир, видимо, впечатлившись его упрямству, вышел попрощаться. Он обратился к ожидающему во дворе Ноа:

— У вас хороший мальчуган. Несколько лет назад я бы всерьез задумался о том, чтобы взять его вопреки моим принципам. Но теперь, когда наши земли стоят мертвые, иссушенные, “Нивы” в названии кварталов выглядят нелепо. Точно злая насмешка. А раз так, то пусть хотя бы “Золото” там останется по праву.

Тогда Ал вернулся с пустыми руками. Это был один из последних крупных ремесленников, на которого мальчик возлагал надежды, и вот как все обернулось. Дома он отказался от еды, подвинул хромоногий стул поближе к стене и стал рассматривать рисунки людей и духов так внимательно, словно видел их впервые. День успел погаснуть, зажглись фонари, над крышами взошли первые звезды — а Ал все сидел, погруженный в тишину и собственные мысли.

В это время Ноа расположился с книгой на кровати и тоже не издавал ни звука, кроме шелеста переворачивающихся страниц. Он беспокоился за мальчика, но понимал: лучше пока его не тревожить. В конце концов, каждому порой необходимо время наедине с собой.

И вот, наступил момент, когда Ал стряхнул с себя оцепенение и глухо спросил:

— Тогда, в эпоху сновидений. Говорят, тогда духи были равны людям. Ну а сами люди — были ли они равны между собой? Было ли важно, где именно родился человек, в каком месте, в какой семье?

— Я не знаю, — Ноа покачал головой. — Но имей в виду: чаще всего, чем прекраснее история, тем больше в ней лжи. Впрочем, это не значит, что в такой истории совсем нет ценности. Иначе я бы не изрисовал для тебя все стены.

Помедлив, Ал кивнул.

На следующий день они сидели у окна, глядя на улицу, заполненную людьми и повозками с поклажей: переселенцы продолжали прибывать.

— Бедняги, — покачал головой Ноа, опершись о подоконник. — Но все наладится. Когда засуха кончится, многие вернутся домой. Кто-то, конечно, останется, но будет уже не так шумно.

— Они могли бы и сейчас вернуться. Или вообще никуда не уезжать, — отозвалась мама из глубины комнаты.

— Неужели ты желаешь им голодной смерти?

— Не придуривайся. Ты знаешь, о чем я говорю, — мама раздраженно махнула рукой. Человеку со стороны этот жест показался бы хаотичным, но Ал с Ноа знали: мама четко указала туда, где раскинулись великолепные, сверкающие на солнце здания правого берега.

По легендам, после того, как боги изгнали духов, мир, находившийся прежде в равновесии, пошатнулся: пробуждались спавшие тысячелетиями вулканы, волны высотой до небес топили острова и забирали жизни, участились засухи, паводки и болезни. Словом, если жителям правого и левого берегов случалось схлестнуться с споре, обвинения не заставляли себя ждать. “Я что ли лично ваших духов прогнал? — сердился какой-нибудь почтенный житель из дома по другую сторону реки. — Или просто у вас больше нет аргументов?”

Увы, но аргументы были.

— Я каждый день хожу туда на работу, — пояснила мама угрюмо. — Там все по-прежнему, словно на картине. Чистенько, нарядно. Люди бед не знают — а сколькие из них гордятся родством с самими богами? Сколькие умеют призывать воду, побуждать землю выращивать плоды? А сколько прославленных лекарей там живет? Если хотя бы половина, даже четверть из них объединятся и отправятся на юг, голод и прочие проблемы исчезнут.

— Возможно, все куда сложнее, чем кажется.

— Нет, все просто. Они не помогают, потому что не видят в этом достаточно выгоды. Они умеют лишь брать и никогда ничего не отдают. Что им изменившиеся цены, всего пара лишних монет из толстых кошелей. А для нас — очередной голодный день.

Ноа нечего было ответить, он лишь тяжело вздохнул.

Глупо спорить, когда вся твоя жизнь подтверждает сказанные слова. Прежде чем осесть на левом берегу, Ноа много путешествовал по стране, широкой лентой протянувшейся с запада на восток. Чтобы выжить и вырастить маму Ала, он нанимался в богатые дома, которые могли позволить себе содержать художника. Ноа расписывал стены, создавал портреты домочадцев для семейных архивов, развлекал зарисовками званых гостей. Если хозяева занимались наукой, Ноа привлекали к картам и схемам. А в это время мама Ала, тогда еще совсем девочка, помогала служанкам, трудилась на кухне или в прачечной.

Такая кочевая жизнь не была легкой. Часто Ноа становился свидетелем некрасивых сцен, терпел несправедливое отношение. Чем богаче был дом, тем отвратительнее царили в нем нравы.

Самые богатые (и самые отвратительные) дома, конечно же, принадлежали людям, считавшим себя прямыми потомками богов. Те хозяева хорошо платили, но вовсю пользовались властью, которую давали им их деньги: например, заметив на шее слуги амулет или выпавшую из кармана фигурку духа, они могли организовать публичную порку. Звали прислуживать во время застолий, затем подначивали своих друзей и родственников отпускать скабрезные комментарии в сторону духов и людей, которые в них верят. Постепенно переходили на личности, клевали прицельно, больно — до тех пор, пока бледный от испуга или раскрасневшийся от злости слуга не выбросывал фигурку или амулет в растопленный камин или в хлюпающую за окном грязь. И это было едва ли не самое невинное развлечение!

Строго говоря, почти всех их Ноа считал зверьем, перед которым нельзя проявлять слабость. Струящаяся в жилах кровь богов дала этим людям возможность играючи подчинять стихии, общаться с животными, врачевать, едва прикасаясь к коже кончиками пальцев, насылать страшные или добрые сны, и много, много чего еще — но это все использовалось лишь для того, чтобы перекроить мир под себя, превратить его в огромную детскую комнату, полную разнообразных развлечений.

Пару веков назад научные открытия и изобретения, созданные руками самых обычных, веривших в духов людей, казалось, могли изменить ситуацию и немного уравнять стороны. Теперь и одних, и у других была сила — и это чуть больше походило на справедливость, но все-таки не было ею.

“Сплошные компромиссы, — погруженный в размышления Ноа покачал головой. — Компромиссы, но не мир. Что поделать, слуги и их хозяева вряд ли когда-нибудь научатся общаться на равных”.

Старик вдруг вспомнил, как однажды писал натюрморт в доме знатных людей. Он весь издергался: боялся уронить каплю на мраморный пол, схватиться грязной рукой за вышитую золотой нитью салфетку или поцарапать деревянный стол, поправляя композицию из яблок. От волнения пот заливал глаза, рука немела.

Когда картина была завершена, управляющий разрешил художнику и паре девушек из прислуги полакомиться яблоками. Ноа помнил, какими красивыми они были: наливные, яркие, с блестящими боками, — взглянешь, и во рту становится скользко от подступившей слюны. Но когда их разрезали, выяснились, что сердцевина яблок вся прогнила.

Эти яблоки глубоко запали Ноа в душу. Со временем у него вошло в привычку сравнивать с ними разные явления жизни. Например, ситуации, когда при посторонних человек казался исполненным достоинства, но стоило познакомиться поближе, маска благородного лебедя истончалась, и сквозь нее отчетливо проглядывала крысиная морда.

А еще города, большие и маленькие. И даже некоторые зажиточные деревни…

— Слишком уж разрослось это дерево, света за ним не видно, — пробормотал Ноа.

— Какое дерево? — спросил сидевший рядом Ал, но старик не услышал вопроса. Его глаза, затуманенные прошлым, видели отнюдь не улицу с повозками, полными вещей, и не изможденных долгой дорогой людей. Они все еще видели яблоки. Города и зажиточные деревни.

Пожалуй, города и деревни больше всего походили на те яблоки. Почти все они были поделены надвое. В лучших местах, рядом с реками и торговыми путями, селилась знать, разбивала поместья и сады. Прибывшие в город путники оказывались очарованы — но ровно до тех пор, пока не забредали в места, где жили обычные люди. Даже если их дома были крепкими, а улицы — чисто выметенными, на фоне раскинувшихся неподалеку особняков простой быт казался тягостными и невзрачным.

Такое положение вещей казалось постоянным, незыблемым, а стена между теми, кто почитал духов, и теми, кто молился богам — нерушимой. И все же на закате жизни Ноа чувствовал: он упустил что-то важное. Какую-то особенную суть, выходившую за рамки его опыта и представлений о мире. Много лет Ноа злился и таил обиды (и было, было, за что злиться и на что обижаться!) и лишь недавно с удивлением обнаружил, что на самом деле давно всех и за всё простил.

Но злость не исчезает бесследно, не рассеивается, словно дым от костра: куда чаще она переходит по наследству. И она перешла — к женщине, которую Ноа вырастил. Сердце отзывалось тупой болью, когда он замечал кривую ухмылку на ее лице, яд в словах и во взгляде.

"Неужели это единственное, что мне удалось дать ей?" — думал старик, глядя в пустоту. Пустота отвечала: "А что еще ты мог ей дать? У тебя за душой никогда ничего и не было, помимо злости".

Ноа не нужны были дети, он и со своей жизнью едва справлялся. Но так уж получилось, что на пути однажды оказался нуждающийся в помощи ребенок, девочка, и Ноа не смог пройти мимо. Сперва он думал подыскать для нее семью или в крайнем случае подбросить кому-нибудь на крыльцо, но как-то не сложилось. Позже, подрастив девочку, обучив письму и счету, Ноа собирался пристроить ее помощницей в богатый дом — но безразличие и жестокость, царившие за дорогими дверьми, удержали от этого шага.

Попытки отправить девочку учиться в пансионаты тоже не увенчались успехом. В первую же неделю она сбегала. А если сбежать не удавалось, устраивала драки, задирала других детей, буянила до тех пор, пока измученные воспитатели не умоляли Ноа забрать ее обратно. Так девочка и осталась рядом, выросла под его боком.

"Может, ты сам боялся ее отпустить? — вкрадчиво шептала пустота. — Ради вашего общего прошлого. Прошлого, которого она помнить не могла, а ты изо всех сил старался забыть?" Прошлого, в котором были голубые цветы.

Обуреваемый смешанными чувствами, Ноа потянулся, чтобы потрепать Ала по русой макушке. Этот мальчик был теплый как солнечный луч и мягкий как шерстка котенка. Он не перенял жесткого нрава своей матери. И к счастью, у Ноа осталось слишком мало времени, чтобы испортить его, как он испортил его мать, сцедить в душу мальчика остатки своих страхов и сомнений.

А значит, у маленького Ала были все шансы прожить счастливую жизнь.

“Пожалуйста, пусть так и будет”, — думал Ноа.

Пустота соглашалась.

Глава 4. Вопрос, слепящий словно солнце

Ал, конечно, не подозревал о чувствах Ноа; он бы наверняка невесело рассмеялся, узнав, что старик считает его теплым как солнечный луч и мягким как шерстка котенка. Самому Алу казалось, он сверху до низу набит острыми иголками, словно игрушка — ватой.

Гнезда и прежде доставляли немало хлопот, однако теперь там собралось столько народа, что пройти по узким улицам стало попросту невозможно; приходилось делать большой крюк аж до самой набережной, чтобы добраться до соседних кварталов.

В Золотых Нивах развернулась нешуточная борьба. Давно укоренившиеся жители на все лады костерили новоприбывших: за вытоптанный палисадник, брошенный у дома мусор, расколовшуюся плитку. И все же Золотые Нивы по мнению Ала оставались чудо как хороши.

В Сигнальных Кострах неожиданно вспыхнул пожар. К счастью, пострадавшие отделались лишь испугом и утратой кое-каких вещей, но эта ситуация стала поводом для сплетен и нехороших шуток.

— Надо сменить название, — настоятельно рекомендовала торговка пряностями, и ее звучный голос вливался в уши десяткам прохожих.

— И какой дурак додумался назвать кварталы “Кострами”? — вторила ее товарка, продающая чай на развес. — Неровен час, еще какой дом вспыхнет.

Такие сплетни расползались по городу, заставляя жителей Сигнальных Костров нервничать. Особенно тревожились новые поселенцы, которые еще не привыкли к нравам города и принимали шутки за чистую монету. Дошло до того, что на общем собрании квартала они предложили поменять название — на что старожилы посоветовали “Собирать манатки и перебираться в места благозвучнее”.

Мечты-о-море всегда были полны странных личностей: торговцев диковинками, ломающимися сразу после покупки, гадалок и предсказателей, выманивающих деньги под предлогом снятия страшного проклятья, прочего сброда. Теперь же на улицах царил нескончаемый фестиваль духов; среди множества разукрашенных на все лады масок увидеть живое человеческое лицо было сродни чуду. К тому же, в Мечтах-о-море стало попросту опасно находиться, на каждом шагу вспыхивали жестокие драки, перерастающие в массовые побоища. Ну а как еще разделить места, богатые на потенциальных клиентов, между столькими желающими?..

Ал вздрогнул, вспомнив неприятный случай, произошедший с ним в Мечтах-о-море несколько недель назад. Тогда он поймал за хвост слух, будто живущий в тех кварталах мастер по дереву набирает помощников. Ал, находившийся уже на грани отчаяния, мигом собрался и буквально поволок Ноа за собой, злясь на него за медлительность.

— Стой, мальчик, не торопись. Я не слыхал, чтобы в Мечтах-о-море жили мастера по дереву. Ты уверен, что понял все правильно? — Ноа говорил дельные вещи, но Ал не прислушался.

В итоге они блуждали до темноты, но никакого мастера не обнаружили. И что больше всего бесило, почти каждый, к кому они обращались, нахально отвечал:

— Может, я и знаю такого. С тебя монета — тогда расскажу.

— Дай лучше погадаю тебе, милок! Карты дадут ответ.

— По линиям на ладони можно прочитать судьбу. Протяни руку и я отвечу, когда тебе улыбнется счастье.

Выбившись из сил, Ал сдался и просто застыл на месте, словно механическая игрушка, у которой кончился заряд. В глазах Ноа отчетливо читалось “Ну я же говорил!”, но он промолчал, только взял Ала за запястье и повел обратно. Погода ухудшилась, заморосил противный дождь. Прикрыв глаза, чтобы в них не попадали капли, Ал подумал о горячем чае и недочитанной книге, оставленной на полу рядом с матрасиком. Сейчас он вернется в их маленькую комнатку, отогреется, вытянет гудящие от долгой ходьбы ноги, накроется одеялом…

Внезапно сбоку, из проулка, куда не доставал свет фонарей, вытянулась белая рука, холодные пальцы подцепили Ала под локоть и стремительно поволокли. Он не успел понять, что происходит, лишь услышал испуганный крик Ноа. Ал запнулся и упал, но его резко дернули, заставив подняться, а после втащили в какое-то помещение. Скрипнула, закрываясь, дверь, проскрежетал металлический засов. Темнота обступила Ала; почувствовав, что хватка на локте исчезла, он отпрянул, тут же ударившись спиной обо что-то твердое и острое.

— Стой смирно! — просипел похитивший его незнакомец. Ал попытался разобрать, откуда исходит звук, но не смог: голос сочился сверху и снизу, справа и слева, из всех углов. — Разобьешь мой хрустальный шар, как расплачиваться будешь?

— Быстро отпустите меня! Что вы задумали?!

— Ну, ну, не кипишуй. Сейчас станет светлее.

Прямо перед лицом Ала зажглась спичка. Мальчик оторопел: оказывается, все это время незнакомец стоял так близко, что… “Если бы он вдруг захотел убить меня, ему хватило бы и секунды”, — похолодел Ал, разглядывая страшную маску, нацепленную на лицо похитителя. На ней были прорисованы кости и алые цветы, в полумраке напоминавшие пятна крови. Маска была сплошная, без прорезей на месте глаз. “Он хоть что-то в ней вообще видит?”.

— Праздник летней межи еще не скоро, — буркнул Ал, стараясь сдержать невольную дрожь. — Я из очень бедной семьи, похищать меня не имело смысла.

— Ха! Если бы мне нужны были деньги, я бы не выбрал мальца в такой потрепанной одежде, которая, к тому же, будто с чужого плеча, — просипел незнакомец.

— Ну и почему вы тогда меня сюда затащили? И вообще, где это мы?...

Спичка, догорев, погасла, но спустя мгновение вспыхнула другая — к счастью, уже не перед самым лицом Ала, грозя подпалить ему брови и ресницы. Теперь незнакомец находился в пяти шагах, зажигал свечи на расцарапанном и заляпанном восковыми подтеками подсвечнике. Этот подсвечник соседствовал с таким же замызганным, видавшим виды хрустальным шаром на подставке. Стол, где все это стояло, накрытый бордовой тканью, да пара стульев — единственный более-менее расчищенный пятачок, а все остальное пространство оказалось захламлено снизу доверху. Наверное, в это помещение годами стаскивали ненужные, сломанные вещи.

— А ну сядь! Вытяни руку!

Помедлив, Ал с неохотой подчинился. Он понимал: лучше вести себя осторожно и не дерзить, но все же не смог удержаться:

— Вы хоть бы руки вытирали, прежде чем шарик свой трогать.

— А ты, я смотрю, бойкий на язык, — незнакомец опустился напротив столь грациозно и манерно, словно под ним был трон, а не такой же хромоногий, потрепанный стул. Вцепившись в запястье Ала, он задрал рукав и со всей дури, до крови, полоснул кожу длинным, остро заточенным ногтем.

— Ай! Что вы делаете?! — Ал постарался вырвать руку, но незнакомец держал крепко. Более того, он еще сильнее вонзил ногти в начавшую кровить ранку.

Алые капли упали на стеклянный шар, и внутри него как будто что-то встрепенулось, принялось плавно вращаться.

— Итак, задавай свой вопрос.

— Какой вопрос?

— Ты же пришел ко мне с каким-то вопросом. Что-то потерял? Забыл что-то важное? Хочешь узнать будущее или прошлое?

Ал опешил:

— Я к вам не приходил, вы сами затащили меня сюда! Пустите!

— Не лги мне. Я заприметил тебя еще на подходе к Мечтам-о-море. Такой жалкий, тщедушный, едва заметный в толпе — но как же ярко горел твой вопрос, слепил словно солнце. Так задай же его, наконец.

Новые капли крови упали на шар, проскользили поверх успевших слегка подсохнуть потеков. В темноте, укрывающей углы, послышался шорох и слабый писк. Наверняка это была мышь. “Он точно сумасшедший, — удрученно подумал Ал, морщась от усилившейся боли в запястье. — Интересно, он отстанет, если и впрямь задать вопрос?”

— Я-я-я… Я хочу найти работу, помогать семье. Я найду работу?

Нечто внутри стеклянного шара стало разбухать, затем обрело форму и плоть, скрутившись в змеиный клубок.

— Твой вопрос… Что-то с ним не так. Такие вопросы обычно не сияют словно пламя в безлунную ночь. У тебя наверняка есть другой. Попробуй еще раз.

Ал почувствовал, как от шара поднялся холод, скользнул в ладонь, медленно пополз по запястью, тревожа раны от ногтей незнакомца, затем нырнул под закатанный рукав. Ал замер без движения, отчетливо ощущая змею под одеждой. Он постарался убедить себя, что это лишь разыгравшееся воображение, на самом деле никакой змеи нет — но тут она пощекотала подмышечную впадину и спустилась к животу. Холодная, скользкая, змея елозила кончиком хвоста, посылая волну омерзения по всему телу. Ала замутило, к горлу подкатила тошнота.

— Когда… это все… закончится?

— Закончится что? Давай быстрее, сколько можно возиться.

— Когда… закончится засуха? — Ал едва шевелил губами. Змея тем временем постепенно оборачивалась вокруг пояса.

— Ой, будто тебе впрямь есть до этого дело. Закончится. Когда-нибудь. Все когда-нибудь заканчивается. А теперь давай сюда свой настоящий, нормальный вопрос!

Змея замкнула круг, обвив его поясницу, и Ал завопил:

— Да хватит надо мной издеваться! Уберите, уберите от меня эту гадость! Я уже спросил, какой еще вопрос вам нужен? Я хочу к Ноа… И к маме. Мамочка…

Повисло молчание; лишь всхипы вырывались из груди Ала, да мышь скреблась в груде хлама. Затем из-под маски раздалось неуверенное:

— Я ошибся?.. Но я не мог, не мог тебя ни с кем перепутать. Что ж, ладно, — сумасшедший резко отбросил руку Ала. — Закончим на этом.

Ал вскочил на ноги, опрокинул стул, и с остервенением сорвал с себя рубашку. Лихорадочно ощупав живот, он обнаружил, что никакой змеи нет; ощущение холодной, скользкой чешуи медленно таяло. А вместе с ним и змеи внутри стеклянного шара постепенно теряли очертания, смазывались в мутный комок.

— Алан, мальчик мой! Ты меня слышишь? Отзовись! — отчаянный зов Ноа достиг его ушей. Ал бросился на голос, то и дело цепляясь за хлам, ударяясь и царапаясь.

— Я здесь! Я сейчас выйду, погоди минутку!

Прислушавшись к своим ощущениям, Ал почувствовал, в каком месте затхлость помещения разбавляется свежим воздухом, и направился туда, откидывая с пути хлам, попадавшийся под ноги. Но едва он пробрался к выходу, опознав дверь по слабому отсвету и услившемуся шуму дождя, на плечо опустилась тяжелая рука, острый ноготь оцарапал ключицу. Прежде чем Ал вскрикнул, сумасшедший произнес:

— Ты найдешь работу, но это ничего не исправит. И запомни хорошенько: когда ты решишь найти меня в следующий раз, я уже не буду столь мил!

Трясущимися пальцами Ал нащупал ручку и вставленный в замочную скважину ключ, быстро провернул и стремительно вылетел на улицу. Ноа едва успел отшатнуться. Схватив старика под руку, Ал рванул прочь. Усилившийся дождь накрыл их холодным пологом, под ногами пузырились лужи.

— Стой, стой, подожди минутку, — вскоре взмолился Ноа и заставил мальчика остановиться. Внимательно осмотрев его, старик рухнул как подкошенный. — Что он с тобой сделал? Он тебя… трогал?

Ал вдруг понял, что забыл подобрать рубашку после того как проверил змею. Выглядел он и впрямь плачевно: мокрая кожа покрылась мурашками, на правой руке остались ранки от ногтей. Скосив глаза, Ал заметил, что и ключицу пересекает глубокая царапина.

— Ничего, он просто сумасшедший. Он… гадал мне, — и Ал рассказал, что случилось.

Ноа облегченно вздохнул, скинул плащ с плеч и плотно замотал в него мальчика. По дороге домой старик встревоженно поглядывал на Ала — а тот старательно сдерживался, чтобы не расплакаться от пережитого в тот злополучный день.

Ала передернуло: по руке словно снова скользнуло холодное змеиное тело. Мерзкое ощущение возникало всякий раз, стоило Алу глубоко задуматься или погрузиться в дремоту. Ал беспокоился, что тот сумасшедший проклял его, но никому не мог об этом рассказать! Мама зашивалась на работе и срывалась по любой мелочи, поэтому Ал старался лишний раз ее не трогать. А Ноа в последнее время сильно сдал позиции. Теперь скорее Ал был тем, кто приглядывает за ним, а не наоборот.

Порой вставая посреди ночи попить воды, Ал находил Ноа полностью одетым для выхода. Старик сидел на танкетке у двери; глаза его были открыты, но он ничего не видел, полностью погрузившись в свои мысли. Алу приходилось хорошенько постараться, чтобы Ноа отреагировал хоть на что-нибудь. С каждым разом растрясти его становилось все сложнее, и Ал боялся, что однажды ему не удастся привести старика в чувство

Еще Ноа стал рассеянным: забывал, куда ведет та или иная улица, как выглядит их дом, стучался в соседские двери. Ал помогал, стараясь быть как можно незаметнее: брал под руку и будто невзначай тянул в нужном направлении.

Глава 5. Продажное искусство

Единственное, что оставалось неизменным — Ноа писал картины. Несколько раз в неделю он спозаранку отправлялся на перекрестки с мольбертом и красками. В самом начале, когда струйка переселенцев еще не успела разрастись в бурный поток, Ал с Ноа радовались, когда компанию им составляли другие уличные художники. Они не подозревали, что одна из таких случайных встреч принесет немало запутанных, неприятных чувств.

Тогда они выбрали живописное место на набережной Золотых Нив и заканчивали раскладывать картины на продажу, как сзади раздалось звонкое:

— Простите, могу я устроиться рядом? Мне жутко нравится этот вид.

Обернувшись, Ал увидел молодого человека с мольбертом под мышкой. В одежде из грубой ткани с кривым швом, всклокоченными волосами и отчаянием во взгляде, он выглядел жалко.

— Это место принадлежит вам в той же степени, что и мне, — улыбнулся Ноа. — Располагайтесь.

Парень ловко развернул мольберт и принялся засыпать вопросами:

— А вы откуда приехали? О, местные, как здорово! А как давно рисуете? О, всю жизнь, надо же, — понятно, отчего у вас такие красивые работы. А ты, мальчик, тоже будешь художником? Нет? О, какая жалость! Может, все же передумаешь?

Говор у парнишки был странным, "окающим": Алу казалось, будто он все без исключения гласные умудряется превратить в букву "о". Полдня парнишка болтал без умолку, не притронувшись к краскам, затем все же угомонился и принялся трудиться, закусив нижнюю губу. И тут удивиться пришлось куда больше, чем странному говору; взглянув на его холст, даже Ноа застыл, едва не выронив кисть.

Все дело было в том, что парнишка явно не умел рисовать. Ал плохо разбирался в живописи, но даже он мог сказать, что дома, больше похожие на кривые зубы во рту подзаборного пьяницы — это нехорошо. “Интересно, он когда-нибудь слышал о перспективе?” — пробормотал Ноа и громко произнес:

— Молодой человек, если вам понадобится помощь, то я буду рад…

— Помощь? — удивился парнишка. Несколько секунд он растерянно хлопал глазами, а после широко улыбнулся. — Мальчик, как там тебя … Ол, кажется?

— Ал. "А" и "л". Первая буква — “а”.

— Ну да, я так и сказал. Ол, на вот, — парнишка извлек из кармана несколько монет. — Сбегай, купи чего-нибудь пожевать.

— Э… Вообще-то, речь шла про другую помощь.

Однако Ноа перебил:

— Мы с тобой тоже давно не ели. Ступай, ступай.

В лавках Золотых Нив все обычно стоило дороже, чем в других кварталах левого берега, поэтому Алу пришлось пройти несколько перекрестков до Сигнальных Костров. Там, сразу за чугунным мостом, у основания которого была установлена табличка с нарисованными языками пламени, Ал накупил пирожков и семечек.

Когда он вернулся, парнишка продолжал вдохновенно трудиться над своей мазней. Теперь под окошками кривых зубов появилась сочная пронзительно-синяя колбаса, а над крышами парило зеленое пятно. Хмыкнув, Ал передал горе-художнику его порцию круглых лепешек с золотистыми поджаренными боками.

— Ай-ай, как остро! — завопил парнишка, хватая ртом воздух и утирая выступившие слезы. — О-ол, что это ты мне подсунул?

— А что такое? — Ал невинно похлопал глазами.

Жители Сигнальных Костров как будто обожали все, что хоть как-то соотносилось со словом “гореть”. Практически любая еда, купленная в этих кварталах, была щедро сдобрено жгучим перцем. Ноа и Ал не видели в этом проблемы, они любили острое, но вот приезжим приходилось нелегко.

Под строгим взглядом Ноа Ал стушевался:

— Ладно, извини, это была плохая шутка. Бери мою флягу, выпей. Семечки все забирай, а еще на вот, рогалик с сахаром.

Целых полчаса парнишка дулся. Он успел выбесить Ала до невозможности, пока ел: это было так шумно! Парнишка всхлипывал, жадно вгрызался в рогалик, чавкал и причмокивал. Он явно делал это специально! Ал едва сдерживался, вопросительно поглядывал на Ноа, однако старик упорно делал вид, будто не слышит ничего, кроме журчания воды в канале, и не видит ничего, кроме своего холста.

Когда парнишка, наконец, закончил трапезу, Ал вздохнул с облегчением, радуясь наступившей тишине.

Остаток дня прошел спокойно. К вечеру горе-художник окончательно забыл обиду и принялся расспрашивать о кварталах: куда сходить, где что купить. какие есть рынки и по каким каналам курсируют лодки. Ну и все в таком духе. Когда оранжевый закат окрасил небо, парнишка потянулся до хруста в спине, отложил кисть. Внимательно осмотрев свою работу, он воскликнул:

— Ну вот, подсохнет немного — и можно будет продавать!

Услышав это, Ноа все же уронил кисть. Ал едва удержался от того, чтобы не расхохотаться. По дороге домой он предложил:

— Если мы еще раз столкнемся с этим парнем, давай я попробую выкупить у него оставшиеся холсты и краски? И мольберт, а то твой скоро развалится.

— У тебя разве есть деньги?

— Попробую раздобыть, не вечно же мне без дела сидеть, — ответил Ал чуть раздраженно. — Не думаю, что он сильно задерет цену. Не сегодня, так завтра этого горе-художника засмеют, и он рад будет сбыть все по дешевке.

Ноа хмыкнул, соглашаясь.

Но они оба ошиблись.

В следующий раз парнишка встретился им недели через две, все в тех же Золотых Нивах, но уже на другом месте. Выглядел он уже не так жалко, держался уверенно, приосанился. Ал заметил на его ногах новенькие ботинки и присвистнул:

— Ого, какие хорошие!

— А то, — парнишка весело подмигнул. — И почему только я раньше не перебрался сюда? Давно бы разбогател.

Он ловко расставил мольберт, прислонил к ближайшей стене добрую дюжину своих картин. Ал с любопытством осмотрел их — все та же невнятная мазня, искривленные линии, слишком яркие цвета. Не заметив среди картин той самой, созданию которой они с Ноа стали свидетелями, Ал спросил про нее.

— А, продал на следующий день, да еще и весьма выгодно! Я же говорю, не город, а клад!

Сложно было не отнестись к его словам скептически. И Ал продолжал твердо верить, что парнишка врет, пока он не начал продавать свои картины. Посреди мирного уголка, где в палисадниках зацветали розы, а покатые крыши домов поблескивали на солнце, раздался крик:

— Не проходите мимо искусства! Посмотрите на картины — на них изображена другая сторона действительности!

Вскоре вокруг парнишки собралась кучка любопытных горожан.

— Что еще за другая сторона действительности? Как нелепо!

— Тут предметы сами на себя не похожи! Да где вы видели такие дома? А квадратные и треугольные цветы? А…

Вопреки ожиданиям Ала, художник не растерялся:

— Так зачем вам смотреть на то же, что вы и так каждый день видите своими глазами? Не лучше ли повесить на стену то, что будет волновать вас и тревожить? Что, может, не слишком-то красиво, но заставит по-новому задуматься о привычных вещах? — слова лились из его рта нескончаемым потоком; Алу показалось, они обволакивают, как самая настоящая вода, подхватывают и увлекают куда-то в неведомые края, где все совсем не то, чем кажется на первый взгляд.

Обступивших говорливого художника людей тоже захватило это ощущение: они стали внимательнее приглядываться к его картинам. Один из мужчин, показавшийся Алу смутно знакомым — высокий, с короткой ухоженной бородкой и хорошо одетый — пробормотал:

— А вообще-то, в этом что-то есть… Может, купить, как думаешь?

— Вот это вот? В гончарную мастерскую? Ты серьезно? — стоявший рядом долговязый молодой человек совершенно не проникся.

— Ну а что?.. Пацанята, которых мы набрали в подмастерья, как раз сейчас вовсю клепают чашки и тарелки, точно для этого несуразного города на картине. Я подумал, можно повесить ее на стену, прибить снизу полку и выставить эти кривые-косые работы. И самим смешно, и покупатели, чай, улыбнутся, запомнят.

Ал скрипнул зубами от досады. Он вспомнил этого мужчину: почти месяц назад вместе с другими взбудораженными, напряженными ребятами Ал проходил отбор в гончарную мастерскую, которую держал этот человек. Он очень сильно хотел туда попасть: жалованье подмастерьям полагалось достойное. К тому же, мастерская располагалась на границе Сигнальных Костров и его любимых Золотых Нив. На отборе, формуя глину, Ал представлял, как будет каждый день проходить мимо красивых домов и палисадников, присматривая на будущее, где бы поселиться. А перед этим, — конечно, уже совсем скоро, — обновит всю посуду. Собственными руками изготовит новую, красивую.

Но этим мечтам не суждено было сбыться, и Ал до сих пор не понимал, почему. Он ясно видел, что вазочка получилась неплохой. Не развалилась и даже не треснула при обжиге, как случилось у некоторых ребят. Ал так расстарался, что добавил причудливый орнамент на выпуклую часть и на горлышко, но все усилия оказались бесполезными, в подмастерье его не взяли.

И теперь, глядя как высокий хозяин гончарной мастерской покупает картину горе-художника, Ал чувствовал бессильную злость. “Как это возможно, он что, лишился рассудка? А те умельцы, которых-таки взяли в подмастерья — ну и пускай любуются этой мазней! Я бы и получаса не выдержал”.

В короткий срок прямо на его глазах еще несколько человек, глупо посмеиваясь и выискивая оправдания, купили картины. “Ну точно моя сварливая жинка!” — посмеялся плешивый мужичок, забирая портрет со свернутым в левую сторону носом и глазами на разном уровне и разного размера. Молчаливая женщина приобрела несколько небольших натюрмортов, а перед этим долго расспрашивала, какие же фрукты там изображены — до того они не были похожи на настоящие.

Рот парнишки-художника не закрывался: он виртуозно шутил, щедро раздавал комплименты, подначивал, выдергивая кого-то из толпы и с ухмылкой произнося: “О, вот вы точно ни одну мою работу не купите, по лицу вижу! Почему? Да не осмелитесь: мало ли, кто чего скажет!” Толпа смеялась, а тот, кто получил подобный вызов, лез в карман за кошельком.

Так продолжалось почти до самого вечера. От гула голосов у Ала разболелась голова, к тому же, он устал следить, чтобы столпившиеся вокруг зеваки не задевали картины Ноа. (“Смотри, куда ногу ставишь: это тебе не та дешевая подделка, на которую едва ли полчаса потратили!”) Он смог вздохнуть с облегчением, только когда улица опустела, потонув в сгустившихся сумерках.

— Неплохо поработали! — парнишка довольно потянулся. Из дюжины его картин непроданной осталась лишь одна; если бы в самом углу не было накарябано слово “васильки”, Ал ни за что на свете бы не догадался, что где-то в мешанине беспорядочных жирных мазков затерялись цветы. Проследив за его взглядом, парнишка расплылся в улыбке. — Дарю!

— Зачем?

— А, лень тащить обратно. Забирай, забирай. Можешь сам продать, если хочешь — не обижусь и даже своей доли не потребую.

— Да не нужно мне… — Ал почувствовал, еще немного, и у него пар повалит из ушей.

— Невежливо отказываться от подарков. Возьми и скажи “спасибо”, — Ноа вовремя вмешался. Он складывал свои картины, количество которых с утра не уменьшилось.

Скрипнув зубами, Ал с трудом выдавил:

— Спасибо, — а про себя подумал: “Как только распрощаемся, я ее в клочья раздеру!”

— Молодой человек, у вас огромный талант, — отметил Ноа. — Может, лучше использовать его по назначению и податься в торговлю?

— А зачем, если все и так хорошо идет? — парнишка сощурился, и его лицо потеряло былую добродушность. — Или вы хотите сказать, что раз мои картины не такие, как ваши, то и гроша ломанного не должны стоить? Я считаю, настоящий художник — это человек, который пишет то, что можно продать.

Если бы Ноа не придержал Ала за плечо, он бы точно распустил кулаки. И вечером, неся под мышкой стопку непроданных картин, он успокаивал мальчика:

— Но ведь и я прежде неплохо зарабатывал, бывали в моей жизни сытные месяцы, даже годы. Просто сейчас такое время, надо потерпеть.

— Сколько терпеть?

— Это тебе лишь духи могли бы ответить, но они теперь глубоко под землей и вряд ли услышат, — после недолгой паузы Ноа вдруг добавил. — Впрочем, кое-что мы все-таки можем попробовать, вреда не будет. Знаешь, я родился в далеком городке, окруженном полями. Тамошние крестьяне верили: чтобы урожай был хорошим, нужно приманить особенного духа, Зеленушку. Приманивали ее сладостями и теплым молоком, а потом заставляли скинуть башмачки и пробежаться босиком по полю, чтобы подрастающие побеги щекотали ей пятки.

— И как же заставить ее скинуть башмачки? Она же съест сладости и уйдет! — удивился Ал. По крайней мере, он бы так и сделал.

— Для этого нужно постелить небольшой коврик, и на нем уже расположить блюдце с угощениями. Малышка-Зеленушка аккуратная и вежливая, она обязательно скинет обувку перед тем, как ступить на чистое. А еще она очень забывчива: вдоволь налакомившись, Зеленушка вскочит и побежит, позабыв про башмачки. Тогда-то стебельки будут щекотать ее пяточки, и Зеленушка заливисто, до слез засмеется. А слезы помогут урожаю поскорее созреть.

Ал подумал: “Ну и дура!” Ему, мальчишке, вынужденному беречь вещи и носить до тех пор, пока они не станут совсем малы, такая беззаботность была не по душе. Впрочем, он понимал: у духов свои правила, наверняка им и вовсе не нужна была обувь.

— Боюсь, нам негде будет нарисовать Зеленушку. На стенах места больше нет, разве только на потолке. Да и чем ее угощать, где щекотать пятки…

— Мы можем сшить ее, — улыбнулся Ноа. — У нас много обрезков ткани, которые никуда больше не годятся, да и в нитках недостатка нет. Не знаю, помнит ли теперь вообще кто-нибудь о Зеленушке: тогда многие молодые люди не хотели больше работать на земле, отправлялись учиться или странствовать, как это случилось со мной. Столько лет прошло, возможно, поля те уже давно иссохли.

Глаза Ноа блестели, и Ал проглотил возражения. Ему не слишком хотелось помогать с шитьем, но для старика этот странный дух, Зеленушка, значил больше, чем могло показаться со стороны. В конце концов, Ноа не любил говорить о своем прошлом, молчал даже когда Ал его об этом просил, а теперь сам начал рассказывать.

Добравшись до дома и сложив на стеллаж непроданные картины, они принялись за дело, и очень скоро к их компании присоединилась тряпичная девочка, одетая в собранное из лоскутов платьице, с густыми светлыми волосами (целая катушка желтых ниток) и с разноцветными глазками (красивые пуговицы, найденные однажды Алом на улице). На спине и руках девочки топорщились смешные гребешки, а к стопам Ноа пришил цветные бусинки.

Неожиданно Зеленушка очень понравилась Алу и потеснила в его сердце мальчика на огромной собаке, который смотрел с рисунка на стене. Она была миленькой, ласково улыбалась, а еще ее можно было легко взять с собой, пронести за пазухой по улицам квартала.

Вскоре Ал и вовсе перестал выходить из дома, не захватив с собой Зеленушку. Когда никто не видел, он потихоньку делился с ней своими бедами. Рассказывал про очередную провалившуюся попытку стать подмастерьем. Про ухудшившееся здоровье Ноа и про то, что теперь, стоит только им отыскать хорошее местечко и расположиться, рядом тут же возникают пять-шесть других художников, ушлых и горлопанистых. Дни сменяют друг друга, а количество картин в их доме не убывает: они переполнили весь стеллаж и громоздятся вдоль стен, перекрывая нарисованных духов. Даже мама уже теряет терпение, ворчит:

— Зачем таскаться каждый день и рисовать, если никто не покупает? Пристрой сначала уже готовые работы, затем берись за новые.

— Мама, оставь его в покое, — вмешивался Ал.

Обычно он боялся маму и помалкивал, когда та была не в духе, но теперь не мог не защищать Ноа. Ал безуспешно гнал от себя тяжелые мысли, но все же не мог не чувствовать: время, когда он просто наблюдает за порхающей по холсту кисти, помогает нести мольберт и краски, бегает купить поесть — скоро закончатся.

— А ты что рот раскрываешь? Не можешь найти подработку, тогда и молчи в тряпочку. Нелегко, знаешь ли, тащить вас обоих на плечах.

На это Алу нечего было ответить.

Когда в один из затянувшихся, похожих как две капли воды дней мама с Ноа попросили его выйти ненадолго, чтобы они могли переговорить с глазу на глаз, Ал не стал противиться. Он не пытался подслушивать, а просто, спрятавшись в помещении, где хранились стремянка и ведра, уткнулся носом в кукольную грудь Зеленушки и впервые за долгое время позволил себе разрыдаться. Ему давно хотелось это сделать, но Ал старался быть сильным, чтобы не тревожить лишний раз Ноа и маму.

— Все должно было сложиться по-другому. В десять я должен был найти работу, устроиться к кому-то подмастерьем. А еще через пару-тройку лет скопить достаточно, чтобы переехать в комнату получше. И вот мне уже одиннадцать, а работы нет, становится все хуже. И что со мной не так, я ведь очень старался…

Он и впрямь очень старался. С малых лет Ал обучался чтению, сложению и письму. Никто его не заставлял, наоборот, это он настаивал, чтобы Ноа продиктовал ему текст, а мама выпросила у хозяина поместья, где работала, очередную книгу. Это он в подарок на дни рождения требовал счеты, карандаши и бумагу, хотя на самом деле ему хотелось игрушек и сладостей, новой одежды взамен латаной-перелатаной и тесной в плечах. Это у него не было друзей, это он никогда не слонялся по улицам без дела, как множество других ребят левого берега, сбивавшихся в стайки.

— Зеленушка, когда все наладится? Ведь однажды все наладится, правда?...

В сумраке ему показалось, что улыбка игрушечная девочки стала еще шире.

Глава 6. Твари не ходят в белом

Ходили слухи, будто если пройтись по улицам богатого правого берега в белых носочках, они только самую малость потемнеют.

— Тебе сами боги велели попробовать! А то зря что ли ты все время носишь белое?

Мастер оригами отвлекся от работы и встретился со смешливым взглядом мальчишки, который вечно его донимал. Мальчишка был шумным, неуклюжим, словно медведь в посудной лавке, и совсем непохожим на мастера. Настолько непохожим, что мастер однажды задумался: а не специально ли мальчишка в последнее время так демонстративно привлекает внимание ко всему, что их различает?

Мастер оригами предпочитал светлую одежду, мальчишка — пеструю до ряби в глазах. “Да я если такое надену, сразу угваздаюсь в чем-нибудь!” — взрывался он, стоило только попросить хотя бы разок показаться на людях в приличном наряде. “Не веди себя как свинья, вот и останешься чистым,” — приходилось отвечать мастеру, вызывая еще большую волну негодования.

А волосы?.. У мастера они были длинными, иссиня-черными. Послушные и мягкие, они прекрасно выглядели и в высоком хвосте, и в косе, но чаще всего оставались распущенными. Только во время работы пряди у лица откидывались назад и скреплялись изящной заколкой на затылке. А вот мальчишка щеголял буйной шевелюрой под стать своему характеру. В ней увязали и ломались расчески, а после мытья голова становилась похожа на раздувшуюся рыбу-ежа. Но стоило мастеру вежливо попросить мальчишку сделать хоть что-нибудь со своими лохмами, тот ухмылялся и спустя время представал в совершенно непотребном виде: с высоченным начесом, или выбритыми висками, или сотней-другой мелких косичек, куда были вплетены цветные шнурки и бубенцы. Мальчишка словно нарочно крутился перед носом, расхаживал из стороны в сторону, звенел треклятыми бубенцами, болтал и насмехался над кислым выражением лица мастера.

А ведь раньше отношения между ними были сносными… Тогда они проводили много времени вместе, лишь изредка общаясь с другими людьми. Но стоило обосноваться в этом городе, мальчишка словно с цепи сорвался: стал надолго уходить дома, ночуя то у одного, то у другого нового знакомого. Якшаясь со всяким сбродом, он быстро перенимал чужие привычки и манеру разговаривать.

— Ну вот, опять ты молчишь и делаешь вид, будто меня не существует, — капризно протянул мальчишка, вырвав мастера из водоворота мыслей. — Так что насчет носочков?

— Делай, что хочешь, только отстань от меня, не втягивай в свои глупости.

— Ну какой же занудный! Ладно, сам проверю, правдивы ли слухи. Но носки возьму твои!

Мальчишка показал язык и стремительно умчался вверх по лестнице. Мастер нервно дернул пальцами и порвал изящный цветок из тонкой полупрозрачной бумаги. Отложив загубленное изделие в сторону, он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, скользя взглядом по убранству своего магазинчика.

Магазинчик располагался на первом этаже просторного двухэтажного домика. Войдя в него, посетитель словно оказывался в другом, сказочном мире: под потолком, насаженные на тонкие, едва заметные глазу ниточки, парили бумажные птицы. На полках разворачивались целые сцены с участием людей и животных: цапли и лягушки, цветочные композиции, рыбаки в конусообразных шляпах и на шестах, дворцы и пагоды. Невозможно было поверить, что все эти фигурки сделаны из бумаги.

— Ну, я пошел! — мальчишка спустился с лестницы. На утонченный вкус мастера, выглядел он отвратительно: темные штаны с подворотами (причем одна штанина задрана чуть выше другой), мятая зеленая рубашка с аляповатыми огромными цветами, перекинутая через плечо потрепанная сумка. Белые, идеально чистые носки совершенно не подходили к клоунскому образу. Выдержав паузу, мастер сказал:

— Иди. Только пожалуйста, не говори никому, что ты отсюда.

Проследив за мальчишкой через стекло большой витрины, вырезанной в фасаде первого этажа, мастер сосредоточился на работе. Жаль только, этой сосредоточенности не суждено было продлиться долго.

Скоро солнце стало держаться чуть ближе к горизонту, словно нерадивый ученик — к выходу, предаваясь мечтам поскорее вернуться домой и лечь в теплую кровать. В располагавшейся неподалеку академии кончились занятия, и старшекурсницы занялись любимым делом: столпившись у витрины, они высматривали мастера, сетуя на то, что его стол плохо виден с улицы.

Они вздыхали, шушукались и посмеивались; затем три девушки отделились от группы и вошли в магазинчик. Их окутал аромат жасмина, звуки улицы исчезли, только затихающий звон дверного колокольчика, легкий и мелодичный, разбавлял тишину. Затаив дыхание, девушки стали любоваться бумажными изделиями: конечно, они пришли вовсе не за этим, однако столь изящные и хрупкие вещицы завораживали. Мастер же и взгляда не поднял на молодых посетительниц; пальцы его продолжили ловко сгибать листы бумаги, скреплять их, не используя ни клея, ни ниток.

Одна из девушек, с венком из ирисов на голове, вытянула руку и коснулась бумажной птицы, подвешенной на длинной ниточке к потолку. Та качнулась, задела крылом соседнюю птицу, заставив ее тоже качнуться. Легкий шелест пронесся по магазинчику, бумажные фигурки затрепетали, словно и впрямь стая, что вот-вот сорвется с места и улетит.

Немного осмелев, девушка приблизилась к столу: еще на улице они с подругами придумали изящные и остроумные фразы. “Если я скажу так, то продемонстрирую свой интеллект и задорный характер — и он обязательно меня заприметит!” — так думала девушка. Однако стоило ей увидеть мастера, все заготовленные слова тут же выветрились из ее хорошенькой головки, а вместе с ними и правила приличия. Широко раскрыв глаза, девушка рассматривала его пристально, жадно и думала о том, что мастер и сам словно сделан из бумаги.

Он был худым, в каждой черте лица и каждом жесте сквозили изящество и хрупкость. На тонкой шее выделялся небольшой острый кадык, и он отчего-то добавлял трогательности образу мастера. Длинные черные волосы, небрежно перехваченные белой лентой, спускались до самого пола, когда он сидел. Темно-карие глаза смотрели холодно и строго, и невозможно было представить, что в них могут бушевать эмоции. Светлая просторная одежда тоже походила на бумагу, по которой прошлись акварелью, нанесенной лишь на самый кончик кисти — настолько легким был этот узор.

— Девушка, вы что-то хотели? — наконец, мастер поднял голову от работы.

— Ой, я… Простите… Я всего лишь хотела… Сколько стоит такая? — голос девушки дрожал так, что она сама его еле узнавала. Указав на первое попавшееся изделие на полке рядом, она яростно отругала себя: “Вот дуреха! Я должна была произнести такие красивые слова, выделиться и запомниться. А вместо этого он решит, что я слабоумная!”

Губы мастера оригами тронула легкая улыбка:

— Простите, все мои работы делаются на заказ. У них уже есть свой хозяин.

— Ох, вот как... Тогда... Извините за беспокойство, — раскрасневшись, девушка поспешила покинуть магазинчик. Она была очень расстроена и зла на себя. Переглянувшись, подруги тоже вышли.

На улице их тут же обступили сокурсницы:

— Как все прошло? Ох, и в этот раз неудача! Жалко, а мы думали, должно получиться, ты же красивая, да и за словом в карман не лезешь. И почему ни у одной из нас не получилось хотя бы разговор завязать? Чудеса, да и только...

Одна из подруг вспомнила:

— Когда была моя очередь попробовать, я речь заранее заготовила, полночи репетировала перед зеркалом. Была уверена, что все получится, мне даже приснилось тогда, будто мы с ним идем по саду, где цветут пионы. Думала, это хороший знак — но едва я вошла в магазинчик и открыла рот, горло сдавило, и я не смогла выдавить ни звука.

— А на меня он ни разу не взглянул! А я ведь полдня прихорашивалась, да у мамы из шкатулки заколку с драгоценными камнями рискнула взять...

— Да ладно вам страдать-то, — хмыкнула девушка, выглядевшая чуть старше и державшаяся увереннее остальных. — Даже богачи, в чьих домах целая тьма слуг, точно так же робеют, стоит им войти в магазинчик. Так чего расстраиваетесь? Или вы все в мечтах давно уже с ним свадьбу сыграли?

Девушки раскраснелись и потупились. Они еще не успели взять себя в руки, когда рядом раздался веселый голос:

— О, какие красавицы! А за меня замуж пойдете?

— Невежливо вмешиваться в чужой разговор, — фыркнула старшая из подруг. — И вообще, кто вам…

Обернувшись и рассмотрев говорившего, она замолчала на полуслове, нахмурившись. Перед ними стоял парень со всклокоченной темно-русой шевелюрой, в броской одежде, да и еще и босиком, не считая носок. Но несмотря на странности, он создавал приятное впечатление: возможно, из-за смешинок в карих глазах или из-за улыбки, от которой на щеках появились милые ямочки.

— Ну так что, есть желающие пойти за меня? Я хороший, не обижу.

— Да ну тебя! Иди куда шел, — чувствуя, как глупое сердце пустилось в пляс, старшая из подруг не заметила, как перешла на “ты”.

— Да я и шел, только вы дорогу заступили, столпились у самой двери.

— Он сказал, что все работы делаются на заказ и просто так не продаются, — подала голос девушка с венком из ирисов. А та, которая полночи репетировала речь и во сне гуляла по саду с пионами, простодушно воскликнула:

— О, а я тебя знаю! Видела тебя несколько раз в магазинчике, правда, прежде ты выглядел чуть по-другому. Ты там подрабатываешь?

— Ну, можно и так сказать…

Девушки переглянулись, их глаза заблестели; каждая про себя подумала: “Если подружиться с этим парнишкой, можно будет потом попросить его представить меня мастеру! А там и до более близкого знакомства недалеко!” Расступившись, они позволили ему войти в магазинчик, а затем сами протиснулись следом — очень уж интересно было, как общаются между собой такие разные люди.

А дальше… С большим удивлением девушки смотрели, как парень, наклонившись, стянул с себя носки и бросил их на стол — мастер едва руки успел отдернуть — и с оскорбленным видом возвестил:

— Врут слухи, вот доказательства! Носки грязнющие, словно я всю землю босиком обогнул, а не всего-то по паре улиц прошелся!

— Убери от меня. Эту гадость, — казалось, мастеру не хватало воздуха. — И не смей больше. Брать мои вещи.

— Ой, а я как раз хотел попросить…

— Вон!!!

— Ладно-ладно, извини, плохая шутка, — поникнув от испуга, парень схватил носки и бросил их в ведерко для мусора, затем сбегал в подсобку, намочил тряпку и хорошенько протер стол.

Посчитав конфликт исчерпанным, он вернул на лицо насмешливое выражение, вальяжно прогулялся по магазинчику, повертел в руках некоторые фигурки. Сердца девушек дрогнули: вдруг этот варвар испортит такую красоту? Но все, к счастью, обошлось: парень вернул фигурки на полку, затем схватил свободный стул и уселся на него, словно в седло коня, положил подбородок на деревянную спинку. Несколько минут он в упор разглядывал вернувшего к работе мастера, пока тот не выдержал:

— И где же ты нахватался таких ужасных манер?

— Почему сразу ужасные?.. Слушай, ты бы на улицу вышел, там тепло, хорошо, деревья в цвету все такое. Вот когда ты в последний раз выходил? Хотя бы в этом тысячелетии?

Не удержавшись, девушки тихонько засмеялись. Мастер оригами, впрочем, вопрос проигнорировал. Парень вздохнул:

— Слушай, правда, вышел бы разок, хотя бы до почты прогулялся, посылку забрать. Тебя там вот что дожидалось, — он извлек из сумки небольшую шкатулку из темного дерева, аккуратно поставил на стол.

Несколько минут мастер сидел неподвижно, а затем отложил согнутую бумагу, которая еще не обрела окончательной формы, и, поддев крышку ногтем, резко откинул.

— Зачем ты принес сюда эту дрянь? — мелодичный голос вдруг наполнился какой-то особенной, сокрушительной силой, заставившей бедных посетительниц взвизгнуть и броситься прочь из магазинчика.

Столкнувшись с подругой, девушка уронила свой ирисовый венок и наклонилась поднять его. В этот момент мастер смахнул со стола шкатулку, и по полу покатились разноцветные бусины. Одна из них, крупная и черная, подкатилась к ногам девушки — и та, не задумываясь, подняла ее, но тут же отбросила, словно обжегшись. Дело в том, что, развернув бусину другим боком, девушка увидела нарисованный череп с красными точками в пустых глазницах, и тут же ее сковал необъяснимый, дикий ужас. Едва сдерживая дрожь, девушка вышла из магазинчика и присоединилась к подругам, возбужденно щебечущим:

— Что это было? Я не помню, чтобы мастер так выходил из себя.

— Кто, все-таки, этот парнишка? Работник не стал бы общаться в таком тоне. Может, они братья?

— Какие братья, они ведь такие разные! Хотя и друзьями их не назовешь...

— Но ведь и родственники, бывает, не имеют ни единой общей черты. Взять хотя бы меня и моих сестер!

— Ну сравнила, тоже мне...

Девушки договорились, кто попытает удачу и подойдет познакомиться в следующий раз: в конце концов, должно же однажды сердце мастера оригами дрогнуть! Весело смеясь, они отправились дальше — пить ароматный чай на веранде ресторанчика, делать домашние задания и обсуждать жестоких преподавателей.

И только девушка с венком никак не могла перестать думать о бусине, подкатившейся к ногам. “Ну как я могу бояться, — сокрушалась она. — Я же с детства обожала истории про призраков и злых колдунов. А тут, подумаешь, нарисованный черепок!” И все же до самой ночи девушку нет-нет, да и пробирал страх, и одежда липла к спине из-за холодного пота.

Ночью, едва сон опустил над ней полог, девушка оказалась в густом, укрытом сумраком сосновом лесу. Сперва она чуть не сошла с ума, почувствовав, что ее тело изменилось. Две руки точно были в порядке, а вот в третьей пульсировала боль, а еще очень мерзла кожа — в месте, где густая шерсть была содрана. Хорошо хоть, культя, оставшаяся от потерянной четвертой руки, уже обросла, и холод не мог до нее добраться. Кроме того, девушка одновременно видела и то, что находится перед ней, и то, что оставалось за спиной, а еще далекие кроны сосен на фоне кроваво красного неба. “Сколько же у меня глаз?” — подумала она, борясь с подступающей тошнотой.

Это чудовищное тело плохо слушалось, но девушке все же удалось кое как справиться с глазами и закрыть лишние. Мягко оттолкнувшись от земли (и сама немало этому удивившись), она полетела вперед. Несколько раз девушка — точнее, то чем она теперь была — рисковала напороться на острый сук или страшный, раскинувший шипастые ветви куст, но в последний момент опасность удавалось обогнуть.

Внезапно она увидела человека. Стройный, в белой одежде, он словно маяк приковывал взгляд. Подобравшись ближе, девушка смогла различить лицо человека, и волна эмоций захлестнула ее. Это мастер оригами стоял в лесу; красное небо над головой, пугающий шум, нарастающий с каждым ударом сердца — смесь стекотания, шипения, квохтанья, рычания и множества других звуков — казалось, не достигал его слуха. Лицо мастера оригами оставалось безмятежным, на губах играла легкая улыбка.

Девушка хотела броситься к нему, попросить помощи и защиты. Объяснить, что не понимает, как здесь очутилась, и что очень хочет вернуться. Но это многорукое тело не только не двигалось, но и всхрюкивало, облизывалось и сглатывало подступившую слюну. Сладковатый человеческий запах щекотал ноздри и перебивал лесные ароматы.

Стволы и ветви рядом затрещали: по ним карабкались другие существа, искали место поудобнее, рассаживались, цеплялись руками, ногами, хвостами и отростками, названия которым девушка не смогла подобрать. Мохнатые, чешуйчатые, клыкастые, с паучьими лапками, с множеством глаз или вовсе без них — каких только чудовищ здесь не было! Все они затаились, словно зрители, ожидавшие начала театральной постановки.

Вдруг еще один человек появился меж деревьев: крупный и широкоплечий мужчина, очень высокий. На его фоне мастер оригами казался хрупкой бумажной фигуркой. Черты лица мужчины были искажены страхом — и это выглядело странным, почти комичным, словно этот человек прежде никогда ничего не боялся. Схватив мастера оригами за запястье, он потянул его за собой, но тот ловко вывернулся, отступил на шаг.

— Глупый самонадеянный мальчишка! — прорычал мужчина. — Кому и что ты пытаешься доказать? Поторопись, пока еще не поздно скрыться…

Но мастер оригами лишь упрямо вздернул подбородок и произнес напевно, с издевкой:

— Если бы ты проснулся с огромной силой, что бы ты сделал?.. Вчера ты ответил на этот вопрос, и я просто-напросто выполняю то, что ты сказал. Я уговорил жителей поселка уйти, и теперь они останутся живы: твари, что глаз с нас не сводят, их не тронут. Или сегодня ты бы подготовил другой ответ? — повисла пауза, нарушаемая лишь писком, причмокиванием и шепотками: жуткие на вид зрители уже начали между собой выяснять, кому достанутся ноги мужчин, кому — руки, как поделить внутренности. Существо с пробивающимися из-под кожи зелеными побегами стало пританцовывать, радуясь, что успело закрепить за собой правый глаз человека помоложе. А вот его сосед горевал: он хотел язык, но был слабоват, чтобы бороться за него.

Окинув существа скучающим взглядом, мастер оригами добавил:

— Уходи. Если не вернусь — что же, невелика потеря. Все равно в стае меня никто не любил.

— Это не…

— Хочешь сказать, это не так? — уголки губ мастера оригами опустились, а в сладковатый аромат его тела вплелась горькая нота. — Но я с самого начала вызывал у вас лишь раздражение, всем и всюду мешал. И это хорошо: если меня не станет, вы наконец вздохнете с облегчением. Плохо лишь, что ты всех оставил и бросился меня спасать.

— Глупый мальчишка, у тебя есть сестра. Она будет горевать, а еще…

— Она с самого начала знала, что я задумал. Как и то, что меня в большинстве случаев невозможно переубедить. Так что уходи.

В небе творилось что-то невообразимое: словно полчище саранчи перекрыло кровавые облака. Стало темно, как безлунной ночью, только чувствовалось беспрестанное движение, копошение, шуршание. Все больше существ спускались вниз и теснили тех, кто уже занял места на ветках.

— Уходи, пожалуйста, пока я не утянул тебя за собой.

Девушка закрыла одни глаза и открыла другие — те, которым темнота не была помехой. Она увидела, что мужчина грязно выругался, но в глазах его блестели слезы.

— Береги мою сестру.

Огромный то ли пес, то ли волк вырвался из густых зарослей, заставив прятавшихся там существ броситься врассыпную. Шерсть его была влажной и всклокоченной, огромные когти оставляли глубокие борозды на земле, а с длинных клыков капала слюна.

— Пор-р-ра. Уходим, быстр-р-ро! — прорычал пес, и мужчина ловко запрыгнул ему на спину, махнул рукой на прощание.

Мгновение, и мастер оригами снова остался в одиночестве. Насмешливое, уверенное выражение вернулось к нему; мастер произнес слова, и они, словно напитанные невероятной силой, перекрыли шум и далеко разнеслись по сосновому лесу:

— Я хочу поговорить с Баронгом. Приведите его ко мне.

Грянул взрыв хохота. Некоторые существа смеялись так сильно, что теряли равновесие и соскальзывали на землю, катались по осыпавшейся хвое и мху, зажимая животы.

— Давненько мы не встречали такой невероятной наглости! Да кто ты такой, чтобы чего-то требовать? Команды раздает — ишь, чего удумал, Баронга ему подавай.

— Хотя вон он какой холененький, беленький! Может, и впрямь придется Баронгу по вкусу?

— Да таких славных и ладных детишек в каждой деревне полно, что особенного вы в этом разглядели? Дурной мальчишка, и только!

— Ну явно же вку-у-усный!

Мастер оригами поморщился: ну кому же понравится чувствовать себя куском мяса на прилавке? В тот же миг существа ринулись на него, пощелкивая зубами. Не изменив ни позы, ни выражения лица, мастер достал из рукава несколько изящных птиц, сложенных из бумаги, подкинул в воздух: те за мгновение обросли плотью, бросились наперерез существам, жестоко раня их острыми клювами и когтями. Даже крылья оставляли на телах рваные, сочащиеся кровью царапины.

Некоторые существа упали замертво, другие, жалобно повизгивая и зажимая полученные увечья, бросились врассыпную. Глядя на них, девушка с облегчением подумала: как же хорошо, что она осталась на месте, хотя сладковатый человеческий запах продолжал манить, а мышцы зудели, требуя движения.

— Я хочу поговорить с Баронгом. Как его найти? — мастер оригами повторил вопрос, и на этот раз никто и не подумал смеяться.

— Что он такое? — заволновались существа, спрашивая друг у друга и не получая ответа. — Выглядит, как человек, но разве могут люди делать такое? Слабые, жалкие, никчемные люди, которые годятся лишь для развлечения...

— Так и будем стоять?.. Обидно, наверное, когда у тебя такая большая свита, а в ней не сыщется никого толкового. Придется самому обратить на себя его внимание, — вздохнув, мастер оригами выхватил из-за пазухи сложенный во много раз лист бумаги, поднял: над его головой развернулся огромный воздушный змей. Стремительно поднявшись в воздух, змей крыльями срезал макушки деревьев, затем закружился в бешеном ритме и вонзился в самую гущу пролетающих над лесом существ. Множество тел попадали, ломая ветви, горячая кровь пролилась, словно дождь. Наверху воцарился хаос; шум, клекот и визги многократно усилились. Существа метались, наталкиваясь друг на друга: некоторые, не разобравшись в ситуации, зачинали потасовки, другие кидались на змея, но этим лишь ранили себя. А на земле все молчали, разом проглотив языки.

Внезапно воздушный змей вспыхнул, занялся ярким голубым пламенем, и все поняли: Баронг получил послание. Воздух в лесу словно загустел, стало трудно дышать; находящаяся в теле многорукого существа девушка кожей ощутила чужое присутствие, кровь вскипела в жилах, сердце бешено забилось. Покачнувшись, она чуть было не сорвалась с ветки, но удержалась, сумев с помощью крыльев вернуть себе равновесие. Другие существа беспрестанно дрожали; видимо, чтобы найти опору, они плотно прижимались друг ко другу. К девушке тоже прижались, и омерзение вперемешку с необъяснимым облегчением пронзило ее мысли.

Она взглянула на мастера оригами: тот продолжал стоять с прямой спиной, спокойный, точно занимался обыкновенной работой в своем магазинчике. Он вытянул руку — летавшие вокруг смертоносные птицы снова обратились бумажными фигурками и послушно легли в ладонь, после чего были убраны в рукав.

Последние черты змея уже исчезли в пламени, но оно не угасло, лишь разгорелось сильнее, побелело, стало таким ярким, что глаза всех существ нещадно заслезились. Вскоре из пламени, окутанная сиянием, выступила величественная фигура. “Баронг! Баронг! Баронг!” — волна шепота пронеслась по притихшим существам.

Тот, кого называли “Баронгом”, плавно опустился на землю. Когда обволакивающее сияние и слепящий огонь наверху угасли, девушка смогла разглядеть его: огромное существо, которое напоминало человека лишь тем, что имело две ноги, две руки и голову. Тело Баронга было закутано в меха, лицо покрывала сплошная маска с красно-желтыми узорами, выпуклыми глазами с крошечными, почти незаметными прорезями и выдающимися острыми зубами. Если бы девушка увидела такую маску в карнавальной лавке, то наверняка посмеялась бы над ней, сочтя нелепой — но сейчас ее пробрал ужас. Голова Баронга была украшена множеством кос, куда были вплетены мелкие косточки, бусины и множество других предметов, которые девушка не смогла как следует разглядеть.

— Отчего моя доблестная свита трусливо поджала хвосты? — голос Баронга, глубокий и звучный, плетью прошелся по существам, заставив их вздрогнуть.

Девушка и сама почувствовала глухую боль в груди, съежилась и судорожно вздохнула. А вот мастер оригами позы не изменил, не опустил гордо вздернутого подбородка. Если на фоне удалившегося на псе мужчины он казался хрупким, то в сравнении с могучей фигурой Баронга и вовсе представлялся тростиночкой, деточкой, которой впору ходить, цепляясь за мамкину юбку.

Несколько долгих минут Баронг рассматривал мастера оригами, обходил его с разных сторон, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Наконец, сказал с неожиданным, пробирающим до костей весельем:

— Ты что же, подбил мою свиту из рогатки?

— Я лишь хотел поговорить с тобой. Если бы они не набросились на меня и выполнили просьбу, все бы остались живы.

— Вот как! — казалось, изображенные на маске глаза стали еще больше. Повисла пауза, а затем Баронг вдруг легко согласился. — Хорошо, давай поговорим.

Наблюдавшие за развернувшейся сценой существа не сумели сдержать удивленного возгласа. На их памяти Баронг никогда не проявлял благодушия к зарвавшимся глупцам. Так, в прошлый раз он живьем содрал шкуру с того, кто осмелился дерзить — и теперь эта шкура была всего лишь лоскутом в его огромной накидке. Девушку пробрала дрожь, стоило ей подумать: “Откуда я вообще знаю об этом?..”

Выдержав паузу, Баронг добавил:

— Я поговорю с тобой... Но сначала все же откушу кусочек!

Баронг вытянул руку, затянутую в черную перчатку, собираясь коснуться щеки мастера оригами. Но тут между ними словно молния сверкнула: бумажная птица ринулась защищать хозяина и вспорола руку Баронга от кончика пальцев до локтя. Темные капли упали на землю, и она зашипела, задымилась.

— Я пришел поговорить, — спокойно повторил мастер оригами. — Но если для этого нужно сначала подраться с тобой — что же, я подерусь.

Пока девушка, к ногам которой подкатилась бусина, металась по кровати, не в силах проснуться, в магазинчике, располагавшимся в доброй дюжине перекрестков от ее дома, прозвенел дверной колокольчик. Никто не поторопился открыть ночному посетителю, но он и не подумал уходить — позвонил еще раз и стал дожидаться. Вскоре послышался лязг поворачивающегося в замке ключа. На крыльцо вышел паренек в пижаме с нарисованными кроликами, поверх которой была наброшена светлая накидка с золотистой оторочкой по воротнику.

Заспанно щурясь и беспрестанно зевая, он осмотрел ночного гостя с с головы до ног, а после крикнул в темноту дома:

— Хозяин! Тут тебе долг отдавать пришли, спускайся скорее!

Дав гостю войти внутрь, паренек помог ему снять плащ, усадил на стул, зажег настольную лампу, а сам, не церемонясь, запрыгнул прямо на стол и подтянул ноги, сложив их крест-накрест.

— Ты опять берешь мои вещи без спросу, паршивец? — мастер оригами спустился по лестнице с бумажным фонарем, бросавшим на стены причудливые отсветы.

— Ну я никак понять не могу: то ты просишь меня одеваться как тебе нравится, то раздражаешься из-за какой-то тряпки! У тебя вон все шкафы забиты, ты и не помнишь, наверное, что в них лежит. Так зачем жадничать? Тем более, — парень с обидой дернул за край накидки. — Эта штука жутко неудобная! Рукав широченный, я чуть не защемил его дверью. И все углы собрал, ой-ой, пока...

Мастер оригами резко поднял руку, и воцарилась тишина.

— Прошу прощения, что потревожил в столь поздний час... — начал посетитель, теребя в руках платок, которым до этого промокнул бисеринки пота с седых висков. Случившаяся перебранка ввергла его в замешательство, и заготовленные заранее слова вылетели из головы.

— Отчего же, я всегда рад гостям. Особенно тем, с кем у нас общая история.

— Точнее, тем, кому ты дал в долг, — хохотнул парень. — Да распоследний скряга-ростовщик по сравнению с тобой невинен как дитя!

Мастер оригами не стал отвечать на издевку, он не сводил глаз с гостя:

— Помнится, в прошлую нашу встречу, — которая, к слову, случилась совсем недавно, — вы очень испугались. Я лишь хотел заказать картину для магазина, и мне искренне жаль, если напугал вас и заставил думать, что потребую возврата долга, когда вы к этому, очевидно, не готовы.

— Тогда вы появились неожиданно… — пробормотал гость. — Но с тех пор я много думал. О прошлом и настоящем, о жизни. А еще о девочке… О той, которую вырастил, и которой вы однажды спасли жизнь.

— Конечно, я помню ее.

— Хотел бы я сказать, что она стала хорошим человеком, но проблема в том, что у нее слишком сложный характер, а я плохо разбираюсь в людях. — Ночной гость помолчал. — Но какой бы она ни выросла, я просто рад, что она есть. А вот я… только ей мешаю. Теперь руки дрожат, когда я рисую, ходить сложно, а долго сидеть на одном месте — еще сложнее. Да и картины мои не пользуются спросом. Так что ей приходится тянуть на себе и меня, и ребенка. Обдумав все это, я понял, что готов.

— Дурацкая причина сдаться, — фыркнул паренек, качнувшись из стороны в сторону. — Так вы ей не поможете, лишь сделаете больно.

— Ну что поделать, я всегда был эгоистом. И я на самом деле уже очень сильно устал, и из остальных эта причина — самая главная. Но все же мне напоследок хотелось показать себя с чуть более хорошей стороны. Жаль, не вышло.

Бросив предостерегающий взгляд на паренька, мастер оригами хмуро спросил:

— Она знает?

— Конечно. У нас нет друг от друга секретов. Она проводила меня до вашей двери, — посетитель улыбнулся, из-за чего его лицо будто сделалось моложе. Затем улыбка медленно угасла. — Будет больно?

— Совсем немного. Вам нечего бояться. А теперь закройте глаза и подумайте о чем-то приятном.

Поколебавшись минуту, посетитель смежил веки. Только редкие белесые ресницы чуть подрагивали. Свет фонаря в руках у мальчишки затрепетал, взвился, выплескиваясь за пределы тонкой бумаги. На минуту помещение наполнилось слепящим светом, словно в окно заглянуло неприкрытое облаками летнее солнце и обнажило каждый скрытый тенью уголок.

Когда этот свет потускнел и вернулся в границы фонаря, словно в клетку, посетителя больше не было в магазинчике.

Подвешенные к потолку бумажные птицы тихонько шелестели, задевая друг друга крыльями.

Глава 7. Белые стены

Сквозь сон Ал почувствовал, что кто-то гладит его по голове, слегка оттягивая волосы, затем осторожно обнимает за плечи и усаживает. Снаружи занимался серый рассвет. Несколько минут Ал тупо смотрел на свой матрасик у стены, тщетно пытаясь понять, каким образом очутился на кровати. Затем он перевел взгляд на маму, часто моргая спросонья. Она сидела рядом, полностью одетая, с зачесанными в пучок волосами. То ли из-за слабого света, проникавшего сквозь приоткрытые ставни, то ли из-за усталости, мамино лицо тоже казалось очень серым.

Ал обвел взглядом комнату, не заметил у порога обуви Ноа и его плаща на крючке — и резко подхватился, принялся спешно одеваться.

— Он все-таки отправился бродить ночью! Нужно отыскать Ноа поскорее, пока он не поранился или не свалился в канал.

— Алан, присядь

— Некогда сидеть, мы же...

— Присядь, — повторила мама таким тоном, что Ал, сам того не желая, свалился как подкошенный.

Нехорошее предчувствие многократно усилилось. Глубоко вздохнув, мама взяла Ала за руку.

— Сынок, Ноа не вернется.

— Как это? Что ты имеешь в виду?

— Иногда люди уходят, и с этим ничего не поделаешь.

— Хватит обращаться со мной как с маленьким! — Ала охватила злость. — Представь себе, я знаю, что такое смерть. И я видел, что Ноа не то чтобы слишком хорошо себя чувствовал в последнее время. Но он не болел и был еще сильным. Просто иногда чуть-чуть забывался и плохо спал. Так о чем ты мне говоришь?!

— Я говорю тебе правду, — мама слегка повысила голос. — Ноа ушел. Он давно хотел сделать это, но я отговаривала как могла. Поэтому не смей меня попрекать.

— Куда... Где? Он ведь не стал бы сам себя...

— Не мели чушь. Сам прекрасно знаешь, какой у Ноа характер. Много лет назад он связался с одним человеком и обещал, что подарит ему закат своей жизни. Да уж, звучит бредово, — мама поморщилась. — Этот человек вроде бы не настаивал на исполнении обещания, однако Ноа упрямый, он решил до конца платить по счетам.

Ал не находил слов. Он запустил пальцы в волосы и стал остервенело тянуть их в разные стороны. Запутавшиеся, зацепившиеся за ногти волоски выдирались с корнем, но эта маленькая боль не приводила в чувство.

В памяти всплывали разрозненные, мелкие моменты, которые теперь выстраивались в цепочку, обретали новый смысл. Вот они с Ноа идут по улице, наполненной сладким ароматом. Палисадники все в цвету, стройные магнолии, тянутся ветвями за границы низеньких оград. Прохожие останавливаются, чтобы полюбоваться, разговаривают, пока причудливые тени плетут узоры на их руках и лицах. "Хочу, чтобы после смерти мне в гроб положили цветок магнолии", — в уши Ала влились чьи-то слова — вместе с шумом ветра, птичьим перезвоном и шелестом трав. Удивленный, он остановился, заозирался по сторонам, пытаясь вычислить, кому из прохожих принадлежала прозвучавшая фраза. Так и не определив, Ал поспешил догнать Ноа.

— Не понимаю, зачем в такой погожий день думать о смерти?

— По-моему, день самый подходящий. Все в цвету, как раз можно выбрать понравившийся цветок, сообщить близким, — ответил Ноа задумчиво.

Распространенная традиция — класть цветы на грудь усопшего — всегда казалась Алу нелепой. Ведь когда тебя уже нет, какая разница, чем, кроме твоего тела, начинят твой гроб?

— Только не говори, что сам тоже об этом думаешь!

— А какой цветок ты бы для меня выбрал?

Ал едва не подавился воздухом; ему совершенно не нравилось, какой оборот принял разговор. Улыбнувшись, Ноа потрепал Ала по голове:

— Не волнуйся, тебе не придется выбирать для меня цветок.

— Это что еще значит?..

Но старик уже не слушал — заинтересовался лотком с горячей кукурузой, посыпанной белыми крупинками соли.

Еще Алу вспомнилась церемония, которую они с Ноа наблюдали в Сигнальных Кострах. Тогда они хотели справиться о работе у стеклодува или хотя бы у мастера по изготовлению красок, но в тот день почти все оказалось закрыто. По улицам двигалась похоронная процессия: люди в траурных одеждах несли цветы и блюдца с дольками сладких фруктов. Миловидная девушка с покрытой головой подошла к ним с Ноа:

— Угощайтесь, берите, сколько хотите. И порадуйтесь за наших мертвых: сегодня их тела, наконец, будут сожжены, и души освободятся.

— Желаю им с честью пройти испытания, — Ноа отсалютовал яблочной долькой, словно бокалом, и положил на язык. — С кем вы сегодня прощаетесь?

— Бабушка с дедушкой. Они умерли восемь лет назад и вот, наконец, дождались своего часа.

Как раз мимо них в этот момент пронесли саркофаг, и девушка поспешила присоединиться к процессии.

— Это и есть та самая церемония? Давай пойдем вместе с ними, посмотрим? — Ал впервые за последнее время почувствовал воодушевление.

Пусть проблемы никуда не делись, но солнце светило ярко, от сладости яблочной дольки слегка вязало язык, а прямо перед глазами разворачивалось событие, которое случается раз во много лет. Подумав немного, Ноа кивнул.

Пожалуй, из всех обывателей цветных кварталов именно жители Сигнальных Костров наиболее рьяно чтили традиции. Прибывшие с северной части материка, где дуют свирепые ветра, и приходится быть особенно стойкими, чтобы не согнуться под их натиском, эти переселенцы из поколения в поколение несли на себе печать севера.

Как и во многих других землях, они верили, что после смерти душа человека остается привязанной к телу до тех пор, пока оно полностью не истлеет. Только когда от тела почти ничего не останется, душа сможет войти в небесную реку и приступить к испытаниям, которые уготовили для нее духи. Результаты испытаний определят, куда душа направится дальше: останется ли в небесной реке, став одной из звезд, что становятся видны безоблачной ночью? Присоединится ли к духам, получив былинку, листочек, цветок, чтобы раздувать в нем искру жизни? Отправиться ли в новое тело, чтобы снова ходить по земле и верить, что существует лишь то, что видно глазу? Множество вариантов, возможностей.

Но чтобы получить этот выбор, необходимо поскорее освободиться от тела... Однако кремация стоила настолько дорого, что даже жители вполне благополучных Сигнальных Костров не могли провести ее сразу после смерти родственника. Приходилось ждать несколько лет, сохраняя тела в домашних склепах — часто это были специально обустроенные комнаты в подвальных помещениях. Многие семьи объединялись с соседями, складывались целыми улицами — и в назначенный день устраивали целый праздник, отдавая своим умершим последние почести.

— На правом берегу что ни день, сжигают своих покойников. И ладно, если бы это имело смысл! Так, мода: сегодня синие платья все носят, завтра — зеленые. Сегодня хоронят близких в саду на заднем дворе, а завтра устраивают кремации. А ведь их боги-праотцы даже не удосужились объяснить, куда деваются души после смерти, — донеслись до Ала сердитые слова идущей впереди женщины.

— И не говори! Наверняка им и не приходится проходить испытаний или маяться, будучи привязанными к телу, как нам, — энергично подхватила соседка, шедшая с ней рука об руку. — И у них-то кремации проходят в красивых храмах под открытым небом, а у нас? Сейчас выведут на поросший бурьяном пустырь — да и все.

— Сколько лет просим выделить специальное место?! Сделать послабление, чтобы подешевле выходило...

— А ну-ка тихо! — прикрикнул идущий сбоку мужчина. — Нужно достойно проводить умерших в последний путь, а вы развели тут балаган.

Смущенные женщины притихли. А Ал, наконец, заметил, что одеты они были не в траурно белые или небесно-синие одежды, а в пестрые, скроенные из множества лоскутов. "Гнезда, — догадался он. — Такие же любопытные, как и мы с Ноа. А может..."

Нередко к жителям Сигнальных Костров присоединялись и обыватели других кварталов — но все чаще лишь в качестве зрителей: их собственные мертвые давно уже покоились в земле, на одном из кладбищ, вынесенных далеко за черту города.

Идти пришлось долго. Железные мосты через каналы сменились на деревянные, каменные дороги перешли в земляные, рыхлые и пыльные, а дома вокруг рассредоточились, перестали прижиматься тесно друг ко другу, обзавелись обнесенными заборами двориками. К шуму шагов и голосов да плеску воды в каналах присоединился собачий лай, крики петухов, ржание лошадей.

Когда они добрались до места, Ал уже почти выбился из сил. Спасало лишь то, что время от времени он подъедал фрукты с тарелок других участников процессии, да прикладывался к захваченной из дома фляге. Ноа же всю дорогу спокойно шагал рядом и не показывал усталости. Он пожурил Ала, когда тот в очередной раз потянулся к блюдцу с фруктами в руках проходящего мимо пожилого мужчины.

— Ты же не дух, имей совесть. Потом поедим, когда все закончится.

Пристыженный, Ал поспешил отдернуть руку, на что пожилой мужчина рассмеялся:

— Да ладно, мальчик, бери, не жалко. Нас тут много, фруктов на всех хватит.

Фрукты, сладости и цветы нужны были для того, чтобы задобрить духов: когда тела не станет, именно они приберут души, станут испытывать их. И если духи окажутся голодными и злыми, их задания будут невероятно сложными, даже жестокими. И хотя духи давно уже не показывались в этом мире, люди старались не нарушать традиций.

А еще ходили поверья, будто духи все же порой выбираются на поверхность и могут ненадолго принять человеческий облик, слиться с толпой — поэтому так важно по возможности угощать всех, кого встретишь, пусть даже человек покажется тебе неприятным.

Ближе к закату процессия добралась до пустыря, заросшего дикими растениями. Здесь чувствовалось, что засуха дышит в спину, тянет свои длинные пальцы и к городу: земля, некогда влажная и вязкая, местами переходившая в болото, была сухой и пыльной, а сухие травы ломались от несильного ветра. И все же что-то здесь цвело: скрываясь за частоколом густых высушенных стеблей, неизвестное Алу растение отдавало воздуху душистый, терпкий и немного дурманящий аромат.

— Как все меняется, — пробормотал Ноа. — Когда я только обосновался в этом городе, здесь были пашенные поля. Но на следующий год река вышла из берегов, да так, что затопила несколько кварталов и добрую четверть правого берега.

— Ничего себе! — воскликнул Ал, желая поддержать Ноа.

— Здесь низкое место, поля быстро затопило. И вода стояла долго, до самой зимы, которая выдалась очень уж холодной в тот год. Когда лед стаял, и вода все же стала уходить, выяснилось, что земля больше непригодна для посевов. Так и образовался этот пустырь.

Конечно, он уже не раз слышал эту историю и находил ее отголоски на улицах. Например, темные отметки под окнами первых этажей — некоторые специально не закрашивали их, чтобы помнить. Неровные, будто вздувшиеся, участки дороги. Дамбы и искусственно поднятые берега вдоль некоторых притоков и особо крупных каналов.

Старожилы любили припоминать, как строили плоты из всего, что попадется под руку, плавали на них к соседям, устраивали пикники на крышах, готовя блюда из остатков продуктов. Теперь, после начала засухи, они, пожалуй, вспоминали то время гораздо чаще.

Ал протянул руку и зажмурился от удовольствия, чувствуя, как высокие сухие травы щекочут ладонь.

Между тем, саркофаги с телами устроили на специальных, подготовленных заранее возвышениях; процессия распалась на группки, растеклась по пустырю. Ал с Ноа присоединились к одной из таких групп и смотрели, как люди по очереди подходили к саркофагам, произносили прощальные слова, клали подарки в последний путь — фигурки духов-покровителей, записки с пожеланиями, деревянные игрушки и украшения.

Огонь занялся быстро, послышался треск сухих веток, воздух стал жарким. Когда костры разгорелись на всех возвышениях, Алу стало трудно дышать, глаза защипало.

— Пойдем, — Ноа легонько похлопал его по плечу. — Здесь больше не на что смотреть.

Медленно, поддерживая друг друга — земля была неровная, временами нога проваливалась в ямки, прикрытые пожухлой листвой — они двинулись в сторону города.

Вдоль дороги выстроились торговцы уличной едой, кое-где дым от переносных печей оказывался настолько густым, что скрывал и протянувшийся рядом канал, и дома дальше по улице. Пряные ароматы пощекотали небо Ала, и он шумно сглотнул, во все глаза рассматривая еду: мясо и овощи на шпажках, блинчики со всевозможными начинками, куриные лапки, рисовые лепешки, пирожки и булочки, палочки из хрустящего теста.

— Проголодался? — Ноа пошарил по карманам.

Купили ровно то, на что хватило денег. Впрочем, блинчики оказались сытными, пусть и слишком перчеными. Пока ели, усевшись на парапет и разглядывая то мутную воду канала с одной стороны, то возвращавшихся с церемонии людей, Ноа спросил:

— Ну что, рад, что сходил?

— Не знаю, — честно ответил Ал.

Он и в самом деле не знал. Когда Ал только прочитал об этой церемонии в одной из книг, что приносила мама, — а это случилось года четыре назад — то пристал к Ноа с расспросами. Ему было обидно, что последняя к тому времени церемония проводилась, когда Алу едва исполнилось три, и он был еще слишком мал, чтобы следовать за процессией. Да и Ноа, и маме не пришло бы в голову взять ребенка на кремацию. А новая церемония казалась далекой, и Ал искренне желал жителям Сигнальных Костров и остальным, кому важно сжигать мертвых, поскорее накопить нужную сумму.

Теперь же он знал цену деньгам, знал, как тяжело они достаются. Мог примерно подсчитать, каких невероятных денег стоит сожжение, раз его проводят раз в семь-восемь лет, вскладчину с другими семьями. И неужели...

— Я вот чего не понимаю, — Ал старался правильно подобрать слова. — Души мертвых спокойненько себе бродили по окрестностям, когда тело еще не было сожжено. Смотрели, как живут дальше их семьи. Да, скучно, наверное, зато безопасно. Сейчас же… Непонятно, что сейчас. Если духи все еще прячутся в пещерах, то не смогут проводить души к небесной реке, и те так и останутся на месте. И все бы хорошо, да только получится, что деньги их родственники зря потратили. А если же духи вцепятся в них, если их задания окажутся ужасными и жестокими — что тогда?

Ноа рассмеялся:

— Не знаю, что и ответить.

— Ну правда! Если бы речь шла обо мне, я бы ни за что не захотел, чтобы столько денег потратили на мое сожжение. И никакие испытания я бы тоже проходить не согласился. Мало их, что ли, в жизни? Пожалуй, бродить по свету, оставаясь невидимкой — самый лучший исход. Ну а ты? Ты бы как хотел?

Обычно Ал избегал подобных вопросов, потому что боялся представить, что однажды останется без Ноа. Но в тот вечер он, уставший, уплетающий блинчик, всего лишь говорил про традицию. Праздный разговор, и только. Поэтому не придал особого значения, когда Ноа, продолжая усмехаться, ответил:

— Мое тело не нужно будет сжигать. Обо мне вообще не нужно волноваться, испытания духов мне не грозят, я их выполнять не буду.

— Вот и правильно, — Ал выбросил шпажку в темную воду канала, отряхнул руки. — А почему ты в этом так уверен?

— Я пойду в услужение к какому-нибудь духу.

— А так разве можно?.. А, да...

Ал вспомнил, что читал истории, герои которых, не смирившись со смертью или желавшие изменить судьбу, просились на службу к сильным духам. Только вот все их чаяния оставались напрасными: попасть в услужение значило отказаться от прошлого, от всех воспоминаний. Конечно, никто не предупреждал несчастных заранее, поэтому они, словно летящие на огонь мотыльки, стремились ухватиться за возможность и становились орудиями в чужих руках. Подчиняясь приказу, они могли жестоко растерзать членов собственной семьи и даже не понять этого.

Ал покосился на Ноа.

— Ты так серьезно говоришь, словно и сам веришь в это.

— А ты разве не веришь?

Ал пожал плечами. Он знал множество историй о духах и самых разных традиций. Иногда он страстно желал, чтобы все герои, которых Ноа нарисовал на стенах их комнаты, в действительности существовали; особенно мальчик на огромном псе, а еще кукла-Зеленушка, пристроенная на подоконнике — их Ал порой вовсе считал своими друзьями. Вместе с тем, в мире было столько необъяснимых, покрытых пеленой тайны вещей, что Ал опасался поверить до конца хоть во что-нибудь.

— Ну, я же уже не маленький, чтобы слушать сказки, — буркнул он и спрыгнул с парапета. — Пойдем-ка домой.

Думая обо всем теперь, Ал до крови прокусил губу. Хотелось дать себе пощечину, разбить голову о стену, обругать себя последними словами — сколько намеков Ноа давал ему, сколько осторожных слов сорвалось с его бледных губ! Но Ал все пропускал мимо ушей, сам переводил разговор на другие темы, менее болезненные. Закрывал глаза на явные намеки.

Он вспомнил ночи, когда, резко просыпаясь, находил Ноа полностью одетым, готовым к выходу. Он списывал это на старческую забывчивость, на хождение во сне, ведь Ноа, как ему казалось, просто был не в себе. Но теперь все странности получили неожиданное объяснение: Ноа уже давно собирался уйти, просто не решался сделать последний шаг. Из-за чего? Он, Ал, был тому причиной? Но тогда...

— Почему он ничего мне не сказал? Почему не попрощался со мной? — злость и горькое разочарование клокотали у Ала груди. А слез на удивление не было.

— Понимаешь, нужны огромные силы и мужество, чтобы произнести слова, которые абсолютно точно принесут боль близкому человеку. Ноа не смог найти в себе эти силы, не захотел своими глазами видеть твою боль, поэтому молчал. И меня тоже попросил молчать, не рассказывать тебе заранее об этом решении. Мне очень жаль.

Что-то внутри Ала рушилось, осыпалось со звоном — и от этого звенело в ушах. Он еще крепче вцепился пальцами в волосы, царапая кожу головы.

— Поругай его, назови самыми гадкими словами, — помолчав, сказала мама. — Глупый дурак. Идиот. Трус набитый. Только и мог, что марать холсты. Скажи это. Может, станет легче.

— Д-дур... — но горло Ала онемело, и он не смог произнести ни одного ругательства.

Несколько недель, слипшиеся в один долгий, мучительный сон. Ал лежал ничком на своем матрасике, почти не шевелясь. Порой ему чудилось, словно Ноа, тяжело ступая, бродит по комнате. Ал вскидывал голову, водил из угла в угол лихорадочным взглядом и совершенно не понимал, почему вокруг так тихо и пусто.

В другой раз Ал ощущал, как старик ласково гладит его по голове, но это оказывалась вернувшаяся с работы мама. Сперва она старалась поменьше трогать сына, замкнувшего в своем горе, была нежной и терпеливой. Но вскоре маме надоело бесконечно уговаривать Ала поесть и умыться, и она стала силой сдергивать мальчика с кровати, тащить к столу, расчесывать, купать. Ал не препятствовал, порой вовсе представляя себя куклой, заводной игрушкой. Похожую он не так давно видел в мастерской, куда пытался пристроиться и где, как и в других местах, ему отказали. Какая же подлость: в тот день Ноа похлопывал плачущего Ала по спине, подбадривал после очередного провала — а сам уже намеревался бросить его.

В какой-то момент набившиеся в голову воспоминания насквозь прошила злость. Слепая и яростная, она полностью поглотила Ала, но и дала ему силы подскочить с матраса, сбегать на общую кухню, выбрать самый острый нож. Крепко сжимая рукоять, Ал вернулся в комнату и распахнул дверцы шкафа, собираясь достать все скопившиеся картины Ноа и разодрать их в клочья.

Шкаф оказался пуст. Отчаянно взвыв, Ал заметался по комнате, а затем вспомнил: вскоре после исчезновения старика случился ночной базар, на котором нашелся покупатель, забравший сразу все картины. Ал, тогда слегка оживший, полночи носился по городу, торгуясь за товары, стараясь купить побольше и подешевле. Но стоило ему вернуться домой, чувства беспомощности и обиды снова захлестнули. “Хорошо, что картины удалось продать. Не придется так сильно волноваться о деньгах какое-то время”, — вспомнились слова мамы, пробившиеся через вязкое болото его тогдашних мыслей.

— Надо же, кому-то неожиданно понадобилось твое барахло! — размахивая ножом, Ал захохотал, точно безумный.

Картин больше не осталось — не беда. Ал раскрыл второй, бельевой шкаф и увидел аккуратно сложенные вещи Ноа, которые словно ожидали возвращения хозяина. Сбросив их на пол, Ал принялся резать и смог успокоиться, лишь когда увидел перед собой горку жалких лоскутков, негодных даже в качестве половых тряпок.

Оставались стены, изрисованные сюжетами из легенд и преданий. Ал помнил, как Ноа старался, вырисовывая каждое перышко в крыле вероломной цапли, задумавшей обманом втереться в доверие к косяку рыб и проглотить его. А еще каждый волосок в шевелюре духа перекрестков, что заставляет людей каждый раз выбирать неверную дорогу. Добавлял блики на чешуйки Великого Змея, который однажды настолько плотно завязался в узел, что не смог распутаться, и на его теле выросли деревья, потекли реки, народились животные и люди.

Рисунков было так много, что они занимали все свободное пространство, частично захватывая и потолок. Смотреть на них теперь оказалось неприятно, и Ал, схватив несколько монет, хранившихся в мешочке под стопкой одежды, бросился на улицу. Лавка, где продавалась краска, нашлась довольно быстро: видимо, сама судьба хотела, чтобы Ал совершил задуманное. И скудной суммы неожиданно хватило на большое, тяжелое ведро. Обливаясь потом и чувствуя ломоту в суставах, Ал дотащил его до дома, кое-как развел водой. Зачерпнул кистью сероватую краску и от души ляпнул на стену — на лысую макушку духа Кела Парана, вечного ребенка с капризным выражением. Тонкие струйки потекли вниз, к полу, и теперь личико духа стало казаться заплаканным. Алу, впрочем, не было до этого дела: взмахнув кистью еще раз, он полностью стер Кела Парана. А после замазал и своего любимого персонажа, и даже его пса не пожалел.

До позднего вечера Ал остервенело красил стены; краска ложилась неровно, брызглала на лицо и одежду. Дело продвигалось медленно, но верно: один за одним рисунки Ноа исчезали, комната переставала походить на таинственный храм, эхо ушедшей эпохи сновидений, и становилась просто жильем, местом, где можно немного отдохнуть и подкрепиться, и которое не жалко будет однажды бросить.

Вернувшаяся по темноте мама застыла в дверях, выронив сумку. Несколько минут она молча стояла, разглядывая стены и бледнея. Затем хрипло попросила:

— У нас есть еще такая кисть?

Ал быстро раздобыл еще одну и протянул ей. Переодевшись, мама зачерпнула краски и принялась накладывать слой за слоем, стирая остатки рисунков. Довольно долго они с Алом работали молча. Не сговариваясь, отодвинули кровать и как следует забелили стену возле нее. Постарались даже достать за шкафом.

Когда дышать стало невыносимо и глаза защипало, мама с сыном вышли на улицу, опустились на ступени крыльца. Ал спросил:

— Ты не злишься?

— Злюсь, конечно. Теперь придется дремать прямо здесь, на улице, иначе задохнемся. Пол и шкаф измазаны, одежду можно выбрасывать. Неясно, сколько дней это все будет выветриваться, — мама отвесила ему болезненный подзатыльник. — Вот только на старика я злюсь гораздо больше. Поэтому, так уж и быть, прощу тебя сегодня.

Так они и жили с тех пор: вдвоем в маленькой комнатке со стенами в серых разводах, казавшейся холодной и неуютной. Рано уходили, каждый по своим делам, возвращались под вечер.

И больше никогда не говорили о Ноа.

------- Автору хочется немного потрепать языком.

1. В следующей главе мы с вами окажемся в далеком прошлом, 3000 лет назад, и познакомимся с героями, которых Ноа нарисовал на стенах и которых Ал теперь закрасил.

2. С первого взгляда похоронная традиция "Сигнальных Костров" кажется довольно бредовой. Но она практически полностью списана с реально существующей похоронной традиции, балийской. На Бали смерть воспринимается не как трагедия, а как освобождение души от тела. Кремация — это яркий и пышный ритуал, сопровождающийся музыкой, танцами и процессиями. Тела могут годами ждать сожжения, пока семья не накопит денег на грандиозное прощание. Огонь считается очищающей силой, помогающей душе вернуться в цикл перерождений. Рекомендую поискать ролики на YouTube - их немного, они легко ищутся и довольно атмосферные. Традиция в свое время очень вдохновила меня добавить в историю такую сцену.

Глава 8. Когда мы были равны

Три тысячи лет назад

В большой пещере было тепло. Костер разгонял темноту, бросал причудливые отблески на неровные стены, приятно потрескивал. Дальше по коридору, в самодельном загоне, кучерявые овечки блеяли и постукивали копытами.

Маленький Раска удобно устроился на настиле из соломы и положил голову на мохнатый бок своего приемного отца, Роши, стал рассеянно слушать его:

— Этот мир-р-р огр-р-ромен, и каждому в нем отведено свое место: р-р-растениям, насекомым, животным на земле, птицам в небе, р-р-рыбе в воде. И духам, от кр-р-рошечных, живущих меньше дня, до изначальных и вечных. Все мы тесно связаны между собой, без кого-либо одного жизнь др-р-ругих была бы невозможна. Все мы вплетены в единый кр-р-руговор-р-рот. Все мы живем благодар-р-ря тем, кто жил до нас — и готовим почву тем, кто будет жить после.

Раска ничего не мог с собой поделать: низкий, рокочущий голос отца навевал сонливость, заставлял отяжелевшие веки опускаться. Горло пересохло, но он не мог найти в себе сил, чтобы добраться до овечек. И просить об этом Роши не хотелось: от его бока исходило тепло, и оно было приятнее, чем тепло огня. А еще шерсть пахла одурманивающе, диковинно — словно Роши вдоволь покатался на спине по полю, полному душистой травы. Раска зарылся лицом в эту жестковатую, но такую приятную шерсть, втянул в себя ее аромат. А приемный отец лающе рассмеялся:

— Спи, мой др-р-рагоценный щенок.

И хоть снаружи грохотал гром и длинные капли дождя с яростью обрушивались на землю, ни один страшный звук не достигал слуха Раски.

К утру небо посветлело, ветер сдул на восток тяжелые, полные воды тучи, и только влажная земля да капли, осевшие на ветвях и листьях, словно кто-то щедро рассыпал горсть маленьких хрустальных шариков, напоминали о прошедшем урагане.

У самого выхода из пещеры Роши заставил Раску остановиться и умыл ему лицо и руки шершавым языком. Он часто так делал — а еще катал пасынка на спине или мог легонько прикусить, когда Раска задумывал глупость: разворошить костер или самостоятельно залезть на высокое дерево. Но в остальном, чего бы Раска ни пожелал, он ни в чем не получал отказа.

В окрестностях пещеры рос густой лес, который был домом для множества маленьких духов. Они любили набрасываться на Раску и щекотать его до тех пор, пока из глаз не польются слезы, а голос не охрипнет от визга. Еще втягивали в соревнования, кто найдет больше ягод и грибов, прятали друг для друга подарки в разных частях леса, загадывали загадки и путали, стараясь заманить на ложную тропу. Эти маленькие лесные духи выглядели по-разному, они не были похожи ни на Раску, ни на Роши. Их тела состояли из совершенно несочетающихся вещей, словно они сами собрали их из того, что сумели раздобыть: шишки, веточки, блестящие панцири жуков, стрекозиные крылья, рыбья чешуя, шерсть, огоньки светлячков, перья, кора деревьев, маленькие камушки, скорлупки от яиц. Самые крупные духи были величиной с ладонь Раски, но большинство — с палец, а то и с ноготок.

Казалось, маленькие духи способны без устали резвиться дни и ночи напролет. Однажды, впав в неистовый восторг, Раска долго-долго носился с ними по лесу: они начали свои игры на рассвете и за весь день ни разу не прервались. Сумерки уже сгустились, когда Раска случайно запнулся о выступающий из земли корень и кубарем покатился в овражек. Он хотел тут же вскочить, но вдруг обнаружил, что не может и пальцем пошевелить. Воодушевление схлынуло, и все его тело словно оказалось объято огнем, кровь оглушающе зашумела в висках, а мир перед глазами продолжал бешено нестись дальше.

— Вставай, вставай, побежали! — склонившиеся над ним маленькие духи весело пищали и тянули Раску за руки.

— Не… могу… — простонал он, силясь совладать с голосом.

Духи удивленно переглянулись и принялись канючить с удвоенной силой. Но стоило подоспевшему Роши грозно зарычать, их словно ветром сдуло. Недовольно взъерошив шерсть, приемный отец прихватил Раску зубами поперек туловища и отнес в пещеру, где заставил долго пить из озерца, образованного подземным источником.

После того случая, лежа на подстилке с болью во всем теле, Раска впервые задумался, насколько он похож и чем различается с теми, кто его окружал. На удивление не внешний вид и даже не размеры друзей-маленьких духов стали теми колючками, что прицепились к Раске где-то в невидимом месте и царапали, заставляя беспокоиться. “Почему я запыхался и выдохся из сил, а они продолжают бегать, как ни в чем не бывало, перепрыгивать с ветки на ветку, словно летучие белки? Но даже белка устает и отдыхает в дупле или норке, а они резвятся без перерыва и днем, и ночью”, — размышлял Раска с толикой обиды.

Он спросил об этом Роши, когда тот закончил свои дела и улегся рядом. Но приемный отец снова завел речь про круговорот и про то, что каждому внутри него отведено свое место:

— В тебе всего достаточно, щенок. Однажды ты это поймешь. Если ты не можешь бесконечно бежать, не чувствуя усталости — значит, так надо. Все на свете пр-р-роисходит так, как надо.

— Если во мне всего достаточно, то почему тогда ты так строго меня учишь? — с усмешкой спросил Раска, ухватившись за слова и переменив тему. Роши частенько проверял пасынка: указывал на растения, ягоды или грибы, заставлял отвечать, ядовиты ли они, пригодны ли в пищу. Слушать поступь зверей и их перекличку, угадывать скрытые послания в птичьих трелях, замечать, на какой стороне стволов растет мох, как шуршит листва над головой — Роши потратил немало сил, чтобы обучить Раску языку леса.

— Хватит говор-р-рить глупости.

— Ну какие же это глупости? Как понять, какое место в круговороте отведено мне? И как узнать, точно ли во мне всего достаточно, или чего-то важного не хватает?

Роши обнажил длинные клыки и зарычал, а еще раздраженно замахал хвостом, поднимая пыль. Испугавшись, Раска примолк и после долго не мог заснуть, думая о том, что же неправильного было в его вопросе.

На следующий день Роши позволил пасынку покинуть пещеру, лишь убедившись, что у того ничего не болит. После вчерашнего разговора Раска был не в настроении, но его угрюмость быстро рассеялась: лес столь богат на развлечения и на живущих в нем существ, с которыми можно интересно провести время — так что переживать почем зря?

Маленькие духи обрадовались Раске, обступили со всех сторон. “Наконец-то ты появился, пойдем играть!”, “Ты самый большой из нас, давай ты будешь Баронгом, а мы притворимся твоей свитой?”, “Сможешь даже командовать нами, а мы будем выполнять”, — пищали они. Раска задумался: кто же откажется от роли самого сильного духа на свете? Неустанно огибая землю со своей огромной свитой, Баронг латал бреши, через которые в мир стремились проникнуть жестокие и ненасытные чудовища. Нередко ему приходилось сражаться не на жизнь, а на смерть, и слухи об этих сражениях передавались из уст в уста и будоражили души.

Поиграть хотелось, но приставшие вчера невидимые колючки продолжали царапаться и смущать Раску. Еще раз хорошенько все обдумав, он помотал головой и, оставив маленьких духов, направился к Гату.

Гату казался неповоротливым здоровяком, но на самом деле обладал невероятной ловкостью; можно было только позавидовать его длинным сильным рукам, покрытым оранжевой шерстью, способным цепляться за ветки и кору деревьев так, чтобы всего за несколько ударов сердца подтягивать себя к вершине. А вот характер, увы, не относился к достоинствам этого духа: Гату отличался излишней ворчливостью и любил закатывать глаза на любой вопрос Раски, накрывать ладонью свое черное морщинистое лицо.

Впрочем, к другим он относился еще хуже! Так, Раска добрую половину жизни считал, что Роши и Гату — непримиримые враги. Стоило им завидеть друг друга, они принимались браниться. Роши вставал на дыбы, его лапы и хвост вытягивались, шерсть становилась похожей на иглы дикобраза, с обнажившихся клыков капала слюна, а острейшие когти вспарывали землю, оставляя глубокие борозды. Гату бил себя кулаками в грудь и верещал так воинственно и громко, что хотелось зажать уши.

Иногда Роши покидал лес на целый день, поручая маленьким духам приглядывать за Раской. Возвращался он в потемках, неся в зубах корзину. Внутри находились удивительные вещицы: мотки ниток, иголки, ножницы, чтобы подстригать шерсть овечек и Раскины подросшие волосы, глиняные плошки и сосуды, штаны и рубашечки, которые больше не сдавливали плечи и бедра.

Раска бережно хранил каждую такую вещицу, любил доставать и подолгу рассматривать. Он все умолял Роши взять его с собой, но приемный отец неизменно отказывал: “Приходится бежать очень быстр-р-ро, чтобы добр-р-раться туда, где кончается лес. Ты пока мал, не выдер-р-ржишь такой скорсти”.

Однажды Роши вернулся без корзины, но с раненой лапой. Он не признался Раске, как это произошло, несколько дней и виду не подавал, лишь слегка прихрамывал. Но затем лапа чудовищно распухла; на нее даже смотреть было больно, не говоря уже о том, чтобы наступать. Не в силах больше держаться, Роши начал поскуливать, и из глаз его покатились слезы.

Бедный Раска места себе не находил, он заставил маленьких духов позабыть бесконечные забавы и всю свою неуемную энергию направить на сбор лекарственных растений. Совсем скоро пещера стала полна горок и связок трав; от обилия запахов у Раски, Роши и даже у овечек заслезились глаза и защекотало в носу. Но что бы ни пытались они сделать, лапа не переставала болеть.

Когда они почти отчаялись, вход в пещеру перекрыла массивная фигура; Гату с трудом протиснулся в узкое горлышко тоннеля, тут же расчихался и разразился бранью.

— Если бы ты имел совесть, то давно бы уже помер и избавил лес от этого невыносимого шума! Скулите напару со своим детенышем, которую ночь из-за вас заснуть не могу. А здесь что устроили? Если решили потравиться, то есть более простые и действенные способы…

Раска испугался так сильно, что почти лишился чувств. Ему захотелось спрятаться за Роши, прижаться к его большому теплому телу… Но Роши был болен, он и себя не сумел бы защитить.

— Давай я оторву тебе лапу, и дело с концом. Нет лапы, нет проблемы, — Гату приблизился, намереваясь тут же исполнить задуманное, но Раска кинулся наперерез, принялся колотить и пинаться, понимая, впрочем, что все его удары не большее комариных укусов.

Он надеялся хотя бы выиграть время — может, Роши сумеет отползти вглубь пещеры, в самую узкую ее часть, куда такому здоровяку как Гату ни за что не пробраться. Но приемный отец, видимо, не понял задумку Раски и не сдвинулся с места.

— Эй, ты чего это? — подцепив Раску за шиворот, Гату хорошенько встряхнул его.

— Лучше мне оторви ногу или руку, что хочешь оторви, только Роши не трогай! Ему и так очень больно!

Пещера надолго погрузилась в тишину, нарушаемую лишь всхлипами, блеянием овец и плеском воды в источнике. Несколько раз Гату порывался нарушить ее, но только задумчивое “К-хммм!” покидало его рот; остальные слова как будто были слишком тяжелы, чтобы вытолкнуть их наружу. Прошло еще немало времени, прежде чем он все же смог произнести:

— Я, конечно, давно подозревал, что отец из тебя такой же как из рыбы — лазатель по деревьем. Но чтобы ты был настолько плох… Твой сын какой-то уж слишком слабоумный. Сделай с ним что-нибудь, права слово!

Роши лающе рассмеялся, но тут же заскулил от боли, неаккуратно двинувшись. И Гату, этот суровый ворчун, принялся помогать ему. Несмотря на отборную брань, от которой уши грозили свернуться в трубочку, движения Гату были аккуратными и бережными: когтем он вспорол лапу и выпустил гной, хорошенько промыл, выбрал из всех трав необходимые, растер в кашицу, сделал перевязку. Он даже помог очистить пещеру от лишнего и присмотреть за отправленными на выгул овцами. Тогда-то Раска и понял, что дружба порой принимает очень странные обличья.

После того случая они стали проводить больше времени вместе: Гату помогал Раске взбираться на высокие деревья и оберегал от падений.

Вот и теперь, распрощавшись с маленькими духами, он отправился к этому ворчуну. Гату удобно устроил Раску на широкой ветке, откуда открывался вид на упиравшиеся в горизонт острые макушки деревьев, сам уселся рядом и начал сосредоточенно копаться в его волосах, выуживая мелкие соринки. Пробормотал недовольно:

— Твой папаша все-таки плохо о тебе заботится, вечно ходишь чумазый.

— Учти, я тебя прекр-р-расно слышу, — раздался снизу уязвленный рык Роши.

— Вообще-то, он постоянно меня вылизывает, да еще и мыться заставляет в озере по утрам. У меня шерстки-то считай и нет, на голове только, много ли в ней запутается? А у тебя зато шерсть густая, в ней какого только сора не сыщется! — Раска протянул руку, но Гату грубо отпихнул ее.

— Еще чего не хватало! Ты уже разок попробовал мне помочь, так всю шерсть мне повыдирал. Да уж, вот что этому Роши неймется. Завел бы себе обычных щенят, беды бы не знал. А за тобой тобой глаз да глаз нужен, иначе точно где-нибудь расшибешься. Ну или весь угваздаешься.

— Гату! — снизу снова раздался рык.

— А что со мной не так? — полюбопытствовал Раска.

— С тобой-то? Да все так, только хилый ты слишком, не нашей породы. Не умеешь сам о себе заботиться, не чувствуешь, где можно ходить, а где нельзя.

— Не правда! Я знаю, где таится опасность, бегаю быстро, прыгать могу далеко, рыбу ловить умею, да и по дереву когда лезу, тебе почти не приходится мне помогать. И это я еще маленький. Зато когда вырасту, буду сильным и ловким, таким как ты или Роши. Вот увидишь.

Гату не ответил; вздохнув, он закатил глаза и накрыл свое лицо ладонью, обрывая разговор.

После они затеяли игру: Раска описывал, что видит, подбирая порой странные, путанные сравнения, а Гату угадывал. Ох, как же сложно это давалось! “Зеленая лягушка в желтую крапинку, вся трясется, дрожит!” — “Как лягушка может быть так высоко на дереве? Бедняга, надо спустить ее скорее на землю”. — “Ну это же не настоящая лягушка. Похоже просто”. — “Ну и сказал бы сразу по делу. Лягушка есть лягушка, она живая. А то, что ты загадал, живое?” — “Да. Но не такое живое, как лягушка”, — “Опять ты меня путаешь”. Прошло немало времени, прежде чем Гату удалось угадать, что за странный предмет увидел Раска. Это оказался больной лист на ветке рядом: зеленый, но с ржавыми проплешинами.

“Нашел, что загадать”, — Гату долго бухтел, а после закинул Раску себе за спину, приказал крепко держаться за рыжую шерсть и понесся, перепрыгивая с ветки на ветку. Внизу едва поспевавший Роши встревоженно лаял, а Раска, в ушах которого свистел ветер, повизгивал от восторга.

Третьим любимым развлечением после игр с маленькими духами и карабканья по деревьям с Гату, была вода. Каждое утро Роши заставлял пасынка мыться в реке; когда Раска был еще совсем маленьким, то очень не любил это долгое и нудное занятие. Чтобы подбодрить его, Роши стал особым рыком подзывать духа — огромную рыбу с перламутровой чешуей.

Дух позволял Раске крепко ухватиться за плавники, после чего нырял. Пока хватало воздуха, Раска во все глаза разглядывал камни и растения, мелких рыбешек, что пестрыми стайками носились из стороны в сторону. Но воздух неизменно кончался, Раска начинал пускать горлом пузыри — и тогда дух сразу же поднимался к поверхности.

Однажды во время купания вместо рыбы Раска встретил другое существо. В то утро Роши не было рядом, он отправился за очередной корзиной. А заскучавшему Раске захотелось покататься, поэтому, наскоро обмывшись, он попробовал порычать так, как это делал Роши. Получилось совсем непохоже. Раска попробовал еще раз — тут же вокруг раздался смех маленьких духов.

— А ну прекратите! Что смешного?

Стараясь не обращать внимание на шушуканье и взрывы хохота, Раска сделал глубокий вдох и надул щеки, чтобы снова попробовать, но вдруг что-то скользкое обвилось вокруг его щиколотки и дернуло, протащив по каменистому дну. Раска отчаянно задергался, но вырваться не получалось. И рассмотреть, кто именно его схватил, тоже. Тело Раски постоянно крутили, рот и нос залила вода, пришлось очень постараться, чтобы не захлебнуться.

Внезапно его отпустили, подкинув к самой поверхности. Отплевываясь, хватая ртом воздух, Раска торопливо поплыл к берегу. Он весь дрожал, грудь ходила ходуном, руки и ноги едва слушались. Прошло немало времени, прежде чем Раска смог немного успокоиться — тогда-то он обнаружил, что помимо притихших маленьких духов, рядом появился еще кое-кто.

На берегу, росло дерево, которое словно желало любоваться своим отражением в реке: ствол причудливо изгибался над самой поверхностью воды. Раска любил залезать на него, чтобы понырять — правда, помимо удовольствия получал еще и глубокие занозы, разбираться с которыми приходилось вместе с ворчливым Гату. Теперь на стволе расположился странный дух, который прежде не встречался в лесу. По его бледной с синим отливом коже вились узоры из перламутровой чешуи, между пальцев на руках и ногах виднелись перепонки, безгубый рот словно был слишком мал, чтобы полность скрыть зубы — острые кончики выглядывали наружу, хищно поблескивая. Длинные белоснежные волосы духа, спускавшиеся до самой воды, завораживали: хотелось прикоснуться к ним, ощутить их мягкость. А еще хотелось срезать прядь и ночью проверить, будет ли она сиять, словно луна.

— Я чуть не захлебнулся! Зачем ты так? Кто ты вообще?— спросил Раска, с трудом отведя взгляд от волос.

— Старый друг Роши. Мир слухами полнится, вот мне и стало интересно, что за щенка такого он подобрал.

Дух соскользнул с ветки и принялся кружить, то и дело касаясь Раски: дергал за пряди, почти выдирая, проводил заточенными когтями спине, рукам, животу, отчего на коже появлялись красные отметины, от которых в разные стороны расползался холодок. Раска старался увернуться или дать сдачи, но дух двигался так ловко и стремительно, что ухватить его никак не получалось.

— Ну хватит дразниться, — Раска едва не заплакал, почувствовав себя неуклюжим и глупым.

— Зря Роши связался с тобой, — капризно протянул дух, но все же отступил. — Ты слаб и хрупок.

И тут же невидимые колючки, почти позабытые за последнее время, с новой силой вонзились в Раску.

— Это еще почему?! Почему же вы все так говорите — и те, кто хорошо знает меня, и те, кто совсем не знает? В конце концов, Роши твердит, что лишь великий круговорот определяет место каждому живому существу — так какое вам дело до того, силен я или слаб? Не вам же определять мое место.

— Ха, какие слова! Узнаю Роши, он всегда умел выражаться витиевато! Но деточка, правда в том, что круговорот — не что-то великое. Растущие из земли растения кормят собой насекомых и часть животных — а тех в свою очередь выслеживают и съедают птицы и звери покрупнее. Но какими бы крупными ни были эти птицы и звери, всегда найдется тот, кто сильнее. Тот, кто их съест. Даже духи, они могут съесть кого угодно, но и сами становятся пищей для других духов. Словом, кем бы ты ни был, тебя однажды съедят — вот, что такое круговорот. А знать свое место означает остерегаться тех, кто сильнее, не лезть на рожон: благодаря этому можно прожить немного дольше.

— Замолчи! Зачем явился? — раздался рык, огромная фигура заслонила Раску.

Никогда еще Роши, а это был именно он, не выглядел столь пугающе. Тело пса-гончей увеличилось в несколько раз, глаза покраснели от ярости, в пасти пузырилась слюна. Впрочем, дух с перламутровой чешуей не испугался: растянув безгубый рот в улыбке, он резко вытянул руки, обхватил морду Роши. Одновременно белоснежные волосы пришли в движение и в мгновение ока оплели все тело пса-гончей, надежно обездвижив.

— Смотри, дитя, вот, что случается, если кто-то сильный привязывается к кому-то слабому: он становится уязвим. Для вас обоих этот лес что материнское лоно: ты и не знаешь, что может быть по-другому, а Роши, похоже, забыл. Я, чужак, уже давно брожу здесь, слежу за вами, почти не скрываясь — и все равно оставался незамеченным, — Роши дернулся и зарычал; дух ласково погладил его между ушами и прижался щекой к носу. — Ну, ну, спокойнее, старый друг. Я лишь беспокоюсь о тебе. Понимаю, почему ты выбрал это милое существо, этого детеныша. Он так сладко пахнет. Но его жизнь что мимолетный сон, ты и сам это прекрасно знаешь. В конце концов именно тебе будет невыносимо больно.

Освободив Роши, дух в один прыжок снова оказался на стволе склоненного к воде дерева. Приложив перепончатую руку к глазам, он взглянул на синее безоблачное небо и произнес невпопад:

— Темнеет, — хитро подмигнув, дух добавил. — Хоть ты и принял меня неласково, я все же решил предупредить тебя. По старой памяти.

После он резко оттолкнулся от дерева, нырнул в воду и исчез, словно и не было.

В душе Раски разразилась настоящая буря, он почувствовал себя обиженным и обманутым. Вопросы и мысли теснились, толкали друг друга, отчего голову словно тисками сдавило. Но маленькие духи, а вместе с ними и Гату, отмалчивались, Роши рычал и нервно бил хвостом по земле, стоило только Раске задать вопрос.

Несколько дней спустя стало понятно: странный дух с полосками перламутровой чешуи не солгал. Небо действительно темнело, и это была отнюдь не обычная темнота. Не пасмурная погода, не беззвездная ночь, не затмение.

Глава 9. Покидая колыбель

Три тысячи лет назад

И пары дней не прошло, как все вокруг изменилось. Лес по-прежнему был красив и многоцветен, только вот птицы больше не пели, а голоса животных стали редки и тревожны. Гату куда-то исчез, маленькие духи носились из стороны в сторону, нервно вереща: “Темнеет! Темнеет!”. Постоянно сталкиваясь друг с другом, они искали пустые гнезда, дупла и норки, стремясь поскорее скрыться с глаз. На любой вопрос Раски они лгали, будто играют в прятки.

К Роши так и не вернулось привычное благодушное спокойствие. Дав Раске задание набрать как можно больше ягод, корений и хвороста, он позволил овечкам нагуляться вдоволь, а после принялся маскировать вход пещеру ветками и мхом.

Совсем скоро Раска обнаружил, что в притихшие голоса леса вплелся новый звук. Неясный гул на границе слышимости, который постепенно усиливался. Дождавшись, пока Роши отойдет подальше, Раска ловко взобрался на высокое дерево, росшее на пригорке, осмотрелся. Тогда-то он и увидел темноту, о которой рассказывал странный дух: словно тучи собрались на горизонте и, влекомые ветром, неслись в сторону леса. Вот только тучи не бывают настолько черными. Раска сощурился, стараясь рассмотреть что-нибудь еще, но по треску сухих веток внизу распознал поступь Роши и поспешил вернуться на землю.

Когда гул стал настолько громким, что заглушил другие звуки, а земля под ногами стала мелко подрагивать, Роши затащил Раску вглубь пещеры и уже изнутри закончил маскировать вход, перекрыв его так плотно, что ни единый солнечный лучик не просачивался внутрь. Запретив разжигать огонь, он хорошенько вылизал Раску и пообщел:

— Когда все кончится, я все тебе р-р-раскажу. А пока, щенок, слушайся меня. Если я пр-р-рикажу тебе забиться в самую глубь пещер-р-ры и сидеть тихо как мышонок — сделай и не смей даже пикнуть. Если скажу пр-р-рыгать мне на спину — пр-р-рыгни, схватись за шер-р-рсть покр-р-репче, пр-р-ригнись и закр-р-рой глаза: будем бежать быстр-р-ро.

После дни и ночи совершенно смешались. Когда не видишь восходов и закатов, трудно оставаться бдительным. Роши почти все время дежурил у входа в пещеру, поэтому бедному Раске и поговорить оказалось не с кем. Он то спал, то маялся от скуки. Иногда, просыпаясь, Раска пугался, что ослеп и уже никогда ничего не увидит: тогда он на ощупь пробирался в самое дальнее ответвление пещеры, куда обычно остерегался ступать. Там земля была вязкой и липла к ногам, пахло неприятно, а еще по стенам и над головой ползали противные черные жуки. Зато только в этом ответвлении рос особый мох, от которого исходило тусклое зеленоватое свечение. В неверном свете Раска разглядывал собственные руки и щедро раздавал имена жукам до тех пор, пока от запаха не начинало мутить. Приходилось возвращаться, обмываться в подземном источнике и, погоняв мысли по кругу, снова укладываться спать.

Он не знал, сколько времени прошло, когда гул сменился другими звуками. Прислушавшись, Раска опешил: снаружи явно резвились его друзья - маленькие духи: смеялись, разговаривали (жаль, слов было не разобрать), перепрыгивали с ветки на ветку. Обрадовавшись, что все, наконец, закончилось, Раска бросился к выходу, но Роши оттолкнул его, ударив в грудь обеими лапами.

И все же несчастный вид пасынка разжалобил, — а может, сказалась усталость после бессонных, полных напряжения ночей и дней — Роши все же решился сойти со своего места. Пришел к Раске, свернулся вокруг него, согрев теплыми боками, хорошенько вылизал голову, сделав волосы совсем мокрыми.

— Ты пр-р-родр-р-рог и исхудал. Не стр-р-рашно, когда все кончится, мы наловим много р-р-рыбы и набер-р-рем много твоих любимых ягод… — усталость взяла свое: Роши заснул, не успев закончить фразу.

Стараясь не потревожить его, Раска выбрался из теплых объятий и направился ко входу в пещеру, принялся осторожно расчищать себе путь. Как же хотелось хотя бы одним глазком увидеть, что происходит снаружи! Казалось, маленькие духи вошли в раж и резвились так, что ветки деревьев жалобно трещали. Еще были слышны щебет, свист, уханье и звуки, похожие то ли на раскаты грома, то ли на безудержный густо-басистый хохот. Словно весь лес пустился в пляс!

Подпитавшись горьким чувством несправедливости, Раска принялся работать усерднее, раскидывая ветки. Он даже не заметил, что поранился о колючки и не почувствовал, когда кровь потекла по рукам. Прохладный свежий воздух разбавил духоту пещеры, и Раска даже застонал от удовольствия, вдохнув его полной грудью…

Спину обдало жаром. Раска обернулся, едва не запутавшись в ногах, и увидел острые зубы Роши и его сверкающие яростью глаза. Прежде он никогда не испытывал страха перед приемным отцом, но теперь немота сковала все тело, а кровь зашумела в ушах. Раска зажмурился, и тут же острая боль пронзила ногу — то зубы Роши вонзились ниже колена. Приемный отец потащил его по неровному земляному полу; потащил словно тушу загнанного зверя. Рубашечка Раски задралась, каждый подвернувшийся камешек и неровность стесывали кожу на спине. Лишь в глубине пещеры жестокая хватка зубов разомкнулась, Роши ушел ко входу, оставив пасынка лежать в темноте.

Перепуганный Раска свернулся в клубок и горько заплакал, давясь рыданиями и подвывая. Прошло немало времени, прежде чем слезы иссякли, а боль немного отступила. Подволакивая ногу, Раска на четвереньках дополз до овец, умостился между ними на соломенной подстилке. Подтянув колени к груди, он потрогал ранки от зубов Роши и скривился, слезы с новой силой потекли по щекам. Какая чудовищная несправедливость, жестокость!

Внезапно тусклый огонек вспыхнул в темноте, стал плавно приближаться — это оказался маленький дух с крылышками и усиками, точно у бабочки, с фонарем светлячка вместо животика. Голова его напоминала высушенный на солнце абрикос, а глаза — красные ягоды брусники. Дух приземлился рядом с Раской, на голову овцы, отчего та недовольно бекнула.

— Привет. Почему плачешь?

— Роши не пускает меня поиграть с вами, да еще и так больно тяпнул.

— Мы и сами не играем, сидим тише воды ниже травы.

— Но почему? — удивился Раска. — Я же слышу, как вы смеетесь!

— Да что ты, наши голосочки тихие: отойди на десяток шагов, уже не услышишь, как бы мы ни кричали. Видимо, тебе и впрямь сложно здесь сидеть столько времени, раз сумел спутать.

— А кто тогда там так играет и смеется?

Огонек духа тревожно вспыхнул.

— Это свита Баронга выбрала наш лес, чтобы передохнуть. Но, надеюсь, со дня на день она снимется с места и отправится дальше.

Необычайное воодушевление охватило Раску. С самого младенчества Роши рассказывал ему истории о сильном и доблестном Баронге.

В начале начал мир был похож на кипящую похлебку. Огромные волны, яростно шипя, сталкивались друг с другом и превращались в пар прежде, чем успевали обрушиться вниз. Вулканы не прекращали извергаться, разливать раскаленную лаву — пока однажды потоки жидкого огня не вынесли наружу существо. Первого жителя, Баронга, изначального духа, порожденного самим сердцем этого мира. Его тело оказалось способно впитывать излишки жара, поэтому чем больше Баронг бродил по свету, тем сильнее остывала земля.

Вскоре появились и другие изначальные духи: заключили воду в границы берегов, просеяли травы, очистили воздух. Одним из таких духов стал Роши — когда-то он входил в стаю псов-гончих, что бежали по свету, толкая землю мощными лапами, заставляя вращаться — чтобы она не раскалялась с одной стороны и не покрывалась ледяной коркой с другой. Когда же земля разогналась настолько, что продолжала двигаться сама по себе, стая распалась.

Обновленный, красивый мир, населенный самыми разнообразными духами и животными, стал привлекать страшных, вероломных существ, живущих за небесным куполом. Это был лакомый кусочек, который они хотели поглотить, чтобы утолить свой вечный голод и вечную жажду. Раздирая небеса огромными пальцами, существа пытались пробраться внутрь, вонзить в землю острые зубы или воткнуть хоботки, точно пчелы, тянущие цветочный нектар. И Баронг оказался единственным, кому было по силам отбить их атаки.

Целые столетия небо над головой не знало покоя, вместо дождя проливая на землю потоки крови. Роши рассказывал, тогда он почти позабыл, как выглядят облака и звезды, как ярко может светить солнце и как красивы две луны, приблизившиеся друг другу и исхудавшие до месяцев — точно лодки возлюбленных, которым не удалось соединиться при жизни, зато они сделали это после смерти, отправившись в путешествие по небесной реке.

И все же наступил миг, когда страшные существа поняли: что бы они ни делали, какими бы сильными ни были, Баронг и его свита сильнее; они не отдадут свой дом на растерзание. Лишь одно существо оказалось настолько упорным и жадным, что не пожелало сдаваться. Его прозвали “Пожирающей-Миры”.

Однажды разрыв в небе был настолько широким, что это существо сумело просунуться в него по пояс, и все увидели длинные волосы и груди — когда сумели отвести глаза от широкой зубастой пасти и длинного языка. С того дня считается, что тело у этого чудовища женское.

Каждый раз, зализав раны и накопив силы, Пожирающая-Миры снова и снова устремляется сюда: вот и приходится Баронгу со свитой неустанно носиться по миру, высчитывая, с какой стороны она попробует напасть в следующий раз, и отбиваться.

— Так чего же мы прячемся?! — Раска вскочил, мигом позабыв о болячках, но те тут же напомнили о себе: нога отозвалась болью, такой сильной, что в глазах заплясали белые мошки. Охнув, Раска рухнул обратно, но радостного возбуждения в его голосе не убавилось. — Они же защищают всех нас! Надо поприветствовать, познакомиться! Тем более, мы столько раз играли в Баронга и его свиту, спорили постоянно, как бы он поступил. А теперь сидим здесь как земляные червяки, и я совершенно не понимаю, почему!

Дух повертел головкой, словно опасаясь, что его подслушают:

— Постоянно участвуя в жестоких битвах, невозможно самому не стать жестоким. Если ты попадешься Баронгу или кому-нибудь из свиты, они вдоволь натешатся, а когда закончат, от тебя и косточки не останется. Для них это будет лишь игра, простая забава, и как бы отчаянно ты ни кричал, они останутся глухи. Ведь они столько раз ранились, что перестали чувствовать боль, как свою, так и чужую. Поэтому, пожалуйста, не пытайся выйти. Почитай Баронга, восхищайся им, но издалека. Тогда все будет в порядке.

Долгое время Раска сидел неподвижно, сраженный этими словами. Верить не хотелось; и все же он своими глазами видел, как изменилось поведение жителей леса, едва свита появилась на горизонте, какими встревоженными и нервными они стали.

— Почему Роши никогда не рассказывал об этом? Я бы понял все правильно. Неужели он и правда считает меня глупым? А ведь и Гату так думает, да и все вы тоже. Вы порой говорите вещи, которые меня смущают, но отказываетесь объяснить. Ты сжалился надо мной только теперь, когда я чуть не попал в беду. А еще, если ты прятался в пещере, то почему не прилетел ко мне раньше?

— Я скрывался среди веток, которыми Роши завалил вход, помогал прислушиваться и наблюдать. Когда он задремывал, я был начеку, а когда отдыхал я, он ни на миг не смыкал глаз, — маленький дух протянул руку, похожую на клешню богомола, и ласково царапнул Раску по щеке. — Ты не можешь этого помнить, но когда Роши только появился в нашем лесу, все мы тоже попрятались. Как же, один из изначальных духов пожаловал. Чего ждать от него, такого большого и сильного? Но затем мы услышали звонкий смех и, выглянув, увидели, как ты делаешь первые шаги, хватаясь за его шерсть. Как он слизывает твои слезы, когда ты падаешь, подталкивает носом, помогая встать. Перестав бояться, мы подобрались ближе и узнали: Роши всего лишь искал место, где мог бы вырастить своего ребенка. Мы приняли вас, помогли обустроиться, и так уж сложилось, полюбили тебя. А полюбив, пытались сберечь: ведь знания в большинстве случаев достаются в обмен на счастье.

— Почему это? — Раска потер щеку.

— Подумай сам: разве теперь ты сможешь беззаботно носиться с нами по лесу, играя в Баронга и его свиту? Разве захочешь притвориться кем-то, кого так сильно боятся?

Раска помотал головой, а дух добавил с сожалением:

— На свете существует множество вещей, которые кажутся прекрасными лишь до тех пор, пока не узнаешь о них побольше. Поэтому лучше и не пытаться узнавать, если в том нет нужды. И все же я предупреждал Роши, что сберечь тебя от всего на свете не получится. Особенно от себя самого.

— Да что со мной не так? Хотя бы теперь ты можешь сказать мне?

Маленьких дух снова боязливо огляделся, но Раска не собирался сдаваться:

— Ты уже столько всего мне открыл, и видишь: я живой и невредимый. И какой смысл тебе молчать? Я же просто так это не оставлю, буду приставать с расспросами ко всем нашим друзьям, к Гату, к Роши, и неважно, сколько раз он будет на меня рычать. Однажды кто-нибудь все-таки раскроет мне эту правду.

— Хорошо, хорошо, — фонарик духа замерцал, точно вот-вот погаснет. Голосок был полон волнения. — Ты не не похож на нас. Мы духи, ты — человек.

— И что это значит? Вы ведь тоже все не похожи. Среди маленьких духов не сыщется второго такого же, как ты. Да и Гату с Роши отличаются и друг от друга, и от всех остальных. Так что же я — только называюсь по-другому?

— Люди будто сделаны сплошь из узелков, тогда как мы, духи, прямые и ясные. Каждый из нас знает, зачем рожден. Мы, маленькие духи, заботимся об этом лесе. Забредет опасный зверь, способный задрать или прогнать местных животных, мы незаметно направим его прочь. Занесет ветер семечко, которое, прорастая, будет убивать соседние травы и деревья, — мы высушим его, скормим насекомым или рыбе. Люди же… Они рождаются, живут и умирают как звери. Духи могут поедать друг друга и становиться сильнее, но человек сильнее не станет, что бы и сколько бы он ни съел. Дух со временем может поменять форму или собрать себе новое тело из всего, что попадется по пути — но если человек лишится какой-нибудь важной части, ее уже ничего не заменит. Люди могут сделать глупость, даже не поняв, почему этого делать нельзя. Они не плохие, просто они не чувствуют, — одна из овечек громко заблеяла, заставив Раску вздрогнуть. Шикнув на нее, маленький дух продолжил. — Но зверь не выучит нашего языка, не сочинит интересной истории. В этом и во многом другом люди похожи на нас. И это… Многим особенно не нравится.

— Почему?

— Одна из причин — никто не может ответить, как вы появились. Это произошло во время бесконечной кровавой битвы с существами, пытавшимися съесть нас. Тогда все духи либо сражались бок о бок с Баронгом, либо прятались. Никто не знал, да и не интересовался, что делается у соседа, чего там больше нет и что нового появилось. Когда все, наконец, стихло и осталась только настырная Пожирающая-миры, духи с удивлением обнаружили людей. Они все спрашивали друг у друга, встречались ли люди раньше, но не могли найти ни единого воспоминания, ни единого следа. Тогда стали думать: когда Баронг закрывал прорехи в небесах, отрубленные части тел существ падали на землю — скорее всего, одна из них и породила людей.

— Замолчи! — Раску прошиб холодный пот, на глаза навернулись слезы.

— Я предупреждал, что знание может оказаться тяжелой ношей. Впрочем, не расстраивайся, это лишь слухи, домыслы. Тем более, прошло так много времени, что уже никому нет до этого дела. Но вот что тебе действительно стоит понимать: для духов люди — что выброшенные из гнезда птенцы. Кто-то умилится вашей трогательной беззащитности, полюбит, будет помогать и защищать. Но для других вы лишь удачно подвернувшееся лакомство. Поэтому будь осторожен с духами, которых не знаешь.

— Ты все ему р-р-рассказал, — отчаянный рык прокатился по пещере по пещере, отчего с потолка посыпались мелкие камушки.

Маленький дух задрожал, огонек совсем потускнел. Раска закрыл его собой:

— Я сам попросил. И я рад, что узнал.

И хотя он так сказал, радостно ему не было. Впрочем, плохо не было тоже. Много лет спустя, вспоминая события этих дней, Раска пытался понять, что за чувство охватило его в тот момент. Горькое разочарование, страх, печаль?... Скорее, ощущение, словно очнулся после затянувшегося сна, такого приятного, что хотелось остаться в нем подольше. Когда уже чувствуешь, как затекла спина или как колется подстилка, понимаешь, что проснулся — но все равно продолжаешь тянуться обратно, хвататься за ускользающие видения. Но они продолжают рассеиваться, словно легчайший пар, а поднявшееся солнце все сильнее жжет веки и впереди ждет множество самых разных забот.

Оставив голову овечки, маленький дух стремительно полетел ко входу, и приемный отец с пасынком остались в полной темноте. Постояв немного, Раска вернулся на свое место, и чуть погодя почувстовал, как Роши положил ему на колени свою большую голову, послав искорку боли по прокушенной ноге. Раска перетерпел, пока боль не отпустила, и почесал приемного отца между ушей.

— Когда все закончится, я хочу посмотреть другие места, — сказал он тихонько. — Узнать других духов и людей. Не бойся за меня так сильно, я сумею со всем справиться.

Длинный печальный вздох был ему ответом.

Прошло немало времени, прежде чем все, действительно, закончилось. Отзвуки смеха и кутерьмы, от которой трещали деревья и вздрагивала сама земля, больше не доносились до ушей обитателей пещеры, лес снаружи словно вымер. Разобрав защищавший их завал из веток, Раска, Роши и маленький дух выбрались наружу.

Их взору предстала безрадостная картина: вырванные с корнем стволы, обугленные проплешины в местах, где раньше росли грибы и ягоды, земля, усеянная толстым слоем перьев, пропитанных кровью комков шерсти, выдранных с мясом когтей, выбитых зубов. Встречались даже обглоданные кости — а еще целые лапы, хвосты и глаза. От них у Раски начинали ныть руки и ноги, а еще нестерпимо зудело под веками, из-за чего по щекам катились непрошенные слезы. Слизывая их, Роши пояснял:

— Духи из свиты часто дер-р-рутся между собой, хар-р-рактеры у них тяжелые, буйные. Могут поспор-р-рить, поставив на кон часть своего тела, а пр-р-роигр-р-рав, откажутся отдавать — тогда остальные накидываются на них и силой забир-р-рают пр-р-роигр-р-ранное.

Осмелев, остальные маленькие духи выбрались из своих убежищ, и Раска горько заплакал, увидев, насколько мало их стало. С большим трудом им удалось его успокоить:

— Наши друзья сейчас невидимы, потому что лишились своих тел — но они обязательно соберут себе новые, лучше прежних. Поэтому, если увидишь красивый камушек, шишку, скорлупку — возьми с собой, отдай кому-нибудь из нас.

— Вы, наверное, обманываете, чтобы успокоить меня. А на самом деле тех, кого сейчас нет, просто съели! Духи же едят друг друга!

— Ну что ты, что ты, далеко не всем духам нужно есть других. И мы ведь такие малыши: интересно, сколько нас надобно съесть, чтобы стать хоть чуточку сильнее? Это просто не имеет смысла! — маленькие духи смеялись, но от их слов Раске становилось только хуже.

В конце концов, он сумел отвлечься, присоединившись к уборке. Много дней он, Роши и другие духи очищали землю, разгребали завалы, образовавшиеся из-за поломанных деревьев и кустарников. Под одним из таких завалов обнаружился Гату: он втиснулся в прикорневое дупло, а затем едва не задохнулся, не сумев выбраться.

Гату выглядел исхудавшим и безумным, трясся всем телом, вращал глазами, вздрагивал от любого прикосновения, что-то невнятно бормотал, подвывая. Раске и Роши с трудом удалось привести его в чувство. И все же прошло немало времени, прежде чем к Гату вернулись его надменное выражение и привычки закатывать глаза да хлопать по лбу ладонью.

Когда работа была окончена, лес, конечно же, не стал выглядеть так, как прежде. Поредевший, притихший, с ранами от когтей, он хранил на себе отпечаток случившегося. Раска подолгу всматривался в знакомые до каждой черточки места, узнавал их — и одновременно не узнавал. Сердце его сжималось от боли. В один из дней он напомнил Роши о том, что хотел бы увидеть мир за границей леса. На удивление, приемный отец не стал отговаривать.

Напоследок Раска вдоволь набегался с маленькими духами, наговорился с Гату, попрыгал с ним по деревьям, поразгадывал загадки. Не забыл он и о духе-рыбе; жаль только, вода, прежде прозрачная и чистая, после отхода свиты стала серой и мутной.

Передав овечек на попечение Гату и маленьких духов, Роши вынес в зубах одну из корзинок, самую большую. Туда поместилась Раскина сменная одежка, несколько свертков ткани, глиняные плошки, да припасы, которыми можно было перекусить в дороге. Потирая пальцами прутики, из которых была сплетена корзина, Раска спросил:

— Мы отправимся к ним? К людям, которые передавали мне вещи все это время?

Роши взглянул в сторону, отмеченную переломанными деревьями, истоптанную тяжелыми лапами и размеченную следами когтей.

— Боюсь, там, где пр-р-рошла свита, больше никого не осталось, — прорычал он. — Мы напр-р-равимся в др-р-ругую стор-р-рону.

Попрощавшись со всеми друзьями, которые пришли их проводить, Раска устроился на спине Роши. До самой границы леса он не выпускал из рук корзину, не обращая внимания на то, как сильно занемели пальцы.

_____

Автор умничает:

В "Дороге первоцветов" Баронг — изначальный дух, появившийся из раскалённой лавы в самом начале мира. Он был создан, чтобы поглощать излишки жара, и благодаря его путешествиям земля остыла и стала пригодной для жизни. Позже Баронг стал великим защитником, который сражался с чудовищами из-за небесного купола — хищными тварями, пытавшимися поглотить этот мир. В этой главе мы с вами почти не соприкоснулись с Баронгом, но позже обязательно сведем с ним близкое знакомство :)

В нашем с вами мире такой персонаж, как Баронг, тоже существует. В индонезийской культуре, особенно на острове Бали, Баронг — это мифологическое существо, дух-хранитель и символ добра. Он изображается как фантастическое существо, напоминающее смесь льва, собаки и дракона, часто украшенное узорами, масками и перьями. Индонезийский Баронг ведёт вечную борьбу со злым демоном Рангдой, которая символизирует тьму и разрушение. Их битва никогда не заканчивается, так как это отражает баланс между добром и злом в мире.

Хотя в балийской традиции Баронг считается защитником, он также обладает диким, хаотичным нравом. Его поведение может казаться игривым, но оно часто выходит за пределы понимания людей.

Глава 10. Двадцать один

Три тысячи лет спустя, кварталы

Со ухода Ноа прошло несколько лет; Алу — пятнадцать.

В одной из книг, которую мама принесла с работы — из дома состоятельного господина на правом берегу, — было написано, что у осени холодные руки и полные слез глаза. Это красивая девушка, которая приходит в мир, чтобы охладить его после летнего зноя, напоить обмелевшие реки, унести с собой то, чему не суждено перешагнуть за порог нового года. Алу не понравилось это описание, ему вообще не нравились высокопарные истории о богах. Но в тот момент новых книг в их комнате давно не появлялось, поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть.

Тогда, читая, он подумал о маминых руках. Они тоже почти всегда были холодными и, казалось, не умели быть нежными. В детстве она куда чаще таскала его за ухо, нежели обнимала, но Ал, как ни странно, запомнил именно ее редкие неловкие объятия, а не трепку.

Сейчас, в это предрассветное время, мамины руки мыли посуду в чужом доме или стирали белье, еще больше грубели, трескались, зарабатывали новые мозоли — и все ради того, чтобы в конце недели аккуратно зажать в ладонях несколько монет. Мамины руки были далеко, и у Ала остались только руки осени. Ал поежился, плотнее запахнул потрепанный плащ, постарался бежать быстрее. За спиной остались Гнезда и Золотые Нивы, дюжина перекрестков и каналов. Ал пробирался к окраинам.

Потратив немало времени и добравшись до самых дальних притоков, Ал занял привычное место под обветшавшим мостом, достал удочку, насадил на крючок кусочки хлеба, скатанные в шарики, и стал ждать. Он воображал, как вечером вернется домой с ведром, полным рыбы. Та, что водилась в реке и ее притоках, была маленькой и костлявой, но даже она способна утолить голод. Жаль только, что в самой гуще кварталов ничего невозможно было поймать, а на правом берегу таких мальчишек как он гоняли стражи порядка: видимо, голодные дети и подростки портили прекрасные виды.

Зато на выселках весь приток был в его, Ала, распоряжении. Тем более, местные поговаривали, что сюда иногда заплывает кунь — крупная рыбина с острыми плавниками, блестящей чешуей и удивительно вкусным мясом.

“Я поймаю ее сегодня”, — подумал Ал и тут же почувствовал, как леска натянулась. Но в этот раз кунь, если он и правда существовал, проплыл мимо: на дно ведра отправились лишь три мелких рыбешки. Ал снова закинул удочку, представив, как мама обрадуется, когда на ужин Ал поджарит улов в муке и перце, да приправит остатками масла, настоянного на травах: летом он собственноручно собрал их на пустыре и засушил на подоконнике. Масло получилось ароматным и вкусным, Ал очень старался его экономить, но бутылочка все равно неуклонно пустела. В остальном же… В последнее время Ал с мамой чаще всего питались самыми дешевыми продуктами: картофелем, морковью, капустой или подсохшими лепешками с щавелем.

Правда, иногда мама приносила вкусное молоко, остатки мяса и даже лакомства. Дело в том, что у хозяина дома, в котором она работала, было два состояния: он то распекал прислугу на все лады, орал так, что в ушах звенело — то, наоборот, становился ласковым и кротким, разрешал забирать домой продукты, ненужные вещи и ткани. Мама говорила, никогда не предугадаешь, какой хозяин встретит тебя завтра.

Часы тянулись долго, утренний холод рассеялся, поднявшееся солнце начало припекать — Ал усмехнулся, снова вспомнив о прочитанной легенде. Минувшее лето выдалось жарким, и никакая осенняя богиня не спешила остужать прогретую землю.

Рыбалка тянулась долго, за это время удочка натягивалась еще несколько раз. Ведро медленно, но верно наполнялось. Если отбросить мечты о куне — что Ал в конце концов сделал с большим сожалением — можно было сказать, улов удался. Ал невольно почувствовал гордость и тут же устыдился: как же это жалко, радоваться такой мелочи! Ему уже пятнадцать лет сравнялось, а дальше мелких подработок и ловли рыбы дело не пошло, даже конец засухи не исправил положения.

Когда их покинул Ноа, засуха была в самом разгаре. Добрых два года она продолжала расползаться по землям, словно чудовище, пожиравшее все на своем пути. Затем ветра вспомнили дорогу на юг и вернулись вместе с тучами и проливными дождями. Ситуация немного улучшилась, и люди стали возвращаться в покинутые дома. Только вот поднятые во время засухи цены так и не снизились…

В какой-то момент Ал задумался настолько глубоко, что пропустил момент, когда рядом появились другие люди. Прорезавший тишину знакомый насмешливый голос заставил его мигом вскочить на ноги.

— Ну-ну, кто тут у нас? — пред Алом стоял его враг.

Врага звали Невином, и лицо его больше подошло бы какой-нибудь скульптуре божества, выточенной из мрамора, нежели обычному пареньку из кварталов левого берега. Светлая кожа и выгоревшие на солнце почти до белизны волосы, большие карие глаза, а черные брови и розовые губы напоминали мазки туши на бледном полотне, добавляя яркости. Невин умел пользоваться своей красотой, она помогала ему открывать двери, которые оставались наглухо закрытыми для таких обычных пареньков как Ал. И это порой заставляло скрипеть зубами от досады.

— Опять молчишь? И почему я не удивлен, — так и не добившись ответа, протянул Невин. — Ты ведь не немой, но даже от тех толку больше.

Конечно, Невин пришел не один. Оглядев других мальчишек, Ал еще больше помрачнел, внутренне готовясь к тому, что вот-вот произойдет.

— Что это мы тут делаем? Рыбку ловим? — подхватил рыжий, весь в веснушках и прыщах, Чибис. — Ну и как, много поймал? Поделишься, может?

Чибис жил в Гнездах и сам был похож на какую-то диковинную птицу. Из той породы, что постоянно копаются в мусоре в поисках блестящих и ярких вещей, и найдя, радостно втыкают их себе в перья.

— Да что ты его спрашиваешь, пустое дело. Вы разве еще не поняли? Мы для этого важного господина точно букашки в грязи. Какой ему толк обращать на нас внимание?

Другие два парня держались подальше и не спешили вступать в разговор. Ал бросил на них беглый взгляд: здоровяк Донни сложил руки на груди, в глазах его отражалась прохладная скука. А вот Рута, брата Невина, сложно было рассмотреть: нелепая безразмерная панамка почти полностью закрывала его лицо. Алу показалось, будто Рут еще сильнее похудел за то время, пока они не виделись — и тревога кольнула его сердце.

— Что спрашивать, какой улов? Подойдем и сами посмотрим. О, да у него там рыбы до краев! — восхитился Чибис.

В следующую секунду Чибис бесцеремонно запустил в ведро обе руки, и Ал наотмашь хлестнул его удочкой по лицу. Раздался возглас, веснушчатую щеку пересек порез, стремительно заполнившийся кровью. Чибис скривился, глаза заблестели от подступивших слез, но их опередила выкатившаяся из ноздри крупная капля. Всхлипнув, Чибис с рыданиями бросился к Донни, и тот, мигом избавившись от равнодушного выражения, принялся оглядывать порез и подтирать кровь извлеченным из кармана платком. “Не лез бы, куда не надо, ничего плохого бы не случилась”,— подумал Ал с досадой.

Добрую минуту все они стояли замерев, словно фигуры на шахматной доске. А затем Невин произнес:

— Двадцать один.

— Что — “двадцать один”? — челюсть Ала словно судорога свела, он едва смог выдавить из себя этот вопрос.

Невин безмятежно улыбнулся, отчего у него обозначились ямочки на щеках:

— Двадцать один раз я хорошенько вломлю тебе. Куда придется, уж не обессудь. Такой вот плохой у тебя сегодня выдался день.

— И не думай, что мы оставим тебе рыбу, — визгливо добавил Чибис.

Невин подошел к Алу вплотную все с той же пугающе милой улыбкой, а затем резко ударил в живот. И хоть он не замахивался, удар оказался необычайно сильным и таким болезненным, что ноги у Ала подкосились, и он рухнул на колени.

— Один, — спокойно возвестил Невин, а затем хорошенько поддал ногой. — И два. Сейчас будет третий.

Ал и не подумал сопротивляться, только свернулся, прикрыв руками лицо.

— Четыре. Пять. Шесть.

Удары сыпались один за одним, посылая волны боли по телу. Бить Невин умел. В какой-то момент что-то хрустнуло; Ал испугался, что это сломалась его шея или какая-нибудь другая важная кость. Он приоткрыл глаза и тут же понял, откуда исходил этот звук.

Сломалась удочка, ее части валялись рядом на земле. Не страшно, удочка была самая дешевая, но… Но… Ал вспомнил, как долго искал в Мечтах-о-Море лавку, где ему хватило бы денег, как чуть ли не с пеной у рта торговался, стараясь скинуть цену, каким презрением окатывал его торговец и другие покупатели.

— Семнадцать и восемнадцать.

Его вздернули, схватив за волосы, кожа головы больно натянулась. В следующую секунду Ал лишился приличного клока волос, а после упал лицом в грязь, поцарапав лоб о мелкие острые камни. Следующие удары пришлись по грудной клетке и снова по животу.

— Двадцать один.

Ал долго лежал неподвижно, стараясь выровнять дыхание, по очереди напрягая руки и ноги, проверяя, в порядке ли они. Невин сдержал слово и больше не бил; более того, он грубо вздернул Ала под мышки и поставил.

— Хватит прикидываться жалким, — он больше не улыбался. За спиной Невина Рут слабо всхлипнул и покачнулся, отчего уродливая панамка слетела с его головы. Ал увидел землисто-серое лицо, расфокусированный взгляд, бледные губы. Губы дрожали, словно Рут отчаянно пытался произнести какое-то слово, но у него никак это не получалось. Невин же добавил. — Посмотри, ты напугал моего братишку. Что ты вообще за человек такой, а?

— Пойдем отсюда, — впервые за все время подал голос Донни. Рыжий Чибис вскарабкался ему на спину и теперь сидел, зажимая щеку окровавленным платком; пережитые побои не помешали воображению Ала нарисовать картинку: пестрая нахохлившаяся пичуга на спине крокодила.

— Передавай привет мамочке! — плюнул Невин, после чего поднял панамку и вновь нахлобучил на голову Рута. Взяв брата за локоть, он другой рукой подхватил ведро и быстро догнал отошедшего на несколько шагов Донни.

Ал долго смотрел им в спины.

Возвращаясь домой, Ал думал об этом бесполезном, напрасно прожитом дне, о сломанной удочке и отнятом ведре. О грязной одежде, которую придется стирать и чинить. Но то, что на лице его не осталось синяков, не могло не радовать: после ночной смены мама будет спать, и Ал успеет обмыться и переодеться до того, как она проснется. Конечно, придется надеть одежду с длинным рукавом и мучиться от духоты, но зато так он скроет все повреждения.

Когда Ал добрался до их комнатки в Бесцветных кварталах и уже намеревался тихонько отворить дверь, услышал то, что заставило его голову мигом опустеть. Это был сильный кашель.

Кашляла мама.

Как это могло случиться, почему опять?.. Не так давно мама тяжело болела: кашляла так, что задыхалась, а на платке, который она прижимала ко рту, оставались кровавые разводы. На самом деле, все началось через полгода после ухода Ноа. Казалось, это была обычная простуда: кашель то появлялся, то проходил, а через несколько месяцев снова возвращался. Дышала мама нормально, без боли, лишь изредка жаловалась, что в легких словно раскрошился камешек, и вздохнуть полной грудью не получается.

Чуть больше года назад ситуация резко ухудшилась, у мамы начались приступы удушья, она стремительно слабела. Кашель не проходил, лишь усиливался, лекарства стоили дорого, но плохо помогали. Ал ухаживал за мамой, заботился о каждой мелочи, а сам чувствовал себя словно в агонии. Ему снилась ее смерть, снилось, будто он остался один во всем мире.

Они продали все, за что можно было выручить деньги, заняли приличные суммы у немногочисленных знакомых — и все ради того, чтобы оплатить лечение. Но даже прославленные лекари левого берега разводили руками. Ал рискнул податься на ту сторону реки, где работали доктора, которые могли не только выписать рецепты микстур, но и собственными руками, едва касаясь, ощутить, что именно пошло не так. И исправить, даже если это означало заставить кровь потечь вспять.

Ал нашел такого доктора.

Десять посещений, уютный кабинет — Ал прежде и не подозревал, что бывают такие комнаты: с многочисленными картинами и причудливыми статуэтками, которые и в руки-то страшно взять. Когда приемы завершились, Ал вел маму домой — наконец-то, здоровую, разрумянивщуюся под лучами зимнего солнца — и обещал, что однажды сделает их комнату такой же красивой. Ведь теперь все хорошо, все будет хорошо…

И вот опять из-за двери доносится кашель. Обмирая, Ал отворил дверь, до последнего надеясь, что увидит за ней не маму, другого человека. Может, к ним заглянула соседка. Или кто-то проник в комнату, какой-то незадачливый вор…

— Наконец, ты дома, — мама быстро сглотнула, потерла горло. Голос ее стал строгим. — Что случилось? Опять что-то не поделил с теми мальчишками? Ну почему ты всегда…

— Ты снова кашляешь? Когда это началось? — нетерпеливо перебил Ал.

— Не волнуйся за меня.

— Как я могу не волноваться?

— Эй, эй, кто тут кому родителем приходится? Кажется, все еще я тебе. Ну и, что опять случилось? В который раз приходишь побитым.

— Да так, не стоит внимания, — пробормотал Ал и добавил громко, строго. — Мама, рассказывай.

— Я принесла тебе книг из дома господина. И листы, можешь упражняться в письме.

— Мама.

— Опять мне перечишь?

Она злилась, поднимала голос, смотрела холодно, строго. Когда Ал был помладше, этот взгляд пугал его так, что ноги превращались в кисель, хотелось забиться куда-нибудь в угол и зажмуриться. Но затем Ал научился смотреть также, может быть, даже строже и свирепее — и теперь мама была той, кому приходилось прятать глаза.

— Мама.

— Ладно, ладно, — она всплеснула руками. — Несколько дней у меня першит в горле. Немного совсем, я и думать забыла. А сегодня вот кашлять начала. Впрочем, ничего страшного, это наверняка обычная простуда, — опустив голову, она добавила сквозь зубы. — Извини.

— За что ты извиняешься? — Ал решил пока не акцентировать внимание на том, что и прежде мама долго отмахивалась от проблемы, списывала на простуду до тех пор, пока не стало совсем худо.

— Деньги. Еда. Управляющая освободила меня до конца месяца, а почтенного господина сейчас нет, уехал поправлять здоровье. Я бы могла попросить его выдать жалование наперед, но теперь придется ждать, пока этот месяц не истечет.

Ал плотно сжал зубы. Управляющая в доме, где работала его мама, была злой и завистливой. Она притворялась кроткой и нежной перед хозяином, надеясь, что тот однажды обратит на нее внимание. Расхваливала его доброту, когда господин дарил прислуге хорошую еду и вещи, но при этом не отводила завистливого взгляда от каждого не доставшегося ей кусочка, мотка ткани или безделушки. А когда он приходил в другое, свирепое свое состояние — о, тогда глаза ее словно наполнялись светом, а на лице появлялось восторженное выражение.

— Посмотри по ящикам, что у нас осталось?

Ал наизусть знал, где что лежит, где полно, а где на донышке. И все же послушно проверил все еще раз, заглянул в каждую банку и каждый мешочек. Сказал нарочито бодрым тоном:

— Неплохо, продержимся.

Он солгал. До конца месяца оставалось почти три недели, и еды на этот срок было откровенно мало. Немного крупы, хватит на две кастрюли жидкой, щедро разбавленной водой каши. Шарики, скатанные из подсохшего хлеба для ловли рыбы, тоже подойдут.

Рыба…

Алу захотелось шарахнуть кулаком по стене, чтобы выпустить пар, но он сдержался. Лучше бы Невин ударил его еще двадцать один, да хоть сорок раз, только бы рыбу оставили!

— Ложись отдыхать, я приготовлю поесть, — Ал перестелил постель.

Разведя на кухне огонь и поставив воду нагреваться, Ал размышлял о том, как же так получилось, что у них осталось настолько мало еды. "Расслабились, — заключил он со злостью. — Прежде мы были осмотрительнее". Долгое время они с мамой прожили в тревоге: сперва из-за засухи, затем — из-за болезни. Что если завтра ей станет хуже? Что если очередное обострение уложит ее в постель на недели или даже месяцы? В них тугим комком, постоянно жалящей змеей сидел этот страх, направляя каждое движение, действие. Так, прежде они всегда хранили достаточно продуктов про запас, а полученными от пожилого господина гостинцами не спешили лакомиться сразу. Да и несколько монет всегда лежали в маленьком кошеле, спрятанном под матрасом кровати.

Полгода назад маму, наконец, вылечили. Поддавшись радости, они расслабились, позволили себе жить сегодняшним днем. Съедать лепешку сразу, наслаждаясь свежестью и ароматом. Наполнять тарелки до краев, не волнуясь, что завтра они могут вовсе остаться пустыми. Но это оказался сладкий сон, легкий, словно поднимающийся от чашки кипятка пар, — а на деле работы в городе по-прежнему было мало, продукты стоили дорого. А еще, несмотря на все старания Ала, только благодаря маминой работе и терпению пожилого господина они до сих пор не просили подаяния на улице.

При мысли об этом Ал все-таки шарахнул кулаком по стене. Не сильно, но посуда на полке зазвенела. Ал убавил огонь, оставил кашу доходить под крышкой. Оделся тихонько, вышел на улицу, вдохнул подостывший вечерний воздух. Теплые дни скоро кончатся, наступит настоящая осень, принесет новые проблемы: нужно будет раздобыть плотную одежду, обувь, несколько одеял…

Ал прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам кварталов. Где-то вдалеке доносилось пьяное бормотание. В открытом окне дома напротив гулил ребенок. Дальше по улице зашлась в лае собака. Шелестела вода в каналах, обрамляя все другие звуки.

Еще вчера старая детская мечта вновь возродилась из пепла, Ал снова начал робко представлять, как однажды они с мамой сменят комнату на местечко получше, хорошо заживут. Казалось, пройдет немного времени, и эта мечта обрастет плотью, искрой замаячит на горизонте, и можно будет шаг за шагом брести к ней до тех пор, пока не поймаешь, не зажмешь в кулаке. Но теперь она снова далеко.

Ал просидел на ступенях всю ночь, слегка подрагивая от прохлады.

Глава 11. Что было сказано у края

Прежде Ал и подумать не мог, что голод может быть таким сильным. Он вгрызался во внутренности, словно зверь, тянул силы. Каша, хлеб и остатки ароматного масла закончились через пару дней. Ал прошелся по соседям, занял, что мог, еще собрал еды на рынке — притворялся, что взял попробовать, а сам незаметно прятал в карман фрукт, овощ, орешек или кусочек сладости. В такие моменты он даже жалел, что не умеет по-настоящему воровать, и карманы, несмотря на все старания, оставались полупустыми.

В конце первой недели мамин кашель сошел на нет, зато началась лихорадка. Обессиленная, она лежала, отвернувшись к стене. Ал же не мог не радоваться: выходило, теперешняя болезнь и впрямь оказалась лишь усугубившейся простудой. Но тревога все равно грызла Ала изнутри, заставляла вслушиваться в мамино дыхание, вскакивать по ночам от смутных кошмаров, щупать ее горячий лоб.

— А ты сам-то ел? — требовательно спросила мама, когда лихорадка начала отступать.

Она сидела, откинувшись на подушки, мелкими глотками цедила суп. Ее лоб блестел от пота, волосы налипли на виски.

— Конечно, — Ал подумал, хорошо бы согреть воды, помочь маме ополоснуться и переодеться. Вот только на город обрушились дожди, погода испортилась. В их комнате было слишком сыро, ветер забивался в щели. Как бы не застудить маму лишний раз из-за купания.

— И что же ты ел?

— Лепешку. Кашу. Хлеб, — Ал отвечал бездумно, но в мыслях все же возникали соблазнительные картинки. Горячая нежная мякоть под хрустящей корочкой. Сырная тянущаяся начинка… Рот наполнился вязкой слюной, в животе заурчало.

— Надо же, столько вкуснятины. А мне принес лишь кислый суп из остатков. Так-то ты любишь свою маму.

Ал вздрогнул, виновато потупился. С минуту он неловко молчал, разглядывая выцветший узор на одеяле. Затем поднял глаза и увидел, что мама улыбается. Протянув руку, она ласково, почти невесомо, погладила его по щеке.

— Обязательно поешь, паршивец. А обо мне не волнуйся. Я целыми днями сплю, а во сне голод не чувствуется, — с этими словами она передала ему наполовину опустевшую тарелку.

Допив жидкий суп двумя большими глотками, Ал и впрямь почувствовал себя лучше.

— Почитай мне, — попросила мама, поправляя подушки. — Напомни, на чем мы там остановились?

Ал подошел к полке, на которой теснились потрепанные книги, и выбрал “Правила ухода за домашним скотом”. Книги, которые мама приносила из богатого дома на правом берегу, были довольно сложными, редко среди них встречались развлекательные романы. В основном, в них описывались правила ведения хозяйства, также попадались и дидактические трактаты, книги по истории. Читая их, Ал изо всех сил старался запомнить как можно больше, справедливо полагая, что знания лишними не бывают. А на маму такие книги действовали как отличное снотворное.

В тот день дождь смазал границы дня и ночи, капли мягко стучали по раме окна. Огонек свечей плясал по строчкам, страницы шелестели под пальцами. Только убедившись, что глаза мамы плотно закрыты, Ал отложил книгу.

Подремав пару часов на своем матрасике у стены, он тихонько поднялся и вышел на улицу. Вокруг было еще темно, тускло светились звезды на небе, до рассвета оставалось много времени. Алу во что бы то ни стало нужно было раздобыть еды и денег.

В последние дни он подглядывал за мамой, боялся отлучаться надолго. Выбирался лишь к соседям и на рынок, еще пробовал удить рыбу, но это получалось из рук вон плохо. Три крошечные рыбешки, которые ему удалось поймать своей новой самодельной удочкой, оказались почти без мяса, зато полные костей.

Но теперь, когда мама пошла на поправку, Ал мог поискать подработку. Путь в подмастерья для него уже был закрыт: пятнадцатилетних парней без опыта не брали, да и в последнее время все меньше мастеров объявляли набор — последствия засухи давали о себе знать. К тому же, из-за возросших дорожных расходов все меньше торговцев приезжали в город на праздники, и новые магазинчики, чайные и рестораны часто закрывались, не успев открыться.

И все же оставались места, куда можно было наняться мыть посуду, подметать полы, чистить отхожие места, сортировать вещи. Но здесь подстерегала еще одна опасность: нередко на такого помощника сваливали самую тяжелую работу, а в конце дня выгоняли без оплаты, придумывая несуществующие причины: разбил тарелки, пытался ограбить клиента или делал еще что-то постыдное.

Однажды Алу довелось пройти через такое, он до сих пор содрогался, стоило лишь вспомнить. Но как себя обезопасишь? Оставалось лишь полагаться на удачу. Поэтому, натянув ворот повыше, Ал трусцой понесся к реке, делившей город на две части: все более-менее благополучные заведения располагались на ее берегах.

— Ну и что еще ты можешь предложить? — управляющий смачно плюнул в ближайшую лужу, и на ее поверхности образовался пузырек. Гордость промелькнула во взгляде управляющего, он покивал головой, словно рассматривал произведение искусства. — В такую погоду посетителей-то почти нема, так за кем посуду ты мыть собрался?

— Протирать столы, полы. Еще могу… — перечислял Ал, но голос его становился все тише.

Это было десятое или одиннадцатое место, в котором он пробовал найти работу. Из первых трех его прогнали, даже не выслушав. А когда попытался упорствовать, пригрозили, что изобьют.

Работники других мест оказались более вежливыми. Некоторые сочувственно качали головами, предлагали зайти через черный ход, погреться немного, выпить горячей воды. Ал благодарил, но отказывался.

Ближе ко второй половине дня у него разболелось горло, язык ощущался распухшим. Было ли это из-за похолодания? А может, он заразился от мамы? Ал не знал. Опустив голову, он стоял перед очередным управляющим, чувствуя, что еще немного, и расплачется самым позорным образом.

Наверное, он выглядел совсем жалким. Потому что управляющий, вздохнув, вдруг смягчился:

— Ладно, хрен с тобой. Пойдем, найду для тебя что-нибудь. Кой-какую работенку наскребем, — он почесал в затылке. — По оплате… Пять малых монет за полтора часа, больше дать не могу.

Малые монеты почти ничего не стоили, но Ал все равно почувствовал себя окрыленным..

— Еще есть залежавшиеся продукты, могу ими поделиться. Правда, я обещал отдать их другому пареньку, он пришел на несколько часов раньше тебя, — управляющий снова вздохнул. — Экий я сердобольный, не могу смотреть на таких вот детишек. Видимо, поэтому моя забегаловка едва держится: помогаю таким как ты сверх меры, хотя лучше бы скатерти, занавески обновил…

Не прекращая бормотать, управляющий жестом приказал Алу следовать за собой. Ал же, услышав про другого работника, напрягся, в душе шевельнулось нехорошее предчувствие. Может ли пришедший раньше парень оказаться его знакомым? “Вряд ли, — попытался успокоить себя Ал. — В кварталах полно безработных детишек, которые стараются зацепиться за что только могут, прогрызть себе дорогу в лучшую жизнь”.

Забегаловка и впрямь оказалась пошарпанная. Здесь явно не останавливались богатые горожане или купцы; скорее всего, это место было приютом для завсегдатаев, стремящихся выпустить пар после долгого рабочего дня, или сбежать от сварливых жен и вечно плачущих детей.

Управляющий провел Ала через зал, где лишь один стол оказался занят, затем по узкому коридору, мимо дверей в кухню и подсобные помещения. Затем они вышли во внутренний двор, укрытый от дождя хлипким козырьком. Там хранились непригодная мебель; над одним из столов склонился широкоплечий парень, он старательно отстирывать ткань в металлическом тазу. Едва увидев его, Ал чуть было не бросился наутек. “Ну почему из всех людей здесь оказался именно он?”

— И что это значит? — спросил Донни сердито, мельком взглянув на Ала. — Надеюсь, вы не задумали поделить оплату на нас двоих?

Управляющий замялся. После небольшой паузы, сказал осторожно:

— Нет, денег я дам, сколько оговаривали. А вот продукты — их вам действительно придется разделить. Ну и чтобы не было обидно, попрошу повара приготовить пару блюд для обеда, все равно гостей сегодня немного.

Донни угрюмо кивнул.

— Ты его пристрой к работе-то. Как со стиркой управитесь, попробуйте мебель починить, что ли — вдруг потом продать кому удастся. Давайте, мальчишки, старайтесь, — управляющий повернулся, чтобы уйти, но тут Донни сказал:

— Этот парнишка, которого вы привели. Вам стоит знать: у него дурная слава. Он ворует. Смотрите, как бы вас не обчистил.

Ал похолодел, уставившись в злое лицо Донни широко раскрытыми глазами. В памяти некстати вспыхнула картинка, как этот же Донни однажды, улыбаясь, разделил булочку с сочной мясной начинкой и протянул ему, Алу, большую половину. “Бери же, чего смотришь? Ты тощий как жердь, как только ветер еще не унес”. А рыжий и прыщавый Чибис добавил весело: “Если не поторопишься, я все отниму и съем сам!”

— Это правда? — холодно спросил управляющий. Не дождавшись от Ала ответа, он подернул плечами. — Ладно, на сегодня пусть все останется как есть. Тони или как тебя?

— Донни.

— Проследи, чтобы твой маленький дружок ничего не украл.

— Он мне не дружок! — процедил Донни и ударил кулаком по столу, отчего вода плеснула за край таза. Управляющий, впрочем, ничего не услышал: махнув рукой, он поспешил вернуться в зал.

Алу хотелось прямо сейчас уйти из этого места. Но в желудке было пусто, а дома ждала больная и тоже голодная мама. Здесь ему хотя бы обещали еду, не считая монет, и Ал твердо решил, что не уйдет, даже если Донни решит хорошенько поколотить его.

— Что я могу сделать? — прошептал он и закашлялся. Горло заболело сильнее. Чуть успокоившись, неуверенно добавил. — Мне жаль, что я поранил Чибиса. Его щека зажила?

— Как будто тебе есть до этого дело. Не жди, что я буду возиться с тобой, принцесса.

Донни вернулся к работе. Напряженный до предела, Ал подошел к другому столу, довольно быстро отыскал таз и мыльные принадлежности, набрал воды из располагавшегося там же, во дворе, колодца. Ледяная вода обожгла руки. Стиснув зубы и стараясь поскорее унять дрожь, Ал принялся за стирку.

Должно быть, здесь недавно проводили большой праздник: среди отложенных для стирки вещей оказалось слишком уж много скатертей, заляпанных жирными, глубоко въевшимися пятнами. Если так, то дела у этой забегаловки шли гораздо лучше, нежели пытался выставить управляющий. А может, он нашел, как дополнительно заработать: договаривался с владельцами других заведений, чтобы те отдавали ему грязные вещи для стирки. Предлагал цену ниже, чем в прачечных, да и избавлял от необходимости нанимать такого вот мальчишку, который мало ли на что может решиться из-за нужды и отчаяния…

Как бы то ни было, Ал еще раз поблагодарил про себя управляющего, даже если он бессовестно наживался на его труде, назначив самую низкую цену, какую только мог. Работа была непростой, но все же отвлекала, помогая мысленно унестись далеко.

Краем глаза Ал посмотрел на Донни и вспомнил время, когда все было хорошо. Сложно поверить, но не так давно они были друзьями, все пятеро: Невин и его братишка Рут, Чибис и Донни, и он сам, Ал. Их знакомство пришлось на конец засухи. Ал улыбнулся, вспомнив то время — тогда казалось, оно полно тревог и беспокойства, но теперь, оглядываясь назад, Ал видел только радость и беспечность.

Тогда деньги, вырученные от продажи картин Ноа, еще не успели закончиться, они же помогли им с мамой жить, не обращая внимания на растущие как на дрожжах цены. Ал посещал уроки в маленькой школе в Бесцветных кварталах недалеко от дома, увлекался готовкой и пробовал наняться помощником повара. Мама уже кашляла, но тогда это не казалось опасным.

Знакомство Ала с красавчиком Невином и его компанией получилось занимательным, и с тех пор их словно магнитом притягивало друг ко другу: они редко сговаривались о встрече и занимались каждый своими делами, но отчего-то их пути все время пересекались. “О, привет, ты освободился? Тогда пойдем вместе, я сейчас кое-чего доделаю, и можно будет отдохнуть!”

Ал вспомнил, как прошлым летом они все вместе лежали на пологой крыше в Гнёздах, греясь на солнышке. В тот день Невину исполнялось шестнадцать, и в честь этого он купил немного вина. Для них, мальчишек, эти два небольших кувшина были воротами в новый мир: кроме Донни, который был чуть старше остальных, алкоголь никто не пробовал. Конечно, вино было самым дешевым и горьким, но в тот момент Алу показалось, что вкуснее он ничего на свете не пил.

Разморенные, они быстро захмелели. Невин прислонился к дымоходу, губы его растянулись в улыбке.

— Теперь понимаю, что находят в этом взрослые. Кажется поначалу: какая гадость. Но зато теперь легко-легко! И как будто хочется обнять весь мир.

— Обнимай лучше меня, меня, — рыжий Чибис попробовал подняться со своего места, но не совладал с ногами. Но это вовсе не отбило желание обниматься, и он пополз к Невину на четвереньках.

— Звучит как угроза, — заметил Рут, и все расхохотались. Только Донни остался серьезным; нахмурившись, он схватил уползающего Чибиса за лодыжку и резко подтянул к себе, заставил сесть прямо, не обращая внимания на возмущенное нытье, влил в его горло немного прохладной воды.

— Знаете, что? — начал Невин и вдруг замолчал, словно разучившись говорить. Наконец, справившись с им одним ведомым затруднением, добавил. — Когда я стану совсем взрослым и разбогатею, то построю дом. И там обязательно будет погреб с самым лучшим вином. Будем собираться и пить, когда захотим.

— Какая… ик!.. дурость, — заявил Чибис. Обычно он никогда не перечил Невину, наоборот, чуть ли не в рот ему заглядывал. Но, видимо, вино сильно ударило ему в голову, спутало мысли. — Так мы быстро сопьемся и снова обеднеем. Вот когда у меня будет много денег, я каждый день буду есть досыта. И не что-нибудь, а самые вкусные деликатесы!

— Вам точно нужно будет поселиться вместе, — серьезно сказал Донни. — Один собрался пить, другой жрать. Так хоть составите друг другу компанию.

— Ага. И один из нас умрет от перепития, другой — от переедания, — хмыкнул Невин. — А ты, Дон-Дон, на что деньги тратить собрался?

— Я бы предпочел сначала набить кошелек до отказа, а потом уже думать, куда что потратить. Если подумать, я бы пустил деньги в дело. Открыл бы какую-нибудь мастерскую. Давал бы в долг под проценты. Узнавал бы чужие тайны, а продавал бы их за круглую сумму. В общем, сделал бы все, чтобы деньги не заканчивались.

Алу была близка такая позиция. Он лениво перекатился на бок, задумчиво осмотрел Донни и похвалил:

— Мудро. Я бы сделал то же самое. Хотя и дом бы тоже построил, для мамы.

Несколько минут они молчали. Невин снова припал к кувшину, шумно глотая вино. Чибис, пьяно хихикнув, вдруг обхватил Донни за пояс, прижался — видимо, идея подарить кому-нибудь объятия все же прочно засела в его голове. Донни тихо выругался, но все же не стал отталкивать друга, только неловко похлопал его по плечу. Снова почувствовав сонливость, Ал повернулся на спину, подставив лицо нежным солнечным лучам.

День клонился к вечеру. Солнце пряталось под тонкой вуалью облаков, и свет его казался расплавленным золотом.

— Почему вы не спросите, что сделал бы я? — голос Рута прорезал тишину.

— Рут, ты чего, эй! Слезь оттуда! — крикнул Невин.

Ал резко вскочил — так, что кровь зашумела в ушах. Расплавленное золото, кажется, капнуло в глаза. Через него он увидел, как Рут подошел к самому краю крыши, повернулся к пропасти спиной, встав так, что его пятки висели в воздухе. Ала тут же липкий пот прошиб: они ведь находились высоко, четвертый этаж. Упадешь отсюда — точно покалечишься или погибнешь. Но Руту как будто было все равно.

— Осторожно, хватайся за руку, — позвал брата побледневший Невин. — Чего ты такое удумал?

Покачав головой, Рут продолжил с улыбкой:

— Всего лишь хочу рассказать вам, что сделал бы, разбогатев.

Глядя на открывшуюся картину, Ал подумал, что, наверное, с вином он впредь будет осторожнее. А то мало ли что взбредет в голову.

— Ну так говори и уходи оттуда.

— Я скажу, — Рут вдруг распростер руки. — Если у меня однажды будет много денег, я постараюсь помочь всем на левом берегу. Построю крепкий дом тому, кто без крыши. Куплю теплую одежду тому, кто мерзнет. Накормлю вкусной кашей всех голодных. Вылечу того, кто болеет. Вот, что я сделаю.

Глаза Рута сверкали, и висящая на его шее подвеска-ракушка, выскользнувшая из-под ворота, тоже сверкала, словно была сделана из драгоценных камней. “Красиво”, — подумал тогда Ал и сам удивился, что это слово появилось в его мыслях. Ему вдруг захотелось поверить в слова друга, но Ал не мог не чувствовать пропитавшую их неправильность. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком наивно.

Но, наверное, в каждой группе людей обязательно должен найтись тот, кто в первую очередь подумает о других. Иначе мир и правда станет отвратительным, мрачным местом.

— Хорошо, хорошо, я понял, — Невин, наконец, поймал руку Рута и оттащил брата подальше от края крыши.

— Осталось только как-то заработать эти деньги, — добавил Рут печально.

Вернувшись мысленно в тот день, Ал чувствовал тепло и грусть. Здорово было какую-то часть жизни иметь друзей, которые делились едой и радостью, а еще не осуждали за немногословность.

Но болезнь мамы разбила их дружбу, словно хрупкую вазу. И теперь осколки не склеить.

Когда руки совсем онемели, они с Донни прервались, вернулись в помещение, чтобы немного отдохнуть и согреться. И тут схлынувшее было напряжение вернулось. Казалось, даже сам воздух уплотнился.

— Моя мама опять заболела, — выпалил Ал, почувствовав непреодолимое желание разбить эту тишину.

Он должен был попытаться хоть как-то наладить отношения, ведь он нужен маме. Если Ала продолжат избивать и отнимать с трудом добытое, это ничем хорошим не закончится. Встретив нечитаемый взгляд Донни, он тихо добавил:

— Пожалуйста, в ближайшее время… Не трогайте меня. Просто не трогайте, хорошо?

— А еще что сделать? Может, мне стоит отдать тебе все свои деньги?

Ал яростно помотал головой. Этого он точно не хотел. Перед глазами встало лицо Рута, из которого словно ушла вся жизнь. Белые щеки, пустые глаза, бессмысленное, туповатое выражение. Почему если в группе людей случается беда, то обязательно с тем, кто в первую очередь думает о других?..

До вечера Ал успел отстирать с пяток скатертей, подмести полы в зале, протереть часть столов, а еще загнать занозу под палец. Все это время его мучил голод; когда управляющий принес им с Донни по похлебке с клецками, Ал тут же набросился на тарелку. Наваристая, с тонким запахом овощей, похлебка показалась ему самым вкусным, что только может быть на свете. Клецки из нежного теста таяли на языке. Ал подумал, что однажды обязательно научится варить такой суп, накормит им маму.

— Можно я поработаю у вас подольше? — спросил он, стараясь не обращать внимания на злость во взгляде Донни.

Управляющий задумался.

— На самом деле, у меня не так много заданий для вас, ребятки. Да мне и не надо, чтобы тут у меня все сверкало. Сами понимаете, какие люди сюда ходят. Уж точно не господа благородные, — он смущенно почесал затылок. — Я и перестирать все решил, чтобы вас к делу пристроить.

— И мы очень благодарны вам за это, — учтиво сказал Донни.

— Ну, за сколько управитесь? Два-три дня ведь хватит. А после, боюсь, вам придется поискать работу в другом месте.

Остаток дня прошел в молчании. Ал снова немного расслабился. Правда, от долгого нахождения в холодной воде руки начали болеть, кожа потрескалась. Когда длинный день подошел к концу, управляющий придирчиво оценил результаты, одобрительно покивал Донни, а при виде въевшихся пятен, которые Ал не смог отстирать, сколько ни пытался, поджал губы. Пристыженный, Ал опустил голову. Он ожидал крепких слов, но управляющий промолчал. После он отсыпал им монет, а затем проводил в подвал, где на отдельной полке хранились продукты. Их оказалось немного.

Стоило Алу протянуть руку, как он получил болезненный шлепок. Расстроившись и возмутившись, он повернулся к Донни — все же, они неплохо вместе работали, вместе мерзли под навесом.

— Ты просил не трогать тебя. Я помню. Не думаешь, что за это нужно чем-то заплатить? Тем более, не появись ты здесь сегодня, все бы и так досталось мне.

На это Алу нечего было возразить. Он подумал, что, наверное, при сложившихся условиях пожертвовать продуктами — лучших исход из возможных. Приползти домой избитым и ограбленным было бы куда хуже. Ну а заработанных сегодня монет хватит на несколько небольших картофелин.

Ал развернулся, собираясь уйти, но тут что-то ударило его по спине, после чего упало на пол. Опустив голову, он увидел кабачок.

— Терпеть их не могу, — сказал Донни. — Забирай, если хочешь.

Ал почувствовал, как его губы сами собой растягиваются в глуповатой улыбке:

— Большое спасибо!

Место удара немного ныло. Кабачок был плотным, и тяжелым; зажав его под мышкой, Ал подумал, что сегодняшний день все-таки получился очень хорошим.

Он сумел найти работу на ближайшие несколько дней. В овощной лавке картошку ему отдали почти задаром, даже торговаться не пришлось: продавщица очень утомилась и хотела вернуться домой налегке. Идя вдоль реки, Ал представлял, как пожарит картофель, добавит кабачок и немного оставшихся специй, вдоволь накормит маму, а еще хорошенько поест сам.

Пожалуй, самым лучшим было то, что Донни, наконец, немного смягчился — возможно, в стене, которая однажды разделила их, прежних друзей, наметилась трещина. Если расковырять ее хорошенько, тогда, возможно… Поймав себя на том, что размечтался, Ал решил попридержать коней.

Казалось, с учетом всех сложившихся обстоятельств, этот день не мог стать лучше.

Однако он стал.

Шагая вдоль реки, Ал почувствовал упоительный запах. Он патокой растекся по воздуху, прошелся по коже теплом. Запах показался знакомым, однако Ал не сразу понял, где слышал его прежде. Бессознательно он ускорил шаг, перемахнул через мост, почти не заметив этого, и оказался на правом берегу. Вскоре в сумраке, разбавленном светом фонарей, обозначилась стройная фигура.

Волна светлых локонов приковала его взгляд. Густые и длинные, они плавно покачивались в такт шагам. Ал подался вперед, желая дотронуться, пропустить эти шелковые на вид волосы сквозь пальцы. Кабачок, прежде зажатый под мышкой, упал в лужу, вода плеснула на ботинки. Ал ничего этого не заметил; он коснулся золотистой пряди кончиками пальцев — но тот, кому эта прядь принадлежала, резко обернулся и отпрянул.

Ал поморгал в замешательстве. Он увидел куклу с маленьким белым личиком, словно вырезанным искусным мастером из фарфора. В больших глазах отражались блики фонарей. Длинные ресницы делали взгляд глубоким и таинственным, слегка разомкнутые розовые губы казались мягкими. “Иногда духи все же покидают стены пещеры, принимают человеческое обличье и смотрят, как у нас дела”, — кажется, Ноа говорил ему эти слова. А может, мама. Или кто-то еще.

Перед ним точно был дух. Ведь обычные люди не бывают прекрасными настолько, что кажутся статуэтками из драгоценных материалов или искусно сделанными куклами. У обычных людей, даже богатых и благородных, кожа гораздо грубее, и в такую погоду как сегодня, губы обязательно обветрятся и потрескаются, а глаза заслезятся.

Глядя на это удивительное существо, Ал думал только лишь о том, что если оно прикажет ему что-либо сделать, он тут же исполнит это. Сразу же, без раздумий.

— Ты хочешь хлеба?

— Что?..

— Хлеба.

Только тут Ал, опустив глаза, заметил, что прекрасные белые руки держат пухлые свертки из серой бумаги. Один из них был надорван, открывая миру ароматный мякиш. Только теперь Ал вдруг понял, что за запах привлек его: запах свежеиспеченного, еще горячего хлеба. Не сдержавшись, он шумно сглотнул.

— Бери, — дух в обличье человека протянул ему все три свертка. — Думаю, тебе они нужны больше, чем мне. Только я надкусила один. Можешь оборвать этот край или обрезать.

Ал неловко принял неожиданный подарок. Он долго смотрел на оборванный край, на обнажившееся нежное хлебное нутро, желая поскорее припасть к нему. Наконец, с трудом отведя взгляд, он прочистил горло, чтобы поблагодарить, но увидел впереди лишь пустую улицу.

Вода глухо бормотала в канале.

Глава 12. Спаситель

Ал смутно помнил, как добрался до дома. Кажется, он несся по накрытым темнотой улицам, попутно то и дело откусывая от хлеба кусочек за кусочком — иначе как объяснить, что в конце пути в его руках, помимо двух других запечатанных свертков, оказалась лишь маленькая горбушка? Влетев в комнату, Ал увидел маму. Она сидела за столом перед зажженными свечами и, чуть сощурившись, вышивала пион на белом платке.

— Что с тобой? — удивленно спросила она.

У Ала подогнулись колени, он рухнул, хватаясь за грудь, пытаясь отдышаться. Он бежал слишком быстро, ни разу не остановился перевести дух, не ощущал усталости — зато теперь она навалилась на него, накрыла, словно спустившаяся с горы лавина. Бок закололо, горло сдавило так, словно кто-то невидимый душил Ала изо всех сил.

— Воды… Пить… — прохрипел он.

— Да что с тобой? — мама бросилась к нему с чашкой, поднесла к губам. — Откуда у тебя… все это?

— Раздобыл денег… Устроился на работу… Целый день стирал… — бормотал Ал в перерывах между глотками. — А еще… Я встретил духа.

По бледному лицу мамы как будто рябь пробежала. Ал не понял, что значила эта эмоция, да и был слишком вымотан, чтобы гадать.

— Держи крепче, — впихнув в руки Ала чашку, мама подняла буханки, развернула шуршащую бумагу. Упоительный аромат наполнил комнату.

Мама долго рассматривала хлеб, принюхивалась, проминала пальцами. Поджаристая корочка сочно хрустела. Отломив кусок, мама положила его в рот. Прожевала, зажмурившись от удовольствия. Затем рука ее нырнула в мешочек, выудила картофелину, кривую, грязную и мелкую. Так, с куском хлеба в одной руке и с картофелиной в другой, она вновь повернулась к Алу.

— Ни за что не поверю, что хлеб ты купил. Такие делаются лишь в дорогих булочных на правом берегу. Так что ты там нес про духа?

— Он выглядел, как девочка. Очень красивая. Она появилась словно ниоткуда, когда я уже возвращался. Отдала мне хлеб, а потом сразу исчезла, я и глазом моргнуть не успел…

— Что толку от хлеба? — резко перебила мама

— Что ты имеешь в виду?

— Встретив духа, ты мог попросить у него что угодно. Например, обеспечить себе счастливое, сытое будущее. Обрести какой-нибудь невероятный талант, который сумел бы тебя прокормить. Но ты взял хлеб, и только. Сегодня мы с удовольствием съедим его, а что завтра?

Мамины слова обескураживали. Нежный маленьких дух, должно быть, рискнул выбраться из пещеры, поддавшись любопытству — так неужели правильно сразу что-то от него требовать?..

— А если она и не могла бы дать ничего кроме хлеба?

— Может, это и к лучшему, — улыбнувшись через силу, мама потрепала Ала по голове. — За подарки судьбы иногда приходится дорого расплачиваться.

Только теперь Ал понял: мама не поверила его словам. Решила, наверное, что он добыл хлеб нечестным путем, но отчего-то не говорила об этом прямо, а ходила вокруг да около. Наверное, берегла силы: хотя жар спал, мама все еще была очень слаба. В ее глазах Ал считал подтверждение своей мысли и помрачнел. Чуть позже, обдумав все хорошенько, он успокоился, решив, что рассказ его и впрямь вышел скомканным и странным. А уж то, в каком состоянии Ал явился домой, — весь в поту, с бешено колотящимся сердцем — и вовсе могло породить множество домыслов.

Ал открыл было рот, чтобы объясниться еще раз, успокоить маму как-следует, но затем передумал. Отвернулся, уставившись в грязно-серую стену, где когда-то нарисованный мальчик гордо ехал по на огромной собаке по волшебному лесу. “Если она решила не говорить об этом, то и я не буду”, — подумал он, изо всех сил давя поднимающееся из глубины души раздражение.

Они с мамой прошлись по комнатам соседей, которые прежде поделились с ними продуктами, угостили хлебом. После, оказавшись на кухне, Ал принялся искать кабачок, но затем вспомнил, что уронил его и так и не поднял. Стало стыдно перед Донни, но Ал постарался отбросить это чувство.

На следующий день он снова отправился на работу.

Утром на набережной Ал увидел впереди широкую спину Донни, а рядом — Чибиса, чьи рыжие вихры поблескивали на солнце. Чибис вертелся волчком и что-то рассказывал, активно жестикулируя. Он быстро переставлял свои короткие ноги, но все равно едва поспевал за Донни — тому постоянно приходилось останавливаться, чтобы не уйти далеко вперед.

В какой-то момент Чибис споткнулся и чуть не разбил нос о землю, но Донни успел подхватить его под локоть, помог вернуть равновесие. Он не сразу убрал ладонь, а наклонился и что-то прошептал Чибису на ухо. Наверняка это было какое-нибудь важное наставление: “Смотри под ноги”, “Когда говоришь, делай паузы. Ну, хотя бы иногда”, “Завяжи, наконец, свои шнурки, растяпа!” Или что-то в этом роде. Слушая, Чибис закивал усердно, размашисто, и Донни пришлось быстро отстраниться, чтобы рыжая макушка не треснула ему по челюсти или еще куда-нибудь.

Глядя на них, Ал не смог сдержать усмешки.

Строго говоря, Чибис был человек-катастрофа. Грохнуться, запутавшись в завязавшихся шнурках, в кровь стесать колени — для него это было делом обыденным. Неделями размазывать сопли по лицу и оглушительно чихать — просто потому, что в самый холодный день не додумался надеть теплую одежду. Ввязаться в спор, проиграть его и, например, босиком пройтись по подворотне, полной всяческого мусора. Или много часов просидеть в бочке с ледяной водой. А если вдруг выиграть — не получить за этого ничего особенного, но все равно раздуться от гордости.

Ал полагал, что если бы не Донни, Чибис давно распрощался бы с жизнью из-за какой-нибудь глупости. Донни постоянно ругался, не жалея крепких слов, но при этом подхватывал друга, не позволяя упасть, всегда брал с собой теплую накидку, угрожал не желавшим отдавать проигранное спорщикам, запугивал их до трясущихся поджилок. Алу Донни порой казался мамочкой-наседкой, которая денно и нощно носится вокруг глупого птенчика. Даже Невин, заботившийся о своем хилом и болезненном братишке Руте, не выглядел настолько сумасшедшим.

Ал замедлил шаг, затем и вовсе остановился, пережидая, пока парочка впереди закончит болтать и разойдется. Ему не хотелось привлекать к себе внимание, одного Донни было предостаточно, чтобы чувствовать себя как уж на сковородке. Наконец, Чибис помахал рукой и вприпрыжку понесся дальше, а Донни скрылся за дверьми заведения. Облегченно выдохнув, Ал поспешил следом.

Рабочий день начался.

Старательно отстирывая въевшиеся пятна, Ал вспоминал девочку-духа. Кропотливо восстанавливал перед внутренним взором ее белое лицо, мягкие на вид губы, завораживающий глубокий взгляд. Нежные руки, державшие ароматный хлеб. Локоны, к которым так хотелось прикоснуться. Что-то странное глухо отзывалось внутри, ворочалось, почти причиняя боль. Отчаянно хотелось вернуться во вчерашний день, чтобы снова посмотреть на эту девочку, чтобы сказать ей…

— Идиотина, что ты творишь!?

Ал вздрогнул от резкого окрика Донни, и тут же на ноги его хлынула грязная вода. Оказывается, пока он витал в облаках, даже не заметил, как таз сместился с табурета и опасно наклонился.

Брюки сразу же облепили ноги, в ботинках противно захлюпало. Кое-как наполнив таз ковшом из большой бочки, Ал вновь принялся за стирку. Но как бы он ни старался сосредоточиться, мысли снова утекали к девочке.

Так что бы он сказал, снова повстречавшись с ней? О чем бы попросил? Отчего-то Ал сомневался, что действительно осмелился бы требовать чего-то важного. Скорее, он сказал бы: “Я слишком беден и мало чего умею, но если вдруг я все же могу что-то для тебя сделать, то с радостью сделаю это”. Ал нахмурился: что-то не то, не с этого нужно начинать. Лучше уж так: “Спасибо за хлеб, я такого вкусного в жизни не ел. Можно я угощу тебя в ответ? Еда у нас самая простая, но я знаю, как вкусно ее приготовить”. Ал довольно кивнул сам себе: уже лучше.

Он вдруг подумал о том, что зря раньше не общался с девчонками. Ал старался избегать их, этих плаксивых и странных созданий, которые не умели, да и не хотели рыбачить, боялись забираться на крыши. Ал подумал, что, возможно, если бы он больше разговаривал с девочками, то точно знал бы, как правильно с ними обращаться. И тогда при встрече с тем духом…

— Ты шевелиться собираешься? — Донни снова выдернул его из трясины мыслей. — Мне, конечно, все равно. Просто странно, прежде ты не был таким криворуким.

Ал увидел, что бельевые веревки рядом с Донни уже провисали под весом штор и скатертей, тогда как он сам никак не мог разобраться с одной лишь скатертью. Вздохнув, он принялся за дело.

Через время Донни снова нарушил тишину:

— Да уж, похоже, напрасно я согласился не трогать тебя. Может, иначе ты был бы порасторопнее.

Ал не знал, что ответить, и просто глупо улыбнулся.

— Слабоумный, — заключил Донни.

Следующая вещь, за которую взялся Ал, оказалась голубой. Она давно побледнела и выцвела, вышивка кое-где оказалась нарушена, нитки торчали. Но Ал долго не мог отвести от ткани взгляда: отчего-то она напоминала ему девочку-духа. Задумавшись, он вспомнил, что глаза ее, кажется, были голубыми, хотя в тусклом свете фонарей немудрено ошибиться.

Поддавшись какому-то неясному порыву, Ал прижал ткань к щеке, потерся. Она оказалась шершавой и пахла кислятиной, и это помогло немного прийти в себя, вернуть концентрацию. Ал медленно опустил руки, вновь возвращаясь к стирке.

Он почти не заметил, как этот день догорел. Сгустились сумерки, управляющий заглянул во внутренний двор проверить работу. Только тут Ал заметил, что веревки Донни едва не рвутся от количества постиранного, а на его собственных одиноко свисает всего несколько вещей. Плохо отжатые, они роняют тяжелые капли на раскрошившуюся плитку, образуют лужи. Увидев эту картину, управляющий застыл, выпучив глаза, но вскоре справился с эмоциями. Он ничего не сказал, лишь сокрушенно покачал головой.

Так как днем они пропустили обед, управляющий предложил Алу с Донни поужинать, после заплатил положенное. Уже перед самым выходом он сказал Алу — очень вежливо, ласковым голосом:

— Большое спасибо тебе за помощь. Но дел уже почти не осталось, поэтому завтра не нужно приходить.

Ал отстраненно кивнул, почти не расстроившись. Его словно с ног до головы накрыли полупрозрачной кисеей, которая притупила все чувства и эмоции. Возвращаясь домой, он был спокоен и сам этому удивлялся. В любой другой день потеря работы стала бы для Ала хуже самой глубокой и болезненной раны; он наверняка бы укрылся в какой-нибудь глухой подворотне, чтобы поплакать или покричать от злости на себя и на весь мир, в кровь разбить костяшки пальцев об обшарпанную стену.

Но сейчас он ощущал лишь безграничную усталость, а еще странное спокойствие. В самом деле, чего волноваться? Купленного вчера мешка картошки хватит еще на пару дней. К тому же, у них осталась половина мягкой ароматной буханки; за ночь она лишь слегка стала пожестче.

Дома свет свечей бросал на стены таинственные, пляшущие тени. Ал бездумно смотрел на них — наверное, слишком долго, потому что мама раздраженно произнесла:

— Да что с тобой сегодня? Застыл как изваяние. Поешь хотя бы.

— А?.. Извини, что ты сказала?

— Так, — мама встревожилась. Она опустилась перед Алом, сев прямо на пол, заглянула в его лицо снизу вверх. — Поговори со мной. Что происходит? Ты заболел?

— Нет. Я просто думаю, понимаешь? Думаю о том, что случилось вчера.

— Так я и знала! Послушай, я не буду тебя осуждать, даже если узнаю, что ты вырвал хлеб из рук старушки. Точнее, накажу, может, даже ремнем пройдусь — но все же прощу в этот раз. Я ведь заметила, как сильно ты старался сэкономить, как забывал про себя, отдавая мне всю еду. Тебе нелегко пришлось. Так что не нужно слишком винить себя, что бы ты ни сделал, — ведь это я, скорее, виновата.

Внутри у Ала словно разлилась едкая кислота; вскочив, он резко отпихнул от себя мамины руки.

— Значит, вот какого ты обо мне мнения?! Зачем мне врать, да еще так глупо? Там правда была девочка, она протянула мне хлеб. Я просто сидел здесь и размышлял, что она похожа на Зеленушку — помнишь, Ноа про нее рассказывал, мы даже куклу сделали? Я раньше представлял себе Зеленушку именно такой. Вот и все. А ты, оказывается, в глубине души считаешь меня вором и мерзавцем!

— Я такого не говорила! Но сам посуди: как часто люди бескорыстно что-то делают для других? Просто так, без задней мысли? Я такого почти не встречала, поэтому подумала… Но так, как ты говоришь, еще хуже! Тебе могли дать хлеб, сделав вид, будто это подарок, а после обставить все так, словно ты украл его. Может, завтра к нам на порог заявятся родители той девочки и начнут требовать деньги, угрожая стражей? Соседи, может, и прикроют нас — но сколько людей видели, как ты шел с этим хлебом по улице?

— Да как у тебя только фантазии хватает! — Ал разозлился так, что перед глазами заплясали белые круги, а кровь в ушах зашумела. — Какие еще родители, какие деньги? Да по мне вино, что мы почти нищие; сколько нас ни тряси, из карманов монеты не посыпятся! Так кому какой прок с нами возиться? Тем более, я же сказал, это была не человеческая девочка, а дух!

— Духи остались лишь в сказках, Ал. Мы верим в них, чтобы не чувствовать себя брошенными. И надеяться, что нам не помогают не потому, что не хотят помочь — а лишь потому, что заточены глубоко в пещерах и сами нуждаются в помощи. Однажды ты поймешь это и научишься полагаться лишь на себя.

— Я и так это умею! — перед глазами Ала вихрем пронеслись все дни, когда он поддерживал под руку забывшегося, глубоко ушедшего в себя Ноа, помогал ему снять обувь и сменить одежду — а после почти все то же самое делал и для мамы, когда она болела. Пытался хоть немного подработать, если выдавалась возможность, ни разу никому не пожаловался. И как после всего этого мама смеет ему не верить? Как смеет думать, будто он совсем жизни не знает?

Несколько долгих минут они прожигали друг друга взглядами. Затем мама махнула рукой:

— Ладно, давай оставим эту тему. Выбросим остатки хлеба и притворимся, будто всего этого не было.

— Выбросим?! Ты же всерьез не собираешься…

Но мама собиралась. Вскочив, она бросилась к шкафу с продуктами, рывком распахнула его, вытащила сверток с остатками буханки. Ал перехватил ее руку.

— Что за глупости, отдай! Его ведь мне подарили! Так что это мой хлеб, и только мне решать…

— Видеть его не могу! С тех пор, как ты принес этот проклятый хлеб, ты сам не свой! Не будет его в моем доме, выбросим, и дело с концом!

Мама постаралась оттолкнуть Ала, но он держал крепко. Пожалуй, даже слишком крепко, однако сейчас он этого совсем не чувствовал. Стараясь вырвать сверток из ее пальцев, он уговаривал:

— Давай, верни мне этот хлеб. Ты же сама учила, что еду надо беречь. Если не хочешь, не ешь, никто не заставляет. Но выбрасывать же не надо.

— Отпусти, ты делаешь мне больно! — мама вдруг закашлялась, схватившись за горло.

Кашель отрезвил Ала, заставил разжать пальцы, отпустить ее запястье. Воспользовавшись мгновением, мама распахнула оконные ставни и со всей силы швырнула хлеб в темноту, укрывавшую улицу.

Алу показалось, будто его разом лишили всех сил, вынули из тела все кости. Покачнувшись, он едва не упал, но мама удержала, взяв его за руки.

— Посмотри на меня, послушай меня внимательно. Самое большое счастье на свете — прожить тихую мирную жизнь, никогда не сталкиваясь с сильными мира сего, ни от кого не принимая подачки. Не иметь никаких дел ни с одаренными потомками богов, ни с обычными людьми, наделенными властью, ни с духами, если они существуют, ни с кем-либо еще. Все они носят маски. Все они могут оказаться далеко не такими, какими кажутся на первый взгляд.

Еще вчера Ал и сам так считал. Только вот в девочке-духе не было зла, в этом он мог поклясться. Она просто дала ему хлеб. Ни о чем его не просила, ни словом не обмолвилась, что он теперь должен ей что-то. И ведь хлеб ела мама, им угощались соседи — с ними со всеми все в полном порядке. Так к чему этот глупый спор?

— Отстань от меня, — Ал стряхнул мамины руки и выбежал из комнаты.

Он долго метался под окнами, стараясь отыскать буханку, но так ничего и не нашел. Тогда он поплелся в место, где повстречал девочку. Ал и сам не знал, на что надеялся, не думал, что когда-нибудь встретит ее снова. Улица была пустынна, фонари едва слышно потрескивали. Ал постоял под каждым, прислушиваясь к звукам заснувшего города, едва чувствуя, как холод ползет по ногам, щекочет спину.

Совсем замерзнув, он медленно двинулся вперед, почти не разбирая дороги. Повороты, мосты через реку и притоки. Освещенные, вымощенные плиткой улицы и темные, полные мусора, переулки. Ал то переходил на правый берег, то возвращался на левый, вглядывался в лица случайных прохожих и чувствовал себя как никогда одиноко.

Когда забрезжил рассвет, Ал замедлился. Он оказался в незнакомой части города, почти в пригороде. Здесь дома припали к земле, словно сгорбленные старики. Один из низкорослых домов окружал палисадник, где удушливо цвела тубероза. Это был любимый мамин цветок, и в другой день Ал мог бы даже потихоньку сорвать веточку, чтобы украсить их унылую комнату. Но теперь он лишь почувствовал раздражение. Поднял камешек с земли, подбросил несколько раз на ладони, а затем со всей силы швырнул в куст. Белые кисти, потревоженные нежданным ударом, встрепенулись, словно живые, мелко задрожали. Раздраженно фыркнув, Ал поспешил прочь.

Он решил следовать вдоль реки — точнее, это уже был один из ее притоков — чтобы совсем не потеряться. Сперва вдоль покатого берега вела широкая, хорошо протоптанная и присыпанная песком дорога. Но чем дальше он шел, тем сильнее она сужалась. Дорожку теснили буйно разросшиеся травы, среди которых особенной наглостью выделялась крапива, тянула колючие листья. А берега реки потеряли очертания, стало непонятно, где заканчивается земля: камышовые заросли покачивались на ветру, блестели утренней росой. Домов вокруг теперь почти не попадалось.

Чуть дальше берег становился крутым, дорожка резко уводила вверх. Уже порядком уставший Ал подумал было, что нужно вернуться. Он шел всю ночь, наверняка обратный путь займет немало времени. С другой стороны, спешить было некуда: работы у него больше нет, а мама… Что же, она сама виновата, лучше пока вовсе о ней не думать…

И все же привычка быть хорошим, послушным сыном намертво въелась в кости, переплелась с жилами. Ала тянуло назад. Потоптавшись на одном месте и повздыхав, он развернулся, но не успел сделать и шага, как подошва заскользила по мягкой грязи. Больно ударившись копчиком и ободрав спину о торчавшие из земли корни, Ал грузно упал в воду. Течение тут же подхватило его, потащило прочь. Ал пробовал сопротивляться, но лишь попусту терял силы: течение не было слишком сильным, но справиться с ним все равно оказалось сложно, тем более, Ал сильно вымотался.

Побарахтавшись немного, он перевернулся на спину, позволил воде подхватить себя и удержать. Подумал, что можно, пожалуй, отдохнуть немного: приток не выглядел опасным, да и до дна достать в случае чего несложно. А что до течения — река все равно принесет его обратно в город. Может, так получится даже быстрее, чем если бы Ал двигался на своих слабых после бессонной ночи ногах.

Кожа, покрывшаяся мурашками во время падения, быстро приноровилась к температуре воды: совсем скоро Ал настолько привык, что ему показалось, будто он лежит в теплой ванне. Какое приятное ощущение. Когда Ал был еще совсем малышом, Ноа приносил в комнату деревянную ванну, окутанную белым паром. Горячая вода навевала сонливость, аромат древесины успокаивал. После таких омовений Алу обычно снились фантастические, приятные сны.

Как жаль, что из той ванны Ал слишком быстро вырос. Вот уже много лет ему приходилось довольствоваться тазом, в который не окунуться толком. А уж про то, чтобы растянуться в полный рост, и мечтать глупо. Чтобы нормально помыться, приходилось по нескольку раз греть воду, зачерпывать ее из таза ржавым ковшом, следить за расходом.

Ал вздохнул, вспомнив Ноа. Он скучал по нему, по его большим теплым рукам, трепавшим по макушке и переносившим город на холсты и героев легенд и историй — на стены. По его наставлениям, мудрым и правильным. По улыбке. У Ала не было отца, но в отличие от многих других детей он и не желал знать, от кого был рожден, не строил иллюзий, что однажды на левый берег явится какой-нибудь богато одетый господин с золотыми перстнями на пальцах, узнает в Але родного сынишку и заберет жить в поместье, полное вкусной еды и сокровищ. Другие дети, росшие без отцов, мечтали о таком, но только не Ал.

Он никогда не чувствовал себя несчастным, пока у него был Ноа. Старик просил называть его по имени и всегда подчеркивал, что у них совсем нет общей крови — но при этом относился к Алу лучше, чем иные родители относятся к долгожданным детям.

“Учись управлять чувствами. Думай о том, что происходит, слушай людей вокруг, замечай знаки. Никогда не следуй за толпой, как бы громко она ни кричала, какой бы навязчивой ни была. Ищи ответ сам, доверяй только своим чувствам, своему опыту. Действуй, лишь когда нашел свой собственный ответ, никем не навязанный, не подсаженный в твою голову, словно цветок в благодатную почву”, — словно услышал Ал одно из его наставлений. Он даже повернул голову на голос, едва не нахлебавшись воды, но увидел лишь камышовые заросли. Наконец, он догадался, что слова прозвучали лишь в его памяти.

Но когда именно Ноа произносил их, в какой момент? Что он сам, Ал, делал тогда, что отвечал? Он напрягся, но воспоминание так и не всплыло на поверхность.

Вскоре накатила сонливость, веки стали тяжелыми. Моргнув несколько раз, Ал вгляделся в синеву неба. Такое высокое, просторное, недосягаемое. Жаль, что больше нельзя смотреть на него вместе с Ноа. Жаль, что нельзя лениво развалиться на крыше с друзьями, болтать о пустяках, погружаясь в дремоту, укрывшись легкой тенью от проплывающего мимо облака.

— Эй, ты живой? Давай же, ну! — Ал почувствовал, что его безжалостно бьют по щекам, трясут за плечи. — Ты меня слышишь?

“Можно поаккуратнее?” — хотел было возмутиться Ал, уже открыл рот, но закашлялся. Желудок скрутило; Ал успел перевернуться на живот и чуть приподняться на локтях, как его тут же вырвало. Один раз, второй, третий. Рвота никак не прекращалась, из глаз катились слезы, тело трясло, словно в лихорадке.

— Вот и слава богам, духам и моему Хозяину! Я-то уже тебя похоронить собирался, — голос был незнакомый, и сколько же в нем было насмешки! Неведомый спаситель — Ал никак не мог продрать глаза и разглядеть его как следует — явно забавлялся. — Теперь вижу: ты живехонек, просто нахлебался речной воды. Повезло тебе, парень, ты точно в рубашке родился. Я тебя чуть было с мусором не перепутал — ты вместе с такой кучей плыл, что я даже…

И почему в последнее время все только и делают, что донимают Ала? Сперва бывшие друзья, затем мама, теперь этот незнакомец! С мусором, видишь ли, он его перепутал!.. Скрипнув зубами от злости, Ал не глядя пнул болтуна. К сожалению, удар пришелся по касательной, подошва едва задела чужое тело. Это не должно было быть больно, однако человек рядом с ним театрально возопил:

— Ай-яй! Да что ж это такое! Я же твой спаситель, спаситель! Вообще-то, я надеялся на благодарность, хотя бы малюсенькую. Но ты… Какой жестокий человек! Немудрено, что ты оказался в куче мусора: говорят, подобное притягивается к подобному…

Таких пустоголовых, мелющих вздор людей Ал презирал больше всего. Лучше было бы и вовсе не обращать на этого болтуна внимания, но тот все-таки помог ему. А еще Ал пока был слишком слаб, чтобы просто уйти. Рвота уже кончилась, но желудок продолжало скручивать, в глазах стояла муть. “Но я все равно не собираюсь потворствовать его болтовне”, — подумал Ал с мрачным удовлетворением и кое-как, преодолевая дрожь, уселся, протер глаза мокрым рукавом. Однако от этого они еще больше заслезились.

— Ха-ха-ха, ну кто так делает? У тебя же вся одежда грязная. Чего доброго, заразу занесешь, будешь потом словно невинная девица, у которой глазки вечно на мокром месте.

“Да заткнешься ты уже или нет?” — едва не взревел Ал, но тут почувствовал мягкое прикосновение к щеке. Неведомый спаситель бережно вытирал его лицо сухой тканью. Несколько прикосновений к глазам, и завеса из беспрестанно льющихся слез исчезла.

Ал увидел перед собой молодого парня на несколько лет старше него самого. Внешность казалась довольно необычной из-за смуглой, с оливковым отливом, кожи. Мокрые темно-русые волосы облепили виски и шею, с упавшей на лицо челки срывались капли; парень фыркал, тряс головой, чтобы капли не попадали глаза — так он походил на большого пса, бросившегося в воду, чтобы достать брошенную туда игрушку. Эта схожесть человека с собакой слегка смягчила сердце Ала, снизила градус враждебности.

— Ну, пришел в себя? — парень широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами. На щеках от улыбки заиграли ямочки.

У Невина тоже появлялись ямочки, когда он улыбался. А в последнее время при каждой встрече с Алом он с такой же сладкой, медовой улыбкой говорил гадости и причинял боль. Поэтому теперь эти проклятые ямочки на щеках незнакомца заставили Ала вновь напрячься. Он нахмурился, продолжая молчать.

— Если где-то болит, скажи, постараюсь помочь, — закончив вытирать лицо Ала, парень спрятал испачканный платок за пазуху.

Теперь Ал обратил внимание на одежду своего спасителя. Несмотря на пропитавшую ее грязную воду, она не выглядела жалкой. Наоборот, ткань была добротной, плотной, шов — аккуратным. Ни единой заплатки. На плаще даже виднелась вышивка, цветочный орнамент у ворота и вокруг карманов. Судя по всему, парнишка вряд ли из богатой семьи, но и не житель кварталов левого берега. Может, сынок мелкого торговца, поздно рожденный и горячо любимый. Вот только… Ал воззрился на паренька с еще большим недоверием.

— Что такое? Ах, точно, ты ведь продрог до костей. Боюсь, сухой одежды у меня не найдется, но возьми хотя бы это, — парень быстро снял плащ, протянул Алу, однако тот не пошевелился. Впрочем, парня это, по-видимому, нисколько не смутило. Все с тем же невинным выражением на лице, он ловко набросил плащ на плечи Ала, помог продеть руки, завязал потуже. — Он, конечно, мокрющий, но, может, хоть немного согреет. Ну так что? Рассказывай, почему решил устроить сплав по реке, да еще и в такой неприглядной компании…

— Если снова заговоришь про мусор...

Парень расхохотался:

— Ладно, не буду, не буду, мусорный мальчик. Ой, — получив ощутимый пинок, он захныкал. — Что-то ты сильно бодрый для того, кто чуть не распрощался с жизнью. Ты уверен, что точно хотел это сделать?

— Сделать что? — опешил Ал.

— Ну, ты разве не знаешь, как называют эту реку?

— Ипомея? — Ал напряг память. Имя реке дал цветок, росший на ее берегах очень давно, когда города с его великолепием и нищетой еще не существовало. — Но в народе чаще говорят: “Утреннее сияние”.

— Ага. Знаешь, почему?

Ну вот еще! Делать ему больше нечего, расшифровывать чьи-то романтические бредни! Ал раздраженно фыркнул. Однако с места не сдвинулся и навострил уши: ему все же было интересно, что скажет этот парень. Но парень молчал, только улыбка его становилась все шире. Наконец, не выдержав неловкой атмосферы, Ал произнес сквозь зубы:

— Что тут гадать. На рассвете, когда встает солнце, вода ярко блестит. Вот тебе и утреннее сияние.

— Пфф… Ха-ха-ха! — его спаситель схватился за живот.

— Что смешного?!

— Не бери в голову. Просто я редко встречаю кого-то столь наивного. Ну что, малыш, придется тебе сегодня немного повзрослеть. Если помнишь, вьюнок этот, утреннее сияние, на языке цветов означает безответную любовь, обманчивые обещания. Короче, раньше вдоль реки часто строили публичные дома. Ну а там, сам понимаешь, какие истории: сплошь разрушенные судьбы, разбитые надежды, — тут же голос парня сделался жеманным. Он заявил, трепеща ресницами. — Ах, молодой господин обещал выкупить и увезти далеко-далеко, но его и след простыл. А товарку пьяный, жестокий клиент избил до полусмерти, но страже пришлось сказать, будто она упала с лестницы. А еще одна сестренка сошла с ума узнав, что заразилась опасной болезнью. Однажды они втроем, взявшись за руки, спрыгнули с моста прямо в эту реку…

— Замолчи! — Ал закрыл уши ладонями. — Фу, гадость!

Лицо парня сделалось серьезным. Очень медленно он протянул руки и отвел ладони Ала.

— Эта река кажется обманчиво медленной, но на самом деле течение ее быстрое, опасное. Тех, кто вдруг оказывается в ней, я разделяю на два типа. Первый — самоубийцы. Второй — идиоты. К каким относишься ты?

Глава 13. Идиот маньяк спаситель вымогатель

— Что за бред? Я точно не хотел кончать с собой, зачем это мне? Просто… Просто… Решил искупаться! Поплавать захотелось, жарко стало.

— Значит, идиот, — и прежде, чем Ал успел возмутиться, парень добавил. — Впрочем, я тоже. Может, подружимся, раз уж мы оба идиоты?

— Да ты меня и вытащил из воды, наверное, только затем, чтобы поиздеваться! Тем более, я не дружу с идиотами!

— Оно и видно, ты явно сам с собой не ладишь, — парень сокрушенно покачал головой.

Алу казалось, кровь в его жилах вскипела. Никогда на его памяти не было такого, чтобы он отталкивал человека так грубо, как только мог — а тот пропускал бы все мимо ушей, прилипнув, точно репей. Ал уже не чувствовал холода, да и собственное тело больше не казалось тяжелым и слабым. Вскочив на ноги, он направился прочь.

— Подожди-подожди! Где ты живешь? Давай провожу, а то мало ли, где ты еще решишь поплавать.

“Ага, разбежался! Точно маньяк какой-то! — Ал ускорил шаг. — Привязался на мою голову”. Он вспомнил вчерашние мамино предостережение: о том, что подарок или доброе дело может обернуться вымогательством. И если прекрасная девочка-дух не имела ничего общего с этими словами, то вот теперь Ал, похоже, влип. “Куда только смотрят стражи порядка? Нас, значит, голодных мальчишек с левого берега, постоянно гоняют, стоит только сунуться на ту сторону реки. Попробуй прогуляться возле поместья какого-нибудь знатного господина — тут же накинутся, пинками погонят. Лучше бы вместо этого за такими вот ненормальными следили!”

Ненормальный идиот-маньяк-спаситель-вымогатель, между тем, ни на шаг не отставал. Несмотря на быстрый темп, он умудрялся ступать вальяжно. Закинув руки за голову, подставил лицо солнечным лучам и довольно щурился, словно объевшийся сметаной кот.

— Если ты и дальше будешь тащиться за мной, закричу! — предупредил Ал, но парень пропустил его слова мимо ушей, лишь фыркнул насмешливо.

Ал вознамерился было привести угрозу в исполнение, тем более, они как раз свернули на людную улицу. Но стоило ему собраться с духом, как он заметил нечто странное, покоробившее его до глубины души. Отчего-то шедшие напротив люди менялись в лице, стоило им приблизиться. Они морщились, будто наступили босой ногой на слизняка, и спешили поскорее отойти подальше.

По спине у Ала пробежали мурашки. А вдруг следовавший за ним парень и правда маньяк? Ал горько пожалел, что прежде не обращал внимания на таблички, увешанные объявлениями и портретами разыскиваемых преступников. Наверняка он нашел бы среди них знакомое изображение…

Очередной прохожий рванул на другую сторону улицы, и парень расхохотался. Звонко и мелодично. “Вот падла! И чем это он так доволен?” Ал цепким взглядом принялся осматривать стены домов и стволы деревьев, мимо которых проходил — вдруг где попадется табличка с портретами? Но тут гулявший по улице легкий ветерок стих, и Ал вдруг понял, что так пугало прохожих.

Запах! Точнее, нестерпимая вонь, которая… Которая… Ал замер, поднес рукав к лицу, принюхался — и тут же закашлялся. Как же он раньше не заметил, что так сильно воняет? Пораженный, он обернулся к парню. Тот, кажется, удивился такой внезапной реакции, развел руки в стороны:

— Ну так я же сказал, что ты плыл в куче мусора. Объедков всяких. Ну и, наверное, ночные горшки тоже кто-то выплеснул.

— Заткнись! — из глаз Ала брызнули слезы, желудок снова скрутило, но рвать уже было нечем. — И что же, ты увидел такую мерзость и все равно решил меня вытащить? Такой добренький что ли?

— А, не надо было? Хорошо, пойдем, верну тебя обратно! — ненормальный идиот-маньяк-спаситель крепко ухватил Ала под локоть и потянул обратно.

— Да что с тобой не так? Хватит издеваться. Ну пожалуйста, ну правда, хватит.

Ал подумал, что хуже, наверное, быть уже не может. Он никогда не был настолько жалким: ни когда страдал от голода, делая вид, что сыт, чтобы больной маме больше досталось. Ни когда терпел побои и издевательства от Невина и насмешки других бывших друзей. Ни когда клянчил работу или отчаянно торговался за то, что и так было слишком дешево, ранясь о равнодушие и презрение. Ни даже когда в детстве просыпался после кошмаров с мокрыми штанами. Ал воскликнул в сердцах:

— Если я встречу кого-то из знакомых или, — Ал проглотил “или ее”, имея в виду девочку-духа с кукольным личиком. — Тогда точно веди меня обратно и возвращай, откуда выловил.

— Согласен. Но если все же не хочешь, чтобы это произошло, скажи где живешь. Не волнуйся, я неплохо знаю кварталы, такими путями тебя проведу, что точно ни одна живая душа не проследит.

Поколебавшись, Ал все же назвал адрес. Кивнув, маньяк-спаситель тут же свернул в ближайший переулок, затем повел Ала по дворам Сигнальных Костров, мимо палисадников и колыхавшихся на бельевых веревках простыней. Они прошли даже краем небольшого поля, непонятно откуда взявшегося в черте города. После шестого или седьмого поворота Ал перестал рисовать в уме карту и поневоле задумался о том, что почти всю свою жизнь ходил одними и теми же дорогами, не выискивая другие пути. Только с бывшими друзьями они могли просто послоняться по улицам, но чаще всего забредали в тупики или зловонные переулки — и после этого долго выбирали только привычные места.

— Кстати, ты мне кое-что должен, — вдруг сказал парень.

Ал быстро стянул с себя плащ, надеясь, что речь шла именно о нем — но не тут-то было.

— Я не про это. На тебе висит еще другой долг.

— Какой такой долг?

“Ну вот, началось, — обреченно подумал Ал, приготовившись, что парень назовет кругленькую сумму. — Все же, не стоило называть свой адрес”.

— Ну как же, я ведь тебе жизнь спас. Не помнишь разве, сколько воды из тебя вытекло?.. В общем, такой это долг, серьезный. Нельзя просто закрыть на него глаза.

Вообще-то, как ни тяжело было признавать, но это имело смысл. Даже в легендах говорилось, что спасенный со спасителем навсегда связаны прочной невидимой нитью. Ведь когда человек становится близок к смерти, духи подготавливают для него лодку, чтобы пустить по небесной реке, когда придет час, планируют испытания. Духи с неимоверным усердием подходят к делу, поэтому их очень злит, когда кто-нибудь в последний момент выдергивает человека из смертельных тисков. Оставшись ни с чем, духи могут начать мстить, посылая спасителю несчастья или отбирая у него годы жизни. Чтобы хоть как-то компенсировать это, спасенный должен обязательно хорошо заплатить спасителю.

В разных преданиях встречались истории о людях, которые проводили вместе долгие годы, потому что однажды их связал такой долг. Спасенный следовал за спасителем, чтобы подставить ему плечо, когда тот оступится, поднять, если упадет, оградить от ран и согреть, если тот замерзнет.

Сейчас вряд ли кто-то отнесся бы к такому долгу всерьез, но все же постарался бы отплатить за спасение дорогими вещами. Так что как ни посмотри, маньяк-спаситель-вымогатель был вправе что-либо требовать, и это нервировало больше всего.

— У меня совсем нет денег, — сказал Ал угрюмо. — И в ближайшее время они вряд ли появятся.

— А кто сказал, что мне нужны твои деньги? — хохотнул парень.

— А чего тогда?

— Дай-ка подумать… Как насчет того, чтобы составить мне компанию? Я буду ждать тебя на выходных и в среду на мосту Иссопа, это в десяти кварталах.

— Так далеко! И вообще, что ты собираешься делать?

— Учить тебя плавать, конечно. Чтобы в следующий раз, свалившись в реку, ты без труда смог бы из нее выбраться, — посмотрев на ошарашенное лицо Ала, парень ткнул пальцем между его бровей. — Можем, конечно, встречаться где-нибудь поближе. Но только учти, тогда я в воду не полезу, буду подсказывать тебе с берега. Палку какую-нибудь найдем, чтобы ты случайно не потонул.

Ал все еще пребывал в растерянности и не мог собрать спутавшиеся мысли. С огромным трудом он выдавил:

— Почему не полезешь?

— Ну, видишь ли, мне не очень хочется благоухать так, как сегодня. Но если тебе пришлось это по душе…

— Замолчи, что за бред?! Кому вообще понравится…

— Ладно, ладно, успокойся. Мост Иссопа перекинут через приток выше по течению. Вдоль него совсем мало хозяйств и других построек, поэтому он довольно чистый. Ну и течение там не такое обманчиво-свирепое, управится даже новичок, — парень примирительно похлопал Ала по плечу. — Расслабься немного. Я очень люблю плавать, а еще из меня хороший учитель.

“Надеюсь, тела твоих предыдущих учеников не дрейфуют в сторону океана?” — подумал Ал, но вслух ничего не сказал. Они сделали еще несколько поворотов, прошли дворами, и Ал, наконец, распознал местность. Его дом находился рядом, через несколько улиц.

Отвязаться от парня оказалось неожиданно легко. Условившись о времени следующей встречи, они разошлись. Прощаться не стали, лишь коротко кивнули друг другу.

Перед дверью в комнату Ал остановился, напряженно прислушиваясь, но за ней была тишина. В душе шевельнулся страх: наверное, впервые в жизни Ал подумал, что не знает, как теперь вести себя с мамой, что делать и что говорить. Он все еще злился на нее за выброшенный хлеб. Но злость подутихла, смешалась с беспокойством: ведь Ала всю ночь и добрую половину дня не было дома, мама наверняка волновалась.

Глубоко вздохнув, Ал толкнул дверь.

Мама сидела у окна с ровной напряженной спиной и очень бледным лицом. Но не успел Ал моргнуть, она тут же оказалась рядом, заключила его в крепкие объятия. Смутившись, Ал поерзал, сказал тихо:

— Не нужно, ты испачкаешься.

Но мама лишь сильнее сжала руки и уткнулась лбом в его плечо. Поняв, что мама не собирается отстраняться, Ал осторожно обнял ее в ответ. Они отпустили друг друга лишь спустя долгое время. Уголки маминых глаз были слегка покрасневшими, но в остальном, не считая сероватого оттенка кожи, все было в порядке.

Окончательно вернув своему лицу собранное, строгое выражение, она придирчиво оглядела Ала. Казалось, только теперь до нее дошло, как выглядит сын, какой запах исходит от его одежды и тела. Ошарашенно помолчав, она сказала:

— …пожалуй, я не хочу ни о чем тебя спрашивать. Приводи себя в порядок, обедай и садись за книги, а то совершенно учебу забросил. Как ты выбьешься в люди, если останешься с соломой вместо мозгов? Ну, что застыл, шевелись. А я пока подремлю, а то полночи обходила округу, потом ждала здесь тебя.

Услышав эти слова, Ал испытал неимоверное облегчение. Он чувствовал, что не в силах обсуждать тему, которая привела вчера к скандалу, и вряд ли сможет толково объяснить ночное приключение. Скользнув за ширму, он принялся сдирать одежду, которая уже почти высохла и неприятно прилипла к телу. Окунув грубое полотенце в небольшую лохань с холодной водой, Ал растер кожу до красноты. После разогрел на кухне воду и повторил процедуру.

Когда он, уже отмытый и с приподнятым настроением, переодевался в чистую одежду, мама сказала:

— Завтра я возвращаюсь на работу. Будем надеяться, что здоровье не подведет.

— Постарайся впредь не простужаться, — посоветовал Ал. — Одевайся теплее. Ешь побольше, не бери лишнюю работу, если устала.

— Эй, эй, не яйцу курицу учить! Давай-ка за книги, нечего отлынивать!

Ал очень любил кошек, и они горячо любили его в ответ. Стоило ему выйти посидеть на ступеньках, как к нему, гордо подняв хвосты, приходили Цукат, Нуга, Лакрица, почти одинаковые Ватрушка с Коврижкой и несколько незнакомых котов. Ал любил давать им имена в честь сладостей, которые пробовал однажды, но которые теперь были для него слишком дороги. В лучшие времена, когда они с мамой ели вдоволь, он частенько выносил кусочки мяса своим пушистым друзьям. Они благодарно терлись о ноги и мурлыкали, заглядывая в глаза.

Однажды в одной из книг Ал вычитал, что когда пришедшие в этот мир боги принялись вероломно изгонять духов, далеко не все успели скрыться в пещере. Часть из них отказалась покидать места, которые были рождены хранить — леса, реки, камни, цветочные луга. А совсем маленьким духам попросту не хватало сил, чтобы отправиться в далекое путешествие к спасению. Такие, как они, могли ютиться в крошечном листочке, в капле росы, что скатилась по нему холодным туманным утром, в кувшинке, в бородавке лягушки, в оставленной пауком паутине, в опустевшем коконе, в сброшенной змеиной шкурке.

Строго говоря, богам тоже почти не было дела до таких слабых малышей. Но когда они изгнали с лица земли всех сильных духов и разродились потомками, наградив их крупицами своей силы, люди осмелели. Если прежде они жили разобщенно, небольшими поселениями, то теперь их деревни разрастались и превращались в города, между ними прокладывались дороги. Леса вырубались, реки осушались, камни ложились в фундаменты многочисленных домов, а луга засеевались, превращаясь в пашенные поля.

Лишившись домов, маленькие духи растерянно метались по улицам тогда еще древних городов, мерцали в темноте, пугая суеверных прохожих. И если случалось духам столкнуться друг с другом, они больше ни за что не хотели разлучаться. Так и получилось, что в какой-то момент они слиплись в большие комки, слишком тяжелые для того, чтобы продолжить парить над землей.

Осев на землю, они постепенно научились жить как один организм, отрастили лапы и хвосты и со временем превратились в кошек. Кошки сплавлены из множества духов, поэтому их нрав переменчив, а глаза сверкают в темноте, завораживая. И стоит кошке привязаться к какому-нибудь месту, она будет ревностно оберегать его от крыс, и преданность эту пронесет через всю свою жизнь.

Мама ворчала, стоило ей увидеть Ала с очередным грязным котом на коленях. Однако ни разу она не заставила его сбросить животное, отряхнуться. Иногда в теплые дни мама открывала окно нараспашку и долго не закрывала ставен, позволяя бродячим кошкам забираться внутрь, ходить по комнате.

В такие дни Ал просыпался и обнаруживал, что он не один в кровати: в его ногах калачиком свернулись Ватрушка с Коврижкой, а рядом, на самом краю, примостился одноухий Цукат. На полу в пятне солнечного света отдыхали другие коты. Глядя на них, Ал представлял, что он тоже дух, которому повезло с кем-то столкнуться, слипнуться — и теперь одиночества больше никогда не будет.

Минувшее лето выдалось ветренным, поэтому мама редко оставляла ставни надолго открытыми. Однако сегодня, собираясь на работу, она это сделала. Видимо, все еще переживала, что они с Алом накануне поссорились, и хотела таким образом порадовать.

Ал проснулся, потому что на грудь что-то давило, затрудняя дыхание. Приподняв тяжелые веки, он встретился взглядом с желтыми глазами. Лакрица, черная с белым воротничком на грудке и белыми сапожками, изобразила на морде такое удивление, будто это Ал забрался в ее жилище. Развернувшись и пощекотав щеки Ала хвостом, Лакрица начала тщательно вылизываться.

Ал аккуратно ссадил ее на кровать, спустил ноги на пол. Что же, купание в реке не прошло бесследно: тело налилось тяжестью, руки и ноги ощущались словно чужие, двигались с трудом. Хорошо хоть, жара не было.

Алу далеко не сразу удалось соскрести себя с кровати. Он кое-как добрался до окна и закрыл ставни; затем взгляд его упал на стол, точнее, на тарелку, накрытую салфеткой. В ней обнаружились уже остывшие остатки картофеля. Ал заставил себя съесть их.

Он пробовал поучиться, но строки двоились в глазах, приходилось по нескольку раз перечитывать одну и ту же страницу, чтобы понять смысл. Еще и разыгравшаяся Лакрица мешала: запрыгнув на стол, она принялась приставать к Алу, пытаясь усесться прямо на книгу, бодая руку, вылизывая щеки и нос.

Окончательно сдавшись, Ал вернулся в постель и тут же погрузился в глубокий, но беспокойный сон. В нем девочка-дух ласково улыбалась и протягивала ароматный хлеб. Но лишь стоило Алу обрадоваться новой встрече, из-за поворота вынырнул Невин с компанией, принялся издеваться.

— Это что, твоя невеста? В каком борделе она работает? Обязательно загляну туда на днях, — голос Невина сочился язвительной насмешкой.

— Милочка, не надейся на него. Он ведь вор, знаешь? Он не только не сможет о тебе позаботиться, так еще и обворует! Последнюю ценность заберет, — поддакнул Чибис и зашелся лающим шакальим смехом.

Девочка-дух опустила голову, позволив золотистым волосам полностью скрыть свое лицо. Сердце Ала прошила боль. Не помня себя от ярости, он бросился на обидчиков, стал драться, словно в последний раз в жизни. Наносил удары руками и ногами, царапался, кусался. Даже когда Донни скрутил его, придавив к земле, Ал продолжил отчаянно вырываться.

— Ладно, убедил. У нее ты не станешь воровать, — произнес Невин, и Ала тут же отпустили. — Но если она вдруг попадет в беду, ты не моргнув и глазом украдешь что-нибудь у других. Ни перед чем не остановишься.

— Не правда! Я никогда так не поступлю! — Ал вскинул голову, и его тут же ослепило поднявшееся над крышей солнце, слишком яркое, гораздо ярче, чем в обычной жизни.

Из глаз тут же хлынули слезы. Словно извиняясь за причиненную боль, лучи согрели лоб и щеки Ала — словно кожу погладила ласковая ладонь. Ал немного растерялся, поэтому не сразу понял, что чья-то рука действительно прикасается к его лицу. Распахнув глаза и кое-как сморгнув слезы, Ал увидел Рута. Совсем не такого, каким он был теперь, а Рута-из-прошлого. Того мальчика, что стоя на самом краю крыши, опьяненный своим первым вином, клялся, что однажды построит крепкие дома всем, кто без крыши, вылечит больных, а голодных накормит. Тот наивный и честный дурак.

— Пожалуйста, скажи мне, — его голос звучал музыкой, переливами самого совершенного музыкального инструмента. Однако лицо Рута скривилось, брови остро изломились, словно ему было больно произносить слова. От края губ потекла струйка слюны. — То, что произошло со мной, хоть как-то помогло тебе?

Ал собрался было ответить, но тут Рут завизжал:

— А-а-ау!

Ал крупно задрожал, но вскоре понял, что дрожит не он, а Рут. И, казалось, вместе с ним дрожал весь остальной мир. Секунда, другая — этот мир вдруг рассыпался на части, упал под ноги. Опустив голову, Ал увидел рядом с ботинками хлебные крошки, укрывшие дорогу. Растерянно обернувшись, он встретился взглядом с девочкой-духом. Руки ее были теперь пусты.

— Мр-р-ряу!

— Да что ты вопишь? Иду я, иду!

Наконец, Ал сбросил с себя плотную пелену сна, резко сел в кровати. Он увидел, как Лакрица истошно орет и царапает ставни. Вернувшаяся с работы мама прикрикнула на нее и едва разувшись, поспешила открыть окно. Раздраженно дернув хвостом, кошка нырнула в розовые сумерки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила мама.

— Хорошо. Просто отлично, — Ал улыбнулся вполне искренне.

Но спина его покрылась мурашками, а руки, спрятанные под тонким одеялом, нервно подергивались.

Глава 14. Деревушка на склоне

Три тысячи лет назад

Живя в лесу, Раска и не подозревал, насколько огромный и разнообразный на самом деле мир. Конечно, Гату и маленькие духи рассказывали ему о горах, вершины которых всегда укрыты снегом, даже если внизу, на склонах, царит удушливое лето. Залезая на высокие деревья, устраиваясь среди ветвей, Раска вглядывался в смутные очертания гор на горизонте.

Говорили духи и о морях, где все свирепо: свирепы ветра, свирепы течения и особенно свирепы глубоководные чудовища. О бескрайних степях, о раскаленных пустынях, об озерах, красных, точно кровь (“Там живет полчище рачков, едва видимых глазу” — пищал один из маленьких духов, проворно плетя себе шапочку из паутинки). Раска хорошо запомнил все эти истории. Покидая родной лес, он полагал, будто хорошо понимает, как в мире все устроено.

Но он ошибался. Если бы рядом не было мудрого и сильного Роши, Раска не продержался бы и месяца. Роши и прежде многому его учил: например, охоте и ловле рыбы, показывал съедобные ягоды и коренья. Но теперь уроков стало больше — или вернее сказать, вся жизнь превратилась в один нескончаемый, сложный, но очень занимательный урок.

Роши объяснял, на каких духов не стоит обращать внимания, ведь их угрозы — пустая ложь; с кем лучше договориться, а от кого придется бежать без оглядки. “Не суди ни по размеру, ни по внешнему виду. Крошечный дух, кажущийся безобидным, может просочиться под кожу и разорвать жилы, перевязать их по-новому. А крупный и ужасный на вид, наоборот, все тебе разрешит — только приласкай его в особо чувствительном месте, да поговори по душам”.

Раска старался быть хорошим учеником и во многом преуспел. Однако на их пути часто встречались духи, которые в лучшем случае делали вид, будто Раски не существует, а в худшем — пытались его съесть. В то же время, с Роши они были кротки и ласковы. В такие моменты Раска сильно тосковал по своему лесу, где все его любили просто потому, что он есть.

Но по-настоящему душа его была не на месте, когда они заходили в селеня. Люди жались друг ко другу, завидев Роши; их лица бледнели от ужаса. Так происходило даже в деревнях, за которыми присматривали духи-покровители. Эти миролюбивые существа жили подле людей и заступались, если какой-нибудь другой дух начинал вредить: рушил дома, насылал болезни, запугивал, запрещая ступать на свою территорию. Но несмотря на помощь и защиту, духи-покровители все же соблюдали дистанцию, не спешили раскрывать перед людьми душу, не делились сокровенным. И люди понимали: если однажды к ним заявится сильный противник, с которым сложно будет совладать, дух-покровитель предпочтет спастись сам, а их просто бросит на растерзание.

В человеческих глазах Раска не видел и проблеска надежды. Много усилий уходило на то, чтобы объяснить людям, что Роши и цыпленка не обидит, что они — отец и сын, пусть и не родные по крови, и что им всего-навсего хочется отдохнуть под крышей, выпить парного молока, немного пообщаться. Когда ему удавалось, наконец, сломить стену страха и недоверия, люди словно преображались: на щеках появлялся румянец, на губах — улыбки. С восторженным изумлением они смотрели на то, как Роши играл с их детьми, словно дворовый пес.

Сам Раска, закатав рукава, принимался за помощь: чинил дома, возделывал землю, ухаживал за скотом. А еще в благодарность за кров, еду и вещи он рассказывал, какие земли лежат окрест и какие духи там водятся. Многое из услышанного удивляло людей, заставляло их недоуменно переглядываться и задаваться вопросами.

Так, однажды приютившая их с Роши семья узнала, что всего в половине дня пути на запад находится еще одна деревня, где часто рождаются тучные телята. Ни у этой семьи, ни у других сельчан со скотом не ладилось, животные были чахлыми — а вот урожаи радовали.

— Вы можете обмениваться, помогать друг другу, — сказал Раска.

— Мы в ту сторону и смотреть боимся! — запричитала сестра хозяина дома. — Там сыздавна непроходимые топи и злой дух: он насылает густой ядовитый туман, а еще зовет голосами близких тебе людей. И глазом моргнуть не успеешь, как тебя затянет в трясину!

— В детстве нашего отца задрал медведь на охоте, а мама соврала, будто бы он ушел за волшебным цветком. Она не виновата, она хотела как лучше, а мы маленькие были и глупые, — подхватил хозяин дома. — А еще у нас был брат, на пару лет старше. И мы решили отыскать папу, верили, что сможем его догнать. Пока мама работала в поле, мы обходили деревню и каждый раз отдалялись от нее все сильнее. И однажды…

Мужчина выглядел так, словно что-то мешало ему говорить дальше, а глаза блестели от непролитых слез. А у его сестры, наоборот, глаза были сухими, но от наполнившей их пустоты Раске стало не по себе. Вздохнув едва слышно, женщина продолжила ровным тоном:

— Однажды мы услышали папин голос. Он смеялся где-то вдалеке и звал нас — ненастоящими именами, а теми, которые мы однажды придумали друг для друга в одной игре. Смешные прозвища, клички, такие иногда животным дают. Мы называли так друг друга, когда хотели посмеяться, и никто кроме членов семьи об этом не знал. Услышав отца, мы бросились к нему — но на пути попался овражек, я неудачно упала и сломала ногу. Братья не хотели оставлять меня одну, решили разделиться: старший пошел к отцу, сказал, что приведет подмогу. А он вот — остался.

Повисла тяжелая, гнетущая тишина. Не выдержав, брат все же потер лицо большими ладонями, стирая слезы, а сестра опустила голову; руки ее вяло висели вдоль тела, из-за чего у Раски создалось впечатление, будто перед ним тряпичная кукла, а не человек.

— Что случилось дальше? — осторожно уточнил он.

Раска понимал, какой ответ услышит. Проходя через топь, он видел черепа, сорную траву, растущую из пустых глазниц, белые осколки костей, которые разломили, чтобы высосать оттуда все соки. Он знал ответ: но часто, глядя на людей, Раска ловил себя на мысли, что для них важно рассказать свою историю до конца.

— Брат скрылся из виду, прошел еще немного — а затем стал истошно кричать, а вот голос отца прервался. Мы заплакали, стали звать брата, и он… Тогда он крикнул, что угодил в топь, и что нам надо бежать, пока не поздно. После снова закричал, и его крик оборвался. Ну а мы побежали, и я даже не чувствовала боли в сломанной ноге.

Женщина хромала. Ее брат казался стариком, хотя еще не перешагнул порог старости. Но глядя на них, Раска видел двух перепуганных детей, чьи судьбы оказались навсегда искалечены из-за довольно слабого, дурного духа.

На днях они с Роши проходили через эту топь; псу-гончей туман был нипочем, а вот Раску дурманил: голова казалась легкой, словно после хмельной браги — напитка, который он отведал в одной из деревень. Иногда туман рассеивался, становились отчетливо видны дорогие сердцу места, оставшиеся далеко, в родном лесу, а до ушей доносилось ворчание Гату.

— Сильным духам не тр-р-ребуется столько мир-р-ражей, — прорычал Роши. — Постар-р-райся ни о чем не думать. Или займи все мысли какой-нибудь ер-р-рундой.

Подумав немного, Раска бодро запел пахабную песню, мотив которой плотно засел в голове. Песня была веселой и дурной, Раска любил напевать ее себе под нос, а Роши, едва заслышав, тут же толкал пасынка на землю большими лапами, прихватывал зубами за ворот и хорошенько вываливал в пыли. И теперь он зло глянул на Раску, но тот лишь захлопал глазами, изображая невинность, точно говоря: “Ну, ты же сам сказал думать о ерунде!”

Вскоре туман совсем перестал дурманить, а проглядывавшийся сквозь него лес не казался похожим на место, где Раска вырос. Ноги увязали в мутной жиже, на пути то и дело вырастали кривые деревья с черными, точно раздутыми стволами, а неведомый дух никак не мог определиться, чьим же голосом ему зазывать путников, поэтому то пищал, то басил, то шепелявил, а в конце и вовсе начал мычать, мяукать, кукарекать, трещать, словно дрозд.

— Стыд, да и только, — проворчал Роши, а Раска, раззадорившись, начал воображать, как все, что он видит вокруг, охватывает пламя, как жижа вспучивается пузырями, шипит, превращаясь в пар, уродливые деревья пеплом разлетаются открест. Прошло совсем немного времени, и туман совсем рассеялся, даже идти стало как будто легче. Роши повел носом в воздухе. — Пахнет стр-р-р-рахом. О чем ты только что думал?

— Я лишь припугнул его немного, — пожав плечами, Раска рассказал, какую картину представил.

— Он навер-р-р-рняка забился в самую глубокую нор-р-ру, — усмехнулся Роши. — Тр-р-рус.

Так они беспрепятственно прошли через топь и совсем скоро оказались в деревне. Теперь, выслушав историю приютивших их с Роши людей, Раска чувствовал стыд за свою прежнюю веселость. Позже он передал свой опыт мужчинам из деревни и даже провел их несколько раз через топь, подсказывая, куда лучше ступить, чтобы не провалиться по пояс, о чем подумать. В награду ему пошили новую одежду, собрали продуктов в несколько больших корзин.

Так они с Роши странствовали, перебираясь с места на место. Зимы сменялись веснами, за спиной оставалось все больше деревень. Из мальчишки Раска превратился в рослого и сильного парня. Когда в очередном селении Раске случалось заглядываться на девушек с нежной кожей, яркими глазами и звонким смехом, Роши спрашивал:

— Может, ты хочешь остаться где-нибудь, завести дом, семью? Для вас, людей, бр-р-родячая жизнь — тяжкое испытание.

Раска всегда отказывался, и отказ давался ему легко. Он, воспитанный духом-гончей, чувствовал себя не вполне человеком. Но и сила, которой обладают духи, была ему недоступна. Он не мог, как Роши, увеличиться в размере, заострить зубы и удлинить когти, встретив опасность. Но и представить себя почтенным жителем какой-нибудь маленькой деревушки, крепко привязанным к земле и дому, Раска тоже не мог.

Всего раз он был близок к тому, чтобы ответить на вопрос Роши по-другому.

Тогда они остановились в селении, расположенном на склоне горы. Это было красивейшее место, полное душистых трав и захватывающих видов. Едва Раска вышел из домика, выделенного местным старостой, к нему подбежала пожилая женщина. Бледная и печальная, она обратилась к Раске:

— Ваша слава бежит впереди вас, обгоняя, кажется, даже гончих, что толкают лапами землю, — услышав такие слова, Роши бешено завилял хвостом и вылизал руки женщины, заставив ту слабо улыбнуться. Улыбка на секунду преобразила ее, и Роши показалось, что морщины — лишь маска, за которой спрятано прекрасное юное личико. Но улыбка почти сразу угасла, и женщина продолжила. — С моей дочерью беда, ее прокляли духи. Месяц назад она как обычно ушла пасти скот спозаранку, а днем не вернулась. Все всполошились, заметив, что коровы разбрелись кто куда. Мою девочку нашли, она бродила по окрестностям и никого не узнавала, даже своего имени не помнила.

— За месяц ничего не изменилось? Как ваша дочь сейчас себя чувствует? — уточнил Раска, перебирая в памяти известных ему духов.

— Она сильно похудела, косточки... торчат во все стороны, — женщина едва не захлебнулась в рыданиях.

Раска и Роши не стали ни о чем больше расспрашивать, позволив ей выплакаться, лишь попросили проводить до своего дома. Это оказалась небольшая хижина на отшибе, вдали от других деревенских построек. Раска толкнул дверь, и его взору открылась довольно просторное, неразделенное стенами помещение. Обстановка была бедная, предметы обихода казались совсем ветхими. В центре, за длинным столом, сидели трое мальчишек восьми-девяти лет, сосредоточенно вырезали фигурки из деревянных брусочков. В подвешенной к потолку люльке гулил младенец. Увидев высокого незнакомца с хорошо развитым телом, мальчишки заулыбались и принялись перешептываться, а младенец, то ли почувствовав перемену атмосферы, то ли ощутив сквозняк, зашелся плачем.

Больную девушку Раска заметил не сразу. Закутанная в одеяла, со свесившейся на бок головой и упавшими на лицо волосами, она сидела в дальнем углу и невидящим взглядом смотрела прямо перед собой. Когда Раска протянул руку, чтобы убрать волосы с ее лица, складки одеяла пришли в движение, из-под них с мерзким писком вывернулась лохматая крыса, бросилась наутек.

Гавкнув, чем еще больше перепугал младенца, Роши в два прыжка поймал крысу, перекусил пополам. Женщина и мальчишки испуганно вскрикнули, а девушка даже не вздрогнула, не повернула головы. Раска попробовал заговорить с ней — лишь улыбнулась, слегка приподняв уголки губ, но ничего не ответила.

— Вы не думайте, пожалуйста, что мы ее совсем бросили, — залепетала женщина, справившись, наконец, с младенцем. — Крысы у нас расплодились, спасу от них нет!.. Я постоянно говорю с моей Литтой, но от нее и слова в ответ не дождешься. Она лишь улыбается вот так, да еще головой иногда качает. Хорошо хоть, послушная, ест, когда кормлю ее, и шагает, когда вывожу на прогулку. Правда, спотыкается постоянно...

— Вы говорили о крысах, — остановил Раска поток слов. — Их стало много до или после того, как с вашей Литтой случилось несчастье?

— После... наверное, — женщина отвела взгляд.

— После, после крысюки весь дом заполонили! — звонко крикнул один из мальчишек — До этого Литта здорово их гоняла!

Младенец снова заплакал, женщина принялась его успокаивать. Почувствовав, что расспрашивать дальше бесполезно, Раска осторожно выпутал девушку из одеял, нахмурился, пройдясь пальцами по обтянутым кожей ребрам, по выпирающему хребту. Девушка очень быстро теряла силы.

— Кр-ры-ысы, мстительные твар-р-ри, — прорычал Роши. — Не удивлюсь, если это они ее пр-р-рокляли!

И правда: обычные крысы были на редкость вредными существами, а уж крысиные духи отличались особенной подлостью. Их стая разрослась бы до невиданных размеров, если бы не ввязывалась постоянно в драки. Из-за отчаянной дерзости, кружившей голову, крысиные духи не разбирали, на кого бросаться; поговаривали, однажды они схлестнулись даже со свитой Баронга, решив хорошенько ее обворовать, за что были перемолоты в кровавую кашу. Лишь немногие сумели выжить, но это ничему их не научило; крысы продолжили мелко гадить тем, кто был во стократ сильнее их.

О, не посчастливится поселению или иному злачному месту! Крысиные духи налетят, словно туча саранчи на согретые солнцем поля и за день вычистят все, стебелька не оставят. Обглодают древесину домов, слижут смолу, скрепляющую крыши, стены и полы. Если же дух-покровитель места погонит их прочь, крысы могут исхитриться и прежде чем уйти отравят воду или пищу, нашлют лихорадку или ужасную боль в животе.

— На духов-крыс непохоже: все же, поселение не страдает от нехватки еды, да и дома у остальных жителей крепкие. Хотя может, кто-то отделился от стаи, как и ты в свое время, прикинулся обычной крысой, — задумчиво произнес Раска.

— Р-р-раф, не смей ср-р-равнивать меня с этими гадами!

Рык Роши заглушил громкий смех: повскакивав из-за стола и побросав деревяшки, мальчишки принялись гоняться друг за другом. “А ну быстро на улицу”, — попробовала приструнить их женщина, но те не обратили на нее внимания. Окончательно осмелев, один из мальчишек дернул Роши за хвост, а другой, приметив на поясе у Раски большой нож, попытался вынуть его из ножен.

— А ну угомонились! — рявкнул Раска, схватил мальчишек и выволок их на улицу. Оглядевшись по сторонам, он заметил несколько грядок, поросших сорняками. — Быстро взяли тяпки и отправились приводить тут все в порядок!

Убедившись, что дети принялись за работу, Раска вернулся в дом и только теперь обратил внимание на кислый, неприятный запах.

— Ваши щенки плохо воспитаны, р-р-р! — не сдержался Роши, женщина забормотала извинения. — А где же ваш муж, почему он не р-р-растит их, как надо!

— Он... он... — она снова залилась слезами, и притихший было ребенок в очередной раз разрыдался.

Из того дома Раска выходил раздраженный, с тяжелой головой. Он редко встречал настолько неопрятные жилища и настолько странных людей. За больной девушкой явно плохо ухаживали: сама она была вымыта и расчесана, но одеяла и одежда давно нуждались в стирке. Вещи остальных домочадцев выглядели не лучше: видимо, никто в этой семье не умел следить за порядком. Об этом свидетельствовали и грязные полы, все в следах от башмаков, и слой пыли на мебели, и покрытые копотью стены.

Последней каплей стали те самые мальчишки, вернувшиеся с огорода. Перемазанные землей так, словно не хозяйством занимались, а выцарапывали себе путь из могил, они улыбались и тянулись потрепать хвост Роши. Выйдя во двор, Раска обомлел: грядки были растерзаны, перекопаны так, что представляли собой сплошное месиво. Завершали печальную картину выпущенные из загона хрюшки, топчущиеся по огороду.

— Да как они так живут? — Роши рычал, все никак не мог успокоиться.

Насколько же приятно было отправиться потом в чистый и уютный дом местного старосты! Хозяева накрыли для них стол и за едой внимательно слушали истории о странствиях Раски и Роши. Когда же речь зашла о заболевшей девушке и ее семье, проснулась птица-хранитель этой деревни. Большая, с охряными перьями, она любила отдыхать под куполообразным потолком, покачиваясь на жерди из темного дуба. Расправив крылья, она плавно спустилась на стол, произнесла, нахохлившись:

— Мать этой девочки — гнилая кость! Она родилась в другой деревне, что на южной стороне горы, и быстро прослыла первой красавицей. Ох, и устала я разгонять парней! Эти птенцы желторотые все норовили побросать работу. Представляете, поголовно отправлялись подглядывать за этой пигалицей, по кустам шарахались, после ходили как одурманенные.

Посторонний не смог бы различить слова в клекоте духа-птицы, но местные привыкли к ее речи за годы совместной жизни. Раска же вырос среди духов, поэтому без труда все понимал. Жена старосты едва заметно вздохнула и бросила взгляд на мужа. Тот, пожал плечами и виновато опустил голову. Птица-хранитель, между тем, продолжала:

— Я сразу говорила, ничего в ней не было особенного, обычная пичуга! А наши орлы давай за ней гоняться! Ох, сколько бед она нам принесла, сколько драк из-за нее...

Улыбнувшись, жена старосты щедро насыпала на стол зерна, и дух-птица тут же замолчала: все же, разговоры разговорами, а вот еда — более важное дело. Когда отголоски клекота затихли, женщина сказала:

— Ну, она неплохой человек. Просто родители ей с детства твердили, что выдадут замуж за местного богача. Юг-то у нас изобильный, там земля прогретая, много еды дает. Вот и говорили девочке, что ничего по хозяйству ей делать не надо, ничему не учили — все боялись, что тяжелой работой испортит свою фигурку да белые ручки. Но она влюбилась совсем не в богача, а в здешнего парня, с ним и сбежала в наш поселок. Ох и скандал был...

— Скандал, скандал! — заголосила птица, покончив с зерном. — Сколько мы увещевали их обоих, молили одуматься! Но эти упрямые птенцы решили сделать все по-своему, все по-своему!

На этот раз жена старосты ловко подсунула птице плошку с водой. Попив немного, та влезла в нее и принялась плескаться, разбрызгивая капли по столу.

— В конце концов, нам всем пришлось смириться с выбором, — вступил в разговор староста, который до этого сосредоточенно жевал кусок пирога и все также не поднимал глаз. — Ну и стали они жить, а она ведь ничего не умеет! За что ни возьмется — все не ладится. Ну худо-бедно за домом следить выучилась, и то счастье.

“Не выучилась”, — подумал Раска.

— Ну муж ее сам все и делал. У нас вообще парни и девчонки толковые, не то, что на южной стороне, — подхватила жена старосты. — А потом дочь у них народилась, умная девочка, быстро все схватывала. На них двоих, на отце с дочкой, хозяйство и держалось. А вскоре после рождения тройнят он заболел и вскорости угас.

— Откуда тогда появился еще один младенец?

— Это ребенок его сестры. Ее и ее мужа этим летом забрали духи.

Здесь, в горах, духов было особенно много: они населяли обрывы и ущелья, резвились на перевалах, устраивали камнепады и землетрясения, насылали ветра и снежные бури. Птица-хранитель не смогла бы совладать с ними, однако сумела договориться.

Раз в несколько лет в селении устраивали особый праздник. Разодетые в нарядные одежды из шкур и перьев, с венками в волосах и разукрашенными лицами, жители деревни от мала до велика собирались на склоне. Они разжигали костры, играли на музыкальных инструментах, танцевали. Отдавшись музыке и движению, вечерней прохладе и треску костров, а еще порядком захмелев, люди почти не замечали, когда к ним присоединялись незнакомцы. То были духи, что присматривали себе жертв. Выбрав человека, они уводили его, и никогда не возвращали обратно.

Оставшиеся верили, что их родные в порядке, просто теперь служат духам — но у духов другое понятие времени, поэтому служба может растянуться и на сто, и на тысячу лет. Укладывая детей спать, они рассказывали им об исчезнувшем родственнике, который живет теперь на самой вершине и разговаривает с ветрами, сеет травы по весне и дает своему духу-хозяину мудрые советы. Это были трогательные истории, которые обязательно заканчивались хорошо — но Раска знал, что все они лгут. Прислужники-люди мало кому нужны и мало на что годны. Обычно их убивали сразу: выпивали кровь и съедали плоть. Некоторые счастливчики могли прожить чуть дольше, неделю, месяц или даже год: если духи были не голодны, они откладывали трапезу.

Эта печальная традиция была широко распространена. Когда Раска узнал о ней, то был в ужасе. Однажды он в сердцах заявил Роши: “Если ты когда-то захочешь съесть меня полностью или забрать какую-то часть, я не буду против”.

Тогда они пытались договориться с каверзным речным духом, который требовал отдать ему ногу Раски в обмен на переправу. Роши поначалу пытался запугивать духа, но тот оказался наглым. Пришлось торговаться. И Раске, который только узнал о страшной традиции и не мог уложить ее в голове, пришлось слушать, как приемный отец деловито торгуется, предлагая духу части его тела. В итоге им удалось сговориться на несколько капель крови, срезанные волосы и ногти.

Оказавшись на другом берегу, Раска протянул Роши окровавленную ладонь и с издевкой спросил, не голоден ли он. Приемный отец пораженно воскликнул: “Неужели ты и пр-р-равда считаешь, что я р-р-растил тебя только для того, чтобы р-р-рядом было, чем пр-р-рекусить?”

“Если остальные духи так поступают — то с чего тебе быть другим?”

Конечно, Раска говорил так от обиды: даже не на Роши, а на великий круговорот, где сильный пожирает слабого, и где на любую силу найдется еще большая сила.

Подняв голову, Роши взвыл. Тревожный, печальный звук разнесся по округе и вернулся к ним в виде эха — а может, то откликнулись волки.

“Видимо, плохой из меня отец, раз ты так думаешь. Судьбы людей и духов, да и вообще всех существ на свете не сводятся к тому, чтобы съесть или быть съеденными. Многие из нас хорошо относятся к людям”.

С того дня пес-гончая стал чаще заводить Раску в поселения, которые оберегали духи-хранители. Знакомил он его и с другими духами, что относились к людям дружелюбно, интересовались их укладом и помыслами.

“А теперь ты что об этом думаешь?” — спустя время Роши вернулся к разговору. Раска решил ответить честно: “Не всегда дело в возможном голоде. Просто некоторые духи не хотят быть одинокими, им нужна стая. А из людей стаю собрать проще всего. Для этого не нужно отстаивать свое право быть главным, доказывать, что ты достаточно сильный, чтобы тебя слушали. Даже слабый дух намного сильнее человека — поэтому если предложить людям покровительство и защиту, они будут благодарны и послушны”.

Роши принял этот ответ, хотя Раска видел, что он ему не понравился. И тут надо было промолчать, но Раска вдруг выпалил: “Это словно завести себе животное, но не для мяса, молока или других нужд. Для того, чтобы оно просто было, чтобы любить его, гладить, когда тебе плохо. Я видел, в некоторых поселениях для этого держат кошек, даже если те ленятся ловить мышей. И собак, что совсем не умеют охранять и радостно виляют хвостом, даже если в дом залез вор. Вот и люди для духов — такие же существа”.

Роши чуть не подавился костью и пробормотал: “Пожалуй, не буду ни о чем тебя больше спрашивать”.

Теперь, слушая старосту с женой — те предавались воспоминаниям и размышляли, как бы сложилась жизнь красавицы при ином раскладе — Раска невольно задался вопросом, изменилось ли за прошедшие годы его суждение. Впрочем, он редко задумывался о чем-то сложном и непрактичном. На философствования нет времени, когда ты все время занят. Нет, размышления о том, как было на самом деле и как должно было быть — удел тех, кто живет подолгу на одном месте, находится под чужим покровительством и не подозревает, насколько мир на самом деле огромен и опасен.

— Она не справляется, — Раска резко прервал болтовню. — У нее в доме ужасно пахнет, пыль по углам, дети ничему толком не обучены. Я полагал, люди сбиваются в стаи, чтобы жить было легче. Но если вы не помогаете друг другу, если каждый из вас справляется в одиночку, то какой смысл жить вместе?

Повисло молчание. Староста с женой переглядывались, поддерживая безмолвный диалог. Птица внимательно рассматривала Раску то одним глазом, то, повернув голову, другим.

— Не стоит считать нас плохими людьми, — наконец, отозвалась жена старосты. Тон ее больше не был добродушным. — Мы не раз предлагали помощь. Но она лишь улыбалась и отвечала, что все в порядке.

— Но вы же все время говорите об этой женщине с пренебрежением. Она, наверное, до сих пор думает, что неприятна вам всем из-за того стародавнего случая. Иначе обратилась бы она к первому встречному, стояла бы полночи у крыльца гостевого домика?

Они еще какое-то время обменивались фразами, словно дети, играющие в "горячую картошку": поскорее отпихни ее от себя, иначе обожжешься. Раска подумал: людям сложно дается мысль о том, что они неправы, что их могут посчитать плохими.

Духи же куда проще относятся к своим ошибкам, списывая их на судьбу. Они-то знают: сколько не стремись поступать правильно, всё сложится именно так, как суждено. Колесо времени не повернешь в другую сторону. Вот и птица, закончив плескаться и подкрепившись еще раз зерном, вспорхнула со стола и умостилась на жердь под куполом, прикрыла головку крылом.

Глава 15. Белая змейка

На следующий день все пришло в движение: мужчины и женщины стягивались к дому на отшибе, принимались за работу. Когда Раска с Роши подошли, уже многое было сделано: полы чисто вымыты, мебель починена. В огороде сам староста показывал мальчишкам, как правильно работать, и раздавал им громкие затрещины. Чуть поодаль женщины развешивали белье на натянутых веревках.

Хозяйку домика Раска заметил сразу: та металась между группами помощников и не уставала благодарить. Подозвав ее, Раска спросил:

— Где же ваша дочка?

Женщина отвела его чуть поодаль, в тень раскидистого дерева. Рядом журчал ручей, в высокой кроне щебетали птицы, но девушка продолжала сидеть неподвижно и казалась чужеродным элементом на этом празднике жизни. Лицо ее было землисто-серым, губы потрескались, взгляд оставался пустым.

Роши принялся обнюхивать девушку, Раска тоже приступил к осмотру, опасаясь, что вчера упустил что-то важное. Зловредный дух мог притвориться чем угодно: лишней родинкой на теле, заусенцем возле пальца, шрамом, пятнышком, что чуть темнее остальной кожи. Раске пришлось осторожно раздеть девушку. Рассматривая ссадины и отметины, он заключил, что она много работала, не раз обжигалась кипящим маслом, оступалась, зарабатывала мозоли.

— Ах, моя девочка, такая юная, а уже с сединой, — вдруг воскликнула женщина.

— Седина? — Раска отвлекся от осмотра. И впрямь, среди каштановых волос вилась серебристая прядка. — Хм...

Он перехватил волоски у корней, сдавил пальцами, и внезапно они зажили собственной жизнью! Принялись завиваться тугими спиралями, затем резко распрямлялись, стремились уползти, спрятаться возле шеи.

— Вот ты и попался! — зарычал Роши, и Раска резко дернул, выдирая волоски с корнем.

Послышался неприятный, пронзительный звук — словно кто-то провел ногтем по стеклу. Серебристая прядь стала утолщаться, отдельные волоски слиплись воедино. Пара мгновений, и в пальцах у Раски оказалась белая змейка; извернувшись, она злобно зашипела и чуть не вонзила острые клыки Раске в руку, но тот успел отбросить ее.

— Ты не с-с-сме-е-ешь этого делать... — прошипела она, становясь еще больше. Чешуя переливалась, кончик хвоста был угрожающе приподнят. — Подлый человечиш-ш-шка.

— Кто еще тут говорит о подлости? Присосалась к юной девушке, почти всю жизнь из нее выпила! Разве это — не подло?

— Нич-чего ты не понимаеш-ш-шь, дурак! Я единс-с-ственная с-с-спас-с-саю ее. Вз-с-сгляни с-с-сам, рас-с-с не вериш-ш-шь. Мне как раз-с-с приш-ш-шло время с-с-сброс-с-сить с-с-старую ш-ш-шкурку...

Змея устремилась к девушке; Раска кинулся ей наперерез. Миг, и в его руках осталась лишь пустая оболочка, сброшенная кожа. Он хотел швырнуть ее на землю, но не смог: змеиная кожа надежно прилипла к рукам. Раска почувствовал внезапную слабость, ноги подкосились. Падая и не находя в себе сил бороться с окутывающей его тьмой, Раска с грустью подумал: “Надо же, как нелепо подставился!”

А когда он открыл глаза, то понял, что сидит в высокой траве и ест мышь.

Раска сидел в высокой траве и доедал остатки мыши. Кровь ее сладковатым нектаром растекалась по нутру, и все же это было не самое вкусное лакомство, которое он пробовал в своей жизни. Точнее, пробовала змея, в теле которой он находился.

Эта змея в целом была миролюбивым созданием. Больше всего на свете она любила лежать в траве и греться на солнышке. Предпочитала держаться подальше от селений, но все же порой не отказывала себе в удовольствии подобраться к ним поближе: ведь крошки, которые обычно остаются от людей, необычайно аппетитные! После уединившейся парочки она подбирала сочные капельки, пропитанные нежностью и страстью. От собирателей грибов и ягод — отпечатки теплой радости в местах, где их пальцы срывали находку, чтобы затем отправить ее в корзину или сразу в рот. От случайно забредших на выселки детей, занятых веселыми играми — эхо звонких голосов, что оседало на раздвоенном языке вместе с пыльцой и былинками. Чужое горе змея не любила: оно имело вязкий, горький вкус, который долго-долго стоял во рту. Приходилось много пить и есть, чтобы от него избавиться.

Но в конце концов, именно горе стало причиной того, что змея надолго осталась вблизи этого горного селения.

В один из многочисленных погожих дней забравшаяся повыше змея доедала мышь, когда вдруг услышала песню. Печальные слова, подхваченные ветром, далеко разносились по округе, и змея решила подползти ближе. Высокие травы расступились, обнажив вид на склон горы, на котором лениво паслись коровы. Смотревшая за ними девушка рвала цветы, солнце играло бликами в ее каштановых волосах. Это она пела так печально и нежно и, приглядевшись, змея различила на щеках девушки мокрые дорожки. Нарвав букет, девушка погнала коров обратно и покинула поляну.

Но на следующий день она вернулась. Все также пела и плакала. И через день, через два дня и даже через неделю — картина повторялась. Девушка не знала, что помимо равнодушных коров у нее есть еще один слушатель. К тому же, каждый раз змея незаметно провожала девушку: ползла по ее следам, подбирала языком и всем телом крупицы ее печали и муки.

В один из дней змея рискнула обнаружить свое присутствие. Тогда девушка, закончив петь, легла на спину, раскинув руки и устремив взгляд в безоблачное синее небо. Поползав немного вокруг, змея не придумала ничего лучше, кроме как забраться девушке на грудь и свернуться в кольца.

Девушка не шелохнулась, только дыхание ее стало чуть тише, легче. Спустя долгое время она сказала:

— Ты можешь укусить и убить меня, если хочешь.

— З-с-сач-чем мне тебя убивать?

— О, ты дух? — девушка пошевелилась. — Впрочем, это не имеет значения. Ты можешь делать что угодно, маленький дух. Я не буду держать зла.

— Поч-чему ты хочеш-ш-шь умереть?

— Не то, чтобы хочу, просто... Я очень устала. Встаю затемно, отправляюсь пасти коров, после иду в поля. Возвращаюсь и готовлю еду на всю семью, затем снова работаю. Потом снова готовлю, убираю, стираю и штопаю, ношу тяжелые ведра с водой вверх по склону, занимаюсь огородом, укачиваю ребенка, учу детей постарше разбирать слова. И так до самого вечера. А на следующий день все повторяется. И снова, и снова, день за днем. А еще мама, она... часто вспоминает отца и плачет, а мне приходится слушать. От этого ей легче — если я слушаю.

— Но где во вс-с-сем этом ты с-с-сама? Ч-чего ты с-с-сама бы хотела?

Змея с трудом понимала, о чем говорит девушка. В конце концов, она была слишком ленива и с трудом представляла, зачем нужно столько работать.

— В детстве, еще до того, как папа умер, я мечтала спуститься с горы, побродить по миру. Как же я была... наивна, — девушка помолчала. Она стала легонько, кончиками пальцев, поглаживать змею по перламутровой чешуе. — Теперь все, о чем я думаю после долгого дня — как было бы хорошо, если бы папа был рядом. Тогда наша крыша бы не протекала, а стены не продувались всеми ветрами, младшие дети были бы здоровы и сыты, а мама — почаще улыбалась. Порой, засыпая, я вижу сон об этом, он такой прекрасный, что я не хочу просыпаться.

Девушка поднялась взглянуть, далеко ли разбрелись коровы, а змея скользнула ей на плечи.

— Извини, что я принялась вот так жаловаться. Наверное, тебе скучно меня слушать.

— Вовс-с-се нет. Это же я с-с-спрос-с-сила.

— Ты правда можешь убить меня, если хочешь.

Змея задумалась. По правде говоря, у нее порой выдавались голодные недели. Все живое хочет жить и готово бороться за эту жизнь до последнего; именно поэтому ленивая змея часто упускала жертву во время охоты.

Тело у девушки тощее по человеческим меркам, но змее с ее небольшими размерами хватит с лихвой. Пожалуй, можно будет несколько месяцев провести неподвижно, подремывая или наблюдая, как луны гоняются за солнцем. Но все-таки...

— Я не с-с-смогу съес-с-сть тебя полностью, и многое пропадет, ис-с-спортится. Или ос-с-статки рас-с-стащут те, с-с-с кем ни ты, ни я не хотели бы делиться.

Девушка печально улыбнулась:

— Я даже не думала, что все это так сложно. Почему в моей жизни все время так сложно...

Из ее больших глаз полились слезы, и змея заволновалась:

— Подож-ш-шди! На с-с-самом деле я з-с-снаю, как с-с-сделать так, чтобы хорошо с-с-стало нам обеим. И для этого не придетс-с-ся умирать. Точнее, придетс-с-ся, но не с-с-сразу.

Змея вспомнила раннее детство. Из ста вылупившихся детей только десять оказались способны различать речь и обучаться, остальные же были просто обычными змеями. Мать трепетно оберегала свою десятку, старалась передать все, что знала сама. Она с таким упорством заставляла деток осваивать законы мира, что даже ленивая белая змея смогла чему-то научиться, хотя и проспала добрую половину уроков. В те годы она завидовала своим обычным братьям-сестрам, которым приходилось только охотиться и избегать опасностей. Кто же знал, что мудрость матери однажды ей пригодится.

— Ты с-с-сказала, что думаеш-ш-шь о папе перед тем, как зас-с-снуть, а пос-с-сле он тебе с-с-снится. С-с-сделай так еще раз-з. Когда ты зас-с-снеш-ш-шь, я аккуратно укуш-ш-шу тебя и с-с-стану по капельке вливать яд. Тогда твой с-с-сон продлится с-с-столько, с-с-сколько мы пробудем вместе.

— Но нас же разлучат. Трудно не заметить, что к твоей голове присосалась змея.

— Я притворюс-с-сь прядью твоих волос-с-с, и меня никто не з-заметит. Только ты должна з-знать, прежде чем с-с-согласишься: я буду пить твои жиз-зненные с-с-силы, пос-с-степенно ис-с-стощая. Но больно не будет.

— Я согласна, согласна!

В тот день девушка забрала змею домой, пронеся ее под одеждой. Поскользив по горячей и влажной от пота коже девушки, пока та тяжело работала, собирая рис в заливном поле, затем вспахивала огород, успокаивала вошедших в раж детей, что висли на сестре при каждом удобном случае, змея думала, что ни за что на свете не хотела бы родиться человеком.

Когда девушка удалилась готовить ужин, решив развести огонь подальше от дома и сварить кашу, змея высунула из ее рукава маленькую головку. Девушка тут же поднесла на ладони маленькие кусочки мяса, чем растрогала ленивую змею до глубины души: ведь она видела, насколько бедной была эта семья, и понимала, что мясо на их столе появляется редко.

— Я плохая, плохая, плохая, — пальцы девушки, в которых она зажимала мясные кусочки, дрожали. Да и сама она вся дрожала, но слез в глазах не было. — Моя мама может не оправиться после новой потери. А братикам уже никто не расскажет, каким был наш папа. Я должна чувствовать грусть, но почему-то не могу. И слезинки выдавить не получается. Есть только радость, что скоро все кончится. Почему, змейка? Я и правда плохая?

Змея ласково потерлась головкой о мозолистую ладонь девушки:

— Ес-с-сли тебя утеш-ш-шит, то я никогда ни о ком помимо с-с-себя не думала. Но з-з-значит ли это, ч-ш-што я плохая?

Девушка покачала головой; вряд ли у нее остались силы размышлять о сложных вещах.

На следующее утро, отойдя от поселка подальше, девушка сказала:

— Я готова. Давай сделаем это здесь. Боюсь, если вернусь, голодные дети на мне повиснут, придется кормить, а затем мыть посуду и стирать одежду. А я уже совсем-совсем не могу.

Ее звучали спокойно, но сердце билось очень быстро; обвившаяся вокруг руки девушки змея чувствовала это сердцебиение как свое собственное.

— Не бойс-с-ся. Лучш-ш-ше пой, как пела на поляне. И думай о папе.

Девушка прикрыла глаза и затянула красивую песню про солнце, чей последний луч скрылся за тучами. Коварная ночь не позволила двум людям разглядеть друг друга; из-за одиночества звезды казались им колючими, а птичьи песни не достигали ушей.

Девушка пела, пока змея скользила по ее телу, поднимаясь все выше выше. Пела, когда она плотно обхватила тонкую шею. Лишь когда змея прокусила кожу головы и выпустила яд, голос девушки дрогнул и ослабел:

— Ночь пройдет... наступит... утро...

Песня оборвалась, девушка пошатнулась — и тут же кто-то заключил ее в бережные объятия и подхватил:

— Знаю: счастье нас с тобой ждет.

Открыв глаза, девушка увидела своего отца. Молодого и улыбчивого, такого, каким запомнила его в детстве. Допев песню вместе, они немного постояли, обнявшись, а после взялись за руки и направились к дому.

— Нет!!! — Раска очнулся от пронзительного крика и резко сел, оглядываясь. В руках он сжимал змеиную кожу — именно она несла отпечаток прошлого, которое Раска только что увидел.

Перед его глазами развернулась впечатляющая картина: неподалеку, став втрое больше своего обычного размера, стоял Роши. Острые клыки его обнажились, из пасти капала слюна, когти загребали землю. Он готов был броситься на змею и растерзать ее.

И непременно набросился бы — но пришедшая в себя девушка закрыла змею собой. Она с ужасом смотрела на Роши, худые плечи ее тряслись, но голос был необычайно тверд:

— Я не отдам ее вам! Она не сделала ничего плохого. Это я попросила!

— Отойди, девчонка, — прорычал Роши. — Тебе задурили голову.

Раска поспешил вмешаться. Подойдя к псу-гончей, он потрепал его по холке:

— Она говорит правду.

Потребовалось еще порядочно времени, чтобы напряжение спало. Змея надежно спряталась у девушки под одеждой, лишь маленькая головка выглядывала из-за воротника. Роши втянул когти и клыки, его вздыбленная шерсть опала, пригладилась. Наблюдавшие за сценой соседи вернулись к работе.

— Доченька, ну почему? — спросила женщина, тщетно утирая слезы: крупные, словно бусины жемчуга, они продолжали катиться по щекам, падая в траву.

Раска потянул Роши обратно к дому старосты: их работа была закончена. Маме с дочерью предстоял сложный разговор, но с этим они должны были справиться сами.

Глава 16. Очарованный странник

Прежде Раска и Роши ни в одном селении не задерживались надолго, но в тот раз отчего-то все никак не могли уйти. Каждый день местные жители наперебой зазывали их в гости, где вкусно и сытно кормили. Староста с женой и птица-хранитель расспрашивали о странствиях и живо интересовались тем, как живут люди и духи в других местах, какую еду готовят, как возделывают землю, какие традиции соблюдают. Но сильнее всего Раска, сам не отдавая себе в этом отчета, прикипел к семье, которую спас от беды. Каждый день он заглядывал в домик на отшибе, помогал с починкой мебели и крыши. С особым рвением он взялся и за мальчишек, принялся обучать их всему, что знал сам. Щедро раздавал затрещины, заставлял справляться по хозяйству, а в награду показывал, как нужно драться и какие упражнения помогут вырасти высоким и сильным. Несколько раз Раска даже брал на руки младенца, но сморщенное, вечно залитое слезами личико казалось ему неприятным, поэтому он спешил вернуть его в колыбель.

Так и повелось: каждый вечер Раска заявлял Роши: “Уйдем завтра!”, но когда “завтра” наступало, вздыхал и придумывал причину остаться.

— Помнишь, женщина, ткущая платки, просила меня помочь? У нее вроде поселился проказливый дух, ночами распускает ткани или связывает между собой так, что не распутать…

Или:

— Совсем забыл: я обещал тем сорванцам, что научу их плести шалаши. Вот завтра и займусь.

Или совсем уж беспомощное:

— Что-то дожди зарядили... Боюсь, как бы оползень не случился…

В конце концов Роши не выдержал и рявкнул:

— Да пр-р-ризнай уже: тебе пр-р-росто нр-р-равится девушка!”

— А вот и нет, с чего это ты взял?! Мы с ней за все время и словом не обмолвились! И змея эта еще вечно на ее плечах болтается. Сама ползать, небось, скоро разучится!..

Не выдержав, Роши залился лающим смехом. А затем в знак примирения облизал Раске лицо и заявил:

— Вообще-то, я даже не говор-р-рил, какую именно девушку имею в виду. Значит, она тебе и пр-р-равда нр-р-равится? Тогда хотя бы поговор-р-ри с ней.

Раска совсем растерялся.

Староста с женой часто подшучивали друг над другом, обменивались не злыми колкостями, и Раска находил это милым. Но он представить себе не мог, как подойдет к девушке и скажет: “Ого, так наша птица-хранитель полетела за склоном присматривать? А я думал, она еще с вечера приняла за гнездо твою голову!” Начать хотя бы с того, что у жены старосты волосы такие кучерявые, что по утрам и впрямь напоминают гнездо, а вот у девушки — гладкие и длинные, прядка к прядке. Да и услышав такие слова, она, скорее заплачет, а не кинется за Раской вдогонку, пытаясь отхлестать всем, что под руку попадется.

А что же тогда сказать?..

Помогая по хозяйству и занимаясь с мальчишками, Раска чувствовал на себе ее взгляд. Но стоило ему обернуться, она тут же отворачивалась. Прошедшие недели пошли девушке на пользу: она набрала вес, каштановые волосы больше не казались ломкими, к щекам вернулся легкий румянец, а глаза, прежде напоминавшие мутные водоемы, живо заблестели.

— Поздор-р-ровайся хотя бы для начала, — посоветовал Роши.

— Ну это-то понятно! А дальше что? — простонал Раска.

На следующий день он набрался смелости и подошел. Довольно долго молча стоял, пытая смутившуюся девушку пристальным взглядом. Грязно ругался про себя: что же он стоит, в самом деле! С вечера заготовил несколько фраз — так где они, почему выветрились из головы?.. Едва Раска решился открыть рот, девушка принялась лепетать. Их голоса прозвучали одновременно:

— Простите меня, вы столько делаете, а я ни разу...

— Хочешь потрогать?

Она отшатнулась, совсем растерявшись, прошептала:

— Я, конечно, очень вам благодарна... Но все же не настолько, чтобы...

— Ты не поняла, я имел в виду Роши! Вообще-то, он милый. Жалко, что ты впервые увидела его в самом страшном обличии. Если ты его погладишь, то клянусь, твое мнение...

В этот самый момент крутившийся неподалеку Роши, рассердившись из-за навязчивых приставаний мальчишек, повалил одного из них, схватил за шкирку и поволок по земле.

— ...изменится, — ракончил Раска упавшим голосом.

Девушка заливисто рассмеялась, а затем вытянула из рукава белую змейку.

— Тогда и у меня найдется то, что ты можешь потрогать.

После общение пошло легче.

Совсем скоро у жителей поселка появилось новое развлечение: словно бы невзначай пройти мимо домика на отшибе, а то и предложить помощь, а там уж украдкой или беззастенчиво — на что у кого хватало совести — подглядывать за молодыми людьми, которые общались, не замечая никого вокруг.

— Право слово, они как будто парочек никогда в жизни не видели! — возмущалась птица, раскачиваясь на жерди под потолком. — Тогда за матерью все подглядывали, теперь — за дочкой!

— Ну будет тебе, — улыбалась жена старосты, подбирая опавшие красные перья. — Крепкий, нездешний парень с духом-гончей и хорошенькая девушка с духом-змеей: из этого может получиться прекрасная история. Неудивительно, что людям интересно.

Птица глупо крякнула, не найдя, что сказать.

В это время девушка плела для Раски венок.

— Я и представить себе не могла, что однажды смогу столько отдыхать! У мамы теперь почти все по хозяйству ладится, а прежде... Ох, стоило ей взяться за готовку, оставались одни угольки. А пробовала стирать — одежду уносило течением.

— Да уж, местные женщины взялись за нее всерьез! Не хотел бы я попасть к ним в ученики, честно скажу. Роши давал мне гораздо больше поблажек, пока воспитывал.

— А мальчишки, мальчишки? Такие серьезные стали, будто взрослые совсем! И столько всего уже умеют!

— О, ну это ты загнула. То и дело отлынивают, дразнятся, из рук все валится. Ну не смотри так, пожалуйста. Хорошо, хорошо, соглашусь, чтобы тебе угодить: по сравнению с прошлым они заметно исправились.

Ярче всего девушка улыбалась, говоря:

— А как сильно теперь нам помогают, всем селением! Я прежде думала, наши соседи равнодушные и недолюбливают маму...

— Они хорошие люди, а вы просто никогда не просили помощи. Ты пыталась справиться со всем в одиночку, а когда стало невмоготу, решила разом со всем покончить. Почему так? Почему просто не признаться, что больше не можешь?

— Я не знаю. Ты прав, это было глупо, — сок от стеблей брызнул девушке на юбку, но она не обратила внимания.

— Да уж, странные вы, люди.

С духами было куда проще — к такому выводу Раска пришел уже давно. Добродушные или жестокие, духи всегда были прямолинейны и делали, что считали нужным. Люди же вели странные игры, пытались взглядами сказать больше, чем словами, и шептались за спинами тех, кому только что улыбались в лицо.

— А себя ты разве не считаешь человеком?

— Меня вырастил дух, — Раска пожал плечами, поправляя чуть съехавший с головы венок.

В это время, чуть поодаль от молодой пары, Роши развалился на солнышке, с удовольствием вытянув длинные лапы. А прямо на его боку, наполовину утонув в густом мехе, лежала белая змея, и вид у нее был весьма довольный.

Прошло еще немного времени, и Раска с девушкой, наконец, заметили любопытных людей и стали уходить ниже по склону, искать уединенные места. Возвращались, как правило, на закате, взбудораженные и разрумянившиеся, и прощались так, словно расстаются на целую жизнь, а не на одну только ночь. "Ну, понятно, к чему все идет", — смеялись жители поселка и простодушно гадали, какого цвета волосы и глаза получатся у детей этой парочки. Ловя чутким ухом обрывки таких разговоров, Роши заходился безудержным лаем. Он сам не понимал, почему: то ли от смущения, то ли от другого, смутного и непонятного чувства. О, это не было ревностью или желанием присвоить Раску себе: в конце концов, какие бы узы их ни связывали, каждый в любой момент был волен выбрать свою дорогу.

Но главное и самое сложное в этом — именно выбрать. Хорошенько обдумав эту мысль, Роши понял, что на самом деле его тревожило. И как только Раска возвратился с очередной длинной прогулки с девушкой, прямо спросил:

— Ты собир-р-раешься остаться здесь и завести с ней щенков?

— Нет, я... Я еще не думал об этом.

— Мы здесь уже больше года. Сколько еще ты намер-р-рен вот так пр-р-рожить? Человеческий век кор-р-роток, не стоит р-р-растр-р-ачивать вр-р-ремя впустую. Вам стоит р-р-решить, хотите ли вы идти дальше бок о бок, или не стоит мор-р-рочить др-р-руг др-р-ругу голову.

Той ночью Раска не смог заснуть. Впервые в жизни ему было так муторно и неудобно от собственных мыслей — словно он лежал не на матрасе, а на острых камнях.

Одно Раска знал точно: он здесь не останется; мир слишком велик, чтобы привязывать себя к одному месту. Но как же тогда поступить с его милой, прекрасной девушкой? Когда они общались или даже просто молча сидели бок о бок, Раске казалось, будто само понятие времени переставало существовать. Кажется, если бы Роши не напомнил ему о необходимости выбирать, Раска и впрямь мог бы еще долго, очень долго прожить вот так, ни о чем не заботясь.

Когда небо окрасилось розовым, Раска пришел к решению. Оно лежало на поверхности, но Раска слишком увяз в мыслях, чтобы сразу заметить его. Это был лучший вариант, просто замечательный! Обрадованный, Раска наскоро умылся, побежал к домику на отшибе, и как только девушка вышла, сказал ей, взяв за руки:

— Нам с Роши скоро настанет пора уходить, и я хочу, чтобы ты пошла со мной. Я смогу о тебе хорошо позаботиться. Ты увидишь, какой мир огромный, сколько в нем удивительных вещей...

Но девушка отчего-то не выглядела радостной. Она глубоко задумалась, склонив голову. Затем тихо прошептала:

— Я не могу пойти с тобой.

— Но почему? Ты же мечтала путешествовать, я видел это в твоих воспоминаниях..

Выглянувшая на миг из-под воротника белая змея сверкнула на Раску глазами-бусинами и поспешно спряталась.

— То было в детстве. Может, если бы мы встретились раньше, я бы согласилась, но теперь... Я больше не хочу оставлять маму и братьев — тем более, один раз я почти это сделала. А хочу, чтобы мальчики росли на моих глазах. Хочу видеть, как мама улыбается и смеется, общаясь с другими сельчанами.

Раска чуть не взвыл, услышав ее слова. В них не было ничего страшного — просто он тоже смутно нащупал внутри себя те вещи, от которых не смог бы отказаться. Он не хочет отдаляться от Роши — а ведь пес-гончая наверняка не сможет вечно оставаться рядом, его длинные сильные ноги созданы, чтобы топтать дороги. И еще Раске не хочется терять это колкое и сладкое ощущение неизвестности: когда каждый следующий день может принести невероятное открытие или обернуться сущим кошмаром.

— Значит, мы... — он не смог выговорить это слово, грудь сдавило, словно воздух вокруг перестал существовать. Девушка тоже промолчала.

Им помог мудрый Роши, сказав:

— Не обязательно завер-р-ршать, когда ничего еще не закончилось, — и предложил расстаться на время, но не навсегда. Год они знали друг друга — и год будут друг друга вспоминать: Раска — в странствиях, ночуя под открытым небом или под крышей дома другого селения. Девушка — дома, помогая матери и воспитывая братьев. — Жизнь опр-р-ределит, где место каждого. Может, после р-р-разлуки вы встр-р-ретитесь и и р-р-решите больше не р-р-раставаться. Или увидитесь, но уже как др-р-рузья. С теплом вспомните пр-р-рошлое и навсегда оставите его позади. Вр-р-ремя р-р-рассудит.

На том и порешили.

Прощаясь, они долго не размыкали объятий. Но что удивительно, глаза их были сухи — зато рыданиями заходились соседи, узнавшие, что Раска с Роши все же собираются продолжить путь.

— Ох, ну что за напасть! — причитал староста. — Я-то полагал, они вот-вот начнут жить вместе, даже домик им выделить собирался. Радовался, что такой крепкий парень у нас останется, столько полезного мог бы сделать...

— Ну хватит тебе ныть, — закатывала глаза жена. — Год ведь маленький срок. Как раз дозреют за это время: по сути, они дети еще совсем. А домик ты все-таки прибереги.

Но староста стоял на своем:

— Это мы, старики, год за день принимаем. А ты вспомни по молодости? Тогда за какую-то жалкую неделю столько всего могло произойти! Можно было повстречать любовь всей жизни, а на послезавтра разругаться с ней в пух и прах — и тут же найти новую!

Взгляд жены стал уязвленным, она сцедила сквозь сжатые зубы:

— Это ты мог за неделю в десяток повлюбляться. Я же как прикипела к своему единственному, когда мне исполнилось шестнадцать — с тех самых пор только одного его и люблю. А сейчас вот думаю... никогда не поздно влюбиться в кого-нибудь еще.

— Нет, нет, нет! — бросивший все свои дела староста поспешил заключить ее в объятия. — То я так, сгоряча ляпнул. В молодости дураком был, ты же знаешь. А детишки эти умненькие, поэтому духи к ним и прикипели. Твоя правда — дозреют, и все сложится.

Повздыхав, жена ответила только:

— Ты и сейчас дурак.

Раска ненароком подслушал их разговор, когда выносил из дома узел с вещами в дорогу, и легкая улыбка не оставляла его лица все то время, пока они с Роши спускались с горы.

Глава 17. Как суждено

Тот год был самым длинным и сложным в его жизни. Сперва Раска очень скучал и все время порывался вернуться. Чувства, которые он испытывал, походили на острые иголки, впившиеся по всему телу.

Часто во время отдыха Раска садился на землю и палочками рисовал портрет своей девушки, клал сверху цветы, представляя, как вплетает их в ее волосы. Однажды, когда он вот так вовсю корпел над портретом, вспоминая мельчайшие детали, на плечо сел богомол. По его бормотанию Раска понял, что это дух, а не обычное насекомое. Когда рисунок был закончен, богомол заявил, деловито сложив лапки: “Какая уродина!” Раска опешил: “Это почему же?” Конечно, его настоящая девушка была во сто крат красивее, но и портрет получился славным. “Потому что все вы, люди, уродливые”, — ответил богомол и ловко спрыгнул с плеча прямо в центр рисунка. Поводил лапками, нарушив все линии. Разозлившись, Раска сказал: “Зато наша любовь не убивает”. “Ты в этом уверен, мальчишка? Впрочем, вы и без этого легко умираете”, — богомол глумливо рассмеялся и поспешил дать деру.

“Не обр-р-ращай внимание”, — миролюбиво посоветовал развалившийся рядом Роши.

Противный богомол словно стал предвестником бед: совсем скоро судьба занесла их в места, населенные лишь свирепыми духами. Часто договориться по-хорошему не получалось, приходилось спасаться бегством, огибать земли, хозяева которых при виде Раски плотоядно облизывались. Поэтому они с Роши не разделялись, шли, словно склеенные боками.

Несколько раз особо предприимчивые духи пытались утащить Раску прямо на ходу: огромный паук метнул в него клейкую сеть, сбил со спины Роши и поволок по земле. Но у Раски за голенищем был припрятан нож с искривленным лезвием, поэтому он успел освободиться даже раньше, чем растерявшийся Роши пришел на помощь. В другой раз плот, на котором они сплавлялись по полноводной реке, в щепки разметали щупальца — и опять нож оказался кстати. Раска не мог не удивляться: “Почему же они такие злые?” Роши с усмешкой отвечал: “Они навер-р-рняка мечтали попасть в свиту Бар-р-ронга, но тот и не посмотр-р-рит на таких слабаков. Только в своем болоте они стр-р-роят из себя устр-р-рашающих, а вытащи нар-р-ружу — и пр-р-ридется нянчиться с ними, точно с младенцами!” “Да уж, хороши младенцы!” — бормотал Раска, потирая воспалившуюся кожу в месте, где его обхватило скользкое щупальце, чтобы затем утянуть на глубину.

В один из таких дней, наполненных опасностями и постоянным напряжением, Раска поймал себя на мысли, что уже давно не вспоминал о своей девушке. Точнее, она иногда приходила к нему во снах: брала за руку и уводила на покрытый мягкой травой склон, плела венки и расспрашивала о приключениях. Но куда чаще ночи выдавались короткие и тревожные, и тогда Раске совсем ничего не снилось. Да и днем не выпадало спокойной минуты, чтобы подумать о ней. “Ничего, — бодрился Раска. — Скоро эти гиблые места кончатся, мы пойдем по спокойной и ласковой земле. Тогда я снова буду рисовать ее портреты и представлять, как она сидит рядом”.

Две луны, большая и малая, несколько раз исхудали до месяцев и вновь поправились, когда Роши и Раска увидели прекрасную долину, подсвеченную солнцем. Пылинки кружились в воздухе, ветер разносил ароматы полевых цветов и пускал волны по высокой траве. Поодаль виднелись покатые холмы, между которыми, точно в чаше, располагались темные островки — деревни, где жили люди. Все внутри у Раски запело от этой прекрасной картины.

Но прежде чем отправиться в дальнейший путь, они с Роши решили сделать короткую остановку. Если бы они только знали, чем это обернется! К тому времени гиблые места уже остались позади, но расслабляться и терять бдительность было еще слишком рано!

Случилось так, что один из духов сильно ранил Раску. До обидного нелепо: этот дух был слабым, прятался в дупле раскидистого дерева, доживавшего свой длинный век. Кору и листья изгрызли насекомые, нижние ветви совсем высохли — их-то Раска и стал обламывать для костра. И вдруг острая палка глубоко вошла в его тело, оглушив болью, во рту стало вязко от крови. Перед тем, как лишиться чувств, Раска заметил существо, напоминающее помесь гиены и обезьяны. Визгливо рассмеявшись, оно скрылось в дупле.

Несколько дней Раска находился на грани жизни и смерти, Роши с трудом сумел выходить его. “Это напоминает мне годы, когда я р-р-растил тебя, несмышленыша”, — приговаривал пес-гончая, вылизывая трясущегося в лихорадке Раску.

Когда опасный пик прошел и жар немного спал, Раска очнулся. Роши тут же заставил его напиться воды и немного поесть, а затем приказал лежать и не двигаться. Раска хотел бы заснуть, но сон не шел, поэтому он просто смотрел на стремительно темнеющее небо. Прошло еще немного времени, и проступили первые созвездия, а внизу, на земле, замерцали огоньки светлячков. Раска повернул голову, чтобы рассмотреть их получше — и вдруг увидел свою девушку. Она лежала совсем рядом, на боку, подперев ладонью щеку. Маленькие огоньки отражались в ее больших глазах; ветерок поигрывал каштановыми прядями.

Протянув руку, Раска пригладил ее волосы. Он понимал, что происходящее сейчас — сон или игра изможденного разума, но решил пустить все на самотек и насладиться компанией своей девушки, даже если ее настоящей сейчас не было рядом.

— Я по тебе скучаю, — прошептал он одними губами.

Она улыбнулась, перехватила его руку, переплела пальцы:

— Я знаю. Я тоже очень скучаю. И мне жаль, что тебе сейчас больно.

— Я так хотел, чтобы ты отправилась со мной и Роши. Но теперь думаю: как же хорошо, что ты не согласилась. Видишь, я и о себе-то не сумел позаботиться.

— Не печалься. Ты поправишься Мы вдоволь наговоримся, когда увидимся.

На глаза Раски наползла пелена, а затем он почувствовал, как девушка нежно касается его щек. Раска понял, что плачет, и сильно смутился.

— Извини.

— Ничего, ничего. Знаешь, в детстве, когда я болела, то тоже часто плакала. Папа пытался меня успокаивать, а мама говорила, что когда я усну, духи бережно соберут мои пролитые слезы. Каждый день они собирают слезы детей по всему миру, чтобы на рассвете разбросать их по земле: так те, кто проснется рано утром, смогут полюбоваться росой или даже утолить ею свою жажду. А если слез собирается слишком много, духи обращают часть из них в жемчуг. Я тогда не поверила, разрыдалась еще сильнее. А утром обнаружила у себя под подушкой несколько мелких жемчужин.

Раска улыбнулся, а сердце его сжалось от тоски. Он вспомнил: когда они с девушкой говорили об этом — не во сне, а по-настоящему, в оставшемся за спиной прошлом — то лежали на душистом лугу. Как и теперь, в небе над ними разгорались первые звезды, вокруг плавно летали светлячки, а в траве рядом стрекотали кузнечики. Раска и его девушка делились историями из детства, соприкасаясь только руками — легонько щекоча друг другу ладони, поглаживая запястья и костяшки пальцев.

— Откуда были эти жемчужины?

— Старые бусы, их еще дедушка моей бабушке подарил. Они лежали где-то далеко, в сундуке под остальными вещами, и я ни разу их не видела. Поэтому приняла на веру мамин рассказ и с тех пор стала такой плаксой! Я старалась выжать слезы, даже если была весела. Мечтала, как научусь плакать дни напролет: и у нас будет много-много жемчуга, мы разбогатеем… Словом, пришлось родителям сознаться, что жемчужины они сами подложили.

Теперь, в навеянном болезнью сне, кожа девушки была жемчужно-белой; казалось, от нее исходит мягкое сияние. Прижавшись губами к узкому запястью, Раска прошептал:

— Я постараюсь собрать для тебя много-много речного жемчуга и других подарков. Я начал делать это, как только мы спустились с горы, но вскоре нам попалось столько каверзных и подлых духов, что все пропало.

Девушка покачала головой и поцеловала Раску; проснувшись, он еще долго вспоминал ее мягкие губы и теплое дыхание на своей коже.

Вскоре он окончательно поправился и ревностно принялся за дело: в людских селениях выменивал украшения, заколки, наряды или просто ткани необычных цветов, милые поделки. В диких местах собирал цветные камни, до блеска обточенные водой, шишки и каштаны. И про жемчуг не забыл: ради особенно красивых жемчужин пришлось посостязаться с речным духом в скорости и смекалке. Раска проиграл, но дух оказался настолько утомлен собственным одиночеством, что все равно щедро одарил их с Роши, поблагодарив за компанию.

— Скор-р-о подар-р-рков будет больше, чем наших личных вещей, — порыкивал Роши, когда Раска вздумывал прихватить с собой что-нибудь еще.

Сам Роши наслаждался юностью пасынка: он прожил не одну сотню лет и уже совершенно не помнил, какие чувства теснили его грудь, какие мысли наполняли голову и какими важными казались сущие мелочи в то далекое время, когда его шерсть еще не была жесткой и напоминала мягкий пух, а вполне обычные сородичи казались гигантами. Впрочем, тогда у него и не было возможности как следует прожить это время: небо постоянно расходилось по швам, в прорехи устремлялись чудовища, пытавшиеся пожрать все сущее — приходилось проворнее работать лапами, чтобы стряхнуть их, ускорив движение земли, или присоединяться к битвам. “Но это, определенно, того стоило”, — думал Роши, любуясь энергичным Раской.

Но вскоре он встревожился, заметив, что пасынок стал нервным и растерянным. Раска подолгу молчал, уходил в свои мысли так глубоко, что спотыкался чуть ли не на ровном месте, попадал подошвами в лужи или грязевые ямы, которые легко было обойти. Сперва Роши списывал это на последствия ранения, просил Раску быть аккуратнее, призывал чаще отдыхать.

Любой срок, каким бы долгим он не казался, однажды обязательно подходит к концу. Когда от года остались сущие крохи и на горизонте проступила цепь гор, на лице Раски отразилось разом множество противоречивых эмоций, и Роши понял: душу пасынка тревожило что-то другое.

— Ты не хочешь возвр-р-ращаться?

— Хочу, конечно хочу! Но в то же время я… Я не знаю, как объяснить это… — замялся Раска.

Он нес для своей девушки десятки любопытных историй и милых подарков — но до сих пор не понимал, какой у всего этого будет итог. Поднявшись на гору, Раска снова, как и год назад, окажется перед выбором. Сперва он свято верил: увидев свою девушку, обнявшись с ней и поговорив, Раска сразу поймет, какое решение правильное, сомнений больше не останется. Но время шло, перед глазами проплывали красивейшие места и чужие лица, голова наполнялась новыми знаниями, а руки становились все ловчее. И Раска, продолжая тосковать по девушке, спрашивал себя: “Неужели я и впрямь смогу принять решение?”

Выбрать звонкий голос, теплые объятия, жаркий шепот на ухо, собственное отражение в наполненных любовью глазах, человеческую семью, которой он никогда не знал? Прикрыв глаза, Раска представлял, как через много лет, уже состарившись, они со своей девушкой уходят на склон подальше от поселка, устраиваются на любимом месте, держатся за руки, смотрят на распустившиеся цветы и на голубую ленту реки в ущелье внизу.

Но в другой раз он думал об островах, затерянных в безбрежном океане. О пещерах, полных громадных кристаллов, на фоне которых человек и даже такой крупных дух как Роши выглядят песчинками. О сияющих на солнце ледниках и раскаленных пустынях. О множестве духов, которые кажутся жестокими на первый взгляд, но если найти к ним подход, то можно услышать множество удивительных историй, произошедших, когда мир едва зародился. Порой Раска так ярко представлял себе это, что забывал о девушке, а вспомнив, чувствовал вину.

В конце концов, ему стало казаться, что этот год ни на шаг не приблизил его к решению, и что любой выбор повлечет за собой острую печаль. Отпустить любимого человека. Отказаться от целого мира, от всех далеких, таинственных, неизведанных мест, до которых они с Роши пока не добрались.

— Вдруг, увидев ее, я еще больше запутаюсь? Будет ли это означать, что год прошел зря? — с горечью воскликнул Раска.

— Ничто никогда не случается зр-р-ря, и наше путешествие тоже. Кр-р-роме того, ты пока не знаешь, как пр-р-рошел год у твоей девушки. Что бы вы оба ни выбр-р-рали, в итоге все сложится так, как суждено.

Слова Роши немного успокоили Раску.

А вскоре они подошли к подножию горы, оставалось лишь подняться. Ноги несли Раску вперед, но предусмотрительный Роши уговорил его подождать: сумерки окутали землю, полог серых туч был настолько плотным, что не пропускал свет обеих лун и звезд. Забираться на гору в кромешной темноте было опасно — тем более, в последнее время они шли без перерывов и сильно вымотались.

— Неужели ты хочешь появиться на ее пор-р-роге пыльным, вспотевшим и р-р-растр-р-репанным? — только это (не опасность и не усталость) стало для Раски решающим аргументом.

В лесочке у подножия горы Роши быстро отыскал подходящую для ночлега пещеру и ручей, в котором можно было помыться на заре. В пещере оказалось прохладно и сухо, и Раска с наслаждением забрался внутрь, привалился к теплому мохнатому боку приемного отца, вытянул длинные ноги.

Он сомневался, что сможет заснуть этой ночью, ночью перед долгожданной встречей — но сделал это, едва закрыв глаза.

Раску разбудил странный шум — гул и стрекот, словно от стаи саранчи. Пещера была пуста, от выхода внутрь проникали красные лучи, дрожали на стенах. Охваченный тревогой, Раска выбрался наружу и увидел Роши, взъерошенного, со вздыбленной шерстью и жутким оскалом.

— Полезай обр-р-ратно! Нечего тебе здесь делать!

— Что происходит?

Роши оглушительно рявкнул, но Раска знал: приемный отец ничего ему не сделает — и стоял на своем:

— Я проверю.

— Назад, пар-р-ршивец!

Раска бросился бежать и бежал до тех пор, пока деревья не расступились, открыв вид на гору. Все небо было красным, а прямо над вершиной зиял разлом, из которого сочились алые капли. Там, куда они падали, земля вспучилась и шипела так, что слышно было даже внизу. Когда шипение немного стихало, занимался огонь.

— Пожирающая-Миры... — выдохул Раска не в силах поверить своим глазам. Между тем, пролом ширился, огромная рука пыталась протиснуться в него, окруженные ослепительным сиянием пальцы загребали воздух. Алые капли падали все чаще, словно кровь лилась из раны.

С запада надвигалась черная туча, это от нее далеко по округе разносились гул и стрекот.

— Бар-р-ронг уже близко, он спр-р-равится, — произнес Роши. Он больше не пытался принудить Раску уйти, но встал так, чтобы суметь защитить от опасности.

Шум стоял оглушительный, но Раске казалось, стук его сердца перекрывает все на свете.

Широко раскрыв глаза, он смотрел, как свита Баронга стремительно приближается, затмевает красноту. Неоднородная, со множеством самых диковинных жутких существ. Теперь небо кишело, галдело, шипело.

Словно во сне, Раска увидел Баронга, того, кого боялись, чьим именем пугали и детей, и духов — и перед кем благоговели, на чью помощь уповали. Он был слишком далеко, просто крупная точка — но Раске казалось, словно он сумел разглядеть и накидку из шкур, и маску с выпуклыми глазами и цветными узорами. Баронг был в стократ меньше Пожирающей-Миры, что сейчас протискивалась в разлом, он уступал даже фаланге ее пальца... Сперва Раска испугался, что Баронга просто прихлопнут как муху, но тот быстро доказал, что не зря считается самым сильным существом на свете: принялся яростно атаковать, со скоростью, делающей его тело почти неразличимым для глаза. Распределившись, свита подступила к разлому, принялась закрывать его своими телами, а кто-то и вовсе нырнул по ту сторону.

“Они жертвуют собой так бесстрашно”, — подумал Раска, и в этот момент по земле прокатилась дрожь, не позволившая устоять на ногах. Упав, он постарался прикрыть Роши, но тот с рыком: “Ишь чего удумал!” подмял его под себя, плотно прижав тяжелым телом, полностью обездвижив. Лицо Раски накрыла душная собачья шерсть, все еще хранящая аромат вечернего костра.

Роши отпустил его лишь когда дрожь земли улеглась. Приподнявшись, Раска с ужасом увидел, что битва в небе продолжалась, а гора будто сплющилась, исказилась. Вершина осыпалась, упавшие камни оставили след из поломанных деревьев, которые стремительно пожирал огонь. Алые капли продолжали сочиться из разрыва, несмотря на усилия свиты Баронга.

Крупно вздрогнув, Раска окончательно стряхнул с себя оцепенение и понесся к горе, вверх по склону. Не было времени искать удобную тропинку, Раска слепо бежал вперед, и ветви хлестали его по лицу и рукам. Роши лаял из-за спины:

— Остановись, ты погибнешь! Это бесполезно, слышишь?

— Но я должен!

Перед глазами Раски появились знакомые лица.

Староста с женой переругиваются за столом, а после выходят из комнаты, приобняв друг друга за талию. Оставшаяся на жерди под потолком птица провожает их взглядом, и в ее черных глазках отражается довольство.

Женщина, совсем недавно бывшая неумехой, старательно раскатывает тесто. Неуклюжие руки все еще подводят: слишком давят или вовсе роняют скалку, — но она продолжает стараться. Тесто в очередной раз рвется, женщина сминает его и начинает заново.

Едва вышедший из младенческого возраста ребенок улыбается и, хватаясь руками за шерсть Роши, нетвердо встает на ножки и делает первый в своей жизни шаг.

Рыжие чумазые мальчишки во дворе прыгают через веревочку и громко смеются.

Девушка с каштановыми волосами и белой змеей, выглядывающей из-за ворота, смотрит так, словно видит самого прекрасного человека на свете. В ее объятиях так хорошо, что все остальное становится неважным.

Такими были все эти люди год назад, когда Раска уходил. И теперь он обязательно должен...

Свирепая, ослепляющая боль пронзила ногу, и Раска упал. Приподнявшись и преодолев муть перед глазами, он увидел Роши: пес вцепился в его щиколотку так крепко, что морда перепачкалась кровью.

Роши поволок его обратно. Раска сдирал спину об острые камни, бился затылком, выл, пробовал вырваться, но сил не хватало. После очередной волны боли, прошившей тело, Раска впал в забытье.

Он очнулся все в той же пещере, в полной тишине. Пошевелившись, убедился: случившееся не было сном. Все тело болело, нога почти не двигалась. С трудом приподнявшись на локтях, Раска выполз наружу, словно червь, почуявший приближение дождя. Роши тут же подбежал, облизал лицо и забрался подмышку, чтобы помочь подняться, но Раска оттолкнул его, продолжив ползти.

Прошло порядочно времени, прежде чем он обнаружил большую палку и смог опереться на нее как на трость — только тогда Раска встал и нетвердо зашагал вперед, подволакивая раненую ногу. Следовавший за ним Роши плакал, жалобно скуля, крупные слезы смачивали шерсть на морде.

Выйдя из-под смыкавшихся над головой крон деревьев, Раска остановился. Перед ним возвышалась гора, изменившаяся, словно пораженная тяжелой болезнью. Выгоревшие, черные от копоти участки, изломанные деревья, груды осыпавшихся камней, кроваво-красные потеки. И тишина, удушающая, совершенная, лишенная птичьего гомона, писка и стрекота насекомых. Гора казалась полностью мертвой.

— Свита Бар-р-ронга уже покинула эти места. Ты спал два дня, — робко произнес Роши. — Шансов выжить... не было.

Раска не ответил. Палка, на которую он опирался, вдруг сломалась пополам, и Раска осел на землю. Роши подполз к нему под бок и на этот раз пасынок не отогнал его. Так они и сидели вместе до наступления темноты.

Больше недели Раска провел у подножия. Он уговаривал себя отыскать селение, проверить, вдруг кто-нибудь сумел выжить. “Они держали погребы, могли туда спрятаться, а еще…” — лихорадочно думал Раска, но все же никак не мог сдвинуться с места, подняться и проверить. Он чувствовал, что не выдержит, сойдет с ума, увидев обугленные тела, перемешанные с грязью.

Раска вспоминал лицо девушки. С каким интересом она слушала его рассказы, рассуждения! А Раска, наивный дурак, говорил ей: жизнь странника примирила его с тем, что смерть всегда следует по пятам. Хвастался, будто почти ее не боится. А теперь... теперь он просто не мог столкнуться с истиной.

Поняв, что не сумеет пересилить себя, Раска решил навсегда покинуть это место. Он знал: случившееся до конца жизни будет преследовать его — словно далекое эхо, продолжающее звучать, когда шум уже давным-давно стих.

Раска также знал: не поднявшись на гору, он подарил себе возможность хоть изредка, забывшись, мечтать, что девушка и остальные жители поселка смогли выжить и что у них все хорошо.

Когда искореженная гора отдалилась и стала походить на мираж, Раска сказал Роши:

— Ты был прав: в конечном счете, все всегда складывается так, как суждено.

_____

От автора: прости меня, Раска :(

Глава 18. Когда нас съедят

Получилось так, что покинув подножье горы Раска с Роши направились по следу Баронга и его свиты. Изначально они сделали это просто потому, что так оказалось легче: Раска все еще был измучен случившимся, нога загноилась и долго не заживала. Роши, сердце которого разрывалось от вины и скорби за приемного сына, все время нес его на себе — аккуратно, на подогнутых лапах, стараясь не трясти и не наклонять.

Баронга боялись все: прознав о его приближении, духи спешили убраться с дороги. Даже животные, ведомые слепым инстинктом, забивались глубже в свои норы, разлетались и разбегались. Поэтому путь Роши и Раски оказался прост до безобразия: словно им услужливо подмели дорожку и убрали с нее малейший камушек, о который можно было запнуться.

— Почему ты не присоединился к свите Баронга? — спросил Раска в один из таких удивительно спокойных, тягучих как древесная смола, дней.

— Я не настолько... — Роши подвигал ушами, подбирая слова. — Даже не знаю. Отчаявшийся? Жаждущий? Безумный? К свите пр-р-рисоединяются по р-р-разным пр-р-ричинам. Кто-то желает силу и власть. У кого-то есть заветная мечта, р-р-ради котор-р-рой он готов несколько тысяч лет лет р-р-рисковать собой и бр-р-раться за самые гр-р-рязные дела. Есть и такие, кому пр-р-росто скучно. А у некотор-р-рых существ настолько жуткая внешность и вздор-р-рный хар-р-рактер-р, что в др-р-ругих обстоятельствах с ними никто и дела иметь не хочет.

Раска вспомнил заполнивших небо существ. Они двигались быстро, поэтому Раска не разглядел их как следует — но несколько раз он выхватил взглядом тела, покрытые шерстью или отвратительными наростами.

— Подожди, — нахмурился он. — Ты сказал, несколько тысяч лет?

— Пр-р-ример-р-рно столько длится контр-р-ракт, заключенный с Баронгом. Пр-р-рисоединяясь к свите, дух добр-р-ровольно отказывается от всех воспоминаний, можно сказать, от собственной сути. Становится пр-р-росто слугой. И лишь когда контр-р-ракт р-р-растор-р-ргнут, к нему возвращаются воспоминания. И появляется пр-р-раво попр-р-росить у Бар-р-ронга исполнить одно желание.

Выросший среди духов Раска уже слышал о том, что Баронг исполняет заветные желания в оплату за службу: с раннего детства Роши старательно учил его законам этого огромного, невообразимо сложного мира. Но теперь, когда он воочию увидел свиту и сражение, знакомые с детства вещи ощущались по-другому. Вспомнив, как бессчетное множество существ ныряли в небесный разлом, где их ждала лишь смерть, Раска воскликнул:

— Уверен, большинство духов на службе и двухсот лет не проживают! Зачем соглашаться на то, что в любой момент тебя могут прихлопнуть как муху — а ты и не вспомнишь, кем был на самом деле?

Роши положил морду на вытянутые лапы, глянул увлажнившимися глазами:

— Ты даже не пр-р-редставляешь, мой мальчик, сколькие на самом деле желают позабыть свое прошлое. Какое множество существ ничего в себе не любят, пр-р-резир-р-рают себя настолько, что с удовольствием окунутся в забвение, пожер-р-ртвуют всем, даже жизнью.

Очень быстро Раска с Роши научились определять, как далеко находится свита; продолжает ли она свой полет, остановилась ли отдохнуть. Чуткий нос Роши улавливал множество запахов шерсти, кожи, пота: когда они становились особенно интенсивными, путники прятались и пережидали, когда слабели — продолжали путь. И все равно пару раз они подобрались настолько близко, что увидели черную тучу в небе — хвост свиты.

На земле, там, где прошел Баронг, тоже оставались следы. Макушки деревьев и верхние ветви были изломаны. А места, где свита отдыхала, оказывались усеяны перьями, клочками шерсти, огрызками, обглоданными костями мелких и крупных животных. Один раз Раска с Роши обнаружили круглый глаз. Он валялся в траве и обреченно смотрел на проглядывающее между крон синее небо. Раска хотел забрать глаз с собой — сам не понял, зачем ему это понадобилось — но все же сдержался. Ведь встречаются существа, способные вырастить новое тело из крошечной частички предыдущего: из отрезанного пальца или даже из ногтя, из сломанного зуба, упавшего волоса или из того же глаза. Роши не хотелось проснуться однажды и узнать, что подобранная безделушка вдруг обзавелась острыми клаками и готова вгрызться тебе в горло.

Раска видел, как Баронг боролся с Пожирающей-миры, рискуя собой. И совсем скоро ему довелось узнать, как Баронг утешает себя после тяжелой битвы, как он развлекается.

Тогда им пришлось задержаться на одном месте на целую неделю. Роши принюхивался к запахам, которые приносил ветер, глаза его сверкали. В нескольких днях пути свита Баронга пировала: сложилось так, что их дорога пролегала через два крупных человеческих селения.

Селение побольше Баронг отдал своим приспешникам. Они развлекались поистине жестоко! Слухи, робко передававшиеся из уст в уста, нарекли эти чудовищные забавы “пляской смерти”.

Духи из свиты игрались с охваченными ужасом людьми как кошка забавляется с мышью, прежде чем убить ее: давали немного времени — но недостаточно, недостаточно! — чтобы убежать и спрятаться. Схватив целую семью, обещали смилостивиться и съесть лишь одного человека: и заставляли бедных людей самим выбрать, кто из них разделит эту страшную участь. После, издевательски смеясь, духи оставляли выбранного в живых, остальных же разгрызали прямо на его глазах.

Другому пойманному приказывали забраться на самое высокое дерево, суля спасение, если сможет долго продержаться и не упасть — и пока он полз, сдирая кожу о ствол и ранясь об острые ветки, тренировались в меткости, кидая камни…

Ну а сам Баронг выбрал поселение поменьше, но лично для себя. Способы, которыми предпочитал развлекать себя он, называли “мистериями”. Впрочем, никто толком не мог сказать, в чем они заключаются. Поговаривали, будто Баронг одурманивает людей, заставляет их верить в то, чего нет, поступать так, как они бы никогда не поступили.

С последствиями пляски смерти и мистерии Роши и Раска столкнулись через несколько дней после того, как остатки свиты покинули оба селения.

Там, где резвилась свита, трава была красная от крови, повсюду валялись ошметки тел. А поселение, где развлекался Баронг, являло собой картину еще более жуткую: люди лежали на земле, и кости их были переломаны, истерты в труху, руки-ноги вывернуты, а на лицах (там, где еще остались лица) застыла счастливая улыбка.

— Они пр-р-рыгали с кр-р-рыш снова и снова, пока не осталось сил встать, — заключил Роши, внимательно осмотрев и обнюхав тела.

— Это мое наказание, — пробормотал Раска и затряс головой, точно безумный. — За то, что не поднялся по склону. Я должен был увидеть, но не увидел. Должен был предать их земле или сжечь, но не сделал этого.

Роши попытался увести приемного сына подальше, но тот стал яростно отбиваться. После, чуть успокоившись, он принялся делать то, что посчитал единственно правильным.

Несколько дней с утра до ночи Раска рыл яму — и в одном, и в другом поселении. Все шире и шире, глубже и глубже.

Когда руки Раски начинали болеть от работы так, что пальцы отказывались двигаться, вместо отдыха он шел осматривать дома, собирал вещи, которые могли быть дороги местным жителям: самодельные игрушки, вышитые платочки и чепцы, угощения вроде фруктов и кусочка остывшего пирога. Сложив все вместе — останки людей и дорогие их сердцу вещи, Раска самолично закопал яму, посеял сверху найденные в одной из пристроек семена цветов. Он сомневался, что они прорастут, но какие-то растения — пусть даже сорняки — все равно укроют этих бедных людей зеленым одеялом. Оплетут стены домов, пустят корни в крыльцо и полы — и надежно скроют страшную память этого места.

Закончив работу, Раска привалился к стене ближайшего осиротевшего дома и долго сидел, запрокинув голову к пасмурному небу, глядя на обрез крыши и далекие серые облака. И затянул погребальную песню, в которой просил духов из небесных сфер смилостивиться и хорошо проводить умерших в последний путь.

Роши свернулся подле, положил голову ему на колени. Когда голос Раски стих, он проговорил:

— Внутр-р-ри свиты часто вспыхивают ссоры, пр-р-роисходят кр-р-ровавые р-р-разбор-р-рки. Неугодивших ему существ Бар-р-ронг может выпотр-р-рошить в пр-р-риступе гнева, а их шкур-р-ру вшить в свою меховую накидку — чтобы другим было неповадно. Ну и ты видел, с каким существом он бор-р-ролся: один только палец Пожир-р-рающей-Миры как дер-р-рево, котор-р-рому нужно р-р-расти сто лет. Неудивительно, что Бар-р-ронгу со свитой люди что мур-р-равьи или комар-р-рики: пр-р-рихлопни — и не заметишь. Но если бы не он, весь наш мир-р-р давно бы...

Раска не спорил:

— Тебе не нужно оправдываться. Человеческие дети развлекаются, вороша муравейники и давя жуков, отрывая им крылья и лапки. И не подозревают, что сами они — муравьи, чей муравейник однажды тоже разворошат, а их самих, как жуков, передавят. Таков круговорот жизни. Никто в этом не виноват и с этим ничего не поделаешь.

Раска ощущал: внутри него поселилась пустота. Вязкая, оглушающая и ослепляющая, она перекрывала все. Раска ощущал себя червяком, которого в любой момент может проглотить рыба. И это не будет иметь никакого смысла — ведь эту рыбу поглотит другая, покрупнее, чтобы затем быть съеденной еще более свирепым сородичем или быть выхваченной из воды прожорливой птицей, чья судьба — оказаться растерзанной острыми когтями поджидающего в засаде зверя. И этот круговорот пожирания одних другими никогда не остановится. Как бы ни был ты силен, всегда найдется тот, кто сильнее.

— Нас всех однажды съедят, — пробормотал Раска, прикрывая глаза: их ослепило просочившееся сквозь брешь облаков солнце.

_________

От автора: извините за грустинку. В следующей главе мы снова перенесемся на 3000 лет вперед и продолжим проводить время с Алененком.

Глава 19. Важные уроки

Три тысячи лет спустя, кварталы

В первый же день после выздоровления мама принесла домой ароматные лепешки с зеленью и большие красные яблоки, а на выданное наперед жалованье купила молоко, творог, крупу и немного овощей. Ужин вышел вкусным и сытным. За столом мама рассказывала, что хозяин поместья вернулся, сделал строгий выговор управляющей, которая за прошедшие недели успела довести до нервного срыва чуть ли не всю прислугу. Словно пытаясь загладить вину, а может, просто пребывая в благодушном настроении, хозяин поместья щедро наградил каждого работника.

Слушая мамин голос, Ал постепенно расслабился. После неприятного сна, в котором Невин и Чибис обзывали его вором, а Рут со скорбью в голосе вопрошал: “То, что произошло со мной, хоть как-то помогло тебе?” — Ал долго оставался напряженным и нервным, некрасивые сцены мелькали на изнанке век.

Поговорив немного, мать и сын вместе принялись за уборку, протерли каждую полку, вычистили каждый уголок, перебрали вещи и заштопали несколько дыр. Комната была небольшой, поэтому они довольно быстро управились. Затем мама отправилась спать, чтобы набраться сил перед предстоящей длинной сменой. Ал попытался заниматься или читать, но сосредоточиться не получалось, приходилось перечитывать одну и ту же строчку по нескольку раз. В конце концов Ал отложил все дела в сторону и просто сидел за столом, рассеянно грызя слегка подсохшую по краям лепешку и попивал чай.

Вдруг он вспомнил кое-что важное и резко вскочил.

Его долг! Ал же обещал своему странному спасителю прийти на мост Иссопа, чтобы научиться плавать. И хоть назначенный час еще не настал, времени осталось мало. Ал быстро собрался, сверился со старенькой, порядком выцветшей картой города и помчался на встречу.

Своего спасителя Ал заметил еще издалека: парень сидел на деревянных перилах, болтая ногами и, кажется, совершенно не боялся упасть. Закатанные штаны открывали взгляду белые щиколотки. Рубаха небрежно заправлена. На плечах парня красовался уже знакомый Алу легкий плащ с цветочным узором, а темно-русые волосы длиной почти до лопаток трепал ветер.

Подбежав к мосту, Ал согнулся пополам, держась за левый бок. Насилу отдышавшись, он позвал:

— Эй, ты! Я пришел!

— Опоздал, — парень ловко перекинул ноги через перила, спрыгнул. — Я уж думал, придется наведаться к тебе в гости, напомнить о долге.

— Ты правда будешь учить меня плавать?

Накануне Ал долго размышлял над поведением нового знакомого. Тот болтал так резво и так много, что совершенно невозможно было понять, когда он шутит, а когда серьезен. Так уж вышло, что по натуре Ал был человеком мнительным и особенно осторожно относился к простодушным с виду людям. Пока он добирался до моста, то успел знатно накрутить себя, додумавшись, что обещанное “учить тебя плавать” на деле окажется каким-нибудь грязным делом.

— Ну а что еще? — спаситель пожал плечами, сбросил плащ и стянул рубашку, обнажив стройный подтянутый торс. Ал даже цокнул от зависти: ему бы тоже хотелось, чтобы под кожей прорисовывались мышцы.

На груди у парня Ал разглядел белый шрам, который спускался с плеча и заканчивался у солнечного сплетения. Поддавшись любопытству, Ал захотел спросить, что это была за рана, но тут парень протянул насмешливо:

— Что, любуешься открывшимся видом?

Раздраженно фыркнув, Ал отвернулся. “Ну вот еще, вообще не буду тратить на этого болтуна слова”, — мрачно подумал он и тоже стянул рубашку, слегка ежась от ветра и стесняясь собственной костлявости.

— Точно! — парень извлек из кармана короткую ленту. — Поможешь мне завязать волосы? Можешь заплести косу, если вдруг умеешь.

Ал умел. Во время маминой болезни он часто помогал ей с чем бы то ни было. Заплести волосы, чтобы не мешались — довольно простая задача. Парень уселся на пологом берегу, Ал склонился над его головой, собрал в ладони гладкие волосы, разделил на три части. Пряди оказались мягкими, приятными на ощупь.

— Ты разве ничего больше не хочешь спросить? — парень повернул голову. Движение вышло неожиданным, Ал не успел закрепить косицу, и она распустилась. Раздраженно вздохнув, Ал снова принялся за работу. Парень, между тем, не унимался. — Неужели тебя больше ничего не интересует? Например, мое имя. Вот как ты будешь меня называть?

Он глянул на Ала из-за плеча.

— Не вертись.

— Нет, ну правда! Допустим, ты начнешь тонуть, а я окажусь далеко. Как ты меня окликнешь, не зная имени?

— Не собираюсь я тонуть.

— Ладно, ладно. Допустим, ты решишь пригласить меня домой, чтобы… Э-э-э… Выразить благодарность за спасение и непревзойденные уроки. Как же ты меня представишь родным?

— Что за идиотские фантазии? Ты точно не маньяк?

— Кто знает, кто знает, — парень хохотнул и снова попытался дернуть головой, но на этот раз Ал резко потянул волосы на себя. — Ай, ну зачем так грубо. Подожди… Надеюсь, ты не собрался всегда называть меня маньяком?

— Кто знает, кто знает…

Наконец, косица была готова. Она вышла неровной, одна прядь оказалась слишком толстой, другая — тоненькой. “Сойдет,” — подумал Ал, почувствовав мелочное довольство.

Они не стали снимать штаны, вошли в реку прямо в них. В первые минуты вода обожгла холодом, руки и ноги слегка онемели, кожа покрылась мурашками. Но вскоре Ал обнаружил, что привык. Появилось приятное ощущение, будто находишься в теплой ванне — прямо как в прошлый раз, когда Ал так неосторожно заснул и наглотался грязной воды.

— Ну, покажи, что умеешь, — глаза парня засверкали в предвкушении.

Собравшись с духом, Ал поплыл. Он не знал, насколько хорошими могут считаться его навыки: ему редко выпадала возможность порезвиться в воде.

В прошлом Ноа, когда ему удавалось скопить немного монет, сажал маленького Ала на плечи и нес к пристани на реке. Там они дожидались парома, на котором уплывали из города. Ал вспомнил, как просил Ноа поднять его повыше, чтобы борт не загораживал обзор, и разглядывал домики на берегу и крикливых птиц, вьющихся над палубой в надежде, что кто-то угостит их кусочком хлеба.

На одной из остановок Ал с Ноа высаживались на берег и по проселочной дороге шли к большому озеру с холодной прозрачной водой. Там-то Ал и научился держаться на поверхности, нырять доставать со дна камушки. Ноа присматривал за ним, рисуя или рыбача неподалеку. Когда солнце начинало клониться к горизонту, они вместе собирали ветки, разводили костер и готовили пойманную рыбу или устраивали пикник принесенными с собой бутербродами и овощами.

— Эй, стой, стой! — парень вырвал Ала из мира воспоминаний. — Ты же скоро выбьешься из сил. Ну кто так делает? Размахиваешь руками-ногами, а толку-то? Течение совсем слабое, но посмотри, как далеко оно унесло тебя от моста, где мы вошли в воду? При таком раскладе мог бы просто лечь и не шевелиться — результат был бы таким же.

Раскритикованный в пух и прах, уязвленный Ал поджал губы. Подхватив под руку, парень поволок его к берегу, заставил нащупать ногами дно. Немного постояв и отдышавшись, Ал спросил мрачно:

— А как тогда правильно?

— Не торопись, старайся дышать ровно. Руки должны плавно входить в воду, без лишних брызг. А то пока ты плыл, вокруг аж пена взбилась. В конце концов, ты ведь не лягушка, угодившая в молоко. Из этой воды маслица не сделаешь.

— Покажи-ка мне сам, как надо. А то только языком и треплешь! — вспылил Ал.

Парень ослепительно улыбнулся, нырнул спиной назад, ловко перекувыркнулся в воде и поплыл. Его силуэт быстро удалялся. Казалось, парню совершенно не нужен был воздух; Ал не заметил, чтобы он хоть раз поднял голову для вдоха. Спустя время он остановился, оказавшись далеко-далеко, и помахал. “Здорово” — подумал Ал не без зависти.

Парень как будто не собирался возвращаться. Подняв обе руки, он поманил Ала; кажется, попытался что-то крикнуть, но голос заглушил плеск воды.

— Будто я проплыву такое расстояние, — проворчал Ал, однако честно постарался проплыть.

Поначалу он еще держал в уме наставления: дышать ровно, следить за плавностью движений, не поднимать брызг. Но не преодолев и половины пути, Ал почувствовал, что задыхается. Тогда он стал плыть по-старому, как умел, но сил явно не хватало. Еще и до дна совсем не удавалось достать. Ал чуть успокоился, заметив, что его нерадивый учитель быстро плывет к нему и с тоской подумал: “Эх, опять меня нужно спасать”.

Погрузившись под воду, резко открыл глаза. Вода была слегка мутной, но каменное дно хорошо просматривалось. Скудная растительность пучками поднималась из расщелин, вяло колыхалась, потревоженная течением. Мелкие рыбешки, которые пришлись бы на один укус, вздумай их кто-нибудь поймать, деловито сновали от пучка к пучку.

Течением Ала отнесло чуть дальше, и он заметил, как что-то тускло блеснуло между камнями. Легкие жгло, воздух заканчивался, но Ал все же собрал последние силы и устремился вниз. Хоть бы монета, а не какой-нибудь блестящий мусор! Пальцы Ала вот-вот должны были коснуться камней, как вдруг сильные руки обхватили его, поволокли.

На поверхность Ал вынырнул в ужаснейшем расположении духа. Он хотел отругать своего молодого учителя или хотя бы гневно посмотреть на него — но как назло горло сдавило спазмом, Ал закашлялся, отплевываясь от воды, в глазах зарябило от подступивших слез. Кое-как приведя себя в порядок, Ал постарался вернуть на лицо строгое, уверенное выражение.

— Ну и видок у тебя! — прыснул парень. — Не ожидал, что ты такой хиляк. Но почему ты так резко пошел ко дну, будто кто-то камень к ноге привязал?

— Там… кое-что блестело. Монета, наверное. А может, вовсе какая-то дрянь. Но все-таки, что, если золотая монета? Я бы очень хотел ее достать.

— Даже если бы пришлось растерять последние силы? — парень чуть приподнял брови. — Но ведь куда лучше остаться без монеты, зато живым и здоровым, чем мертвым, но с монетой.

“Ой, да что ты знаешь!” — Ал фыркнул, подумав, что ему давно пора было понять: с этим болтливым пареньком никогда не получится нормального разговора.

— Ладно, пойдем на берег. Пора передохнуть, а то у тебя уже губы синие.

Они выбрались недалеко от моста, там, где оставили вещи, и растянулись на солнышке. Парень расплел косу, и его блестящие, тяжелые от воды волосы рассыпались по плечам. Он запустил руку в сумку, порылся там и выудил несколько круглых апельсинов. “Мы точно из разных миров”, — подумал Ал со вздохом. Он не собирался интересоваться своим случайным спасителем, впрочем, это было и не нужно. Проведенного вместе времени вполне хватило, чтобы понять: этот странный парень не уроженец левого берега. Слишком добротной была его одежда. Грамотно сшитая, ткань явно недешевая; жители вполне состоятельных Золотых Нив и Сигнальных Костров одевались куда проще. Затем, волосы. Блестящие, таким любая женщина позавидует, непрактично длинные. В кварталах, правда, встречались и подлиннее — но только в Мечтах-о-Море, где жили сплошь гадатели, прорицатели и прочие шарлатаны, изо всех сил привлекающие к себе внимание прохожих. В Гнёздах тоже встречались те, кто не стригся: например, Чибис, носивший хвостик или небрежный пучок.

В довесок, из сумки парень достал несколько круглых, ароматных апельсинов особого сорта. Эти фрукты, доставляемые с юга, не так часто привозились в город и были дорогими. Ал пробовал их всего несколько раз, на праздники: мама приносила из поместья.

— Чего застыл, лови! — парень бросил ему апельсин.

Растерявшись, Ал чуть было не уронил его, но в последний момент перехватил поудобнее, зажал в ладонях. Несколько минут он тупо разглядывал фрукт, совершенно не понимая, как можно вот так вот легко бросить кому-то такое дорогое лакомство.

— Ай, что ж тебя приходится обхаживать точно принцессу? — парень забрал апельсин из рук Ала, принялся ловко и быстро очищать кожуру.

— Я сам бы справи…! — не успел Ал произнести это, как в его рот втиснули ароматную сочную дольку.

Широко раскрыв глаза, Ал сглотнул брызнувший сок. Апельсины, которые они пробовали с мамой зимой, не были и вполовину такими сочными. Изначально, услышав обидные слова про принцессу, Ал хотел гордо отказаться от угощения, но теперь об этом не могло быть и речи! Потянувшись, он выхватил оставшиеся дольки из чужих пальцев, разделил пополам, чтобы позже отнести маме. “Но что если она поступит с ними также, как поступила с хлебом?” — вдруг подумалось ему, неприятный холодок пробежал по спине.

Так что же теперь, вовсе не рассказывай ей об этой встрече? Ал почувствовал себя неуютно. У него уже был один секрет от нее, очень важный, и это тяготило. Ал не хотел, чтобы секреты множились.

— Кстати, про монеты, — парень вдруг прервал его размышления. — Ты, кажется, бормотал, что видел их на дне? Если будешь прилежным учеником, я возьму тебя в места, где можно найти много разного. Вода там, конечно, грязная, мусорная. Но если хорошенько поискать, обнаружишь браслеты и кольца, да и те же монеты.

— Чего ждать, поплыли сейчас! — порядком отдохнувший, Ал почувствовал прилив сил.

— Ну нет уж! Давай так: с меня — одно спасение в день. Сегодня ты свой лимит уже исчерпал.

Не найдясь с ответом, Ал раздраженно фыркнул. Подумал пару секунд, затем все-таки достал припрятанные апельсиновые дольки, быстро их доел. “Надо потихоньку подготовить маму к тому, что у меня появился новый знакомый”, — подумал Ал, снова погружаясь в воду вслед за своим молодым учителем.

А угостить апельсинами он его как-нибудь еще раз попросит.

Отдохнув, они снова вошли в воду — и в этот раз его новый знакомый действительно проявил учительский талант. Следовать его подсказкам оказалось просто; Алу удалось расслабиться, и он совсем перестал думать о том, правильно ли работает руками и ногами. Но место, освободившееся от лишних мыслей, тут же заняли воспоминания о том, как позапрошлым летом Ал купался вместе с Донни, Невином, Рутом и Чибисом. Это было не так, как с Ноа и не так, как теперь, с новым знакомым.

Та далекая летняя неделя выдалась удушливо-жаркой. Чибис, всегда отличавшийся великолепным упрямством, отказывался раздеваться, оставаясь в нескольких слоях одежды. Он канючил, уверял, что эти вещи со множеством заплат и странных узоров — его вторая кожа, и что он покусает всякого, кто попробует стянуть ее. Закончилось все тем, что Чибис потерял сознание от жары; пришлось оттащить его в тень и облить грязной водой из канала. Придя в себя, он необычайно взбодрился и стал уговаривать всех и каждого тоже вылить ведро себе на голову.

Идея неожиданно пришлась по душе. Однако Невин и Донни слишком любили себя, чтобы пользоваться водой из канала, поэтому решили прогуляться до заводи на выселках. Вокруг нее располагался старый парк, недавно закрытый на ремонт: деревянные дорожки, проложенные меж деревьев, сгнили, но их еще не успели заменить. Перелезть через низкое ограждение и пробраться к пологому берегу не составило труда.

Так и не снявший одежду Чибис плавал как топор, но упрямо направлялся в самую глубину.

Донни, его вечная нянька, ругался, угрожал утопить, но все же крепко удерживал юношу за шкирку. В конце концов он все же позволил Чибису уцепиться за себя; так, вместе, они отдалились от берега.

Невин, казалось, был успешен, во всем, за что ни брался. Он нырнул и поплыл красиво и быстро, словно полжизни провел в воде.

Ал тоже чувствовал себя довольно уверенно, однако все же опасался потерять под ногами опору. Решив остаться на мелководье, он лег на спину, подставив лицо солнцу, наслаждаясь ощущением, словно тело ничего не весит.

Вдруг краем глаза Ал заметил, что Рут стоит в воде по колено, не решаясь зайти глубже. Худые плечи подрагивали, словно он вот-вот собирался заплакать. Ал удивился: обычно Невин ни на шаг от Рута не отходил, чуть ли не за ручку его везде вел, а теперь вдруг оставил, пошел в одиночку резвиться на глубине.

Продолжая искоса поглядывать на Рута, Ал задумался. В тот момент ему больше всего на свете хотелось молча качаться на легких волнах. Но Рут, этот субтильный мальчишка, выглядел расстроенным и напуганным. Как хорошему другу, Алу следовало поговорить с ним, постараться взбодрить. “Но если мы просто проводим время в одной компании, можно ли вообще назвать нас друзьями?” — вдруг подумал он.

Удивительно, но проведя бок о бок много времени, слоняясь по городу и ввязываясь в различные переделки, они с Рутом они едва ли обменялись десятком фраз. В глубине души Ал презирал этого паренька, считая его совершенно неприспособленным к жизни. Хрупким тепличным цветком, требующим особой заботы.

Рут был младшим братом Невина, но совершенно от него отличался — и внешностью, и характером. В одежде Невин казался тонким, но на деле был крепким и жилистым, а Рут будто сплошь состоял из углов: острые скулы и плечи, острые лопатки, локти, колени, выдающиеся от худобы ребра. Невин постоянно отдавал брату лакомые кусочки, покупал сладости, экономя на себе, — но Рут оставался болезненным и тщедушным, сколько бы ни ел.

А что до поведения… В отличие от самоуверенного, притягивающего взгляды старшего брата, Рут вел себя очень послушно, никогда не перечил. Ал наморщил лоб, пытаясь припомнить, видел ли он когда-нибудь, чтобы Рут проявлял сильные чувства, злился или радовался. Казалось, его лицо было неспособно изобразить что-нибудь помимо легкой улыбки.

Словом, в какой-то момент Ал начал думать, что необходимость заботиться о младшем брате цепями сковывает Невина, не дает ему расправить крылья. Если бы не Рут, он давно мог бы выбиться в люди, хорошо устроиться в жизни. Конечно, Ал никогда не сказал бы такого вслух, да и часто стыдился таких мыслей, ворчал сам на себя: “Ну, все стараются держаться вместе. Донни вон тоже с Чибисом возится, точно папаша, хотя тот ему даже не родственник!”

Но в отличие от Рута, Чибис не выглядел жалким, его неуемная энергия заражала всех вокруг. Их отношения с Донни напоминали скорее склоки старых супругов, и за этим было весело наблюдать. Они постоянно шутили, осыпали друг друга тумаками и проклятиями, взрываясь из-за какой-нибудь мелочи. Но хотя они и проводили много времени вместе, расставшись, каждый занимался своими делами.

Ну а мог ли Рут быть обособленным, имел ли свое мнение, мысли? Ал сомневался в этом, наблюдая, как тот молчаливо соглашается со всем, что говорит и делает Невин. “А что, вот и способ проверить”, — развернувшись в воде, Ал подплыл к пареньку.

— Почему ты не с братом?

Алу показалось, Рут слегка смутился. Несмело улыбнувшись, он ответил:

— Я не умею плавать, да и воды побаиваюсь. А Невин пусть плескается в свое удовольствие.

— Вы братья, но один из вас будто рожден в воде, а другой ее боится. Как же так получилось?

— Я много болел в детстве, поэтому меня не пускали купаться. А Невина научил папа, он тоже очень хорошо плавал. Я все ждал, когда здоровье окрепнет, тоже мечтал научиться. Но, к сожалению, не успел.

— Что произошло?

Прежде Ал слышал, что братья родились где-то далеко от города и самостоятельно прибыли сюда в начале засухи. Он не особенно задумывался, что случилось с Невином и Рутом, да и расспрашивать не спешил: своих проблем хватало с лихвой.

— Мой папа занимался тем, что скупал по дешевке разные ценные вещи, которые затем хорошо перепродавал. Он часто уезжал в другие края, откуда привозил разные диковинки: например, лампу, с фигурным крутящимся абажуром. Если зажечь ее, по стене полетят тени лошадок, словно карусель крутится. В общем, у нас дома всегда было много подобного. В округе наша семья считалась зажиточной. Но случилось так, что папа ввязался в долги, — глаза Рута наполнились слезами; отвернувшись, он быстро смахнул их, — Мы не смогли с ними расплатиться, даже продав все подчистую. Это я виноват. Тогда я сильно заболел, а лечение стоило очень дорого.

И Рут рассказал, как их семья пустилась в бега, как они скрывались от кредиторов — а те неизменно их находили, подкидывали записки со страшными угрозами, разрисовывали двери алой краской, оставляли на крыльце убитых и выпотрошенных животных, разбивали окна камнями. А однажды, когда семья в очередной раз переехала на новое место, их необжитый, покосившийся домик загорелся; Невину с Рутом удалось выбраться, а родители навсегда остались в том пожаре.

Дальнейшее паренек помнил смутно. Вроде бы, они с Невином долго шли пешком, просили милостыню, перебивались мелкой работой. Страх лизал им пятки, заставлял с тревогой вглядываться в лица людей. Он отступил лишь когда дороги привели братьев в этот город, где жило очень много людей с разным цветом глаз и волос, оттенками кожи. Среди них легко было затеряться, притвориться, что родился мальчишкой из кварталов. Здесь им удалось начать жизнь заново.

Когда рассказ закончился, Ал долго молчал. Он не ожидал такого внезапного откровения и теперь совершенно не знал, что ответить. Он даже подумал, что Рут соврал, придумал эту историю: ведь Невин был бойким и веселым, не лез за словом в карман. Глядя на такого человека, сложно поверить, что в его жизни могло произойти что-то настолько ужасное.

— Я… Эм… — Ал искусал губы, пытаясь придумать ответ, но слова не шли. Понаблюдав за его бесплодными попытками, Рут тепло улыбнулся, и эта небольшая улыбка вдруг сделала его лицо необычайно красивым. Словно в тоскливую осеннюю пору, из-за туч выглянуло яркое солнце, напомнив, что в мире еще остались цвета кроме серого.

— Извини, что напряг тебя. Невин просил молчать, но мне слишком тяжело все время держать это в себе. Жить так, будто у меня никогда не было дома и родителей, понимаешь? Не говорить о них, не вспоминать. В общем, извини. И спасибо, что выслушал.

— Не извиняйся! Давай-ка я лучше научу тебя плавать, а? Правда, я в этом совсем не мастер, но могу хотя бы придержать, чтобы не было так страшно.

Рут благодарно кивнул и зашел в воду глубже, по грудь.

— Уже темнеет, — новый знакомый посмотрел на небо. — Ты обсох?

Ал кивнул. Закат рассыпался золотистыми бликами по воде, тепло от нагретой земли приятно окутывало тело, словно мягкое одеяло. Ал чувствовал, как после долгого плавания его руки и ноги наливаются тяжестью, а на душе, наоборот, необычайно легко.

Даже когда новый знакомый тянется к его волосам, запускает пальцы в пряди и взъерошивает, Ал не чувствует привычного раздражения. Только отдаленно маячит мысль, что его давным-давно не гладили по голове.

Прежде это всегда делал Ноа. Еще мама, но она прекратила, как только Ал перестал быть трогательным малышом, которого соседи трепали за щечку и называли “маленьким принцем”. Когда мама заболела, на плечи Ала легла забота о ней и все обязанности по дому — и остатки детства слетели с него, как осенняя листва с веток деревьев.

Ал вернулся домой согретый и разомлевший. Быстро приготовил ужин, сварил рисовую кашу на молоке и нарезал миску овощей. Впервые за долгое время он сервировал стол, положив потрепанные, но все еще красивые ажурные салфетки и достав из серванта тарелки с узором по ободку.

— Ты чудной сегодня, — сказала мама в конце ужина, скребя ложкой, собирая в нее остатки каши. — Что-то случилось?

— Познакомился кое с кем. Сначала он мне совсем не понравился, болтал всякую чушь. Но, кажется, он не такой плохой, как я думал, — “он даже угостил меня апельсинами”, хотел было добавить Ал, вспоминая сок — сладкий, чуть покалывающий язык.

— Не много ли знакомств в последние дни?

— Это совсем не… Если хочешь, могу привести его сюда, представить.

— Извини. Я верю тебе, — мама виновато закусила губу. — Только будь осторожен, ладно?

Ал кивнул. Чуть помедлив, он осторожно спросил:

— Можно я сегодня полежу с тобой на кровати? Хочу, чтобы ты гладила меня по голове и рассказывала сказку, как в детстве. Не волнуйся, совсем ненадолго. Я перелягу на свой матрас, как только начну засыпать.

— Я плохо рассказываю, ты же знаешь. Тебе никогда не нравилось меня слушать, ты просил об этом Ноа, — увидев, как Ал насупился и отвернулся, мама недовольно добавила. — Ну хватит уже. Сколько еще лет мы будем избегать разговоров о нем?

— Бесконечность, — буркнул Ал.

— Ну что ж, ждать осталось недолго. Ладно, какую сказку ты хочешь?

Глава 20. Четверо и один

Вечером Ал почувствовал себя совершенно счастливым. Он, сытый, лежал на кровати; мама заботливо подоткнула тонкое одеяло. В ногах вальяжно растянулись Цукат и Нуга, пришедшие через раскрытое окно на запах творога, который Ал оставил для них на подоконнике.

Мама рассказывала историю.

Про духа, которому не повезло влюбиться в обычную человеческую женщину. Это произошло в то время, когда боги уже спустились на землю и начали изгонять прежних ее хозяев. Духи тогда еще цеплялись за старый уклад, но мир стремительно менялся. Так, лес, где прежде духи путали тропы, поредел, деревья пустили на бревна для домов. Непроходимые болота, где гибли путники и отбившийся от стада скот, осушили. Вертлявую речку, которая любила менять русло и широко разливалась по весне, сковали, укрепив берега, а жившего в ней упрямого и веселого духа отогнали далеко к морю.

А вот человеческие селения, которые прежде встречались редко и были совсем маленькими, разрастались, превращались в города, занимали все больше пространства. В одном из таких городов в большом доме жила семья. Из семи сестер шестеро слыли красавицами, а вот самую старшую называли дурнушкой: слишком крепко сложена для девушки, совершенно не изящна, вечно погружена в мысли, не любит наряжаться и делать прически. Куда ей до сестер, стройных, миловидных и нежных! Ни молодые парни, ни даже вдовцы не интересовались старшей сестрой, вот родители и поручили ей смотреть за хозяйством да прясть на продажу. А девушка и рада была: ей нравилось проводить время наедине с собой.

Однажды в дом девушки привезли тюк хлопка, в котором прятался дух. К тому времени он претерпел много лишений и устал скитаться, скрываясь от чужих глаз. Выскользнув из тюка, дух перебрался под потолок, затаился в дальнем темном углу, в покинутой пауком паутине. В этой комнате девушка обычно пряла; едва увидев ее, дух подумал: “Вот уродица!” Но позже устыдился своих мыслей.

Много времени дух наблюдал за девушкой, потому что больше смотреть было не на что, а покинуть безопасный и уютный дом он боялся. Постепенно дух начал замечать в девушке все больше красоты: привычку задумчиво накручивать локон на палец. Легкую улыбку, от которой грубые черты ее преображались, в них сквозила неуловимая нежность. Длинные ресницы. Четкие, уверенные движения. Большие, мозолистые руки, которые умели быть необычайно осторожными с хрупкими вещами. Сестры девушки были беспокойными ручейками, в которых больше шума, чем глубины, а вот сама она — безбрежное море, под поверхностью которого скрыто немало диковинок. “Она не такая как все. Она сможет понять меня, стать мне хорошим другом”, — мечтал дух, представлял, как они с девушкой будут проводить вместе дни напролет, разговаривая обо всем на свете.

Набравшись смелости, дух рискнул показать себя. И в тот же миг все мечты рухнули: отбросив пряжу, девушка закричала, затряслась всем телом; тут же на ее голос сбежались родители и сестры. “Дух, там дух”, — шептала она, не переставая.

После девушка долго не появлялась. Прялка и тюки с хлопком стояли брошенные, покрывались пылью, а дух сильно скучал. Он обрадовался, когда дверь, наконец, открылась — но вместо девушки в помещение вошел человек в дорогих одеждах, с надменным выражением на лице. Родители сестер, замершие в дверях, смотрели на него с благоговением, обращались с почтением. “Закройте дверь и ждите! Я выйду, когда прогоню злого духа!”

Дух оцепенел от страха: чтобы избавиться от него, семья пригласила человека, которого сами боги наделили силой. Из-за таких как он духи должны были теперь прятаться и убегать, оставляя места, за которыми веками ухаживали, с любовью выращивая травы, давая приют зверям. Дух заметался, но бежать было некуда: окна закрыты, и в крыше не видно прорех.

Сжавшись, закутавшись в паутину он наблюдал за тем, как человек машет руками, и от пальцев его расползается невыносимый жар. Духу казалось, он находится среди раскаленных углей; жар проник глубоко внутрь и разъедал, сжигал изнутри — и совершенно удивительным казалось то, что снаружи огня не было, все предметы в комнате оставались нетронутыми.

И все же духу повезло: видимо, мужчина счел, что его работа выполнена, и прекратил мучения. Или посчитал оплату слишком маленькой, чтобы тратить больше своего драгоценного времени. Как бы то ни было, он объявил: дух изгнан, комнатой снова можно пользоваться. И девушка, такая долгожданная, старшая из сестер, вернулась, села за прялку.

Дух хотел бы ее возненавидеть, но не мог. Один только взгляд на девушку наполнял духа радостью, и даже боль отступала, становилась незаметной. “Если она не может принять меня таким, я могу измениться”, — подумал дух. Он слышал: некоторые из его сородичей настолько хотели стать частью создаваемого богами нового мира, что собирали себе человеческое тело. И вот наступил день, когда дух почувствовал себя немного окрепшим. Беззвучно попрощавшись с девушкой и пообещав вернуться, он выскользнул через приоткрытое окно.

Много лет дух провел, пытаясь стать человеком, и, наконец, сумел заполучить для себя тело. Прежние тела, которые он собирал из растений, сброшенных змеиных шкурок и панцирей насекомых, были легкими. Но человеческая плоть оказалась тесной, липкой и очень тяжелой, она плотно пристала к нему — не скинешь, не спрячешь где-нибудь на время, если устал. Но дух и не думал скидывать: он со всех ног торопился обратно, в город, где осталась девушка.

Когда он появился в том доме, то не узнал никого из прежних жильцов. Здесь теперь жила большая семья со множеством детей; в комнате, где прежде стояла прялка, они играли в прятки и строили шалаши из стульев и одеял. К духу отнеслись с радушием, пригласили погостить: в этих краях было принято делиться со странниками едой и кровом. Его, совершенно смущенного, не привыкшего к человеческой доброте, водили по комнатам и пристройкам, рассказывали, что где находится. После оставили одного, дали время расположиться. Передохнув, дух отправился теперь уже в одиночку бродить по большому дому.

Во дворике одной из пристроек он увидел старуху с настолько морщинистым, измятым лицом, что черты почти невозможно было различить. Но ее руки приковали внимание духа: четкими, уверенными движениями старуха вязала на спицах. То, как она делала это, петелька за петелькой, было очень красиво. “Это она, она!” — узнавание теплом разлилось по груди духа, он наклонился, чтобы получше рассмотреть вязание — и в этот самый момент старуха подняла голову. В глазах ее, совсем тусклых, мелькнула искра, а уголки губ приподнялись в улыбке. Поманив духа узловатым пальцем, старуха заставила его наклониться еще ниже и шепнула на ухо несколько слов. Дух в ответ энергично закивал, не помня себя от счастья.

Спустя время, когда он покидал этот гостеприимный дом, игравшие во дворе детишки обратили внимание на его ноги. Точнее, на носки. Они были разными: правый — бежевый и слегка потрепанный, левый — аккуратный, с красивым узором, но недовязанный, не достающий до щиколотки.

Закончив, мама спросила:

— Доволен?

— Да. И я вспомнил, почему в детстве не слишком любил тебя слушать. Все твои сказки были грустными.

— Сам попросил. А теперь давай, иди к себе, — мама сделала вид, что рассердилась, и толкнула Ала, отчего тот не удержался на краю постели и свалился на пол. — Давай спать. Между прочим, мне завтра работать.

Локоть, который Ал подставил, чтобы смягчить удар, неприятно заныл. Мама фыркнула. Ал немного постоял рядом с ней, затем, повздыхав, расстелил на полу свой матрас, улегся, глядя в потолок. Нуга, сверкнув желтыми глазами, спрыгнула с кровати, потянулась, улеглась Алу под бок.

— Спокойной ночи, — прошептал он: то ли маме то ли кошке, то ли самому себе.

Ал отвернулся лицом к стене, принялся разглядывать трещинки, что затейливым кружевом поднимались к потолку. Обычно он сразу засыпал, стоило только коснуться головой подушки. Бессонница настигала его очень редко, и такие моменты он ненавидел. Голова становилась похожей на улей, наполнившись непрошенными мыслями и воспоминаниями.

Ал подумал о новом и крайне болтливом знакомом, о вкуснейшем апельсине, которым тот угостил. Наверное, стоило сблизиться с этим человеком, хотя бы ради апельсинов или еще каких-нибудь благ. "Но такие как он не остаются надолго с такими, как я, — подумал Ал, чувствуя легкое сожаление. — Сейчас ему еще интересно со мной тетешкаться, а что потом?" Как говорится, к хорошему быстро привыкаешь, но вот отвыкать тяжело. Это Ал прочувствовал на собственной шкуре.

Особенно тяжело отвыкать от людей. Их лица вышиты тонкой иглой на изнанке век, эхо их голосов все еще носится по улицам вместе с ветром, телу холодно без тепла их прикосновений. И невозможно не остановиться, проходя мимо мест, полных совместных воспоминаний.

Для Ала такими людьми были Невин, Рут, Донни и Чибис. Около трех лет они держались вместе; загорали и играли в карты на крышах Гнезд, дразнили говорливых птиц, подкармливали их зерном и хлебом, а еще часто собирались в любимой бульонной. В Золотых Нивах шныряли по улицам, выискивая мелкие монетки, оброненные прохожими. В Сигнальных Кострах забегали в гончарные лавки и любовались ножам с изогнутыми и прямыми лезвиями.

В кварталах Мечты-о-Море друзья гуляли редко, но именно там они и встретились. Ал помнил этот день так, словно он только что закончился.

Тогда исчезновение Ноа еще ощущалось не затянувшейся раной. В первое время, когда мама уходила на работу, Ал начинал сходить с ума.

Ему все время казалось, будто Ноа находится где-то рядом, просто не спешит показываться на глаза. Из коридора доносились знакомые шаркающие шаги — Ал с колотящимся сердцем выбегал им навстречу. Но коридор оказывался пуст, или же по нему проходили совсем другие люди, соседи.

Поникнув, Ал собирался вернуться в комнату, но застывал перед захлопнувшейся дверью: изнутри доносились вздохи, тихий и до боли знакомый звук макания кисточки в краску. Считая секунды, Ал крепко сжимал дверную ручку и представлял, что вот-вот увидит Ноа, растерянно оглядывающего голые стены, раскрывающего свой потрепанный чемоданчик с художественными принадлежностями. Ал клялся, что постарается не накричать на старика, не будет винить его, что почувствовал себя брошенным и одиноким, не достойным того, чтобы с ним по-человечески попрощались. Вот только в комнате никто не ждал.

Спустя пару месяцев погони за призраком Ал решил взять себя в руки. Он вставал спозаранку, чтобы разделить с мамой завтрак, после несколько часов прилежно учился, читая и переписывая книги. Затем прибирался, готовил. Тяжелые мысли Ал настойчиво гнал прочь, сосредотачивался лишь на том, что делал в конкретную минуту.

Когда в доме работы не оставалось, Ал пускался бродить по улицам, но и тут приходилось непросто. Кварталы, каналы, мостики — все словно носило на себе отпечаток Ноа, на всем лежала его тень. “Здесь он рисовал городской пейзаж”, “Тут мы постоянно покупали булочки”, “В этой лавке Ноа однажды торговался с таким азартом, что я не поверил своим глазам. Жаль, больше он такого не повторял”, “А сюда старик приводил меня после каждой неудачной попытки устроиться в подмастерья. Мы молчали, смотрели на реку, крыши домов и проплывавшие мимо облака...” Ал увязал в воспоминаниях, постоянно останавливался, застывал посреди улицы, раздражая других прохожих, мешаясь. Его толкали в спину, грубо отодвигали в сторону. Или участливо спрашивали, что случилось и не нужна ли помощь. И на то, и на другое Ал едва реагировал.

И все же время уняло боль.

Из-за бежавших от засухи людей город неуловимо, но стремительно менялся. Закрывались старые лавки и заведения, куда они с Ноа заглядывали за вещами и продуктами, открывались новые. Переселенцы украшали фасады по своему разумению, добавляя свежие краски в привычные пейзажи. Где-то срубили деревья, где-то сделали пристройку. В тихих местах, где старик больше всего любил ставить мольберт, теперь было шумно и людно, не протолкнуться.

В какой-то момент Ал поймал себя на мысли, что воспоминания перестали бередить душу, а сам он больше не вглядывается в лица прохожих, надеясь увидеть знакомые черты.

В тот знаменательный день, когда он обрел друзей, Ал впервые самостоятельно отправился в Мечты-о-море, самые дальние кварталы. Туда как раз прибыли торговцы с побережья, и об этом говорил весь левый берег. Дело в том, что город располагался в самом сердце материка, и было нелегко добраться отсюда до моря.

Ходившие на кораблях торговцы всего дважды в год прибывали в город, привозили множество разных диковин: бусы и заколки из разноцветных раковин, кораллы, похожие на сказочные деревья, сумки и даже одежду из блестящей чешуи. Была и рыба, сушеная, копченая и вяленая: к сожалению, свежую невозможно доставить в такую даль.

Ал довольно долго бродил по рынку, глазея на прилавки, когда увидел, что одна из палаток окружена группой мальчишек примерно одного с ним возраста.

— Давай, смелее, смелее!

— Да ну, не сможет, куда ему! — донеслось до Ала.

Заинтересовавшись, он протиснулся к прилавку. Открывшаяся картина поразила: в палатке продавались не сушеные креветки, не игрушки и даже не сладости. Большие мешки, в которых обычно привозят тыквенные и подсолнечные семечки, были наполнены насекомыми! Круглые с блестящими спинками, вытянутые и с торчащими лапками, червячки и гусеницы — всю эту гадость, к счастью, неживую, покрывали пряные специи. В центре каждого мешка возвышались наполненные насекомыми стаканы.

Продавец добродушно усмехался, теребя кончик длинного уса, а рядом с прилавком нервно топтался худенький, пестро разодетый рыжий мальчишка. Выпятив грудь, он выкрикивал:

— Я сейчас съем их! Вот увидите, я их съем! Приготовьтесь попрощаться со своими монетами!

На его ладони лежало по паре видов каждого из насекомых. Несмотря на самоуверенный вид мальчишки, Ал заметил, что рука его трясется. В толпе засмеялись:

— Ты уже раз двадцать это повторил, ешь давай!

— Сколько еще ждать? Да ты, дружище, храбрый только на словах. А как до дела доходит — сразу хвост поджимаешь.

— Не правда! Не правда! — лицо мальчишки покраснело, затем побледнело. Сделав глубокий вход, он зажмурился и поднес руку с жуками к губам, но в последний момент все же опустил ее. Совсем растерявшись, он закричал. — Подождите, я сейчас! Дайте еще пять минуточек!

Ал стало жалко этого нелепого мальчишку, который, кажется, вот-вот готов был свалиться в обморок.

— А я уж было испугался, что он и правда это сделает. И тогда пришлось бы мне распрощаться аж с пятью монетами! — услышал Ал шепоток сзади, и ему в голову пришла блестящая идея.

Ал сделал шаг вперед и громко сказал торговцу:

— Полстакана, пожалуйста. Отсыпьте по чуть-чуть каждого вида.

Ал почувствовал, как в его спину уперлось множество взглядов, недоумевающих и оценивающих. В полной тишине торговец наполнил бумажный конверт. Стараясь не смотреть на содержимое, Ал подцепил пальцами несколько липких жуков, положил на язык.

— А это вкусно! — он широко улыбнулся рыжему мальчишке. Набрал еще горстку. — Очень-очень вкусно!

Ал не соврал. Он с удивлением обнаружил, что вкус у этих насекомых с остринкой, совсем не противный. Если не думать, что именно ты ешь, можно получить немалое удовольствие. Под изумленные вздохи толпы он продолжил есть горсть за горстью.

Мальчишка в пестрых одеждах завороженно наблюдал. Когда конверт Ала опустел, мальчишка рвано выдохнул и одним махом высыпал в рот насекомых, которых прежде держал в ладони, прожевал и проглотил. Лицо его позеленело, губы плотно сжались, горло стало подергиваться. Но совсем скоро мальчишке удалось справиться с приступом дурноты, и он закричал, победно вскинув руку в воздух:

— Эй, видели, видели? Я их съел, съел! А ну быстро гоните мои монеты!

Толпа скисла. Кто-то протянул раздраженно:

— Ты чем бахвалишься? Вот он целый конверт умял за милую душу, пока ты сопли на кулак наматывал.

— Ничего не знаю! Вы-то бились об заклад именно со мной!

Толпа у палатки стала редеть, между тем как денежный мешочек в руках довольного мальчишки наполнялся. Когда площадка перед палаткой почти опустела, он широко ярко улыбнулсяАлу:

— Спасибо, друг! Без тебя я бы совсем пропал. Давай поделюсь — сколько хочешь?

— Четверть.

— Пойдет! — мальчишка деловито пересчитал монеты, ссыпал в ладони Ала. — А тебе правда жуки эти понравились? Я так быстро заглотил их, что даже вкуса не распробовал.

— Еще как понравились.

Тут к ним подошел парень постарше. Ал сразу обратил внимание на его внешность: светлые волосы, чистую кожу и карие, с золотыми искрами, глаза. Парень держался так уверенно, что располагал к себе, не успев и слова произнести. Его совершенно не портили ни одежда, простая и потрепанная, ни порядочно стоптанные ботинки.

— Чибис, а давай купим тебе целый стакан, чтобы точно распробовал? — парень весело подмигнул.

— Не-а, — рыжий мальчишка скривился и указал а Ала. — Ему лучше купи.

— Ты правда хочешь еще?

Этот простой вопрос застал Ала врасплох: парень, с которым они встретились впервые в жизни, обратился к нему так буднично, словно они уже много лет были знакомы. Подумав немного, Ал кивнул и спустя минуту получил полный пакет пряных жареных насекомых. Не долго думая, он вновь принялся грызть их.

— Удивительный человек, — в голосе парня послышалось восхищение. — Кстати, хочешь с нами развлечься? Мы обычно по всем кварталам болтаемся. Сегодня вот на крыше хотим посидеть, есть в Гнёздах одно хорошее местечко.

Дождавшись, пока Ал снова кивнет, парень представился:

— Я Невин. Чибиса ты уже знаешь. А это Рут, мой младший братишка, — он поманил совсем юного на вид мальчика с большими глазами и застенчивой улыбкой. — Еще с нами Донни постоянно водится, он уже ждет на крыше.

С того дня Ал стал неотъемлемой частью компании, влившись в нее, словно приток в главную реку города.

Глава 21. Птенчики

Больше всего Алу нравилось, что никто никому не лез в душу, не приставал с расспросами, да и своих тайн не навязывал. Парни умудрялись проводить вместе часы и даже целые дни, оставаясь не посвященными глубоко в жизни друг друга.

Например, Ал знал лишь, что Чибис живет в Гнездах, в большой семье, количество членов которой не поддавалось подсчету: какие-то далекие родственники постоянно приезжали погостить, а другие, наоборот, покидали дом. Чибис был великим спорщиком, болтуном и балагуром, и почти все свои фразы начинал примерно так: "А вот моя тетушка Фифи…", "Если бы тут был дедушка Чирок, он бы вам показал, как надо…", "А вот у сестрички Пуночки…". И дальше обязательно следовала очередная фантастическая и абсурдная история о том, как очередной родственник Чибиса победил ужасного злодея, перехитрил мудреца или выиграл в карты огромный сундук с деньгами. Но стоило кому-то заметить противоречие, Чибис терялся, начинал лепетать: "Ну я самую малость приукрасил, подумаешь, ну что ты придрался в самом деле".

Донни был крепко сбитым парнем с густыми черными волосами. Кончики его ореховых глаз были вытянуты к вискам, скулы острые, а нос выдающийся, с горбинкой. Несмотря на юный возраст, он уже казался совсем взрослым.

Донни постоянно переезжал с места на место, ночевал и в Безликих кварталах, и в Гнездах, и в Мечтах-о-море, и даже на пышном правом берегу — словом, везде, где предлагали подработку с ночлегом. Летом он часто спал под открытым небом, на крышах, поэтому хорошо знал, откуда открываются лучшие виды, а где можно и хорошо пошуметь, не привлекая внимания.

Невин и Рут, как и Ал, жили в бесцветных кварталах, в общине, где заботились о бездомных детях. Община была небольшой и могла дать своим воспитанникам лишь крышу над головой, простую еду и некоторые знания. Несмотря на это, многие домашние дети — особенно из беднейших многодетных семей — завидовали сиротам: по праздникам богачи из города по ту сторону реки жертвовали общине изысканные угощения и вещи, которые не хотели больше использовать. Порой, желая продемонстрировать окружающим свою сердечную доброту, они отправляли группу воспитанников общины на театральные представления или в обсерваторию.

Сироты благодарили со слезами и улыбками, но оставшись наедине, презрительно насмехались над своими благодетелями.

— Изнеженные тюфяки! Щедрость так и сочится изо всех щелей. И смотрят так, будто весь мир к нашим ногам бросили, а не какую-то жалкую подачку! — распалялся Невин всякий раз, когда общину осыпали благами.

Ал слушал его, кивал, но в глубине души думал, что лучше все-таки придерживаться твердых принципов и не брать ничего из рук людей, которые тебе не нравятся. А если уж взял, то помалкивай, не язви и не осуждай, даже мысленно. Но помимо этого отрицательных черт у Невина не было, а вот положительных хоть отбавляй.

Он делился с друзьями всем, что удавалось раздобыть, а еще заражал окружающих любопытными и немного сумасшедшими идеями. Отыскать на окраинах брошенную лодку, починить и отправиться в плавание по каналам — почему нет? Раздобыть карты и устроить гадания для всей округи — да запросто! Никому и дела не было, что гадать Невин не умел и просто порол чушь, нисколько этого не стесняясь — ребятня, да и некоторые взрослые охотно несли ему звонкие монетки.

Обучить пяток говорящих птиц дурным словам и наблюдать, как бедствие сквернословия разносится по Гнёздам, будто пожар, и местные жители густо краснеют, в панике накрывают клетки тканями, закрывают уши детям и молодым девушкам.

Словом, жизнь в компании казалась Алу необыкновенным приключением. Только о Руте, — субтильном мальчике с тихим голосом, который все время держался в тени — он долгое время знал совсем мало: до того памятного дня, когда они отправились искупаться.

А вот после того купания… Ал стал все чаще ловить на себе взгляды Рута. Казалось, его огромные глаза были наполнены немым ожиданием и старались заглянуть в самую душу. “Мне это лишь кажется”, — Ал старался себя успокоить, но все же мог расслабиться, когда Рут находился рядом. “Что тебе от меня надо, скажи прямо!?” — в другой раз слова рвались у Ала с языка, он едва сдерживался, повторяя про себя, словно заклинание: “Ну не буду же я придираться к человеку за то, что он просто смотрит?! Что я, в самом деле, трепетная полуодетая девица, чтобы запрещать на себя смотреть?”

В какой-то момент Ал и сам стал пристальнее наблюдать за мальчишкой и выяснил много такого, чего раньше не замечал. Да, Рут был слаб, но слабость эту умело использовал себе во благо. Зачастую он был единственным, кто мог сдержать стремительный нрав Невина — и сделать это ненавязчиво, изящно. Например, однажды Невин не на шутку сцепился с Донни; Ал уж и не помнил, из-за чего разгорелась ссора. Когда парни уже готовы были броситься друг на друга, Рут жалобно всхлипнул, глянув увлажнившимися глазами и попросил брата вывести отвести на улицу, подышать свежим воздухом. Проникавший через окно свет отчетливо выделял круги под глазами мальчишки и остро выдающиеся от худобы скулы. Позже Ал осторожно спросил Рута, правда ли ему стало плохо, или это был умысел — тот широко распахнул глаза в удивлении. Но уголки его губ, приподнятые в легкой улыбке, намекали, что все не так просто.

Вскоре Алу вновь удалось поговорить с Рутом один на один. Их встреча оказалась неожиданной, она произошла на блистательном правом берегу. В ту пору стояла поздняя весна, одурманивающе-душисто расцвела сирень. Рано утром Ал направился в городской сад, чтобы собрать букет. Вообще-то рвать цветы было запрещено, стражники бдительно следили за такими вот ушлыми мальчишками. Но утром у них происходила смена караула, и обход начинался с другого конца сада.

Спрятавшись от посторонних взглядов, Ал рассматрива сиреневые кусты, как вдруг кто-то осторожно позвал его. Обернувшись, он увидел Рута. Затерявшись в тени, Рут выглядел словно волшебное существо, древесный дух. Его волосы, обычно аккуратно причесанные, были растрепаны, в них запутались ссыпавшиеся сиреневые цветки. Слегка раскосые большие глаза казались чуть подернуты пеленой.

— Неожиданная встреча. Тоже пришел собрать букет? — Рут мягко улыбнулся обомлевшему Алу.

— Да. Хочу порадовать маму.

— Вот и я. Порадовать маму.

— А? Но ты говорил, она же...

— Да, это так. Мамы больше нет. Но она очень любила сирень, и… Ну, ты понимаешь.

Ал понимал смутно.

— А где Невин? — он понимал: столь резкая смена темы могла прозвучать обидно, но ничего не мог поделать. Алу не нравилось говорить о мертвецах.

Рут помолчал, затем сказал тихо:

— И почему все в первую очередь ищут глазами его? Да, мы братья — но ведь не привязаны друг ко другу.

— Чего?

— Невина здесь нет.

— А...

Некоторое время они молча рвали сирень, прислушиваясь к звукам вокруг. Рут потихоньку стал подсказывать Алу, какие грозди лучше выбрать, чтобы они составили красивую композицию и простояли чуть больше. Наконец, собрав букет, они выбрались из сада, пройдя укромными тропками. Рут достал из-за пазухи две ленты — перевязать черенки — протянул одну Алу.

— Слушай, у меня есть немного монет. Хочешь, съедим по булочке?

Они завернули на рынок, купили по крендельку с маком. После нашли лавку, уселись.

— Можно задать тебе личный вопрос? — слегка замявшись, спросил Рут.

— Давай.

— Ты знаешь своего папу? Ну, то есть... — под взглядом Ала Рут смешался, но все же тихо продолжил. — Просто ты маму часто упоминаешь, а о папе ни слова.

— У меня его нет. Да мне в общем и не надо. Никогда им не интересовался.

— Хорошо, если так. А вот я по своему тоже очень скучаю, как и по маме.

Ал уже десять раз пожалел, что тогда, во время купания, поддался мимолетному желанию узнать Рута поближе. Мальчишка оказался слишком откровенным, настолько, что становилось неловко. Ал начинал злиться: он не понимал, как нужно отвечать на такие слова. И как реагировать на эти взгляды, пронзительные, полные надежды и ожидания.

— Почему рядом с Невином ты ведешь себя по-другому? Почему постоянно молчишь, словно воды в рот набрал? — не удержался Ал.

— Ну, не то чтобы по-другому. Просто Невин очень боится, и я не хочу усугублять ситуацию.

— Пфф! Боится? Чего?

Невин, казалось, в принципе не умел бояться. Ко всему он подходил с холодным рассудком, даже во время драк просчитывал удары наперед, не поддаваясь эмоциям.

— Невин говорит, у меня язык за зубами не держится. Я не хочу слишком ему докучать, поэтому стараюсь помалкивать. Понимаешь, Невину кажется, нас до сих пор могут преследовать, поэтому на самом деле он всегда настороже, даже когда выглядит расслабленным. Ночью он очень чутко спит, просыпается от каждого шороха. Мы ведь очень долго были в бегах. А я просто хочу жить спокойно и рассказывать о том, что произошло. Вспоминать маму и папу, делиться тем, какими людьми они были.

Откровенность Рута завораживала и одновременно бесила. Прожевав остатки кренделя, они еще какое-то время шли вместе, затем отправились каждый своей дорогой. Дома Ал поставил букет в небольшую вазу, наполнив комнату цветочным благоуханием.

Что сделал со своими цветами Рут, он не знал.

Прошло еще несколько месяцев, наступил конец лета, а вместе с ним и день рождения Ала. Он попросил друзей не дарить подарков, только купить или приготовить чего-нибудь вкусного. Праздновали у Донни, которому так удачно выделили комнату на очередной подработке. Накрыли на стол, начали непринужденно общаться — и тут Рут привлек к себе внимание.

Он произнес поздравительную речь. Говорил долго, высокопарно и пространно, порой запинаясь и путаясь в словах. Слушая его, Ал сгорал от неловкости, а остальные друзья изо всех сил сдерживались, чтоб не засмеяться. Чибис, не отличавшийся стойкостью, шумно дышал и похрюивал, душа рвущиеся из горла звуки.

Замолчав, Рут вручил Алу подарок. В то время мальчишка любил делать поделки из найденных на улице предметов — ничего особенного, обычные нелепицы, казавшиеся ценными лишь Невину и ему самому. Разумеется, именно такая самодельная вещица и стала подарком: несколько ореховых скорлупок, склеенных друг с другом. К скорлупкам Рут прикрепил нарисованные на бумаге глаза и клювики, основание выложил сухими травами — получились птенчики в гнезде.

Эта вещица была такой милой и такой бесполезной, что Ал совсем растерялся. Он сдержанно поблагодарил за подарок и позволил себе вздохнуть с облегчением, понадеявшись, что сюрпризов больше не предвидится… Но не тут-то было! Отчего-то Невину пришло в голову, что младшего братишку нужно поддержать в его глупости. Высоко подняв стакан, он заявил:

— А хорошая идея! Давайте каждый скажет Алу свои пожелания, а затем выберем самое смешное!

Театр абсурда продолжился. Друзья старались перещеголять друг друга, говоря витиевато и порой желая такого, отчего Алу становилось стыдно. Каждый раз, опуская глаза, он наталкивался взглядом на милых птенчиков, которые словно смотрели на него в ответ. Рассердившись, Ал убрал поделку за спину, но это не помогло: маленькие глазки и клювики словно отпечатались на изнанке век.

Праздник, которого он так ждал и для которого наготовил много вкусных блюд, обернулся катастрофой. Когда день подошел к концу, Ал почувствовал облегчение. Донни отправился на ночную смену, попросив вернуть его жилище в изначальный вид и спрятать ключ в цветочной горшке. Затем и Чибис шумно попрощался, крепко обняв каждого. Рут отправился мыть посуду, напевая под нос незамысловатую песенку. Ал же попросил Невина уделить ему минуту:

— Знаешь, твой брат столько рассказал мне про вашу семью. Долги, поджог. Даже представить не могу, что с вами произошло подобное. Это ничего, что я теперь знаю?

И Ал выложил как на духу все, что Рут ему наговорил. Невин побледнел, взгляд его стал острым.

— Братишка любит присочинить. Не верь ему, все было не так. Тут нет и половины правды.

Ал вздохнул с облегчением, окончательно выбросив из головы эту мрачную историю. Недели три после этого он ловил на себе обиженные взгляды Рута. А после Рут поостыл, снова стал незаметным, улыбчивым пареньком, держащимся в тени брата. Он больше не бросал на Ала странных взглядов, не стремился поговорить с ним подольше, не дарил непрошенных подарков на праздники.

Жизнь потекла своим чередом.

Глава 22. Вещи и их хозяева

Ближе к середине осени, выдавшейся необычайно теплой, Ал пришел к мысли, что снова научился наслаждаться жизнью. Прежде он думал, что эта способность полностью растворилась в болезни мамы и вражде с прежней компанией. А теперь вот он, загорелый от частых купаний, вытянувшийся на пять сантиметров, раздавшийся в плечах. И лицо в зеркале вроде то же, но другое — будто художник старательно выписывал портрет, но в конце решил добавить несколько собственных штрихов. В очередной раз внимательно вглядевшись в свое отражение, Ал подумал, что стал симпатичнее: исчезла угрюмость, взгляд стал открытым.

В этом, несомненно, была заслуга его учителя, этого невыносимо болтливого, но толкового парня. Они продолжали встречаться дважды-трижды в неделю. Каждый раз Ал заставал учителя в глубокой задумчивости, опирающегося локтями о перила моста или задремавшим на солнышке.

— Эй, ты! — звал Ал, чтобы обратить на себя внимание.

Со временем “Эй, ты!” превратилось в своеобразное приветствие, а затем и вовсе смазалось, сократилось до “Эйт”. Так нужда узнавать имя окончательно отпала. Ал, конечно, попытался, но парень заявил, сверкнув глазами: “А знаешь, “Эйт” мне больше по душе! Так и зови меня, понял?”

Эйт научил Ала надолго задерживать дыхание, не терять ориентиры под водой, плыть долго, не уставая, еще показал самые рыбные места на выселках. Но больше всего Ал был благодарен ему за сокровища: найденные на дне браслеты, подвески, кольца, монеты — все, что было кем-то когда-то обронено и составляло ценность.

Совместные дни их обычно проходили так. Еще на берегу Эйт заставлял Ала делать различные упражнения, чтобы размяться и разогнать кровь по жилам: приседать, отжиматься, прыгать. Затем, уже в воде, шутливым тоном давал наставления: “Не пытайся достать до дна, здесь глубоко”, “Если вдруг увидишь прекрасную деву, не вздумай заплыть к ней в объятия”, “Начинаешь хорошо, но потом становишься как кисель. Не становись киселем”, “Не подбирай всякий мусор, внимательно смотри. Порезаться легче легкого” На многие из подобных высказываний Ал лишь фыркал презрительно, но некоторые и впрямь оказывались полезными.

В перерывах они рыбачили, грелись на солнце, перекусывали принесенной с собой едой. Эйт частенько угощал Ала фруктами, вкусным сыром, сушеным мясом. Ал в ответ предлагал что-то из своих скудных запасов: в основном, слегка подсохшие лепешки или овощи. Впрочем, Эйт не брезговал, словно тоже придерживался правила “Бери, что дают”.

Ближе к вечеру Эйт отводил Ала на “злачные” каналы, плавать в которых было противно: вода неприятно пахла, щипала глаза, а кожа после такого купания становилась липкой. В таких местах нельзя было находиться долго, поэтому Ал с Эйтом устраивали соревнования: за короткое время каждый старался отыскать и вытащить на поверхность побольше ценных вещей. Закончив, парни быстро прятали их в сумки и возвращались на свое обычное место, где старательно отмывались, переодевались, а уж после устраивались пересчитывать и оценивать находки.

— Так, один браслет, наверное, золотой. Жаль только, камни из него давно выпали. Серьга со сломанной застежкой. Пара колец, три монеты, причем, одна старинная. Я выиграл, — Ал самодовольно улыбнулся.

— Да я и не старался особо, отдыхал больше. Решил поддаться: а то, наверное, тебе обидно было каждый раз проигрывать.

— Ах ты… — Ал задохнулся от возмущения. — Ты! Видел я, как ты “не старался” и “отдыхал”! Чуть глаза из орбит от натуги не повылазили. И смотри-ка, что ты там раздобыл?

Ал пристальнее взглянул на находки Эйта: пару мелких монет, несколько бледно-голубых бусин из лунного камня и довольно крупный, пожелтевший от ржавчины, кулон с необычной гравировкой — странным цветком, которого Ал прежде не встречал. Одного взгляда хватало, чтобы понять: хоть кулон и не казался дорогим, он все-таки мог представлять интерес для оценщика. Если хорошенько почистить его и отреставрировать, получится прехорошенькая вещица.

— Я тут подумал… Все свои находки я отношу оценщику, чтобы выручить немного денег. А что с ними делаешь ты? — спросил Ал. — Неужели кидаешь обратно в воду? Или хранишь у себя дома?

Справедливо полагая, что деньги лишними не бывают и одинаково желанны и для бедняков, и для богачей, Ал пару раз предлагал Эйту составить ему компанию, выяснить стоимость находок. Однако его молодой учитель отказывался, но причины никогда не объяснял. Не то чтобы Ал раздумывал над этим слишком много.

Когда-то давно он слышал, что некоторые богачи рыбачат лишь для развлечения, а не для еды: каждая пойманная ими рыба возвращается обратно в водоем, а не подается к столу. Это казалось Алу дикостью, но Эйт сам по себе был чудаком — возможно, он промышлял подобным, только в адрес вещей, а не рыбы.

Также ему сложно было представить, чтобы Эйт тащил домой сокровища из грязного канала. Должно быть, остальные члены его семьи были совершенно нормальными, и ничто в их поведении не выбивалось из рамок представлений о жизни состоятельных господ. Старательно заботящиеся о внешнем лоске, они бы точно не позволили этому чудаковатому парню портить репутацию.

Иных вариантов Ал и представить не мог, поэтому очень удивился, когда Эйт ответил:

— Я возвращаю найденные вещи их прежним владельцам.

— То есть? Как же ты их находишь?

— На внутренней стороне колец, браслетов, на обороте подвесок люди часто оставляют инициалы. Ты разве прежде этого не знал?.. — Эйт хмыкнул, бегло оглядев простую одежду Ала, которая уже немного жала в плечах и груди. Едва заметно вздохнув, он пояснил. — Иногда это инициалы дарителя, который хочет, чтобы о нем помнили. Но куда чаще это символы мастера, у которого заказывали украшение. В общем, я обычно иду в городской архив, смотрю переписи, либо обхожу мастерские.

— И сколько же времени занимают такие поиски?

— С мастерскими проще: мастер всегда узнает свою работу. Удивительно, но многие даже помнят, когда, как и для кого изготовили украшение, представляешь? Но если мастер не помнит или если его уже нет в живых — не беда, ведь записи о всех заказах хранятся в бухгалтерских книгах. А вот с инициалами приходится повозиться.

— А если инициалов нет, что тогда? Или если ты никак не можешь отыскать владельца?

— Тогда я просто подбрасываю украшения в разные неприметные места. Но только так, чтобы их рано или поздно обязательно нашли. Например, бросаю у порогов домов или у палаток на рынке, подкладываю в птичьи клетки, в сосуды с крупами, в башмачки, оставленные перед дверьми.

— Но зачем? — Ал был настолько потрясен, что никак не мог уложить услышанное в голове. — Ладно, допустим, прежние владельцы еще могут как-то заплатить тебе в порыве благодарности. Хотя я на их месте точно не стал бы этого делать. Но разбрасывать куда попало? Где это видано?

— Не кипятись, — Эйт миролюбиво похлопал Ала по плечу. — Если тебе станет легче, найденные в каналах монеты я забираю себе. Но что касается остального — украшения, особенно золотые или серебряные, стоят недешево, их редко дарят просто так, не вкладывая смысла. Их берегут, передают детям и внукам, ими гордятся, их надевают в самые важные моменты. Потеря такой вещи может разбить человеку сердце, а неожиданная находка — привнести в жизнь новый смысл или хотя бы прокормить, как твои находки кормят тебя.

— Боги, я в жизни не слышал большей глупости!

— Почему же глупость? Украшения впитывают тепло человеческой кожи, ее запах, а вместе с ними — чувства и чаяния своих владельцев. Тш-ш-ш, не спорь! Если бы это было не так, в народе не гуляли бы байки про кольца, которые приносят удачу, проклятые медальоны и серьги: если два человека наденут по одной из сережек, то смогут слышать мысли друг друга. Словом, я всего лишь хочу, чтобы у каждой найденной мною вещи был хозяин.

— А меня еще некоторые чудаковатым считают, — рассеянно пробормотал Ал.

— Неужели у тебя нет ни одной вещи, которой ты сильно дорожишь и потеря которой разобьет твое сердце?

Ал призадумался. У него действительно не было такой вещи. Они с мамой всегда жили просто, стремясь обходиться малым. Посуда, мебель, одежда, кое-какие продукты — потеряв что-нибудь из этого, Ал бы расстроился, но только потому, что придется потратить деньги на замену. Насколько он видел, мама тоже не привязывалась к вещам: не хранила подарков от поклонников и друзей молодости, погремушки и первые костюмчики сына. Даже после ухода Ноа они не оставили себе ничего из его вещей, распродав или обменяв все ценное, остальное просто выбросив.

— У меня нету такой вещи, — ответил Ал после долгой паузы, при этом все еще не вынырнув из задумчивости. Глаза его бегали из стороны в сторону, словно он в этот момент считал монеты и перекладывал их из одной шкатулки в другую. Он пробормотал. — Кажется, я начинаю понимать. Если так, то…

Жизнь Ала была довольно тревожной и занятой, и ему совершенно некогда было думать, что у других людей в головах. Он всегда старался поступать правильно: старательно учился каждый день, вставая спозаранку, готовил и убирал дом, выискивал места, где можно немного заработать, не болтал глупостей, ухаживал за мамой, когда она болела.

В глубине души Ал считал, что он стоит выше большинства его сверстников, да и людей постарше, праздно болтающихся по кварталам, ворующих, ввязывающихся в драки и задолжавших доброй половине левого берега. Он встречал множество таких ребят, почти не следящих за гигиеной, не умеющих писать, разве только свое имя, читающих по слогам. Думая об этих людях, Ал брезгливо поморщился.

Но и на солнце бывают пятна.

Полтора года назад Ал действительно украл. Всего однажды, с заполошно бьющимся сердцем, цепенея от чувства вины, он взял вещь, которую посчитал ценной.

В то время мама насмехалась над своим недугом, держалась уверенно, ходила на работу, однако Ал уже понял, что ей становится все хуже. Строптивый мамин характер не позволял показать, насколько тяжело ей дается поддерживать привычную жизнь.

Ал замечал, как она украдкой прячет под матрас окровавленные платки, как пропускает прием лекарств — чтобы залпом выпить большую порцию перед работой. Она почти перестала есть, едва притрагивалась к и без того скудным порциям. Приходилось уговаривать ее проглотить еще хоть ложечку, словно ребенка. А еще помогать мыться, переодеваться, причесываться. А стоило только Алу выйти за дверь, мама заходилась кашлем так, что лицо краснело и слезы крупными каплями катились из глаз. Наблюдавшие маму лекари лишь разводили руками.

Ал понимал: при таком раскладе справиться с проблемой поможет только одно. Им нужно было отправиться на правый берег и найти лекаря с даром. Но мама заявляла, что предпочтет умереть, нежели пойдет на такое. Напряженно размышляя, что делать, Ал собирать сведения.

Он часто наведывался на правый берег, искал газеты — те, что раздавались бесплатно или, будучи уже прочитанными, выбрасывались в мусор. Затем вырезал объявления, изучал адреса. Довольно скоро он отыскал доктора, который держал кабинет подальше от мест, где роскошь слепила глаза. Тогда Ал принялся обходить окрестности, внимательно наблюдал, что за люди выходят от доктора, довольные ли, грустные.

Несколько раз он даже набрался храбрости и обратился к таким посетителям, лощеным, в красивой одежде. Одни оказались сговорчивыми и охотно поведали, что доктор быстро вылечил их недуг. А вот другие — две пожилые дамы — очень испугались. Подтянув свои сумочки поближе к груди, они заверещали:

— Стража! Помогите! Помогите!

— Стойте, я всего лишь хотел… — пролепетал Ал, глядя на то, как из-за угла выходит человек в форме с нашивками. — Моя мама, она…

В следующий момент все как-то перемешалось, скатилось в хаос. Пожилые тетушки наперебой галдели:

— Он точно вор, господин хороший! В этом квартале постоянно из карманов что-то пропадает.

— Я этого сорванца несколько дней подряд видела: следит за добропорядочными людьми, караулит у дверей — явно высматривает, кто побогаче, да кого легче обмануть.

Проходившие мимо люди останавливались, качали головами, перешептывались. Вскоре и они присоединились к обвинениям. Так, мужчина в камзоле с золотой вышивкой и блестящими пуговицами говорил, почесывая куцую бородку:

— На днях моя маленькая дочка, готовясь ко сну в своей комнате, вдруг закричала. Я сразу бросился к ней: бедняжка вся дрожала, указывая на окно. Она увидела чье-то лицо, кто-то следил, как она переодевается. Но я тогда никого не заметил снаружи, подумал лишь, что дочке померещилось. Но теперь уверен: этот мальчишка вполне мог влезть на дерево в нашем дворе…

— Я этого не делал, не делал! Моя мама больна, я всего лишь хотел… — выкрикивал Ал, но стражник выкрутил ему руку за спину и сдавил так сильно, что все тело обмякло от боли, в глазах потемнело.

Вдруг звучный, бархатистый голос перекрыл гомон:

— Отпустите мальчика! Что же вы делаете с моим посетителем?

Хватка ослабла, и Ал едва не упал в хлюпающую под ногами грязь, но кто-то поддержал его. Пока он медленно приходил в себя, разговор продолжался:

— Прошу прощения, доктор Калман. Но в этой части города в последнее время неспокойно, сами знаете. А этот мальчик нездешний, вот и привлек внимание…

— Вы даже объясниться ему не дали, господин стражник. Впредь прошу быть осторожнее с людьми.

С этими словами неожиданный помощник повел Ала в помещение. Преодолев узкую лестницу, они оказались в уютном кабинете, наполненном легким цветочным ароматом. Потрясенный, Ал рассматривал убранство: полки с фарфоровыми статуэтками и декоративными свечами, пышные растения в кадках на подоконнике, картины и панно, резная деревянная стойка, на которой стоял аквариум с крошечными золотыми рыбками.

— Садитесь, молодой человек, — Ала усадили в мягкое кресло. Вздрогнув, он отодвинулся на самый край и сжался, боясь ненароком испачкать бархатную обивку. Заметив это, господин усмехнулся. — Ну что же вы, не стоит так стесняться. Я не укушу.

Только теперь Ал осмелился прямо взглянуть на того, кто помог ему. Это оказался полноватый человек, едва начавший стареть. Лицо его было из тех, что издалека кажутся юными, но вблизи обмануться невозможно: морщины залегли на лбу и подбородке, виски покрылись первой сединой. Взгляд мужчины был ясным, в глазах светились умиротворение и доброта.

— Дайте мне свою руку, милый мальчик. Да не эту! Ту, что болит.

Только тут Ал осознал, что правая рука, побывавшая в хватке стражника, висит плетнем и отзывается глухой тянущей болью. Поколебавшись, Ал, осторожно поддерживая кисть левой ладонью, положил ее на стол.

— Хм… — лекарь коснулся его запястья кончиками пальцев с ухоженными круглыми ногтями, и Ал ощутил, как приятное тепло хлынуло под кожу, поднялось к плечу. — Готово. Теперь порядок?

— Здорово! — Ал восхищенно потряс рукой, теперь полностью здоровой. Закатал рукав, проверяя, на месте ли подживающий синяк, заработанный накануне неудачным падением, но увидел лишь ровную светлую кожу.

— Я не думаю, мальчик мой, что вы промышляете воровством. Потому и помог. Но все же, зачем вы приходили к моим дверям так часто?

— Моя мама очень больна. Ока кашляет кровью, а лекарства перестали помогать. Я решил найти для нее доктора с даром, только вот… Мы живем на левом берегу, и моя мама, она… — Ал замолчал, смутившись.

Он не знал, как объяснить, в чем тут дело.

— Ваша мама, должно быть, ненавидит людей как я, верно? Потомков богов, прогнавших духов? — услужливо подсказал доктор.

— Ну, в общих чертах, да. Но только я так боюсь, что она умрет, мне этого совсем не хочется! Пожалуйста, могу я привести ее к вам? Деньги еще остались, не волнуйтесь об этом.

Ал солгал. Он не был уверен, что они смогут наскрести на лечение у человека с даром, но свято верил, что сможет что-нибудь придумать.

— Бедняга. Хорошо, я запишу вас на прием. Приводи свою маму, мальчик.

— Спасибо! Боги, спасибо! — Ал готов был накинуться на доктора с объятиями, настолько переполняли его чувства. Он не верил, что люди с даром могут быть и такими: добрыми, открытыми, совершенно не чванливыми.

Ал бежал домой словно на крыльях летел — чтобы сказать маме, что теперь все будет хорошо, что болезнь удастся вылечить, и все наконец станет как прежде. И чтобы в ответ услышать…

— С ума сошел? Я никуда не собираюсь. Ишь чего удумал, на правый берег меня тащить! — крикнула мама и тут же свирепо закашлялась.

— Ты же сама понимаешь: становится только хуже, — Алу едва хватало сил стоять на своем. Обычно ему удавалось уклоняться от споров с мамой, хотя порой и приходилось ступать по хрупкому льду.

— И кому ты предлагаешь довериться? Надушенному и напомаженному индюку, которого с младенчества в задницу целуют?

— Доктор Калман вовсе не такой! Ты его даже не знаешь!

— А мне и не надо знать — все они такие! Ал, они нас даже за тараканов не считают, однажды ты это поймешь. Ах да, я тебя ведь еще не наказала, что без спросу по правому берегу шатался.

Следующие несколько дней стали пыткой для обоих, матери и сына. Ал постоянно приставал с уговорами, выискивая новые доводы. Мама старалась отвечать с достоинством, но вскоре просто взрывалась:

— Ты что, в покойницы меня уже записал? Брось, еще немного, и я поправлюсь! С кем не бывает!

— Ты уже который месяц так говоришь, а ничего не меняется. Может, хватит врать? Мама!

Снова жуткий приступ кашля. После мама как ни в чем не бывало протерла губы платком и продолжила:

— Ты еще возрастом не вышел, чтобы жизни меня учить. За собой лучше как следует проследи.

— Но я-то не болен! А ну, достань платок, зачем ты его так быстро спрятала? Посмотри сама и покажи мне, много ли там крови.

— Почему ты такой упрямый?

— А почему ты…? — Ал замолк, поняв, что их разговор снова превращается в собачью склоку.

В комнате повисла тягостная тишина, от которой закладывало уши. Стараясь успокоиться, Ал барахтался в омуте мыслей. Глядя в болезненное лицо мамы, отмечая уплотнившуюся черноту под глазами и заострившиеся скулы, он не выдержал:

— Жалко, что заболел не я. Интересно, если бы мы поменялись местами, ты бы тоже настаивала, чтобы оставить все как есть?

Мама открыла было рот, но вдруг нахмурилась и закусила губу. В полнейшем смятении она схватила пустую чашку и поднесла ко рту, затем с громким стуком вернула на стол.

Наконец, она хрипло, надломлено сказала:

— А если мы не сможем с ним расплатиться?

— А если сможем? Послушай, мы ведь немало монет выручили, продав твои старые четки и книги. Мы все равно хотели потратить все на лекарства, которые уже не помогают. Так не лучше ли сразу со всем разобраться?

— Хорошо. Но я делаю это только ради тебя, из-за твоих этих слов, паршивец!

Глава 23. Змеиные игры

По дороге к доктору Ал опасался, что мама может выкинуть что-нибудь ужасное, ударить по больному. Но, на счастье, все прошло не так уж плохо. Не обратив ни малейшего внимания на картины, статуэтки и рыбок в аквариуме, мама уверенно прошла в кабинет и опустилась в кресло. На радушное приветствие доктора она лишь едва заметно кивнула.

Алу пришлось работать за двоих. Расплывшись в улыбке, от которой едва не свело челюсть, Ал поспешно заговорил:

— Здравствуйте, здравствуйте, господин Калман, а вот и мы. Чай? О, не откажемся, огромное спасибо. Какие красивые чашки, загляденье!

И ближе к делу:

— Ну, мама в последнее время пьет угольную воду, настои на ромашке и обжаренных семенах соцветника, еще полоскает горло соленой водой…

И еще:

— Прежде мама реже кашляла, да и платки не были такими мокрыми. Но два месяца назад стало намного хуже. Лекарства лишь ненадолго прогоняют боль, а после она возвращается… Какая боль, режущая, да, мам?

— Будто курицу на вертеле поджаривают, — выдавила мама сквозь зубы, и это были единственные слова, которые она произнесла в том кабинете.

Напряженная, она безропотно позволила осмотреть себя, простукать грудь и спину, послушать пульс, пропустить поток дара по телу. И лишь отстраненно хмыкнула, когда доктор, закончив, вынес приговор:

— Все еще можно поправить, потребуется пять сеансов. Я сброшу для вас цену — всего будет стоить тридцать золотых.

Краска схлынула с лица Ала. Если сложить оставшиеся у них деньги, вряд ли наберется хотя бы один золотой. Да и в долг занять такую сумму не у кого.

— Мы можем начать лечение сейчас, а с оплатой разобраться потом? Или хотя бы платить по частям?

— Милый мальчик, боюсь, это самая низкая стоимость, которую я могу предложить. По частям, конечно, можно — посмотрим, какая сумма выходит за каждый сеанс...

"Не получится!" — сокрушенно подумал Ал. Но вслух сказал:

— Хорошо, я постараюсь достать деньги. Через две недели. Запишите нас через две недели!

Когда они оказались на улице, мама не посмеялась над Алом, не воскликнула: "Ну я же говорила!", и даже не стала попрекать за пустое обещание достать золотые моенты, которое Ал при всем старании не сможет выполнить. Она просто обняла сына, а после, отстранившись, взяла за руку и повела по улицам. Точно как в детстве.

По дороге они зашли в лавку, купили дорогой белоснежной рисовой крупы, свежего мяса, костей и овощей. Дома приготовили вкусное блюдо, потушив мясо и овощи в горшочке и сварив наваристый костный бульон.

— Прости, я была слишком строга с тобой, — вздохнула мама когда они сели за стол. — На самом деле, я очень рада, что мой сын так обо мне заботится.

Ее слова придавили Ала гранитной плитой. Он не помнил, чтобы мама когда-нибудь так открыто выражала свои мысли. Произошедшее очень смутило его и испугало.

— Ты как будто прощаешься.

— Не дождешься! — мама усмехнулась, но усмешка вышла кривой, безрадостной. Резко сменив тему, мама проворчала нарочито сердитым тоном. — Ну и что ты привязался ко мне, словно котенок слепой к молочной кошке? Помнится, у тебя друзья были? Иди, развлекись с ними — а то они небось позабыли уже, какой ты у меня красавчик.

Ал с трудом улыбнулся, быстро доел рис с мясом. В другой раз он бы вдоволь насладился вкусом, растянул бы удовольствие, смакуя каждый кусочек, каждую ложку, но теперь почти не почувствовал вкуса.

Тогда Ал и впрямь давно не виделся с друзьями и очень по ним соскучился. В одиночестве сражаясь с проблемами дома, Ал порой думал, что Невин, Рут, Донни и Чибис все это время жили в обособленном маленьком мирке, где все еще текла обычная, спокойная и радостная жизнь. Когда ему удавалось выкроить время и разыскать друзей, Ал оказывался ослеплен яркостью этого мира, громкостью его звуков, обилию запахов: словно обволакивающая полупрозрачная скорлупка разбивалась на время, позволяя вновь дурачиться, закатывать глаза от очередного безумства Чибиса, восхищаться находчивостью Невина и мрачной харизмой Донни. Ал надеялся, что и теперь получится вновь оказаться в этом маленьком мирке.

Он помнил, что Невин и Рут устроились на подработку на ярмарку в Сигнальных Кострах, а после заманили туда и Донни с Чибисом. Играя ямочками на щеках, Невин быстро очаровал распорядителя ярмарки — размякнув, тот отдал братьям комнату, незанятую приезжими купцами.

Ярмарка еще не закончилась, и Ал отправился в Сигнальные Костры, надеясь встретиться там с друзьями. Когда он добрался до места, уже наступили сумерки, и путь осветили развешенные вдоль улиц красные и желтые фонари.

В ярмарочных палатках продавались ветряки, украшенные лентами и крохотными бубенчиками; усиливающийся ветер вдоволь забавлялся ими, создавая хаотичную, рваную, но все равно прекрасную мелодию. Помимо игрушек на ярмарке продавались крупы, мука, сплетенные из хвороста корзины, ткани, букеты из колосьев. Немного подумав, Ал купил немного хлеба и сыра, чтобы угостить друзей.

Он быстро нашел их, по обыкновению суетливых и беззаботных, помогавших торговцам складывать палатки на ночь и подсчитывать остатки.

— Давненько тебя не видели. Девушку, что ли, нашел? — Чибис первым заметил Ала пробрался к нему через толпу.

Ал помотал головой.

— А что тогда? — Чибис наморщил лоб, и его лицо стало таким сосредоточенным, словно он изо всех сил пытался отыскать, какая еще причина могла так отвлечь Ала от друзей — и не находил.

— Эй, что отлыниваешь? Давай-давай, нечего скидывать на нас работу при каждом удобном случае, — подошедший Донни схватил Чибиса за шиворот и хорошенько встряхнул. Коротко кивнув Алу, он посетовал. — Вот паршивец, вызвался помогать, да постоянно отлынивает. Глаз да глаз за ним нужен.

— Давайте и я помогу.

Впятером они быстро управились, набрали еще еды и отправились в комнату Невина и Рута, где расположились прямо на полу. Наделав бутербродов, друзья принялись лениво беседовать, то и дело подтрунивая друг над другом. Вдруг Невин воскликнул:

— Ах, точно, чуть не забыл! У меня есть штука, которая поможет нам развеселиться!

— Ты все-таки забрал ее? — встревожился Рут. — А если случайно испортим доску или камешки потеряем? Нам же влетит.

— Да не бойся, мы что, криворукие? Будем играть осторожно. Так, парни, доедайте скорее.

Заинтригованный Чибис послушно запихнул в рот сразу весь бутерброд, поперхнулся, закашлялся, оплевав все вокруг. Поморщившись, Ал отодвинулся, а Донни так ударил Чибиса по спине, что тот растянулся на полу, но тут же вскочил и бросился на Донни с кулаками.

Когда они угомонились, Невин достал из сумки несколько тканевых мешочков и круглую дощечку, на которой была искусно вырезана свернутая в спираль змея. В мешочках обнаружились кости, фигурки животных и самоцветы — кварц, агат, яшма и сердолик.

— Здесь должно быть только четыре игрока… — заметил Донни.

Друзья немного помолчали, переглядываясь. Рут первым отвел взгляд и ласково сказал:

— Играйте. Со стороны понаблюдать тоже неплохо.

Но по его глазам Ал прочел, что Рут очень хотел бы сыграть. Чибис тоже уловил этот настрой и простодушно заявил:

— Эй, не отказывайся так просто. Давай мы с тобой вместе сыграем, словно один человек? Ты же знаешь, я глуповат, а с тобой у меня будет больше шансов.

— Так получится нечестно. Правда, ребята, играйте сами, а я потом. Не последний же раз играем.

На том и порешили. Каждый из оставшейся четверки выбрал по животному, расположил в центре, на голове змеи, а затем разместили камни на чешуйках. Дальше друзья по очереди бросали кости и старались жульничать, незаметно двигая свои фигурки на ячейку дальше или меняя местами камни. У Невина с Донни это получалось легко, Чибиса же постоянно ловили за руку: стоило ему солгать или скрыть что-нибудь, лицо его тут же заливалось краской, а взгляд начинал бегать из стороны в сторону.

Ал поначалу тоже старался хитрить, но постепенно его внимание рассеялось. Его лягушонок медленнее всех брел по змеиной спине и подбирал остатки — камешки, через которые перескочили другие игроки. Ал снова подумал о маме: как она сейчас, легла ли уже спать, приняла ли лекарство — или снова решила отложить его на потом, принять накануне работы?

В этот момент Ал встретился взглядом с Рутом, его большие красивые глаза светились сочувствием, а на губах застыла печальная улыбка. В этот момент Ал вдруг вспомнил сирень, запутавшуюся в волосах этого мальчишки, сладкий крендель, съеденный за разговором, и тихое “Хочу порадовать маму”. На секунду Алу показалось, будто он понял, к чему был тот разговор, почему Рут больше не захотел держать все в себе. Он открыл было рот, чтобы, наконец, ответить ему правильно. Но Рут вдруг сказал:

— Кажется, ты сейчас проиграешь. Устал? Хочешь, подменю?

…и Ал обнаружил, что сидит перед игральной доской, и друзья смотрят на него удивленно и внимательно.

— Что-то ты плохо выглядишь, — осторожно заметил Донни, сдвинув густые брови.

— А играешь еще хуже, — простодушно добавил Чибис.

— Иди отдохни, — заключил Невин.

Ал, в общем-то, не был против. Он поменялся с Рутом местами и постарался выкинуть из головы лишние мысли. С затаенным восторгом он следил за тем, как Рут из отстающих выбивается в лидеры: видимо, с самого начала этот раунд предназначался ему, а вовсе не Алу. Так, кости при каждом броске поворачивались крупным числом, а спина змеи будто становилась упругой под его фигуркой, подталкивая ее все дальше.

Некоторое время Ал рассматривал сосредоточенное лицо Рута, затем взгляд его спустился ниже, к вороту рубашки, под который убегал блеклый шнурок. На груди рубашка немного топорщилась. Ал знал, что там — небольшая раковина, которая ослепительно сияет, стоит лучику солнца упасть на нее. На памяти Ала Рут никогда не расставался с ракушкой, и часто можно было заметить, как паренек в моменты сильного волнения осторожно гладит ее через ткань.

Мальчики сыграли еще четыре партии, поочередно сменяя друг друга, и только Невин ни разу не вставал из-за доски. Легли спать очень поздно. Для Невина и Рута в комнате были подготовлены две простые кровати. Проигравший несколько раз подряд Донни заявил, что ни за что не останется с жуликами и мухлевщиками под одной крышей и ушел, громко хлопнув дверью. Впрочем, скоро он вернулся с тюфяками. Чибис с Алом заняли один из тюфяков, укрывшись тонким одеялом.

Эта ночь оказалась невыносимой.

Тюфяк кололась и неприятно пах. Чибис вертелся, пинался, стягивал с Ала одеяло. Когда же на него водрузили разом и ногу, и руку, Ал не выдержал и ткнул друга посильнее. Чибис застонал, но не проснулся. Зато проснулся Донни, встал в полный рост: глядя на Ала сверху вниз — кажется, в его глазах было осуждение — он подхватил Чибиса и перенес его к себе на тюфяк, накрыл одеялом.

В одиночестве Алу все-таки удалось заснуть, но все стало намного хуже. Потому что в том сне мама сильно кашляла и сипло звала откуда-то издалека, но Ал не мог сдвинуться с места: он оказался всего лишь деревянной фигуркой на доске. Змея, на спине которой он стоял, приподнимала голову, чтобы насмешливо поглядеть зеленым глазом-камешком и со свистом посмеяться, высунув раздвоенный язык. Над головой Донни, Чибис, Невин и Рут бросали кости, дурачились и пихали друг друга. “Эй, я здесь! Поторопитесь!” — пытался крикнуть им Ал, но из горла его не вырывалось ни звука.

Вскоре Ал понял, что им играет Чибис — и чуть не расплакался. Вообще-то, Чибис был не так уж плох; сосредоточившись, он мог дать фору и уверенному в себе Донни, и везунчику Невину, а уж о Руте и говорить нечего. Но как назло в эту игру он был рассеянным, часто отвлекался, ну а кости поворачивались самыми скверными сторонами.

С глухим отчаянием Ал смотрел, как другие фигурки-животные обгоняют его, стремительно несутся к хвосту, сметая все камни на пути. “Сосредоточься, ну же! Ты ведь не любишь проигрывать!” — мысленно орал Ал Чибису, но тот, конечно же, не слышал. Между тем, мамин голос становился все тише, слова звучали все реже, тонули в кашле. “Нет!” — Ал со всей силы дернулся вперед, но только лишь упал лицом на доску и больше не двигался. “Духи великие, помогите мне, — подумал он. — Пожалуйста, помогите”.

— Эй, ты в порядке? — кто-то осторожно потрепал его по плечу. — Ты все время дергался и как будто задыхался. Давай же, открой глаза.

Ал приподнял веки и увидел бледное лицо Рута. Видимо, спросонья голос паренька звучал сипло, поэтому Ал его почти не узнал. С трудом усевшись, он обхватил руками гудящую голову. За окном едва брезжил рассвет, а в комнате кроме них двоих никого не было. Ал разлепил было пересохшие губы, чтобы спросить, куда делись Невин, Донни и Чибис, но Рут вдруг предложил:

— Давай сыграем? — и Ал неожиданно для себя кивнул.

С трудом выпутавшись из одеяла, он переместился к доске, брошенной посередине комнаты. И взглянув на нее, застыл в изумлении: прямо как в кошмарном сне одна из фигур, отстающая, лежала лицом вниз. Это оказалась фигура обезьяны со страдальчески скривившейся мордашкой.

— Будешь ею играть?

— Нет! — Ал отбросил фигурку, словно она обожгла ему руки. — Беру кошку.

— Хорошо, — задумавшись на мгновение, Рут выбрал верблюда. — Может быть, сделаем ставку? А то просто так играть неинтересно.

— Вот уж не знал, что ты, оказывается, азартный. Думал, ты последний, кто может предложить такое. Только вот что бы нам поставить?

Неожиданно Рут схватил Ала за руку и, потянув, положил себе на грудь. Ал кончиками пальцев ощутил гулкое биение сердца, а ладонью — неровные края ракушки, и сразу понял, о чем идет речь.

— Ты же никогда ее не снимаешь.

— Привычка, и только.

— Но у меня ничего равноценного не найдется… — Ал порылся в карманах, но они были пусты.

— Тогда давай так. Если ты проиграешь, то будешь должен мне услугу. Когда мне понадобится помощь, я обращусь к тебе — и ты должен будешь во что бы то ни стало исполнить мою просьбу. Идет?

Ал кивнул, игра началась.

Раунд выдался напряженным. Ал и Рут расставили камешки на чешуйках змеи и договорились после каждого хода произвольно, по броску костей, менять их расположение: так случайность стала госпожой в их поединке. Кошка Ала, повторяя характер своих настоящих собратьев, вела себя своевольно: то намеренно обходила камешки стороной, то, наоборот, подбирала все, ничего не пропуская. Верблюд двигался размеренно и неспешно: каким-то образом Руту удавалось каждый раз выбрасывать одинаковое число.

Добравшись до кончика змеиного хвоста, фигурки развернулись и направились в обратный путь. Здесь Алу удалось немного схитрить: когда Рут на минутку отвернулся, он подтолкнул свою кошку на ячейку вперед и перевернул один из брошенных кубиков самым крупным числом. Еще несколько шагов, и…

— Я проиграл, — Рут улыбнулся. — Но получил удовольствие. Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится? Ты честно играешь.

— Это не так, на самом деле я… — Ал собирался признаться, что немного слукавил: это все равно не слишком помогло, Руту в последние несколько ходов выпадало совсем маленькое число, да и на пути его фигурки почти не осталось камешков.

Но он не успел: неловко повернувшись, Ал вдруг свалился на пол, больно ударившись боком. А когда поднялся, то с удивлением обнаружил, что обстановка изменилась. Все его друзья снова находились в комнате: паршивец Чибис лежал рядом, а его нога была преступно закинута на самого Ала. Невин и Рут спали на узких кроватях…

“Неужели это был сон? — Ал резко поднялся с тюфяка, не обращая внимания на недовольное кряхтение Чибиса, чья нога соскользнула на пол. — Но сны обычно такими не бывают. Мы же только что сидели…” Увидев игральную доску со знакомым раскладом, Ал немного успокоился. Все было так, как и несколько минут назад, до нелепого падения Ала. Фигурка кошки стояла на голове змеи, а верблюд замер, так и не дойдя до финиша. Со стороны, где сидел Ал, высилась горстка подобранных на игровом поле камней. “Значит, мы действительно…”

Проникнув сквозь приоткрытые ставни солнечный луч попал на ракушку, выпавшую из-за ворота Рута, и, отраженный, рассыпался по стенам и потолку маленькими сияющими точками. Завороженный, Ал приблизился. “Я ведь выиграл ее, верно?..” Глаза Рута были плотно сомкнуты, а на губах играла легкая улыбка, и в этой улыбке Ал прочел нужный ему ответ. Быстрым движением он перерезал шнурок маленьким ножиком, который всегда носил с собой. Положив ракушку в карман, бросился прочь из комнаты.

Растерянный, сбитый с толку случившимся ночью, Ал не пошел к оценщику — направился сразу к доктору. Там он повел себя грубо, ворвавшись в кабинет наперерез ранним посетителям, закрыв дверь прямо перед их обескураженными лицами.

— Что это значит, молодой человек? — в голосе доктора Калмана не было привычного радушия. — Неужели я ошибся, и вы все-таки оказались разбойником?

— Нет, нет, извините! Может быть, я зря пришел, вот только… Я достал одну вещь, кажется, она довольно дорогая. Посмотрите.

Он осторожно положил ракушку на стол. И с замирающим сердцем смотрел, как нахмуренное лицо доктора разглаживается, брови ползут вверх в удивлении, а в глазах появляется странный блеск.

Они заговорили одновременно:

— Верно ли я понимаю, что ты хочешь…

— Этого хватит на лечение мамы?

— Хватит, милый мальчик. Даже на шесть сеансов — сделаем дополнительный, на всякий случай?

Обрадованный, Ал закивал. Верно говорят: иногда судьба помогает в самый сложный момент, нужно только не сдаваться. Эта неожиданная удача так захватила его, что по дороге домой Ал и не вспомнил о ночном происшествии. В голове осталось только: “Теперь с мамой все будет хорошо!” и “Она вылечится, и все будет как раньше”.

Дальнейшие события смазались в памяти Ала в один нескончаемо длинный день. Маме он наплел, будто нашел на ярмарке оброненное кем-то украшение, и оценщик дал за него хорошие деньги. Еще наплел, будто сторговался с доктором на цену пониже. Наверное, по выражению лица мама догадалась, что Ал врет: она смотрела пристально, так, словно хотела вывернуть его наизнанку. Но затяжная болезнь, казалось, совершенно лишила ее сил, поэтому мама не стала допытываться до правды.

Доктор категорически запретил маме работать, пока длится лечение: ей надлежало почти все время оставаться в кровати и пить отхаркивающие и укрепляющие микстуры. Так на плечи Ала окончательно лег весь быт и необходимость зарабатывать деньги. Днями напролет он готовил и прибирался, бегал по кварталам, напрашиваясь на любую, даже самую паршивую работу. Сезон осенних ярмарок закончился, начался затяжной дождливый период, когда облака висят низко и почти ложатся на крыши домов. Ал чистил отхожие места в забегаловках и птичьи клетки в Гнездах, помогал рабочим чинить мосты через каналы, собирал мусор, подставляя спину пронизывающему осеннему ветру.

Раз в неделю он исправно отводил маму к доктору и только там позволял себе немного расслабиться: выпить вкусного чая с ароматнейшими нежнейшими пирожными, глядя на то, как холеные пальцы доктора Калмана давят на нужные точки на мамином теле, разгоняют застоявшуюся кровь и залечивают больное, ломкое.

Ал вспомнил о друзьях, только когда все совсем закончилось. Лечение осталось позади, и мама снова собралась на работу.

— Ах, вот бы тебе повезло еще разок найти оброненную кем-то драгоценность, — заметила она со смехом, заматывая шерстяной шарф вокруг шеи.

“О чем ты?” — едва не спросил Ал, но тут же шумно сглотнул, вспомнив ракушку Рута. Вина иголкой воткнулась висок, причинив почти физическую боль. Но Ал не позволил ей вонзиться глубже, быстро выдернул. Теперь ясно: ракушка была весьма дорогой вещью — но ведь жизнь и здоровье его матери стоит несоизмеримо больше. Вещь можно заменить или возместить ее стоимость — а вот человека не вернуть, его потеря пеплом осыпет сердце и стряхнуть этот пепел, возможно, не удастся до самого конца жизни.

Ал выиграл ракушку. Но даже если та игра все же окажется лишь причудливым сном, Ал был уверен, что сможет прояснить возникшее недоразумение.

Вот только прояснить он ничего не смог, как не смог и оправдаться.

Ал запомнил все: как Невин смотрел на него, словно на самое мерзкое существо на свете — на таракана или кого похуже. Как Чибис кричал:

— А я ведь до последнего тебя выгораживал. Говорил, что это точно не мог быть ты, что ты бы так не поступил. Уверял, что ракушка потерялась на ярмарке, оторвалась со шнурка, когда мы носили коробки с фруктами. А ты, оказывается…

…как Донни, не жалея сил, избивал его до кровавых мух в глазах. И все это — побои, презрение, обидные слова — Ал принимал покорно, безропотно. Пытаясь оправдаться, он рассказывал про маму. Обещал вернуть деньги, даже если для этого всю жизнь придется тяжело работать, браться за самые грязные дела. Но друзья делали вид, будто ничего не слышат. Наконец, почти теряя сознание от боли, Ал прошептал губами, на которых пузырилась кровь:

— Пожалуйста, позовите Рута. Хочу поговорить с ним.

— Рут с тобой больше никогда не заговорит, — отрезал Невин.

С того дня почти каждый раз, стоило им столкнуться, бывшие друзья издевались над Алом. Долгое время он терпел, считая, что заслужил такое отношение: в конце концов, он принял сон за правду и действительно украл ценную вещь.

Но время шло, и Ал начал постепенно забывать, как хорошо ему было прежде с друзьями. Теперь, страдая от побоев, но все чаще думал: “Зато сейчас я ясно вижу истинное лицо каждого из них. У Невина нет ничего кроме миловидной мордашки и ослиного упрямства. У Донни крепкие кулаки, а вот мозгов кот наплакал. У Чибиса и того меньше: он как сорняк, обвившийся вокруг могучего дерева. Ну а Рут, Рут…” Отчего-то на Рута, который за все время не удостоил его ни взглядом, ни словом, Ал особенно сильно злился — и вместе с тем не мог как следует обозвать его, найти самое обидное описание. Порой Ал долго просиживал на одном месте, перебирая жесткие слова: казалось, если он нащупает верные, жить станет немного легче.

Ал мечтал, что однажды заработает много денег, набьет золотыми монетами большой мешок и швырнет в лицо Невина — так, чтобы оставить внушительный синяк. Скажет небрежно:

— Надеюсь, этого хватит, чтобы вы, наконец, угомонились?

И после уйдет, не обернувшись.

_________

Автор умничает. Идею о "змеиной игре", в которую играют в этой главе герои, я взяла из нашей с вами реальности, из истории. Настоящее название этой игры — Мехен, это одна из древнейших игр, которая была популярна в Древнем Египте около трех тысяч лет назад. Подробнее об игре рассказала в статье в блоге.

Глава 24. Мелкие неурядицы и большая неприятность

Ал вертел в руках найденный Эйтом кулон с изображением странного цветка, пытаясь отыскать на нем пометки бывших хозяев или изготовителей, и чувствовал, как в груди что-то неприятно переворачивается. В голову лезли неудобные мысли. Насколько же ценна была ракушка для Невина и Рута? Почему они отказались брать за нее деньги? И почему спустя столько времени все никак не могли простить Ала за единственный в жизни бесчестный поступок?

Ал закусил губу до крови, чтобы отрезвить себя этой маленькой болью. Вздохнув, он подумал: “А что если бы мне и впрямь приходилось отдавать все накопленные деньги Невину с Рутом? Как бы тогда я себя чувствовал?” Стоило признать: теперешняя более-менее наладившаясяы жизнь, — пускай простая, без излишеств — его, в общем-то устраивала. Прошлого не воротишь, так зачем о нем вспоминать? “Тем более, в последнее время я только этим и занимаюсь!”

— У меня сегодня свободный вечер, — сказал вдруг Эйт. — Не хочешь составить компанию и прогуляться по кварталам?

— Тоже мне, нашел компаньона. Неужели тебе больше не с кем это сделать?

— Уууу, какой раздражительный! Считаешь, из тебя так себе компаньон?

— Скорее, это из тебя!..

И все же Ал согласился. Они выбрались с окраины, вошли в Гнезда, и тут у Ала заболела голова.

В выставленных у дверей и подвешенных к козырькам клетках верещали птицы. Вся земля под ногами была испачкана пометом и перьями, отчего любивший чистоту Ал морщился.

Но куда больше птиц раздражал Эйт: его звучный голос перекрывал птичий гомон, и Ал, как ни старался вслушиваться, никак не мог понять, о чем же этот парень вещает. Кажется, он рассказывал какую-то сказку про морскую деву, влюбившуюся в штурмана и утащившую его на дно.

— Ну как, тебе понравилась притча? Весьма поучительно, правда? Я вычитал ее в одной книге…

Ал покивал невпопад.

Чуть позже и вовсе началось что-то невообразимое. Эйт оказался не человек, ходячее бедствие! Мало того, что он болтал не затыкаясь, так будто сам город сошел с ума, неприятности так и сыпались, и не было от них спасения.

Эйт случайно задел плечом одну из клеток, да так неудачно, что застежка отлетела и дверца распахнулась. Обрадованная птица воспользовалась моментом и вырвалась на волю, попутно царапнув Ала то ли когтем, то ли клювом. Он даже испугаться не успел, настолько быстро все случилось. Увы, но царапина оказалась глубокой, по щеке поползла теплая струйка, спустилась на шею, запачкала воротник.

Вторая неприятность была связана все с той же мерзкой птицей. Из всех домов Эйт умудрился выбрать самый многолюдный, возле крыльца которого почтенные старички играли в кости. Увидев, что их пернатая любимица больше не в клетке, они тут же нахохлились, загалдели:

— Это что еще такое? Что за неуважение?

— Вот молодежь пошла! Да в моем детстве за такое высекли бы до полусмерти!

— Простите, простите, я случайно, — плаксиво оправдывался Эйт; судя по выражению лица, ему было здорово не по себе.

“Ах, салага!” — Ал закатил глаза. Кто как не он знал, насколько суровы были жители Гнезд, особенно пожилые. Все они были выходцами со Спины Дракона, горного хребта на востоке страны. Поговаривали, что жизнь в горах легкостью не отличалась, приходилось много работать, чтобы выжить. Тамошние земли много урожая не давали, а леса на склонах полнились ядовитыми ягодами и свирепыми зверями.

На хребте не было больших городов, только разбросанные по склонам деревушки, жители которых общались с помощью говорящих птиц, заставляя их заучивать слова или привязывая записки к лапкам. Чибис рассказывал, цветные птицы в горах священны испокон веков, с ними связано множество легенд. Еще говорил, что много лет назад в тех местах случилось землетрясение, вызвавшее страшнейший сель, который стер с лица земли несколько деревень и унес множество жизней.

Оставшимся без крова жителям власти предложили переселиться в город. На это у них был свой расчет: горцы превосходно разбирались в травах и медицине. Тогдашняя знать надеялась, что драгоценные знания жителей Спины Дракона станут достоянием общества. Да вот только переселенцы оказались на редкость упрямыми и заявили, что в городе невозможно вырастить горные травы, и что их знания — сокровища, которые негоже раздавать всем подряд. “Вы же почему-то не раздариваете фамилные драгоценности простому люду. Да и за способности свои берете втридорога, — отвечали они знати. — Вот и у нас есть свои принципы”.

Ал прекрасно помнил, как Донни фыркнул тогда:

— По-моему, это просто жадность.

— Ну почему же? — обиделся Чибис, который до этого раздулся от гордости, точно индюк. — Положим, все будут уметь то, что умеешь ты, и знать то, что ты знаешь — разве это не грустно? Ты же тогда работу вовек не найдешь. А теперь представь наоборот: ты знаешь и умеешь что-то особенное и важное, а вокруг никто этого не знает и не умеет. Тогда ты нарасхват.

Внимательно выслушав это плохо сформулированное наставление, Донни рассмеялся:

— Ну вот ты, вроде, из Гнезд, получал мудрость с молоком матери, слушал ваших старцев. Но почему-то из нас пятерых именно тебя чаще всего выгоняют с работы или вовсе не хотят туда брать. Скажи честно, дома на тебя давно махнули рукой?

Обычно в адрес Чибиса лилось много резких слов, и почти все они были правдивы: он, спорщик и балагур, вечно ввязывался в неприятности. Когда его бранили, Чибис мог растеряться, рассердиться, полезть в драку или, подражая Невину, пожать плечами и рассмеяться в лицо собеседнику, всем видом демонстрируя пренебрежение. Но не проходило и минуты, как произошедшее, казалось, выветривалось из головы Чибиса, и он уже веселился вовсю, ввязывался в новые авантюры. Ну а с Донни они вообще постоянно ругались, то и дело провоцируя друг друга.

Но в тот далекий день глаза Чибиса наполнились слезами, и он отвернулся, закрыв рукавами лицо. Разрыдался в голос, поставив всех вокруг в неловкое положение. На памяти Ала то был единственный раз, когда Чибис плакал.

Донни нашелся первым: из уверенного в себе крепкого парня он тут же превратился в заботливую мамочку. Он заключил Чибиса в объятия и что-то зашептал ему на ухо, поглаживая по рыжим спутанным вихрам. Постепенно плач утих, прохожие перестали оборачиваться на их пеструю компанию. Спустя долгое время Чибис чуть отстранился, шмыгнул несколько раз, затем потянулся к распахнутому вороту на рубашке Донни и неожиданно громко высморкался в него. Всех перекосило, а Донни даже позеленел от злости. Не долго думая, Чибис развернулся и дал деру, скрывшись за спинами прохожих.

Какое-то время Ал думал, что Эйт похож на Чибиса — хотя бы своей неуемной болтливостью. Но рыжий сорванец никогда не лез за словом в карман, а Эйт же, теснимый разъяренными старичками, стушевался и замолчал. Крепко стиснув руку Ала, он вдруг пискнул: “Бежим!” — и рванул прочь.

Точнее, попытался это сделать.

Как на зло, тут же случилось второе несчастье: каким-то образом с плеч Эйта сползла накидка, край ее стал волочиться по земле. Наступив на него, парень грохнулся, увлекая за собой Ала. Старички, явно воспитанные горами, тут же налетели на них. Самый немощный на вид оказался самым свирепым и от души наградил парней десятком болезненных ударов клюкой. Остальные взволнованно закричали:

— Старейшина Кондор, осторожнее! Оставьте их, умоляем, ради Великого Ворона!

Едва Ал начал испытывать смутную благодарность, старички тут же выдали:

— Старейшина Кондор, вам же плохо станет, зачем же так напрягаться? У вас ведь спина все утро болела, а если сляжете?..

Старик с клюкой насилу успокоился. Он даже не выглядел запыхавшимся! Едва сдерживая злость, извалявшийся в птичьем помете Ал с трудом соскребал себя с земли, а Эйту как будто все было нипочем. Он проворно встал на колени и принялся отбивать лбом поклоны, повторяя:

— Простите! Простите! Но я правда случайно!

Как же Алу хотелось огреть его чем-то тяжелым! Он никак не мог понять, зачем ради какой-то птицы так пресмыкаться перед стариком, который только что избил их. Да если бы они раскрыли дверцы всех клеток в Гнездах, Ал не счел бы нужным опуститься перед кем-то на колени.

Старик, которого остальные благоговейно называли “Старейшиной Кондором”, чопорно кивнул и грязным концом трости приподнял лицо Эйта за подбородок.

— Тебе нужно учиться исправлять свои ошибки, даже если они случайные, — он произнес эту прописную истину с невероятным пафосом, и Ал едва удержался, чтобы не фыркнуть. — Возвратите нашего маленького друга обратно в клетку, и я вас прощу.

В этот раз Ал уже не удержался и хрюкнул, изо всех сил давя рвущийся наружу смех. Ему очень захотелось бросить Эйта одного — в конце концов, именно он втянул их в неприятности. Однако желание увидеть, чем закончится эта нелепая история, пересилило.

О, дальнейшее и вовсе невозможно описать спокойно! Эйт выпросил хлеба и пытался приманить им птицу — благо, та далеко не улетела; напуганная, птица металась из стороны в сторону, лишь изредка поднимаясь выше крыш, порой приземлялась на флюгер и, посидев немного, снова срывалась. Страшнее всего было, когда она на всех парах неслась навстречу стене или закрытым ставням: в такие моменты Ал думал, что птица разобьется насмерть, и тогда одними побоями от стариков они с Эйтом не отделяются.

— Сюп-сюп-сюп, иди сюда, красавица! Смотри, какой мякиш у меня в руке! — звал Эйт. — Отведай его поскорее, ты же хочешь!

И на его зов отвечали.

— Еще как хочу, красавчик, — крикнула дородная женщина, высунувшись из окна соседнего дома.

— Да ты попробуй справа подойти, я слышал, этот птиц подслеповат на один глаз, — советовал сердобольный работяга, несший за спиной котомку с инструментами.

— Может, на крышу забраться? Или сачок взять, у кого есть?

— Какой еще сачок, дурень, это ж не бабочка! Птицу сачком он ловить собрался, вот еще… Кошку тут надо, кошку! — перешептывались мальчишки, повылазившие из задних дворов и проулков, “как тараканы”, метко сравнил Ал.

Словом, собравшийся вокруг народ взволнованно гудел, а оставшиеся в запертых клетках птицы так и вовсе с ума посходили: некоторые, увидев, что одна из них на свободе, стали отчаянно верещать и со всей силы биться о прутья клеток, роняя на землю перья. Другие, будто расстроившись, нахохлились, принялись бормотать и прятать под крыло маленькие головки.

Ну а одна птица, большая, лазурно-синяя, с высоким гребнем, желтым ободком вокруг глаза и загнутым клювом, оказалась, видимо, самой умной из всех. Таинственно сверкнув крошечным глазом, она звучно заголосила: “На каждом броске рассвета, на море, на кораблях, на безумной горной вершине я имя твое пишу…”*

— Пожалуйста, успокойтесь, все успокойтесь! Вы же так еще больше пугаете свою же птицу! Такими темпами мне вовек ее не изловить, — жалобно завывал Эйт, который уже весь взмок от беготни, попыток стремительно забраться на деревья и проникнуть на крышу. — Ал, ну скажи им!

— Я говорил — завопил Ал, стараясь перекричать остальной шум. — Не слушают!

Он едко усмехнулся про себя: “Наверное, они когда-то сами свой смертоносный сель и вызвали. Случайно выпустили пичугу из клетки и принялись орать на все лады, ругаться да давать непрошенные советы”.

Закончилось все как-то внезапно, без апогея и надрыва. Когда Эйт, казалось, был уже готов свалиться без сил, ставни окошка под самой крышей распахнулись, наружу высунулась белая тонкая рука. То ли что-то было спрятано в ладони, то ли обладатель руки был любимцем птицы, — но она, жалобно прокричав напоследок, тут же метнулась навстречу и в мгновение ока скрылась в глубине дома. Ставни захлопнулись с гулким стуком.

— Молодец, Канарейка! Закончила этот балаган, — старейшина Кондор довольно усмехнулся. — Я говорил вам, моя внучка — совершенно особенная девочка. Она словно бы родилась с птичьей душой; стоит ей позвать, и тут же на ее голос слетится целая стая.

— Да, да, наша Канареечка умница!

“Что же она раньше окно не раскрыла, ваша умница? — думал Ал, злясь все сильнее. — И вы же сами развели этот балаган”. Его удивляло, что Эйт совершенно не выглядел уязвленным; наоборот, он шутливо отвечал на сыпавшиеся в его адрес комментарии, махал рукой выглядывавшим из окна людям.

— Еще раз извините. Впредь постараюсь быть аккуратнее, — обратился он к старичкам немного смущенно. Важно кивнув (дескать, извинения приняты), Кондор отвернулся. Эйт добавил. — И поблагодарите от меня девушку, приманившую птицу.

Не выдержав, Ал вцепился в его локоть и стремительно потащил прочь, едва сдерживая разразившуюся внутри бурю. Гнев немного утих лишь когда они приблизились к мосту, ведущему в Сигнальные Костры. В Кострах Алу всегда становилось спокойнее.

Между тем, на Эйта и здесь продолжали сыпаться беды, правда, уже меньшего масштаба. Хотя для кого как. У каких-нибудь суеверных тетушек наверняка бы сердце в пятки ушло, стоило им только увидеть свое отражение в разбитом зеркале, брошенном у дороги, или встретить черную как ночь кошку. Эйта, впрочем, ничего из этого не смутило: он осторожно поднял рамку с не рассыпавшимися осколками, посмотрел на свое, помноженное на десять, отражение, улыбнулся и залихватски подмигнул, а после отнес находку к мусорной куче. Ну а черную кошку просто поманил, погладил блестящие бока и спину да щелкнул по розовому носу.

— Скажи, с тобой постоянно происходят всякие неприятности? — спросил Ал с затухающим раздражением, дразня кошку травинкой.

— Бывает. Но ведь так у всех.

— Не знаю, не знаю. Со мной и за два года не случалось столько идиотских ситуаций, сколько произошло с тобой сегодня.

— Погоди, еще не вечер, — Эйт рассмеялся, поправляя русые волосы. И ведь накаркал, но это выяснилось немного позже. — На самом деле, ты в чем-то прав: в воде, даже самой грязной, я действительно чувствую себя лучше, чем на берегу. Ну и… Как бы так сказать… Я обещал заглядывать кое к кому, но как-то подзабыл, давно не заходил. А это не простой человек, его не продинамишь безнаказанно. Вот он и посылает мне мелкие неурядицы, чтобы напомнить о себе.

— Понятно, — Ал тут же потерял интерес. Со слов Эйта выходило, что его таинственный знакомый — человек с даром, потомок богов, а к ним Ал по привычке относился прохладно.

Некоторое время они шли дальше без происшествий. Ал успел уже немного расслабиться и подумать: “Можно ли сказать, что на сегодня странные ситуации закончились?”

Но, увы, успокоился он преждевременно. Теперь несчастье случилось именно с Алом — наверное, этим своим “Еще не вечер” Эйт и правда накаркал.

Они шли по узкому проулку, в тени плотно прижатых друг ко другу домов в два-три этажа. Впереди маячил перекресток и, приблизившись к нему вплотную, Ал услышал знакомые голоса. Невин и Донни. Времени спрятаться куда-нибудь не оставалось, да и на узкой улице не было укромных местечек. Кроме того, ноги словно сами продолжали нести Ала вперед.

Они почти врезались друг в друга и на несколько секунд застыли, перебрасываясь взглядами.

— И кто тут у нас? — осклабился Невин, и его красивое лицо исказилось.

— Давайте пойдем каждый своей дорогой. Тем более… — Ал хотел сказать про Эйта, но, обернувшись, обнаружил, что парня больше нет рядом.

Ему стало обидно; в то же время, пришло облегчение. Ал не хотел втягивать Эйта в затянувшийся конфликт, и чувствовал бы себя скверно, если бы парня избили с ним за компанию. Но когда тебя просто бросают, сообразив, что намечается что-то нехорошее, — это ведь так неприятно!

— В другой раз я бы тебя отпустил, но видишь ли… Сегодня у меня особенно гадкое настроение. Так неужели я пройду мимо, не сбросив напряжение?

— Двое на одного — это же нечестно.

— Пфф, — Невин рассмеялся. — Странно, раньше ты молчал точно рыба, а теперь вдруг решил отпираться?

Ал прикусил губу, подумав: “Просто не хочу получать лишние травмы”.

— Мое вмешательство не потребуется, — высокомерно бросил Донни.

Не успел Ал дернуться, как на него обрушился удар. Он отступил, прижимая руки к лицу. В ушах зазвенело. Еще от нескольких ударов Ал чудом сумел уклониться, но коварная подножка заставила упасть. Он свернулся калачиком. Невин бил беспорядочно, болезненно, в совершенно несвойственной ему манере. "Неужели что-то случилось?" — подумал Ал с недоумением. Обычно Невин игрался с ним как кошка с мышью, сцеживая едкие насмешки и тщательно обдумывая каждый удар.

Ал слегка приподнял голову и вдруг увидел Эйта, втиснувшегося в просвет между домами — и как умудрился только? Не иначе, кот, который может просочиться сквозь любые щели, даже вдвое уже его самого. Эйт выпучил глаза, настойчиво указывая взглядом на свою правую руку. Пальцами он складывал какие-то знаки, словно говорил на языке глухонемых.

Внезапно Ал понял, что Эйт таким образом пытается повторить движения Невина, имитируя пальцами удары ног. Когда же Невин останавливался ненадолго, чтобы перевести дух, Эйт махал в сторону улицы, на которую они собирались повернуть.

Подгадав момент, Ал вскочил и что было духу бросился за угол и дальше. Вдоль улицы тянулся канал; если пересечь мостик и пробежать еще немного, окажешься в людном месте, где можно будет скрыться за спинами прохожих. Думая об этом, Ал ускорился.

Но добраться до мостика он не успел. Невин быстро догнал, снова стал осыпать ударами. Его лицо теперь совсем перекосилось и покраснело, и в целом выглядел он так, словно не бил, а сам получал хорошую трепку. "Да он совсем себя не контролирует!" — подумал Ал, голова которого была теперь на удивление ясной. Боль от ударов отошла на задний план, а зрение будто обострилось.

С удивлением он обнаружил, что вовсе не безнадежен в драке: Ал весьма неплохо уклонялся и больше не позволял повалить себя на землю. Проворно отскакивая, в какой-то момент он и сам попробовал нанести несколько ударов. Два раза промазал, а один раз его кулак попал в плечо Невина, отчего тот болезненно поморщился. И все же, силы были неравны, Ала постепенно теснили к каналу. Вода журчала все ближе, от нее поднималась прохлада, придавая сил.

Холодный рассудок также помог Алу отыскать глазами Эйта. Его молодой учитель почти не прятался — стоял прямо за спиной наблюдавшего Донни. Удивительно, как ему удавалось остаться неприметным?.. Ведь Эйт устроил целое театральное представление: бурно жестикулируя, он подпрыгивал, смешно, слишком вычурно, изображая боевые приемы. Ал как мог старался следовать Эйтовым инструкциям, однако, стоило ему отвлечься, как он тут же пропускал удары, начинал неуклюже оступаться. Поняв, что сейчас его инструкции не работают, Эйт хлопнул себя ладонью по лбу, а затем изобразил нечто такое, отчего Ал едва не расхохотался в голос.

Он схватил Невина за воротник и дернул на себя, заставляя упасть вперед. Сцепившись в клубок, они свалились в воду канала. А дальше Ал применил все, чему учил его Эйт: собрав все силы, он отпихнул Невина и стремительно поплыл по течению. Старался почаще держать голову над водой, все же, она была грязноватой.

Впервые за долгое время он гордился собой.

____

*Строчка, которую произносит болтливая птица — «На каждом броске рассвета, на море, на кораблях, на безумной горной вершине я имя твое пишу…» — принадлежит французскому поэту Полю Элюару. Она взята из стихотворения «Свобода» (что особенно иронично, ведь птица сидит в клетке, не так ли? :))

Хотя здесь эта цитата звучит в юмористическом ключе, само стихотворение имеет глубокий и трагичный контекст. Элюар написал его в 1942 году, во время Второй мировой, как акт сопротивления и надежды. Оно стало символом борьбы за достоинство и внутреннюю свободу.

Очень советую прочесть — и статью о создании (есть на Википедии), и само стихотворение. Мне оно нравится: глубокое, полное красивых метафор и смыслов.

** В следующей главе мы вернемся на 3000 лет назад, к истории Раски и Роши.

Глава 25. Одна стая

Три тысячи лет назад

Вот уже несколько лет Раска и Роши следовали за свитой Баронга, хоронили тела, оставшиеся после плясок смерти и мистерий. Там же, в поселениях, они без труда пополняли запасы, а еще собирали вещи, пригодные для обмена. Они сами это выбрали: стать жуками-падальщиками, что принимаются за останки, когда хищник уже ушел, насытившись.

Порой Раска с Роши все же оставляли дорогу, по которой шел Баронг — чтобы отдохнуть и напомнить себе, что мир куда более велик и сложен, чем представляется жукам-падальщикам. Что в нем еще есть живые люди, добрые или строптивые духи, которые могут помогать, капризничать, устраивать разборки. Иногда эта жизнь так затягивала, что заставляла поверить: плестись за Баронгом они больше не будут. Но отчего-то каждый раз их пути пересекались. Стоило Раске и Роши, как в былые времена, побрести куда глаза глядят, они рано или поздно выходили на тропу, которой прошел Баронг.

— Мы стали словно сверчки на одной струне, — говорил Раска. — Словно связаны невидимыми путами.

— Значит, так нужно, — отвечал Роши. — Может, в этом тепер-р-рь и есть пр-р-ричина нашего существования.

Поначалу Раска много думал о том, как сложилась бы его жизнь, если бы девушка с белой змеей осталась жива. Закрывая глаза, чтобы отойти ко сну, он представлял бесчисленные картины будущего, которым уже никогда не суждено сбыться.

Однажды, выслушав его, Роши сказал:

— Многие духи вер-р-рят, что в лужицах и водоемах мы видим не совсем отр-р-ражения, а др-р-ругой мир-р-р, где мы те же, но немного др-р-ругие. И где все немного по-др-р-ругому.

— Хорошо, что ты не сказал мне об этом раньше, — усмехнулся Раска. — Иначе я бы, чего доброго, утопился.

Постепенно время сточило скорбь, как вода стачивает камень, и сердце перестало отзываться болью. Но окончательно Раска перестал развлекать себя выдумками, когда обзавелся собственной стаей.

— Ты удивительный. Можно отправиться с тобой? — сказал ему человек, первым пожелавший присоединиться к ним с Роши. На удивление, это был не восторженный юноша, наслушавшийся рассказов про странствия, преодоление трудностей и грезящий о далеких краях. Это оказался взрослый мужчина, чью семью унесла неведомая болезнь — гнев духов, непонятно на что рассердившихся.

— Вы можете не слишком обо мне заботиться, не спасать, если по своей глупости попаду в передрягу. Просто позвольте идти рядом.

Раска не смог отказать. Позже они с Роши пришли к выводу, что это тоже была судьба.

Человека, которого они подобрали, звали Баку, и он оказался очень способным. Баку внимал каждому слову Раски и Роши, задавал множество вопросов. Казалось, его интересовало все и сразу: чем можно умаслить духов, чтобы они не гневались лишний раз, а то и помогали, как ориентироваться по звездам и звериным следам, как лечить болезни и раны, какую еду можно приготовить из того, что растет под ногами. Часто, получая новые знания, Баку не выглядел радостным — наоборот, краски сбегали с его лица, уступая место бледности. Порой он тряс головой так, как иные встряхивают, обнаружив, что на лоб заполз препротивнейший жук, а руки заняты. Заметив за Баку эту особенность, Раска захотел сразу же спросить про нее, но Роши удержал:

— Дай ему вр-р-ремя. Если захочет, р-р-расскажет сам. А если нет, то, может, об этом и знать не стоит.

Раска послушался. Но время шло, а Баку продолжал бледнеть и трясти головой, узнавая новое. И вскоре Раска не выдержал. Тогда они вместе готовили, и от котелка по воздуху растекался пряный аромат бульона с травами. Не обращая внимания на неодобрительные взгляды Роши и нарочито громкое клацанье зубов о кость, мясо с которой пошло на суп, Раска спросил у Баку, отчего тот так странно себя ведет.

Слегка запинаясь, Баку объяснил:

— В нашем селении часто случались беды. Пожары и болезни, неурожаи. Мы безропотно терпели, не сетовали на судьбу — но каждый раз, когда близкие безвременно умирали, мое сердце обливалось кровью. Я бы очень хотел помочь, чтобы провести с ними вместе чуть больше времени. И теперь, отправившись с вами, я узнал, что, оказывается, духу, который жил у перевала и перекрывал нам дорогу до ближайшей деревни, можно было предложить что-то сладкое — и он бы не только перестал пугать и калечить путников, но и помог бы добраться побыстрее. Что рыбку, из-за которой сын моего брата потравился в голодный год, оказывается, нужно было правильно приготовить — и все было бы хорошо. И моя жена с дочкой, они... Возможно, если бы я тогда знал обо всех лекарствах, которым ты меня обучил... Может, тогда они бы... — Баку спрятал лицо в мозолистых ладонях и заплакал. Чуть погодя, сдержав рыдания, он попытался продолжить. — Всего в полутора днях пути от нас — другая деревня. Мы могли бы обмениваться припасами и инструментами, много еще чем. Но мы просто...

Зарычав, Роши тяпнул Раску за ногу, но Раска был уверен: он все сделал правильно. Им с Баку предстоит жить бок о бок, возможно, долгие годы — так пусть же между ними останется как можно меньше невыясненных вопросов.

Наплакавшись, Баку впал в глубокую задумчивость. А спустя несколько дней стряхнул ее, словно кот, сбрасывающий с шерсти капельки воды, и заявил:

— Мы могли бы рисовать карты и вести записи, делиться ими с людьми из селений, в которые заходим. Пусть переписывают и перерисовывают, узнают больше об окрестностях, а взамен дают нам кров, припасы и бумагу.

Раска задумался. На самом деле, они с Роши примерно так и делали: платили добром за гостеприимство, помогали лечить болезни, работали на полях и огородах, чинили дома, договаривались с духами в округе, чтобы те относились к людям помягче. В целом, Баку не предлагал ничего нового, разве только мороки многовато — зато сведения, оставленные на листе, даже самом хрупком и недолговечном, сохранятся дольше, нежели переданные из уст в уста. Останавливаясь в селениях, Раска не раз наблюдал, как информация прямо на глазах обрастает трактовками и домыслами, и вскоре становится совсем бесполезной.

Но поддержать нового попутчика и члена стаи Раска решил вовсе не поэтому — мысли о полезности пришли к нему гораздо позже. Сначала он просто обрадовался, что на дне глаз Баку, прежде казавшихся мертвыми, затеплился живой огонек.

Так и стали бродить они, осененные новой целью. Теперь Раска с Роши подмечали, куда следует Баронг, но не шли за ним след в след — наоборот, двигались размашистыми кругами, порой забираясь в места, куда не докатывалась дрожь земли, создаваемая свитой, и где никогда не видели непроницаемо черной тучи далеко на горизонте.

В каждом селении, где им случалось останавливаться, Баку и Раска собирали людей и передавали им знания, оставляли копии карт и сведений. Часто случалось так, что жителей опалял огонь нетерпения, и они вскакивали, собираясь тотчас же проложить тропу к соседнему поселку или заручиться поддержкой духа, к которому прежде боялись приближаться. В основном, это были горячие головы, молодые и крепкие, еще не успевшие как следует отведать горестей жизни. Порой они принимались напрашиваться к Раске, но тот им упорно отказывал.

Но стая все равно росла. Полнилась она совсем другими людьми — отчаявшимися и одинокими, потерявшими все, но обретшими новый смысл в этом бесконечном пути. Они быстро учились новому друг у друга, делились опытом и историями возле костра. Смотрели на Раску с почтением, внимали каждому слову, и от этого становилось не по себе.

Однажды, оставив стаю разбивать стоянку, Раска позвал Роши охотиться — но не только это было настоящей целью. Заглянув пасынку глаза, пес-гончая спросил:

— Считай, тепер-р-рь у тебя под бр-р-рюхом тр-р-ринадцать полуслепых щенков. Жалеешь, что не смог никому из них отказать?

Роши называл “щенками” присоединившихся к ним людей, но это не было презрением: просто люди слишком многого не знали и только открывали для себя мир за пределами своих поселков и обступивших их лесов и долин. Да и духу, видевшему рассвет мира, даже самый почтенный человеческий возраст наверняка казался младенческим. И странно было порой наблюдать, как этот самый дух, ворча на недостатки “щенков”, часто сам вел себя совсем по-детски: льнул к рукам, облизывал щеки и носы, вилял хвостом, вздымая облачка пыли, падал на спину, подставляя брюхо солнечным лучам. Раске нравилось видеть его таким — но беспокойство в его душе продолжало разрастаться.

— Нет, точно не жалею.

— Но ты р-р-расстр-р-роен.

— Я не думал, что мне будет так страшно.

Раску мучила мысль о том, каким, оказывается, ребенком он был все это время, ни за что не нес ответственности. Роши ведь никогда не болел, разве только мог занозить лапу или получить несколько царапин — словом, за него не нужно было волноваться. Его жизнь была солнцем, которое светит всегда, которое светило за много лет до рождения Раски и будет светить еще долго после его смерти. А вот жизни пожелавших примкнуть к стае людей казались трепещущим свечным пламенем, что рискует погаснуть от легчайшего ветерка. И деля с этими людьми кров и пищу, Раска ясно ощущал, что никогда не сможет стать для них тем, кем стал Роши для него самого.

— Почему ты разрешил мне сделать это? И почему соглашаешься со всеми решениями, идешь, куда поведу? Ты ведь старше, мудрее и сильнее: было бы справедливо, если бы ты стал главой стаи.

Роши заливисто рассмеялся, и Раска нахмурился, не поняв причин веселья.

— В чем пр-р-рок все вр-р-р-ремя быть сильным? Нам с моей пр-р-режней стаей нужно было р-р-раскр-р-рутить этот мир-р-р, чтобы он не оплавился с одной стор-р-роны и не заледенел с др-р-ругой. Чтобы здесь могли жить мы и др-р-р-ругие. Мы много сил отдали, стир-р-р-рали лапы до костей, шер-р-рсть постоянно была мокр-р-р-рой от пота. Но тепер-р-рь это не нужно: мир-р-р крутится и без нас. Было бы глупо и бессмысленно пр-р-родолжать толкать его. Также и ты. Я р-р-растил и вел тебя, пока ты был нер-р-р-разумным щенком — но ты уже давно умеешь и делаешь все сам. Подумай: я уже очень долго пр-р-росто следую за тобой, да и только. Др-р-ругие люди ясно видят это, поэтому пр-р-ридают твоим словам больше веса. Так зачем мне толкать тебя и заставлять идти, если ты и сам пр-р-рекр-р-расно идешь?

— Но ты же… Ты же… — Раска мог припомнить множество моментов, когда Роши сердито покусывал его, одергивая. Но в основном это были бытовые мелочи, да и Раска все равно редко прислушивался, руководствуясь собственными соображениями, как с тем разговором с Баку.

— Если мир-р-р начнет останавливаться, я побегу, как и пр-р-режде. Если тебе понадобится помощь — тут же пр-р-риду на выр-р-ручку.

Меж стволов мелькнул силуэт небольшого кабанчика, и разговор пришлось прервать. Когда животное было загнано, Раска взвалил тушу на плечи и обронил, глупо улыбаясь:

— Ты что же, сравнил меня с целым миром?

— Дур-р-рачок, — подпрыгнув, Роши лизнул его в нос. — Но послушай, пока ты плачешься своему мохнатому папочке, кто-то др-р-ругой овладевает вниманием твоих щенков.

Они посмотрели в сторону, где виднелась поляна с широким плоским камнем. Его-то Баку и приспособил в качестве стола, разложил материалы и инструменты; остальные люди расположились чуть поодаль. Вдохновленно, звенящим от вложенной в него душевной силы голосом, Баку объяснял, как изготавливать бумагу из коры, старых тканей и растений, демонстрировал карты.

— Смотр-р-ри, как бы твои щенки не повзр-р-рослели скор-р-рее тебя, — усмехнулся Роши.

Раска улыбнулся.

В конце концов, Роши был прав: не стоит специально подталкивать мир, если он и сам нормально крутится.

Через несколько лет некоторые из первых присоединившихся к стае людей начали ее покидать. В их числе была женщина c испорченным шрамом суровым лицом. Шрам начинался на челюсти под правым ухом, где недоставало мочки, поднимался к переносице, пересекал лоб и кончался на темени под волосами. Ее жизнь была нелегкой, в своем селении эта женщина занималась тем, что перетаскивала камни для постройки домов и укрепляла берега реки, грозящей паводками. Работа сделала ее тело крепким как у мужчины, а изуродованное лицо не прибавляло привлекательности: никто не хотел брать ее в жены, обрекая на одиночество.

Как только Баку ни старался, не смог обучить эту женщину грамоте; казалось, ее пальцы, стертые и искривленные из-за тяжелой работы, не были способны держать палочку или перо, а хрупкая бумага рвалась из-за ее неосторожных, размашистых движений. Зато там, где другие брали бы мудростью или хитростью, долго разрабатывая планы, женщина применяла грубую силу — и порой это оказывалось более действенно, упрощало жизнь. Так, Раска хорошо запомнил, как она расчищала стае путь через густую чащу, обход которой занял бы много дней, да к тому же был риск надолго увязнуть в месте, кишащем змеями. Глядя на ее могучую спину прикрытую тонким слоем одежды, насквозь пропитавшейся потом, Роши порыкивал: “Ах, какая потер-р-ря, что она р-р-родилась человеком Была бы духом — самому Бар-р-ронгу пр-р-ришлось бы потесниться!”

Женщина приняла решение остаться в крошечном поселке, пострадавшем из-за обидчивого речного духа, отравившего колодцы. А все потому, что рыбак выловил его любимицу — рыбку с золотой чешуей. Жена рыбака и сам он скончались, испив воды, оставив после себя двух маленьких сирот. Положение остальных жителей тоже было незавидным, никто из них не смог бы взять на попечение лишние голодные рты — и женщина решила остаться.

“В конечном счете, — думал Раска, прощаясь, — ей всегда только и хотелось, что иметь собственную семью”. Он смотрел на нее, осваивающуюся в опустевшем доме, и никак не мог насмотреться. Раска очень многое желал сказать этой женщине. Например, что она обязательно справится — но зачем говорить очевидные вещи? Что она на самом деле красива, — но не той красотой, что заключена в правильных чертах лица, чистой коже и хрупкой фигурке, что пленяет и очаровывает с первого взгляда. А красотой, которую замечаешь, лишь проведя с человеком бок о бок достаточно времени, привыкнув к его эмоциям и милым привычкам. Женщине нравилась пасмурная погода: пока остальные спешно растягивали навес, чтобы скрыться от грянувшего дождя, она подставляла лицо под капли и порывы ветра, и на губах ее расцветала нежная улыбка.

Увлекшись чем-нибудь и глубоко уйдя в свои мысли, женщина принималась напевать песни красивым, звучным голосом. Порой она переходила на горловое пение — и у всех, кому доводилось его услышать, по телу пробегала приятная дрожь.

“Но если я похвалю ее за красоту, она ни за что не поверит. Чего доброго, двинет мне хорошенько по макушке, чтобы вытряхнул глупости из головы. Или вовсе обидится, решив, будто хочу ее задеть”, — печально думал Раска. Может, из-за того, что противоречивых эмоций в тот день было так много, прощание вышло сухим.

Позже еще один человек присоединился к стае, а другие двое покинули ее: кочевая жизнь все же не пришлась им по нутру. Раска не скучал по ним так, как скучал по той женщине, но вот Баку еще долго вздыхал: те люди сильно помогали ему с изготовлением бумаги и смоляной туши, а теперь снова придется самому тратить на это время.

Еще один мужчина решил покинуть стаю, потому что влюбился. Тогда они остановились на несколько месяцев в довольно крупном селении, расположившемся в живописной долине меж высоких холмов. Огибающее селение река весело блестела на солнце, распустившиеся цветы источали чарующий аромат, на лугах паслись овцы с густой черно-белой шерстью — существование такого места, погруженного в спокойствие и умиротворение, казалось невероятным. Особенно тем из стаи, кто жил в тяжелых условиях, сполна познал тяготы и лишения. А здесь даже духи были ленивы; рассердившись, ограничивались лишь мелкими пакостями, а серьезных неприятностей не чинили.

— Работа, которую мы ведем, здесь бесполезна, — усмехались люди, которые, объединившись вокруг Баку, вели записи и делали копии, созывали жителей селений, чтобы обучить их.

Но сам Баку не соглашался:

— Местные жители изнеженные до невозможности, в этом-то и беда. Если нагрянет к ним какой-нибудь особенно свирепый, обозленный дух, они сразу же и полягут. Не поймут даже, что и как можно попробовать, — и он принялся с остервенелым упорством созывать людей на учебу.

Те шли неохотно: лишь из уважения к путникам. Взрослые, выждав немного из вежливости, уходили, ссылаясь на хозяйские заботы. Оставались, в основном, старики, маленькие дети и молодые люди, которые либо уже всё переделали и теперь праздно шатались в ожидании темноты, либо просто отлынивали от работы, пользуясь тем, что перед чужаками родня постесняется учинить скандал и, надрав уши до красноты, пристроить к делу.

Словом, лишь несколько человек в том селении ходили на такие встречи ежедневно, слушали внимательно и задавали вопросы, а еще очень помогали, одергивая тех, кто забывался и начинал громко разговаривать друг с другом, или пробуждая громко захрапевших старушек. В числе таких людей была девушка, к которой мужчина из стаи прикипел настолько, что отказался уходить вместе со всеми.

Когда они прощались, Раска то и дело бросал взгляд на переплетенные пальцы этой парочки, на светлые улыбки; со стороны казалось, будто эти двое промазаны клеющей смолой. По внутренностям Раски разливалась едкая горечь, что-то смутное и нехорошее поднималось из глубины. Он еле вытерпел это прощание. Когда долина окончательно скрылась за холмами, и отголоски упоительных ароматов окончательно пропали из воздуха, ему стало легче.

Следующие расставания уже не вызывали у Раски столько чувств, и такие мелочи как недовольство Баку и расстроенные лица других больше не бросались в глаза. Стая принимала каждого, кто в ней нуждался, но никого не держала. Как бы сильно другие не привязывались к человеку, какой бы большой вклад он ни вносил, — стая отпускала его, пожелай тот выбрать другую дорогу.

Будь благодарен тому, кто решил пойти рядом с тобой — но не держи, если он захочет тебя покинуть.

И если перекрестки разделили вас, выбрасывай все обиды и недомолвки, оставляй себе только хорошее: человеческая жизнь и так достаточно тяжела, чтобы еще оттягивать плечи узелком этих спутанных чувств.

В какой-то момент Раска признался себе, что такая жизнь его полностью устраивает. И с тех пор смотрел только вперед.

Глава 26. Тем, кому мы нужны

Внимание! Впечатлительным людям лучше пролистать эту главу по диагонали: в ней описаны омерзительные вещи, связанные с насекомыми, + изображение следов физического насилия.

Время летело стремительно.

После очередного сражения в небе, страшные отзвуки которого разносились широко окрест, а земля словно дрожала от страха, произошло затишье, которое продлилось около десяти лет. Видимо, Пожирающая-Миры оказалась сильно ранена и временно остановила попытки поглотить все сущее. А может, наелась где-нибудь еще — набила брюхо мирами, у которых не нашлось сильных защитников. Баронг со свитой обосновались высоко в горах и тоже оставались на месте.

За это время стая Раски и Роши побывала во множестве мест, кто-то решил уйти, кто-то присоединился.

Порой глядя на свое отражение, Раска думал о том, как сильно изменился. Все еще очень юный по меркам духов, по человеческим меркам он уже считался зрелым мужчиной. У таких обычно сыновья вот-вот оставят сумасбродства и выпорхнут из родительского гнезда. В такие моменты он остро ощущал свою отделенность от всех остальных. Выращен духом, но не дух. Человек, но никогда не живший по человеческим устоям.

Баку же тревожился только о своей работе. Постепенно его стараниями поклажа с картами, бумагами и писчими принадлежностями сравнялась с общим количеством остальных вещей. Переносить все это стало неудобно, но Баку скорее выкинул бы узелки с одеждой и съестными припасами, нежели позволил бы тронуть результаты его трудов.

Однажды, когда они в очередной раз остановились в селении и принялись раздавать копии да объяснять, что означают пометки на картах окрестностей, староста попросила Раску уединиться с ней для разговора. Это была статная женщина средних лет, сохранившая по-девичьи узкую талию и изящные, не огрубевшие руки. На плечах старосты, свесив лапы, расположился большой черно-белый кот, дух этих мест; насколько Раска успел заметить, кот редко спускался на землю, предпочитая человеческое общество.

Едва они вошли в селение, Раска испугался, что у Роши с котом возникнет взаимная неприязнь — но те лишь внимательно обнюхали друг друга, обменялись несколькими словами и разошлись.

— Не уверена, что мне нравится ваша затея, — начала женщина без предисловий. — Но и запретить вам ничего не могу: в отличие от многих других мест, нам повезло быть обласканными заботой наших духов-котов, жить под их покровительством. И хотя мои люди хорошо знакомы с окрестностями, они все равно почерпнули много нового из сведений, которые вы принесли.

— Тогда в чем проблема?

— То, что вы делаете, может быть очень опасно.

— Что за чушь? — фыркнул Раска. — Что плохого в том, чтобы чуть больше знать о мире вокруг? Вы правы: вам повезло. Повезло жить в месте, где не дуют сильные ветра и не случается оползней, да еще и под защитой. А для очень, очень многих людей дни, когда они были сыты, тепло одеты, не уронили ни капли крови и не тряслись от страха — выдаются так редко! Их меньше, чем пальцев на одной руке. Так что плохого в том, чтобы немного им помочь?

— Немного? Ведь вы даете им в руки великую силу.

— Это вы бумагу-то за силу считаете? Как она может быть опасной? Бумага недолговечна, она рвется под этими самыми руками, размокает и легко горит.

— Но если быть осторожными, не подносить бумагу к огню и не капать водой, она может сохраниться на годы. Послушай, — взгляд старосты стал острым, таким же острым стал взгляд кота на ее плечах. Две пары глаз, обе зеленые, словно старались вытянуть из Раски душу. — Вы подробно расписываете на бумаге слабости духов, что живут вокруг селений. Но при этом вы не описываете слабости людей. Почему это работает лишь в одну сторону?

Перед глазами Раски встали уничтоженные Баронгом и свитой деревни, где кровь пропитала землю, а люди выглядели так, словно их старались разобрать на части, как какое-нибудь изделие. И все это было сделано лишь ради забавы. Совсем другой дух убил родителей маленьких детей, потому что голодный рыбак случайно поймали рыбку, которая ему очень нравилась. И таким историям не было числа: духи совсем не чувствовали, какое наказание будет соразмерно неугодному действию, не желали понимать человеческих мотивов и отвечали чрезвычайной жестокостью за крошечную обиду.

В душе Раски разгорелся гнев, слова сыпались с языка стремительно, словно камни с вершины горы во время селя:

— Что плохого в том, чтобы избавить людей от постоянного страха? Чтобы их жизни пореже обрывались так внезапно, из-за нелепых причин? Что плохого делает человек, собирая в лесу ягоды и коренья просто затем, чтобы не умереть с голода? Или пытаясь дойти до соседнего селения, попросить лекарства или инструменты? Или даже срывая цветы для возлюбленной? Почему каждое из этих обыкновеннейших дествий может стать последним — просто потому, что в том месте засел зловредный и жадный дух? Духи сильны, даже самые слабые из них могут запросто превратить жизнь человека в кошмар.

Староста молчала, давая Раске выговориться. Когда исторгаемый им сель иссяк, и последний камень был вытолкнут, она произнесла:

— Бедный щеночек, совсем потерянный. Тебя вырастил дух, но ты от него как будто ничего не перенял — наоборот, это он слишком уж очеловечился. Либо отцовские глаза слепы, и ему страшно допустить, к чему приведет твое детское упрямство. Я… пожалуй, не буду убеждать тебя ни в чем сейчас. Просто надеюсь что когда ты поймешь, что я имею в виду, будет еще не слишком поздно.

Тогда Раска поспешил закончить этот разговор. Глупое желание сделать что-нибудь назло старосте настолько поглотило его, что Раска заставил Баку снабдить копиями карт и сведений чуть ли не каждую семью в селении. Женщина с кошкой на плечах, как и обещала, не чинила препятствий — но взгляд обоих, серьезный и цепкий, казалось, не отрывался от Раски и его людей ни на секунду.

В дальнейшем этот неприятный разговор надолго выветрился у Раски из головы: все потому что свита, которая прежде много лет оставалась на месте, пришла в движение. Сотни, тысячи существ поднялись в воздух, издалека они казались бескрайней грозовой тучей, несущей смертоносный ураган. Шум от их крыльев и голосов разносился далеко; казалось, сам воздух звенел от напряжения.

Вскоре случилось и первое сражение: Пожирающая-Миры снова потянулась к ним своими чудовищными руками. Стая наблюдала за схваткой издалека, многих трясло и тошнило. А когда прямо в небе появился огромный глаз с красной радужкой и вытянутым зрачком — выглянул в прореху, обвел окрестности жадным взглядом — часть стаи и вовсе лишилась сознания.

Баронг со свитой справились. А после снова двинулись в путь, устраивая пляски смерти и мистерии в деревнях. А стая принялась подчищать за ней дорогу. Люди Раски безропотно делили друг с другом эту ношу.

Однажды, когда все церемонии погребения были соблюдены и люди, которым не повезло попасть в пляску смерти, отправились по небесной реке, Раска поручил состайникам собрать припасы, а сам в одиночку отправился разведать обстановку в соседнюю деревеньку, где развлекался Баронг.

Там он внезапно встретил живого человека. Юношу.

Деревенька была принаряжена, дома украшали бумажные фонарики и пестрые тканевые флаги, трепещущие на ветру — но тяжелый, отвратительный запах не дал обмануться. Между тем, юноша выглядел странно: его руки были распухшими, на тыльной стороне ладоней виднелись гнойные нарывы.

— У нас, правда, праздник уже прошел. Ох, вы бы видели, как мы гуляли! А теперь все заснули и, думаю, еще долго проспят.

— А ты почему не заснул, как остальные? — нахмурился Раска.

— Ну, понимаете, я готовил еду на праздник, — парень смущенно почесал затылок. — Я всегда очень любил готовить, но почему-то все отказывались есть мою еду. Говорили, она ужасна, ей только крыс травить. А я сам вкусы плохо различаю, в детстве довелось голодать и есть все подряд. С того времени мне и хочется накормить весь мир.

Юноша говорил отчетливо, но то, с какой страстью он это делал и как при этом выглядел, наводило на мысль о совершенном безумии. Раске отчаянно захотелось убраться из этого места как можно скорее. С трудом пересилив себя, он спросил:

— Тогда почему ты готовил на праздник, раз никому не нравилось?

— О, о, о! — юноша замахал руками в возбуждении. Воспаленный нарыв у основания большого пальца лопнул, брызги крови и гноя чуть не попали Раске на лицо. — Недавно мимо нашего поселка шел путник. Он остановился у меня дома, мы разговорились, ну я и рассказал о моей мечте. А путник... Оказалось, в странствиях он вызнал один рецепт, который нравится всем, для всех кажется вкусным. Я не поверил, но это оказалась правда! Я приготовил это блюдо — и все в поселке ели, не могли остановиться!

Продолжая воодушевленно болтать, юноша завел Раску в дом, который явно служил местом собраний и праздников: помещение не было разделено на комнаты, посередине тянулся длинный стол, уставленный посудой.

Пол был устлан человеческими телами, распухшими, скрючившимися, тронутыми тлением. Смерть давно пришла в это место.

— Ах, заснули прямо на полу! Давно таких праздников не бывало, — пробормотал юноша, споткнувшись о ногу одного из трупов. — Как бы не простудились... Ну ничего, я разжег огонь посильнее, натаскал одеял. Не должны заболеть...

В помещении стоял смрад и было так жарко, что пот тут же заструился по спине Раски.

— Они все мертвы.

— Да что вы такое говорите, — юноша рассмеялся. — Думаете, я спящего от мертвого не отличу? Вон, видите, сосед мой только что на другой бок перевернулся. Ну да что это я, пройдемте скорее к столу.

Раска едва сдержал подступившую к горлу рвоту. Заглянув в миски, он все понял. Прекрасное блюдо, которое юноша приготовил, состояло из ядовитых тварей. В мисках копошились змеи, пауки, сороконожки, слизни, испачканные желтыми выделениями. Они все были одурманены, поэтому вяло шевелились, дергали многочисленными лапками и хвостами.

Раска покосился на юношу, который радостно взялся за ложку и принялся перемешивать жуткое содержимое мисок. “Стоит ли приводить его в чувство? — подумал он. — Да и получится ли?”

— Знаете, что интересно?.. Каждому, кто пробовал это блюдо, чудился свой вкус, не такой, как у остальных. Детям — самые разнообразные сладости, кто что любит. Соседу моему — видели, видели? Опять перевернулся на другой бок, от вертлявый! В общем, ему казалось, что он ест засахаренные ягоды, которые ему бабушка в детстве делала. Бабушка умерла и выяснилось, что никто толком и не знает, как эти ягоды готовить, по другим рецептам они и вполовину такими вкусными не получались. А охотнику нашему заядлому мое блюдо, наоборот, мясом казалось — мясом кабанчика, которого он сам поймал, еще в детстве, когда впервые пошел на охоту. Разделал и зажарил кусок еще в лесу. Поговаривал, что больше такого нежного и ароматного мясца ему не попадалось. Представляете, он аж расплакался, бедняга, когда блюдо мое пробовал. А у матушки моей, у нее тоже, у нее... — юноша замолчал ненадолго, кусая губу. На лицо набежала тень. — Ладно, так уж и быть, расскажу вам. Я вообще-то не ее сын, она нашла меня в овраге, когда ходила в лес. Не знаю, кто и зачем меня там оставил.

Спину Раски обдало холодом, он рвано выдохнул и тут же закашлялся из-за смрада. Начало жизни юноши походило на его собственное. “В этом нет ничего особенного, многих детей так бросают, если не могут прокормить”, — повторил про себя Раска чуть ли не по слогам, но так и не смог избавиться от чувства, словно смотрит на свое отражение в водной глади. Как там однажды говорил Роши? Отражение из других миров.

— Тогда я как раз и голодал особенно сильно. Лет шесть мне было, до этого я смутно помню, где жил и что делал. В лесу я долго, очень долго бродил, ел все, что придется, спал, где придется. Изранил весь язык, он зарос кое-как. Эх, знал бы я, что так сильно полюблю готовить, берег бы мой язычок!.. Хотя, может, совсем бы издох тогда. Так, на чем я остановился?.. А! Таким вот, истощенным и больным, нашла меня моя матушка. У нее уже была своя дочка, взрослая. Хорошая девушка, жалко, я ее не застал: умерла родами в другой деревне. В общем, матушка подумала, что меня послали ей духи, чтоб воздать за потерю, ну и подобрала, вырастила.

Перед глазами Раски возникла картина: женщина в простой одежде и с корзиной, полной грибов, ведет за руку истощенного мальчишку в лохмотьях. И где-то в глубине леса заходятся диким хохотом духи — те из них, кто живет одновременно и в прошлом, и в будущем, кто при едином взгляде на человека может сказать, как началась его история и чем она закончится.

— Мое блюдо для мамы было по вкусу как пирог, который пекла ее дочка. Мне это не понравилось. Это было грустно. Всем остальным — ладно, это их дела, мне там нет места. Но маме, ей одной... Я хотел, чтобы она думала только обо мне, пробуя приготовленную мной еду. Но она... — и юноша забормотал что-то бессвязное, и сколько бы Раска ни вслушивался, не смог уловить смысла.

Одна из копошившихся в миске сороконожек выбралась, поползла по руке юноши. Его взгляд вдруг прояснился, глаза расширились, рот раскрылся в немом изумлении. Быстро стряхнув сороконожку, он попятился, озираясь, вертя головой до хруста в шее.

— Как это? Как же это? Где овощи и травы, что я собирал и готовил?.. — он замер и, зажмурившись, несколько раз с силой ударил себя по голове. Безумная улыбка снова заиграла на его губах, и юноша вернулся к столу. — Ох, что же это я?.. Причудится всякое. Ничего-ничего. Попробуйте мое блюдо и расскажите, каким оно вам кажется. Я хотя бы послушаю.

Зацепившись за последние слова, Раска спросил:

— То есть, ты сам не пробовал не потому, что отдал все время готовке? На самом деле, ты хотел бы попробовать — но какой в этом смысл, если не различаешь вкусы?

— У нас не зря ходит присказка: у путников глаза зоркие. Что же, ты прав. Я видел — люди были счастливы, пробуя мою еду, постоянно просили добавки. А приготовленного ведь не так много, ингредиенты сложно сыскать, да и в следующий раз у меня, может, не получится так вкусно. Так зачем мне пробовать, раз все равно ничего не почувствую? Мне не важно, чем набить живот. Пускай другим достанется, кому точно будет вкусно. Тебе, например. Видишь, как раз осталась одна порция.

— Ох, очень жаль, но я совсем не голоден. Ни кусочка не влезет. Слушай, съешь сам.

— Но как же... Точно ни кусочка?

— Ни единого. И мне очень хочется, чтобы ты сам попробовал, после всех стараний и сил, которые вложил. Ты прав: путники зорки. И мне кажется, сегодня вкус ты почувствуешь.

Юноша тепло улыбнулся, лицо словно светом озарилось — а может, на него просто лег блик от пламени.

— А знаешь, никто из моих односельчан не спросил, смог ли я сам отведать блюдо, никто не поволоновался по этому поводу, даже мама. Поэтому... спасибо тебе, — с этими словами он опрокинул миску в рот.

Раздался треск панцирей, слабый писк, хлюпанье. Между губ юноши показался подергивающийся в конвульсиях хвост одной из тварей, а после упал на пол, неровно надкусанный.

— Это правда... очень вкусно. Как будто... Как... — его глаза закатились, а изо рта, вместе с частями насекомых, потекла кровь. В следующую секунду юноша упал — словно невидимый кукловод оборвал ниточки, выбросил игрушку, которая стала ненужной.

— Как думаешь, какой вкус он почувствовал? — спросил Раска чуть позже, когда вернулся в ту деревеньку с Роши и другими людьми, чтобы предать тела земле.

— Не все ли р-р-равно? — ответил Роши. — Какая р-р-разница, если на самом деле он глотал ядовитых твар-р-рей?

Вслух Раска согласился. Но в глубине души пожалел, что не узнал, какой вкус почувствовал юноша.

Тогда же произошла и первая крупная ссора с остальными членами стаи: вызнав у Раски подробности, один из мужчин, Лово, вспылил:

— Почему ты позволил мальчику наесться этой дряни? Он был еще жив, мы бы помогли ему.

— Одурманенному самим Баронгом? Больному, сплошь искусанному?

— Мы могли хотя бы попытаться.

— Зачем? Чтобы продлить его страдания? Чтобы он жил дальше, зная, что соседи, его дорогая мать — все погибли из-за него?

— Мальчик не понимал, что делает, и никому не желал зла. Мы бы привели его в чувство — и пусть бы сам решал, хочет ли жить дальше. Вдруг он бы захотел?

Раска окинул злым взглядом собравшихся вокруг людей: в их глазах читалась надежда, что он все-таки согласится с Лово.

— Наша жизнь и так нелегкая. Каждый день нам нужно что-то есть, как-то защищаться от свирепых духов, разбойников, да много кого еще. Сколько раз мы сворачивали к селениям, чтобы обратиться к жителям за помощью, когда кто-то из нас заболевал или ранился? А вы хотели, чтобы я взял человека, который может навсегда остаться полоумным калекой? Или перерезать себе горло после всех усилий по его лечению — потому что не сможет жить с тем, что совершил.

Он стиснул зубы так, что они заскрипели. Раска любил этих людей, но никогда не заставлял их идти вместе с ним, становиться частью его стаи. Так почему же теперь они стыдят его?..

— Послушай, — вперед вышла Хивея, женщина, которая присоединилась к Раске одной из первых. — Почти у всех нас нет близких, никого в живых не осталось. Причины были разные, а итог один. Боль от потери останется в нас навсегда; и все-таки мы не торопимся ступить на тропу духов, чтобы догнать ушедших. Мы продолжаем жить, потому что нужны здесь. Нужны тебе, нужны друг другу, но прежде всего, себе самим. Я бы не хотела, чтобы кто-то решал это за меня.

— Делайте в следующий раз, что хотите! Я не буду вмешиваться.

И они сделали.

Несколько раз стая Раски пополнялась обезумевшими людьми, по случайности оставшимися в живых после мистерий Баронга. Один из них, дед с морщинистым лицом и седыми волосами, плакал навзрыд, точно младенец или скулил волчонком, отбившимся от стаи. Он совсем разучился пользоваться руками и ногами. Переносить его с места на место, помогать с бытовыми нуждами оказалось занятием выматывающим. Когда он умер, так и не придя в себя, Раска прочел облегчение на лицах своих людей, и на кончике языка зацарапалось: "Ну я же предупреждал".

Следующий подобранный таким образом человек, подлечившись, стал казаться нормальным — если не считать странных рубцов, покрывавших все его тело, складывавшихся в причудливый узор. Ему не требовалась помощь, даже во время длинных переходов мужчина поспевал за всеми и безропотно нес на спине тяжелый узел с вещами. Раска, Роши и другие люди пытались разговорить его, вызнать, что за чары наложил на его поселение Баронг, чему заставил стать участником или невольным свидетелем — но на все вопросы мужчина отвечал односложно, уклончиво. "Не пр-р-риставайте к нему, р-р-раз не хочет вспоминать", — попросил в конце концов Роши.

И все было хорошо до тех пор, пока одной безлунной ночью стаю не разбудил дикий, нечеловеческий, крик. Мужчина, переживший мистерию, захлебывался слезами, катался по земле и расцарапывал кожу до крови, сдирая корки на шрамах. Пришлось перехватить его руки, обездвижить, облить холодной водой — только тогда удалось немного успокоить. С большим трудом, перемежая слова рваными вдохами, он смог произнести:

— Семена... я думал, что вырезал все, но их слишком много... Они уже пустили корни и совсем скоро прорастут... Тогда я... Тогда вы... Как мои несчастные братья и сестры, все мы станем лесом из костей и крови!

— Смотрите, шрамы! — вдруг воскликнул один из удерживающих мужчину людей.

Тут же к нему поднесли огонь, оголили торс. Узор, в который складывались шрамы, менялся на глазах, кое-где выступила кровь, кожа бугрилась, словно сквозь нее и впрямь готово было прорваться что-то неведомое. Люди застыли, не в силах поверить своим глазам, и случайно ослабили хватку. Мужчина резко дернулся, вырываясь, выхватил из голенища сапога нож и одним слитным, точным движением перерезал себе горло.

Узор из шрамов перестал меняться, на земле осталось тело. После люди тщательно осмотрели его, разрезали кожу, пытаясь отыскать семена, о которых говорил несчастный, но ничего не нашли. Роши тщательно обнюхал труп, но лишь заключил:

— Человек пахнет человеком. Ничего др-р-ругого.

— Значит, мы поддались его безумию? На самом деле ничего не было? Но вы ведь видели, правда, видели?

Люди, которые подошли позже и не приближались, наблюдая за всем издалека, говорили немного смущенно:

— Ну, мы не видели, чтобы шрамы менялись.

— То есть, мы это просто... придумали?

— Но я видел, я правда видел!..

— А я вот уже не уверена... Какой-нибудь заблудший дух мог заморочить...

— Я привык доверять своим глазам. Или ты считаешь...

Слушая разгорающийся спор, Раска на секунду прикрыл глаза, а затем сказал громко, прекращая иные разговоры:

— Хватит. Мы все проверили, но ничего не нашли. Давайте не будем гадать попусту, достойно проводим нашего друга на тропу духов и отправимся дальше.

— А ты сам-то видел, Раска? — осторожно спросил Баку.

— Нет. Видел только человека, что впал в безумие. Шрамы же оставались, как есть.

Он солгал. Раска видел: с кожей мужчины действительно происходило что-то странное. Но он не позволил себе показать слабость и постарался успокоить людей, чьи лица были искажены от ужаса.

В следующий раз… Они снова издали наблюдали жестокое сражение с Пожирающей-Миры. И снова был путь, были селения, уничтоженные, усеянные разорванными телами жителей. Человеческая кровь пропитала цветники и огороды, за которыми прежде трепетно ухаживали, поливая свежей водой.

Недалеко от селения стая нашла выживших, брата и сестру, чудом переживших мистерию. Юноша и девушка, — израненные, худые, в грязных лохмотьях — смотрели на Раску и его людей открыто и доверчиво, словно ласковые котята. Хотелось приютить их, защитить от опасностей.

“Но чародейство Баронга мутит разум, сводит с ума. Как долго они продержатся? Не втянут ли других в свое безумие, как получилось с мужчиной со шрамами?” — думал Раска. Несколько долгих минут он раздумывал над тем, чтобы бросить брата с сестрой, настрого запретить стае забирать их. Если его люди затаят обиду, если решат уйти, если они с Роши снова останутся только вдвоем… Что же, так тому и быть. Главное, Раска сможет уберечь их на какое-то время… Пусть даже на короткое.

Но тут девушка, всхлипнув, протянула к нему руки; в ее больших темных глазах Раска увидел свое отражение. И не смог отвернуться, не смог уйти. Он бережно поднял девушку на руки, она тотчас прижалась к нему, обвила шею тонкими руками.

“Чувствую, мы намучаемся с этими двумя”, — обреченно подумал Раска.

Он даже не подозревал, насколько оказался прав.

Глава 27. Эхо прошлого

Три тысячи лет спустя, кварталы

И снова Ала волокло течение, вода легко пощипывала и холодила царапины и кровоподтеки. Невин остался позади; Ал успел разглядеть, как тот с совершенно ошалевшим видом выползает на берег. Улыбнулся и тут же скривился: нижняя губа оказалась разбита, боль прошила половину лица. “Да уж, видок у меня, наверное…”

— Ты вылезать собираешься? Так приложили, что и двигаться не можешь? — Эйт перехватил Ала поперек туловища. — Божечки-кошечки, тощий такой, а тяжелый!

Оттащив Ала подальше от воды, он принялся рыться в сумке, предусмотрительно брошенной на берегу, и вскоре извлек на свет полотенец, гребень и стопку аккуратно сложенной одежды в том же стиле, что и излюбленная накидка Эйта. Из дорогой ткани, с причудливым орнаментом и едва заметным нежным узором.

Окинув Ала придирчивым взглядом, Эйт принялся решительно выпутывать того из мокрой рубашки.

— Эй, да оставь меня в покое. С чего такая забота?! Сам справлюсь!

— Не вредничай. Видел бы ты себя! — Эйт вдруг дернул Ала за руку, и она хрустнула. Ал хотел заорать, но в глазах потемнело, и из горла вырвался лишь хриплый стон. Деловито ощупав предплечье, Эйт выдохнул. — Вроде не сломана, вывих просто. Так, теперь ноги, — и он потянул за штанины.

Ал поежился, когда прохладный воздух коснулся бедер. Снова попробовал возмутиться, перехватить инициативу, но затем плюнул на это дело. Позволил Эйту до красна растереть свою кожу сухим полотенцем, промыть раны свежей водой из прозрачного бутылька. На свежие, четко обозначившиеся синяки парень нанес прохладную мазь которая мигом уменьшила боль.

— Ты всегда с собой носишь такую прорву всего?

— А что такого? Никогда не знаешь, куда заведет тебя судьба, нужно быть готовым ко всему, — высокопарно ответил Эйт; кончики его губ подрагивали, а в глазах сверкали смешливые искорки. — Слушай, я не буду спрашивать, что вы с тем парнем не поделили. Но ответь-ка мне вот что: как сложилось, что ты совершенно не можешь дать отпор?

— Эти вопросы связаны, поэтому тут либо все надо рассказывать, либо ничего. Я за второе, не хватало еще в жилетку тебе плакаться. Кстати… Давай вот без этого? — Ал воззрился на рубашку чудного кроя, которую Эйт собрался накинуть ему на плечи.

О, она все же сильно отличалась от накидки Эйта: казалась вдвое, если не втрое, дороже. Мало того, что она была непрактично белой, так еще и ткань сияла на солнце. Но не вычурно, не броско, наоборот, мягко, ненавязчиво переливаясь. По низу тянулся вышитый золотыми нитями орнамент, у ворота легкие мазки складывались в цветочный узор. Эти же цветы повторялись и на рукавах, необычайно широких, и на поясе, который Эйт в этот момент ловко затягивал на животе Ала.

— Я давно уже понял, что у тебя странные вкусы, но чтобы настолько…

— Думаешь, мне не к лицу такие вещи? — усмехнулся Эйт. — Не бери в голову, это чужая одежда. Я позаимствовал ее на время. А потом постирал, отутюжил, сложил аккуратно и все носил с собой, собираясь отдать при случае. А видишь, как в итоге получилось.

— Если хочешь заставить меня чувствовать вину, то плохо стараешься. Я не просил тебя… И вообще, как я в таком виде домой заявлюсь?

“Мама, твой сын пришел весь избитый, но зато в странной, явно дорогущей одежде с чужого плеча. Да на голое тело. Но это ничегошеньки не значит, не волнуйся, мамочка”, — Ал криво усмехнулся, представив эту сцену. Пожалуй, мама за такие выкрутасы убьет сначала его, а после, чего доброго, подожжет весь правый берег. “Ах, она сегодня весь вечер работает”, — Ал чуть расслабился, ухватившись за эту мысль.

А может, расслабился из-за того, что Эйт начал расчесывать ему волосы, аккуратно касаясь гребнем кожи головы. Прикрыв глаза от удовольствия, Ал проронил:

— На твой вопрос я не отвечу, но… Если бы ты совершил плохой поступок по отношению к человеку и считал, что он имеет право злиться — то стал бы отбиваться?

Движения гребня в волосах замерли.

— То есть, я пытался решить все мирно. Предлагал расплатиться. Но он не хочет принимать мои извинения.

— А тебе так важно, чтобы он простил? — зубцы надавили на кожу головы немного сильнее.

— Не знаю. Просто хочется оставить все случившееся позади. Чтобы мы, встретившись случайно, шли каждый своей дорогой. Словно вовсе никогда не знали друг друга.

Эйт долго молчал. Закончив расчесывать волосы Ала, он снова проверил все карманы своей сумки, пошуршал чем-то в ее глубине. Затем достал кулон, подобранный утром со дна канала. Сказал как бы между прочим, в то же время резко уйдя от темы:

— Слушай, раз ты все равно маешься без дела большую часть времени, может, поможешь мне найти прежних или новых хозяев? — и прежде чем Ал успел возразить, добавил. — Конечно, я заплачу. Не оставлю в обиде.

Ал фыркнул и закатил глаза.

Хорошо подумав, фыркнул еще раз, но глаз уже не стал закатывать.

Затем, покусав губы, скупо бросил:

— Ладно уж, давай попробуем. Но учти, если мне не понравится — или если я место получше найду — я тут же прекращу это занятие!

— По рукам!

Им пришлось еще пару часов проторчать на улице, пока яркий день не начал выцветать. Все это время Ал пытался отвязаться от чувства вины: мама наверняка хотела бы увидеться с ним перед уходом на ночную смену. Но являться в таком странном виде — себе дороже. Когда солнце окончательно зашло за горизонт, и сияние одолженной Алу одежды слегка угасло, они с Эйтом почти бегом отправились к Безликим кварталам.

За несколько улиц до своего дома Ал сказал:

— Все, пока, дальше сам доберусь.

— Что еще за “пока”? — Эйт похлопал глазами. Впрочем, не стал дальше ломать комедию и заключил со вздохом. — Никак не могу. Придется заглянуть к тебе. Мне сегодня надо вернуть одежду Хозяину, иначе он меня точно накажет.

На лице парня отразилась вся скорбь этого мира, и в душе Ала вдруг проклюнулся росток сочувствия.

— Он тебя что, выпорет?

— Хуже! Он мне деньги давать перестанет. А как я тебе платить тогда буду?

Как бы не хотелось признавать, но в словах Эйта был резон. Да и не оставлять же чужую странную одежду в их с мамой маленькой комнате: где, спрашивается, он ее спрячет? В комнате один небольшой шкаф на двоих, у каждого своя полка. И хотя мама считала ниже своего достоинства копаться в чужих вещах, этих самых вещей на полке было совсем мало, поэтому что-то новое обязательно привлекло бы внимание — если не высунувшимся наружу уголком рукава, то общим объемом.

— Ладно уж, пойдем. Только тихонько, не смей шуметь.

— Эй, эй, а что так невежливо? Хотя бы чайку мне нальешь?

— Обойдешься, — отрезал Ал, но затем все же согласился, ведь Эйт скорчил плаксивую гримасу. — Хорошо, только учти, он может тебе не понравиться. Ты вон какие деликатесы с собой носишь, апельсины какого-то особого сорта, а у меня…

Замолчав, он пристыженно махнул рукой и подумал, что еще ни разу никого к себе не приглашал. От того, как отнесется Эйт к его скромному жилищу, становилось неуютно.

И вот, другие кварталы остались позади, Ала с Эйтом обступили приземистые домишки, выкрашенные светлой краской. Случайно забредший сюда путник запутался бы в лабиринте одинаковых улиц и до исхода ночи не отыскал бы верного адреса. Думая об этом, Ал решил на всякий случай потянуть время и поводить Эйта по окрестностям.

“Как раз большинство вернутся с работы, разойдутся по комнатам и кухням”, — думал он, а шагающий рядом Эйт тихонько посмеивался. В конце концов, он не выдержал:

— Слушай, да что ты все мнешься? Буду тихим как мышь, так что не бойся и веди меня, наконец, к себе. Не то мы, глядишь, далеко за пределы города уйдем. А мне еще возвращаться, между прочим… — глаза его вдруг блеснули. — Или ты меня на ночь приглашаешь?

— Я тебя вообще не приглашал, ты сам напросился! — Ал сердито пнут Эйта под колено.

— Эй, эй, осторожней, одежду еще порвешь!

Так, переругиваясь, они добрались до дома. Оказавшись в комнате, Ал бросился к шкафу и, переодевшись, вернул одолженные вещи. Эйт осторожно разложил одежду на столе, внимательно осмотрел, разгладил пальцами складки. Даже наклонился, обнюхивая. “Ты что, собака?” — пробурчал Ал едва слышно, чувствуя себя задетым. Ну да, упал в канал… Так ведь Эйт сам после обтер его так, словно кожу пытался содрать.

Кивнув неведомо каким мыслям, Эйт аккуратно свернул одежду и убрал ее поглубже в сумку. Ал же отправился заваривать чай.

Чуть позже они сидели друг напротив друга, потягивая горячий напиток. Эйт произнес, обведя взглядом комнату:

— Ничего у вас тут, чистенько. Только скучно как-то. Может, тебе цветочек в горшке подарить? Ха-ха, стой, не отвечай: по лицу вижу, куда ты меня с этим цветочком сейчас отправишь. Ну тогда хотя бы картину на стену повесить? У меня как раз есть несколько…

— Никаких картин.

— Как скажешь. Тогда давай ближе к делу. Как ты планируешь искать владельца кулона?

— В смысле? — Ал поперхнулся и закашлялся.

— Ну не думал же ты, что будешь просто таскаться за мной, пока я делаю всю работу? Нет уж, за такое, дружок мой, не платят. Кроме того, мне правда интересно, как ты будешь искать хозяина вещи, где нет метки мастера или портрета внутри. К кому обратишься, у кого спросишь.

Ал прикусил губу, не зная, что ответить. В голове звенела пустота, и ни одна дельная мысль не приходила.

— Ладно тебе, не хмурься. Отдыхай лучше, а я пойду. И не забудь обмыться перед сном, раны все свои еще раз хорошенько прочисти и помажь лекарствами. Есть они у тебя?

— Ты что, моя мамочка?..

— Все-все, ухожу, ухожу.

Покинув дом Ала, Эйт еще долго бродил по окрестностям, не решаясь вернуться на правый берег. В прошлый раз они с Хозяином сильно повздорили: Эйт пытался заставить Хозяина покинуть мастерскую и посетить праздник летней межи, развеяться, но случайно перегнул палку.

Он притворился, словно на празднике их встретит старый знакомый, способный помочь в деле, над которым Хозяин трудился много лет. Эйт планировал, что они посидят в какой-нибудь забегаловке за чашкой чая. Конечно, никого не дождутся, ведь таинственного знакомого Эйт попросту выдумал. Но не возвращаться же домой, в самом деле? Нет уж, он уговорит Хозяина полюбоваться развешанными вдоль улиц фонарями и нарядами прохожих, которые в этот день перевоплощались в богов или духов, надевали самые лучшие украшения и мастерили причудливые прически.

Увы, мечты разбились о жестокую реальность! Эйт прокололся — и ладно бы на чем-то важном, так нет же, на сущем пустяке! Стоило заранее предположить, что Хозяин станет задавать много вопросов. Как выглядел этот знакомый, во что был одет, что дословно он говорил, насколько много он знает? Точно ли это человек? Эйт терялся, и все его объяснения сводились к простому:

— Пойдем вместе со мной, все и узнаешь.

— Слушать тебя — лишь терять время. Ты столько раз уже лгал мне, что я сбился со счета.

— Лгал? Когда?

— Да хотя бы в прошлый раз. Помнится, ты клялся, что больше не будешь брать без спросу мою одежду? И что же теперь на тебе надето?

— Да у тебя полный шкаф, ну что ты жмотишься? Она дорогая, красивущая, а ты никуда не ходишь! Должен же хоть кто-то такую красоту миру показывать? Я и показываю! Вот сходишь со мной, тогда разденусь! Точнее, переоденусь.

— А что это у тебя так странно глаз дергается? Уж не от своего ли таинственного знакомого ты подцепил эту черту?

— Да уж точно не от тебя! — вспылил Эйт. — Ладно уж, никого я не встречал, ни с кем не говорил. Просто хотел вытащить тебя, наконец, на свежий воздух. Ты так завозился со своими поделками, что сам уже стал белым, словно бумага.

В глазах Хозяина появился нехороший блеск; он наклонил голову, отчего тяжелые черные волосы частично скрыли его лицо. Тонкие бледные губы, дрогнув, приоткрылись, и Эйт понял, какие именно слова Хозяин собрался произнести. И хотя они еще не прозвучали, Эйт уже почувствовал себя раненым в самое сердце и заголосил:

— Да чтоб тебя! Строишь тут из себя такого несчастного, чахнешь на одном месте! От тебя и слова доброго никогда не дождешься. Я всего-то хотел сходить с тобой на праздник, но если бы я прямо об этом сказал, ты бы мне сразу дал от ворот поворот. Ты же всегда так делаешь! — и он выбежал на улицу, хлопнув дверью так громко, что стекла витрины задребезжали.

С тех пор Эйт больше двух месяцев не возвращался домой. Впрочем, он и прежде отправлялся бродяжничать. У него не было проблем с ночевкой: в кошельке лежали монеты, которыми Эйт расплачивался на комнаты в гостиницах. В особо теплые дни он спал на крышах под открытым небом, коротал время в парках, на пустыре за городом, а еще, бывало, напрашивался в гости к случайным знакомым. Но такие знакомства обычно не длились долго: как-то так получалось, что Эйт умудрялся за короткое время надоесть другому человеку хуже горькой редьки. Только этот мальчишка, Ал, еще как-то держался: но в его глазах Эйт ясно читал одиночество и отчаяние. А в таком состоянии человек обычно готов ухватиться за кого угодно, и все равно, кто это будет.

Выйдя к набережной реки, деливший город на две части, Эйт остановился. Находиться здесь было неприятно: на противоположном берегу ярко горели фонари, дома стояли ухоженные. А сторона, которую Эйт вот-вот собирался покинуть, тонула во мраке. Брусчатка местами раскрошилась и похрустывала под подошвами. “Что же, неприязнь объяснима. И все же…”

Перейдя на правый берег, Эйт встал под фонарь, достал из сумки одежду Хозяина, еще раз внимательно осмотрел. Пятен не было, запах тела Ала ослаб, вытесненный ароматом сирени, мешочек с которой он вложил между складок, пока Ал возился с чайником. Задумавшись, Эйт провел пальцем по растительному узору вдоль ворота. Это были не мягкие очертания вьюнка или девичьего винограда, а резкие, почти грубые росчерки, напоминающие хвойные иглы.

Эта вышивка навевала воспоминания.

Не собственные, а те, которыми однажды поделился с ним Хозяин. Это случилось очень давно; видимо, тогда Хозяин еще надеялся, что они смогут ужиться. Он почти не ругался, зато охотно рассказывал истории из своей жизни, учил уважительно относиться как к людям, так и к вещам — ведь у каждого существа и у каждого предмета в этом мире есть собственный смысл и предназначение.

Порой голос Хозяина становился особенно певучим и мелодичным. В такие моменты Эйт закрывал глаза, и голос словно просачивался ему под веки, превращался в дорогу. И Эйт шел по ней.

Шел, окутанный мраком, чувствуя отчаянную решимость и надежду, что в конце концов они с сестрой все же найдут выход.

Сестра?..

Она крепко, почти до боли, сжимала его руку, и ее пальцы беспрестанно дрожали. Их одежда, пропитанная грязью и кровью, высохла и загрубела, и теперь неприятно стягивала кожу, натирала. Подол платья сестры был разодран и прожжен в нескольких местах.

Эйт чуть замешкался (точнее, это, конечно, был Хозяин, ведь именно ему принадлежали воспоминания), и сестра замерла, повернула голову. В густом сумраке зрачки были сильно расширены, из-за чего казалось, будто глаза ее — бездонные черные омуты. В остальном лицо девушки почти повторяло лицо Хозяина. Такое же бледное от природы. Черные брови вразлет, словно мазки туши. Разве только черты были мягче, губы — пухлее.

Несколько долгих секунд эти двое смотрели друг на друга, а затем Хозяин крепко обнял сестру, а она положила голову ему на плечо. Хозяин прошептал:

— Держись, пожалуйста. Совсем немного осталось. Подумай о том, почему хочешь выжить. О какой жизни мечтаешь.

Помолчав, сестра ответила:

— Я справлюсь. Мы обязательно выберемся. И когда все наладится, я найду человека по душе и заведу семью. Рожу много-много детей.

Глава 28. Брат и Сестра

Внимание! В этой главе присутствует описание физического насилия.

Три тысячи лет назад

Постояв, обнявшись, еще немного, они отпустили друг друга и снова двинулись вперед. Что-то страшное гналось по пятам, опаляло спину разъедающим кости жаром. Порой слуха достигали чьи-то голоса, крики боли, предсмертные хрипы. Но стоило брату прислушаться, они тут же исчезали, растворяясь в тишине.

Вскоре тьма вокруг слегка рассеялась, стали видны очертания деревьев, а дорога, прежде прямая, стала неровной и пружинистой. Коротко вскрикнув, сестра вдруг упала: оказалось, подол ее юбки зацепился за корягу.

— Мы что же, дошли? — потрясенно выдохнула она, зачерпнув горсть земли с высохшими сосновыми иголками. Поднеся землю к лицу и вдохнув аромат, сестра вдруг запрокинула голову и засмеялась точно безумная. — Ты это тоже видишь? Слышишь? Чувствуешь?

В момент, когда она это произнесла, на брата словно обрушился поток: красок, звуков и запахов этого мира. Ветер растрепал его длинные черные волосы и пустил озноб по измученному долгой дорогой телу. Капли дождя коснулись лба и щек. Колени подкосились, и брат упал рядом с сестрой.

Ему бы тоже порадоваться чудесному спасению, но не получалось: вместо радости брата захлестнуло чувство вины. Ведь не он должен быть сейчас на этом месте, дышать этим чудесным воздухом. Конец его личной истории был предопределен, выбит на скрижалях. Брату было суждено сделать кое-что важное, но он оказался слишком слаб, и все пошло прахом.

Дождь усилился, вдалеке раздался вой диких зверей, и это мигом напомнило брату и сестре, что нужно быть начеку. Было бы до ужаса обидно после всего пережитого встретить конец в пасти волка или медведя, а то и вовсе замерзнуть насмерть. Поэтому, взявшись за руки, брат с сестрой побрели дальше.

Их удивило состояние леса: по нему словно прошелся ураган, разметав гнезда, завалив пещеры и берлоги, обрушив множество деревьев, которые, казалось, должны были простоять еще не одно столетие. Выдранные с корнем, распростершие свои ветви по земле, они резали звериные тропы, перекрывали путь. Приходилось идти в обход, то и дело увязая в размытой почве, скатываясь в борозды, оставшиеся в местах, где раньше корни держались за землю.

Выбившись из сил, брат с сестрой устроились у одного из стволов, разожгли огонь. Он поймал птицу, она набрала ягод и грибов. После брат и сестра устроились на ночлег, предварительно начертав на стволах деревьев обереги.

Утром Хозяина разбудило странное ощущение: будто в шею ткнулись огромным мокрым носом. С трудом приподняв слипшиеся веки, он и впрямь увидел этот нос. И высунутый наружу розовый язык, и маленькие добрые глаза, и медно-рыжую шерсть вокруг них.

— Здесь, здесь! — пролаял пес. — Сюда, сюда!

Меж стволов показался мужчина. Высокий, жилистый, с суровым лицом. Вокруг глаз и на лбу наметились неглубокие морщины, а перехваченные кожаной лентой волосы были сплошь седыми. Правой рукой мужчина поглаживал рукоять ножа с длинными искривленным лезвием. Словно раздумывал, а не пустить ли его в дело. Испугавшись, брат дернулся, сбрасывая оковы сна, переместился поближе к сестре, закрыв ее собой.

— Бедные дети! Не бойтесь, Бар-р-ронг ушел, тепер-р-рь вы в безопасности. Меня зовут Р-р-роши, а это мой пр-р-риемный сын, Р-р-раска. Сейчас подойдут и др-р-ругие из нашей стаи, — бешено виляя хвостом, пес водрузил голову брату на колени. Разобрать его речь, полную рычания, оказалось сложно, и брат сам удивился, как это у него получилось.

Вскоре к ним присоединились и другие люди, не больше дюжины. Они были одеты в простую, но добротную одежду: плотные штаны, запашные рубахи, подпоясанные цветными плетеными поясами. У каждого при себе оказалось оружие: либо колчан со стрелами, либо нож в чехле за поясом, а у одного на бедре висела рогатка.

— Ты как, парень? А что с девчонкой?

— Нормально, — хрипло ответил брат; после ночи, проведенной на холодной земле, в его горло словно песка насыпали. — Пить. У вас есть вода?

Ему в руки сунули флягу, и брат жадно припал к ней, стараясь не упустить ни капли.

— Надо же, он, кажется, соображает. Как вам удалось выжить?.. Страшно было? — мужчина с колчаном за спиной подобрался ближе, но тот, что с рогаткой, живо осадил его:

— Замолчи, Хо. Дай детям хотя бы немного прийти в себя.

— Он кажутся хорошими людьми, — шепнула сестра едва слышно.

Слегка потрепав густую сбачью шерстку, брат снова перевел взгляд на человека, которого пес назвал “приемным сыном”. Этот мужчина продолжал сжимать рукоять, и взгляд его пробирал до костей. Затем он немного расслабился, словно что-то решив для себя, и сделал шаг вперед, подхватил сестру на руки. Брат даже не успел помешать ему, лишь вздрогнул от страха. Но мужчина, кажется, не собирался делать ничего плохого, да и сестра тут же прижалась, приникла к нему. А она неплохо чувствовала людей.

Роши лизнул в щеку и отстранился, другой человек помог брату забраться себе на спину. Медленно и осторожно группа стала пробираться по лесу, обходить поваленные деревья. Две женщины — впрочем, они не отличались от мужчин ни одеждой, ни прическами, поэтому брат не сразу различил их — подбирали по пути грибы и ягоды. Один раз они ненадолго остановились, и брат сразу же потянулся проверить, как там сестра. Она оказалась в порядке: сквозь бумажную бледность кожи пробивался легкий румянец, а губы были испачканы черникой, которую женщины щедро ссыпали ей в ладони.

Брату они тоже предложили ягоды, но он отказался и вскоре соскользнул в дрему, опустив голову на сгиб шеи человека, что его нес.

Впрочем, прошло совсем короткое время, и ему пришлось проснуться. Атмосфера вокруг изменилась. Лес больше не шумел, не перекрикивались в кронах птицы, не было слышно далеких голосов животных. Оказывается, они с сестрой заночевали совсем недалеко от селения… В котором случилось что-то ужасное.

Брат увидел разрушенные дома: некоторые сожрал огонь, другие точно обглодала стая прожорливых насекомых. Растерзанное поле с изломанными, мятыми колосьями, широкими черными бороздами и разбросанными комьями земли. И самое страшное — человеческие тела, тоже искореженные, изломанные. Остекленевшие глаза, уставившиеся в пронзительно синее, без единого облака, небо. Кровь, смешавшаяся с дорожной грязью и испачкавшая траву. Но больше всего брата поразили красные капли на белых цветах, растущих у обочины, тянущих нежные головки к солнцу — они выглядели так неуместно, что добавляли жути.

Брат спустился с чужой спины, подошел к Раске, переглянулся с сестрой. Она мигом поняла, какое молчаливое послание он ей передал, и тут же сменила выражение лица с удивленного на встревоженное, тихо всхлипнула.

— Понимаю, тяжело видеть такое, здесь ведь был ваш дом, — Раска крепче прижал ее к себе и, чуть поправив руку, ласково провел по волосам. — Простите, но нам нужно все хорошенько осмотреть, забрать уцелевшие вещи, хотя бы для вас.

Помолчав немного, он добавил неуверенно:

— Я плохо умею утешать, но… Пожалуй, все же скажу: думаю, души этих людей обретут покой, узнав, что вам удалось спастись.

Брат кивнул. Хотя он впервые оказался в этом селении, да и давно привык видеть человеческие страдания, сердце отозвалось глухой болью. Все потому, что в словах Раски была правда: он выжил, а все остальные, все те, кто поверил ему, кто вручил в его руки свои судьбы — все они погибли.

— Бар-р-ронг совсем распоясался! — проскулил Роши, и из его добрых собачьих глаз потекли крупные слезы. — Бедные люди. Интер-р-ресно, был у них дух-хранитель?

Пройдя несколько шагов, они услышали тихий стон. На траве, недалеко от разрушенного крыльца, лежала женщина. Все, что было ниже ее пояса, превратилось в кровавую кашу, а вот верхняя часть тела осталась на удивление чистой. Женщина металась в бреду, руки ее мелко вздрагивали, голова моталась из стороны в сторону.

— Ломо, помоги ей, — бросил Раска, отворачиваясь.

Мужчина, который прежде нес Брата на спине, достал из-за пояса нож. В один удар все было кончено, женщина затихла, из ее распоротого горла хлынула кровь. Ломо собирался было отойти от трупа, но вдруг что-то привлекло его внимание. Наклонившись, он отодвинул ткань широкого рукава и подобрал с испачканной травы деревянную фигурку. Слегка смочив водой из фляги тряпицу, он бережно обтер ее, после чего протянул сестре:

— А вот и ваш хранитель.

Бросив осторожный взгляд на брата, сестра приняла фигурку. Это оказалась искусно вырезанная из дерева птица с большим клювом и выкрашенными в синий цвет перьями, вместо глаз — черные камушки. Видимо, женщина до последнего сжимала фигурку, прося у этого покровителя помощи и защиты — до тех пор, пока тело не скрутили смертельные судороги.

Увидев фигурку Раска, который продолжал держать сестру на руках, вдруг крупно вздрогнул. Затем тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и спросил:

— Вы хорошо знали эту женщину? Как ее звали?

— С… Сахи, — пробормотала сестра неуверенно, а брату на секунду показалось, словно весь воздух выбили из груди. Ведь это имя не было придумано, оно принадлежало дорогому человеку, которого они потеряли.

Чуть удалившись от разрушенных домов и растерзанных тел, группа остановилась на отдых. Наскоро перекусив принесенными с собой хлебом, сыром и вяленым мясом, мужчины отправились тщательно исследовать поселение: собирать уцелевшую утварь, продукты и одежду. Мертвецам все это уже без надобности, а вот кочевой стае любые вещи полезны.

Брат с сестрой остались на попечение женщин. Они ловко развели костер. Хо, утирая обильно катящийся со лба пот, притащил сундук с одеждой, а затем несколько ведер, полных колодезной воды.

— Давайте мы поможем вам помыться, ребятки.

Сестра кивнула, а брат заупрямился. Но помощь все же потребовалось: все тело ломило, он едва мог двигаться. Плотно сжав зубы, брат терпел чужие руки, скользящие по телу, сдирающие присохшую к коже одежду, обратившуюся в лохмотья. Когда женщина потянулась к его волосам, брат не выдержал и отодвинулся. Сестра последовала его примеру, вежливо попросив не трогать голову.

— Ах, бедные дети! Это же надо, вот так потерять всю семью, лишиться дома. Остается надеяться, что Баронг в этот раз был в благодушном настроении, и вашим односельчанам перед смертью не пришлось долго страдать, — проронила одна из женщин.

— Настроении? — спросила сестра едва слышно, перед этим задав брату немой вопрос и получив одобрительный кивок. — А что же еще он мог сделать?

Ее голос дрожал, глаза блестели, словно она вот-вот собиралась заплакать. Брат чувствовал, как осторожно сестра подбирает слова, боясь ошибиться. И женщины ничего не заподозрили.

— Ох, милые… Не стоило поднимать эту тему, только душу вам рвать.

— Нет уж, скажите. Мы уже взрослые, точно выдержим правду, — попросил брат.

Женщины переглянулись, затем одна из них продолжила:

— В последнее время Баронг особенно свиреп. Прежде мистерии не длилась столь долго. Но в последнее время он будто стал еще безудержнее, ни одной деревни на своем пути не пропускает.

— В одном из поселений он перебил всю найденную в домах посуду и усыпал осколками улицы, а после поджег дома. И заколдовал жителей, чтобы те танцевали, не в силах остановиться. Мы вошли туда, когда мистерия закончилась, и Баронг ушел со своей свитой. От увиденного кровь стыла в жилах: люди, в ком еще хоть как-то теплилась жизнь, продолжали отплясывать. На переломанных, окровавленных ногах, с почерневшими от огня телами…

Женщина прервалась: несколько мужчин, включая Раску, принесли по узелку с вещами, сгрузили недалеко от костра, а сами отправились обратно к домам. Женщины принялись придирчиво рассматривать принесенные вещи, отбирать все, что могло иметь хоть какую-то ценность.

— Почему вы ходите по разрушенным селениям? — брат прервал сосредоточенное молчание.

— Хороним людей, подбираем выживших, прямо как вас теперь. Но такое редко случается, куда чаще приходится обрывать жизнь, чтобы прекратить затянувшееся страдание. Как с этой женщиной в вашей деревне. Или с теми, танцующими людьми.

— Но почему, почему он это делает? Кто он вообще такой, этот Баронг? — спросила сестра.

На лицах женщин отразилось изумление, и брат понял, что сестра ошиблась. Впрочем, она и сама это поняла и, заломив руки, громко расплакалась.

— Простите, простите, в семье она была любимицей. Мы старались сберечь ее, насколько было возможно, и редко что-либо рассказывали, — поторопился сказать брат. — И теперь, ох, я не уверен, что получится объяснить все правильно.

Женщины переглянулись, покачали головами с явным осуждением на лицах. Затем, подумав немного, начали свой рассказ.

Он был похож на страшную сказку, одну из тех, которыми обычно пугают шкодливых детей, не желающих отправляться в постель в положенное время. Про ужасного монстра, который заберет и съест ребенка, если тот будет плохо себя вести. Только сюжет этой сказки оказался изломанным, неправильным. В ней не было хороших героев, только плохие.

Этот мир был еще слишком юн, слишком чист. Словно только что созревший, налившийся сладким соком плод. Или нежный листочек, который можно растереть между пальцев и залить кипятком. Одно из великих чудовищ, обитающих за пределами видимого и постигаемого, заприметило этот лакомый мир и вознамерилось поглотить его. И из всех живущих здесь существ лишь Баронг, это коварное и странное создание, рожденное из жерла вулкана, оказалось способно дать отпор.

Однако невозможно не измениться, когда много лет подряд дерешься, плетешь защиту мира и латаешь прорехи, все время кого-то теряешь, зализываешь собственные раны — поэтому сердце Баронга ожесточилось. Он больше не видит разницы между жизнью и смертью, кровь для него что вода, так много он повидал ее на этом свете. Поэтому и забавы его невероятно жестокие.

— Ох, дети, не правы были ваши родители, ох и неправды, — сокрушенно покачала головой одна из женщин. — Вы должны знать, в каком мире живете. Кто-то должен был подсказать вам, как правильно.

— А как же правильно? — уточнил брат.

Другая женщина приобняла его за плечи, но он тут же дернулся, грубо отпихнул ее руки. Она, впрочем, не смутилась, лишь печально улыбнулась:

— Мы всего лишь люди. Не духи. У нас нет сил, чтобы справиться с чудовищем. Мы слабы и ничего не умеем, кроме как тихонько жить свои жизни и делать свои маленькие дела. Словно муравьишки, обустраиваем жилище, надеясь, что на него (и на нас) не опустится тяжелый сапог.

— Подожди, но не все же так плохо… — перебила ее другая женщина. — Нам, например, несказанно повезло: у нас есть Раска и Роши. Они ведут нас и охраняют. Благодаря им мы можем помочь другим, научить полезным вещам. Так, неподалеку нас ждет вторая часть стаи с поклажей. Мы рисуем карты, которые передаем жителям селений.

“Но какой в этом толк, если в любой момент неведомый Баронг может всех их растерзать?” — подумал брат, но вслух пробормотал:

— Карты… Значит, у вас есть бумага?

— Да, мы сами ее делаем, — в словах ответившей женщины чувствовалась гордость.

Брат не смог удержаться от довольной улыбки.

До самого вечера мужчины приносили вещи, а женщины придирчиво их осматривали, отбирали те, что пригодятся для кочевой стаи и те, которые можно будет обменять в других селениях. Чуть отдохнув, брат с сестрой вызвались помогать им и по крупицам — по рассказам, выражениям лиц, узорам на тканях, материалам одежды, обуви, по инструментам для возделывания земли — собирали сведения о мире, в котором оказались.

На закате группа покинула деревню. Путь пролегал вдоль берега широкой реки, в которой так приятно было искупаться и хорошенько вымыть, наконец, голову.

Заночевать решили прямо в поле, в душистом аромате трав. Улегшись, брат с сестрой обсудили все, что поняли — на известном только им одним наречии, так тихо, что никто из устроившихся неподалеку мужчин и женщин не смог бы их расслышать.

Человек не станет договариваться с муравьем: он просто раздавит его, если тот, щекоча и покусывая, поползет по ноге. Так, здешним духам, которым подчиняются силы природы, не с руки разговаривать с людьми: их судьбы для них — что судьба того муравья.

— Но ведь мы-то с тобой — другое дело, — подмигнул брат и сорвал травинку. Та вдруг юркой змейкой скользнула по руке, затем переползла к сестре и легонько пощекотала ей щеку. Словно и впрямь была живой.

Глава 29. Мечты-о-море

Три тысячи лет спустя, кварталы

Добрую половину ночи Ал не спал: постоянно вертелся, иногда вставал и наматывал круги по комнате. Один раз вышел на улицу в надежде, что прохладный воздух освежит голову. Но ночь выдалась душной и безветренной, поэтому мысли не только не прояснились, но и запутались окончательно, плотно переплелись в комок шипящих, нервно дергающих хвостами змей.

Когда за окнами забрезжил рассвет, Ала все же накрыла легкая дремота, но вскоре ее прервал скрип открывшейся двери. Ал разлепил глаза и увидел вернувшуюся с ночной смены маму, подхватился:

— Я сейчас приготовлю тебе поесть!

Но мама лишь махнула рукой. Выглядела она измотанной, угрюмой. Чтобы хоть немного ее порадовать, Ал сказал:

— А я нашел, наконец, работу. Подрядился помогать одному человеку — ну, ты его знаешь, я рассказывал о нем. Мой новый… друг. Он вещами занимается. Находит старые и грязные, подломанные. Приводит в порядок, чинит. Украшает по-всякому, а после сбывает,..

— Не обманет?

— Нет, точно нет. Я уже помогал ему немного, он платил, да еще угощал вкусными фруктами.

Мама устало кивнула, и Ал порадовался, что она, обычно придирчивая и подозрительная, не стала задавать лишних вопросов. Пока мама переодевалась за ширмой, Ал решился спросить:

— Слушай, представь: ты нашла вещь, которая раньше была дорога кому-то. Например, кулон с портретом. Если его вернуть, то потерявший может неплохо заплатить в качестве благодарности…

Шелест одежды за ширмой стих, раздался мамин недовольный голос.

— На свете мало таких распрекрасных людей. Хорошо, если скажут “Спасибо”. А если потерявший — кто-то с правого берега, он тебя не только не поблагодарит, но и стражу вызовет. Соврет, будто ты украл эту вещь.

Ее слова напомнили о давнем случае, когда он мялся у дома лекаря с даром, и проходящие мимо люди, по одной лишь бедной одежде и растрепанным волосам приравняли Ала к преступникам и почти осудили за то, к чему он совсем не имел отношения.

— Покажи мне кулон, — мама отвлекла его от воспоминаний.

— Он не мой. По правде говоря, его нашел этот мой знакомый. Ну, он странноватый и очень добрый: помогал недавно поймать вылетевшую из клетки птицу в Гнездах… А теперь вот хочет найти прежнего хозяина кулона. Только не знает, с чего начать поиски.

Вышедшая из-за ширмы мама фыркнула и закатила глаза:

— Ну и глупости.

Она сдернула с кровати покрывало, замоталась в тонкую простыню, став похожей на куколку, из которой вот-вот вылупится бабочка. Наблюдая за тем, как сын сворачивает свой матрас и собирает сумку, мама вдруг произнесла:

— Мечты-о-море.

— Что?..

— Я бы пошла в Мечты-о-море. Там на каждом шагу гадалки да предсказатели — может, кто-то из них подскажет, где искать хозяина.

— Они все там шарлатаны, что толку-то, — подивился Ал. — Никто с настоящим даром предсказания не стал бы селиться на левом берегу, да еще и в таком месте!

— Но эти шарлатаны нередко угадывают, хотя и тыкают пальцем в небо. Поэтому-то многие им верят.

Ал посчитал это глупой затеей. В самых неряшливых кварталах, где торговцы с гордостью зазывают к лоткам с сушеными жуками, а проходящие мимо оборванцы то и дело хватают за руки, чтобы погадать по ладони, толковых сведений не сыскать.

Но Ал, как ни старался, не смог придумать ничего лучше. Все же, на кулоне как на зло не сохранилось отметки мастера. Поэтому, встретившись с Эйтом на обусловленном месте и услышав от него снисходительно-насмешливое:

— Ну что, придумал, как искать хозяина кулона?..

…и чувствуя, как клокочет внутри досада, Ал схватил Эйта за руку и потянул за собой.

— Эй, эй, куда это мы?

— Увидишь!

Он остановился, когда Сигнальные Костры остались позади, под ногами оказались запыленные улицы, а над головой — подвешенные на веревки сохнущие вещи: простыни, наволочки и занавески, штаны и рубашки, несметное количество носков. Нижнее белье бесстыдно покачивалось, подхваченное сквозняком. Местные жители были верны своей привычке. В бытовых спорах с людьми из других кварталов эти жители обычно с жаром уверяли, что одежда обязательно должна сохнуть на улице: так она вбирает в себя запах солнца и горьковатые нотки далекого моря, которые разносит ветер.

От бабки, к которой Ал направился, разило кислятиной. Она сидела на земле, сложив ноги крест-накрест, рядом с куском грязной ткани, на котором были разложены деревянные кругляшки с вырезанными на них символами рун. Увидев Ала, надвигающегося на нее со свирепой решимостью на лице, бабка тоненько взвизгнула и припала к тряпке, закрывая руны худой грудью.

— А ну, прочь! — заголосила она. — Не дам! Не да-а–ам…

— Давай сюда, — не обращая на нее внимания, Ал протянул Эйту руку и тот, едва сдерживая смех, полез в сумку.

Подбросив кулон несколько раз на ладони, Ал сунул его бабке под нос:

— Да не тронем мы ваши вещи, больно надо! Вы только бросьте свои деревяшки или чего там у вас, да скажите, где нам искать прежнего владельца.

— Это руны, дря-янной ты мальчишка! Древние символы, предсказыва-ающие судьбу! Иди своей дорогой, па-аршивец, ничего я для тебя делать не буду, — гордо возвестила бабка, слегка расслабившись: поняла, что никто не собирается обворовывать ее и без того скудное имущество.

— Погадайте, пожалуйста, бабушка. Погадайте мне, а не ему, — оттеснив Ала плечом, попросил Эйт.

Его улыбка была медовой, на щеках образовались ямочки. Только взглянув на это лицо, Ал захотел изобразить рвотный позыв и с трудом подавил в себе это желание. А бабка полностью размякла, обнажила гнилые зубы.

— А вот это другое дело, мило-ок! С теми, кто верит, руны серьезно говоря-ат. Ну а таким вот балбесам ни за что будущее не подскажу-ут! Задавай вопрос — про что хочешь узнать, про любо-овь?

— Вообще-то, бабушка, я тоже по поводу кулона-а. Ну очень надо найти нам, кто раньше его носи-ил.

Ал поймал себя на мысли, что Эйт удивительно точно скопировал интонации бабки, перенял ее манеру растягивать окончания слов. Между тем, бабка сложила все деревяшки в мешочек, встряхнула несколько раз, после запустила внутрь руку, покрытую желтыми старческими пятнами.

— Неудачи-и! — возвестила старуха, наугад выудив из мешочка три деревяшки и разложив на тряпке. — Тот, про кого спрашиваете, часто мучился-а. Скорее всего, по здоровью что было, но это неточно-о. А пото-ом… Солнце, семья, новые люди. Какое-то время человек был счастлив и вери-ил, что все сложится, но-о…

Ал спросил не без ехидства:

— Не сложилось?

— Угаса-ание! Упа-адок. Хозя-аина кулона либо уже нет на свете, либо он бросил все и уехал, затерялся в неведомых даля-ах.

Закончив, старуха протянула ладонь, и Эйт положил на нее две мелких монеты.

— Спасибо, мило-ок, — крючковатые пальцы обхватили руку Эйта, легонько потрясли. — Ты хороший мальчик. Хочешь, сделаю для тебя расклад, бесплатно-о? Спрашивай, спрашивай, не стесняйся-а.

— Правда? Ой, спасибо, бабушка, тогда…

Но Ал не дал ему закончить: он дернул Эйта, силой отвел его подальше, на соседнюю улицу, после чего извлек из кармана платок и тщательно обтер чужие руки, каждый палец. Делал это он так сосредоточенно и свирепо, что кожа Эйта покраснела, и он, смеясь, попросил:

— Ну хватит, хватит, мамуля. Я уже чистый. Скажи-ка лучше, ты понял, кто хозяин и где его иска-ать? А то бабушка так старала-ась…

— Перестань подражать ей! Что ты как маленький, зачем так растягивать слова? Звучит жутко.

— Я пра-авда растя-агиваю? — Эйт выглядел таким удивленным, что становилось совсем непонятно, шутка ли это или он и правда такой идиот.

— Ты прав, плохая была идея.

— Я ведь ничего-о и не говори-ил, — в ответ на сердитый взгляд Ала Эйт лишь горестно пожал плечами. — Ой-ой, смотри-и!

Ал повернулся в сторону, куда указывал Эйт, и увидел, что из-за угла ближайшего дома выглядывает низенький мужчина с блестящей, как омытый водой круглый камень, лысиной, с головы до ног облаченный в черный безразмерный и бесформенный балахон.

Помимо примечательной лысины во всем облике этого странного человека выделялось лишь одно яркое пятно — в его длинную, до самого пояса, бороду было вплетено множество разноцветных шнурков.

Поелозив и пошуршав чем-то внутри своего балахона, мужчина выпростал руку и поманил пальцем. Вид при этом у него был предельно таинственный. Увидев, что Эйт с Алом не бросились навстречу, мужчина недовольно нахмурился, извлек на свет вторую руку: теперь сразу оба указательных пальца манили, подзывали. Выглядело это так нелепо, что Ал рассмеялся, схватившись за живот. А Эйт вдруг решительно заявил:

— Пойдем, раз просят, что же еще делать.

— Духи великие, да как ты дожил-то до своих лет?

Они все же двинулись вслед за мужчиной, который почти сразу свернул с более-менее широкой улицы в совсем уж тесные переулки, где пахло кошачьей мочой. “На меня капает, фу!” — Ал поморщился, чувствуя, как по щеке стекают капли, упавшие с мокрейшего, совершенно не отжатого тряпья на веревках. Он потянулся в карман за платком, затем вспомнил, что несколько минут назад оттирал им руки Эйта после прикосновения старухи. Делать было нечего, пришлось утереться рукавом.

Мужчина подвел их к домику, который выглядел так, будто мог рухнуть от сильного порыва ветра. Внутри оказалось довольно светло: ну а как иначе, когда крыша точно решето. На грязный пол падали косые солнечные лучи, в одном из углов громоздились пухлые тюки, а в другом к стене жался кривой, кое-как сколоченный стол. Ал подумал, что если бы стена не выступала опрой, стол бы сразу же рухнул.

Больше предметов в помещении не было; неудивительно, что именно к столу мужчина и подвел Эйта с Алом. Вновь пошуршав под пологом накидки и перебросив бороду через плечо для удобства, он извлек скрученную в рулон бумагу, расстелил — это оказалась выцветшая, но вполне еще различимая карта города.

В следующую секунду мужчина достал склянку; внутри шевелили усиками жирные коричневые тараканы. Неуловимым движением мужчина вынул из пальцев Ала кулон и погрузил внутрь склянки. С совершенно диким выражением лица Ал смотрел, как тараканы ползают по кулону, перебирая отвратительными маленькими лапками. Через несколько минут, нарушаемых только жужжанием мухи, влетевшей в одну из дыр на потолке, мужчина спокойно достал кулон и протянул Алу. Ал отшатнулся в ужасе, а вот Эйт забрал вещицу, не моргнув и глазом.

Мужчина наклонил склянку, вывалив тараканов на карту. Побарахтавшись лапками кверху, они грузно перевернулись и стали расползаться.

Кажется, им очень сложно давались движения: перебравшись через реку, делящую город на две части (и на два мира), один таракан застыл без сил. Второй прополз немного дальше, но вскоре тоже замер — прямо посередине Сигнальных Костров.

Длинным ногтем, под которым чернела грязь, мужчина заключил жуков в круг, а затем тыкнул в его середину. Жест вышел слегка неприличным. Ал сцедил смешок в кулак, а Эйт уточнил:

— Я верно понимаю, что владелец кулона может находиться где-то в этом месте?

Мужчина кивнул и повторил жест бабки-гадалки с таро — протянул руку ладонью вверх. Но в отличие от нее, получив деньги, он не стал хватать Эйта или предлагать другие услуги, а просто махнул в сторону выхода и принялся складывать тараканов обратно в банку.

— Ну что же, дело сдвинулось с мертвой точки, — воодушевленно воскликнул Эйт, выйдя на улицу. — Отправимся сразу в Сигнальные Костры или поищем еще несколько гадателей-предсказателей, м? Что скажешь?

— Вымой руки для начала. И кулон, — Ал отошел от него подальше.

— Ты порой такая изнеженная принцесса! Если бы ты вырос на правом берегу, в роскошном доме — тогда я бы мог тебя понять. Но живешь ты так себе и, как мы давно выяснили, не гнушаешься поплавать в мусорных каналах.

— Только не вспоминай опять, как мы познакомились. Да и после каждой нашей встречи, после каждого плавания, я долго-долго отмываюсь жесткой мочалкой. А сейчас день только начался, домой нескоро. Так что давай закроем тему.

— Почему?

Сверху вдруг с грохотом распахнулись ставни и визгливый женский голос выкрикнул:

— А ну валите отсюда! Устроили тут семейные разборки, голубки — а у меня ребенок только-только заснул, еле уложила!

— Да от вашего визга он скорее проснется, — ощетинился Ал, но Эйт мигом закрыл ему рот и, пробормотав “Извините!”, потащил прочь.

Только вынырнув из проулков на улицу пошире, Эйт ослабил хватку, а затем сунул кулон в руки Ала:

— Так, теперь ты его носишь. Ронять тоже нельзя. Если хочешь помыть — пожалуйста, препятствовать не буду.

Ал почувствовал покалывание на ладонях и брезгливо поморщился, но отвечать не стал. Через стену негодования пробился росток стыда: и правда, слишком резкой была реакция, Ал вовсе не считал себя настолько изнеженным. Видимо, бессонная ночь сильно на него повлияла.

Совершенно подавленный, Ал поплелся к ближайшему каналу, спустился к воде. Он спиной ощущал, что Эйта так и подмывает сказать: “Водичка-то какая, почти прозрачная! Ой, а что это там плывет по ней — мусор или ком грязи?” Но Ал принял решение не вестись на такие подначки — ни на реальные, ни на воображаемые. Тем более, не на воображаемые!

Он принялся остервенело тереть кулон, едва не сдирая кожу пальцев о выступы выплавленного узора. Чтобы потянуть время и собраться с мыслями, Ал стал рассматривать этот узор — причудливый цветок: от сердцевины тянулись длинные узкие лепестки-отростки, похожие на головы маленьких змеек или на язычки. Кое-где виднелись тонкие длинные линии, оканчивающиеся россыпью точек. Ал с удивлением отметил, что узор наносил старательный, но все же новичок: цветок выглядел небрежным, приходилось долго его рассматривать, чтобы понять, какая линия с какой соединяется. И если бы кулон был как следует отшлифован, то не царапал бы пальцы.

Словно со дна на поверхность воды, из глубин памяти Ала всплыла застарелая обида: на все те случаи, когда он пытался устроиться подмастерьем, старательно выдувал стекло, резал по дереву, лепил вазу из глины. Достойно проходил и другие испытания, вот только ни один мастер его так и не выбрал… Ал поспешил снова затолкать обиду поглубже. Распрямился, стряхивая воду с рук и кулона.

— Теперь он достаточно чистый? — спросил Эйт с толикой ехидства. — А может, лучше еще полчасика его прополоскать, а то вдруг отпечаток тараканьей лапки где остался?

Не обратив внимания на его слова, Ал спросил:

— Ты знаешь, что это за цветок?

— Понятия не имею. Выглядит необычно.

— Тогда пойдем, есть одна идея.

Ал вновь углубился в улицы квартала Мечты-о-море, но в этот раз постоянно вертел головой и читал вывески, предлагающие узнать судьбу по картам, приворожить возлюбленного и, наоборот, отворожить опостылевшего ухажера, укрепить здоровье, проклясть врагов и снять с себя сглаз, приманить деньги. Многие вывески обещали свежую рыбу, украшения из раковин и кораллов, морские духи. “Духи?” — озадачился Ал, подумав, что не знает, как пахнет настоящее море.

“Помогу родить детей!” — увидев эту вывеску, Ал запнулся, вдруг представив, как именно неведомый зазывала собирается оказывать помощь. Но поистине непостижимым и неприятным оказалось то, что именно рядом с этой, яркой и крупной, вывеской, оказалась другая, блеклая. Ее-то Ал как раз и искал. Вздохнув, Ал направился к дому.

— Ты уже хочешь завести детей? — воскликнул Эйт с наигранным изумлением. — Не рановато ли брать на себя такую ответственность?

— Заткнись.

Помощник по наструганию детей располагался на первом этаже: в приоткрытую дверь Ал разглядел кукольных пупсов, рассевшихся на полке, свесив пухлые ножки. Их мутноватые неживые глаза печально смотрели на полоску солнца, протянувшуюся по полу с улицы: словно искусственные детишки и впрямь очень хотели наружу.

Отвернувшись, Ал спешно прошел к узкой лестнице на второй этаж, а вот Эйт, нахмурившись, застыл, глядя на пупсов.

— Что, теперь ты детенка захотел? — вернул ему подколку Ал.

Чуть помедлив, Эйт повернул голову, мазнул по Алу рассеянным взглядом, а после растянул губы в улыбке — медленно, словно это стоило ему усилий. “Да что опять за странности?!” — подумал Ал сердито. Он уже устал от сегодняшнего поведения Эйта; этого парня и прежде нельзя было назвать нормальным, однако теперь он перешел все границы.

— Дайте ему скорее какого-нибудь успокоительного! — потребовал Ал, распахнув дверь, на которой убористым почерком была выведена надпись “Тайная сила трав”.

Небольшое помещение выглядело колоритным, если не сказать сумасшедшим. Подоконники и прикрепленные к стенам стеллажи занимали кадки со всевозможными растениями, к протянутым под потолком ниткам были подвешены пучки высушенных трав и мешочки разных размеров, а весь пол укрывали сухие листья, похрустывавшие под подошвами.

В центре, спиной к вошедшим сидела женщина в весьма откровенном платье, открывающем взору белую шею с горбиком у основания, обнаженные плечи и половину спины. Вырез заканчивался ближе к талии, прямо под аккуратной коричневой родинкой. Каштановые волосы женщины были собраны в живописный пучок, из которого торчали сухие колоски и веточки.

— Во-первых, здравствуйте, молодой человек, — сказала женщина, даже не повернув головы. — За успокоительным не ко мне. Но если вы хотите передать с помощью цветов особое послание или справиться о здоровье близкого человека — что же, с этим я помогу.

Ал подался вперед, заглянул женщине через плечо и увидел испачканные землей руки и юбку платья: она пересаживала растение из одной кадки в другую.

— Послание? — заинтересовался Эйт. — Какое именно я могу передать?

— Любое. С помощью растений вы можете рассказать о любви, обещать дружбу, сделать комплимент или, наоборот, оскорбить. На самом деле, вы можете дать мне любую фразу, а я уж подумаю, как перевести ее на язык цветов.

— Как здорово! Только вот… — Эйт покосился на Ала. — Слушай, можешь выйти ненадолго?

— Почему я должен выходить?!

Женщина отряхнула руки и плавно поднялась, оказавшись на целую голову выше Эйта, и, наконец, повернулась к посетителям лицом, представив взглядам внушительный нос с горбинкой, тонкие губы и миндалевидные глаза, затененные длинной челкой.

— Можете прошептать мне свою фразу на ухо, тогда ваш друг ее не услышит, — она отодвинула выпавшие из пучка пряди, обнажив покачивающуюся на тонкой цепочке блестящую сережку.

Ал немного смутился, а Эйт спокойно подошел к женщине и действительно сказал ей несколько слов. Пожав плечами, та прошла в дальний конец комнаты, наклонилась над многочисленными кадками, затем подняла одну из них и вручила Эйту. Приглядевшись к растению, Ал с удивлением понял, что это хищная мухоловка.

Эйт отчего-то выглядел донельзя довольным.

Глупо улыбаясь и обеими ладонями прижимая кадку к груди, он склонил голову и попросил:

— Будь другом, достань из моего кармана пять монет.

Ал раздраженно фыркнул, но просьбу все же выполнил, сгорая от стыда под насмешливым взглядом женщины.

— Ну а вы, молодой человек, с какой просьбой пришли ко мне?

— А, вот, посмотрите, — Ал протянул женщине кулон. — Я лишь хотел узнать, что за цветок здесь изображен.

— Жимолость.

— Вы уверены? А знаете, где ее можно найти?

— Молодой человек, я всю свою жизнь занимаюсь растениями и разбираюсь в них лучше, чем в людях. Так что, это точно жимолость, можете быть уверены. Вот только в наших краях она почти не растет, у нас для нее слишком тепло. Разве только… Я видела в одном дворе несколько чахлых кустов, даже попросила веточку… А в ответ мне нагрубили!

Женщина поморщилась, но Ал не обратил на это внимания:

— А где, где это было?

— Да где-то тут, по-соседству. В Сигнальных Кострах, кажется. Правда, на выселках, почти за чертой города.

— Спасибо! Пошли, — Ал забрал из грязных, испачканных землей рук женщины кулон, подцепил Эйта под локоть и потянул к выходу.

___

Автор умничает:

Наконец-то не стекольная глава... А не хотите ли поговорить о цветочках?

Венерина мухоловка является символом стойкости и выживания, а также отображает сложный баланс между жизнью и смертью. В странах Европы мухоловки являлись символом власти и силы, а в странах Азии — возрождение и обновление, цикл жизни и смерти.

А жимолость... о ней расскажу в следующий раз. Но вот вопрос: вам тоже цветы жимолости напоминают странных насекомых или вообще каких-то инопланетян? ;)

Глава 30. Сигнальные Костры

Когда они бодро шагали к Сигнальным Кострам, Эйт перехватил поудобнее кадку с мухоловкой и почти прижался боком к боку Ала:

— Меня все еще тревожит один важный вопрос…

Отодвинув распахнутую пасть цветка-хищника подальше от своей шеи, Ал подумал, что вопрос, скорее всего, коснется кулона. Происходящее до сих пор напоминало какой-то фарс, однако Эйту явно было весело. Глядя на то, как он забавляется, Ал отстраненно подумал: а ведь ему, в сущности, не так важно, за что именно получать деньги. Раз уж не смог нормально пристроиться в жизни, что уж воротить нос от шутовского колпака.

— Чего приуныл? — Эйт взглянул настороженно. — Мне все еще не дают покоя те тараканы.

Ал остановился, непроизвольно сжав кулаки. Ну сколько можно мусолить эту тему?

— Может, тогда вернешься и задашь им все интересующие вопросы? — ядовито спросил он. — Заодно и покормишь своего нового дружка.

— О, про это я и хотел узнать! Помнишь, ты мне как-то рассказывал, что без труда съел целый кулек жареных насекомых в Мечтах-о-море? А тут каких-то тараканов испугался. Так где же правда?

— Раскаленное масло и куча специй из чего хочешь всякую заразу вытравят. По сути, от этих насекомых ничего и не остается, — Ал объяснял очевиднейшую, на его взгляд, истину тоном, каким терпеливая мать в десятый раз пересказывает урок своему недалекому чаду. — Да и потом, ты разглядывал насекомых на прилавках? Там же, в основном, кузнечики. А они в грязных городах редко водятся, зато их много в полях и лугах. Там их и ловят. А живые, пузатые тараканы — по какой грязи они ползали?

В глазах Эйта заплясали смешинки, а из плотно сомкнутых губ вырвалось эхо задушенного смешка.

— Тогда у меня тоже есть вопрос. Зачем тебе это чудище? — Ал покосился на мухоловку.

— Ты же слышал, это послание. Какое — не скажу, ты все равно не поймешь, там контекст важен. А вот кому… Это, пожалуй, сказать могу. Это подарок моему Хозяину.

— У него очень странный вкус, раз любит такие вещи.

— Вообще-то, не любит. И меня он тоже совсем не любит, — вздохнул Эйт. — Его послушать, так я все делаю не то и не так. Даже дышу неправильно.

— Хм, значит, мы бы с ним нашли общий язык!

— Тогда я вас как-нибудь познакомлю. Давай так: если найдем владельца кулона, я представлю тебя Хозяину. Такая получится награда.

— Вообще-то, мне деньги нужны, — Ал напрягся: знакомство с каким-то странным человеком, да еще и, небось, с правого берега, на награду никак не тянуло.

— Ну это само собой разумеется, я же обещал!

Дальше к невероятному удовольствию Ала они шли молча. Запахи и звуки кварталов Мечты-о-море постепенно уступали атмосфере Сигнальных Костров; хотя вокруг еще жались друг ко другу неказистые дома со множеством вывесок и протянутыми перед окнами веревками, а причудливо разодетые прохожие так и норовили ухватить за локоть или плечо, в воздухе витал неуловимый аромат древесины.

Перейдя по мосту через очередной канал, Эйт с Алом оказались в Сигнальных Кострах. Эти кварталы лишь ненамного уступали Золотым Нивам, им не хватало изящества и опрятности. Золотые Нивы можно было сравнить с красивой женщиной, на тщательно отутюженном платье которой не найти ни одной лишней складки, а из венчающей голову прически не выбивается ни один волосок. В таком случае Сигнальные Костры имели обличье мужчины с крепким телом и почти грубыми чертами лица: он прекрасно выглядит, однако не утруждает себя лишний раз пригладить прическу или гладко выбриться, предпочитая легкую неопрятность. Ал усмехнулся этому удачно пришедшему в голову сравнению, с удовольствием разглядывая большие каменные дома, от которых веяло надежностью. Впечатление портила лишь облупившаяся краска на ставнях и заборах, которую никто не спешил обновлять.

Ал вспомнил, как много лет назад он также шел бок о бок — только с Ноа. Прослышав, что где-то в переплетении этих улиц открылась хлебная лавка с острыми лепешками, они тут же вознамерились их попробовать.

Ал поморщился: он гнал от себя воспоминания о старике, и долгое время это у него успешно получалось. Так жилось понятно и просто. Но в последнее время воспоминания все чаще просачивались в его голову, словно струйки воды проточили путь сквозь каменный барьер. Ал сердито покосился на Эйта, ворковавшего с мухоловкой, словно с любимой девушкой… “Да нет, ни одна девушка не выдержала бы такого сюсюканья. Скорее, как с неразумным малышом или котенком”, — усмехнулся Ал. Несколько минут он стойко держался, терпеливо сцеживая мысли, которые считал ненужными и бесполезными. А затем его все же затянуло в водоворот воспоминаний.

Объявление об острых лепешках они обнаружили в газете. На левом берегу не было известных, передающихся из поколение в поколение редакций, пишущих о светских событиях, собирающих новости и слухи, публикующих пространные эссе — такая мишура интересовала лишь богатый и блистательный правый берег. “Вычурные словеса! Сразу видно: кто такое читает и пишет, не гнет спину днями напролет, как мы”, — стоило только хрустящей газетенке с картинками и четко пропечатанным шрифтом попасть в руки жителей кварталов, те тут же находили тысячу поводов для презрения.

Газеты же левого берега появлялись стихийно; никто точно не мог сказать, какая у них периодичность и где получится их раздобыть. В теплую погоду газеты можно было случайно обнаружить на скамейке посреди людной улицы или в торговых лавках. Впрочем, вряд ли кто-то специально стал бы их выискивать: помимо объявлений, читать в таких газетах было совершенно нечего.

Тем далеким утром Ноа захватил выброшенную кем-то газету только для того, чтобы маленький Ал потренировался читать. Но она неожиданно принесла куда больше пользы.

— Люби-телям пикант-ных ощу-щений предлагаю, — читал по слогам Ал, водил пальчиком по хрупкой бумаге, смазывая нестойкие чернила.

Услышав странный звук, он остановился и поднял голову. Мама с Ноа напряженно переглядывались. Затем старик подался к Алу и, нервно улыбаясь, бросил взгляд за плечо мальчика.

— Все в порядке, читай дальше. Объявление нормальное, в нем нет ничего такого.

Мама встряхнула плечами, словно сбрасывая напряжение. Ал начал читать заново, немного бодрее:

— Любителям пикантных ощущений пред-лагаю: рисовые и пшенич-ные лепешки с мясом, луком и зеленью. Такие острые, что вы запла-чете от счастья. Сигнальные Костры, третья улица после канала со сто-роны Нив. Ищите дом с котом на флюгере… Ноа, Ноа! Я хочу такую лепешку!

Глаза Ала заискрились от предвкушения. Ноа, страстный поклонник всего острого, тоже не смог остаться равнодушным:

— Пойдем скорее, собирайся, чего сидишь.

Глядя, какую суету развели старик с ребенком, мама всплеснула руками:

— А ты точно мой сын? Что-то я в этом уже не уверена, — дело в том, что она не переносила острой пищи и никогда не добавляла перец в блюда.

На памяти Ала мама лишь раз отважилась попробовать начиненный специями пирожок и после долго не могла прийти в себя, утирая слезы и пот с покрасневшего лица. И теперь, когда речь заходила об острых блюдах, она не могла удержаться от ехидного комментария.

Добравшись до Сигнальных Костров, Ал быстро сориентировался и повел Ноа к нужному дому. Флюгер с черным котом, гордо восседающим на фоне синего неба, был виден издалека, а по обе стороны от крыльца золотилась спирея. Кусты с яркими красно-желтыми листьями напоминали костры и еще больше притягивали взгляд к булочной. Оказавшись внутри, Ал чуть ли слюной не подавился от ароматов хлеба и принялся с восторгом рассматривать буханки, ажурные крендели в сахарной пудре, пироги с фруктовыми начинками. Несмотря на обступившие его сладкие искушения, мальчик остался верен своему желанию: когда улыбчивый пышноусый булочник наклонился узнать о выборе маленького посетителя, Ал заказал сразу шесть лепешек, одна острее другой.

— А ты рисковый парень, — усмехнулся булочник, принявшись разминать тонкое тесто, высоко подбрасывать его в воздух, ловить и растягивать пальцами. Начинив перченым мясом первую, еще сырую, лепешку, он подмигнул. — На всякий случай, упакую тебе в подарок сладкий пирожок, а то рот будет жечь до вечера.

Поблагодарив, Ал подумал, что лучше уж сохранит пирожок для мамы.

— Мы узнали о вас из газеты, — произнес Ноа. — Недавно переехали? Откуда?

— Где-то с год. Уж и думать забыл о том объявлении: я его так, из интересу дал. Можно сказать, задарма: парнишка согласился взять хлебом часть оплаты. Ну а мне-то и хорошо. Сам-то я с юга — точнее, жил на севере, да затем влюбился переехал. На юге, вот только солнце поля выжигает! Хлеб стало печь не из чего, вот и перебрался сюда, к родне.

Это случилось еще в начале засухи, незадолго до того, как в столицу хлынул поток переселенцев. Наверное, булочнику повезло: если бы он постарался протянуть на юге еще год-другой, то совершенно бы разорился и вряд ли сумел бы добраться до города, не говоря уже о том, чтобы осесть здесь. “Интересно, существует ли еще его пекарня”, — подумал Ал, делая мысленно заметку отыскать дом с котом на флюгере после того, как они закончат с жимолостью.

— Ну что, готов плакать от счастья? — усмехнулся Ноа после первой съеденной лепешки. — Или они недостаточно острые?

— Недостаточно, — заявил Ал, хотя рот горел, а зрение слегка затуманилось.

— Ну, еще есть все шансы: мы ведь попробовали только один вкус. К слову, знаешь, почему Сигнальные Костры так называются?

— Не знаю.

— Не знаешь — и не спрашиваешь? Мальчик, чему я всегда учил? Не надо воспринимать все как должное, задавай вопросы, сомневайся, старайся во всем нащупать ниточку истины. Нельзя просто плыть по течению, иначе однажды оно разобьет тебя о камни. Или вынесет туда, где ты бы совершенно не желал находиться.

Внезапная отповедь смахнула с Ала благодушие и сонливость теплого летнего дня. Понурившись, он послушно спросил:

— И почему Сигнальные Костры так называются?

— Попробуй сперва сам догадаться.

— Потому что жители этих кварталов очень любят острое? — по выражению лица Ноа Ал понял, что сморозил глупость, поэтому, немного подумав, поспешил исправиться. — Потому что здесь… много мастерских, где работают с огнем?

Сигнальные Костры и впрямь славились гончарами, стеклодувами и кузнецами. Местные изделия высоко ценились даже жителями правого берега и занимали почетные места в больших красивых домах, рядом с различными диковинами и предметами искусства.

— Хорошая версия, — Ноа едва заметно улыбнулся, чуть приподняв уголки губ.

— Но неправильная?

— Неправильная. Когда кончилась эпоха сновидений, и новые боги пришли на наши земли, мир погрузился в хаос. Запутавшиеся, соблазнившиеся открывшимися перед ними возможностями, люди принимали то одну, то другую сторону, развязывали войны. Те, кому повезло родиться с даром, старались захватить больше власти, — старик немного помолчал, пережевывая лепешку. — Много столетий назад нашей страны еще не было, лишь мелкие княжества, отгородившиеся друг от друга лесами и реками. Или раскинувшиеся высоко в горах, так, чтобы не подступиться. Но все равно ни один житель такого княжества не чувствовал себя в безопасности: в любой момент его мирная, спокойная действительность могла оказаться разорвана в клочья, а дом — разграблен и сожжен.

— Какой ужас, — от потрясения Ал едва не выронил лепешку из рук. — Ну а что же Сигнальные Костры, они здесь причем?

— Костры зажигали на самых высоких башнях, видных отовсюду: так люди вовремя узнавали о беде и искали способы спастись. Или, наоборот, спешили на помощь, объединялись, чтобы пережить сложные времена. Важно было: пока горит такой костер, ты не можешь сидеть, сложа руки. А теперь… Ложась спать, мы больше не боимся проснуться под звон оружия или стоны умирающих от неведомой болезни. Но опасностей меньше не стало; в любой момент мы можем стать пешкой в чьей-то изощренной игре, даже не подозревая об этом, угодить в убийственный водоворот. Несмотря на внешнюю уверенность, глубоко в душе мы чувствуем, насколько, на самом деле, хрупки. И подспудно надеемся, что кто-то разожжет для нас cигнальные костры.

Глядя на добротные дома и обласканный солнцем, блестящий канал неподалеку, маленький Ал подумал, что Ноа слишком нагнетает: порой старик, поддавшись непонятному порыву, говорил пугающие вещи. Мальчик привык не относиться к ним слишком серьезно, поэтому лишь вежливо покачал головой, стараясь натянуть на лицо траурное выражение.

Теперь, вспоминая тот момент, выросший Ал невесело усмехнулся: “Старик говорил об огнях, а сам оставил меня в темноте, просто исчезнув, не удостоив объяснений. Имена людей, кварталов, городов, стран — какой во всем этом смысл? Ноа всегда сердился, если я болтал без умолку, а сам-то? Одни пустые слова, бессмысленные наставления, чтобы заполнить тишину. О важном Ноа никогда мне не рассказывал, хотя обещал”. Поняв, что снова позволил прошлому кислотой растечься в своей голове, Ал постарался успокоиться.

И все же, невеселые мысли одолевали его. Ал подумал вдруг: а ведь названия всех кварталов были о мечте. Золотые Нивы намекали на поля до самого горизонта, тучные стада и аромат свежеиспеченного хлеба. Гнезда — на большие семьи, где каждый любит и поддерживает другого. Мечты-о-море и вовсе носили это слово в своем названии. Но сколько жителей действительно видели море хотя бы однажды? Наверняка и в Золотых Нивах не ели каждый день досыта, а в Сигнальных Кострах — как, впрочем, и везде — старались приберечь важную информацию, нежели бескорыстно ею поделиться. Ну а бывший друг Чибис, яркий представитель Гнезд, носил склепанную из чужих старых вещей одежду и по вечерам всеми силами тянул время, лишь бы не возвращаться в свою большую семью.

Кажется, из всех лишь бесцветные кварталы не давали пустых обещаний, отражая жизнь такой, какой она и была: растрескавшейся, бледной, выцветшей. Такой, где каждый сам по себе, а друзья и даже семья — случайные попутчики, которые в любой момент могут отделиться и пойти своей дорогой.

Покосившись на Эйта, бодро напевающего какую-то пошлую песенку, Ал спросил:

— А знаешь ли ты, почему Сигнальные Костры так называются?

Пошлая песенка стихла, мухоловка опасно накренилась, просыпав часть рыхлой земли.

Глава 31. Жимолость

Ал совершенно не представлял, что будет делать, когда найдет жимолость. Надеялся лишь, что поиски займут достаточно времени, а там уже Эйт не выдержит и возьмет дело в свои руки.

Внезапно Ал вспомнил рыжего Чибиса — вот уж у кого точно загорелись бы глаза от такого задания. Любимейшим местом этого парня был рынок. Чибис мог бродить по нему часами: разглядывал землю возле палаток и под ногами прохожих, выискивал монетки или оброненные случайно вещи. Приставал к торговцам, клянчил, как Чибис говорил, “на попробовать” и осыпал громкими оскорблениями тех, кто пытался взашей прогнать его. А мог и вовсе запустить пятерню в мешок семечек, ягод или орехов, и дать деру.

Но самым удивительным в его поведении было то, что разводя невероятный шум, заглушавший, казалось, все вокруг, Чибис каким-то образом умудрялся схватывать обрывки чужих разговоров, подмечать изменения в людях. Возвращаясь с рынка, он вываливал на друзей все догадки и подобранные с земли вещички.

“А молочник-то гуляет от своей жены, — заявлял он, отряхивая от пыли заколку с обломанным зубцом, оброненную какой-то дамой — и тут же цеплял ее к волосам Невина или другого друга, кому не повезло оказаться слишком близко. — Красиво! Так, о чем это я? Ах, да.. А знаете, к кому он бегает? К жене мясника, вот как!” Если кто-то (нужно заметить, весьма робко) выражал сомнения, Чибис совершенно распалялся и начинал так быстро сыпать словами, что будь они камнями, давно погребли бы под собой целый квартал.

“Хорошо бы познакомить Чибиса и Эйта. Они оба странные донельзя! Наверняка нашли бы массу общих тем, — подумал Ал. — Ну или разрушили бы полгорода. Однако с жимолостью Чибис быстро бы разобрался, все бы вызнал”.

Внезапно на лоб Ала легла прохладная ладонь.

— Ты странный сегодня. То злишься без причины, то погружаешься в мысли и выглядишь так, будто вот-вот разрыдаешься. А теперь еще и улыбаешься как дурак.

— Сам дурак! — Ал стряхнул руку Эйта. — Скажи лучше, ты знаешь, как выглядит жимолость? И когда она цветет?

Эйт неопределенно пожал плечами: то ли не знал, то ли не желал говорить.

— Как сказала та женщина — на выселках? Значит, пойдем туда. Если понадобится, будем заглядывать во дворы и спрашивать, нет ли у кого этого растения.

Так они и сделали.

Ближе к реке, разделяющей правый и левый берега, дома располагались друг ко другу довольно близко, первые этажи были переоборудованы в лавки и мастерские, а дворики представляли собой небольшие клочки земли, где умещался лишь палисадник. Но дальше от центра Сигнальные Костры приобретали вид зажиточной деревни: за низкими заборами виднелись теплицы, грядки и фруктовые деревья, кое-где даже стойла и птичники. Мощеная камнем дорога заканчивалась, уступая место плотно утоптанной и пыльной земле.

Ал вертел головой, всматривался в кусты и растения, выискивая среди них незнакомые. Но пока память услужливо подкидывала ему названия. Встречные на вопросы о жимолости лишь разводили руками, а иные даже не останавливались — наоборот, ускоряли шаг. Видимо, опасались нарваться на какую-нибудь обидную шалость.

— Не спеши расстраиваться, — подбодрил Эйт. — Ты молодец, все правильно делаешь. В конце концов, у каждой вещи, как и у человека, своя особенная судьба. И если уж этому кулону суждено вернуться в руки хозяина, он обязательно туда вернется. А если нет — что же, тогда…

— Тогда ты мне все равно заплатишь?

— Хорошо, хорошо! Да ну тебя, сбил весь настрой. Я собирался кое-что красивое сказать. А теперь все, улетучилось, совсем выпало из головы!

— Так подними, раз выпало! Я, что ли, виноват в твоих проблемах с памятью?..

Разгорелась перебранка и Ал чуть не проморгал мальчишку с набитыми ягодами карманами и измазанными темным соком губами. Мальчишка тихонько прошмыгнул мимо, и на земле осталась лежать пара ягод, темно-синих, продолговатых. Пропустив мимо ушей очередную глупость Эйта, Ал уставился на ягоды, а затем резко развернулся и в два счета нагнал мальчишку, схватил за плечи.

— Как называется то, чем ты набил карманы?

Мальчишка — на вид девятилетка, не старше — глянул свирепо, попробовал вырваться, но Ал лишь сильнее сжал руки. Тогда мальчик склонил голову и вцепился зубами в кожу на тыльной стороне ладони. Ал вскрикнул:

— Как больно, да чтоб тебя! Где ты взял эти ягоды?!

Мальчик грязно выругался, словно был не хрупким ребенком, а видавшим виды, развязным посетителем злачных мест. Снова сверкнув на Ала глазами, он затараторил:

— Ладно, братец. Красть нехорошо, извини пожалуйста, я больше не буду и все такое… Что еще надо? Скажи, что хочешь услышать — и разойдемся!

— Да к чему мне твои извинения?!

Он всего-то хотел узнать у мальчишки, что это за ягоды! Сам Ал никогда таких не видел, да и в этой части Сигнальных Костров почти не бывал. Вполне возможно, это и есть жимолость, которую он ищет. Пара вопросов, да и только! Почему все так получилось? Теперь они стоят, вцепившись друг в друга как последние идиоты, и у обоих глаза уже на мокром месте.

Подоспевший Эйт разнял их. Оттеснив Ала, он ласково погладил мальчика по голове и сказал голосом сладким, словно сахарный сироп:

— Извини моего друга, малыш! Он у меня очень эмоциональный, когда голодный. А у тебя такие аппетитные ягодки. Может, угостишь нас немножко?

— Да что вы до меня докопались! — воскликнул мальчишка, но деру не дал, заинтересовавшись Эйтом. Ну и как же было не заинтересоваться человеком, одетым так вычурно, да еще и с мухоловкой в руках? Подумав еще немного, мальчик запустил руку в карман и достал несколько ягод. Эйт сразу закинул одну в рот, другие отдал Алу.

Ал раскусил ягоду, покатал на языке кисло-сладкую нежную мякоть, подумал: “Как вкусно!”

— Братишка, ты пожадничал, дай нам еще немного, — попросил Эйт, но этого мальчишка уже не стерпел:

— Да идите и сами нарвите! Только тамошнему соседу на глаза не попадитесь. Этот дядька такой мерзкий, если поймает — так отлупит, что несколько дней сидеть ровно не сможете. И не его ведь, ничейное — чего, спрашивается, цепляться?!

Ал представил Эйта, болезненно заламывающего брови при каждой попытке присесть, и усмехнулся. Хотел бы он, чтобы Эйт вот так кому-нибудь попался. Но, конечно, в одиночку, чтобы Ала в момент поимки и порки даже и близко не было — не то, глядишь, придется разделить столь незавидную участь.

Отпустив мальчишку, Ал с Эйтом направились в указанном направлении и вскоре увидели это место. Прежде, много лет назад, это наверняка был такой же аккуратный дом с палисадником, небольшим огородом и садом, не отличался от других в округе. Но затем жильцы оставили его, а новых хозяев у дома отчего-то так и не появилось: вот и остался он дряхлеть, зарастать травой. Ал проследил взглядом по ковру из листьев девичьего винограда, оплетших стены, затем осмотрел высокую, вполовину его роста, траву, перемежающуюся с крапивой и репеем. Сбоку, у ограды соседнего дома, он заметил кусты с синими, чуть вытянутыми плодами, такие же он только что попробовал у мальчишки…

— Ну что, лезем? — воскликнул Эйт и резво перемахнул через забор. — Давай, чего застыл?

Ал попробовал подобрать парочку нелицеприятных сравнений, но ни одно из них не отражало прыткость Эйта в полной мере. Ругаясь сквозь зубы, Ал неловко перелез через забор, сажая занозы в ладони. После они с Эйтом продрались сквозь заросли к жимолости.

— И правда, как ее здесь много! — воскликнул Эйт громче, чем обычно.

— То есть, ты просто хотел поесть ягод?

— Ну не без этого, не без этого!

— Можешь так не орать? Я еще не оглох!

Эйт рассмеялся так, что Алу подумалось: он окончательно сошел с ума. Но затем со стороны соседнего дома послышался рев вперемешку с руганью, и Ал понял, какую цель Эйт преследовал. Дернулся, собираясь убежать, но запнулся и грохнулся в крапиву. Тут же большая тень накрыла его, сильная рука подцепила за шкирку и вздернула на ноги, удерживая практически на весу. Ал увидел красное от гнева, слегка оплывшее и заросшее щетиной лицо мужчины. Ему явно еще не перевалило за четвертый десяток, но неряшливый вид, небритость и буйные кустистые брови добавляли возраста.

— Сейчас я как дам тебе, поганец! Ладно бы еще малышня, но ты-то вон какой уже большой лоб! Работать пора, а не по огородам чужим ошиваться! И дружка твоего обязательно поймаю, ишь чего удумали!

— Стойте! Я… я не за этим сюда пришел, — Ал с трудом запустил руку в карман (ну и сложно сделать это, когда ты вздернут в воздух и едва-едва чиркаешь носками по земле) и достал кулон. — Я ищу хозяина этой вещи и просто хотел взглянуть на жимолость вблизи.

Он понимал, насколько нелепым было это оправдание, и зажмурился, ожидая тумаков, но мужчина вдруг отпустил его, спросил пораженно:

— Откуда он у тебя?

— Нашел, выловил из канала. И, знаете, захотелось найти хозяина кулона, узнать, связана ли с ним какая-нибудь история.

Стоявший все это время в отдалении Эйт осторожно подошел, сверкнул белозубой улыбкой. Внимательно посмотрев на него, а затем снова на Ала, мужчина неожиданно усмехнулся:

— Ну хорошо. Так уж и быть, я расскажу вам эту историю.

Через брешь в изгороди мужчина провел их в соседний дом. Внутри все было под стать высокому, грузному хозяину: мебель была едва ли не в два раза больше, чем дома у Ала, да и в других домах, где удалось ему побывать. Мужчина указал на лавку вдоль стены, сам остался стоять, сложил руки на груди.

— Духи в последнее время все посылают мне сны о том времени. И вот теперь вы появились. Наверное, это что-то, да значит. Ну, слушайте. Я всю жизнь прожил в этом доме…

Глава 32. История, рассказанная им самим

Его звали Вилли, он всю жизнь прожил в этом доме на выселках Сигнальных Костров. В детстве был обычным сорванцом, любил болтаться на улице до самой ночи, пускать самодельные караблики по каналам и немного шкодить.

Все это он делал не один, а в компании друзей, из которых особенно выделялся высокий и смешливый Карим: он был местным заводилой, придумывал самые интересные игры, а когда рассказывал истории, все тотчас забывали про свои дела и не двигались с мест до тех пор, пока не услышат окончания. Мальчишки из компании гордились дружбой с Каримом, мечтали стать похожими на него.

Ал неприязненно поморщился, вспомнив Невина: тот обладал такой же харизмой.

Вилли же друзья завидовали: тот жил с Каримом по соседству. Они выросли вместе, часто ходили в гости друг ко другу с ночевкой, строили домик на дереве, перекрикивались через забор, когда родители заставляли работать на грядках. Именно Вилли Карим доверял свои секреты, остальным же не спешил распахивать душу.

Доля внимания и восхищения, которыми мальчишки щедро одаривали Карима, перепадала и Вилли. В компании он тоже считался крутым, к нему прислушивались, его выделяли. И Вилли нравился такой расклад. Он был уверен, что вся его жизнь пройдет легко и беззаботно.

Но сложилось так, что семье Карима пришлось покинуть город, переехать к родственникам в далекую провинцию. Напоследок компания гуляла с рассвета и до самой ночи, друзья переделали всё, что доставляло им удовольствие. В какой-то момент им даже почудилось, будто время остановилось, день никогда не кончится и расставаться не придется.

Но наутро дом по соседству все же опустел, и Вилли оказалось очень сложно с этим смириться. Работая в огороде, он, забывшись, звал Карима, отпускал какую-нибудь шутку, но ответом служила тишина, нарушаемая лишь жужжанием назойливых мух да щебетом птиц. В домике на дереве без друга оказалось неуютно, да и деревяшки опасно поскрипывали после недавнего дождя. А что до остальных друзей… Они будто разом поскучнели и стали раздражительными, былые игры больше не увлекали. Все чаще вспыхивали ссоры и склоки, во время которых Вилли слышал в свой адрес: “А ты без Карима ничего и не стоишь! Раньше таким крутым казался, сейчас — размазня размазней!” О, как сильно это злило Вилли! Настолько, что он ночи напролет не спал, смотрел в потолок и гадал, как Карим поступил бы в той или иной ситуации, что бы сказал, какое бы развлечение предложил.

Проходя мимо опустевшего дома, Вилли то и дело заглядывал во двор: тот пока еще оставался опрятным, в палисаднике буйно цвели гортензии, черно-белый бродячий кот, ежедневно обходивший всех соседей, нежился на солнце. Казалось, семья уехала из этого дома лишь на недельку-другую и вскоре вернется.

“Наверное, я просто что-то не так понял, — думал Вилли. — Иначе какой смысл тратить на уход за садом и огородом много времени, если они вот-вот перестанут быть твоими? Вот и краска на двери совсем свежая, яркая! Должно быть, они решат свои проблемы и вернутся”.

Совсем скоро Вилли окончательно убедил себя, что Карим покинул город не навсегда. Он успокоился, снова почувствовал былую уверенность. К тому времени многие друзья покинули их большую компанию, но вот оставшиеся сплотились вокруг Вилли и с удовольствием развлекались вместе с ним. Жизнь наладилась, но ощущение потерянности порой нет-нет, да и накрывало Вилли с головой. Оно было похоже на голод: когда вроде бы и наелся как следует, а все равно продолжаешь хотеть чего-нибудь эдакого — а чего именно, и сам не знаешь.

Однажды, когда он вовсю окучивал грядки, за забором послышались голоса и шорох. “Ну я же был прав!” — Вилли радостно подпрыгнул, бросил лопату, отер руки о жилетку и бросился на улицу, чтобы поприветствовать друга. Он перебирал в уме подколки, которые обычно ввергали Карима в веселую ярость, после чего тот начинал в шутку драться: щипаться, наступать Вилли на ноги, щекотать, тянуть за волосы в разные стороны… Предвкушая, что все, наконец, снова станет как прежде, правильно, Вилли заглянул за забор…

Никакого Карима там не было.

Незнакомый мужчина, высокий и худой, подтащил к крыльцу дребезжащую телегу, полную вещей, и теперь вынимал из нее коробки и сумки. Еще во дворе хозяйничала девочка, таскала в дом связки с книгами. Она тоже была очень худой.

Внутри у Вилли все оборвалось. “Когда семья Карима захочет вернуться, они больше не смогут въехать в этот дом, им придется искать другой, — подумал он. — А вдруг они поселятся где-то далеко, и мы не сможем часто видеться?”

Это было обычным делом для города: одни уезжают, другие приезжают. Продажа дома — дело непростое, иной раз оно может растянуться на месяцы или даже годы. Поэтому, если какой-нибудь семье нужно было срочно переехать, они продавали свои дома городскому совету, а тот уже предлагал их новым жителям.

Конечно, отец с дочкой не были ни в чем виноваты — в глубине души Вилли понимал это, но все равно ходил мрачный, как туча, и приглядывался к маленькой семье. Все, что делали эти люди, неимоверно раздражало его! Все было не так, неправильно! Мама Карима очень любила цветы, подрезала их, избавлялась от назойливых сорняков — прошло полторы недели, а отец с дочкой даже и не подумали вырвать лишнее. Более того, они убрали половину грядок, а на их месте высадили какие-то чахлые кустики. А самое, самое страшное: отец девочки разобрал домик на дереве! Этого Вилли ну никак не мог простить, даже трясся от злости.

Он говорил друзьям, мешая правду с вымыслом:

— Карим перед отъездом предупреждал меня, что вернется через несколько месяцев, как только у них там все уладится. А теперь в его доме хозяйничают эти двое! Да еще наглые такие, мерзкие! Не успели въехать, как все переделали!

Один из мальчишек, Хасут, охотно подхватил. Широко улыбнувшись, так, что стали видны мелкие острые зубки, он сказал:

— А видели, какая девчонка там странная! На улицу не выходит, ни с кем не играет, только катается на качелях и читает книжки. И как ей не скучно?!

— Ага, и папаша ее тоже странный. Длинный как червяк. Как не пройду мимо, все он что-то копается на участке, кусты какие-то сажает — а те выглядят так, будто вот-вот засохнут. Нет бы что полезное сделать!

Щеки Хасута порозовели от возбуждения, в маленьких темных глазах появился озорной блеск:

— Слушайте, так давайте их выкурим оттуда, а? Сделаем так, чтобы они сами решили переехать. Дом снова опустеет, и Карим сможет туда вернуться!

— А это идея! — Вилли задумчиво потер подбородок. — Почему бы и нет?

Много позже, переосмысливая события своей жизни, Вилли не раз ругал себя за то, что так ухватился за идею Хасута. Этот мальчишка никогда ему особо не нравился. Хасут был не вполне нормальным. На голову ниже всех остальных в компании, с острыми чертами лица, острыми маленькими зубками, острыми ногтями, коленками, локтями и лопатками, которые отчетливо выделялись на спине, когда Хасут сутулился. Мальчишка словно был создан затем, чтобы делать другим больно. И он делал: когда друзья играли во что-то или в шутку толкали друг друга, он входил в раж и наставлял всем синяки, расцарапывал. Да и в целом зло шутил: то подножку подставит, то стрельнет камнем из рогатки. Один раз даже укусил другого мальчишку так, что у того рука распухла и несколько недель не заживала. Когда же они влезали в чужие огороды полакомиться яблоками и грушами, Хасут топтался по грядкам, давил помидоры и другие овощи, открывал загоны со скотом.

Мальчишки ругали его и просили быть сдержаннее — Хасут весь сжимался, словно ожидая жестоких ударов, по лицу начинали катиться слезы, а голос дрожал. Хасут извинялся, беспрестанно ругал себя, хватался за волосы, почти выдирая их с корнем, прикусывал щеку так, что зубы окрашивались кровью: “Я никчемный, полное убожество, от меня одни проблемы! Вы и так долго терпели. Я пойму, если вы больше не захотите со мной дружить!” Конечно, сердце любого человека не выдержит такого зрелища — вот и мальчишки смущенно похлопывали Хасута по плечу, успокаивали, просили не расстраиваться и не вредить себе.

Позже Вилли думал, какими же дураками они были, как легко велись на манипуляции! Слезы Хасута очень быстро высыхали, и он начинал вести себя еще разнузданнее, чем прежде. “Впрочем, я и сам виноват не меньше”, — мысленно одергивал себя Вилли, вспоминая, как измывался вместе с друзьями над новыми соседями.

Они пачкали грязью забор и калитку, складывали возле нее мусор, громко ругались и пели пахабные песни, стоило только девочке выйти во двор с книгой, а ее папе — заняться кустами. Порой кидали протухшие овощи и объедки во двор, соревнуясь в меткости.

На удивление, никто не торопился прогонять мальчишек: маленькая семья попросту не обращала на них внимания! Отец с девочкой неспешно занимались своими делами и вели себя так, словно их и обидчиков разделяла не хлипкая изгородь, а необъятные просторы, и они при всем желании не смогли бы ни услышать, ни разглядеть друг друга.

О, это равнодушие так распаляло Вилли! Ему очень не нравилось чувствовать себя пустым местом. Однажды, закончив работать в огороде, он подобрался к забору и в щели увидел, что девочка заснула, уронив книгу на колени. Тогда он набил карманы жуками и гусеницами, вскарабкался на дерево, где прежде был их с Каримом домик, затем спрыгнул, оказавшись в соседнем дворе.

Воровато озираясь, Вилли на цыпочках подошел к девочке. Он собирался посадить жуков ей на волосы и одежду, в книгу набросать…

— …Но когда я склонился над ней, рассмотрел вблизи, то понял, что вижу самую красивую девочку в мире. Ну, то есть, — мужчина замялся, смущенно почесал затылок, и в облике его вдруг промелькнуло что-то до невозможности юное. Словно оставшийся в далеком прошлом шкодный мальчишка глянул из глубины его зрачков, усмехнулся и снова скрылся. — Точнее, тогда-то я ничегошеньки не понял. Просто стоял, пялился на нее долго-долго. Жуки тем временем пробрались под одежду, расползлись по всей спине, принялись кусать — так я этого даже не замечал!

Луч поднявшегося выше солнца упал девочке на лицо, и она открыла глаза. Увидев Вилли, девочка не испугалась, не закричала — лишь тепло улыбнулась: словно он был не обидчиком, а припозднившимся долгожданным гостем.

— Что за книгу ты читаешь? Интересная? — спросил Виилли севшим голосом, радуясь, что смог найти слова и справиться с неловкостью.

— Очень! Это истории про духов, что оберегают нас. Они живут рядом, как и в эпоху сновидений, просто мы разучились их видеть. Представляешь, в древности у многих селений были свои духи-покровители, они давали защиту и помогали в делах. Некоторые семьи до сих пор хранят память о них: например, перышко, коготь или клык. Может, у тебя в семье есть что-то такое?”

Вилли помотал головой, затем, ойкнув, принялся вытаскивать жуков из-за шиворота. Тут на улицу вышел отец девочки, и мальчишка весь сжался, ожидая нагоняя — но мужчина лишь усмехнулся, помог стянуть рубашку и избавиться от оставшихся там насекомых. Даже мазь предложил, чтобы укусы не беспокоили. Ни в жестах его, ни во взглядах не было злости, и мальчишке совсем стало не по себе.

— Давайте я помогу вам с огородом или с кустиками, над которыми вы так стараетесь? — воскликнул он. И добавил, обращаясь к девочке. — А ты почитаешь нам вслух истории про духов? Мне очень интересно, что там такое.

Переглянувшись, отец с дочерью заулыбались.

Сперва Вилли чувствовал неловкость, но вскоре она исчезла. Наоборот, возникло ощущение, будто он знаком с этой маленькой семьей уже очень давно. Тонкий голосок девочки звучал напевно, ее истории поражали воображение. Заслушавшись, Вилли чуть не поранился садовыми ножницами. Тогда мужчина объявил перерыв и отправился в дом готовить бутерброды.

— Ой, мы же так и не представились друг другу. Меня зовут Ветта, — девочка отложила книгу и подвинулась.

— Я Вилли.

— О, у нас похожие имена, как здорово! Оба начинаются на “В”, а еще в них есть две согласные буквы.

Они немного поговорили; Вилли узнал, что маленькая семья приехала с запада, из поселка, где почти все жители приходятся друг другу близкими и дальними родственниками. Ветта с детства отличалась слабым здоровьем, поэтому отец решил перевезти ее в этот город, где легче получить лекарскую помощь и есть выбор, к кому обратиться.

Они уже доедали бутерброды, когда Вилли услышал знакомые голоса.

— Ну что, все готовы! — голос Хасута был пронзительным, хотелось зажать уши, чтобы не слышать его. — Запе-евай!

Раздались слова дрянной песенки, затем за калиткой показались и сами мальчишки. Забор жалобно скрипнул, в воздухе разлился едкий запах дешевой краски. Вилли весь похолодел; добрых несколько минут он сидел неподвижно, а затем словно отмер, вскочил с лавки и бросился за дом. Надежно спрятавшись, Вилли обхватил голову руками и принялся ругать себя: почему же он ведет себя так, почему не выйдет и не прикажет друзьям прекратить? Почему трясется, что в этом такого страшного?.. Но сколько бы Вилли не уговаривал себя заступиться за маленькую семью, он так и не смог сделать и шага, беспомощно зажимая уши, когда друзья кричали: “Убирайтесь обратно, никто вам здесь не рад!”, “Приезжают и приезжают, а нам потом в очередях стоять”, “Мой старший брат никак на работу не устроится: потому что такие, как вы, понаехали!”.

Когда все прекратилось, когда стихли голоса и шаги, Вилли выбрался из своего укрытия. Ветта и отец продолжали заниматься своими делами: она читала, он возился с кустами — словно ничего и не случилось.

— Простите, я… Сильно растерялся, сглупил… Но я обязательно скажу им, чтобы прекратили.

— Это было бы очень хорошо, — отец Ветты подбодрил его, похлопав по плечу

Хасут смотрел на Вилли зло, колюче. И уродливо улыбался, будто намеренно демонстрируя острые маленькие зубки. Другие мальчишки сперва растерялись, смутились, — но Хасут говорил с такой непробиваемой уверенностью, что те, посомневавшись немного, согласились с ним.

— То есть, ты это затеял, а теперь пошел на попятную? И еще в чем-то нас обвиняешь? А как же Карим? Ты клялся, что не успокоишься, пока не освободишь его дом от чужаков!

— Да, да, — поддакивали друзья. — Так что же, твои слова ничего не стоят? И какой ты друг после этого? А вот Карим всегда выполнял обещания…

Порой дети хуже диких зверей: травить других им кажется забавной игрой — но ровно до тех пор, пока они сами не окажутся теми, кого травят. А еще случается так, что глупая гордость и желание снискать уважение подталкивают к дурным поступкам.

— Ладно, хорошо! — воскликнул Вилли, желая, чтобы друзья, наконец, замолчали. — Будем действовать как и прежде. Но и о других развлечениях давайте не забывать, а то мы в последнее время только одним и тем же занимаемся…

Вилли незаметно скрестил пальцы за спиной. Не обратив внимание на его последние слова, Хасут воскликнул:

— Вот и отлично! Ну что, пойдем? Мы уже как раз все подготовили.

“Подготовленными” оказались два мешка, набитые объедками. Вилли едва не заплакал, увидев их — но все же послушно пошел вместе с друзьями к дому Ветты. Когда Хасут крикнул: “Запе-евай!” — он вместе со всеми подхватил слова обидной песенки, а после принялся швырять во двор объедки и кричать: “Проваливайте поскорее!”

Отец Ветты отвлекся от огорода лишь на мгновение, затем снова вернулся к работе. А вот сама девочка подняла голову от книги, да так и осталась сидеть неподвижно, сильно побледнев. Все время, пока мальчишки кидали во двор объедки, Ветта не отрывала от Вилли глаз, и сам он ни разу не взглянул на кого-то другого.

Ближе к вечеру, распрощавшись с друзьями, Вилли бросился к соседскому дому, перемахнул через забор и принялся подбирать весь оставленный там мусор. Когда отец с дочкой, потревоженные шумом, вышли на порог, он взмолился:

— Простите меня пожалуйста, я не смог! Но в следующий раз, обещаю, я точно… Или… Ну, если в следующий раз не получится, вечером я обязательно вернусь и все хорошенько уберу, прям как сейчас.

— Не забудь покрасить забор, там еще с прошлого раза надпись осталась, — сердито сказал отец Ветты.

— Какое-то время так и продолжалось: утром пакостил, ближе к вечеру пакости эти исправлял. Научился быстро со всем управляться, затем стал им по хозяйству помогать, а в перерывах мы с Веттой много болтали. У родителей моих почти не было на меня времени: семья большая, старшие дети — сплошь сестры, а девчонкам, сами понимаете, много чего надобно. Вот мама с папой и работали, копили им на приданое, на платья, украшения. К соседям они меня охотно отпускали, радовались, что помогаю им, хорошее дело делаю. А что я еще и обижал их — об этом Ветта с папой никому не рассказывали. К тому же, улица у нас была тихая, почти все семьи на ней по домам лишь на ночь возвращались: работали, учились. Поэтому никто и не знал, что происходит.

Глава 33. Расплата

Саженцы, которые высаживал отец Ветты, укоренились и вскоре превратились в небольше кустики. Лето подходило к концу; во дворе дома двое детей расстелили покрывало и теперь лежали голова к голове, смотрели на небо.

Вилли спрашивал:

— Ты никогда не бегала по лужам босиком? Даже когда была совсем маленькой?

— Нет, — отвечала Ветта.

— А бабочек сачками хоть ловила? Тоже нет?.. Головастиков, может, собирала, наблюдала, как они в лягушек превращаются?

— Зачем мне это делать?

— Ну как-то ведь надо веселиться? А то по деревьям и не лазаешь, в обычные игры вроде догонялок не играешь…

— И не пристаю к соседям, да? Не порчу их вещи, не кричу гадости из-за забора? И правда, скучно живу.

— Ну что ты вдруг начала об этом, я ведь каждый раз все исправляю. И прекратил бы давно, но, понимаешь, я как-то помягче хочу, постепенно, а другие мальчишки… Сложно все это, — Вилли расстроился.

Он не понимал, почему разговор приобрел вдруг такой оборот. Со времени их нелепого знакомства минуло уже несколько месяцев, столько всего изменилось! Теперь Вилли дома почти не появлялся, все помогал Ветте и ее отцу. И за огородом следил, и готовил время от времени. Чинил, если что сломалось. Он делал для этой семьи столько, сколько никогда ни для кого не делал, даже для своих родителей и сестер! А что до пакостей — так и те уже реже стали случаться: друзьям это поднадоело, чаще они выбирали другие, невинные, развлечения.

— Ну и зачем же ты подняла эту тему? — простонал Вилли, поднимаясь. Летний день мигом растерял свое очарование, и даже небо, казавшееся витражным куполом из самоцветов, будто поблекло.

Ветта повернулась и положила голову ему на колени, ее светлые волосы рассыпались по его рукам. Не сумев удержаться, Вилли захватил несколько мягких прядей и стал плести кривую косичку.

— Но ты никогда не спрашивал, что я чувствовала — поэтому мне порой казалось, будто тебе и впрямь нравится нас дразнить. Что для тебя в этом нет ничего такого. А ведь мы тогда только переехали, и кроме папы у меня совсем никого не было. Новый город, новые люди вокруг, ничего привычного, знакомого. По ночам я плакала, скучая по прежнему дому, а утром храбрилась, обещала самой себе, что смогу прижиться здесь, свыкнуться. Что стану счастливой, несмотря ни на что. Но когда вы кричали нехорошие слова из-за забора и требовали убраться, я чувствовала, будто уже проиграла.

Ветта ненадолго замолчала, затем потерлась щекой о колено Вилли и добавила:

— Папа советует не обращать внимания, но я не могу. Он всегда был сдержанным и спокойным, а еще всегда верил в лучшее в людях — но я не такая. Сейчас мы с тобой дружим, но я часто ловлю себя на мысли: а что если это жестокий розыгрыш? Что если я доверюсь тебе, еще больше к тебе привыкну, — а ты выждешь момент и особенно сильно меня ранишь?

— Великие духи, почему ты не можешь быть проще? — нахмурился Вилли.

Волнуясь, Ветта начинала говорить слишком красиво и витиевато, так, как было написано в ее любимых книгах. Тогда Вилли становилось сложно сосредоточиться на беседе.

Обдумав все хорошенько, он добавил.

— К счастью, я слишком глуп, чтобы долго-долго что-то планировать. Ну и не настолько бессовестен. Я бы уже давно сделал гадость, если бы действительно этого хотел.

— Хорошо, что ты не хочешь.

Ветта села, и их лица оказались смущающе близко друг ко другу. Вилли смутился и, поерзав, отодвинулся.

На следующий день девочка заболела. “Вот глупые, земля же еще совсем холодная. По шее бы надавал”, — ворчал ее отец. Резкими, нервными движениями он размешивал лекарство, и капли летели во все стороны.

Когда несколько кустиков зачахло, отец Ветты еще сильнее похудел из-за беспокойства. “Как же так, — сокрушался он. — Я же все сделал правильно. Удобрил почву, выбрал не солнечный участок, а тенек под яблоней. Так почему же?” Он выглядел совершенно несчастным, и это удивило Вилли — зачем так переживать из-за каких-то кустов?!

Ветта объяснила ему:

— Моя мама очень любила жимолость, это и мое любимое растение. Оно цветет в конце весны и упоительно пахнет, а после дает вкусные ягоды. Я молюсь о том, чтобы саженцы, которые мы забрали из родных мест, прижились. Я угощу тебя ягодами.

— Что случилось с твоей мамой?

Девочка отвернулась, смахнула выступившие слезы. Голос ее прозвучал глухо:

— Она умерла. У мамы всегда было хрупкое здоровье, она легко простужалась и долго, тяжело болела. А последние два года мама угасала на наших глазах, каждый день мучилась от боли. Даже поспать толком не могла, все стонала. И ничего нельзя было с этим поделать. Но знаешь, что самое ужасное? Когда все закончилось, когда ее бедное сердце остановилось, я почувствовала облегчение.

Вилли отшатнулся: он не был готов к такому откровению и совершенно не представлял, что нужно сказать. В конце концов, он был маленьким хулиганом, который еще не сталкивался с серьезными проблемами. Поэтому, когда Ветта печально добавила:

— Я так виню себя за эти чувства. Верно, духи с самого начала, когда я еще только родилась, понимали, что я вырасту слабой и малодушной, поэтому тоже не наградили хорошим здоровьем. Как и мама, я часто болею. Темнеет в глазах, накатывает слабость.

— Извини, мне надо домой… Кажется, меня зовут… — пробормотал Вилли, пряча глаза, и поспешил прочь.

Но едва он успел отойти от калитки, как наткнулся на Хасута и друзей, тащивших ведро с краской.

— О, вот и ты! Наконец, встретились! Бери кисти, устал все тащить. Сейчас мы им напишем послание.

— Не хочу. Неужели вам еще не надоело это делать? Хватит, закончили, — Вилли отмахнулся и собрался, было, пройти мимо, но Хасут схватил его за руку, больно поцарапав кожу острыми ногтями.

— Но ты сам это начал. Помнишь? Дом Карима должен опустеть. Ты это говорил — а теперь смотришь на нас, как на мерзавцев, свысока. Еще на прошлой неделе ты легко достал где-то ведра с помоями, вылил их у калитки, не побоявшись запачкаться, а теперь вдруг устал от всего?

— Так и есть, — Вилли дернулся, но у Хасута была слишком крепкая хватка.

Остальные друзья нехорошо ухмылялись, переглядываясь. Вдруг один из них, не выдержав, гаденько рассмеялся:

— Ладно, парни, давайте расскажем этому придурку.

— Расскажете что? — Вилли похолодел.

— То, что мы давно обо всем знаем. Заметили, как ты в том дворе каждый день работаешь: то за садовода, то за прачку, то за повара! Смех да и только! А потом трусливо поддакиваешь, что бы мы ни сказали, и первый бежишь их забор пачкать. И так потешно корчишься, думая, что никто не замечает!

— Ах вы?! — Вилли принялся пинаться без разбору и размахивать свободной рукой, но мальчишки быстро скрутили его, обездвижили. — Что, весело было издеваться надо мной?

— Еще как! А тебе самому разве не было весело? А сейчас что, твоя маленькая женушка попросила прекратить?

— Никакая она мне не женушка!

— Да-а? А что же ты тогда залез к ней под юбку и носа наружу не кажешь? Неужели у нее там так тепло и мягенько?

— Я не… — почувствовав в поддразниваниях что-то скабрезное, неприличное, Вилли покраснел до корней волос. — Хватит обижать их! Ну что мне сделать, чтобы вы прекратили?

— Что сделать? Хм-м… — Хасут протянул задумчиво, а затем резко щелкнул пальцами, и мальчишки тут же отпустили Вилли. Потеряв равновесие, он неуклюже упал на четвереньки. Подняться не смог: Хасут, издевательски смеясь, поставил ногу в грязном ботинке прямо Вилли на спину.

— Приходи завтра вечером — в конец улицы, где растут платаны. Там и разберемся по-настоящему.

На том и порешили.

Вилли вернулся домой. До глубокой ночи его передергивало от ощущения чужого сапога, вдавившегося в спину. На деле там и синяка не осталось, но кожу все равно неприятно покалывало. Из-за этого Вилли все время вертелся, но так и не смог найти удобное положение и спокойно уснуть.

Следующим вечером он пришел в указанное место с твердой уверенностью поставить, наконец, точку в этой некрасивой истории. Вилли ломал голову, что такого задумал Хасут. Улица с платанами была довольно людной, правда, в это время большинство уже возвратились домой с работы и теперь сидели по домом, проводили время с семьями. “Ничем хорошим это не кончится…” — подумал Вилли.

Предчувствия не обманули: зазевавшись, он не заметил, как Хасут бесшумно подкрался из-за спины набросился с кулаками, больно дав по голове. Вилли опешил, но быстро взял себя в руки. “Не на того напал! Думаешь, я слабак, который и ответить не сможет?” Развернувшись, Вилли со всей силы двинул Хасуту в живот, повалил на землю и принялся колошматить. На душе сразу стало легче. “Интересно, а где остальные так называемые друзья? Испугались?”

— Ой, ой-ей-ей, — хныкал Хасут, кривляясь от боли и плюясь во все стороны. — Я умру! Умру!

“Вот же притворщик! Не так уж сильно ему достается. Бывало, мы с Каримом сильнее друг друга били, хоть и в шутку дрались”, — подумал Вилли , но все же постарался чуть-чуть сдерживаться.

Внезапно откуда-то сбоку раздался истошный визг, а вслед за этим на самого Вилли обрушились жесточайшие удары палкой. Изумившись, он отпрыгнул и увидел морщинистую бабку, гневно потрясающую клюкой:

— Ах ты дрянь, вот кто мне жизнь портит, гнида проклятая! — несмотря на почтенный возраст, старуха была на редкость прыткая: Вилли едва успевал уворачиваться, то и дело получая удары. Хасут, между тем, продолжал вопить во всю глотку.

Двери и калитки соседних домов захлопали, любопытные горожане высыпали на улицу. Среди них Вилли заприметил и знакомые лица теперь уже бывших друзей.

— Вызовите стражу! Стражу, скорее! — крикнула бабка, и тут же кто-то из из мальчишек кинулся исполнять приказ. Двое других подскочили и ловко скрутили Вилли руки за спиной.

— Я держу его, держу, бабушка Миа. Не переживайте так, вам надо беречь здоровье.

— Что все это значит? Пустите! — Вилли задергался, пытаясь освободиться.

Старуха тут же больно проехалась палкой по его коленям.

— Ах, посмотрите, он еще и отпирается! Как забор мне пачкать да всякую дрянь подкладывать — так мы первые! А как за руку поймали — так сразу в кусты!

— Да я вас знать не знаю! И на улице вашей редко бываю! — Вилли перевел взгляд на Хасута: тот больше не вопил, но не спешил подниматься. Морщась, он кончиками пальцев давил на разбитую губу; кровь струйкой стекала по подбородку и капала на грудь. В глазах Хасута светилась злая насмешка, и Вилли закричал. — Это он, он все подстроил. Он вместе с другими мальчишками вам тут пачкал и подкладывал!

— Ах ты падлюка, на других, смотрите-ка, перекинуть пытается!

— Да, да, — подхватили собравшиеся горожане. — Мы этих мальчиков хорошо знаем, они-то и помогают в порядок заборы приводить. А если видят, что что-то тяжелое с рынка несешь, — тут же подскочат, подсобят. Они-то про тебя всю правду и рассказали, гаденыш.

— Да, это он, это точно он! — всхлипнул Хасут, привлекая к себе внимание. Он так старательно расковырял ранку на губе, что кровь потекла с новой силой. Выглядело это, действительно, жутковато. — Я и раньше его замечал, но поймать только теперь смог. Хотел лишь поговорить, попросить не делать так больше, — а он как начал меня бить! Я от боли даже шевельнуться не мог.

Вилли беспомощно следил за тем, как окружившие его люди все больше распаляются, осыпают его бранными словами, обвиняют во всем на свете. Якобы, не только Ветте и ее отцу, но и им тоже Вилли пачкал грязью заборы, писал бранные слова, швырял во дворы объедки и прочий мусор. Кому-то даже умудрился поджечь сарай, а у другого потравил всех кур. “Но я не делал этого! Не делал!” Но чем сильнее он пытался оправдаться, тем яростнее наседала толпа. Казалось, она вот-вот накинется и разорвет ее — но тут появился стражник и немного остудил пыл разбушевавшихся людей.

Дальнейшее Вилли помнил смутно, урывками. Его, Хасута и дюжину горожан отвели на допрос. Вилли повторял, что редко бывал на той улице и ничего плохого местным жителям не делал — но те в один голос подтверждали, будто не раз видели его возле своих домов.

Затем горожане исчезли, и появились родители Вилли. Отец отвесил ему сильнейшую оплеуху, от которой зазвенело в ушах и сильно заболела голова. “Позорище несчастное. Не ожидал, что ты вырастешь таким бессовестным”. Вилли стало больно от того, что отец даже не пожелал выслушать его.

Но смотреть на мать оказалось еще больнее. Она крепко сжала руки сына и спросила с надеждой: “Сынок, это ведь неправда? Ты же не мог так поступать?” Сперва Вилли обрадовался и открыл было рот, чтобы оправдаться… Но тут перед глазами появилось бледное лицо Ветты, словно наяву послышались ее слова: “Ты никогда не спрашивал, что я чувствовала”.

“А ведь я и правда не ответил за то, что сделал”, — подумал Вилли и отпустил руки матери.

Он признал вину.

Родителям пришлось заплатить немалые деньги, которые после раздали пострадавшим. Отец жестоко выпорол Вилли ремнем с металлической пряжкой. То ли от этого, то ли от сильного потрясения у Вилли начался жар. Сестры по очереди заходили к нему в комнату, чтобы покормить или помочь переодеться — и рассказывали, что все Сигнальные Костры перемывают ему кости, и что их, девочек, многие тоже начали сторониться.

Выздоровев, Вилли и сам это ощутил. Косые взгляды, шепотки за спиной: “Вы слышали, это он, он! Мальчишка, что издевается над другими. Говорят, он в страхе всю улицу держал, жители боялись, что он сожжет их дома!”. “А я общался с пареньком, который раньше в с ним в одной компании гулял — так Вилли этот задирал других, даже когда еще совсем маленьким был”. “Да уж, именно из таких и вырастают воры да убийцы”. Слыша это, Вилли еле сдерживался, чтобы не расплакаться или не полезть в драку. А еще булочник чуть ли не швырял ему в лицо черствые буханки и заявлял, что свежий хлеб для Вилли не предназначен; молочник наливал скисшее молоко, а торговцы на рынке задирали цены.

Однажды в очереди к мяснику Вилли встретил старого друга — еще из первой компании, которая распалась после того, как Карим уехал из города. Его звали Иржи, он был добродушным, улыбчивым пареньком. Даже перестав проводить время вместе, они с Вилли порой сталкивались на улицах и каждый раз с удовольствием болтали.

Вот и теперь Вилли радостно обратился к нему, но Иржи отодвинулся подальше, нахмурился.

— А тебе что я сделал? Ты-то со мной почему даже поздороваться не хочешь?!

Чуть замявшись, Иржи ответил:

— Я сперва сомневался, что ты такой, как говорят. Уверял всех вокруг, что они ошибаются. Но ведь дыма без огня не бывает! Тем более… Ладно, забудь.

— Что еще за “забудь”? Нет уж, продолжай, раз начал.

— Когда Карим уехал, ты как-то быстро спелся с этим странным Хасутом и другими парнями, которые не особо нам нравились. Но раньше они вроде нормально себя вели — а тут стали предлагать всякие глупости, а ты поддерживал. Вот мы все постепенно и разбежались.

Вилли пристыженно опустил голову. Рассматривая камешки под ногами, он услышал слова, которые вонзились в самое сердце, словно острые иглы:

— Вообще-то странно, что лучший друг Карима оказался задирой. Карим же был добрым. Когда он предлагал какое-нибудь развлечение, мы все здорово веселились, но никому это не делало плохо. А когда кто-нибудь из нас болел, мы приносили ему гостинцы и развлекали всякими смешными историями…

Так и не достояв, Вилли покинул очередь.

После долгое время единственным местом, где он мог улыбаться и чувствовать себя хорошо, был дом Ветты. Странно, но единственные люди, перед которыми он на самом деле был виноват, ни в чем его не упрекали. Оказываясь в их дворе, Вилли садился рядом с подругой, клал голову ей на плечо или на колени — Ветта ласково перебирала его волосы, а в другой руке удерживала книгу. Ее мелодичный голос словно подхватывал Вилли, увлекал куда-то далеко-далеко, в полузабытое прошлое, где жили великие духи и настоящие герои, способные отличить зло от добра.

Ничто не может длиться вечно: вот и слухи постепенно сошли на нет. Нескоро, но все же наступил момент, когда Вилли перестал ловить косые взгляды и слышать злые слова в свой адрес.

Время летело быстро. Зимы сменялись веснами, за летом следовала осень; Вилли и Ветта почти не заметили, как из угловатых, нескладных подростков превратились в юношу и девушку. Они не прекратили общение — да и не собирались прекращать.

Глава 34. Несбывшееся

Закончив пилить доски, Ханс вытер пот со лба и глотнул воды, а после замер, скрестив руки на груди. Он так долго смотрел на Вилли, что тот поднял голову:

— Чего тебе?

— Да вот, диву даюсь. С рассвета работаешь без перерыва — и хоть бы хны, ни капли усталости. Эх, мне бы такие способности — сколько бы денег я тогда скопил!

Вилли усмехнулся не без гордости. Он и впрямь работал хорошо, "за пятерых!" — как любил приговаривать хозяин мастерской. Там, где другим требовалось сделать десяток-другой разметок, Вилли хватало одного взгляда, чтобы сразу отрезать, отшлифовать и приладить как надо.

В подмастерьях он проходил недолго. Вилли схватывал все налету, мастерил на совесть — всего несколько месяцев спустя ему стали отдавать самостоятельные заказы, да не самые простые.

А через пару лет Вилли уже занимался изготовлением мебели из дорогой древесины, для заказчиков, которых мастера не без зависти называли "денежными мешками". Такие обычно были придирчивы к мелочам и не давали спуску, заметив неполадку. Вилли, впрочем, почти никогда не подводил.

Несмотря на то, что он быстро перегнал других мастеров, те не питали злости: во многом благодаря Вилли мастерская обрела известность, от покупателей не было отбоя. Тем более, Вилли охотно помогал, если к нему подходили с вопросами, да и после работы любил пропустить стаканчик-другой.

Ханс продолжил причитать, и Вилли не выдержал:

— И что бы ты сделал с деньгами?

— О, я бы приударил за одной красоткой! Сейчас она на меня и не взглянет, гол как сокол. А вот если бы я ей украшение подарил, да с правого берега...

— Что, так хороша? — еще один работник присоединился к беседе, заинтересовавшись.

— Не то слово! — и Ханс принялся перечислять многочисленные достоинства своей избранницы.

Вилли представил эту девушку и присвистнул: она, должно быть, и впрямь очень красива. Высокая, статная, с грудью, от которой сложно отвести взгляд — но Ханс все же как-то умудрился это сделать, поэтому в довесок описал еще и длинные черные волосы, и большие карие глаза.

Вдохновившись и разволновались не на шутку, другие мастера принялись обсуждать своих девушек — реальных (например, белошвеек, работавших на соседней улице) и воображаемых.

Потеряв интерес, Вилли вернулся к прерванной работе, но Ханс снова отвлек его, похлопав по плечу:

— Дружище, а ты что? Тоже приударить за кем-то хочешь, поэтому так много работаешь? Или еще на что копишь?

Вилли задумался. Он не то, чтобы копил: ему просто нравилось работать. Нравилось видеть, как непримечательные чурбаны превращаются в изящные и по-настоящему нужные изделия: ножки кроватей, прочные каркасы, гладкие столешницы, спинки стульев. А что до денег — у Вилли и впрямь накопилась приличная сумма, лежала про запас. Временами она здорово помогала: старшие сестры принялись выходить замуж одна за одной, и никого из них не хотелось обидеть, сэкономив на подарке.

А еще Ветта. Ветта, пожалуй, беспокоила больше всего. В последнее время подруга еще сильнее похудела, под глазами залегла синева, скулы заострились. Вилли пытался выяснить, не нужна ли помощь — но и Ветта, и ее отец твердо отказывались, уверяли, что у них все прекрасно.

— Или ты уже на свадьбу копишь? — Ханс, между тем, не унимался.

Другие мастера приостановили обсуждение девичьих прелестей и обратились в слух.

— Что за глупости, — сердито ответил Вилли, стирая образ болезненной Ветты с изнанки век. — Нет у меня никакой девушки.

— О, дружище, завидую я тебе. С твоими задатками ты кого хочешь можешь выбрать. Держу пари, такую красавицу отхватишь!

— Ну, не знаю...

В тот день, возвращаясь домой, Вилли впервые подумал о том, что и впрямь неплохо было бы обзавестись девушкой. А то дни стали слишком уж одинаковыми: работал, вечером возвращался, занимался хозяйством, по пути покупал кое-какие вещи и продукты.

Выходные, в основном, проводил у Ветты; они общались обо всем на свете, читали книги вслух. Часто Вилли приходилось помогать ее отцу — тот все время просил что-нибудь починить. Вилли не понимал, как у него могут ломаться так быстро вещи, которые у других десятилетиями стоят, и хоть бы хны...

"Да, надо немного отвлечься от всего этого! Девушка нужна", — Вилли улыбнулся собственным мыслям. Он представил, как рядом идет она — красавица, каких поискать. Другие мужчины одаривают ее восхищенными взглядами, сворачивают головы ей вслед — а на Вилли косятся завистливо. И после долго вздыхают да описывают друзьям, представляя, как девушку мечты.

Погрузившись в фантазии, Вилли замедлил шаг, чтобы воображаемой красавице было удобнее за ним поспевать. А затем и вовсе чуть не врезался в столб. Наверное, со стороны он выглядел очень забавно...

Рядом раздался мелодичный смех и, обернувшись, Вилли увидел Ветту.

— Я помахала тебе, а ты взял, да и прошел мимо сначала моего, а затем и своего дома. И смешно так ступал, будто птицу какую-то пародируешь. Я не удержалась и последовала за тобой.

— Ох, извини, задумался просто.

— Я так и поняла. Слушай, — Ветта взяла его за руку и подмигнула. — Пойдем, покажу тебе кое-что.

Глаза подруги блестели, на губах сияла улыбка, щеки тронул легкий румянец. Увидев Ветту такой оживленной, Вилли почувствовал, как в груди разливается приятное тепло. Он безропотно позволил ей переплести их пальцы и увести себя во двор.

— Жимолость наконец зацвела! — воскликнула Ветта. — Посмотри, как красиво!

Кусты были сплошь покрыты нежно-розовыми пышными цветами, и Вилли с удовольствием вдохнул тонкий аромат.

— Красиво, — кивнул Вилли и подумал о том, что для Ветты время, когда распускаются цветы жимолости, дороже любого праздника, даже дня рождения или летней межи.

Они сели рядом на лавке и долго смотрели, как две бабочки перелетают с лепестка на лепесток, словно играя в догонялки. Ветта наклонила голову, почти положив ее Вилли на плечо, и вдруг нарушила тишину:

— В прошлом году мы с тобой тоже сидели здесь, и я очень хотела сказать кое-что, но никак не решалась. Тогда я пообещала себе, что если и следующей весной ничего не изменится... Если мы продолжим хорошо общаться, я все-таки найду в себе силы сказать...

Она замолчала, задержав дыхание.

— Что сказать? — осторожно спросил Вилли, предчувствуя неладное.

Ветта заглянула ему в глаза:

— Что я люблю тебя. Не как друга. Точнее, не только, как друга.

Вилли застыл, мысли испуганно заметались. Отчего-то в голову лезло противные, оставшиеся в далеком прошлом слова "Понятно-понятно, женушку себе нашел!", а еще недавнее Хансово: "Дружище, тебе будет из кого выбирать, такую красавицу отхватишь!"

Между тем, Ветта потянулась к нему, чтобы поцеловать, но Вилли резко отстранился и вскочил.

— Извини. Мне жаль, но...

— Тебе нравится кто-то другой?

— Нет...

— Тогда мы можем хотя бы попробовать? Я не буду заставлять. Просто постарайся тоже увидеть во мне больше, чем друга.

— Нет, не смогу! — выпалил Вилли, едва она успела договорить.

— Но почему? Почему это не могу быть я? Мы же столько времени провели вместе...

Вилли смутился, не зная, как объяснить. Он привык заботиться о Ветте. Если бы на ее лечение потребовались все его деньги, он отдал бы их, не задумываясь. Если бы вдруг его попросили отрубить себе руку и отдать ей, он сделал бы это, не моргнув и глазом. Но все же...

Прежде Вилли никогда не влюблялся. По историям, которые они с Веттой читали, по рассказам других людей любовь представлялась чем-то ярким, оглушающим и ослепляющим — когда сердце бьется так, словно вот-вот выскочит из груди, когда тебя бросает то в жар, то в холод, и когда другой человек кажется воплощением всего самого прекрасного, что только есть в мире. А рядом с Веттой не так, с ней просто тепло и спокойно...

В тот момент Вилли еще не мог ясно разглядеть, что скрыто в его душе, не понимал своих чувств. Перед глазами еще не истаял заманчивый образ девушки, которую Вилли вообразил, возвращаясь домой с работы.

Словно прочитав его мысли, Ветта опустила голову:

— Значит, я недостаточно хороша. Конечно, я никогда и не считала себя красавицей. Тем более, что я могу дать — с моим-то слабым здоровьем?.. А ты вон каким вырос... — по щекам ее потекли слезы, голос стал ломким. — Хочу побыть одна, уходи. Уходи же!

И Вилли ушел. Душа его была не на месте, не хотелось оставлять Ветту, когда она выглядела такой несчастной. Но он не знал, как может успокоить ее, не сделав еще больнее.

Следующие две недели Вилли провел в работе. Он загружал себя, как только мог, брал сложнейшие заказы и отдавал их гораздо раньше назначенного срока. Руки Вилли покрылись болезненными мозолями, но он был благодарен этой боли: она отвлекала от тяжелых мыслей.

Вечерами он ходил пропустить стаканчик-другой с Хансом и другими мастерами. Когда они проходили мимо девушек, те строили Вилли глазки. Тогда приятели толкали его локтями и шептали: "Глянь, глянь какая! Иди, поговори с ней, а мы подождем". Вилли отмахивался и ускорял шаг. Один раз он все же решился познакомиться — с белошвейкой из Золотых Нив — но стоило им разойтись, тут же позабыл ее лицо и имя. В конце концов Вилли немного поостыл и вернул себе способность здраво рассуждать. "Ветта наверняка тоже подуспокоилась, — подумал он. — Надо поговорить с ней, извиниться, и все будет, как прежде". И тут же Вилли охватила тревога: у Ветты слабое здоровье, вдруг ее старая болезнь обострилась? Может, им с отцом нужна помощь, а он знать об этом не знает?

Вечером Вилли освободился пораньше, накупил гостинцев и отправился в дом подруги. Калитку отпер отец Ветты; сложив руки на груди, он криво улыбнулся и проронил:

— Дочки нет дома. Один хороший паренек позвал ее погулять.

— Что? — от удивления Вилли отступил на шаг, споткнулся и чуть не упал. — Да ладно вам! Наверняка она дома, просто попросила вас так сказать. Ветта! Ветта, не обижайся, я пришел помириться!

— Не ори, — отец подруги зажал уши и посторонился. — Иди в дом, проверь сам, если хочешь.

В доме Ветты и впрямь не оказалось, и Вилли почувствовал себя полным дураком. Он скомкано извинился перед ее отцом, отдал ему мешочек с гостинцами и вышел на улицу — да так и застыл, прислонившись спиной к забору.

Вилли казалось, будто его придавило к месту потоком смутных, противоречивых чувств. Он злился на себя и на подругу, беспокоился за нее и мечтал избить этого "хорошего паренька", который воспользовался моментом.

Так Вилли простоял очень долго. Тени удлинились, на небе разгорелся красный закат, когда на тропинке показалась парочка, держащаяся за руки. Вилли сразу узнал в девушке Ветту, и почувствовал горечь. Но вот кто был с ней?..

Сощурившись, Вилли разглядел лицо парня и похолодел. Хасута трудно было не узнать, он не изменился, только стал выше. Все такой же нескладный, с острыми чертами и гаденькой ухмылкой. Заметив, что они не одни, Хасут остановился, притянул к себе Ветту и увлек ее в глубокий поцелуй. Она не отстранилась. У Вилли потемнело в глазах; показалось, будто все его внутренности скрутили в болезненный, плотный комок.

Когда поцелуй закончился, Ветта ласково провела по щеке Хасута; затем они попрощались.

Вилли еще не вполне справился с потрясением, когда Ветта поравнялась с ним. Он схватил ее за руку и закричал:

— И как это называется? Что ты творишь?

— А что не так? Ты же сам отказался.

— Хасут?! Серьезно? Он же издевался над тобой!

— Ты тоже! Это было давно, все уже в прошлом. Я простила тебя — так почему я не могу простить и его тоже?

— Это другое! Как ты можешь так поступать?

— Почему нет? Я не так много видела в жизни счастья, дай хоть испытать, каково это — нравиться кому-то как девушка, гулять с кем-то, целоваться.

— Так тебе все равно с кем? — Вилли чувствовал, что говорит что-то не то, но злые, резкие слова продолжали сыпаться с языка.

Он ожидал, что Ветта заплачет, но ее глаза оставались сухими. Поджав губы, подруга прошла мимо, гордо вздернув подбородок, и захлопнула калитку.

Вилли, понурившись, пошел домой; внутри нестерпимо жгло. Подумав немного, он принял микстуру от изжоги, но она почему-то совсем не помогла.

А следующим утром Вилли опять увидел Хасута и Ветту, смеющихся рядом с калиткой. И после несколько раз сталкивался с ними на улицах Сигнальных Костров.

— Эй, что-то ты рассеянный стал, бледный. Стой, стой! Тебе что, рука не нужна?! — Ханс отобрал у Вилли пилу, отложил подальше. — Да ты, кажись, нездоров!

Он попытался потрогать лоб Вилли, но тот отстранился. Тогда Ханс, нахмурившись, подцепил его под локоть и поволок к выходу из мастерской:

— Дружище, пойдем-ка, воздухом подышим, мозги проветрим.

— Было бы что проветривать! Ханс, тебе лишь бы не работать! — пожурили другие работники. — Смотри, хозяин тебе очередной выговор влепит! Вилли-то можно, на нем одном половина дела и держится!

Ханс лишь беззаботно махнул рукой и увлек Вилли подальше от мастерской.

— Расскажешь, что у тебя случилось? — и он быстро добавил. — Но если не хочешь, не говори. Не проблема.

Вилли подумал немного.

— Понимаешь, есть одна девушка, живет по соседству. Мы дружим с детства, — и он без утайки рассказал всю их с Веттой историю. Как познакомились, как он жестоко дразнил ее, и как после они стали самыми близкими друзьями. С каждым произнесенным словом у Вилли становилось чуть легче на душе.

Ханс слушал, притихнув. Вид у него был скучающий и рассеянный, и Вилли заключил, что приятель много чего пропускает мимо ушей. "Оно и к лучшему".

Вилли совсем не ожидал, что после его рассказа Ханс подытожит:

— Просто ты ее любишь.

Вилли отсупился и чуть не свалился в лужу, блестевшую на солнце.

— Ну ты и выдал! Мы всего лишь друзья.

— Иначе ты бы не злился, что она отправилась гулять с другим.

— Ну любой бы на моем месте злился — после того, что было!

— Мужик, ты только что чуть не отпилил себе руку пилой.

— Ну, рассеянный сегодня, с кем не бывает!

— А чуть раньше молоток на ногу уронил. Хорошо хоть, удар не сильный получился, свезло.

— Да отстань ты!

И Вилли снова по уши погрузился в работу, возвращался домой под звездами, выбирал окружные пути, лишь бы только не столкнуться с Веттой и Хасутом. Дом встречал тишиной и прохладой: родители гостили у сестер, нянчились с народившимися внуками. Уставший, обуреваемый тяжелыми мыслями, Вилли валился на кровать, даже не раздеваясь, и долго-долго смотрел в потолок, прежде чем заснуть.

Вскоре, направляясь на работу мимо соседского дома, он заметил, что жимолость начала отцветать, белые цветы завяли. "Я так и не насмотрелся на них вдоволь..."

— У нее уши слегка врастопырку, — сказал вдруг Ханс, закончив обедать.

— Что?

— У девушки, которая мне нравится, — он улыбнулся. — Она прячет их за волосами, старается держать голову как-то по-особому, но кончики все равно выглядывают. Это мило. А у твоей есть что-то такое?

— Ну, она худющая и бледная до прозрачности, и откормить ее невозможно.

— Ха-ха-ха!

— Не смей над ней смеяться!

— Да я над тобой смеюсь. Я спросил просто: "а у твоей", не поясняя, кого имею в виду. Если бы ты был влюблен в кого-то еще, она первой пришла бы тебе на ум. Но ты сразу ответил. И даже не добавил, что речь идет о подруге.

Вилли насупился:

— Ну хватит уже, сколько можно?!

— Извини, извини. Просто я все думал о том, что ты тогда сказал. О том, какая, по-твоему, должна быть любовь. Знаешь, не у всех она прям яркая и бурная. Я, например, вижу недостатки девушки, которая нравится, — но мне на них наплевать. В жар и в холод меня, кажется, тоже не бросает... Правда, потею я сильно, но это больше от стыда: я когда ее вижу, двух слов связать не могу.

Вилли хотел было разозлиться, но не смог. Наоборот, он вдруг ясно почувствовал, что Ханс прав. Возможно, любовь Вилли была не такой, какую обычно описывают в книгах и устных историях — но она определенно была.

"Я люблю Ветту?" — спросил он осторожно, словно прислушиваясь к собственным чувствам, — и в мыслях проступило ясное и четкое: "Да".

И тут же вся тяжесть последних дней словно схлынула, даже дышать стало легче. Вилли воспрял духом, но тут же сник:

— Но я ведь так сильно ее обидел!

— Да уж, наворотил так наворотил, — улыбнулся Ханс. — Легко не отделаешься. Подумай, что подарить своей Ветте, чему она обрадуется? Что может смягчить ее сердечко?

Весь оставшийся день Вилли мучительно думал. "Новая книга? Сладости? Но это обычные вещи, я часто их дарил". "Красивый наряд? Но Ветта к одежде равнодушна". "А к чему она неравнодушна?.. Ну, помимо жимолости. Хотя постойте-ка..." Радостная улыбка озарила лицо Вилли.

Каждый год Ветта ждала цветения жимолости больше, чем любого из праздников. Она говорила, этот нежный аромат напоминает ей о матери, о покинутом доме. Наверное, Ветта мечтала, что после признания к ее счастливым детским воспоминаниям добавится еще одно — но этого не случилось. А теперь жимолость совсем отцвела...

"Но я постараюсь все исправить, я сделаю так, чтобы эти цветы были всегда с ней. Пусть и не в привычном виде", — думал Вилли, кропотливо работая над изделием. Взяв несколько выходных он напросился в ученики к ювелиру. Тот жил на другом конце города, поэтому Вилли временно перебрался к одной из сестер, заодно наигрался с племянниками. Ювелир оказался строгим и не давал спуску; Вилли внимательно слушал все указания и удивлялся, насколько сильно отличалась работа в мастерской. Он привык к размашистым, широким движениям, привык давить, придавая твердому дереву нужную форму. Раскаленное серебро же было мягким и текучим; инструменты для создания рисунка казались крошечными в больших руках Вилли. Много раз у него не получалось; цветок напоминал странную каракатицу. Но задуманное все же удалось воплотить.

Вилли положил кулон в красивую коробочку и направился домой. Там он привел себя в порядок, надел лучший костюм, гладко выбрился и причесался. Наконец, волнуясь, направился к соседям.

Постучался в калитку — но никто не поторопился открыть ему. "Странно, может, спят? Или ушли — но куда? Обычно они редко покидали дом..." Подождав немного, Вилли перемахнул через забор. Дверь тоже оказалась запертой. Помявшись немного на крыльце, Вилли заозирался — и жуткое ощущение неправильности охватило его.

Двор оказался непривычно пустым. Исчезли протянутые меж столбиков веревки, на которых обычно что-нибудь, да сушилось, и болтались деревянные прищепки. Садовая утварь, хранившаяся в открытой пристройке, тоже пропала. Не было и скамейки рядом с кустами, на которой они с Веттой так часто сидели... "Нет, этого не может быть!"

Трясущимися от ужаса руками Вилли отыскал тайничок, где хранился запасной ключ. Он оказался на месте. Отперев, Вилли ворвался внутрь дома и не нашел вещей Ветты и ее отца. "Как же так? Что все это значит?" — он рухнул на колени.

Кажется, Вилли просидел так очень долго. Когда немного пришел в себя, солнце было высоко, но Вилли не мог точно сказать, какой это был день. Кое-как поднявшись на ноги (они сильно затекли, прошло немало времени, прежде чем вернулась чувствительность), он побрел к соседям, что жили дальше по улице, стал расспрашивать. "Да мы сами только приехали от родственников", "Да я тоже работаю в последнее время без выходных-проходных", "Ну я вроде видела, как они собирали вещи, но больше ничего и не знаю". И только одна старушка, покачав головой, молча удалилась вглубь дома, а затем вернулась, неся в сморщенной руке маленькую записку.

— Вот. Та девонька просила тебе передать.

Вилли развернул сложенный вчетверо листочек. На нем красивым, до боли знакомым почерком было выведено всего несколько строк: "Дорогой Вилли, спасибо, что так долго был моим другом. Увы, нам с папой настала пора уехать отсюда. Я хотела попрощаться лично, думала наведаться к тебе на работу, но не нашла на это сил. Надеюсь, ты меня простишь. Я ни за что тебя не виню и желаю тебе всего самого лучшего. Прощай и помни: где бы я ни оказалась, мои мысли всегда будут с тобой".

— Она сказала, куда они уезжают? Ну хоть что-нибудь?

Старуха покачала головой

Дальше... Все свободное от работы время Вилли посвящал поискам. Он объезжал окрестности, наведывался в соседние городки, даже познакомился с людьми, которые вели документы, в том числе, отмечали въезжающих и выезжающих. Все оказалось тщетно. Как-то Вилли даже доехал до места, где родилась Ветта и о котором она столько рассказывала: увы, только старожилы помнили их семью. Они с удовольствием выслушали рассказы Вилли о том, как они росли с Веттой, какие забавные истории с ними порой приключались. "Жаль, что они не захотели вернуться, мы бы постарались им помочь", — повздыхали бывшие соседи, хорошенько угостили Вилли местными блюдами, да дали с собой в дорогу целый мешок ягод жимолости.

Вилли вернулся в кварталы, на заработанные деньги купил дом по соседству и во второй раз в жизни стал ждать, пока кто-нибудь в него вернется.

Глава 35. Истинная ценность

— А как... Как кулон оказался в канале? — хрипло спросил Ал; история этого человека задела его за живое.

— Выбросил. Мне стало невмоготу смотреть на него. Я пробовал прятать кулон в дальние ящики, но не проходило и пары дней, как снова доставал, вертел в руках. Гадал, как бы все сложилось, если бы я успел признаться Ветте. Или если бы отыскал ее. Но однажды я захотел жить дальше, поэтому выбросил кулон в воду.

Только теперь Ал осмотрелся внимательнее. В доме Вилли было чисто и аккуратно, мебель выглядела массивной и немного устаревшей. Теперь горожане предпочитали покупать более компактные вещи, которые не занимали много места, легко переставлялись и перевозились.

На полках Ал заметил детские игрушки и кубики, а на стенах — рисунки. Улыбнувшись, он сказал:

— А теперь, когда мы нашли ваш кулон, вы оставите его себе на память? Возможно, вашим детям будет интересно узнать эту историю. Конечно, если вы им еще ее не рассказали.

— Эх, мальчики… Нет у меня ни жены, ни детей, недосуг как-то было, а теперь уже и не хочется. А что до картинок этих — так то дочка одной из сестер оставила. Она живет неподалеку, иногда просит присмотреть за маленькой, а я и рад. А что до кулона… — Вилли задумчиво потер подбородок. — Мне он больше не нужен: не хочу бередить старые раны. Делайте с ним, что угодно.

Пожав плечами, Ал спрятал кулон в карман.

Стали прощаться. Пользуясь случаем, Эйт нагло попросил разрешение полакомиться жимолостью; Вилли проводил их в соседний двор. После услышанной истории Ал не мог смотреть на ягоды: ему хотелось плакать. А вот Эйту, казалось, все было нипочем: насвистывая себе под нос незамысловатую песенку, он тщательно обобрал кусты и доверху наполнил карманы.

Когда они вышли на улицу, Эйт спросил:

— Ну как тебе?

— Плохо. Просто ужасно.

— Почему же?

— Этот Вилли, конечно, вел себя как идиот… Но все же он неплохой человек. И мне кажется, он несчастлив, иначе давно бы продал соседний дом или хотя бы сдал его. Денег бы получил — чем плохо? А он, видите ли, кулон выбросил — и решил, что это чем-то поможет! А что треклятая жимолость глаза мозолит — так, мелочь?

— То есть, если хочешь отпустить кого-то, нужно избавиться от любого воспоминания об этом человеке? — уточнил Эйт, чуть сощурившись. — Ох, как я не догадался захватить листок и карандаш: записал бы эту мудрую мысль.

— Да ну тебя, — отмахнулся Ал, но что-то в словах друга его болезненно кольнуло. — Девица эта тоже хороша, как и ее папаша! Уж за столько лет можно было понять, что парень туговат, до него медленно доходит. Подождали бы немного, да и жили бы вместе счастливо!

— Ну, ну, не кипятись, — Эйт ловко всунул Алу в рот ягоды жимолости. — Подумай лучше, что делать с кулоном. Я не против, чтобы ты один это решил. Оставишь себе на память?

— Ну вот еще!

Первым порывом было снова выбросить кулон в канал и постараться забыть об этой истории — в конце концов, у Ала и без того достаточно причин для грусти. Однако теперь кулон, лежавший в кармане, казался чуть тяжелее: словно его история, услышанная, узнанная, придавала ему дополнительный вес. “Нет, выбрасывать неловко. Заложить? Вряд ли смогу много выручить, хотя серебро, вроде, неплохое. Да нет, нечего и морочиться!” Отмахнувшись и от этой идеи, Ал стал обдумывать другие варианты: подкинуть в чей-то двор? Вложить в почтовый ящик? Повесить на ручку двери?

Между тем, спокойные Сигнальные Костры сменились шебутными Гнездами, и Эйту пришлось придерживать Ала под локоть, чтобы тот не проходил близко к птичьим клеткам, из которых то и дело вылетал всякий сор.

Внезапно пронзительный детский голос привлек внимание Ала, стряхнув с него задумчивость:

— Эй, возьмите меня тоже! И я хочу поиграть с вами, очень хочу. Вы же обещали! — кричала маленькая девочка, а группа мальчишек постарше, смеясь, убегала прочь.

— Да что с тобой играть, плакса! Мы с такими не дружим!

Девочка попыталась догнать компанию, но споткнулась и упала на землю. Мальчишкам, конечно, не было до нее никакого дела, совсем скоро они скрылись за ближайшим поворотом. Грустно посмотрев им вслед, девочка спрятала личико в ладонях и разрыдалась. Ал помог ей подняться и поправить одежду, вытер пухлые щечки краем рукава.

— Ну-ну, успокойся. Эти мальчишки еще бегать за тобой будут, как подрастешь. А пока на вот, возьми. Маленький подарок, чтобы ты не грустила.

Девочка взяла протянутый ей кулон осторожно, обеими руками. Внимательно вгляделась в цветок жимолости, затем перевела взгляд на Ала и улыбнулась, шмыгнув при этом сопливым носом:

— Красивый!

— Надеюсь, он будет долго тебя радовать.

Погладив девочку по голове, Ал обернулся к Эйту с легкой улыбкой, но она тут же сползла с его лица: рядом с ними, скрестив руки на груди, стоял Чибис. Глаза его блестели — то ли от ярости, то ли от с трудом сдерживаемых слез, то ли от всего сразу.

— Значит, ты теперь подарки раздаешь? Какой щедрый! А украденную у Рута вещь ты тоже кому-то подарил?

— Ну сколько еще вы все будете взывать к моей совести? — Ал тяжело вздохнул. — Я ведь столько раз просил прощения, предлагал вернуть деньги, любую сумму, которую скажете. Но Невин не согласился — так что мне оставалось делать?

— Что делать? Да ты хоть понимаешь!.. — из глаз Чибиса все-таки хлынули слезы. Из всех знакомых Алу людей только он умел плакать так: словно свирепое течение прорывало дамбу. То были не слезы, ручьи.

— Ты ведь видел Рута? Вы иногда сталкиваетесь на улицах. Заметил, может, что он сам на себя не похож? Он больше не говорит, словно никогда не умел. Теперь его везде приходится водить его за руку, ухаживать, как за младенцем.

И правда, во время их коротких стычек с Невином и компанией, кончавшихся побоями, Ал заметил, что с Рутом не все в порядке, — но он не знал, что все настолько плохо! Если быть честным, он не особо об этом задумывался, у самого проблем по горло хватало.

— Это все из-за тебя! — припечатал Чибис.

Ал не смог вынести такой несправедливости:

— Я тут при чем?

— Вещь, что ты украл — это ведь была не просто бирюлька на шею. В детстве с Рутом случилось несчастье, его душа повредилась, можно сказать, раскололась на части. Его родители отдали огромные деньги, чтобы обратиться к лекарю с даром. Он-то и изготовил эту ракушку, она помогала Руту держаться все это время. А ты просто…

— Почему вы мне не сказали? — Ал вглядывался в лицо Чибиса, пытаясь распознать ложь, но не находил ни намека на нее. — Ты ведь знал! Знал, да? Тебе эту тайну доверили, а я чем хуже? Разве я взял бы то, что было настолько важным?

— Да ты же... Ладно, ну тебя, — Чибис поморщился и отвернулся, собираясь уходить, но Ал схватил его за руку.

— Что ты хотел сказать? Слушаю. Очень внимательно.

— Ты держался особняком и никем из нас не интересовался по-настоящему! Ничего особо не спрашивал, о себе тоже не рассказывал! Да ты прибился к нам постольку-поскольку — наверное, видел в этом какую-то выгоду. Или с самого начала задумал стащить Рутову ракушку.

— Что ты городишь?! — Алу стало особенно обидно.

Сколько веселых моментов они разделили, сколько всего пережили вместе за время дружбы! Воспоминания о том времени были пропитаны теплом, Ал любил к ним возвращаться время от времени — а теперь Чибис полностью обесценил их, смешал с грязью.

— Но ты ведь осуждал нас… за многие вещи. Ты не говорил прямо, но это и без этого было понятно. Ты же считал Рута слабаком, который во всем зависит от брата, Невина — тем еще задавакой, меня... Меня ты особенно не любил! Уверен, ты даже не замечал, что порой говоришь мне обидные вещи. Ну конечно, зачем снисходить до какого-то Чибиса, который вечно влипает в неприятности?! Отворачивался, будто я совсем не стою твоего внимания. А ведь именно я привел тебя в компанию! Ты мне понравился, когда помог съесть треклятых жуков! Тогда я подумал, что ты такой смелый и хороший! Но когда ты к нам присоединился, мне несколько раз пришлось убеждать остальных, что ты не напыщенный придурок, а просто немного нелюдимый.

— Что? Напыщенный?! Да я никогда таким не был!

— Неужели? — Чибис криво усмехнулся, вырвал свою руку из хватки Ала и зашагал прочь.

Потрясенный, Ал долго смотрел в его удаляющуюся спину. Рядом Эйт убрал ладони от ушей девочки и, увидев ее любопытство, строго цыкнул: “Иди, гуляй!”. После он тронул Ала за плечо и спросил:

— Ты в порядке?

— Да, — Ал отмер, попробовал сглотнуть вставший в горле комок, но он не сглатывался. По груди расползалась тупая боль. — Я просто... устал. Хочу домой.

***

Есть вещи, которыми легко пожертвовать, от которых легко отказаться.

Есть вещи, от которых отказаться невозможно.

Эйт, как никто другой, понимал это. А еще он знал, что ценность вещей почти никогда не равняется их реальной стоимости.

Его Хозяин окружал себя вещами и почти не подпускал к себе людей. Чем больше изящных предметов искусства оказывалось в его доме, тем меньше в нем оставалось места для кого-то живого.

Эйту же нравилось находиться среди людей. Нравилось видеть их лица и узнавать их истории.

Каждая найденная в водах каналов вещь хранила на себе отпечатки того, кто ей прежде обладал — и было неважно, сколько месяцев или даже лет предмет пролежал в воде. Эйт умел считывать эти отпечатки — словно был собакой-ищейкой, которой дали понюхать одежду пропавшего. Он брал след, пускался на поиски.

Но это ощущение не походило на запах. В человеческом языке вообще не нашлось подходящего определения; Эйт как-то рытался отыскать его в словарях, но не преуспел. "Будто к одежде пришили невидимую прочную нить и тянут за нее, пока не доберусь, куда нужно".

В большинстве случаев, нужные люди находились. Правда, иногда нить обрывалась, оставляя Эйта ни с чем — но это тоже было по-своему забавно. "Все лучше, нежели скука".

С недавних пор у него появилось новое развлечение. Сейчас оно шло рядом, едва переставляя ноги, полностью погрузившись в нерадостные мысли — приходилось аккуратно придерживать, беречь от падений.

"Тц!" — не сдержал Эйт недовольства. Такая отстраненность напоминала ему о Хозяине — тот тоже порой уходил в себя настолько глубоко, что переставал что-либо замечать. И было ему совершенно неважно, рядом Эйт или где-то далеко.

Не сдержавшись, Эйт ущипнул Ала, ожидая фырканья, колючего взгляда и гневной отповеди — но тот лишь вздрогнул и слегка запнулся. "Видимо, дело и впрямь серьезное", — со вздохом заключил Эйт.

"Тц!" Как же это было досадно! Он выловил этого мальчишку из канала, как до этого вылавливал множество самых разных вещей. Ал, хоть и был живым, несильно от них отличался: такой же потерянный, не знающий, куда себя деть.

Подтрунивать над ним и проводить время вместе оказалось весело — особой прелести, пожалуй, добавляло то, что Ал иногда становился немного похожим на Хозяина. Точнее даже, на ту версию Хозяина, которая существовала только в воображении Эйта и которую он мечтал однажды увидеть.

Эйту очень нравилось подтрунивать над Алом, щекотать его каверзными фразами — паренек сердился и отпирался, но вся эта сердитость казалась напускной. А на деле он поддерживал все идеи и получал от них удовольствие. Какой бы прохладной ни стояла погода, Ал безропотно погружался в воду, подолгу рассматривал выуженные со дна вещи, даже те, что были бесполезны в глазах ростовщиков. И теперь Эйт заметил: Алу понравилось заниматься поисками хозяина медальона. Хотя с его губ то и дело срывались тяжелые вздохи и ругательства, глаза живо блестели, а на щеках играл румянец.

Руководствуясь своим необычным чутьем, Эйт легко почувствовал, где искать Вилли – и принялся осторожно, незаметно подталкивать Ала в нужном направлении, чтобы поиски не успели наскучить им обоим.

"Интересно, что бы он сказал, узнав, что в доме, вокруг которого разгорелась така драма, поселился зловредный дух? Вроде, жители левого берега, в большинстве своем, все еще почитают их". Набивая карманы жимолостью, Эйт чувствовал, как дух недовольно смотрит на него, затаившись.

И все же, славная получилась история! То, как Ал предложил медальон расстроенной девочке, было мило и трогательно. Но вот что произошло потом...

Эйт понял лишь, что между Алом и его друзьями случилось что-то очень серьезное, и теперь каждый из них страдает. "Может, помочь?.. Я все равно хотел познакомить его с Хозяином, тем более, они, можно сказать, и так уже связаны. Так у меня будет повод провести время сразу с ними обоими — возможно, Хозяин приглушит ненадолго свое вечное недовольство".

Глава 36. Ночной базар

Без лишних слов Эйт подхватил Ала под локоть и повел дальше по улице. Ал двигался медленно, путался в собственных ногах, спотыкался на ровном месте и даже не вздрагивал, когда другие прохожие неосторожно задевали его. Он перебирал события прошлого, пытаясь понять, когда и почему мог выглядеть “напыщенным придурком”, как сказал Чибис. Разве Ал такой?

И он вспомнил…

***

Ярмарки в кварталах разворачивались часто: перед каждым новым сезоном, в преддверии праздников и крупных событий. Торговцы тщательно готовились к ним, а мальчишки вроде Ала пытались пристроиться помощниками: зазывать покупателей, следить, чтобы никто ничего не украл, взвешивать крупы. Не лишним будет упомянуть, что такие ярмарки устраивались лишь в строго отведенных местах, и торговцы, не позаботившиеся заранее о необходимых документах, не могли участвовать.

Но ночной базар, проходивший всего раз в год, в преддверии зимы, представлял из себя нечто совершенно другое: буйное, хаотичное, красочное и невероятно полезное. Любой желающий мог вынести ненужную ему вещь на улицу, продать или обменять — так торговцем мог стать кто угодно. Многие жители кварталов, памятуя о тяжелых временах, оказывались чересчур запасливыми и перебарщивали, делая столько заготовок, сколько их семьяим не съесть и за несколько лет. Ночной базар был их спасением, позволял освободить место в кладовых и обменять излишки на действительно нужные вещи. Словом, на одну ночь, от заката до рассвета, все кварталы превращались в огромную ярмарку. И Ал старался взять от нее все, что мог.

Больше всего он ценил первые часы: тогда можно было за бесценок отыскать нужные вещи у людей, уставших от работы, желавших поскорее отправиться спать или проводить время с семьями. Такие обычно охотно снижали цену, легко поддавались на уговоры. Во время базаров Ал с мамой разделялись: мама искала мебель и одежду, Ал — продукты. И как же это было занимательно! У жителей Мечты-о-море он закупал приправы и сушеную рыбу, в Сигнальных Кострах — вяленое мясо, вино, овощные закрутки, в Золотых Нивах — муку и крупы.

Но тот ночной базар, о котором он теперь вспомнил, начался не слишком удачно. Ал приготовил большой мешок и завязал так, чтобы было удобно нести на плечах, а в руки взял по корзине; едва покинув Бесцветные кварталы, он почти нос к носу столкнулся с Чибисом.

— Моя семья продает свежие яйца, пойдем скорее! —Чибис ярко улыбнулся и, схватив Ала за руку, потянул за собой. — Я замолвлю за тебя словечко перед дедушкой, отдаст почти задаром.

Ал подумал, что это было бы неплохо. Ловко растолкав собравшихся людей, Чибис подвел его к большому столу, заставленному коробами с яйцами. Продавцами оказались пестро разодетые и сплошь кучерявые люди, которые кричали во все горло, призывая покупателей. “Так вот какие у Чибиса родственники! Ну что же, они и впрямь похожи, такие шумные”. За спинами у продавцов, в маленьких клетках сидели куры, недовольно кудахтали и дергали крыльями.

Пока Ал глазел, Чибис наполнил его корзину самыми крупными яйцами и озвучил сумму. Она оказалась гораздо больше той, что Ал запланировал. Но не будешь же выяснять отношения с другом, тем более, когда вокруг шум и гам?

Расплатившись, Ал отошел подальше и поспрашивал других продавцов яиц — у них оказалось гораздо дешевле. Стало так обидно! “Какой Чибис, оказывается, бесстыжий!” — подумал Ал со злостью. И тут же в голову пришло, что для Невина или Донни Чибис наверняка не стал бы так задирать цену, а то и вовсе отдал бы яйца бесплатно.

Прежде чем вступить в Сигнальные Костры, Ал ненадолго остановился возле канала: после душных Гнезд воздух здесь казался приятным и прохладным. Подышав полной грудью и обругав Чибиса самыми некрасивыми словами, Ал немного успокоился. “...и все же интересно, что бы на это сказал Донни? Мне всегда казалось, он-то ценит справедливость”.

Впрочем, Донни был той еще загадкой. Накануне Ал расспрашивал друзей, знают ли они, где и у кого можно пополнить запасы: перед ночным базаром левый берег полнился слухами и предположениями, горожане усиленно вспоминали, что полезного есть у соседей, старались осторожно выведать подробности. Но тогда Донни, криво усмехнувшись, ответил, что ненавидит ночные базары, никогда на них не ходит и затыкает уши ватой, чтобы голоса с улицы не мешали спать.

— Но почему? — удивился Невин и начал подтрунивать с обыкновенной лукавой усмешкой. — Я понимаю, конечно: из всех нас лишь у тебя одного какие-то деньги водятся. Здорово, что ты можешь купить все новое, а не довольствоваться вещами с чужого плеча да едой с чужого стола, но все же...

— Дело не в этом. Почти половина вещей на этих базарах — вещи мертвецов.

— Так и что делать, если они больше не нужны? — переглянувшись, Невин с Алом пожали плечами. — Выбрасывать, что ли? А так хотя бы пригодятся кому-нибудь.

Донни не ответил. Выражение его лица стало угрюмым, а после он и вовсе отвернулся, всем видом показывая, что больше не хочет участвовать в разговоре. Ал хмыкнул, подумав, что, столкнись Донни с крайней бедностью, сразу бы изменил свое отношение.

Ал припомнил, как в один из таких же ночных базаров они с мамой за бесценок продали все картины Ноа, а освободившиеся полки заняли продуктами и полезными в хозяйстве вещами — и это было самое мудрое решение.

Тогда они расположились недалеко от дома. Улицы уже начали наполняться людьми; сумерки сгущались, с каналов тянуло промозглым сквозняком. Мама расставила складной табурет, села, сложив ногу на ногу, а Ал вдруг занервничал.

Мама сразу поняла, какие мысли крутились у сына в голове, и нахмурилась:

— Ну, чего застыл? Ты же хотел побегать, поискать продукты.

— Да, но... Ты точно справишься? Может, лучше я попробую продать их, а ты походишь?

Ал подумал, что вспыльчивость и нежелание уступать могут сослужить маме плохую службу. В конце концов, эти качества полезны, если ты покупатель: когда мама бралась за дело, она так наседала на бедных продавцов, что те готовы были за бесценок отдать ей все, что угодно, лишь бы отстала поскорее. Но вот самому продавцу подобные качества сулили неприятности.

— Что, яйцо курицу вздумало учить? Укатывайся скорее, иначе подтолкну, мало не покажется! И только попробуй вернуться, не набрав всего, мы написали в списке!

Ал припустил со всех ног.

В то время он еще был маленьким и слабым — это казалось одновременно и преимуществом, и недостатком. Преимуществом: сердца многих горожан сжимались при виде худого ребенка с большими серыми глазами и они охотнее шли навстречу. Недостатком: увы, но когда ты мал и слаб, многое с собой не унесешь. Алу приходилось по нескольку раз за ночь бегать домой, оставлять купленное и торопиться обратно. Порой бывало особенно обидно вот так терять время: заприметив нужную ему вещицу, Ал часто не находил ее по возвращении. Поэтому он старался набить заплечный мешок как можно плотнее и торопился домой на подгибающихся ногах.

Ал не надеялся, что мама сможет продать много картин, даже если будет стараться, поэтому очень удивился, увидев ее дома, пьющую чай со скучающим видом. Ночь еще даже за середину не перевалила!

— Почему ты дома? А где...

— Нам повезло, — она улыбнулась. — На ночной базар забрел человек с правого берега, ему приглянулись картины, сразу их и купил.

— Все?! Прям вообще все? — поразился Ал, поневоле вспомнив, как тоскливо смотрел Ноа на прохожих, не желавших даже бросить мимолетный взгляд на его полотна.

— Да. Теперь денег нам хватит на несколько месяцев. Ох, хорошо!.. Возьму на работе неделю отдыха. Наконец, проведем время вместе. А сейчас давай ляжем спать, я так устала! Деньги у нас есть, завтра купим, что нужно на зиму... Побалуем себя.

— Нет! Так мы быстро все растратим, если будем по высоким ценам покупать. Ты ложись, а я еще побегаю.

— Тогда возьми побольше. И купи себе чего-нибудь вкусного.

Ал искренне хотел бы это сделать, но в ту ночь поесть ему так и не удалось: излюбленная уличная еда неизменно напоминала о Ноа, а он так старался выкинуть этого старика из головы. Зато в тот год они с мамой и впрямь почти не экономили. Думая о неизвестном покупателе, Ал чувствовал благодарность.

Отвлекшись от воспоминаний, Ал вздохнул: он стал гораздо выносливее и много продуктов может унести зараз. Но вот заставить людей умилиться и поддаться жалости больше не получается: он подрос, превратился в угловатого подростка. Теперь, чтобы выторговать хорошую цену, требовалось прикладывать намного больше усилий.

Добравшись до Золотых Нив и перейдя по мосту канал, Ал обратил внимание на женщину с пуховыми одеялами и постельным бельем. Возле нее уже собрались люди, но они больше интересовались наволочками и простынями. Приблизившись и внимательно осмотрев одеяла, Ал узнал стоимость.

— Может, сторгуемся? — он назвал свою цену.

— Мальчик, ты из меня дуру пытаешься сделать? Одеяла хорошие, почти непользованные, перо внутри от самых ухоженных птиц!.. Впрочем, приходи на рассвете — если вдруг останутся, заберешь по своей цене, — и она отвернулась к другим покупателям.

Ал стиснул зубы, заслышав в голосе женщины издевку. Верно, она сразу определила, что деньги в его карманах не водятся: да и где же им было водиться, когда мама болела и пропускала работу, а ему не всегда удавалось отыскать подработку?

— Что, братишка, не продает? — на плечо Ала вдруг легла теплая рука.

Обернувшись, он увидел улыбающегося Невина, а рядом стоял Рут в дурацкой панамке и в одежде не по размеру. В таком виде он казался куда младше своего возраста, совсем ребенком.

— Одеяла понравились? Да, хороши, хороши! Сразу чувствуется, пух внутри отменный! И сколько стоят? — заворковал Невин, обращаясь к продавщице. Ал скривился от количества сахара в голосе друга.

Продавщица ответила невозмутимо, и все же при взгляде на Невина глаза ее немного потеплели, лицо перестало казаться угрюмым.

— О, вот как! Кстати, в Сигнальных Кострах, я слышал, старый Гос тоже распродает пуховые одеяла, да и вообще, полдома вынес на прилавок. Хочет вернуться в родные края, к дочке, — произнес Невин нарочито громко, так, чтобы все вокруг услышали.

Это возымело эффект: Ал заметил, как несколько горожан засуетились, ускорили шаг. Невин добавил, уже гораздо тише:

— Но я все же думаю, у старины Госа не найдется таких замечательных одеял. Вот только... Ох, как бы сказать...

— Что такое, мальчик? — продавщица вздернула бровь.

— Ну, вот здесь желтоватое пятно. Я все понимаю, разные бывают ситуации, но...

— Ишь ты, глазастый нашелся! И где же ты пятно разглядел?..

Продавщица оказалась дамой азартной и упертой, поэтому следующие пятнадцать минут Ал наблюдал, как они с Невином перебрасываются фразами, точно упругим мячиком. "Нет здесь пятна, это свет фонаря так падает". — "Да как нет, вот оно! Граница даже четко видна! А здесь нитки торчат в разные стороны, и это только по правой стороне!" — "Ой, высунулась одна ниточка! А ты, не иначе, вещи для самого короля подбираешь?" — "А если и так?" — "Даже если и так, то уверяю тебя, король не такой глазастый!. "Ой, а тут плотный такой комок, пух так сильно скатался. Видимо, вы знатно застирали одеяла..." — "Да где ж скатался? Это мелочи я сейчас руками легко..."

С каждым найденным Невином недостатком женщина понемногу снижала цену. В какой-то момент Рут, поежившись, взял одно из одеял, плотно закутался в него, да так и остался. Продавщица лишь укоризненно покачала головой, но замечания не сделала.

Когда же Невин стал настаивать на цене, которая лишь на несколько монет превышала ту, что изначально хотел Ал — Ал не выдержал. Он почувствовал себя ущербным, неполноценным. “А если бы я был таким, как Невин, как бы проще нам с мамой жилось!” Развернувшись, Ал направился дальше по улице.

— Эй, стой, подожди! — мигом закончив спорить с продавщицей и вложив монеты ей в ладонь, Невин догнал Ала.

— Что хочешь? Я вообще-то тороплюсь, столько еще дел осталось. А ночь не такая уж и длинная, если посудить.

Невин не ответил. Он довольно долго вглядывался в лицо Ала, словно пытаясь отыскать там какой-то ответ.

— Поздравляю с прекрасной покупкой. Хорошие одеяла, — смущенный затянувшимся молчанием, да и всей ситуацией в целом, Ал не смог сдержать желчи.

— Да, спасибо. Слушай, ты завтра свободен? Приходи в полдень в нашу бульонную, давно там не собирались.

Угрюмо кивнув, Ал направился дальше.

Остаток ночи, впрочем, прошел недурно: судьба сжалилась над Алом и позволила урвать задешево множество нужных ему вещей. Он вернулся домой, когда до рассвета оставалось добрых несколько часов, и быстро заснул.

Встал рано, в приподнятом настроении. Мама еще спала, поэтому Ал старался вести себя точно мышонок. Закрывшись на кухне, он принялся готовить пирожки с разными начинками. В окна светило осеннее солнце, перепрыгнувшая через подоконник кошка сладко терлась о ноги и подъедала творог, которым Ал щедро угостил ее.

Кухню наполнили дразнящие ароматы. Ал тонко раскатал тесто, сделал его нежным и податливым. Для сытных пирожков он выбрал капусту, картофель, тыкву, чеснок и пряные травы, которыми как раз разжился накануне, для сладких — яблоки, сливовое повидло, мед. Всего за пару часов он приготовил столько пирожков, что хватило бы им с мамой и на завтрак, и на обед, и на ужин — вот только большую часть Ал собирался разделить с друзьями. Когда аккуратные, щедро смазанные яйцом, а оттого блестящие пирожки подостыли, Ал отделил мамину порцию, а остальные аккуратно сложил в корзину и накрыл чистым посудным полотенцем, после чего направился к бульонной.

Бульонная располагалась в Гнездах, в тупичке между домами, разросшимися так хаотично, что верхние этажи нависали над нижними и почти терлись друг о друга краями террас — если плохо ориентируешься в городе, ни за что не найдешь, даже карта не поможет. Впрочем, среди местных жителей бульонная пользовалась популярностью, поэтому держалась на плаву и продолжала работать даже в тяжелые годы, когда другие заведения закрывались.

Подойдя к тупику, Ал почувствовал неладное: слишком уж много народа скопилось возле бульонной. Стоявшие сзади вытягивали шеи, вставали на носочки, пытаясь что-то получше рассмотреть. “Странно, на праздник не похоже…” И тут же догадка озарила его. “О духи, неужели опять?!”

Подойдя ближе, Ал увидел Донни — тот стоял неподалеку с обыкновенно равнодушным, ничего не выражающим лицом.

— Чибис опять что-то учудил, да? И что же на этот раз?

— Ввязался в очередной спор. Если просидит больше часа в бочке с холодной водой — мы сегодня едим бесплатно.

Ал поежился: осень была ветреная, промозглая; приходилось тепло одеваться. Если бы он вдруг окунулся в холодную воду, выскочил бы в ту же секунду. Но чтобы продержаться целый час!..

— И как успехи?

— Совсем немного осталось, Чибис молодец.

— Молодец, как же! Молодцом он был бы, если бы не ввязывался в дурацкие споры. А где, кстати, Невин с Рутом?

— У них возникли кое-какие дела, подойдут к нам позже.

Донни подвигал плечами, разминая, и тут Ал обратил внимание, что в руках тот держал одеяла, которые Невин играючи выторговал на ночном базаре и из-за которых Ал полночи чувствовал досаду. Но не успел он уточнить, как спереди раздался чуть дрожащий, но все же сочащийся весельем голос Чибиса:

— Эй, а ну расступитесь! Мне кажется, или я правда слышал голос друга? О, братик Ал, ты пришел! А я, смотри-ка, скоро всех уделаю!..

Алу стало не по себе, когда множество чужих лиц повернулось в его сторону. По спине пополз холодок, смущение добавило румянца щекам. А Чибис продолжал как ни в чем не бывало:

— Слушай, иди сюда поближе, а? Что это у тебя в корзинке?

Алу ничего не оставалось, кроме как протиснуться к бочке, из которой торчала растрепанная рыжая голова. Лицо Чибиса было бледным, даже коричневые веснушки поблекли, словно их присыпали мукой, а губы приобрели голубоватый оттенок. И все же они были растянуты в улыбке, а живые, любопытные глаза смотрели с предвкушением.

— Ну-ка, братец, покажи поближе, что ты там принес? — и когда Ал сдвинул посудное полотенце, Чибис затараторил. — О, какая прелесть, пирожочки! Друг мой, я как раз голоден, как собака! Боюсь, не дотерплю до конца — помру, но не от холода, а от голода — а может, от всего и сразу! Слушай, покорми меня? Я буду открывать рот, а ты клади туда пирожок.

Невольно разделив с Чибисом внимание зевак, Ал стиснул зубы. Ему хотелось многое сказать — тем более, помимо прочего, вспомнились злосчастные яйца, проданные втридорога... Но люди вокруг смотрели с жадным интересом, а Чибис уже открыл рот и вытянул шею, точно голодный птенец в гнезде. Ал с трудом сдержал ругательства и, чувствуя себя цирковой обезьянкой, начал скармливать другу пирожки.

— Э, это нечестно! Ты бы еще чая горячего попросил! — долговязый парень, стоявший прямо у бочки, насупился. Ал не знал его имени, но смутно помнил по лицу: этот человек постоянно крутился рядом, когда Чибис ввязывался в споры, а порой — как теперь — и сам подначивал его вытворить очередную глупость

— Ну так про еду уговора не было, только про сидение в холодной воде! А и правда, друзья мои, метнитесь кто-нибудь за чаем! — усмехнувшись, Чибис нарочито громко зачавкал.

Ал закатил глаза и тяжело вздохнул, доставая из корзинки очередной пирожок. Мигом прикончив свою порцию, Чибис принялся громко канючить, выпрашивая остальное. Пришлось уступить.

Под чужими взглядами Ал чувствовал себя ужасно. Чибис ел неаккуратно, то и дело прихватывая его пальцы жирными от масла губами, а когда раскусывал очередной пирожок, теплый бульон тек по руке Ала.

— Уже все? Так мало? — бросив печальный взгляд на опустевшую корзину, Чибис вздохнул. — Ал, миленький, а хорошая идея с чаем-то! Сходи, пожалуйста, а? Ты меня всегда так выручаешь!

Но Ал уже отошел, точнее, отбежал от бочки и сделал вид, что не услышал, как и следующую насмешливую фразу одного из зрителей: "Что, сбежал, женишок?" Достав посудное полотенце, он принялся яростно оттирать руку.

Едва не налетев на Донни, так и стоявшего с отсутствующим выражением лица, словно был скульптурой в натуральную величину, а не живым человеком, Ал рявкнул:

— Одного понять не могу, ты вроде нормальный человек — так почему нянчишься с этим полудурком? Разве не понимаешь, что выглядишь глупо?

— Все сказал?

— Нет! То есть, да. То есть, нет! — о, у Ала на языке вертелось много нелицеприятных слов. Но едва он задумался, с какого именно выражения обрушить на Донни лавину негодования, зеваки загомонили:

— Все, все, время кончилось, песок уже весь просыпался!

Не удостоив Ала и взглядом, Донни подошел к бочке, ловко вытянул Чибиса за воротник, словно котенка за загривок, а после хорошенько замотал в одеяла. Увидев, как понравившиеся ему вещи варварски портятся, пачкаясь о грязную воду, Ал чуть не стер зубы в порошок. Из злобного оцепенения его вырвал веселый голос Чибиса:

— Ну что, друзья, идем есть!

Зрители разошлись, а разношерстная и такая странная четверка ввалилась в бульонную: мрачный паренек, проигравший пари. Ал, выглядевший еще хуже — словно проиграл все деньги мира ну или будто вместо цыпленка в котле будут варить его самого. Скучающий, безэмоциональный Донни, "с чувствительностью как у улитки", — именно с этой фразы Ал начал бы свою гневную отповедь, если бы его не прервали. И на его руках, сияющий, словно начищенная кастрюля — Чибис, с волос которого на пол стекала вода.

— Хозяйка, каждому по две порции! — возвестил он. — Специй не жалейте. Ну и подарок за большой заказ дадите же?

— Ох, сорванцы, снова вы за старое! Весь пол мне залили, а еще бесплатную порцию требуют! — высунувшись из кухни, хозяйка, тетушка Ло, закричала, мешая слова на общем языке со своим причудливым наречием. — Впрочем, ладно, вы своей выходкой мне хорошую выручку сделали, новых клиентов привели. Так уж и быть, дам вам хорошую скидку, да порцию бесплатную организую. Но только одну!

— Видишь, как тебе повезло! Денежки сбережешь, — высунув руку, Чибис похлопал проигравшего паренька по плечу, и лицо того стало чуть менее кислым.

Раздражение, клокотавшее в груди Ала слегка улеглось только после второй порции бульона. Он ел так, словно на свете не было ничего важнее: смотрел лишь в миску, тщательно пережевывал лапшу и припущенные овощи, почти не вслушивался в разговор. Порой он оглядывался, заслышав дверной колокольчик — но среди входящих людей не было Невина.

Когда миски на столе опустели и стало понятно, что Невин с Рутом не придут, Ал совсем заскучал. Чибис, волосы которого к тому времени просохли и теперь буйно пушились в разные стороны, пытался вовлечь его в разговор, но Ал отвечал кратко и невпопад. Чибиса, впрочем, это не волновало, он легко менял темы и собеседников, а вот Донни мерял Ала пристальным и злым взглядом.

В какой-то момент Алу все это надоело. Быстро попрощавшись, он вышел на улицу. Но не успел Ал покинуть закуток, где располагалась бульонная, как его окликнули.

— Эй! — это оказался Донни.

— Я что-то забыл?

В глазах друга читалось раздражение, и в какой-то момент Ал решил, что ему придется отбиваться от нападок. Но Донни сдержался, сказал только:

— Невин попросил отдать тебе одеяла — мол, подарок, ты их очень хотел. Но пока мы ждали, Чибис ввязался в спор, и я рассудил, что ему сейчас одеяла пригодятся больше: все же, речь идет о здоровье.

"О здоровье речь бы шла, если бы ты не позволял ему ввязываться в неприятности", — подумал Ал.

— Можешь не волноваться: я приведу их в порядок и верну тебе, — Донни не стал ждать ответа Ала и просто ушел, громко хлопнув дверью бульонной.

***

Ал смутно помнил, как оказался дома; кажется, Эйт проводил его до самой двери. Сказал ли он что-то ободряющее напоследок? Было ли в его глазах презрение или жалость? Погруженный в свои мысли Ал не запомнил.

В комнате горел тусклый свет, у порога стояли поношенные коричневые ботинки: мама уже вернулась домой с работы. Прикрыв глаза, Ал глубоко вдохнул несколько раз подряд, стараясь успокоиться. Он прошел в комнату лишь после того, как сумел взять себя в руки.

Мама только пришла и теперь переодевалась за ширмой. Обменявшись с ней приветствиями, Ал направился на кухню. Достав нож и доску, принялся нарезать овощи. Предательские мысли снова утянули его назад, в беззаботные, как ему тогда казалось, дни. Ал все-таки отказался от тех одеял, принимать подарок казалось ему неправильным. Вскоре, встретившись с Невином и Рутом, он узнал, что Чибис после купания в бочке сильно заболел и Донни выхаживал его, практически поселившись в Гнездах. За все недели, когда Чибис метался в горячке, Ал так ни разу не навестил его... "Замотался, забыл, устроился на хорошую подработку..." — но все оправдания рассыпались, словно песок, унесенный волной. Вроде ты его держишь в горсти, но накрывает волна. А когда она отступает, ладонь оказывается пуста.

Неужели он и правда был таким черствым, грубым человеком? Чибис ведь постоянно болтал, охотно рассказывал обо всем, что ни спрашивали — так почему Ал предпочел копить в себе обиды? Спроси он прямо о треклятых яйцах, Чибис бы прояснил ситуацию. Скорее всего, цену назначали его старшие родственники, а сам он и не знал, почем торгуют другие.

А вот Ал поедал бесплатный бульон, мысленно ругая бедного Чибиса последними словами, а после даже не навестил, не справился о здоровье — наоборот, почувствовал мстительное удовольствие. “А нечего было вести себя так дурачиться! Будет ему уроком на будущее”, — так он тогда думал. Наверняка Чибису было обидно, но он и вида не подал, и после не раз весело шутил с Алом.

“Я бы, наверное, тоже не стал подпускать такого человека слишком близко”.

— Ал? Ал...!

Он вздрогнул от маминого окрика. Она стояла на кухне, рядом, и смотрела на него, поджав губы.

— Что с тобой происходит? Что-то случилось?

— Нет, все хорошо, все в порядке. Все правда...

— Да уж, я вижу!

Не понимая, о чем идет речь, Ал окинул взглядом стол и обмер: овощи были порублены в мелкую кашу, а в ладони у него, просыпаясь между пальцами, высилась горстка соли. Ал аккуратно ссыпал ее обратно в баночку.

— Извини, я просто задумался.

— Ничего. Давай, помогу тебе, — мама переложила овощи на сковородку, плеснула масла, а рядом расположила кастрюлю для риса. — Так что произошло?

Ал хотел повторить, что все в порядке, но отчего-то с губ его сорвались совсем другие слова. Про Чибиса и бочку, про Донни и одеяла, про множество других моментов, в которых он повел себя неправильно, но понял это только теперь. Про то, что, кажется, был плохим другом. Дойдя до кражи, он больно, до крови прикусил изнанку щеки — лишь так удалось сдержаться.

На некоторое время в кухне воцарилась тишина, только овощи шкворчали под крышкой, тушась, да вода в кастрюле рядом начинала закипать.

Наконец, мама нервно провела рукой по волосам, испачкав верхние пряди маслом, и сказала:

— Да уж, хорошо, что у меня нет друзей. Ал, не знаю, чем тебе помочь. Я не лучшая мать на свете, да что уж там, меня и хорошей-то сложно назвать. Стой, молчи, пожалуйста!

Она прикрикнула и вдруг сильно закашлялась, но не позволила Алу похлопать по спине, лишь жестом попросила воды. Напившись, продолжила:

— Так вот. Я всегда радовалась, что ты у меня такой самостоятельный, умный и ответственный. В конце концов, я всегда могла на тебя положиться, даже когда ты был совсем ребенком. Когда Ноа начал сдавать позиции, ты присматривал за ним. Когда заболела я, ты без вопросов взвалил на себя все, что мог. Я всегда видела эти твои качества и ценила их, поэтому со спокойным сердцем — ну, за редким исключением — отпускала везде, куда бы ты ни собрался, не требовала возвращаться к определенному времени, не пыталась вызнать, с кем ты водился, о чем разговаривал, что видел и слышал. Честно сказать, я думала, это правильно...

Забытый на сильном огне рис вспенился и с шипением потек по боку кастрюли. Спохватившись, они с мамой сняли крышку, а также перемешали овощи, которые начали слегка пригорать. Прежде чем мама продолжила, Ал заговорил, проглатывая окончания слов от волнения:

— Это и было правильно, все в порядке. Ты хорошая мама. Я бы не вынес, если бы меня постоянно держали на привязи и следили за каждым шагом.

— Почему ты не дал мне договорить, подержал бы язык за зубами еще немного! Я лишь пытаюсь сказать, что мне жаль. Наверное, по-настоящему хорошие матери могут научить детей всем этим непонятным вещам, в том числе, как быть хорошим другом. Но у меня и друзей-то никогда не было — так, знакомые. Кстати, это на самом деле неплохо: на работе всегда есть, с кем поболтать, но лезть в чужую жизнь или пускать в свою ненужно. Можешь жить так, если хочешь. Но все же, в прошлом, когда ты рассказывал мне про тех ребят, лицо твое словно светилось.

Они смешали овощи с рисом, разложили по тарелкам. Устроившись за столом, мама глубокомысленно произнесла:

— Знаешь, мы хорошо запоминаем боль, которую однажды причинили нам, но легко забываем ту, что причинили кому-то сами, — и тут же рассмеялась. — Не думай, что я такая умная. Это мне Ноа однажды сказал, я по части словес ни на что не гожусь.

Ал задумался.

— Когда он сказал тебе это?

— Давно. Я тогда была помладше тебя и вела себя гораздо, гораздо хуже, чем ты со своими друзьями. За каждую обиду жестоко мстила. Понимаешь, я знала: мир вокруг несправедлив. Я видела это с самого раннего детства. Можно сказать, это был первый в жизни урок, который я хорошо усвоила. Тогда я и решила: если мир несправедлив, то и мне незачем быть справедливой. Многие знают об этом, но притворяются, боясь взглянуть правде в глаза. Если честно, я до сих пор считаю, что так и есть, но я тоже научилась притворяться.

Ал почувствовал себя странно. Он никогда не думал о жизни в таком ключе. Если бы мама сказала ему раньше, он бы совсем успокоился, приняв это, как оправдание.

В конце концов, мир несправедлив.

И мне тоже незачем быть справедливым.

И однажды совершенным поступок перестал бы мучить его. Но он не услышал и пока еще не очерствел.

Ал потер ладонями горящее лицо.

— Я... не знаю. Запутался. Это все слишком сложно.

Несколько минут они провели в прохладном ожидании, а затем мама со свистом втянула воздух сквозь зубы и сказала уже совсем другим, более ехидным тоном:

— Так, ну и что мы раскисли? Как будто дел других больше нет. Давай, ступай мыть посуду, а я постель расстелю. Поздно уже. И если долго не сможешь заснуть, не вертись — лучше займись стиркой, например. Белья уже много скопилось.

Глава 37. Больше всех остальных

3000 лет назад

Они были невыносимы, эти двое!.. Настолько, что Раска скрипел зубами и сжимал кулаки до боли, чтобы не надавать брату с сестрой оплеух, сопроводив их крепкой бранью. За свою жизнь он повидал самых разных людей, но настолько ненормальных еще не встречал. Самое странное — юноша и девушка не делали ничего плохого, вот только были наивны до безобразия. Даже маленькие дети больше приспособлены к жизни! Недаром ходила присказка, простота — хуже злого умысла.

Когда брату с сестрой помогли привести себя в порядок, и они предстали перед ним чистые и опрятные, Раска подумал с восхищением: “Как же они красивы!” Рослые и тонкие, словно обласканные солнцем гибкие деревца, брат с сестрой походили друг на друга как две капли воды. Оба смотрели слегка раскосыми, вытянутыми в уголках темными глазами с поволокой, в которых окружающее отражалось гораздо яснее, чем в водоемах. Кожа белая, чистая, без единого лишнего пятнышка, шрамика или мозоли. “Они словно статуэтки, которые я видела в деревне, где добывают мрамор”, — удивленно присвистнула Илла, женщина из стаи. А Раску куда больше взволновало другое: волосы. У брата с сестрой они были длинными, блестящими, черными и прямыми, спускались ниже поясницы.

— Это, конечно, очень красиво... но никуда не годится! В дороге волосы лишь помешают, будут путаться, цепляться за все подряд. Да и можно защимить их где-нибудь ненароком, да так сильно, что скальп снимется. Поэтому давайте подстрижем вас.

— Нет, нет, — девушка в ужасе замахала руками, а парень поспешил отойти подальше с таким видом, точно только и ждал, что кто-нибудь набросится на его волосы с кинжалом. — В наших краях все носят длинные волосы, в них заключена память о прошлом, связь с ушедшими родными. Ведь недаром, когда человек уже давно мертв, и тело его истлевает, волосы остаются.

Раска морщился и поначалу пытался возражать: он же видел других людей в селении, откуда они забрали этих двоих — волосы у тех были разной длины. Да и во многих землях мертвецов было принято сжигать, чтобы те поскорее ступили на тропу духов, а не остались на долгие годы прикованы к лишенному жизни телу. Волосы были первым, что сгорало.

Впрочем, уговоры ни к чему не привели: брат с сестрой наотрез отказались не только стричься, но даже покрыть голову платком. Еле-еле удалось найти компромисс: собирать волосы в хвост или заплетать косицу.

Споря о такой ерунде, Раска чуть не взвыл: и он, и все окружающие вели простую жизнь и не относились к своим телам с такой болезненной чуткостью, лишь старались держать в чистоте и опрятности. А брат с сестрой еще то и дело вздыхали, что одежда недостаточно красива, и в одной из деревень долго торговались за ткани, иголки с нитками, да кружево, едва не доведя торговца до бешенства. А получив все на руки, вдруг обнаружили, что шить и строчить узоры — занятие нелегкое — и расстроились до слез.

— Пусть не выпендриваются и носят, что дают, — говорили рассерженные мужчины, а женщины, отчего-то смягчившись, предлагали. — Давайте научим, что вы хотите сделать?

— Научите! — радовалась сестра.

— Пфф, я и сам прекрасно справлюсь, — закатывал глаза брат.

И после они ходили, одинаковые на лицо, но так разительно отличавшиеся: сестра, словно дочка богатых родителей, в вышитых орнаментами и цветными камешками одеждах точно по фигуре, а брат — в криво штопанных накидках, где один рукав длиннее другого и отовсюду торчат нитки. Пальцы парня были исколоты и сильно болели, не позволяли иной раз удержать даже плошку с водой — но он все равно каждый раз резко и грубо отказывался от помощи, подпуская близко к себе лишь сестру. Хорошо хоть, та быстро училась и совсем скоро смогла исправить его одежду.

Волновала Раску и другая проблема: брат с сестрой несколько раз теряли сознание от истощения, но упорно отказывались есть мясо. “Необязательно убивать, чтобы жить самому. На земле растет множество полезных растений и злаков, мы можем есть их”, — объясняли они.

Однако и с землей у них никак не получалось поладить — то и дело пытались тянуть в рот ядовитые ягоды или варить суп из ядовитых грибов. Приходилось пристально следить за ними, чтобы уберечь от себя самих.

Но самое, самое ненормальное — они как будто ничего не знали о духах, не считывали следы их присутствия, не понимали, когда лучше понизить голос до шепота, замереть без движения. Часто во время стоянки кому-нибудь из них взбредало в голову прогуляться по окрестностям в одиночку, не захватив даже заостренной на конце палки.

Это больше всего выводило Раску из себя. Однажды, отловив брата, успевшего заблудиться в соседнем лесу и иссечь ноги колючими растениями, Раска закричал:

— Да что же это за дурь такая! Любой, даже самый слабый дух, легко тебя выпотрошит или заморочит до смерти! Как можно быть таким беспечным?

— Меня? Какой-то там дух? — парнишка презрительно фыркнул. Увидев это великолепное по своей наглости спокойствие, Раска опешил и пробормотал:

— Хотел бы я знать, в какой мистерии заставил вас участвовать Баронг, почему вы такие...

— Ну и кто такой этот Баронг? Все пугаете им, а на деле…

Схватившись за голову, Раска поволок паренька к другим людям. Расположившись вокруг костра, они в который по счету раз принялись объяснять брату с сестрой простые истины. Про сильных духов, Пожирающую-Миры и Баронга, благодаря которому они все еще могут жить и ходить по земле. Про его свиту, про пляски смерти и мистерии. Когда они рассказали все, что могли, сестра спросила:

— Зачем Пожирающая-Миры так рвется сюда? Зачем проявляет такое упорство, если миров очень много?

Вопрос поставил людей в тупик. Так было заведено, предначертано. Судьба — она ведь не только у людей, но и у вещей, мест, даже духов — никому от нее не скрыться. Так зачем интересоваться тем, на что все равно не сможешь повлиять?

— Понять мысли чудовищ и духов нам, простым людям, не под силу, — осторожно сказал Раска. Он хотел добавить еще кое-что, но был бесцеремонно прерван: брат девушки громко рассмеялся, привлекая к себе внимание.

— Да ладно вам принижать себя. Здесь же сразу все понятно.

— И что тебе понятно?

— А то, что никакой Пожирающей-Миры не существует.

Кто-то пораженно вскрикнул, другие зажали уши, побледнели — в памяти живо пронеслись все моменты, когда небо оказывалось разодрано чудовищными пальцами, когда огромный пульсирующий глаз выглядывал в прореху, и его взгляд вселял дикий ужас. А перед глазам Раски снова вырасла та гора, смятая, искореженная. Гора, на которую он так и не смог подняться.

Люди зашикали, призывая к молчанию, но парень беспечно продолжил:

— Этот Баронг здорово устроился! Вы же сами сказали: он мастер иллюзий, любитель морочить головы. Это он колдует чудеса в небе, делая вид, что борется с кем-то — а на самом деле лишь притворяется, запугивает других духов, красуется перед ними, да заодно и перед вами. Готов на что угодно спорить: на самом деле притворство — единственное, в чем ваш Баронг по-настоящему хорош. В остальном же он слаб, и если бы об этом узнали остальные, на завтра его бы уже не было.

Потрясенные люди съежились, Роши прорычал:

— Наденьте на него кляп!

— Вокруг полно духов, они подхватят слова и разнесут их быстрее пожара, — испугался Баку.

— Тогда нужно поскорее убраться отсюда, — принял решение Раска.

Ох, как ненавидела стая брата в тот момент: она долго пробиралась через топи, люди надеялись отдохнуть. А теперь их жизни в опасности, придется брести куда глаза глядят.

— Простите, мы больше так не будем, — сестра заплакала, и слезы ее, крупные, блестящие словно прозрачный речной жемчуг, прочерчивали по щекам влажные дорожки. Хорошенькое личико девушки быстро разжалобило окружающих, и те принялись успокаивать ее.

Раска перебил их:

— Почему извиняешься, ведь не ты произнесла те слова? Это сделал твой брат — так пусть сам за себя и отвечает.

— Я от слов не откажусь, — парень надменно вздернул подбородок. — Давайте ваш кляп, если хотите. Но будет лучше, если прежде вы все-таки хорошенько выстираете эту ткань, прежде чем толкать мне ее в рот.

— Да я тебя вместе с ней в грязи вываляю, — прорычал Раска.

— Давай! Ты сильнее, я не буду упираться или давать сдачи. Все равно бесполезно.

Раска сжал кулак, но тут же расслабил руку: силой он ничего не добьется. Тем более, Роши тихонько заскулил и успокаивающе лизнул его по ладони, а после посмотрел на парня бесконечно печальными глазами.

— Однажды я докажу вам, что Баронг, которого вы так боитесь, всего лишь пустомеля. Еще спасибо скажете.

Не выдержав, Раска все же отвесил наглому юнцу оплеуху. Весь следующий день настроение его неизменно улучшалось, стоило только бросить взгляд на искривленное лицо брата, правая сторона которого опухла и налилась синевой.

В холмистой местности, по которой шла стая, зарядили дожди. Они были теплые, но неизменно навевали тоску. Где-то недалеко, пока еще за пределами видимости, шумело море, и Раска ориентировался по этому звуку, а затем шелест капель по листьям и земле стал сильно сбивать. Да и зачем идти к морю в такую погоду — неровен час, захлестнет огромная волна. Земля расквасилась, превратилась в грязь. И даже карты нельзя было достать, хотя бы ненадолго — они грозили размокнуть, даже находясь в узелках, бережно укрытые среди вещей.

Стая решила разбить стоянку, переждать дожди. Глухое раздражение мучило Раску. Они никуда не торопились — но и оставаться на месте, увязая в липкой грязи, было невыносимо. Маясь от безделья, Раска брался за любую работу — штопка, рыбалка в реке, укрепление почвы, поддержание огня, растяжка ткани между стволами над головой — но вскоре бросал, перепоручая остальным.

Когда он заканчивал точить ножи, под навес забежал Роши и хорошенько отряхнулся, обрызгав слегка подсохшего и согревшегося Раску с ног до головы. Чувствуя, что вот-вот вспылит, Раска поднялся и поспешил удалиться от места стоянки, направился вглубь небольшого леса. Он долго ходил кругами, прежде чем клокотавшее в груди недовольство немного стихло.

Вдруг за спиной послышался плеск и короткий возглас: "Ой". Раска резко обернулся, выхватывая из-за пояса нож, но обнаружил лишь...

— Да вы что, издеваетесь? — проревел он, глядя на сестру. — Куда тебя ноги понесли, дурная ты девка? Сколько раз повторять: нельзя бродить поодиночке!

— Но я ведь не одна, а с тобой, — по щекам девушки катились капли, и невозможно было понять, дождь ли это или такая мелочь как слова действительно довели ее до слез. — Я шла за тобой все это время, почти не отставая.

— И зачем тебе это понадобилось?

— Ты же сам постоянно говорил, что нельзя ходить поодиночке — а сам отправился совсем один. Вот я и встревожилась, заметив это, и решила приглядеть, чтобы ничего плохого не случилось.

Да уж, частенько образ мыслей брата и сестры ставил Раску, да и всех остальных, в тупик. Зло рассмеявшись, он рывком поднял девушку на ноги, сжал ее тонкие запястья в своей большой ладони.

— Допустим, на меня бы напал дикий зверь, не говоря уже о сильном духе. И что бы ты сделала своими крошечными ручками?

Насупившись, девушка молчала, низко опустив голову; черные пряди, слегка волнистые от влаги, упали ей на лицо. Глядя на сгорбившуюся худую фигурку перед собой, Раска ощутил стыд. Он ослабил хватку и только теперь заметил, что руки девушки…

— Почему они выглядят... так? О великие духи, чем же ты занимаешься целыми днями?

Тыльные стороны были сплошь усеяны мелкими шрамами и вздувшимися волдырями, ногти некрасиво обломаны.

— Я правда очень стараюсь научиться всему побыстрее. Готовить, стирать, собирать то, что пригодно в пищу. Но пока еще многое не получается, поэтому часто ранюсь. Но ничего, я обязательно научусь. И буду делать все лучше вас, — девушка подняла голову, и глаза ее оказались полны теплой усмешки.

Раска долго смотрел в них, завороженный, и что-то смутное на дне его души приходило в движение. Он вдруг сказал:

— Я знал одну женщину, которая начала учиться всему довольно поздно.

— И как, она хорошо справилась?

Если бы Раска не держал девушку за руки, то точно ударил бы себя по лбу. Перед глазами в который раз за последнее время, промелькнула гора, изменившая очертания, с тлеющими у вершины пожарами и скатившимися к подножию тяжелыми камнями. Раска потряс головой, отгоняя воспоминания.

— Да, справилась, у нее все стало получаться. Порой даже лучше, чем у остальных.

— Как здорово! А знаешь, я придумала одну забаву. Каждого из стаи я прошу научить меня сначала чему-то одному, тому, что он считает самым важным. Ну или тому, что сам больше всего любит. Так, Олли учит меня горлом издавать особый звук, который отпугивает мелких духов в округе. Масша — готовить суп, который насыщает и дает силы до конца дня, Санши — легко и быстро разводить костры даже в сильный дождь. Баку учит, как изготавливать бумагу и рисовать карты. И хотя я часто ошибаюсь, никто на меня не злится, ведь мы вместе занимаемся его любимым делом.

— Это ты мудро придумала, — Раска взглянул на девушку с интересом. — Жаль только, твой брат не такой.

— На самом деле он очень хороший, куда лучше меня. Разница лишь в том, что мне интересно все новое, а ему тяжело приноровиться.

"Тогда пусть останется в каком-нибудь из селений по пути", — чуть было не сказал Раска, но вовремя прикусил язык. В самом деле, никто из жителей не будет относиться к чужаку так осторожно и мягко, как делали это в стае, сочувствуя юноше, пережившему мистерию. Много откуда его прогонят взашей — за дерзкие речи и желание делать все по-своему. "И если он решит остаться где-то, сестра тоже останется", — подумал Раска с внезапной горечью. Он видел насколько чуткими и теплыми были отношения между этими двумя: каждый из них следил, чтобы другой был тепло одет и сыт, выглядел опрятно. Особенно странно было видеть ершистого юношу, который обычно никого не подпускал близко к себе, но в общении с сестрой становился мягким и покладистым, и нежная улыбка украшала его обычно бледное и сосредоточенное лицо.

— А чему ты меня научишь?

— Я даже не знаю... Не сказать, что из всех занятий какое-то мне нравится больше остальных. Скорее, я... — и он чуть не закончил неожиданно для себя: "Просто живу так, как привык. Делаю, что должен, не вкладывая слишком много эмоций".

Даже дело, в которое он ввязался и которое приносило пользу — составлять карты и записи о духах, передавать знания людям — было придумано не им самим. Это Баку подарил стае эту цель.

Словно почувствовав его сомнения, девушка улыбнулась и крепче сжала руку Раски.

— Тогда мы можем вместе поискать.

— Что поискать? — он часто заморгал, вдруг поняв, что они уже какое-то время идут по лесу не разбирая дороги, и что дождь кончился, и из-за туч выглянуло долгожданное солнце. И самое главное — что их с девушкой руки все еще крепко сцеплены.

— Ну как же... Дело, которое тебе понравится больше всех остальных.

Она засмеялась, и ее смех подхватили птицы, разнесли по лесу мелодичным переливом.

Они еще немного побродили по окрестностям, прежде чем вернуться к стае. Раска поймал себя на мысли, что не хочет отпускать руку девушки. Но ему пришлось это сделать: вскоре они вывернули на тропинку, ведущую к стоянке, и увидели торопящегося со всех ног Баку. Когда ладонь опустела, Раска тут же почувствовал себя неуютно, ему стало холодно из-за промокшей насквозь одежды.

— Что случилось? — нахмурившись, спросил он подбежавшего Баку. Тот выглядел раздосадованным, почему-то он зло покосился на сестру, а после произнес сквозь зубы:

— Я прежде тебе не говорил, не хотел раздувать скандал на ровном месте. Да и не был уверен, а сегодня поймал его за руку.

— Да про что ты вообще? Кого поймал?

— Да мальчишку этого, брата ее. Он повадился воровать нашу бумагу и карты. Я думал, мы неправильно рассчитали количество, потеряли что-то по пути или подобрали где-то маленького шкодливого духа. Но сегодня проследил: когда мою поклажу укрыли от дождя, все разошлись заниматься другими делами; мальчишка воспользовался этим и потихоньку вытащил несколько листов.

— Зачем они ему?

— А вот, полюбуйся! — рука Баку скользнула в карман и извлекла оттуда изящную бумажную бабочку. Правда, крылышки чуть помялись, один из усиков оказался оборван. Раска подивился: работа была тонкой, аккуратной. Не верилось, что эту бабочку сделал парень, который даже иголку в руках удержать не мог. Впрочем, несмотря на красоту, проку от этой поделки не было: слишком хрупкая, недолговечная. Даже продать в ближайшем селении не получилось бы: пока донесешь, помнется и испортится.

— Я заставил его перетряхнуть всю свою одежду и мешок — и обнаружилось столько таких безделиц! Он ворует далеко не впервые.

Девушка потупилась, а Раска тяжело вздохнул:

— Ну, между нами говоря, поклажи у тебя и впрямь очень много. Неужели не сможешь выделять мальчишке по нескольку листов? Пусть делает, что хочет.

— Выделять? — вскричал Баку. — Выделять?! Бумага что, из воздуха берется? Сколько мы трудимся, чтобы изготовить эти листы? Если он и правда хочет продолжить свое рукоделие, пусть учится, собирает кору, присоединяется к нам, кто же запрещает? Но он заявил, что не будет ничего делать!

— Простите, давайте я… Я буду изготавливать для него бумагу… — пробормотала девушка, заискивающе заглядывая в глаза то Баку, то Раске.

— Я запрещаю. Твой брат должен сам научиться… всему. Особенно тому, как жить среди людей. А вдруг вы не сможете провести друг с другом всю свою жизнь, и никого не окажется рядом, чтобы помочь? — жестко сказал Раска.

И хотя его слова были правильными, он тут же пожалел о них: лицо девушки мертвенно побледнело.

Глава 38. Плоды земли

Он с трудом вырвался из цепкой хватки кошмара, резко сел. Сердце колотилось так, словно готово было проломить грудную клетку, по лбу струился пот, заливая глаза.

— Бедняжка, — сестра подсела, промокнула его пылающее лицо тканью.

Он потянулся к ней за объятиями, укутался в них, словно в самое уютное на свете одеяло, жадно вдохнул родной запах. Зашептал лихорадочно:

— Этот мир словно чувствует, что я чужак, и пытается отторгнуть. Он ненавидит меня, ненавидит, ненавидит…

— Это не так, — мягко прервала сестра. Приподняв его голову, она заставила заглянуть себе в глаза. — Я же в порядке.

— Ты — совсем другое дело.

— Отчего же? — сестра засмеялась. — Мы одинакового роста, и наши лица почти одинаковы. Мы пришли сюда вместе, держась за руки. Так разве может быть, чтобы мир не любил только тебя, а меня принимал? Тебе просто нужно чуточку постараться…

Она гладила его по голове и ласково увещевала. Просила быть сдержанней и внимательнее, не ввязываться в пустые споры, не дерзить.

— Ты ведь не такой, — говорила она. — Я знаю тебя настоящего. Знаю, что твое сердце полно любви и сострадания. Знаю, что ты способен на большие жертвы ради близких. Знаю, что ты честен и не терпишь лицемерия.

Лицемерие.

Это слово будто бы стало невидимой пощечиной, болью отозвалось в висках и затылке; оно же помогло успокоиться.

Брат разомкнул объятия поблагодарил сестру, улегся обратно на подстилку, отворачиваясь. Сестра опустилась рядом, прижалась теплой спиной к его спине.

Летняя ночь пахла упоительно, две полные луны подсвечивали пушистые колосья и голубоватые спинки жуков, плавно перелетающих с листа на листок. Брат прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание, сделать его легким, поверхностным.

Прошло немного времени, и сестра шевельнулась, поднимаясь. Осторожно, едва касаясь, пригладила волосы брата, убрала травинку, назойливо щекотавшую его щеку.

После она, бесшумно ступая, ушла. Оставила его одного.

Без нее стало холодно.

И очень грустно.

Прежде у брата с сестрой не было друг от друга секретов. В детстве они даже придумали собственный язык, чтобы делиться тем, о чем никогда не рискнули бы поговорить с другими и что никто посторонний не должен был услышать.

И вот она уходит. Проверяет, что он уснул, и уходит. Каждую ночь уходит.

А он верит ей, верит в нее и не хочет давить. Хочет дать ей свободу: пусть расскажет обо всем сама, когда будет готова. Он продолжит притворяться спящим, сколько потребуется.

Повернувшись, брат принялся разглядывать звезды. Потом нащупал за пазухой листы бумаги, достал их, стал складывать фигуры. Это занятие успокаивало. Напоминало о том, кем он был на самом деле. Бумажные кузнечики соскакивали с его ладоней и бесшумно прыгали по траве, приглядываясь ко всему и прислушиваясь. Бумажные бабочки усердно работали крыльями и обдували лицо. Бумажные цветы впитывали лунный свет; если небо затянется облаками, все погрузится в темноту, а они будут светить. Но когда другие люди проснутся, бумажные фигурки упадут, погаснут, будут убраны с глаз.

Ведь нельзя привлекать внимание, выделяться. Нарушать порядок сил, установленный в этом мире. Ведь иначе все совсем запутается, сломается. Так, как сломалось там, откуда они с сестрой пришли.

Но правильно ли это — не вмешиваться? Позволить жизни идти своим чередом?

Брат задавался этими вопросами, когда стая останавливалась в селениях, и незнакомые люди принимали их с радостью, охотно делились кровом и пищей, помогали пополнять припасы. Они улыбались, их глаза блестели, а лица отражали множество эмоций.

И такие же люди, но уже с пустым взглядом или вовсе с кровавыми провалами вместо глаз, с изуродованными телами молчаливо ждали их в других селениях. Их уничтожили духи, которые считались здесь властителями мира.

Духи, в которых он не видел ничего особенного. Всего лишь существа, полагающие, будто им все дозволено. Но насколько они на самом деле могущественны?..

Эти мысли не давали брату жить спокойно. Они сводили его с ума, заставляли раз за разом пробираться к чужой поклаже, хватать без разбору и чистые листы, и исписанные, и разрисованные. Складывать фигуры. Терпеть грубость Баку и других состайников.

От криков про ценность карт и записей закладывало уши. Однажды брат попробовал объяснить:

— Вы помогаете людям выжить здесь и сейчас, помогаете справиться с небольшими бедами. Благодаря вам кто-то спасется от смерти, почувствует себя лучше, станет более здоровым и сытым. Но какое это будет иметь значение, если завтра в деревню нагрянет жестокий сильный дух, с которым не договориться? Или свита Баронга? Вы тратите так много сил, а итог один — мертвецы, которых приходится предавать земле или огню.

— А может, в деревню никто никогда не нагрянет! — порой Баку рычал не хуже, чем Роши.

— Пройдя через столько разрушенных селений и пережив многое на собственном опыте, ты правда веришь, что может найтись такая деревня?

— …или же пройдут десятки лет прежде, чем это случится, — неохотно поправился Баку. — Так что же, жители должны все это время страдать от того, с чем легко справиться?

— Умереть рано? Или возмужать, обзавестись детьми или даже внуками — и увидеть, как духи расправляются с ними? Я бы выбрал первый вариант.

— Ах ты!..

Сжав кулаки, Баку собрался накинуться на него, но подошедший Раска остановил:

— Опять вы ссоритесь. Заканчивайте уже. День ото дня сотрясаете воздух и все никак не устанете.

Лицо Раски было сдержанным и строгим. Он часто ругался или же просто демонстративно отворачивался. Делал вид, будто не слышит и не понимает.

— Ты вырос среди духов, ты знаешь многое о них, умеешь с ними договариваться. Ты можешь привлечь их на свою сторону, собрать собственную сильную свиту. Но только эта свита, в отличие от той, что у Баронга, не будет убивать людей, а защитит их. Вы могли бы давно уже этим заняться, нащупывать, на кого как правильно надавить и кому что пообещать. Вы бы могли стать силой, меняющей судьбы — но предпочли барахтаться на мелководье, где безопаснее всего.

— Какой несусветный бред, — угрюмо проронил Раска.

Но брат чувствовал: его слова глубоко запали тому в душу.

Так что же — не вмешиваться?.. Позволить жизни идти своим чередом?..

Если бы не сестра, он так бы и поступил. Если бы не она, он, наверное, смог бы примириться.

Сестра всегда мечтала о большой семье. Давным давно она придумала имена своим будущим детям, и даже вырезала их на запястье тонкой иголкой. Буквы были крошечными, едва различимыми. Когда сестре угрожала опасность, когда впереди не было видно и проблеска света, когда близкие погибали, она, хрупкая и слабая на вид, не сдавалась, держалась до последнего. Поднося запястье к лицу, сестра шептала с улыбкой: “Я обязательно справлюсь. Они ждут меня в будущем, я не должна их подвести”.

И вот теперь сестра, наконец, свободна.

Она жизнерадостная и яркая, словно солнце. Вместе со всеми собирает лекарственные травы в лесах и на полянах, учится у женщин изготавливать мази и целебные настои, готовит пищу, шьет одежду и плетет корзины, часто играет с Роши. Очень скоро этот добрый дух стал выделять ее: подбегает, едва увидев, бешено виляя хвостом. Она дергает его за обвислые уши и, смеясь, зарывается лицом в шерсть.

Другие люди тоже тянутся к сестре, стремятся подставить лица под ее невидимый свет: заводят разговоры, помогают, обучают. Брату льстит такое внимание к ней, но куда чаще заставляет нервничать: кто знает, что таится в чужих головах? Иногда восхищение оборачивается жгучей завистью и толкает на дурные дела.

Порой брату хочется попросить сестру реже улыбаться, не быть столь открытой, не позволять касаться себя. Но он сдерживается, не желает ее ограничивать. Тем более, однажды брат все же позволил эмоциям взять над ним верх, и ни к чему хорошему это не привело.

Тогда он оставил место стоянки и отправился бродить по окрестностям. Брат часто так поступал, игнорируя предостережения. Со временем состайники махнули на него рукой, перестали взывать к осторожности.

Вдали от людей брат чувствовал себя лучше. Он забирался в самую чащу леса, или устраивался в высокой траве на берегу реки, доставал бумагу из-за пазухи. А если ее не было, принимался мастерить безделушки из окружающих предметов: палочек, листиков, паутины. Брат мог бы помогать стае в этот момент, но его руки — руки, которыми он привык гордиться, такие умелые и ловкие, способные создать произведение искусства из подручных материалов — отчего-то оказывались бесполезными в быту. О, сколько вещей он случайно сломал, порвал, разбил, испортил! Брат чувствовал, что дело вовсе не в руках, а в нем самом. Но как исправить себя, как сделать себя правильным и подходящим — этого он не знал.

В тот день он как раз отводил душу за складыванием фигурок из бумаги. Краденой, конечно, — но за это брату не было стыдно. Ведь каждый раз, за обедом или ужином, Баку подсаживался к нему и выбирал с общего стола самый сочный кусок мяса, вгрызался, причмокивал, облизывал испачканные жиром губы. Краем глаза он продолжал бдительно следить за братом, за тем, как он бледнеет и отворачивается. Прятал усмешку, но она все равно отражалась в глазах и в слегка приподнятых уголках губ. Баку делал это специально. Он мог расположиться где угодно, рядом с людьми, которые были ему приятны. Но брат все равно продолжал встречать его подле себя почти каждый день, поэтому без зазрения совести, почти не таясь, крал бумагу.

Собрав полдюжины грациозных бумажных цапель и надежно припрятав их, брат неохотно поднялся. День почти догорел, бледные луны отчетливо обозначились на небосклоне, сумерки сгустились. Пробираясь к стоянке, брат набрал красивых синих ягод, подвернувшихся по дороге.

Возле стоянки уже развели большой костер, пламя взметнулось к небесам. На его фоне люди издалека казались сгустками темноты, смутными тенями — но брат все равно сразу нашел взглядом сестру. Она что-то рассказывала, бурно жестикулируя, а остальные слушали.

“Почему они сидят к ней так близко?” — ему стало нехорошо от этой мысли. Еще немного приблизившись, брат различил, как одна из женщин потянулась к голове сестры, запустила пальцы в ее густые черные волосы...

Он сорвался на бег, в считанные минуты оказался рядом, хлестко ударил по рукам женщины. Недоплетенная косица стала распускаться, несколько лент упали на землю.

Все погрузилось в гнетущую тишину. Точнее, кто-то возмущенно перешептывался, но брату до того не было никакого дела: он смотрел в большие черные глаза сестры и чувствовал, что никогда прежде не встречал от нее такого взгляда. Полного обиды и разочарования, неприязни. Этот взгляд пригвоздил брата к месту, не давая двинуться.

— Я... Я просто... — он нервно облизнул губы, желая объясниться, но не смог подобрать слов.

Неожиданно на помощь пришла женщина, которую он ударил. Она сказала мягко, примирительно:

— Ничего страшного, мне не больно. В краях, откуда вы родом, к голове человека могут прикасаться только самые близкие — я знаю об этом, Алиша рассказывала.

Алиша. Имя, которое стая дала его сестре. Для брата эти люди тоже что-то придумали, но он никак не мог удержать свое новое имя в памяти, не откликался. А вскоре его и вовсе перестали звать.

— Алиша разрешила заплести ей волосы, — продолжала женщина. — Извини, я не подумала: нужно было подождать тебя, предупредить.

— Не извиняйся, ты не сделала ничего плохого! — кто-то из недовольных людей близ костра подал голос. Брат не заметил, кто это был, так как все еще продолжал смотреть в глаза сестры.

Почувствовав нарастающее напряжение, Роши вмешался: улегся к женщине на колени, подставил мохнатый живот и протянул, потявкивая, будто маленький щенок:

— А мою шер-р-р-стку можно, можно по-всякому тер-р-р-ребить! Ну-ка все ко мне, плетите косы!

Он облизал пострадавшие от удара руки женщины, затем перебрался к сестре, принялся тереться об нее. Засмеявшись, она стала отбиваться и больше не мучила брата сложным, пристальным взглядом.

Брат словно отмер, стыд опалил щеки сильнее стрельнувших из костра искр.

— Простите, я не хотел. Глупо получилось. Не держите зла. Я тут принес кое-что. Полакомиться, — он достал синие ягоды из поясного мешочка.

— Надеюсь, ты их не ел? — раздались встревоженные голоса. — Это же вороний глаз, ядовитый. Брось, брось эти ягоды скорее в костер!

Вытряхивая мешочек и слушая, как шипит пламя, брат сокрушенно думал: “Ну вот, опять”. Почему-то все, что он подбирал с земли, оказывалось ядовитым.

После того случая брат извинился перед сестрой; она простила и снова стала ласкова и приветлива. Но отчуждение между ними, прежде едва наметившееся, усилилось. С каждым днем сестра все больше времени проводила с членами стаи и все реже беспокойно оборачивалась, ища взглядом его, брата. “Не страшно, — думал брат, стараясь подавить едкую досаду. — Зачем ей, открытой и жаждущей обрести семью, плестись поодаль от всех, отсаживаться, уходить в самую глушь, сопровождая меня, угрюмого и нелюдимого?”. В другой раз, остро переживая свое одиночество, брат размышлял: “Зато теперь, чтобы снова стать к ней ближе, мне придется общаться со всеми этими людьми. Научиться вести себя так, чтобы никто не чувствовал неловкости, когда я присоединяюсь к беседе или пытаюсь сделать что-нибудь хорошее”.

Он и впрямь очень старался, но число нелепых случаев лишь росло.

Так, во время очередной стоянки он нашел в окрестностях плодовое дерево, полное ароматных фруктов. Крупные и сочные, фрукты росли так плотно, что ветки клонились к земле под их тяжестью.

Зная за собой привычку выбирать ядовитое, брат сорвал несколько плодов и, вернувшись к стоянке, показал их Раске и Роши. Пес-гончая встревожился, принялся расспрашивать, на каком дереве росли эти фрукты, не заметил ли брат чего-нибудь подозрительного вокруг. Затем он внимательно обнюхал кожуру, надкусил, добравшись до мякоти. После Роши успокоился, счет фрукты безопасными, разрешили разрезать их и угостить состайников. Тем вечером брат впервые за долгое время почувствовал гордость: другие люди повторяли наперебой: “Как же вкусно!”, “Всю жизнь бы ел, и не наскучило бы!”

На следующий день брат, радостный и воодушевленный, вернулся к дереву с большими корзинами и хорошенько оборвал его, не тронув только незрелые и изъеденные червями плоды. О, как хвалили его состайники, как ласково ему улыбались!

Но на следующий же день случилось странное: вся пища стала иметь вкус этих плодов. Охотились ли люди, ловили ли рыбу в ближайшем водоеме, собирали грибы, ягоды, коренья — любое, что попадало в рот, казалось приторно-сладким. И даже обычная вода словно превратилась в нектар.

Несколько дней спустя ситуация ухудшилась: языки состайников воспалились, покрылись ранками. Из-за этого бранные слова, которые они швыряли в Брата, словно камни, казались не обидными, а скорее смешными из-за странного звучания со множеством лишних звуков. Между тем, подходило время сниматься со стоянки: свита Баронга, за которой они следовали, стремительно неслась на юг. Перепробовав все возможные способы лечения и не увидев результатов, Роши и Раска в конце концов попросили брата показать путь к дереву.

Они не сразу обнаружили его; лишенное плодов, дерево представляло собой жалкое зрелище: верхние ветки высохли, листья изъели насекомые. Если бы не чуткий нос Роши, уловивший отголоски аромата, они бы так и ходили кругами.

Раска положил ладонь на кору, провел по ней ласковым жестом:

— Прошу, покажись, кто бы ты ни был. Мы съели твои плоды по ошибке, не желая зла.

— По ошибке? Не желая зла? — раздался писк. И тут же подсохшие ветки на макушке дерева пришли в движение, соскользнули вниз по стволу, остановились на уровень глаз.

Брат увидел, что эти неведомые существа похожи на жуков-палочников — однако в отличие от них они явно обладали сознанием.

— Кто вы? — вырвалось у него.

— Не поздновато ли знакомиться, после того, как обобрал нас?.. Мы всего лишь маленькие древесные духи, наши деревья высохли или сгнили, их давно нет. Целых двести лет мы заботились об этом саженце, оберегали его и поили — чтобы вырастить прекрасные плоды, разделить между нами. Каждому досталось бы по семечку, а мякоть стала бы удобрением. Мы хотели вырастить новые деревья, новые дома, которые простояли бы вечно. Но ты украл наши плоды, ничего не оставив! А у нас не хватит сил вырастить новые. Так к чему ваши извинения?

— А почему вы сразу не объяснили мне этого? — разозлился брат. — Разве я желал поступать так с вами? Не делайте из меня злодея, раз не смогли вовремя подать голос! Да и ни одному дереву не суждено простоять вечно.

— Успокойся, тише, тише, — пролаял Роши. — Как мы можем искупить вину?

Брат не раз становился свидетелем переговоров с духами. В основном, те требовали съестные припасы, заставляли собирать особенные травы или доставать яйца из птичьих гнезд. Некоторые просили сцеживать кровь, отдавать обрезки ногтей и пряди волос. Подумав о волосах, брат напрягся и на всякий случай перекинул стянутый ремешком хвост через плечо и конец спрятал за пазуху.

Впрочем, духи высохших деревьев на волосы не посягали. Гневно пища и постукивая палочками о кору, они спорили и никак не могли прийти к единому мнению: большинство просто ругались, но некоторые все же пытались придумать, каким образом воры могут заплатить.

— Кто у вас главный? — спросил Раска. — Пусть он говорит за всех.

— Мы все равны, все равны, каждый важен и нужен, каждое мнение правильное, каждый должен быть услышан...

— Но мы не можем ждать здесь вечно, — возмутился брат, и Роши ощутимо тяпнул его ниже колена. Но брат все же продолжил. — Мои состайники не виноваты, это я ошибся. Расскажите, как вернуть привычный вкус пищи и убрать с языка ранки — а я уж постараюсь все исправить.

— Исправить? Исправить? Как ты полагаешь все исправить, ты, ты? Ты всего лишь человечишка, слабее самого слабого духа, — в тоненьких голосах духов слышалась насмешка. — И это нелепое, слабое существо, что уже завтра постареет и умрет, уверяет, что наши деревья не простоят вечно? Существо, что способно лишь воровать?

— Я много чего умею. И уж точно смогу исправить свою оплошность; ты понадобится всего два дня. Так что, будьте добры, снимите проклятье, а я приступлю к делу.

— Он еще вздумал торговаться! Хочешь, чтобы мы поверили на слово, вернули все как было, а после сбежишь?

— Но ведь и мне нужно быть уверенным, что вы можете снять проклятие. Давайте так: вы вернете привычные вкусы только ему, — брат указал на Раску. — Дальше дело за мной. Я все исправлю, после чего вы освободите остальных. Затем мы расстанемся и постараемся не вспоминать друг о друге со злостью.

Погомонив, напищавшись так, что в ушах зазвенело, духи согласились. Пробежавшись по стволу, они отбили ритмичную мелодию. Когда все стихло, Раска отвязал от пояса флягу, поднес к губам, сделал несколько глотков и не удержался от улыбки:

— Не думал, что однажды соскучусь по вкусу воды.

Роши радостно завилял хвостом, а брат проронил:

— Теперь идите, можете выдвигаться в путь. Я догоню через несколько дней. Направление, которое выбрала свита Баронга, трудно спутать.

— Ты уверен? — Раска отвел его в сторону, подальше от дерева. — Если ты задумал обмануть духов, лучше оставь это. Вместе мы сможем что-нибудь придумать.

— Я знаю, я часто подвожу вас, приношу неприятности. Но я делаю это не со зла. Я хочу — и могу! — все исправить. Мне хочется доказать, что я не настолько плох, как думают обо мне остальные.

Раска долго смотрел на него исподлобья. Разумеется, он сомневался. Да и как доверишься человеку, от которого прежде не видел ничего хорошего? Который держался отстраненно и холодно, который едва ли обменялся и десятью фразами с кем-нибудь, помимо сестры…

— Никто из нас... не считает тебя плохим, — выдавил Раска с усилием. — Не думает, что ты делаешь что-то со злым умыслом. Но то, о чем просишь теперь... Они ведь духи, пусть и маленькие, а ты лишь человек.

Лицо брата исказилось от вспыхнувшего гнева:

— Даже человек может быть сильным. Посмотри на себя: ты на добрых две головы меня выше, плечи широкие, не мужчина — гора. Так чего ноешь, словно ребенок?

— Поступай как знаешь. Если спустя два дня улучшений не будет, можешь не возвращаться.

Подозвав Роши, рассерженный Раска ушел, лишь сухие ветки потрескивали под его стремительными шагами.

— Ну что же, — вернувшись к дереву, брат впервые за долгое время широко улыбнулся, в глазах появился блеск, заставивший пищащих маленьких духов испуганно застыть.

Через два дня, когда ночь укрыла землю темным одеялом, брат нагнал стаю. Сестра была первой, кто встретил его. Она крепко обняла брата, прошептала:

— Ты справился, вкусы вчера вернулись, ранок больше нет. Все успокоились. Некоторые устыдились, что так сильно тебя ругали, хотя сами с удовольствием ели плоды. Они собираются попросить прощения, даже выменяли у Баку немного бумаги тебе в подарок, — не успел брат улыбнуться, как сестра добавила, с тревогой заглянув ему в глаза. — Выглядишь бледным. Ты ведь... Не сделал ничего плохого с теми маленькими духами? Раска рассказал мне о них.

Брат отстранился, возмущенно ответил:

— В чем ты меня подозреваешь? Я помог им, и только. Зачем вредить? Ты ведь хорошо меня знаешь.

Он отдал все бумажные фигурки, которые носил с собой: расправил, сложил в шарики, после чего придал им плотность, развесил на ветвях. Прямо на глазах они отяжелели, покрылись кожурой. Стоило маленькому духу задеть плод палочкой, из царапины брызнул оранжевый сок. “Чтобы сделать что-то настоящим, ты должен изначально верить, что оно настоящее”, — вспомнились брату слова человека, оставшегося в далеком прошлом.

— Прости. Может, я говорю глупости. Но я вижу, как тяжело тебе дается бездействие, как ты изо всех сил сдерживаешься, оставляя бумагу просто бумагой. Ты ведь привык к другому.

— Мне тяжело из-за тебя, — не выдержал брат, и накопившиеся мысли, так долго причинявшие ему боль, посыпались с языка. — Ты хочешь семью. Но как ты собираешься растить здесь своих детей? Я сделал все правильно, даже Роши, великий дух, подтвердил, что плоды безопасны, но это все равно обернулось проблемами. Что если твой ребенок сорвет совершенно обычный фрукт или ягоду, и это обернется трагедией? Что если рядом не будет меня? Или состайников, Роши и Раски?

При упоминании Раски сестра покраснела до корней волос, глаза ее засверкали. Брат усмехнулся: он знал, к кому она уходит по ночам. Строго говоря, влюбленность сестры было сложно не заметить, хотя она и старалась скрывать ее. А вот Раска держался собранно и отстраненно, словно отгородившись от других невидимой стеной — но об этом брат не беспокоился. Его сестру невозможно не полюбить, поэтому по той стене обязательно поползут трещины, а затем она просто рухнет этим двоим под ноги.

— Я буду очень следить, чтобы с моими детьми ничего не случилось. Я научу их…

— Бояться? — брат взял ее за руку и ласково потер запястье, на котором были вырезаны имена. — Вряд ли ты хочешь научить своих детей бояться всего на свете.

Сестра глубоко задумалась, а после кивнула.

Брат знал: она все прекрасно понимала. Какой бы путь они не избрали, он будет полон горечи и потерь. Останутся в стороне — подвергнут опасности тех, кому они дадут жизнь, кому уступят дорогу. Попробуют отвоевать свое место — но ведь и духи, привыкшие втаптывать людей в грязь, воспротивятся, начнут буйствовать, уничтожать деревни и угрожать стае, с которой сестра успела сродниться душой. “Но во втором случае у нас хотя бы появится проблеск света вдалеке, надежда, что однажды все наладится”.

Чувствуя, как тяжело и гулко бьется сердце, брат проронил:

— Я готов. Я все-таки попробую изменить этот мир.

В том месте, откуда они с сестрой прибыли, все решения принимались за него. Он был лишь инструментом, оружием, которое в конечном итоге ничего не смогло изменить. Деталь механизма, которую отчего-то посчитали ужасно важной — а она оказалась бесполезнее самого маленького винтика.

Он постарается не втянуть всех остальных. Придется выступить против духов, которых здесь считают всесильными. Смириться с тем, что люди, которые приютили их и к которым он, несмотря на все ссоры и разногласия, успел привязаться, могут погибнуть в этом противостоянии. В противостоянии, которого они не хотели.

Он попытается сделать все один.

Глава 39. Бумажных дел мастер

3000 лет спустя, кварталы

Несколько минут они провели в прохладном ожидании, а затем мама со свистом втянула воздух сквозь зубы и сказала уже совсем другим, более ехидным тоном:

— Так, ну и что мы раскисли? Как будто дел других больше нет. Давай, ступай мыть посуду, а я постель расстелю. Поздно уже. И если долго не сможешь заснуть, не вертись — лучше займись стиркой, например. Белья уже много скопилось.

От привычной хозяйственной работы Алу и впрямь стало легче. Полночи он старательно занимал себя: помимо мытья посуды, Ал подмел и вымыл полы в кухне и общем коридоре, сделал заготовки для завтрашних блюд, набрал воды и постирал в тазу все скопившиеся вещи, развесил. Начал сметать пыль с полок, но тут у мамы — которая то ли проснулась, то ли тоже не могла заснуть в ожидании сына — кончилось терпение, и она, поджав губы, схватила Ала за шкирку и поволокла в комнату. Там он опустился на матрас, чувствуя усталость во всем теле, и закрыл глаза.

Следующее утро выдалось серым, дождливым. От окна веяло сыростью, капли громко стучали по крыше. Ал не спешил вставать, лишь бездумно смотрел в потолок, покрытый трещинами. Когда мама уходила на работу, он сделал вид, что спит; она не стала его будить, хотя и не старалась собираться тише, от души хлопая дверцами шкафа. “Наверняка знала, что я притворяюсь”, — подумал Ал.

Он не мог понять, спал ли он вообще этой ночью. Разлившаяся на улице серость словно просочилась в него — вместе с тусклым светом, проникающим сквозь окно. А может, он сам был источником этой серости, и теперь утягивал в нее весь остальной мир. Думать ни о чем не хотелось.

Вдруг в дверь постучали. Сперва Ал подумал, что стук ему послышался — да он и был странным, как будто что-то где-то просыпалось.

Стук повторился, но в этот раз прозвучал настойчивее. Мама бы не стала стучать, теряя время, и просто открыла бы дверь своим ключом. А если ключ потерялся? Но ее стук все равно был другим, уверенным. “Наверное, кто-то из соседей пришел попросить соли или сахара. А значит, меня нет дома”, — решил Ал, снова прикрывая глаза.

— Да сколько мне тут торчать? — донесся от двери недовольный голос. — Или я комнату перепутал?.. Пойду у соседей, что ли, поспрашиваю.

Ал подскочил, бросился открывать.

— А вот и ты. Ох, ну и видок! Мой Хозяин любит, когда все чинно-опрятно, поэтому давай-ка приведем тебя в порядок, — Эйт, а это был именно он, улыбнулся и, чуть отодвинув Ала плечом, вошел внутрь.

От такой бесцеремонной наглости Ал чуть не задохнулся.

— Что ты творишь? Зачем ты тут?

— Тише, тише, весь дом на уши поставишь. Я принес тебе деньги за работу. Ты все время про них твердил, надоедал этим страшно, а теперь вот и не вспомнил даже. Был бы на моем месте менее честный человек, ходил бы ты сейчас голодным, — Эйт положил конверт на стол, вид у него при этом был донельзя самодовольный. — А еще я обещал познакомить тебя со своим Хозяином. Так что собирайся, я и так все утро напрасно тебя прождал.

— Нужно больно с кем-то знакомиться. Будь добр, оставь меня в покое.

— Но мой Хозяин может помочь тебе в твоей… проблеме. В той, о которой говорил вчера рыжий мальчик. Я понял, конечно, не все, но суть, кажется, ясна. Если что, поправишь меня по дороге, — голос Эйта вдруг утратил смешливые нотки, стал серьезным.

Вглядевшись в лицо друга, Ал понял: Эйт не шутит.

— Как это вообще можно исправить?

…конечно, Ал много думал об этом во время ночной уборки и позже, лежа. Гонял мысли по кругу, но они словно вливались в муравьиную карусель смерти. Ал не находил выхода: он был обычным пареньком без денег и связей, каких сотни в кварталах. А та ракушка? Наверняка ее создание стоило огромных денег; да и какой дар должен быть у человека, чтобы скрепить осколки души в маленьком предмете?.. Словно душа это горшок, развалившийся на черепки.

По правде говоря, Ал не понимал, как ему жить дальше. Все было хорошо, пока он ни о чем не догадывался, когда ракушка оставалась всего лишь диковинной и ценной безделушкой. Но от правды не отмахнуться так легко.

Тяжелые мысли сильно исказили черты Ала; глядя на него, Эйт улыбнулся печально и ласково и, подняв руку, легонько разгладил складку между сведенных бровей.

— Просто доверься, ладно? Я же тебя никогда не обманывал.

Судорожно вздохнув, Ал кивнул.

Следующие двадцать минут Эйт с видом знатного щеголя придирчиво рассматривал скудный гардероб Ала, цепляясь то к крою, то к качеству ткани, то к выцветшему рисунку. На его счастье, у Ала не осталось сил ни на что, иначе он бы точно рассердился, назло надел бы самую потрепанную и ветхую одежду. Но в тот момент он всецело отдался в руки Эйта, поэтому вскоре стоял у выхода, собранный точно на праздник.

Когда они пересекли реку и покинули кварталы, вступив на холеный правый берег, Ал напрягся, внутри словно узел затянулся. На правом берегу он практически не бывал с последнего сеанса лечения мамы. Подумав о том, какой, оказывается, ценой он добился этого лечения, Ал ощутил волну холодных мурашек вдоль позвоночника. Хорошо хоть, Эйт повел его в другую сторону, противоположную зданию, где находилась приемная лекаря.

Довольно скоро они оказались в месте с аккуратными двухэтажными домами, светлыми, с орнаментами вокруг дверей и окон. Где-то стены украшали мозаики: полуобнаженные девы с кудрявыми волосами и кувшинами в руках, длинноногие кони с развевающимися гривами, плетущиеся виноградные лозы. Над многими дверьми виднелись вывески: все в едином стиле, с изящными буквами. Судя по ним, в этой части правого берега располагались магазинчики с ювелирными изделиями, панно, статуэтками из нефрита, мрамора, предметами декора.

Одна из витрин привлекла внимание Ала: он увидел пестрых животных, диковинные растения, величественных медуз. Эти фигурки выглядели воздушными и невесомыми; казалось, будто они созданы каким-то таинственным, нездешним существом.

— Из чего они сделаны? — пробормотал Ал.

— Да, многие в этом месте замирают, забывая, за чем и зачем шли, — усмехнулся Эйт. — Из бумаги.

— Что?..

— Все это — изделия из бумаги. Ты еще внутри не был, пойдем. Нам как раз сюда и надо.

Эйт открыл дверь, колокольчик отозвался хрустальным перезвоном. Ал сделал шаг и словно оказался в другом мире. Здесь пахло странным, нездешним ароматом, навевающим мысли о морских просторах и высоких волнах. И хотя море Ал видел лишь на картинах, в его воображении оно пахло именно так. Чудесные изделия — духи великие, да неужели такое и впрямь можно создать из бумаги? — занимали полки вдоль стен, спускались с потолка и мягко шелестели, потревоженные ворвавшемся с улицы сквозняком.

У дальней стены, за столом, расположился человек, и Алу показалось, словно он тоже выполнен из бумаги: настолько бледной, почти прозрачной, была его кожа, одежды светлые, с легкими цветными мазками. Длинные черные волосы тоже были перехвачены светлой лентой.

— Вот, познакомься: это мой Хозяин! — радостно сообщил Эйт. — Хозяин, а это Ал, паренек, о котором я рассказывал… Да и сами, наверное, помните.

Человек поднял темные глаза с чуть вытянутыми уголками, и у Ала отчего-то перехватило дыхание. Смутившись, он заставил себя отвести взгляд — и наткнулся на стоявшую на краю стола мухоловку. Диковинное растение, так вычурно смотревшееся в кварталах, этому странному месту подходило как нельзя кстати. А на стене над столом Ал увидел…

На секунду он забыл, как дышать. Украшавшая помещение картина была ему хорошо знакома: сколько раз, еще будучи ребенком, он разглядывал этих героев, сколько раз мысленно обращался к ним, спрашивая совета или делился наболевшим! “Очарованные странники”, дух-пес и человек, вечные спутники и друзья.

И они, совершенно точно, были нарисованы рукой Ноа. Точно такие же, может, с небольшими отличиями, были изображены на стене в их комнате, а теперь замазаны белой краской. Ал хорошо помнил: время от времени Ноа возвращался к этим героям, рисовал картины с ними на продажу; одно время они весьма неплохо расходились, но затем тоже перестали пользоваться спросом.

Ал сам не заметил, как пересек комнату и оперся о стол обеими ладонями. Получилось так, словно он навис над человеком, которого Эйт называл “Хозяином”, и теперь смотрел на него сверху вниз. Лицо того, впрочем, осталось бесстрастным.

— Откуда у вас эта картина?

— Купил несколько лет назад, в кварталах.

— Только ее или… — Ал вспомнил: мама рассказывала, что все картины тогда приобрел один человек.

— Нет, я взял все, что увидел, картины развешаны по всему дому. В основном, на верхних этажах, а здесь и так хватает искусства.

— Вот как. Это хорошо. Это… Для вас, наверное, мелочи, но тогда ваше решение очень помогло нам с мамой. Вы заплатили деньги, мы жили на них несколько месяцев. И еще… не думал, что когда-нибудь увижу картину своего старика в такой красивой, богатой оправе. Она ей так подходит!

— Присядь и утри слезы, — Хозяин поморщился, затем махнул рукой Эйту, словно призывая собаку. — Налей-ка нам чай.

— Простите, — Ал присел на краешек стула, словно боялся его испачкать. Быстро взяв себя в руки, он стер слезы и сосредоточился. И тут новое воспоминание иглой прошило его мысли, стоило лишь снова взглянуть в глаза Хозяина. — Я ведь вас видел! Тогда, помните? Ноа рисовал, разложив мольберт. Недавно прошел дождь, и везде стояли лужи. И вы тогда подарили мне кораблик, очень красивый, из дорогой, приятно пахнущей бумаги! Это же были вы, правда?

Вернувшийся из подсобного помещения Эйт присвистнул, лукаво взглянув на Хозяина:

— Ого, а я где был в то время, почему пропустил столь редкое явление — твой выход из дома? — и подмигнув растерявшемуся Алу, он продолжил. — Между нами говоря, ты скорее будешь наблюдать солнечные и лунные затмения или как звезды выстроятся в ряд, предвещая конец света или что-то такое, чем лицезреешь светлый лик моего Хозяина вне стен этого дома.

Ал не смог сдержать улыбки.

— Не мели чепухи. Итак, мальчишка, ты пришел за помощью?

Улыбка вмиг сползла с лица, водоворот спутанных мыслей и чувств вновь поглотил Ала. То, что его жизнь и жизнь этого красивого и странного человека однажды пересеклись, ненадолго отвлекло и взбудоражило. Но предаваться воспоминаниям было некогда.

— Я хотел бы… Очень хотел бы исправить свою ошибку. Но я не знаю, возможно ли это. Эйт говорит, что возможно. Вот только сколько это может стоить? Какая вообще у этого может быть цена?..

И Ал, нервно теребя край рукавов, рассказал без утайки всю историю. Его слушали, не перебивая. За окнами стемнело и зажглись уличные фонари, чай в чайнике давно кончился.

После недолгого молчания Хозяин проронил:

— Ко мне приходили и с более страшными историями. Здесь я хотя бы могу помочь. А что до цены — мне нужна лишь твоя клятва. Если однажды я попрошу тебя о чем-нибудь, у тебя не будет права отказаться. Я могу попросить завтра, или через год, или даже на исходе твоей жизни. И чем бы ты тогда ни занимался — ты должен будешь бросить все и поспешить ко мне.

Это была на редкость размытая, высокопарная и неясная формулировка — но речь не шла о деньгах, поэтому Ал воскликнул:

— Согласен!

Хозяин вдруг резко дернулся и отвесил ему пощечину:

— Но ты ведь даже не спросил, что это может быть за просьба. Вдруг я попрошу тебя убить человека? Или украсть еще более ценную вещь? Или спалить дотла весь этот город с его кварталами и поместьями богачей?

Зажимая немеющую от боли щеку Ал обиженно пробормотал:

— Слушайте, да я не понимаю, действительно ли вы способны справиться с моей проблемой. У вас наверняка есть какой-нибудь дар и все такое. И все же вы вполне можете оказаться обыкновенным шарлатаном. И еще, я до конца не понимаю, что именно случилось с душой Рута, неужели она и впрямь раскрошилась, словно какая-нибудь буханка! Возможно, Чибис просто наговорил ерунды, а болезнь заключается совсем в другом…

— Души некоторых людей действительно очень хрупкие и могут разрушиться от причин, которые другим покажутся сущей ерундой, — Хозяин вздохнул, чуть поджав губы. — К сожалению, мало кто задумывается о хрупкости чьей-то души, совершая тот или иной поступок.

— Вы действительно спасете Рута?

— Спасать будешь ты, я лишь предоставлю такую возможность. И тебе очень повезло, мальчик, что я не желаю никому зла и не имею привычки жечь города. Впредь не соглашайся на сомнительные предложения людей, про которых ничего не знаешь. А теперь скажи мне: у тебя есть какая-нибудь вещь Рута?

— Нет! Я больше ничего не крал! Ни у него, ни у кого-либо другого! — чуть успокоившись, Ал понял, что, возможно, слишком остро отреагировал, и в словах Хозяина на самом деле не было укора. — Правда, Рут однажды подарил мне... Птенчиков. Может, они подойдут?

Дурацкая поделка, которая сильно раздосадовала Ала, нежеланный подарок на день рождения. Венок из ореховых скорлупок, приклеенные глаза и клювики. У Ала рука не повернулась выбросить эту вещицу, и теперь она пылилась в самом дальнем ящике. “А точно ли она еще там? — он похолодел. — Мама же не так давно перебирала содержимое того шкафа, вдруг она выбросила поделку?”

Ал сильно нервничал, пока они с Эйтом возвращались в бесцветные кварталы. Добравшись до дома, он не смог попасть ключом в замочную скважину, так сильно дрожали руки. Дошло до того, что Эйт, цокнув от досады, обхватил пальцы Ала своей теплой ладонью, и они вместе отомкнули дверь.

К счастью, птенчики все же оказались на месте. Они выглядели плачевно: кое-где клей рассохся и глазки отвалились, трава, из которой было исполнено гнездо, давно осыпалась, даже сухоцветы обломались. Ал бережно прижал поделку к груди.

— Подойдет, — сказал Хозяин, когда Эйт с Алом вернулись.

На столе перед ним больше не было обрезков бумаги и наполовину сформированных частей будущих прекрасных изделий. Осталась только мухоловка, а еще небольшой бумажный фонарь с ручкой.

— К сожалению, души крошатся не так уж редко, и не только у людей. И каждый кусочек, каждая крошка навечно остается в месте, где откололась. Наш мир состоит из множества слоев, и сейчас я отправлю тебя на слой, где хранятся такие отколовшиеся кусочки.

“Да что же такое: души крошатся как булки, а мир — точно слоеный пирог!” — Алу казалось, словно он находится в причудливом сне, который никак не закончится. В другой раз он бы посмеялся над такими словами, посчитав их нелепыми фантазиями, но теперь рядом был Эйт, которому за недолгое время знакомства Ал начал доверять, хоть не сразу и признал это. Напротив сидел красивый мужчина, и на его лице не отражалось и намека на улыбку; более того, ему отчего-то сразу хотелось верить. “Очарованные странники”, висевшие на стене, тоже словно звали в дорогу, обещали проводить и сберечь.

Да и терять было, в общем-то, нечего.

— Я зажгу для тебя этот фонарь. Когда он погаснет, ты снова окажешься здесь. Возьми своих птенчиков: вещи всегда хранят на себе отпечаток людей, вложивших в них свои чувства — а значит, поделка должна привести тебя к другу. Когда встретишься с ним, оторви одну из скорлупок, заставь Рута взять ее.

— Понял. Я, вроде, готов, — Ал безропотно забрал птенчиков и взял фонарь, который был пока не зажжен.

— Закрой глаза и дождись, когда я досчитаю до десяти, после можешь открывать. Если фонарь уже будет гореть — не медли, отправляйся на поиски. Если же нет… Не волнуйся, я пойму это и попробую переправить тебя другим способом.

Ал послушно зажмурился. Голос Хозяина, звучавший сначала ясно и четко, стал отдаляться, а вот шуршание подвешенных к потолку бумажных птиц усилилось. Цифру “десять” Хозяин произнес так тихо, что Ал еле различил его голос.

Он медленно приподнял веки и обнаружил, что бумажный фонарь тускло мерцает. Но куда больше удивило то, что птенчики, сделанные Рутом из ореховых скорлупок, моргали и дергали клювиками. Испугавшись, Ал вскочил, с грохотом опрокинув стул.

Когда пустившееся вскачь сердце немного унялось, он осмотрелся. Внезапная перемена поражала не меньше, чем птенчики: помещение, в котором Ал оказался, выглядело заброшенным. Оно не было разделено на этажи, под сводом крыши гнездились птицы, весь пол был усеян их перьями и припорошен пылью.

— Что это за фокусы? — не в силах поверить собственным глазам, воскликнул Ал, но лишь эхо ответило ему.

Перехватив удобнее фонарь и прижав поделку к груди, Ал выскользнул за дверь.

Глава 40. Там, где остались осколки

Он оказался на улицах города, хорошо знакомого и одновременно совершенно чужого. Улица была залита светом удивительного оттенка. Запрокинув голову, Ал обомлел: небо украшали ярчайшие созвездия. Синие, зеленые, белые, желтые и красные звезды словно образовывали дорогу, ведущую куда-то далеко, в таинственное, неизведанное место.

Но еще большее открытие ждало Ала, когда он вгляделся внимательнее: это было не небо, а высокий свод пещеры. Там, где звезды редели, смутно просматривался рельеф.

— Прочь с дороги! — прорычал кто-то рядом, и в следующую секунду Ал упал, больно ударившись бедром о твёрдую землю.

Мимо него с донельзя сердитым видом прошло существо ростом с десятилетнего ребенка, с лысой головой, оттопыренными ушами. Лицо его при этом было страшным и не похожим на человеческое: глаза настолько большие, что казалось, вот-вот выпадут из орбит, нос широкий и почти плоский, а нижняя губа, наоборот, настолько выдавалась вперед, что свисала ниже подбородка. Руки оказались крепкими, мышечными и очень длинными, ниже колен — глядя на них, Ал поневоле обрадовался, что отделался лишь болезненным падением. “Такой лапищей можно и череп без труда проломить”, — поежился он, стараясь отползти подальше.

— Ух, терпеть не можу мертвяков, — зло прогундело существо. — Наумирают там, наверху, и путаются туть под ногами, пройти не дают. Только вышел из дома, а пяток уже сбил. Тьфу, господина Баронга на вас нет, уж он-то в прежние времена живо вас посылал правильной дорогой.

Добавив еще несколько непонятных слов, которые явно были ругательствами, существо поспешило дальше. Вздохнув, Ал осторожно поднялся. Теперь, идя по улице, он старался не слишком глазеть по сторонам и не вздрагивать от страха каждый раз, когда мимо проходило какое-нибудь диковинное существо.

Многие прохожие этого странного города ходили на двух ногах и даже носили одежду, но вот головы их напоминали головы животных и были полностью покрыты шерстью, чешуей, похожими на плавники отростками или вовсе представляли собой нечто бесформенное. У Ала, казалось, все внутренности слиплись в комок, когда он проскользнул мимо существа, сплошь состоящего из глаз — и больше всего испугало именно то, что все эти глаза уставились на него. И поэтому другие прохожие, шедшие следом и состоящие словно бы из кусков сырого мяса, с которого только что содрали кожу, не запали в душу Ала настолько сильно.

Несколько раз навстречу попадались люди, бледные, почти прозрачные. Они либо жались друг ко другу, либо покорно следовали за духами. Ал увидел, что лица некоторых людей и оголенные части рук и ног покрыты свежими синяками ссадинами, а одного из мужчин и вовсе вели на цепи, приделанной к ошейнику. Правда, на пути встречались и другие люди: они, казалось, не замечали ничего вокруг, разговаривая друг с другом, попивая чай на лавочке у крыльца. Дети играли в догонялки, ловко лавируя между чужих ног, лап, отростков и прочих причудливых частей, влюбленные зажимались по углам, слившись в поцелуе.

Но Ал не смог вздохнуть с облегчением, увидев их: все эти люди выглядели не живее призраков, их тела были полупрозрачными; казалось, стоит подуть ветерку, они развеются, исчезнут, словно и не было. Пытаясь понять, что представляют из себя эти люди, Ал задел одного из них плечом. Он ожидал, что ничего не почувствует и пройдет насквозь, как в страшных историях. Но задетый мужчина чуть пошатнулся и отступил на два шага, мазнул по Алу пустым взглядом, словно и не заметив его вовсе, а после продолжил разговор с такими же призраками, как и он сам.

“Неужели Рут где-то здесь? — подумал Ал с содроганием, крепко прижимая к груди венок. — Он же такой слабый, кто бы смог защитить его?”

Внезапно его снова толкнули, но упал Ал в этот раз не на землю, а в объятия женщины. Прижавшись щекой к ее пышной груди, Ал замер, словно схваченный кошкой мышонок. С ужасом он чувствовал, как одна, а сразу четыре пары ладоней блуждают по его телу, норовя забраться под одежду.

— Бедня-я-яжечка, — нежно пропела женщина и еще теснее сдавила его. — Такой молоденький, а уже мертв. Ты, наверное, еще не созрел, не успел познать удовольствий. Какая страшная потеря — но не бойся, мы еще можем ее восполнить…

— Нет, нет, я не мертв, я просто… ищу друга, — просипел Ал и забарахтался, выпутываясь из объятий.

Когда хватка ослабла, он поспешил прочь. Хозяин сказал, цыплята должны привести его к Руту, но по ощущениям, прошло уже порядочно времени, а Ал все еще бесцельно блуждал по этому странному городу. Одни улицы сменялись другими, очертания домов также менялись: некоторые совершенно определенно были сделаны из камня и глины, выглядели надежно и добротно; другие же явно принадлежали призракам: их очертания казались зыбкими, стены слабо мерцали в неровном голубоватом свете, льющимся со свода.

Ал заставил себя остановиться, присел на крыльцо ближайшего призрачного дома, чтобы перевести дух и обдумать дальнейшие действия. Он дотронулся до ступеней, словно проверяя их на прочность, но почти ничего не ощутил. Просто твердая поверхность. Так, ступени не были холодными, их не покрывала пыль или кусочки земли, приставшие к сапогам, случайно принесенные ветром травинки. Они также не носили на себе отпечаток времени в виде трещинок или маленьких сколов. Чуть поежившись от охватившего его ощущения пустоты, Ал убрал руку.

Несколько минут он сидел неподвижно, глядя на странных прохожих и потихоньку привыкая к ним. Затем, чуть повернув голову, с удивлением обнаружил, что больше не один. Рядом на крыльце, подтянув колени к груди, сидел ребенок. Он весь сжался, обхватив себя руками и мелко трясся: кажется, плакал.

Ал тронул ребенка за плечо, но тот не поднял головы и не изменил позы: верно, не ощутил касания. Прошло еще немало времени, прежде чем он прекратил плакать и принялся стирать слезы. Личико ребенка, даже заплаканное, было миловидным, большие светло-карие глаза блестели, а волосы, казалось, должны были пахнуть медом — такой красивый оттенок Ал прежде видел разве только у…

— Рут! — оторопело воскликнул он. — Но как же…

Мальчик на крыльце выглядел не старше пяти, но это точно был Рут. Ал снова попробовал заговорить с ним, взять за руку, но маленький Рут решительно ничего не замечал. Пошмыгав носом и размазав по щекам остатки слез, он поднялся, приоткрыл дверь дома. Ал проскользнул следом.

Внутри не оказалось ничего примечательного: обычная мебель, чисто выметенные полы, отутюженные скатерти и занавески. Перед входом в кухню Ал увидел узкую лестницу на второй этаж; отчего-то маленький Рут остановился перед ней, точно хотел, но не решался подняться. Спинка его напряглась, плечи чуть подтянулись к ушам, ладони сжались в кулачки. Поравнявшись с мальчиком, Ал услышал голоса наверху, мужской и женский. Слов было не разобрать, но разговор у тех двоих явно не клеился, перемежаясь глуповатым смехом или охами. Вскоре Ал все понял и попробовал зажать маленькому Руту уши, но тот вдруг дернулся, сорвался с места и скрылся на кухне. Нырнул под стол, под полог длинной, свисающей до пола скатерти, затих.

Прошло еще немного времени, и ступени наверху скрипнули, по лестнице спустилась пара. Они держались за руки, переплетясь пальцами, переглядывались и обменивались ничего не значащими фразами с мурлыкающей интонацией. Лицо девушки дышало свежестью, со щек еще не пропали милые ямочки, волосы были заплетены в небрежную косичку. Она не выглядела очень юной, вчерашним ребенком, который только выскользнул из-под родительской крыши и начал жить без оглядки на мать и отца.

Мужчина же был гораздо старше, в волосах проглядывались седые пряди, вокруг глаз и возле уголков губ собрались морщинки. Ал рассматривал его в упор, уже не боясь быть замеченным, и чувствовал негодование и обиду за маленького Рута: ведь мужчина, так бессовестно заигрывавший с молоденькой девушкой, был его отцом. Увы, но даже тени сомнений здесь не возникало — и Невин, и Рут переняли многие из его черт.

— Я хочу пить, горло пересохло, — капризно протянула девушка, и мужчина повел ее на кухню.

Там он набрал воды в стакан и внимательно смотрел, как она глотает, слизывает оставшуюся на губах каплю. Стоило девушке вернуть стакан на место, мужчина подхватил ее под бедра, покружил немного, а затем усадил прямо на стол, встав между ее разведенных ног с аккуратными маленькими пальцами. Крепко обняв друг друга, они поцеловались. А после юбка задралась, обнажая белые коленки, — и Ал отвернулся, не в силах смотреть дальше.

Он застыл, зажмурившись, и начал медленно считать про себя, стараясь успокоиться. На счастье, страсть не продлилась долго, и вскоре бесстыжая парочка, еще более растрепанная, чем прежде, прошла мимо по коридору.

— Я провожу тебя, мои еще не скоро вернутся. Заодно прогуляемся, — сказал мужчина, кладя руку на талию девушки. Спустя пару мгновений скрипнула, закрываясь, входная дверь.

Только тогда Ал заставил себя обернуться. Скатерть сбилась и теперь лежала на полу некрасивыми складками, только самый край каким-то чудом держался на поверхности стола. Отодвинув ее дрожащей рукой, наружу на четвереньках выполз Рут; подниматься не стал, так и остался сидеть на полу. Мальчик выглядел страшно: его лицо было белым, словно у мертвеца, а взгляд — абсолютно пустым. Именно такими глазами смотрел Рут в их последние встречи, когда Невин избивал Ала, выплескивая на него свою боль.

Не зная, что предпринять, Ал опустился рядом с Рутом и обнял его, стал произносить все ласковые и утешительные слова, которые только знал. Он прекрасно понимал, что маленький друг не услышит и не почувствует, и все равно не смог остаться в стороне.

Прошло немало времени, когда Рут чуть вздрогнул, и в его взгляд вернулась осмысленность. Поднявшись, он поправил сбившуюся скатерть, сгорбившись, прошел в небольшую комнатку с двумя кроватями и длинным столом, забрался под одеяло и накрылся им с головой.

Долгое время ничего не происходило, а затем снова послышался скрип входной двери и встревоженные голоса. Руту, кажется, потребовалось много сил, чтобы встать. Сгорбившись, он пошел на звуки, и Ал двинулся следом.

Видеть маленького Невина было пусть и ожидаемо, но все равно странно: румяное лицо, озорной блеск в глазах, косая челка — время не сильно изменило этого человека, разве что позволило ему еще немного подрасти и раздаться в плечах. Рядом в прихожей стояла высокая женщина, очень красивая, с каштановыми волосами, волнами спускающимися вдоль спины, с утонченными чертами лица. Присмотревшись к ней, Ал пожалел, что Невин и Рут унаследовали так мало ее черт.

— Что произошло? Зачем ты ушел, никому не сказав? — ее голос почти срывался. — Ты так сильно нас напугал! Ну и как это называется? Я отвела тебя в гости на праздник, а по возвращении не нашла тебя там.

— Мы с Сонни поругались, и я не захотел там оставаться. Мам, ну тут же близко совсем. Я предупредил взрослых, что пошел домой, — пробормотал Рут.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то ты сильно бледный, — она погладила сына по голове, затем положила ладонь на маленький лоб. — Жара вроде нет. Из-за чего вы поссорились? Поесть на празднике ты хотя бы успел, или мне приготовить что-нибудь?

Услышав про еду, Рут скривился: верно, связанные со столом воспоминания принесли боль. Следом на его лице отразилась решимость, он даже разомкнул губы, но тут мама отстранилась, а к Руту подлетел Невин.

— Какой у меня, оказывается, самостоятельный братишка! Так что вы с Сонни не поделили, чем он тебя обидел? Ты только скажи, я мигом что-нибудь придумаю. Никому не дам тебя в обиду, слышишь?

— Мы играли в разные игры, но я почему-то всегда выбывал первым, проигрывал. И мне стало казаться, Сонни и другие специально это делают, чтобы я вылетел. То картами забрасывают, то вдруг получалось, что все могут сделать ход, а я не могу: попал на неправильную клетку. И так все время. Хотя, может, это я сам виноват был. Делал что-то неправильно или просто не везло. Но я разозлился и ушел.

“Оказывается, он еще в детстве был таким рассудительным”, — подумал Ал, и его сердце горестно сжалось от вида того, как Рут старается сохранять непринужденное выражение.

— Тогда пойдем сами поиграем. Проверим твое везение.

— Ты ведь опять будешь мне поддаваться, а это нечестно.

— Поддаваться? Да за кого ты меня принимаешь? Просто мой братишка слишком хорош, поэтому в прошлый раз я проигрывал и проигрывал, — Невин скорчил рожицу, и Рут не удержался от слабой улыбки, которая, впрочем, сразу стерлась с его лица, словно и не бывало.

В комнате братья достали из-под кроватей несколько коробок, разложили карты и кубики прямо на полу, уселись на ковер, подогнув ноги. Невин и впрямь все время подыгрывал Руту, особенно забавно было смотреть на то, как он расстраивается, увидев выпавшие шестерки. Пару раз он ловко перевернул подкатившийся к самой его руке кубик на единицу, но Рут этого не заметил. Он будто снова впал в прострацию, из глаз словно ушла жизнь. Он почти не следил за игрой, порой выкладывая совершенно неподходящие карты или двигая свою фигурку в обратную сторону, по уже пройденным клеткам.

— Все-таки, с тобой что-то не так. Наверное, ты заболеваешь, — расстроенно произнес Невин. — пойду попрошу маму сделать горячий чай, а ты пока лучше заберись под одеяло. А игру оставь, оставь, я сам все уберу.

Невин поднял брата и пересадил на постель, укутал в одеяло, подоткнув его с обоих боков, а сам принялся складывать фигурки, карточки и кубики обратно в коробки. Недолго понаблюдав за ним, Рут позвал дрожащим голосом:

— Невин, скажи, у тебя есть секреты?

— Смотря от кого... На самом деле нет, я даже не знаю, что мог бы считать секретом. Ну, конечно, есть личные вещи, которые я не стал бы выбалтывать первому встречному — но не потому, что они какие-то очень тайные или что-то такое. Просто это было бы неловко. А почему ты спрашиваешь? Неужели у моего маленького братишки вдруг появились секреты?

Поджав губы, Рут отвернулся. Невин же совершенно не чувствовал, в каком состоянии тот находится на самом деле, поэтому продолжал весело болтать:

— У Сонни с тобой кто-то поделился секретом? Тогда ты должен обязательно сохранить его. Но между нами говоря, ты можешь открыть его мне: торжественно клянусь, мой рот нем, я никому ни о чем не расскажу. Ну же, что за странное лицо? Или… только не говори, пожалуйста, что тебе понравилась какая-то девочка, я этого не вынесу! Они постоянно за мной на учебе бегают, спасения от них нет. А еще и мама смеется надо мной, спрашивает, кто из соседок мне по душе. Эй… Рут, Рут, что с тобой?.. Ты чего?..

Рута затрясло, судорога скрутила его маленькое тело, по щекам заструились слезы. Он забился в истерике, а напуганный Невин совершенно не знал, что делать. Сжав брата в объятиях, он закричал:

— Мама, мамочка! — но женщина не пришла: верно, отправилась купаться или вышла во двор.

— Я, я… Я вернулся рано, — произнес Рут между всхлипами, когда слегка успокоился. — И я увидел… услышал…

После Ал наблюдал, как Рут скомкано, слабым голосом пересказывает все, что пережил, стоя у подножия лестницы и прячась под столом. С каждым голосом лицо Невина темнело, и что-то важное, светлое как будто тоже уходило из его глаз — но они не становились мертвыми, не стекленели, словно незрячие, кукольные, а сверкали неподдельной яростью.

— На самом деле, я уже видел ее раньше, эту девушку. Тогда мы с папой ходили гулять, забрели в чайную. Там он сразу подсел к ней: сказал, что нет свободных мест. Но ведь они были, правда, в дальних уголках. Она улыбалась, купила для меня много сладостей. Папа не говорил с ней ни о чем особенном, поэтому я даже не думал, что… А сегодня услышал странный шум, когда вернулся. Поднялся проверить, а там дверь была приоткрыта.

Когда последние слова отзвучали, обнажая правду словно тронутые гнилью кости, комната погрузилась в неуютную, вязкую тишину. Наконец, Невин уронил тяжелые слова:

— Я хочу убить его. Раньше я так сильно его любил, но последние несколько лет он постоянно где-то. Все якобы работает, только вот богаче мы не становимся. Я и раньше чувствовал, что что-то не так, но верил ему, как последний дурак.

— Как думаешь, мама знает?

Невин помотал головой, и, глубоко вздохнув, произнес:

— Мы должны ей сказать. Это же не правильно. Я ни за что в жизни не хотел бы, чтобы мой маленький братик столкнулся с этим. Мне очень жаль.

— Ты же не виноват, — Рут плотнее прижался к Невину.

В следующий раз тишину нарушил звук открывшейся входной двери. Ал непроизвольно вздрогнул, в который раз за последнее время услышав это легкое поскрипывание — и каждый раз оно не предвещало ничего хорошего.

— Ох, представляете, ни у кого из соседей не осталось муки, еле раздобыла немного! Будем печь яблочный пирог, поможете, мальчики? — мама улыбалась, снимая обувь и верхнюю одежду.

— Мам, нам надо тебе кое о чем рассказать, — решительно начал Невин, крепче сжав ладонь Рута.

Дальше словно что-то случилось с восприятием Ала: взгляд застлала серая пелена, слова словно рассыпались на отдельные слоги и звуки. Порой морок ненадолго рассеивался, показывая картины жизни семьи Рута и Невина. Он видел, как их мама плачет, как гневно кричит на вернувшегося слишком поздно мужа, а тот кричит на нее в ответ. Затем Ал снова оказывается в комнате мальчиков, где Невин читает Руту сказки, стараясь своим голосом перекрыть ссору родителей. В какой-то момент Рут, всхлипнул:

— Зря мы рассказали. Прежде все было хорошо, никто ни с кем не ругался. Надо было молчать обо всем. Может, оно само как-нибудь решилось бы.

— Не говори глупостей, братишка. Неужели тебе было бы приятно, если бы я, например, скрывал от тебя что-то важное?

Рут помотал головой и закрыл ладонями лицо, и комната вновь затянулась серой пеленой. Когда она рассеялась в следующий раз, Ал оказался на прежнем месте, в этой же комнате. Рут сидел на заправленной постели, а вот Невина рядом не было — вместо него по комнате, чуть покачиваясь, прохаживался хмурый отец. “Да он же вусмерть пьян!” — ужаснулся Ал.

— Отомкни, отомкни, пожалуйста, — послышался женский голос из-за двери. — Он тут совершенно не при чем.

— Я что, не могу поговорить с собственным сыном? — гаркнул мужчина, и Рут весь сжался.

— Он еще совсем ребенок. К тому же, часто болеет. Так что успокойся, пожалуйста, и открой дверь.

— Заткнись! — и мужчина навис над маленьким сыном, вгляделся в его белое лицо. — Подглядывал и подслушивал, значит. Прятался где-то, как распоследний крысенок. А после сразу побежал мамочке жаловаться, не разобравшись в ситуации. И теперь все ее, бедняжку, жалеют. А меня кто пожалеет? Кто, я спрашиваю?! Сколько я работал, чтобы построить этот дом, чтобы вы были обуты и одеты, сыты. Хоть раз кто-то из вас сказал мне спасибо?

Ал изо всех сил попытался отпихнуть мужчину подальше от Рута, но тот не почувствовал, с места не сдвинулся. Он продолжал нести какой-то бред, брызжа слюной. “Зачем семью заводил, раз обвиняешь малолетнего ребенка, что такой бедный и несчастный”, — думал Ал со злостью. Он и в страшном сне не мог бы представить, чтобы мама или Ноа всерьез упрекали его в чем-то подобном. Да, мама вполне могла отпустить подобную фразочку, но в шутку или в приступе раздражения.

Мужчина продолжал говорить, но тут дверь с грохотом слетела с петель, и в комнате очутился разгоряченный, красный от гнева Невин. Не говоря ни слова, он с кулаками бросился на отца, сбил его с ног, стал беспорядочно наносить удары и даже несколько раз впился в него зубами, словно зверь, оставив кровавые раны. Невин и сам получал крепкие удары, но словно не замечал их. Позади плакала и кричала мама, умоляла остановиться. Во всем этом хаосе лишь один человек оставался неподвижен и спокоен — Рут. Он равнодушно смотрел прямо перед собой, вновь погрузившись в странное, безжизненное оцепенение. Ал вдруг вспомнил: перед тем, как покинуть его навсегда, Ноа вел себя похоже, и огромных трудов стоило растрясти его, вернуть в действительность. “Неужели его душа тоже…” — но не успел Ал додумать эту мысль, как Рут внезапно перевел взгляд прямо на него. Бледные губы дрогнули:

— Уведи меня отсюда. Пожалуйста.

— Это ты мне? — Ал опешил. — Ты меня видишь?

Рут кивнул, и Ал, обойдя дерущихся, поднял мальчика на руки, а после, плечом отодвинув его маму, вышел на улицу. Никто не окликнул их, не бросился следом. Снаружи странный город остался прежним: ярко сияли разноцветные звезды-кристаллы под высоким сводом, прохожие отличались невероятным разнообразием форм и размеров, призрачные люди все также не замечали никого вокруг.

Внимательно осмотрев Рута, Ал вдруг обнаружил, что тот перестал быть полупрозрачным и отстраненным. Мальчик выглядел по-прежнему плохо, но теперь кожа его была теплой. Внимательно осмотревшись и остановив взгляд на Але, он сказал:

— Недавно мне стало мерещиться, будто рядом находится кто-то еще. Порой я замечал странную тень или отзвук шагов. Думал, со мной что-то совсем не так, но боялся рассказать об этом. Я ведь столько всего натворил…

— Ты ни в чем не виноват. Ты все сделал правильно.

Мальчик яростно помотал головой:

— Если поступаешь правильно, все вокруг становится лучше, а сам ты — счастливее. Но если все вокруг ломается, разбивается вдребезги, то что-то точно было неправильным.

Красивая, но такая наивная фраза. Ал закусил губу, не зная, какие подобрать слова, как правильно объяснить маленькому Руту, что мир устроен немного сложнее. Молчанием не склеить того, что уже сломано — но и никаким словам не разрушить то, что цельно и крепко.

— Какое удивительное место. Вот бы остаться здесь навсегда.

— Здешние духи могут быть пострашнее людей, ты ведь ничего о них не знаешь. Я тут совсем недавно, а уже заработал синяки, извалялся, выслушал порячно ругани и чуть не помер со страху, — Ал попытался заставить Рута улыбнуться, но мальчик оставался серьезным и печальным. — Послушай, ты нужен своей семье. Маме и, наверное, папе тоже, пусть он сейчас и не в самом хорошем состоянии. И Невину. Особенно Невину.

— Да уж, это точно. Он часто твердит мне, как сильно мечтал о брате. Он вырезал для меня игрушки из дерева, когда я еще не родился, представляешь? Правда, порой он так надоедает этими разговорами.

— Видишь, здесь тебе совершенно нечего делать.

— А ты так и будешь незаметно следить за мной? Неужели и тебе больше совершенно нечего делать?

— Пф, ну вот еще! К твоему сведению, мне тоже есть, куда возвращаться.

— Тогда, может, все-таки возьмешь меня с собой? Боюсь, что опять сделаю что-нибудь неправильно. Что мама с папой так и будут ссориться, а Невин — плакать по ночам, думая, что я уже заснул.

— Послушай, это однажды закончится, — Ал потрепал мальчика по голове. — Не спрашивай, откуда и почему, но я знаю, что в будущем тебя ждет много прекрасных моментов. И веселых приключений: да у тебя живот скрутит и слезы градом покатятся, так сильно будешь смеяться. Много игр с друзьями, которые не станут играть против тебя. Но и подыгрывать тебе тоже не станут. А однажды мы будем валяться на крыше и пробовать алкоголь, и ты…

— Мы? То есть, ты тоже там будешь?

Ал прикусил язык: надо же, он умудрился забыться.

— Да, и я тоже. Мы станем друзьями, правда, не самыми лучшими. Но дело во мне, ты ни при чем, — помолчав, Ал добавил, вспомнив Чибиса и Донни. — Но зато два других паренька из нашей компании души в тебе чаять не будут.

— Звучит здорово, — взгляд Рута снова устремился на высокий свод, лицо сделалось печальным.

— Не веришь?.. Я могу поклясться всем, что у меня есть, что так и будет. И еще, вот, возьми, — он аккуратно отсоединил от поделки одну скорлупку, протянул мальчику. Тот удивленно воскликнул, заметив моргающие глазки. — Сохрани, пожалуйста. В будущем она пригодится.

— Для одной из игр с друзьями, о которых ты рассказал?

— Можно и так сказать. А теперь тебе пора возвращаться, иначе все будут волноваться.

Поколебавшись еще немного, Рут осторожно кивнул. Он порывисто обнял Ала за пояс, пробормотал робкое “Спасибо” в складки его одежды. Затем собрался с духом, поднялся по ступенькам и скрылся за дверью.

Ал вздохнул с облегчением. Он был уверен, что сделал все правильно. Кроме того, небольшой фонарь все еще горел, а значит, еще оставалось время до того, как Хозяин Эйта и магазинчика с бумажными изделиями вернет его обратно.

Потоптавшись на улице некоторое время, Ал надумал заглянуть в дом, проверить, все ли в порядке — но к своему удивлению, не смог открыть дверь. Тогда он решил еще немного побродить, поразглядывать духов. Отчего-то они больше не вызывали безотчетного ужаса, только удивление и порой — брезгливость, когда мимо проплывало покрытое слизью бесформенное существо или же дух сплош в бородавках и гнойных нарывах.

Через несколько улиц он вдруг обнаружил, что не может сделать и шага дальше.

Глава 41. Беглецы

Повертев головой, Ал увидел стены, казавшиеся зыбкими, сотканными из света. Этот дом выглядел гораздо хуже предыдущего, где развернулась жестокая для маленького Рута сцена: убогий и слегка покосившийся, с прохудившейся крышей. Рядом со входом был прикреплен почтовый ящик.

К дому подошел человек с таким же полупрозрачным, призрачным телом, как и у многих; Ал сразу узнал его: отец Рута и Невина. Мужчина выглядел постаревшим и осунувшимся, под глазами залегли темные тени, да и в целом вид у него был нервный до предела, испуганный. Осмотрев окрестности так, словно подозревал кого-то в слежке, он достал несколько писем из почтового ящика, после вошел внутрь. Ал проскользнул следом.

Внутри дом тоже ощущался бедным и ветхим: мебели почти не было, только самое необходимое, краска со стен облупилась, доски противно скрипели под ногами, сквозь щели в ссохшейся раме просачивался холодный воздух. Проследовав за мужчиной в комнату, Ал увидел мать мальчиков. Она тоже выглядела исхудавшей и измученной, но сохранила прежнюю красоту. Подслеповато щурясь, она занималась вязанием. На столе, две ножки которого были подоткнуты маленькими деревяшками, лежала готовая рукавица.

— Все спокойно? — она вскинула встревоженный взгляд.

Мужчина рухнул возле нее, словно ему перерезали сухожилия. Уткнувшись лицом в ее колени, он пробормотал:

— Кажется, нас снова нашли. В почтовом ящике письма с той же эмблемой. Все, как и в прошлый раз. Что нам делать? Сколько еще нам бегать?

Отложив спицы, женщина вплела пальцы в его всклокоченные, тронутые сединой волосы, и твердо сказала:

— Пока не отстанут.

— У них наверняка есть поисковые амулеты или что-нибудь еще в этом роде. А мальчики? Сколько они будут учиться по старым книгам, да и чему научатся, смогут ли потом прокормить себя?

— Ну, ты их недооцениваешь. Я все сделаю, чтобы они были живыми и здоровыми, а уж руки-ноги и, главное, головы у них на месте. Так что деньги приложатся. Прочитаем письма или лучше сразу сожжем?..

Мужчина перехватил ее ладонь, потерся о нее щекой, затем поцеловал в центр и поднялся, растопил камин, после бросил в огонь не вскрытые конверты. Они молча смотрели, как бумага скручивается, превращается в пепел.

— Думаю, нам нужно отправиться в самый крупный город, — сказала женщина. — Там много людей и работы. Говорят, там можно навсегда затеряться.

— Мам, пап? — в дверях показался заспанный Рут.

Он выглядел старше, чем в прошлый раз, подрос, но все еще оставался очень худым. Судя по виду, сейчас ему было около десяти. И в этот раз, помимо потрепанной одежды с заплатками, Ал обратил внимание на блестящую вычурную раковину, висящую на шнурке на его шее, и почувствовал: бедственное положение семьи, постоянные переезды и странные письма связаны именно с этой вещицей. И хотя он пока не мог связать одно с другим до конца, липкий холод пробежал вдоль позвоночника.

— Иди сюда, сынок, погрейся, — поманила его женщина.

Она усадила Рута себе на колени, принялась поглаживать его голову. Тот засопел, словно рассерженный ежик — верно, считал себя уже взрослым, а взрослым не пристало рассиживаться на маминых коленках.

— Скоро мы отправимся в путешествие.

— Опять?

— Ну, на этот раз это будет большой-пребольшой город, в котором, говорят, столько удивительного! Там есть каналы и кварталы, где можно встретить людей в причудливой одежде. Еще по слухам там много птиц: некоторые, красивые и разноцветные, умеют говорить. Вам с Невином там обязательно понравится.

— Больше всего нам нравилось дома. Да и важно ли, понравится ли нам этот город? Пройдет совсем немного времени, и нам придется и оттуда уехать, правда?

— Я так не думаю, мой хороший. Там мы постараемся остаться надолго. Там вы продолжите учиться, заведете друзей.

— …будем с ними играть в разные игры и валяться на крыше? — пробормотал Рут.

Ал вздрогнул. Он вдруг вспомнил, как пристально порой брат Невина разглядывал его, как, произнося какие-то слова, не отрывал взгляда. Тогда Ал был эгоистичным дураком и предпочитал не вслушиваться, считая Рутом чуть ли не ручной собачкой своего брата. А выходит, он мог помнить тот странный разговор в странном месте, гд хранятся осколки душ и водятся духи?

Ал почувствовал себя подонком. Ему захотелось отвесить себе хлесткую пощечину, и он не стал сдерживаться. Когда саднящее ощущение чуть стихло, в комнату вошел Невин с деревянными брусочками в руках. Аккуратно сложив их возле камина, он с неискренней улыбкой воскликнул:

— Правильно ли я понимаю по вашим серьезным лицам, что нам пора снова собирать вещи?

— Да, наше приключение продолжается. Но время еще есть, выдвигаться будем через несколько дней, успеете подготовиться и попрощаться.

— И с кем же нам прощаться, мама? — в глазах Невина мелькнула досада. — Будто за два месяца можно всерьез с кем-то сдружиться.

— Порой и дня хватает.

Еще немного поспорив со старшим сыном, мама ссадила Рута с колен: — Идите в свою комнату. Невин, позанимайся с братом хорошенько.

После долгое время ничего не происходило. Женщина вернулась к вязанию, мужчина принялся подметать пол. В комнате братья разложили на плохоньком столе книги и прописи, Невин объяснял, как решать сложную задачу. Рут ничего не понимал, ошибался или вовсе сдавался, даже не попробовав решить — и Невин терпеливо начинал объяснять снова. Когда же Рут, наконец, вымучивал правильный ответ, лицо Невина озарялось счастливой улыбкой, он начинал сыпать комплиментами, словно Рут не с простейшим упражнением справился, а как минимум изобрел лекарство от всех болезней.

Ал бесцельно слонялся из комнаты в комнату, наблюдая за жизнью семьи. Больше всего его поразило, что родители мальчиков относились друг ко другу с нежностью, словно бы в прошлом не было той боли, которая так покоробила Ала и травмировала маленького Рута. Ужин прошел в спокойствии и задушевных разговорах. После все вновь вернулись к прерванным делам. В какой-то момент Ал подумал, что ничего примечательного уже не произойдет — и тут в дверях комнаты с камином, где сидели мужчина с женщиной, появился Невин.

В этот раз на лице его не было фальшивой улыбки, а в голосе — нарочитой бодрости. Взгляд Невина, жесткий, полный едва сдерживаемой ярости, был устремлен на отца:

— Рут заснул. Опять пришли письма с угрозами? И сколько это будет продолжаться? Сколько еще нам жить в непрекращающемся кошмаре, вздрагивать от каждого шороха?

— Не злись. Успокойся, пожалуйста.

— Как тут не злиться? Мама, у меня появилась прекрасная идея: давай уедем, но без него? — Невин не удостоил отца даже мимолетного взгляда, при этом скривился так, словно брезговал находиться с ним в одной комнате. — Пусть остается здесь, если хочет. Или возвращается в наш старый дом.

— О чем ты говоришь? С ума сошел? — по телу мужчины прошла судорога.

— Нет, это ты сумасшедший, раз тянешь нас всех за собой. Все из-за тебя. Это ты променял свою семью на малолетнюю шлюху и даже не озаботился тем, чтобы никто из сыновей тебя с ней не застал. Именно тогда Рут заболел, и ему потребовалась такая дорогая помощь. И ты не придумал ничего лучше, чем взять ссуду у людей, у которых ни за что на свете ничего нельзя было брать, которые промышляют темными делами. Для них убить человека — как муху прихлопнуть. Мы продали все, что имели, но, оказывается, не перекрыли и четверти долга. Ты, именно ты виноват с самого начала. И теперь в этих жутких письмах они в красках пишут, как забьют нас с Рутом, словно каких-нибудь фермерских поросят, что отрежут в начале, а что оставят на конец.

Невин взял в руки кочергу, замахнулся. Сорвавшись с места, мать кинулась ему наперерез, едва не подставившись под удар, обхватила сына за талию.

— Да что ты меня чудовищем выставляешь? — чуть не взревел Невин, в последний момент успев отвести кочергу в сторону. Лицо его покраснело, глаза еще сильнее заблестели. — Ладно, не буду его бить, только руки зря марать!

— Не говори так, сынок, — по щекам матери заструились слезы. — Умоляю, хватит ненависти. Мы с твоим папой давно все обсудили, я его простила, совершенно простила. А что до болезни Рута: я ведь тоже очень, очень сильно виновата. Ты же помнишь, я так хотела второго ребенка, но ничего не получалось. И тогда я нашла колдунью, чтобы она передала мою просьбу о малыше великим духам. Колдунья предупреждала: нельзя быть жадной, нельзя просить больше, чем тебе дано. Она предупреждала, что ребенок может получиться болезненным и слабым. Ох, если бы я тогда поверила и прислушалась, если бы последовала совету и отказалась от этой затеи…

— Ты говоришь о моем брате! О своем сыне!

— Прости, прости! Язык мой поганый, я очень люблю Рута, я не это имела в виду…

— Замолчи, — подоткнув деревянные бруски подальше в камин, Невин вернул кочергу на место. — Давайте все успокоимся. Я тоже постараюсь успокоиться.

— Ты прав, — вдруг отозвался отец. — Это мои ошибки. Но я сделаю все, чтобы не утащить вас с собой. Мне… понравилась твоя идея. Давайте попробуем разделиться: ты возьмешь брата и отправишься с ним в город. Назовитесь там чужими именами, солгите о том, откуда прибыли, постарайтесь напроситься в приют или дом призрения. Сейчас с засушливого юга туда направляется много людей, и можно затеряться среди них. А мы с мамой попробуем замести следы, отправимся в другую сторону, уедем так далеко, как только можем.

Слова давались мужчине тяжело. Тяжело они давались и Невину: к концу в его лице ни кровинки не остались, губы заметно дрожали.

— Нет, все-таки неправильно разделяться, — пробормотал он. — Я просто вспылил. Я это не всерьез говорил. Ни за что.

Переглянувшись с матерью, отец мягко сказал:

— Давай вернемся к этому разговору завтра, хорошо? Поздно уже, пора по кроватям.

В душу Ала закралось нехорошее предчувствие. Пользуясь тем, что никто его не видит, Ал вышел в коридор. Предчувствие не обмануло: на полу, нервно теребя ракушку на шнурке, сидел Рут. Конечно, он все слышал: стены старого дома были тонкими, а дверь ветхой, ссохшейся — ничто не могло сдержать звуки. Поняв, что Невин вот-вот выйдет, Рут вскочил и стремительно вернулся в их общую спальню. Он умел ступать тихо, кошачьим шагом, поэтому остался незамеченным. Там он нырнул под одеяло и, повернувшись лицом к стене, притворился спящим.

Немного повозившись, Невин устроился рядом. В комнате было холодно, руки и щиколотки покрылись гусиной кожей, но он все равно накрыл брата большей частью одеяла, себе оставил лишь небольшой уголок. Когда дыхание Невина выровнялось, Рут осторожно приподнялся и переложил одеяло, укрыв старшего брата до самой шеи, подоткнул бока. От того, как они заботились друг о друге, у Ала тепло разливалось по сердцу.

Наступила ночь; точнее, иллюзия ночи. Выглянув в окно, Ал увидел, что снаружи ничего не изменилось, духи и светящиеся своды пещеры никуда не делись. “А все-таки, неплохо было бы сохранить здесь какое-нибудь свое воспоминание, — вдруг подумал он. — Только хорошее. Отколоть крошечный кусочек. Например, день, когда мы все вместе, я, мама и Ноа, разрисовывали стены в комнате”.

Ноа. Ал впервые за долгое время разрешил себе подумать о нем, не прогонять вон из головы. Если бы Ал взял с собой не венок из скорлупок, а, например, кисточку или старый мольберт, то смог бы встретить здесь старика? Хотя бы в виде такого вот полупрозрачного призрака? А может… В самом конце он, как и маленький Рут, подолгу смотрел в одну точку и ни на что не реагировал. Что если на самом деле отколовшаяся частичка его души была здесь?..

Задумавшись, Ал не сразу заметил, что что-то не так. Отвернувшись от окна, он обнаружил, что комната затянута черным едким дымом. Невин с Рутом продолжали спать. В панике Ал попытался их растолкать, но они ничего не почувствовали.

Ал бросился в коридор и на кухню, пытаясь понять, где произошло возгорание. Дрова в камине уже прогорели, угли медленно остывали. В смежной комнате также беспробудно спали родители мальчиков. Чей-то силуэт мелькнул за окнами, и Ал выбежал наружу. Он не смог никого разглядеть, но ясно увидел, как огонь вгрызается в стены и пожирает ветхую крышу.

Вернувшись внутрь, он вновь потряс спящих людей, а затем стал пытаться двигать предметы — увы, все они оставались неподвижными, словно были намертво приклеены к поверхности. Пальцы соскальзывали. Воя от отчаяния, Ал пробовал снова и снова — и вдруг одна из вещей, то ли ваза, то ли пустой цветочный горшок, — поддалась, легла в руки. Размахнувшись, Ал зарядил ею в окно в спальне мальчиков. Стекло лопнуло, разбрызгав осколки, в комнату ворвался ветер.

Невин с видимым усилием разлепил глаза, а затем подскочил на ноги. Его повело, и он снова свалился, дотянулся до брата, принялся яростно его расталкивать. Когда Рут очнулся, глаза его наполнились ужасом.

— Мама, папа! — позвал он, но никто не ответил.

Мальчики попытались выйти в коридор, но там стоял невыносимый жар, от запаха гари мутило. Прикрыв рот и нос рукавом, Невин крикнул:

— Мама, ты слышишь? Я сейчас доберусь до вас, подождите немного.

— Не выходи, крыша вот-вот обвалится! — сквозь треск дерева донесся голос отца. — Вы можете выбраться через окно?

Ал почувствовал небывалое облегчение: родители тоже проснулись; скорее всего, они уже разбили свое окно и тоже спасутся. А дальше наверняка приведут в исполнение свой план: отправят мальчиков в город, а сами уедут, скроются на время. Но ничто не длится вечно, и однажды они снова встретятся, и…

— Поторопитесь, давайте скорее! Сынок, следи, чтобы… — вдруг страшный грохот прервал отца на полуслове, в воздух взвился столб пыли, потолок опасно затрещал.

— Папа? Папочка! Мама! — завопил Рут и попробовал все же выбраться в коридор.

Но Невин уже все понял. Подхватив брата и закрыв ему лицо ладонью, чтобы защитить от осколков, он прыгнул в окно, покатился по траве. После резво вскочил и, прижимая брата к себе все также крепко, бросился дальше от дома. Следуя за ними, Ал видел, что пространство словно растягивается: улица с духами и другими домами отдаляется, а под ногами стремительно вырастает призрачная трава, над головой смыкаются кроны деревьев.

Лишь оказавшись в самой гуще, окружив себя труднопроходимыми зарослями, Невин останавливается. Он тяжело дышит, согнувшись пополам, весь исцарапанный, перепачканный копотью и землей; к одежде и волосам пристали колючки. Рут выглядит чуть лучше, но на руках и ногах тоже виднеются кровавые ссадины.

— Давай вернемся, Невин! Мы их не подождали, вдруг мама и папа нас не найдут? Что нам тогда делать? Пойдем, пожалуйста, пойдем обратно.

— Рут, они не успели.

— Что ты такое говоришь? Скажи, что пошутил! Ну скажи же! — его крик эхом разносится меж деревьев и спугивает сонных птиц.

— Не кричи, — наверное, впервые в жизни Невин грубо встряхивает брата. — Надо уходить как можно дальше, иначе все было напрасным. Рут. Рут?!

Но глаза Рута остекленели, лицо точно превратилось в лишенную жизни маску. Трясясь от беспокойства, Невин ощупал ракушку на шее брата, проверил, плотно ли завязан шнурок. “Ну давай же, работай, что произошло? Этого еще не хватало”, — бормотал он в исступлении.

Ал же наблюдал за тем, как тело Рута постепенно перестает быть призрачным, в глазах появляется искорка узнавания.

— Снова ты? — шипит он, глядя (в этом нет сомнений) прямо в лицо Алу. — Ты соврал. Ты обещал, что у меня все будет хорошо. Ты так просил меня вернуться, и я послушался! Если бы я этого не сделал, мама с папой остались бы живы!

— Я не врал. Все эти вещи, о которых я рассказал, все это и правда будет.

— Да зачем мне они?! Я хотел только, чтобы все у всех было хорошо. Но как теперь хоть что-то может быть хорошо — без мамы и папы?

— Мне очень жаль. Но прошу тебя, умоляю…

Взревев, словно раненое животное, Рут бросила на Ала, стал осыпать его ударами. Ал даже не пытался ударить в ответ, но и безропотно терпеть боль тоже не хотел, поэтому принялся уворачиваться. Он пытался успокоить взбесившегося друга, но тот не слушал. В какой-то момент Рут запнулся и упал, больно ударившись о выступающий из земли корень — и тут же покинул мир осколков, вернувшись в руки Невина. Тот вздохнул с облегчением, заметив, что лицо брата утратило бессмысленное выражение.

Коротко переговорив, они, поддерживая друг друга, направились дальше — в самую густую тьму между деревьями. Ал вглядывался в их спины до тех пора, пока мог различить.

Глава 42.1. Сделать все правильно (часть 1)

Как только братья совершенно пропали из виду, город мира духов и осколков снова обрушился на него, раскинул свои улицы и перекрестки, обставил домами. Ал обнаружил, что застыл на обочине, возле одного из безликих призрачных домов. В груди его словно зияла дыра, от которой расползался холод. Ал понимал, что на самом деле никакой дыры нет, но на всякий случай все же ощупал грудь и живот.

Вдруг свод пещеры словно перекрыло чье-то огромное тело; пестрый, меняющий оттенки свет сменился ровным золотистым сиянием. Ал поднял голову и увидел величественного дракона с гибким телом и чешуей яркой, словно солнце.

Он летел над крышами, а длинные усы свисали до самой земли, и духи тянули к ним руки, лапы и щупальца, благоговейно прикасались. Когда кончик уса приблизился, Ал тоже на мгновение обхватил его ладонью и почувствовал приятную судорогу, а перед глазами вспыхнули видения. Увы, они мелькали так быстро, что Ал не успел ни разобрать, ни запомнить что-либо. Зато дыра в груди словно заросла, и сам он согрелся.

Теперь Ал, прежде почти впавший в отчаяние, был уверен, что справится.

Он вновь пустился бродить по улицам, веря, что ноги сами приведут его в нужное место. Так и случилось: после нескольких поворотов духов на улицах значительно поубавилось, зато призрачных людей стало гораздо больше. Веселые и активные, они толпились у таких же полупрозрачных лотков, увлеченно торговались, придирчиво осматривали ткани и украшения. Кого здесь только не было: и замотанные в странные одежды, с разрисованными руками и лицами жители Мечты-о-море. Опрятные женщины и мужчины из Золотых Нив и Сигнальных Костров с пухлыми кошелями на поясах и, конечно, громкие и пестрые представители Гнезд. Торговая улица была украшена фонарями.

За одним из прилавков Ал увидел Невина и Рута: старший брат зазывал покупателей, сверкая улыбкой, а младший принимал монеты, отдавал сдачу и заворачивал покупки. Ал улыбнулся: эта картина выглядела такой привычной, такой знакомой. В дни ярмарок его друзья часто нанимались помогать приезжающим в город торговцам. По вечерам, покончив с собственными делами, Ал пускался бродить вдоль ярмарочных рядов, выискивая друзей взглядом.

Но сейчас был еще разгар дня, лоточники не торопились сворачиваться. Невин бойко болтал с проходящими мимо людьми, выглядел нагло, но при этом располагающе. Но внезапно он как-то весь подобрался, рассмеялся растерянно, расцвел румянцем. Приблизившись, Ал понял, в чем тут дело: к прилавку подошла красивая девушка с большими карими глазами, длинными ресницами и длинными черными волосами. Она взяла с прилавка игрушку, маленький ветряк, и слегка покрутила его меж пальцев, то пряча взгляд, то вскидывая глаза прямо на Невина.

— Привет, мальчики, — голос девушки был звонким и нежным.

— О, здравствуй, Нуя, — улыбнулся ей Рут. После он бросил лукавый взгляд на Невина и легонько толкнул его локтем в бок. — Иди, сделай перерыв, прогуляйся. Я тут сам управлюсь, тем более, людей сейчас поменьше стало. Только далеко не уходите: мало ли, наниматель нагрянет проверить, как мы тут торгуем.

— Обещаю далеко не уводить, — подмигнула девушка.

Зайдя за прилавок, она взяла Невина под руку, но тот аккуратно высвободился.

— Нет, не могу. Не сейчас. Рут, как я тебя оставлю? Вдруг заявится наглый покупатель, как в прошлый раз? Или кто-то захочет тебя обсчитать? Люди ведь разные бывают.

— В короткий срок ничего не случится. Иди.

— Но как же…

Глаза Рута зло сверкнули, и он сделал то, чего Ал ну никак от него не ожидал: зло пнул брата чуть ниже колена. Невин ойкнул, глупо засмеялся, затем все-таки приобнял девушку за плечи и повел, правда, постоянно оглядываясь. Ал направился следом.

Пройдясь до перекрестка, парочка свернула в сторону канала. В небольшой открытой закусочной Невин купил горячего чая и сладостей, предложил устроиться за столиком, девушка охотно согласилась. Несколько минут они сидели молча, наслаждаясь угощениями и переглядываясь. Слегка потянувшись через стол, Нуя взяла Невина за руку. “Они выглядят красиво вместе, да еще имена начинаются на одну букву”, — подумал Ал. Но словно отозвавшись на его мысли, девушка вдруг поскучнела лицом, произнесла:

— Я, наверное, тебе совсем не нравлюсь.

— Да с чего… с чего ты взяла? — Невин чуть не подавился, принялся спешно подтирать хлынувший через нос чай. Выглядел он при этом совершенно по-дурацки.

— Ты не хотел идти со мной, а я ведь не просила много времени.

— Ну как ты не понимаешь, это не потому, что ты мне не нравишься! Ты замечательная, Нуя. Но ты же понимаешь, мне сложно оставить Рута, мало ли что может случиться.

— Послушай, Невин. Рут замечательный, светлый и добрый мальчик. Он мне очень нравится. Но сегодня я пришла, чтобы попросить тебя погулять со мной без него. В прошлый раз мне понравилось, как мы все вместе бродили по правому берегу, там было красиво и интересно. Но я ведь влюбилась в тебя! Но за все время нашего знакомства мы ни разу не оставались только вдвоем.

— Да, прости, пожалуйста. Понимаешь, у Рута слабое здоровье, а еще он очень доверчивый. Я все время боюсь, что кто-то может обидеть его или обмануть.

— Мои младшие братишки тоже постоянно болеют, приходится много с ними возиться. Но старшему еще и восьми годков не исполнилось, а Руту уже четырнадцать.

— Тринадцать.

— Да уж, большая разница. Невин, я не прошу тебя отказываться от брата. Просто иногда гулять со мной вместе, без него. Неужели это так сложно?

На лице Невина проступила боль, он низко опустил голову, почти коснувшись лбом поверхности стола. Его голос звучал глухо:

— Ты, наверное, права. Я сам думал об этом. Однажды даже отправился на подработку без Рута, а, вернувшись, не застал его. Он просто пошел погулять на правый берег. Просто погулять. Он неплохо провел время. Но вот я места себе не находил, постоянно думал, что, возможно, с ним уже что-то плохое случилось или вот-вот случится. Кажется, я даже дышать не мог нормально.

Нуя принялась ласково гладить Невина по волосам.

— Но ты ведь не сможешь навсегда привязать его к себе веревкой. Однажды найдется какая-нибудь еще Нуя, которой Рут очень понравится — и она захочет гулять с ним только вдвоем, без тебя под боком.

— Понимаю. Но, надеюсь, к тому времени я… Понимаешь, он единственный, что осталось от моей семьи.

За соседними столиками люди травили шутки, громко смеялись и хвастались друг перед другом купленными на ярмарке обновками, а место, где сидели Невин и Нуя, будто окутал сумрак. Тишина, повисшая между молодыми людьми, словно была пропитана стеклянной крошкой и кололась при каждом вдохе.

— Тогда, наверное, нам не стоит продолжать. Извини меня. Ты очень хороший и добрый, — Нуя всхлипнула. — Но с любимым человеком мне хочется чувствовать себя особенной. Хочется, чтобы рядом со мной он ни о ком больше не думал. То есть, мне не нужно, чтобы одна только я круглый день занимала его мысли — пусть это будет короткое время, но лишь мое.

— Не извиняйся, ты ни в чем не виновата. Это я. Ты мне действительно очень нравишься, но я не могу…

Прежде Ал хорошенько бы посмеялся, услышав о подобной причине расставания, но теперь ему хотелось рвать на себе волосы от отчаяния. Нуя Невину явно очень нравилась, он едва сдерживал слезы, прощаясь с ней. Однако узнав о прошлом братьев, Ал не мог больше осуждать его чрезмерную привязанность к Руту.

Невин с Нуей недолго постояли, обнявшись. А после тепло попрощались и разошлись в разные стороны. Понурившись, Невин отправился к обратно к торговому лотку. Повернув за угол, он приосанился, постарался придать лицу непринужденное выражение; прежде Ал не замечал, что улыбка Невина часто бывала неискренней, вымученной. Друзья всегда казались ему беззаботными и веселыми.

— Ну как ты тут, братишка? Надеюсь, тебе не попалось грубых покупателей, пока меня не было?

— Как вы поговорили?

— Мы пока решили не видеться какое-то время. У Нуи много своих дел, у нас с тобой — тоже…

— Каких дел? Рыскать по городу в поисках подработок? Просто убивать время, болтаясь на улицах? Невин, не ври мне, пожалуйста, — внезапно Рут посмотрел Алу прямо в лицо, в его светло-карих глазах промелькнуло узнавание. — Это ведь из-за меня, правда?

Не став слушать оправдания, Рут вышел из-за прилавка и подошел к Алу почти вплотную, все также глядя ему в лицо.

— Надо же, какие люди. Давненько мы тебя не видели. Девушку, что ли, нашел?

Оторопев, Ал сделал шаг в сторону, но взгляд Рута за ним не последовал. Значит, слова и мягкая улыбка предназначалась другому человеку. Обернувшись Ал увидел жизнерадостного Чибиса, приставшего к одному парнишке. Просто одетому, с ясными серыми глазами и русыми волосами, слегка уставшим лицом… Да это же он сам! Почти такой же, как и теперь, только немного ниже. Этот полупрозрачный Ал покачал головой.

— А что тогда? — Чибис наморщил лоб.

Ал вспомнил этот момент. Это была не просто какая-то ярмарка, одна из многих. Именно в тот вечер они все вместе отправились играть игру, на дощечке которой была изображена свернутая в спираль змея. А утром Ал совершил первую в жизни кражу.

С замирающим сердцем Ал следил за самим собой: вот он, хмурый и насупленный, помогает друзьям сворачивать торговлю — вместе с присоединившимися Чибисом и Донни. Друзья бросают встревоженные взгляды, но тот, прошлый Ал их не замечает и совсем не выглядит как человек, готовый распахнуть перед кем-нибудь душу. Ярмарочные улицы стремительно пустеют. Отдав непроданные товары торговцу и рассчитавшись, друзья покупают закуски и идут в комнату — временное пристанище Невина и Рута.

Чешуя змеи блестела в пляшущем свете свечей. Глаза Рута тоже блестели, однако играть он отказался, уступив место Алу. Только теперь, глядя на разворачивающуюся сцену со стороны, Ал заметил: Рут смотрел на него прошлого пристально, следил за малейшим движением, словно и сам был змеей в засаде, готовой в любой момент броситься, сдавить кольцами ни о чем не подозревающую, резвящуюся лягушку. На его лице отражалось столько противоречивых чувств, что Алу — нынешнему, не призрачному, — стало не по себе.

А призрачный Ал не замечал ничего вокруг и почти не следил за игрой, все сильнее погружаясь в свои мысли. В какой-то момент он вскинул голову, глядя прямо на Рута, но так и застыл: словно совершенно не помнил, как очутился в этой комнате, и теперь сильно удивился.

— Кажется, ты сейчас проиграешь. Устал? Хочешь, подменю? — спросил Рут мягко и устроился за доской, оттеснив призрачного Ала. После первого же броска кубиков лягушонок скакнул далеко вперед, поравнявшись с соперниками.

Ал вспомнил, что и тогда обратил внимание на везение Рута: как ловко он выбился из отстающих, обошел соседей. В отличие от подсмотренного воспоминания из детства, в этот раз никто ему не подыгрывал, даже Невин. “Это не просто везение, — понял вдруг Ал. — Он не мухлюет, но просчитывает ходы и бросает кубики как-то странно, чуть дергая запястьем перед тем, как разжать кулак. Наверняка именно из-за этого большие числа ему выпадают немного чаще, чем остальным”. Тот раунд Рут выиграл, а в последующих уступил Невину и Чибису.

С нарастающим напряжением Ал наблюдал за тем, как мальчики, доиграв, стали укладываться на ночлег. Как Чибис начал беспокойно возиться и как Донни, строго взглянув на призрачного Ала, сильно ткнувшего спящего друга в бок, забрал так и не проснувшегося Чибиса к себе на тюфяк.

Когда все стихло, и комната погрузилась в тишину, прерываемую лишь тихим посапыванием, глаза Рута распахнулись. Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в потолок. Затем — видимо, поняв, что сон совсем не идет — осторожно поднялся, стараясь не разбудить кого-нибудь ненароком, прошел к окну. Вдоволь насмотревшись на кусочек улицы и соседние дома, Рут повернулся, облокотившись спиной о край подоконника. Теперь его задумчивый взгляд был направлен прямо на Ала — не на полупрозрачного, свернувшегося на неудобной лежанке.

— Ты меня видишь?..

Глава 42.2. Сделать все правильно (часть 2)

— Ты меня видишь?..

Но ответа не последовало, Рут лишь повел плечами, но скорее от просачивающейся через окно прохлады. Внезапно призрачный Ал дернулся, задышал прерывисто, с присвистом, словно через силу, глаза забегали под опущенными веками. Встревоженный Рут принялся его будить.

— Эй, ты в порядке? Ты словно задыхался. Давай же, открывай глаза.

Подсматривающий из мира духов Ал внутренне весь подобрался: он помнил, что в ту злополучную ночь чувствовал себя плохо, был сильно подавлен. Впоследствии он долго силился понять, взаправду ли они играли с Рутом, или это был всего лишь сон, который отчего-то показался слишком реалистичным.

Призрачный Ал тяжело поднялся, покачиваясь. Он выглядел очень сонным и судя по мутным глазам, смотревшим рассеяно и вяло, действительно не понимал, где находится. В дополнение правое веко его нервно дергалось, делая общую картину еще более жалкой и нездоровой.

— Приляг, поспи еще, — мягко попросил Рут и попытался уложить Ала, но тот замотал головой и остался стоять. — Тогда, может, сыграем?

Перешептываясь на грани слышимости, они устроились в углу, подальше от спящих друзей. Ал продолжал нервно подергивать веками и плечами, словно сон его был настолько страшен, что продолжился даже после пробуждения. Пару раз он повысил голос, запутавшись в фигурах, но после успокоился.

— Может, сделаем ставку? А то ведь просто так играть неинтересно, — Рут притянул Ала за руку и положил его ладонь себе на грудь, туда, где под рубашкой висела на шнурке красивая ракушка.

— Ты же никогда ее не снимаешь.

— Почему же? Я ношу ее по привычке, и только.

Обменявшись еще парой-тройкой фраз, мальчишки начали игру. Наблюдавший за происходящим Ал вспомнил: тогда ему казалось, будто удача повернулась к нему лицом: кости поворачивались крупным числами, а фигурка стремительно двигалась по доске, словно лодка, подхваченная быстрым течением. Но на самом деле игра его представляла собой хаотичное безобразие — Ал попросту задремывал над доской, перебрасывал кубики по нескольку раз (не со злым умыслом, просто забыв, что только что уже сделал бросок), двигал фигурку, не считая змеиные чешуйки-ячейки. Рут едва заметно посмеивался, наблюдая за ним, и совершенно бесстыдно подыгрывал. В конце, пропустив духи знают сколько своих ходов, он улыбнулся:

— Я проиграл, но получил удовольствие. Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится? Ты честно играешь.

Рут откровенно веселился, но клевавший носом призрачный Ал воспринимал его слова за чистую монету. Покраснев до корней волос, он путано признался, что не такой уж и честный, смухлевал в предпоследнем ходе, но совсем немного. Затем он попытался подняться, но запнулся о собственную ногу. Если бы не Рут, успевший подхватив под локоть, Ал бы свалился, перебудив всех остальных. Но этого не произошло, и призрачный Ал не без помощи добрел до своего тюфяка и мигом провалился в глубокий сон.

Рут же вернулся к доске, сел возле нее, скрестив ноги.

Достал из-за шиворота ракушку и принялся оглаживать ее, словно маленького домашнего зверька. Темнота за окном медленно рассеивалась, небо над крышами розовело. Когда первый луч солнца проник в комнату, Ал заметил, что Рут больше не выглядел призрачным. Улыбнувшись, словно старому знакомому, он указал Алу на место перед доской.

— Зачем ты предложил ему… Мне. Зачем ты предложил мне свою ракушку?! Если тебе почему-то так хотелось от нее избавиться, так сделал бы это, но не вовлекая посторонних! Или ты затаил на меня злость?

— Знаешь, здесь, в этом странном месте, ты выглядишь непривычно. Здесь не светят ни солнце, ни луна, а свет словно немного дрожит: неудивительно, что черты твоего лица кажутся другими. К тому же, я виделся с тобой давно и совсем недолго, а еще так и не узнал твоего имени. Поэтому паренек Ал, которого Чибис однажды привел в нашу компанию, долго оставался для меня всего лишь новым знакомым, с которым иногда можно повеселиться. До сегодняшнего дня я не знал, что он — это ты.

— Не увиливай от ответа! Почему ты решил сыграть на эту вещь?

— Потому что ты выглядел отчаявшимся и потому что у тебя все еще была мама. Я же… просто хотел сделать все правильно. Хотя бы один раз в жизни, — улыбка сползла с губ Рута, слова прозвучали как эхо далекого прошлого. — Верно, мне и правда нельзя было рождаться: я приношу одни только беды. Из-за моего болтливого языка произошло много ссор, а Невин папу и вовсе возненавидел. Из-за моего слабого здоровья родители влезли в долги и расплатились за них кровью. Из-за меня, такого, какой я есть, Невин отказывается от стольких хороших вещей.

Повисла тягостная, вязкая тишина. Затем Рут робко спросил:

— Скажи, а эта вещица, ракушка, она в будущем поможет тебе?

— Да. Благодаря ей я спас мою маму, ее вылечили. Спасибо.

Рут улыбнулся светло, с искренней радостью:

— Вот видишь! Тогда в чем ты меня обвиняешь?

— Я не виню тебя, — Ал, конечно, слукавил: он чувствовал едкую горечь из-за того, что Рут надоумил его взять свою бесценную драгоценность, выставив вором и подлецом. — Но ты принес… принесешь много боли своим друзьям, когда останешься без ракушки. И это будет самый неправильный твой поступок в жизни.

Рут насупился, сложил руки на груди. После напряженных раздумий он обронил:

— За всю свою жизнь я понял лишь одно: сколько ни старайся сделать все правильно, кому-то обязательно будет больно. Если бы какой-нибудь великий дух вдруг предложил исполнить мое заветное желание, то я бы выбрал вот что: пускай больно будет только мне, но не другим. Хотя бы не тем, кого я люблю и кто мне нравится.

Ал вспомнил, как шел по улицам этого странного мира, мира осколков, надеясь, что ни один из жутких духов, многоруких и многоглазых, не обратит на него внимание. Он слышал множество красивых историй об эпохе сновидений и верил в них со страстной наивностью, но сейчас, побывав здесь, ощущал лишь облегчение, когда им приходилось делить одну землю, давно закончилось. Почему-то казалось, если бы какой-нибудь дух предложил исполнить его заветное желание, то точно не из-за бескорыстной доброты. Но он не стал озвучивать Руту своих мыслей, вместо этого лишь потрепал его по голове и сказал, чуть оттягивая волосы, до легкой боли:

— Послушай, тебе всего тринадцать, хватит корчить из себя великого мудреца. Не будь таким эгоистом, не решай за других, как было бы им лучше, с тобой или без тебя. Я знаю, о чем говорю: в моей жизни был человек, который однажды просто ушел навсегда, не попрощавшись. Наверное, он тоже старался сделать все правильно. Может, в чем-то он и был прав. Только одна мысль до сих пор так мучает меня: неужели я не заслуживал хотя бы нескольких слов напоследок? Что я сделал не так?

Ал не врал: сколько долгих ночей он провел без сна, уставившись в угол, где прежде часто усаживался Ноа, сколько печальных мыслей передумал? Он видел, что Ноа сдавал позиции, стремительно дряхлел — но Ал готов был заботиться о нем до последнего, защищать и оберегать. Так неужели от чувств и намерений Ала можно было так легко отмахнуться?

И что стало с Ноа после? Ал очень старался стереть из их с мамой комнаты воспоминания об этом человеке, а из головы вытеснить все мысли, но они упорно возвращались. Чаще всего Ал думал о том. что Ноа просто решил поступить, как поступают старые коты, чувствуя приближающийся конец. Удаляясь от людей, которые их любят и кормят, они забиваются куда-то, где их не увидеть, не услышать и не достать. И там в полном одиночестве встречают свою смерть.

Но Ноа был не котом — человеком, а людям все-таки положено уходить по-другому. Животные сразу отправляются на дорогу духов и испытаний проходят гораздо меньше: как правило, их души честные и чистые, им не нужно искать искупления. Их тела тоже быстро отправляются в круговорот, насыщают утробы множества других существ или разлагаются, становясь удобрением: так животным душам не за что зацепиться. Но с людьми сложно. “И в жизни, и после нее”, — мрачно подумал Ал.

Так может, Ноа просто не захотел, чтобы мама с Алом, и без того не имевшие лишних денег, волновались о проводах — поэтому выбрал животный конец? Но какое бы решение не сформировалось в его старческой седой голове, он должен был открыть рот, чтобы озвучить его.

Прежде Ал весь извелся, стараясь найти ответы, но ничего не получалось, и волны горького разочарования и обиды захлестывали его с головой. И вдруг эти ответы нашлись у Рута. “Сделать все правильно”. А если проще, без прикрас: такие люди, как Рут и Ноа, поступали так, как было удобно им самим, прикрываясь заботой о близких. Это безумно злило.

Лежащий на полу призрачный Ал вдруг встрепенулся, подскочил на лежанке, оглядываясь. Грудь его ходила ходуном, а на лице отражались стремительно сменяющие друг друга эмоции: испуг, замешательство, уверенность, снова испуг. В конце концов, решившись, он подкрался к Руту, стянул с его шеи шнурок с ракушкой и, подобрав свои вещи, стремительно покинул комнату.

— Теперь Невин и Донни станут избивать меня время от времени. Невин продолжит заботиться о тебе, с каждым днем лишь сильнее погружаясь в отчаяние. Он совсем перестанет улыбаться. Ярко и открыто, той улыбкой, к которой мы все так привыкли, будет выглядеть нездорово. Чибису тоже придется невесело, он прольет по тебе много слез. Разве этого ты хотел? Это ты считаешь правильным? — Ал старался говорить убедительно.

Рут — теперь он выглядел точно как один из обывателей мира осколков, всецело был здесь, оставив в мире наземном тело с крупицами сохранившейся в нем души бессмысленно смотреть в потолок, двигаться, словно заведенная механическая игрушка, постепенно терять простейшие навыки. “Наверное, если душа Рута не восстановится, это тело однажды погибнет просто потому, что забудет, как дышать”, — с ужасом подумал Ал, глядя на развернувшуюся сцену.

Невин рвал на себе волосы, тряс Рута, пытался докричаться до него. Чибис встревал то и дело, пытаясь утихомирить Невина и разобраться в ситуации. Он отчаянно звал:

— Давайте хорошенько поищем, наверняка шнурок перетерся, и она куда-то закатилась… Ну не мог Ал взять, ну чего вы напраслину возводите? Мы столько времени провели вместе. Он совсем не такой человек…

Чувствуя себя пристыженным, Ал опустил голову. Краем глаза он увидел, как Донни стремительно вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Его тяжелые шаги грохотали на лестнице, а с нижнего этажа и из соседних окон уже неслись ругательства: конечно же, никто не обрадовался шуму с утра пораньше.

Ал хорошо помнил, куда именно направился Донни.

Он поймал Ала, когда тот прошел по мосту, возвращаясь с правого берега. Ракушка уже была передана лекарю, через несколько дней маму ждал первый сеанс.

— Отдай, — Донни протянул жилистую руку, но Ал помотал головой. Он не пытался отнекиваться, делать вид, словно не понимает, о чем идет речь. Все также продолжая стоять с вытянутой рукой, Донни повторил. — Отдай, тогда ничего плохого не случится.

— Уже поздно. У меня уже ничего нет, — Ал вывернул пустые карманы.

— Куда ты ее дел? Кому продал?

Ал попытался обойти Донни, но был грубо схвачен. Швырнув Ала на землю и повозив его лицом по грязи (каменная крошка сильно оцарапала щеки и лоб), Донни повторил вопрос. Не получив ответа, он вывернул Алу руки, больно сдавив их. Едва приподняв голову, отплевываясь от раскисшей после ночного дождя земли и хлынувшей носом крови, Ал выдавил:

— Я не могу сказать. Но у меня… была причина…

После этого он получил сильнейший удар в бок, синяк после которого не сходил больше месяца. Впрочем, с того дня синяки стали постоянными спутниками Ала; порой их становилось так много, что участки нетронутой кожи казались неимоверной редкостью. Он никогда не отвечал, какими бы жестокими ни были побои, только прикрывал голову и лицо, а после даже в жару не снимал рубашек с длинными рукавами, чтобы мама ничего не заметила.

Побоями бывшие друзья пытались выведать, куда делась ракушка, но Ал упорно молчал: боялся, что если они нагрянут к лекарю, он откажется проводить сеансы с мамой, и наметившиеся улучшения сойдут на нет. Но также не меньше Ал боялся и того, что и у самих мальчишек будут проблемы — в конце концов, тамошние жители чуть не отдали его самого стражам порядка, даже не разобравшись в ситуации.

Он попытался признаться, лишь когда лечение закончилоь и после него прошло пару месяцов — но, разумеется, слушать никто не захотел.

Призрачная сцена-воспоминание постепенно истаяла в воздухе, но Рут остался на месте. Он выглядел совсем разбитым, и Ал задался вопросом: “Неужели он и правда думал, что такое решение принесет кому-то пользу?” Впрочем, подло было бы возложить всю ответственность на Рута: ведь Ал сам принял решение снять ракушку с шеи друга, а после всеми силами скрывал, кому ее отдал.

— Хотя бы твоя мама осталась жива, — пробормотал Рут подавленно. — Хоть для кого-то все закончилось хорошо.

— Ничего еще не закончилось. Если бы это и правда был конец, тебе бы открылась дорога испытаний. А так ты просто застрянешь здесь, в этом странном месте, будешь ждать, пока от твоего тела совсем ничего не останется. Рут, я встретил людей, пока искал тебя. Никто из них не казался довольным своим существованием, а некоторые и вовсе волочились за духами на цепях, словно были скотиной, которую ведут на убой.

— Я знаю! И зачем ты мне это говоришь, предлагаешь найти духа подобрее, чтобы не прогадать? Ты забрал мою ракушку, я сам тебе разрешил. Что же ты хочешь от меня теперь, когда все уже случилось? Буду ли я сожалеть или нет, буду ли винить себя — какая разница?

— Ты еще можешь вернуться.

— Как? Ракушка стоила моей семье всего, разрушила столько жизней. Даже если можно было изготовить вторую такую же, цена слишком высокая. Я этого не стою. Постой-ка, — Рут сощурился, всмотрелся в Ала колким, настороженным взглядом. — Ты здесь, потому что с кем-то уже договорился?

Ал кивнул.

— Ну и дурак.

— Как скажешь. Нашу встречу устроил один странный человек. Он не кажется плохим, но первое впечатление может быть обманчивым. Не знаю, чем обернется для меня все это в будущем. Поэтому, пожалуйста, послушайся, чтобы все, что произойдет со мной дальше, не было зря.

Рут фыркнул и закатил глаза:

— Вот значит как. Меня ты обозвал эгоистом, а сам-то?

— А я всегда им был. Ну когда-то ведь нужно начинать заботиться о том, чтобы хоть что-нибудь сделать правильно?

За окном холодный голубоватый свет вновь сменился на золотистый: над крышами еще раз пролетел дракон с длинным гибким телом и усами до земли. Наверное, эта пещера была не столь большой, и дракон был вынужден летать кругами. Ал вдруг подумал, что наверху этот дух казался бы вторым солнцем, а от его чешуи вся земля была бы усыпана солнечными зайчиками, словно драгоценными камнями.

— Что мне надо сделать? — спросил Рут после долгих раздумий.

Ал достал венок из ореховых скорлупок.

— Это... хм, — Рут нервно рассмеялся. — Ерунда какая-то. Сперва ты вручил мне поделку — я думал тогда, это мне приснилось. Но потом, когда приступы моей болезни становились сильнее, и ракушка не справлялась, я оказывался здесь, и всегда в кармане лежал твой подарок. Я думал побродить по окрестностям, чтобы отыскать тебя, но не успевал выйти на улицу — меня как будто швыряло обратно, в свое тело.

Он достал из кармана недостающую скорлупку. Цыпленок пискнул, словно почувствовав собрата.

— Ал, как уже говорил, я долго сомневался, тебя ли встретил тогда, очень давно. Если бы я спросил об этом в лоб, ты бы, верно, счел меня сумасшедшим. Тогда я решил сделать похожих цыплят из ореховых скорлупок — проверить, как ты себя поведешь. Но ты не обратил на них особого внимания, ты вообще тогда был не в настроении.

— Извини, я повел себя некрасиво… Но как же любопытно, в итоге, все получилось! Твой подарок стал проводником. Именно он привел меня к тебе. И хотя на самом деле прошло много лет, я только что видел тебя ребенком, говорил с тобой. А сейчас, получается, возвращаю твой подарок. Не слишком-то вежливо с моей стороны получается, — Ал улыбнулся.

— Да уж, кому расскажешь — точно обзовут городским сумасшедшим. Духи, драконы, мигающие цыплята. Одно дело — знать, что это причудливые сны, совсем другое — когда это взаправду.

— А мы не будем рассказывать.

Рут взял с ладони Ала скорлупку, достал из кармана другую. Осмотрев их, он сказал в замешательстве:

— И что теперь?

Ал почувствовал себя полным дураком: он ждал... И сам не мог понять, чего именно. Хотя бы того, что Рут снова станет полупрозрачным, и это будет означать, что он вернулся в наземный мир. Но друг лишь переглядывался с цыплятами и хлопал глазами, когда хлопали они. Наверное, эта нехитрая забава его успокаивала.

— Не знаю, — пробормотал Ал.

И тут огонь в его лампе замерцал, стал гаснуть. Заметив, что что-то не так, Рут потянулся, чтобы схватить его за руку; их пальцы соприкоснулись, но Ал совсем этого не почувствовал.

Он стал падать — точнее, стремительно лететь. Страх охватил его: Алу показалось, что он может разбиться насмерть о свод или стены пещеры, что острые выступы раздерут его в клочья. Зажмурившись, он закричал, и тут же почувствовал боль.

Глава 43. Почему цыплята моргали

Открыв глаза, Ал оказался окутанным синевой. Ярко-синее небо ослепило его, но и на земле не нашлось от синевы спасения: привстав, Ал увидел поле цветов, уходящее за горизонт. Цветы пахли упоительно, заставляли вдыхать глубже, полной грудью, жмуриться от удовольствия. Алу показалось, будто он сидит на легком облаке: подберешься к краю — и увидишь оставленную тобою землю далеко внизу. Серый, неприметный город со снующими по улицам людьми, похожими на деловитых муравьев, не способных выйти за пределы своего муравейника.

Мысленно посочувствовав муравьям, Ал осмотрелся: море синих цветов разливалось от горизонта до горизонта, сливаясь с небом, и ни единый кустик, ни единое деревце не нарушали целостности картины. Ал вспомнил, что уже видел это место — на картинах Ноа. На картинах, которые тот рисовал, впадая в прострацию, не осознавая себя. Краска слишком густо ложилась на холст, стекала, капала на пол, пачкала одежду и пальцы.

“На картинах была еще девушка в желтом платье”, — подумал он, и тут же услышал, как легкие шаги шуршат по земле, как мягко шелестит подол платья. Темноволосая незнакомка опустилась рядом, ласково погладила Ала по щеке. Лицо ее было невероятно красивым, таким красивым, что хотелось плакать. Незнакомка направила руку вниз, провела ладонью по груди Ала, легонько пощекотала его живот через одежду, затем прикоснулась к бедру.

Что-то маленькое вынырнуло из рукава девушки, тревожно блеснуло. Миг, и незнакомка вогнала тонкое лезвие в ногу Ала.

Боль оказалась ужасающей, и Ал заверещал, затрясся. Заключив его в объятия, незнакомка ласково попросила: “Тише, тише. Так надо. Теперь взгляни на меня еще раз”. Она немного отстранилась, и Ал снова увидел ее лицо. Теперь оно совсем не казалось красивым: изможденное и худое, с запавшими покрасневшими глазами, с угрюмыми складками вокруг губ. “Выгляжу плохо, да? Я не хотела, чтобы ты запомнил меня такой. Но я должна попытаться тебя спасти, вырвать из прекрасного, но ядовитого сна. Уходи, пожалуйста. Уходи прямо сейчас, пока боль не притупилась. Пока ты еще видишь меня настоящей, и пока запах этих цветов вызывает лишь тошноту”.

Нахмурившись, Ал хотел возразить, но вдруг понял, что незнакомка права: глазам стало больно от синевы, аромат цветов показался слишком навязчивым, резким до тошноты. Боль от раны на ноге постепенно отступала, но Алу было плохо, бесконечно плохо! Однажды он уже чувствовал нечто подобное — на утро после того памятного дня на крыше, когда он вместе с Невином, Рутом и Донни впервые попробовал алкоголь. Тогда голова гудела, виски и лоб словно обручем сдавило, а внутренности грозили перевернуться от каждого шага. Теперь же он чувствовал себя в десять, если не в двадцать раз хуже.

Незнакомка снова приблизилась, прошептала на ухо: “Скоро здесь везде будет огонь, я уничтожу проклятые цветы. Но другие люди, все жители этой деревни, уже слишком сильно отравлены. Даже сильная боль их не пробуждает. А ты очнулся — как хорошо, что ты очнулся! Скорее, уходи отсюда!”

Ал кое-как поднялся на ноги и побежал так быстро, как только мог. Но совсем скоро тошнота поутихла, запах снова стал казаться сладостно-пленительным, а тело налилось легкостью и словно бы воспарило. Тогда Ал вытащил тонкое лезвие, все еще торчавшее из ноги. И вонзил его снова, еще сильнее, едва не потеряв сознание от боли.

Вскоре ему пришлось сделать это еще раз.

И еще раз.

Он бежал и бежал, чувствуя, как тяжелеет намокшая от крови штанина, как неприятно липнет к коже. Но проклятое поле не кончалось. Запах, то тошнотворный, то манящий, казалось, впитался в поры кожи, побежал по венам, въелся глубоко в кости. Ал водил лезвием по ноге и уже не понимал, чувствует ли все еще боль, или она давно исчезла, сменилась чем-то другим. Напуганный, дезориентированный, он поднял голову и закричал, вложив в этот крик все отчаяние и ужас, которого никогда прежде не испытывал.

И кто-то на другом конце поля, далеко-далеко, ответил ему таким же отчаянным криком.

— Ну и чего ты так вопишь? — ему в лицо плеснули холодной водой, и в мыслях немного прояснилось.

Ал рвано хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, скреб ногтями по полу. Над головой звенел взволнованный голос Эйта, а Хозяин отвечал тихо и мягко. Правда, слова путались у Ала в голове, и разговор казался сущей бессмыслицей.

На него снова вылили холодную воду, и она вновь улучшила положение: громко чихнув, Ал выровнял дыхание. Он медленно сел. Тело ощущалось слишком тяжелым и неповоротливым, в ушах шумела кровь. Недалеко на полу лежал опрокинутый стул — Ал прохладно удивился: это как же сильно он дергался?

Вдруг показалось, что все произошедшее было не более чем сном, странной и страшной шуткой. Что на самом деле его все время морочили, дав ложную надежду. В голове словно вращались огромные жернова, перемалывая в фарш все, что попадало в них. Полупрозрачное лицо Рута, многоглазые и многорукие уродливые духи, высокие своды пещеры, сияющие, словно звездное небо, бесконечные синие цветы — от мельтешения этих образов под прикрытыми веками становилось больно.

Ласково похлопав Ала по спине, Эйт пододвинул к нему миску. Ал хотел спросить, зачем она ему, но тут же понял: стоило открыть рот, его тут же вырвало кислым желудочным соком. Прошло немало времени, прежде чем он смог разогнуться и отдышаться. Эйт напоил Ала водой, помог снова умоститься на стул и на всякий случай остался рядом, придерживая его за плечи.

Хозяин все это время оставался за своим столом. Ал подумал, что этому странному и красивому человеку не было никакого дела до его самочувствия. Хозяин просто вернулся к своей работе, к созданию красивых вещей: на столешнице снова оказались разложены инструменты, клей, кусочки бумаги. Хозяин крутил какой-то предмет длинными, изящными пальцами. но приглядевшись, Ал опознал скорлупки: теперь они были склеены воедино, словно целый орех, а глазки, клювики и остатки травы — аккуратно сложены на блюдце.

— Осталось покрыть специальным лаком, чтобы укрепить на годы вперед. Еще насадить на цепочку. Уже завтра все будет готово, сможешь отдать орех этому мальчику. Ему станет лучше.

— Значит, я справился? — Ал почувствовал облегчение.

— Да.

Повисла неуютная тишина. Ал кусал губы, не понимая, что делать дальше. Голова побаливала, перед глазами плясали разноцветные круги.

— У тебя наверняка есть вопросы. Не бойся спрашивать. Сегодня я так уж и быть, постараюсь ответить.

— Да, я… Конечно… Почему… Почему цыплята моргали?

Судя по изумленному выражению, появившемуся на лице Хозяина, такого вопроса он не ожидал. Эйт неистово расхохотался, похрюкивая. Он потрепал Ала по голове и произнес:

— Я навсегда запомню этот прекрасный день! Нечасто, совсем нечасто чему-нибудь — а тем более, кому-нибудь! — удается вызвать в моем Хозяине какие-нибудь эмоции, помимо равнодушия или недовольства!

— Извините, дурацкий вопрос, — Ал совсем смутился. — Просто так много всего произошло, я растерялся…

— Отчего же дурацкий? Если ты делаешь что-то с любовью и старанием, то вкладываешь в эту вещь частицу своей души. Не откалываешь от остатка, а отдаешь то, чего в избытке. Это и позволяет предметам оживать — на тех слоях, где это возможно. Правда, полноценным существом вещь никогда не станет, даже самая любимая.

— О, я расскажу тебе одну историю! Не сейчас, конечно. Позже. Про человека, который создал скульптуру и крепко влюбился в нее. Он то и дело перемещался со слоя на слой, чтобы оживить ее, но каждый раз терпел неудачу. На одном слое скульптура закрывала и открывала глаза, следила за своим мастером взглядом. На другом веки оставались неподвижны, зато губы шевелились, грудь вздымалась и опадала, словно при дыхании. На третьем слое она тянулась к нему руками, чтобы обнять. Но нигде, ни на одном слое скульптура не оживала полностью, а мастер этого очень хотел. Говорят, он до сих пор мечется между слоями, ищет способ, как слить их все воедино.

Усмехнувшись как-то по-особенному, Эйт покосился на Хозяина — тот нервно дернул уголком губ. Ала, впрочем, не слишком интересовало, что это были за тайные знаки.

— И сколько существует таких слоев?

— Никто точно не знает. Великое множество. Наверное, как звезд на небе, если не больше. Только, пожалуйста, не рассказывай никому о том, что увидел и узнал сегодня: ради твоего же блага. Тебя могут счесть сумасшедшим или, в лучшем случае, великим фантазером.

Ал кивнул, соглашаясь. Он снова посмотрел на картину над головой Хозяина и, облизнув пересохшие губы, спросил:

— А Ноа… знал об этом?

— Да.

Ал ждал продолжения, но помещение оставалось погруженным в тишину.

— Когда фонарь стал гаснуть, я вдруг оказался на поле с синими цветами. Там было хорошо и ужасно одновременно. Ноа как-то рисовал это поле — и выглядел тогда, точно Рут, когда от его души откалывался кусочек. Скажите, он тоже попадал на другие слои? Или поле и есть такой слой?

— Нет, поле существовало здесь, у нас. Можно сказать, из-за него мы с Ноа и познакомились. Из-за него он мне и задолжал.

“Как, оказывается, много секретов было у моего старика”, — и снова Ала неприятно кольнула эта мысль. Добавляло грусти то, что посвящать его в эти секреты никто не спешил: Хозяин принялся перебирать лежавшие на столе инструменты, Эйт ушел в подсобку заварить еще чаю.

У Ала оставались и другие вопросы. Множество вопросов. Например, как настоящие, не призрачные, люди оказываются на слое осколков — и почему духи относятся к ним плохо. Про сияющий свод: неужели это та самая пещера, в которой, по легенде, скрылись духи, изгнанные спустившимися с небес богами. Однако Ал не нашел в себе сил спросить о чем-то настолько глобальном, о чем-то, что было несоизмеримо с его маленькой, обычной жизнью.

В конце концов, все, что он хотел — вновь увидеть ясный взгляд Рута и его скромную улыбку. Поэтому последний вопрос, который Ал решился задать, был таким:

— Почему это случилось именно с Рутом? Почему при этом душа Невина осталась цельной, ведь он пережил почти то же самое?

— Души некоторых людей действительно хрупкие и ломкие. Это не говорит о том, что человек слаб или малодушен: просто в отличие кого-нибудь другого, он нашел чуть больше причин сдаться, — немного помолчав, Хозяин добавил. — Если бы только люди почаще вспоминали о хрупкости других перед тем, как сказать или сделать что-нибудь — это было бы хорошо.

***

— Слушай, переночуешь здесь? А то выглядишь чуть лучше мертвеца. Можешь поспать в моей комнате, — предложил Эйт.

Судя по дернувшейся брови, Хозяину не понравилась идея делить свой дом с посторонним. И все же он промолчал, позволив вопросу повиснуть в воздухе.

Ал вздохнул, подумал немного и согласился. Он слишком устал. Не мог представить, как после всего пережитого встанет, пойдет по улицам, вернется домой. Конечно, мама будет волноваться, не дождавшись Ала ночью — но завтра, выспавшись и отдохнув, он сможет ее успокоить.

— Вот и отлично! У меня, правда, беспорядок, но это мелочи. Кровать большая, поместимся, — Эйт помог Алу подняться по лестнице, провел по коридору, полную картин Ноа.

Картин, создание которых Ал видео своими глазами, которые он помогал носить, аккуратно расставлять вдоль стен, надеясь, что кто-нибудь из прохожих обратит на них внимание.

Картин, изображавших застывшие во времени улицы, дома и каналы. Теперь эти места изменились, утратили прежние черты.

Картин, которые некоторое время пылились на полках, сложенные стопкой. Мозолили глаза, напоминали о том, кто ушел, не попрощавшись. Они были слишком яркими для обновленной комнаты — безликой, в серых разводах дешевой краски. Ал старался не доставать их лишний раз и вздохнул с облегчением, когда полки опустели.

Теперь он разглядывал полотна, вспоминая мелкие детали, и взгляд мутнел от подступающих слез. Эйт терпеливо ждал рядом, позволяя Алу оставаться неподвижным столько, сколько он хотел, сколько ему было нужно.

Прошло немало времени, прежде чем Ал произнес:

— Давай спать.

Эйт открыл дверь в комнату и тут же замялся, хихикнул нервно:

— Подожди, сейчас я тут приберу немного.

Взору Ала предстало множество самых разных вещей — статуэток, шкатулок, предметов обихода. От них ломились полки, тянувшиеся вдоль стен до самого потолка, ими были усеяны пол и кровать. Эйт принялся спешно распихивать вещи по углам, чтобы освободить пространство.

— Ты же говорил, что находишь им новых хозяев! А в итоге оставляешь себе?

— Нет, я раздаю! Но иногда предметы как будто капризничают, хотят остаться со мной. Ну я их и приберегаю до поры, до времени. А еще, неужели ты думал, будто у меня нет собственных вещей? Моих личных?

— Я... — Ал запнулся. — Пожалуй, промолчу.

Эйт поделился с ним сменной одеждой, показал, где можно помыться и привести себя в порядок. А после Ал лег в кровать, которая показалась ему самой мягкой на свете, и закрыл глаза.

На следующее утро орех был полностью готов. Надо сказать, выглядел он не хуже прежней ракушки Рута: Хозяин покрыл его серебром, прикрепил прочную на вид цепочку. Создавалось впечатление, что этот человек трудился всю ночь, не отвлекаясь на сон: под глазами его залегли едва заметные темные круги, лицо стало еще бледнее.

— Спасибо, — Ал почувствовал неловкость, принимая изделие. — Если у Рута все наладится, вы можете на меня рассчитывать.

Хозяин лишь устало махнул рукой в сторону выхода.

Эйт шел рядом с Алом до реки, за которой начинались кварталы. Как обычно, он непринужденно болтал, а еще умудрился по пути затянуть Ала в небольшую булочную, где помимо сладостей подавали прекрасные завтраки. Едва не расплакавшись над ароматнейшей кашей и воздушными гренками, покрытыми тонким слоем сладкого масла, Ал подумал, как бы отблагодарить Эйта за все хорошее, что тот для него сделал. Этот странный парень будто постоянно стремился поддеть, уколоть не больно, но ощутимо. Был чересчур навязчив, одевался вычурно и привлекал ненужное внимание... При этом он смог поддержать Ала как никто другой — не словом, но делом. “Погоди, ты еще не знаешь, будет ли прок от этого изделия, — одернул себя Ал. — Вот когда я удостоверюсь, что с Рутом все в порядке, обязательно что-нибудь придумаю!" Он поторопился доесть кашу. Булочки, которые также принесли к их заказу, Ал потихоньку прихватил с собой.

Дома он успокоил встревоженную маму и угостил ее булочками.

Теперь осталось самое сложное — повесить изделие Хозяина на шею Рута.

***

Ал пустился на поиски. Поначалу он не сомневался, что орех, как и в том удивительном месте, на слое осколков, вскоре приведет его к Руту. Но одни улицы сменялись другими, кварталы перетекали друг в друга — где-то плавно, где-то резко, словно выдергивая из одного мира и толкая в другой. За спиной оставались перекрёстки и мосты, разноцветные дома, направляющиеся по своим делам незнакомые люди — но ни одного из бывших друзей Ал так и не встретил. "Вот ведь подлость: когда я делал все, чтобы избежать их, город будто специально сталкивал нас лбами! А теперь ищу, ищу, и все впустую!"

Ал начинал паниковать.

Он обошел все места, где бывшие друзья любили отдыхать, заглянул в лавки и забегаловки, где Невин с Рутом чаще всего брали подработки, расспрашивал немногих знакомых, но зацепиться ни за что не удалось. "Неужели я опоздал?" — ужас мурашками прокатился по позвоночнику, в памяти всплыли вкус жимолости и грустная история Вилли. Помотав головой, Ал продолжил путь.

В конце концов удача улыбнулась ему!

Правда, братьев он так и не встретил — зато на парапете набережной, свесив ноги над рекой, сидел Чибис. Буйные рыжие вихры топорщились во все стороны; подсвеченные солнцем, они создавали золотистый ореол вокруг его головы. Чибис громко хлюпал носом и кряхтел, прочищая горло, а рука его то и дело ныряла в карман, выуживая семечки. Чибис лущил их и бросал кожурки в воду реки.

Словом, Чибис как обычно выглядел великолепно и безобразно одновременно. Глядя на него, Ал почувствовал тепло и легкую жалость. Когда Чибис в очередной раз хлюпнул носом, Ал протянул ему чистый, отутюженный платок, который всегда носил с собой. Чибис тут же схватил его и хорошенько высморкался, затем весело сказал:

— Спасибо, господин хороший, вот это помощь! Я ваш платочек обязательно... — обернувшись, он замер на полуслове. Улыбка скисла, превратившись в некрасивую гримасу. — ...не дождешься, стирать не буду. Слишком много чести. Так верну, — и он швырнул сопливый платок Алу в лицо.

Ал ловко поймал ткань и спрятал подальше с глаз, сказал примирительно:

— Ничего страшного. Я рад, что встретил тебя. Слушай, мне надо срочно найти Невина и Рута. Я везде побывал, но все впустую. Подскажешь, пожалуйста?

— Нет. Убирайся.

— Клянусь, я не желаю ничего плохого. Я просто хочу помочь.

— Как? Ты уже и так наделал столько всего! А ну уйти прочь!

Ал закусил губу, увидев, что в глазах Чибиса начали собираться слезы. Он попробовал попросить еще раз и еще раз — словно в глухую стену головой бился. И, глубоко вздохнув, Ал решился:

— Тогда я очень прошу тебя передать кое-что Руту. Вместо ракушки. Это... должно помочь. Просто передай, ладно? Если сработает, можешь не рассказывать обо мне, пусть будет от тебя. А если ничего не получится... делайте тогда со мной все, что угодно. Хоть убейте, против не буду.

Вложив изделие в ладонь Чибиса, Ал сложил перед ним руки в мольбе.

***

А дальше…

Ал хотел узнать, помогло ли изделие Хозяина Руту. Это было важно — отыскать братьев, взглянуть на них хотя бы одним глазком, убедиться, что все в порядке. Тогда чудовищный груз пропадет, дышать станет легче… Но почему-то Ал медлил. Дни сменялись днями, а он все сидел в комнате и не мог заставить себя выйти на улицу. Раздираемый переживаниями, Ал видел плохие сны и просыпался в слезах. Он чувствовал: если ничего не получилось, если с Рутом все по-прежнему, это уничтожит его.

Эйт приходил несколько раз, пока мама была на работе. Встревоженно звал из-за двери, нелепо шутил, пытаясь вызвать эмоции, грозился разругаться с соседями. Ал притворялся спящим, а иной раз и правда засыпал. После он потихоньку отворял дверь: удостовериться, что Эйт ушел — и находил под ней вкуснейшие угощения, выпечку и фрукты.

А мама вела себя как всегда. Не приставала к Алу с расспросами, хотя и бросала подозрительные, недовольные взгляды. Более того, она дала ему вдоволь поунывать — а когда это стало уже растягиваться на недели и перешло всяческие границы, вздернула сына на ноги, заставила одеться потеплее и выгнала на улицу без ключей. “Займись поиском подработки, то ли? А то ишь ты, здоровый парень, и разлеживается!” Алу ничего не оставалось, кроме как отправиться бродить по улицам. Он честно попробовал приткнуться куда-нибудь, но время было уже не раннее; все, кто хотел помощи, уже обзавелись помощниками. От свежего воздуха и движения Алу немного полегчало, и все же тревога продолжала то и дело накатывать, веки неприятно поедргивались.

На одной из улиц в Гнездах Ал вдруг увидел их.

Невина и Чибиса.

Бывшие друзья что-то обсуждали, стоя в отдалении. Лиц было не разглядеть, Невин повернулся спиной, а Чибис, как обычно, бурно жестикулировал, размахивал руками. Ал застыл на месте, словно одеревенел, и не смог заставить себя сделать следующий шаг. “Подойди! Спроси про Рута!” Но вместо этого он сорвался с места и скрылся в ближайшем узком проулке. Чувствуя себя полным ничтожеством, трусом, болваном, Ал продолжал идти вперед, не оборачиваясь. “Я как-нибудь потом… Когда буду готов… Даже если чуда не…”

— Догнал, — вдруг кто-то схватил его за пояс.

Ал сразу узнал этот голос и почувствовал, как по щекам побежали слезы.

— Ну и припустил ты. Я еле поспел за тобой, — Рут за спиной никак не мог отдышаться. — Эй, ты даже не повернешься ко мне?

Ал помотал головой и самым позорный образом всхлипнул.

— О, понятно. Держи, — тонкая рука протянула платок с вышитыми внизу инициалами.

— У меня свой есть, — ответил Ал, но все же взял платок, вытер лицо. — Я так боялся... Боялся, что ничего не получилось. Что меня обманули, и ты… Я правда хотел убедиться, что с тобой теперь все в порядке, но так и не смог собраться с силами.

Рут похлопал Ала по плечу.

— Волноваться больше не о чем. Знаешь, я рассказал Невину и друзьям, что ты не виноват. Как сумел, так и рассказал. Путано получилось, конечно — все же я тоже до конца не уверен, что произошло. Предупредил, что сам захотел отдать тебе ракушку. Что тогда я просто устал от всего.

Не выдержав, Ал обернулся. Рут был опрятно одет, твердо стоял на ногах. Из глаз исчезла пустота и бессмысленность, в них вернулся живой огонек. В вырез рубашки Рута убегал шнурок.

— И что они сказали? Невин и остальные?

— Я сказал, что никогда в жизни больше не рискну заснуть в твоем присутствии, — ответил подоспевший Невин. И добавил, словно сердитая мамочка. — Рут, просил же не отходить далеко! Еще чуть-чуть, и я бы потерял тебя из вида. Хорошо хоть, заметил, как ты сюда заворачиваешь.

— Я уже взрослый и прекрасно знаю город, — процедил Рут. Ал впервые услышал, чтобы у него был такой холодный голос. — Ал, ты как постираешь мой платок, принеси его в нашу бульонную. Я договорился, буду теперь там подрабатывать.

— Здорово. Конечно, принесу, — Ал слегка улыбнулся.

Повисло неуютное молчание. Ал хотел было извиниться и отправиться дальше, но Невин вдруг произнес:

— Ты знаешь все, что с нами приключилось. Не буду спрашивать, как ты вдруг оказался столь осведомленным: понял, что это бесполезно, только мозги в трубочку сверну. Скажи лучше... Ты встрял в огромные долги? Если тебе будут угрожать расправой, как нашим родителям, то...

— Нет, все нормально. Мне помог... друг.

— Какие у тебя, оказывается, есть друзья, — Невин мрачно усмехнулся.

Снова повисла неуютная пауза. Бывшие друзья переглядывались, в глубине души гадая, как подступиться друг ко другу.

— А вы сами? Хотели ли вы найти убийц и отомстить? Воздать должное?

Невин покачал головой:

— Когда-то я мечтал об этом. Спал и видел, как голыми руками раздираю этих ублюдков. Но потом... Я ужасно устал от всего. Все время бежать, остерегаться каждого шороха. Я просто хочу жить спокойно и счастливо.

Ал перевел взгляд на Рута, желая узнать и его мнение, но не смог произнести и слова. Что-то пугающее, нехорошее было на дне глаз бывшего друга. Но сморгнув остатки слез, Ал понял, что ему померещилось: Рут смотрел привычно, с теплотой и мягкостью. Улыбнувшись Алу, он обратился к Невину:

— Ох, Донни, наверное, уже на месте. А если нет, то все равно нехорошо, что мы оставили Чибиса одного. Пойдем?..

— Конечно. Пойдем.

И Ал пошел с ними, хотя до этого направлялся совсем в другую сторону.

Шагая по узкой вертлявой улице, он смотрел в спины братьев и чувствовал неловкость. “Рут ведь не имел в виду и меня тоже, когда говорил “пойдем”? Он обращался только к Невину, верно? Тогда я скажу, что нам просто было по пути. Ну или совру, что задумался и не проследил за дорогой”.

Пока улица не кончилась, не сменилась другой, пошире и более людной, Ал позволил себе насладиться ощущением, что браться звали и его тоже. Что они, как и прежде, хорошие друзья.

И что впереди их компанию ждет какое-то новое, приятное развлечение.

Глава 44. Утра, дни и ночи

3000 лет назад

Дни походили друг на друга как две капли воды. Редкое утро начиналось без скандала. Раску будили громкие голоса, среди которых особенно выделялся рев Баку. Раска закатывал глаза, тяжело вздыхал и шел успокаивать состайников — точнее даже, не успокаивать, а разгонять их. “Ну в самом деле, неужели вы еще не смирились?..”

Каждый раз его глазам открывалась одна и та же картина: дрянной парнишка, которого они подобрали после мистерии Баронга, сидел, вальяжно прислонившись к стволу дерева или скрестив под собой ноги, покусывал травинку. Смотрел насмешливо, издевательски. Вокруг него были разбросаны изящные бумажные фигурки цветов, насекомых и птиц. Несколько изделий, похожие на свечи, покачивались на утреннем ветерке, подвешенные к низким веткам.

Баку и другие состайники ругались на все лады, все сильнее распаляясь. Краснели так, что казалось: еще немного — из ушей пар повалит.

— Все бесполезно. Мы каждый раз заново придумываем, куда перепрятать бумагу, но мальчишка все равно ее находит и утаскивает, — причитала Масша. Однажды она предложила. — Слушайте, давайте раздобудем погремушки или свистульки, когда будем проходить через селение? Наверняка это сможет занять его, угомонить?

Раска представил, что получится, если они и впрямь вручат парню, этому несносному существу, игрушки: да он же специально будет трещать и свиристеть дни и ночи напролет, лишая всех отдыха и сна!

— Никаких игрушек.

— Тогда займи его чем-нибудь! — выкрикнул Баку. — Пусть хоть какую-нибудь пользу принесет, хоть где-нибудь!

Раска заставлял себя дышать глубоко и размеренно, чтобы не сорваться в ответ. Ох, как сильно ему хотелось воскликнуть: “Ну вы же сами уговаривали меня подбирать выживших после мистерий и плясок смерти”! Вот и разбирайтесь теперь с проблемами”. Или: “Думаешь, я не пробовал пристроить его к делу? Да ты своими глазами видел: все бесполезно”.

Обычно провинившиеся в стае получали больше тяжелой работы: натаскать воду, обтесать бревна и камни, перестирать вещи, перенести на спине больше поклажи. Но с дурным пареньком это не срабатывало: в лучшем случае он делал все так, что другим приходилось переделывать. А в худшем — глиняная посуда разлеталась на черепки, вещи подхватывались течением и уносились вниз по реке, а то и вовсе тонули. Камни и бревна после нескольких часов работы выглядели так, словно к ним вовсе не прикасались.

Но по-настоящему невыносимым для Раски было то, что сестра паренька, Алиша, плакала и умоляла позволить ей сделать часть работы за брата. У Раски не получалось сопротивляться желаниям девушки, да и нагрузить ее лишней тяжелой работой он не мог, поэтому, исступленно ругаясь, пускал все на самотек, заставляя Баку и состайников скрипеть зубами от злости. “Почему мы должны страдать из-за такого, как он?” — состайники пытались воззвать к справедливости, и причитания выходили на новый круг.

Так проходило почти каждое утро.

Когда оно перетекало в день, Раске становилось чуть легче. Днем не было времени на досужие разговоры: приходилось двигаться по следу свиты, охотиться, готовить еду, перераспределять припасы, присматривать место для будущего ночлега. Временами стая заступала на территории деревень и хоронила растерзанных жителей. Баку с глубокой печалью доставал карты и вычеркивал отметки. Теперь в этих местах людей не водилось.

“Мы проходили здесь много лет назад”, — сокрушались состайники. “Тогда мы договорились с духами, чтобы они позволяли сельчанам беспрепятственно охотиться и рыбачить”. “Один дух с телом дикого кабана даже подумывал стать их покровителем”. “В разрушенном доме я нашел обрывки карты, которую мы скопировали для них”. “В конце концов вот, как все обернулось”.

В такие моменты Раска особенно бдительно следил за несносным парнем: губы того дергались, нелицеприятные слова готовы были в любой миг вырваться, прозвучать, хлесткой пощечиной пройтись по горюющим состайникам. Встречая строгий Раскин взгляд, парень недовольно передергивал плечами и сдерживался.

Так проходили дни, полные привычной работы.

А вот по ночам становилось хорошо. К нему приходила Алиша. Когда это произошло впервые, Раска сильно смутился и попытался отговорить ее.

— Негоже юной девушке оставаться ночью наедине со взрослым мужчиной.

Состайники, конечно, и слова бы лишнего не сказали, они не придерживались пагубных предубеждений и не опускались до досужих сплетен, но все же стоило проявить осторожность. Однако Алиша принялась упрашивать, едва не плача:

— Пожалуйста, мне страшно и холодно, а еще я не привыкла спать одной.

— А твой брат на что же? Из всех людей он любит лишь тебя. Думаю, он согласится прогнать твои страхи.

Алиша отвела взгляд и нервно прикусила губу. Раска, внутренне закипая, подумал о том, что даже ее, эту чистую и ласковую девушку, несносный парнишка сумел отвратить от себя. Впрочем, она не стала на него жаловаться — вместо этого сказала извиняющимся тоном:

— Брату все время снятся кошмары, а когда мы спим рядом, они цепляются и ко мне.

— Так иди к другим женщинам, у них намного уютнее, я же... — он обвел руками вокруг.

У Раски никогда не было собственного дома, разве только пещера в далеком детстве. А во время странствий он привык довольствоваться малым, отдавая состайникам все самое лучшее: предметы обихода, нагретые солнцем ровные местечки, вкусную пища. Сам довольствовался простой подстилкой или вовсе спал на голой земле под звездами, привалившись к горячему боку Роши. Только в сезоны сильных дождей Раска позвоял себе ставить палатку.

Не послушавшись, Алиша присела рядом и принялась невозмутимо готовиться ко сну, а Раска задумался, почему девушка так настойчива. “Может быть... я ей нравлюсь?” — промелькнула приятная и в то же время пугающая мысль. Раска тут же отмел ее, отбросил прочь: Алиша была слишком юной. Такие засматриваются на молодых парней с чистыми лицами, недавно познавшими лезвие бритвы, а прорезавшие лоб морщины, огрубевшие от суровых ветров губы и проблески седины в волосах им не интересны. "Наверное, она видит во мне отца", — заключил Раска. В груди неприятно кольнуло. Поворчав немного, Раска вздохнул: “Ну, оставайся, раз настаиваешь”.

Ночь была ветреной и холодной, а незадолго до рассвета какая-то сумасшедшая птица разразилась истеричным пением, то треща, то каркая, то кукарекая на все лады. Раска так и не смог заснуть, Алиша дремала, но все время вертелась, сбрасывая одеяло. Стороживший стаю Роши разволновался и собрался улечься рядом, согреть девушку — но Раска строго-настрого запретил ему это делать. “Что за жестокого сына я вырастил?” — пес клацнул зубами перед самым лицом. “Так правильно. Она помучается и назавтра оставит эти глупости, пойдет спать с теми, с кем теплее”, — объяснил Раска. И все же он не был слишком суров и по-отечески поправлял на Алише одеяло каждый раз, когда оно сползало.

Однако вопреки ожиданиям Алиша пришла и в следующую ночь, улеглась рядом. Минуло утро, минул день, сгустились сумерки, полные луны поднялись над горизонтом, стая начала готовиться ко сну — и вот Алиша снова подле Раски: вытаптывает место, поправляет подстилку.

Луны истончились, а затем снова округлились, поспели, словно фрукты — в каждую из ночей Алиша спала рядом. Не жаловалась, если почва оказывалась слишком каменистой или вязкой после дождя, или если из ближайших кустов на ее запах сползались насекомые. Ни разу девушка не показала недовольства. И Раска привык к ней, хотя порой и продолжал ворчать. Больше всего ему нравилось потихоньку засыпать, разглядывая ее умиротворенное лицо, сомкнутые веки, толстую змейку косы сверху одеяла.

В конце концов, он сжалился и стал тщательнее выбирать места ночлега. Прежде Раска старался ложиться на пути возможной опасности — чтобы вскочить первым, предупредить стаю, выиграть для них немного времени. Он и теперь не изменил своей привычке, однако стал обращать гораздо больше внимания, в какую сторону дуют ветра и куда ложатся тени от деревьев, не собираются ли тучи и какая живность водится окрест. Совсем скоро Раска заметил, что стал лучше высыпаться и меньше уставать. Это заметил и Роши: “Ты пр-р-рям ожил! Вот и р-р-румянец даже появился!”

Так проходили ночи; они позволяли Раске легче пережить и утренние скандалы, и длинные переходы, и морально тяжелую уборку после мистерий и плясок смерти.

Так проходили ночи — пока однажды Раска по глупости своей все не испортил.

Тогда они встретили закат на берегу живописного, кристально-чистого озера. Хорошенько вымывшись и выстирав одежду, они расстелили подстилки. Раска быстро заснул, но вскоре очнулся, почувствовав неладное: Алиша едва слышно стонала и металась, лицо ее покраснело, а из-под опущенных век выкатывались крупные слезы. Раска встревожился и принялся искать, не пристал ли к девушке дух, навевающий кошмары. Он может быть как клещ, или пиявка, или... Раска запустил руку в ее волосы, ощупал голову, пропустил между пальцев мягкие. Все было в порядке, явно не духи были причиной Алишиного сна.

Внезапно девушка дернулась и затихла; тело, еще недавно напряженное, обмякло. Раска наклонился над ней, проверяя дыхание. В следующую секунду Алиша распахнула глаза. Большие и темные, в сиянье лун они выглядели бездонными омутами.

— Ты… — ее выдох теплом прошелся по коже Раске, а тонкие руки легли на его предплечья.

Раска немного смутился, поняв, что слишком навис над девушкой, почти лег на нее.

— Тебе приснился сон. Я просто хотел...

— Не нужно оправдываться. Ведь на самом деле, я бы тоже хотела… — Алиша подалась вперед и увлекла его в неловкий и влажный поцелуй.

Раска резко отстранился, вскочил на ноги и бросился прочь. Дремавший неподалеку Роши встревоженно тявкнул и устремился за ним. Лишь оббежав половину озера и насидевшись в его прохладной воде, Раска почувствовал, что сердце успокоилось, а жар, охвативший его от макушки до кончиков пальцев, пропал. Узнав, что произошло, Роши неодобрительно проворчал: “Да уж, одичал ты, щенок! Я был увер-р-рен, что она куда быстр-р-рее возьмет тебя измор-р-ром!”

В ту ночь Раска не вернулся к оставленной постилке.

Наутро, вернувшись к стае, он заметил, что лицо Алиши осунулось, глаза покраснели от слез. Не удостоив Раску и взглядом, девушка протянула ему аккуратно свернутую подстилку и отправилась помогать Масше разводить костер.

Больше она к нему не приходила — и Раска не мог поверить, что еще совсем недавно спокойно засыпал в одиночестве. Теперь любое, даже самое лучшее место казалось ему неудобным, а глаза словно разучились закрываться! Не зная, что и делать, Раска попросил Роши проверить, не прицепился ли к нему какой-нибудь зловредный дух — но пес-гончая лишь присел, спрятав морду в длинных лапах. Правда, прошло немного времени, и он принес весть надежды: “Бедная Алиша пр-р-рошлой ночью все бр-р-родила неподалеку, но так и не р-р-решилась пр-р-риблизиться. Поговор-р-ри с ней”. Раска почувствовал, как тепло разливается по груди, и решил, что обязательно поговорит. Они все обсудят и снова будут спать вместе, бок о бок.

Но сказать проще, чем сделать! Каждый раз, когда Раска пытался приблизиться, Алиша ускользала, бежала заниматься делами вместе с состайниками или громко звала брата. Несносный парнишка тут же оказывался рядом, бросал сердитые взгляды исподлобья или заводил свои привычные речи про притворство и слабость Баронга. Речи, которые могли навлечь на них всех беду.

Раска отступал. Что ему оставалось? Теперь, ложась спать, он каждый раз надеялся, что Алиша поостынет и снова вернется к нему, ляжет совсем рядом.

Но пока этого не произошло, утра, дни и ночи Раски слились в одно серое пятно.

Глава 45. Ночной разговор

Погода будто вторила настроению Раски: низкие серые облака нависали над макушками деревьев, а по утрам и вовсе ложились на землю густым туманом. Дождь моросил не переставая, а порой так усиливался, что одежда и поклажа промокали за считанные мгновения. Стая двигалась медленно, в обуви постоянно хлюпало. "Хотя бы не холодно, — подбадривали друг друга люди. — Да и после таких дождей обычно много ягод растет, полезных трав". "Но вместо них мы найдем грязные клоки шерсти, оторванные конечности, комки слизи... Ах да, там, где прошла свита Баронга, больше ничего и не остается", — вплетался в общий гомон насмешливый голос несносного паренька. Раска хмурился и порой, проходя мимо, отвешивал тому подзатыльник. Парень вскидывался, смотрел с такой злобой, что казалось, вот-вот устроит драку. "Не смей прикасаться к моей голове!" — кричал он. Однажды парень даже выхватил из костра, возле которого сидел, горящее бревно и бросил его в Раску. Прямо голой, ничем не защищенной рукой! Ожог оказался таким сильным, что парень больше недели не мог ничего взять в ладонь — это отрезвило Раску, и он больше не смел дотрагиваться до парня.

Алиша все это время не приходила. Раска думал, что сумеет отвыкнуть, вернется к старой привычке спать одному — но не смог. Сны были такими же серыми, как и небо, и долгими, как дождливые дни. А днем Алиша ускользала, стоило только Раске приблизиться. "Так не может больше продолжаться! Иначе с ума сойду с этими двумя".

Заметив, как парень неловко поправляет одежду и перекладывает утварь левой рукой, а, случайно схватившись правой, болезненно морщится, Раска достал из запасов редкие травы, растер в порошок. Добавил жидкости, загустил. Чуть позже он подстерег Алишу, когда та возвращалась с женщинами от ближайшей реки, неся под мышкой тазик с вымытой посудой. "Отойдем на минуту", — в этот раз он не дал ей улизнуть.

Алиша потупилась, опустила голову. Она выглядела обиженной и грустной, и у Раски от ее вида кольнуло в сердце. Он взял ее за руку и, насладившись пару мгновений нежностью и прохладой кожи после речной воды, вложил мазь в ладонь девушки. "Это для твоего брата. Через пару дней все у него заживет. И ты тоже... если есть какие-то царапины, ранки — обязательно помажь". Алиша подняла голову, всмотрелась в лицо Раски нечитаемым взглядом, а после тепло улыбнулась, произнеся: "Спасибо".

Этой малости хватило, чтобы серый день запомнился Раске как солнечный, полный переливчатых птичьих трелей.

С наступлением ночи Раска поставил шатер, широко расстелил внутри одеяла и шкуры. Он долго смотрел на игру теней на полотнищах свода: луны то и дело выскальзывали в прорехи меж сеющих дождь облаков и причудливо подсвечивали ветки деревьев. Стук капель навевал сонливость, и скоро Раска провалился в легкую дрему — но она тут же рассеялась, стоило услышать шорох откидываемого полога. Прохладный воздух прошелся по лицу и рукам, лежавшим поверх одеяла, но Раска почувствовал лишь переполняющее его тепло. Глядя на проскользнувшую в шатер тонкую фигурку, он улыбнулся:

— Не стесняйся, ты можешь лечь рядом. Там, в стороне, есть еще несколько одеял. Возьми их, чтобы не простудиться.

— Желаешь провести со мной ночь? — от этого насмешливого тона Раска подскочил. От возмущения он даже лишился дара речи и несколько минут глотал воздух, уставившись на несносного парнишку.

А тот, как ни в чем не бывало, взял предложенные одеяла, замотался в них, оказавшись точно в коконе, и уселся подле Раски.

— И что это значит?

— А разве не видно? Поговорить хочу.

— О чем же?

Повисло молчание. Собравшись с духом, парень сказал:

— Вот уже месяц как Баронг и его свита сидят в восточном лесу. Оттуда они могут отправиться по трем направлениям. На двух из них по пути встречаются селения, они отмечены на ваших старых картах. Пока мы бесцельно слоняемся по окрестностям — но ведь у Роши быстрые лапы, как и у наших гиен…

Чуть больше года назад стае пришлось спешно искать укрытие, спасаясь от мощнейшего урагана, который сбивал с ног и ломал деревья. Раска и Роши лучше всего умели находить пещеры, поэтому без труда обнаружили замаскированный вход. Внутри их поджидал сюрприз: крошечные щенки гиены жались друг ко другу, тряслись от страха и голода, слабо тявкали. Должно быть, с их матерью случилось несчастье, и она не смогла вернуться, накормить и обогреть.

Люди пожалели щенков, поделились с ними припасами, протерли и подлечили загноившиеся глазки. Роши малыши облепили с разных сторон; ласкаясь, они подлезали к нему под брюхо, настойчиво ища наполненные молоком сосцы, и обиженно взвизгивали, не находя их. Это выглядело смешно и нелепо; Роши злился и рявкал на щенков, но те, посидев немного в сторонке, снова принимались искать молоко.

Когда буря стихла, и настало время уходить, щенки отправились вместе со стаей. Они быстро выросли, превратились в сильных и ловких животных. Роши бдительно следил за ними и жестоко наказывал, если те принимались шкодить. Во время переходов гиены помогали перетаскивать поклажу и порой брали на спину уставших или раненых, а во время стоянок свободно бродили по округе. Чтобы удобнее было созывать их, Раска изготовил специальный свисток.

— Мы могли бы разделиться, и за несколько дней обогнуть лес, добраться до селений, предупредить людей об опасности. Постараться спрятать или еще лучше — увести подальше, — закончил парень.

Остатки сонливости пропали. Раска несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, стараясь успокоиться и рассеять злость. Когда он заговорил, голос звучал спокойно, отчужденно и сухо:

— Глупость и самоубийство. Ты никогда не предугадаешь, когда свита двинется дальше. В итоге все закончится тем, что мы просто погибнем, окажемся растерзаны. Да и потом, знаешь ли, далеко не все люди готовы оставить дома и отправиться куда глаза глядят. Многие предпочтут принять свою судьбу — и будут правы. Сколько не беги, все равно не выберешься за пределы великого круговорота.

Парнишка слушал, склонив голову набок, и глаза его блестели. Вдруг он перевел тему:

— Знаешь, почему из всех состайников больше всего я не нравлюсь тебе и Баку?

— Ты всем не нравишься.

— Но других мои слова не злят так сильно — куда больше их заботят испорченные мною вещи и ядовитые растения с ягодами, мимо которых я почему-то все никак не могу пройти.

— Допустим. И что с того?

— Вы так сильно злитесь, потому что в глубине души, — в той глубине, о которой, возможно, вы и сами не подозреваете, — там вы со мной согласны. Там вы оба полагаете, что человеческая жизнь имеет куда больше ценности, чем предопределено круговоротом. И еще я думаю, что ты, выращенный духом, на самом деле считаешь людей равными им.

— Ну сколько еще раз ты будешь повторять одно и то же! Какая разница, что мы считаем? Можно думать о чем угодно, но разве это что-то изменит?

— Ты каждый раз возмущаешься, стоит мне только заикнуться — может, хотя бы сегодня ответишь по существу?

В середине ночи уставший Раска точно не хотел ругаться — ему и днем хватало представлений, что устраивал этот парень. Он глубоко вздохнул:

— Хорошо, как скажешь. Я люблю людей и очень их жалею, — Раске вдруг вспомнилось беззаботное детство, когда он весело носился по лесу с маленькими духами, лазал по деревьям с Гату и плавал с огромной рыбой. Позже ему, выращенному в любви и заботе, оказалось трудно смириться с настоящим положением вещей. Но он все же смирился, ведь другого выбора не было. — Ты еще слишком юн: нет ничего удивительного, что мир кажется тебе сделанным из пластичной глины, из которой можно еще что-то вылепить. Но когда ты вырастешь, то поймешь, что его уже давно обожгли, и ничего добавить или убрать не получится. Разве только полностью разбить — но и это нам, простым людям, не под силу.

— Силу?.. — задумчиво повторил парень. — А представь: что, если завтра ты бы вдруг проснулся с огромной силой? Больше, чем у Роши, чем у любого другого духа? Может, даже больше, чем у Баронга с его свитой. Тогда — что бы ты делал?

Раска фыркнул:

— Этого все равно не случится. Задаваться такими вопросами — только мучать себя понапрасну. Приставка "бы" вообще очень опасная штука, лучше стараться не использовать ее лишний раз.

В человеческих селениях считали, что в словах скрыта особенная сила — и были правы. Слова позволяли сблизиться с кем-то или, наоборот, отдалиться; они ранили, не оставляя видимых следов, но также и заживляли раны. С помощью слов можно было вложить свои мысли в чужие головы и взамен достать оттуда потаенные секреты. Но самой опасной из всех слов Раска считал приставку "бы".

После произошедшего на горе много лет назад, он лежал ночами напролет, слепо глядя вверх. Расстилалось ли там звездное небо или лоскутное одеяло облаков, купол сомкнутых крон деревьев, светящиеся сталагмиты пещеры или потолок комнаты в обычном доме — он ничего из этого не видел, не воспринимал. "Если бы я тогда не отправился странствовать, а решил остаться со своей девушкой — были бы мы счастливы в тот последний год?" "А если бы Пожирающая-Миры разорвала небо где-нибудь в другом месте?", "А что, если бы я никогда не покидал свой родной лес, до старости забавляясь с духами?" — раз за разом Раска придумывал себе жизнь, которая могла бы случиться, но не случилась. И каждая новая вымышленная жизнь оказывалась упоительней, интересней предыдущей — и уж точно лучше печальной действительности.

Раска так сильно увлекся этими видениями, что почти перестал замечать, как ночи сменяются рассветами. Он стал рассеянным, под глазами залегли темные круги, лицо осунулось. Дошло до того, что Роши пришлось нагружать Раску заданиями, изматывать его в край, чтобы лишние мысли в его голове вытеснились простыми желаниями поспать и наесться вдоволь.

Когда же они поговорили начистоту, и Роши узнал причины бессонных ночей пасынка, то сказал:

— Если тебя так тянет думать об этом — думай о том, что случилось бы, если бы я не подобрал тебя — младенца, брошенного родителями.

Что же, этот вопрос не предполагал большого количества вариантов ответов. Ответ был один, неприятный и горький.

Теперь, глядя в лицо парня, на котором даже в неверном лунном свете, пробивающемся сквозь ткань шатра, отражался непростой норов, Раска старательно подбирал слова. Ему хотелось найти фразу, которую Роши в свое время нашел для него: фразу, которая отвадила бы задаваться подобными вопросами. Но фраза не находилась, зато робко поднимало голову желание все-таки ответить.

Что, если завтра он вдруг проснется с огромной силой? Раска попытался мысленно воссоздать эту невероятную картину. Наконец, облизнув пересохшие губы, он прошептал:

— Если бы я проснулся с огромной силой, я бы... наверное, сделал то, о чем ты говоришь. Попробовал бы увести людей из тех поселений. Задержать Баронга. Может, даже попробовал бы сразиться с Пожирающей-Миры...

— Если бы она действительно существовала, — хмыкнул парень, на что Раска поморщился, но сдержал желчные слова. — Хорошо, я тебя понял. Спасибо, что все же решил ответить, хоть тебе и не понравился вопрос.

Раска воззрился на него с удивлением.

— Что за странный взгляд?

— Впервые слышу, чтобы ты благодарил.

Парень закатил глаза. Раска же продолжил:

— Честно сказать, я думал, ты пришел попросить за сестру. Потребовать, чтобы я держался от нее подальше. Я ведь вижу: тебя злит и расстраивает, когда она проводит много времени с другими людьми.

— Что за глупости?! Я бы ни за что не стал ее ограничивать. К тому же, она умная, с хорошей интуицией: почувствует, с кем не стоит водиться.

Повисла неловкая пауза, во время которой Раска снова начал сокрушаться, что Алиша избегает его в последнее время. Судя по поникшим плечам и опущенной голове, парень напротив думал примерно о том же: о сестре, которая почти все время проводит с другими состайниками.

Наконец, он поднял взгляд и произнес:

— Она искренне к тебе привязалась, так что не смей играть с ее чувствами. Не обнадеживай, если тебе совсем нечего ей дать. И... Если со мной что-то случится... Пожалуйста, позаботься о ней.

Последние слова дались парню с трудом, и Раска в очередной за ночь раз удивился. Сейчас этот нелепый в своей самоуверенности человек, готовый, казалось, бросить вызов всему свету, выглядел уязвимым. И трогательным в этой уязвимости.

Протянув руку, Раска утешительно похлопал его по плечу:

— Обещаю.

Следующее утро выдалось суматошным: едва на горизонте разгорелась алая полоса рассвета, истошный визг перебудил всю стаю. От этого пронзительного звука закладывало уши, и в голове пульсировала боль. Большинство людей не смогли подняться со своих подстилок, настолько им стало плохо.

Роши, как великому духу, звук не доставлял беспокойства, а Раска за годы жизни подле него чего только ни испытал, поэтому ощущал себя вполне сносно, хоть и морщился, потирал виски. Они принялись обходить округу, искать верещавшее существо — и вскоре обнаружили небольшого духа, напоровшегося на обломанную острую ветку.

Этот дух выглядел как белка-летяга; ветка насквозь проткнула его маленькое, покрытое шерстью тельце, лапки беспорядочно били по воздуху. Раска освободил духа, перепачкавшись в крови, помог заложить рану травами и сшил края нитками, которые всегда носил с собой в поясном мешочке. Придя в себя, дух попытался объяснить, что произошло; впрочем, он и сам ничего не понял.

Каждый день этот дух прыгал по кронам деревьев, осматриваясь. Пришедшие на его землю люди с гиенами и сильно взволновали его поначалу. Но стая не делала ничего плохого, да и другой сильный дух, Роши, бдительно следил за порядком, поэтому дух-летяга вскоре успокоился.

Переночевав, он, как обычно, принялся за свое ежедневное занятие. Но стоило духу в очередной раз оттолкнуться лапками от ветки, как что-то белое бросилось на него. Дух дернулся, чтобы избежать столкновения, перекувыркнулся в воздухе, и из-за этого траектория его полета изменилась. Все произошло так быстро, что перегруппироваться не получилось, и в следующее мгновение дух оказался нанизанным на обломанный сук. Сам он освободиться не смог, поэтому пришлось болтаться, словно кусок мяса на вертеле.

Раска и Роши помогли духу добраться до дупла, где был обустроен его домик, принесли немного угощений, а после еще раз хорошенько расспросили. Что могло прервать его прыжок? Птица? Другое животное-прыгун? Но в этих краях белых птиц и зверей не водилось... "Показалось, что ли... — бормотал дух, укладываясь на ковре из листьев внутри дупла. — Впрочем, после того, как свита прошла по этим землям, я сам не свой. Могло и показаться". "Тебе, дружок, повезло, что они остановились на отдых чуть дальше, а не здесь”.

После Раска и Роши внимательно изучили окрестности, но не обнаружили ничего подозрительного и вернулись обратно к стае. Встретив их, Алиша побледнела. Отбросив свое занятие — кажется, она штопала — Алиша подбежала к Раске и беспокойно оглядела его. “Что за странное поведение?” — удивился Раска, но затем взгляд его упал на собственную одежду и руки, перепачканные кровью духа-летяги.

— А, все в порядке, не беспокойся. Я просто помогал кое-кому зашивать рану.

Достав из кармана платок и намочив его из поясной фляги, Алиша принялась вытирать Раскины руки. Бледность на ее лице сменилась румянцем, но складка между бровей не разгладилась.

— А ты сама как? Сильно испугалась? Голова еще болит?

— ...болит, — пробормотала Алиша после небольшой заминки.

Убедившись, что руки стали чистыми, Раска погладил ее по голове:

— Не страшно, скоро пройдет. А если не пройдет, обязательно скажи, я заварю для тебя особые травы.

Алиша слабо улыбнулась, и ее выражение вдруг сделалось странным. Словно она хотела что-то сказать, но не решалась.

— Знаешь, твой брат заглядывал ко мне ночью.

— Извини.

— Ничего страшного. Он, как обычно, нес ерунду. Не переживай. Кстати, где его носит?

— Ушел рано утром.

— Ах, дрянной мальчишка, — Раска вздохнул.

Опустив голову, Алиша принялась рассматривать носки своей обуви.

— Знаешь, меня расстроило, что ночью в шатер ко мне пришел он, а не ты.

— Я думала, ты мне не обрадуешься.

— А ты сегодня проверь.

Подмигнув, Раска еще раз провел ладонью по ее волосам и отправился по своим делам.

Они планировали посвятить этот день отдыху, поэтому никуда не торопились. Раска позволил себе полениться. Он приготовил настойку Алише и остальным людям, у которых не до конца прошла головная боль, после чего отправился поохотиться в окрестностях. Дух с телом белки-летяги к тому времени успел почти залечить свою рану. Ведомый благодарностью, он принялся помогать: перепрыгивал с ветки на ветку высоко над головой, высматривал следы зверей. Он позволил Раске загнать кабанчика, самого слабого из весьма обширного семейства. Вечером ужин выдался сытным.

Раска с удовольствием вгрызался в сочное мясо, когда к нему подсел Баку. Он выглядел обеспокоенным.

— Что случилось? Опять тебя этот парнишка донимает?

— В том-то и дело, что сегодня он подозрительно тих. Наши карты и записи целы, вокруг ничего не ломается и не крушится. С самого утра он мне не попадался.

— Так и радуйся. Ты же знаешь, во время стоянок он сутками напролет может шляться где-то. Будь это какое-нибудь другое место, я бы уже встревожился, но здесь и правда безопасно. Должно быть, скоро вернется, весь в грязи и в приставших к одежде колючках, предложит всем ядовитых грибов и ягод.

— И все равно сердце не на месте. Как будто... — Баку задумался, но, видимо, так и не смог подобрать верные слова, поэтому просто махнул рукой.

Смутное беспокойство шевельнулось в груди Раски, и он на всякий случай поспрашивал сидевших поблизости состайников — те вспомнили, что, вроде бы, видели, как парень бродил по окресностям, мылся в реке, катался на гиене, разговаривал с сестрой. “Вот видишь, все с ним в порядке, — успокоил Раска Баку. — Да и сестра его спокойная сидит; а ведь она места себе не находит, если что-то не так”. Он нашел взглядом на Алишу и до конца вечера не отводил от нее глаз.

А ночью она, наконец, пришла в его шатер, и это сделало Раску счастливым. Впервые за долгое время ему было приятно и удобно спать.

Роши разбудил их на рассвете. Он обеспокоенно тряс ушами, припадал к земле, водил носом по воздуху.

— Свита копошится что-то. Вот-вот будет тр-р-р-рогаться с места.

Стая засобиралась; люди сворачивали шатры и растянутые навесы, проверяли запасы. Когда они все сгрудились, готовые выдвигаться, Раска нахмурился:

— Ну и где носит этого дурня? Ох, и задам я ему!

Стоявшая рядом Алиша покраснела и потупилась, а Баку, отчего-то весь бледный, прошептал:

— Сегодня бумага тоже вся на месте. И вы разве не заметили? Одной из гиен не хватает.

Услышав это, Раска будто на секунду потерял сознание — внезапно его накрыла темнота, и в этой темноте прозвучало: “Мы могли бы разделиться, и за несколько дней обогнуть лес, добраться до селений, предупредить людей об опасности”. Дрянной парень всегда болтал о чем-то таком, поэтому Раска привык не обращать внимания. Ведь еще ни разу за этими словами ничего не следовало, парнишка продолжал плестись с ними с тоскливым видом, увиливать от хозяйственных дел, скрываться с глаз во время стоянок и подворовывать бумагу.

Тьма рассеялась, и Раска снова увидел обращенные к нему глаза состайников, и среди них — блестящие, красивые глаза Алиши. “Если со мной что-то случится... Пожалуйста, позаботься о ней”.

Раска почувствовал, что виски прострелило болью. Он проревел:

— Где твой брат?

— Я говорила вчера, он ушел. Сказал, что той ночью он спросил тебя кое о чем, и ты ответил. Брату понравился твой ответ, и он захотел сделать так, как ты сказал.

— Что за чушь!

Раска приказал встревоженной стае оставаться на месте, а сам сверился с картой и вскочил на спину Роши и попросил его бежать так быстро, как только возможно. Пес-гончая мог преодолевать огромные расстояния за считанные секунды, но в последнее время редко делал это.

Пока они бежали, мир мелькал перед глазами Раски с такой скоростью, что смазывался в пестрое пятно, и казалось, будто душа вот-вот отделится от тела. Путь, который в обычном темпе занял бы больше суток, был преодолен всего за несколько часов.

Роши остановился лишь когда встретил людей. Несколько мужчин и женщин несли на руках детей и маленькие узелки с вещами. Сперва они очень испугались, увидев огромного пса, но когда с его спины сполз Раска, весь белый, пошатывающийся от быстрой езды — чуть успокоились. Они рассказали про молодого человека в светлых одеждах, который явился под вечер предыдущего дня верхом на гиене и уговорил уйти, спрятаться. “Наши родители и деды остались, чтобы принять свою судьбу. Но мы решили попробовать спастись, терять ведь все равно нечего", — сказал один из мужчин, беспокойно оглядываясь на далекий лес, растущий на пологом склоне холма, полный исполинских сосен. Оттуда доносились страшные звуки — смесь стрекота, скрежета, шипения, рычания.

Прощаясь с людьми, Роши кратко напутствовал их, рассказал об увиденных по пути местах, где можно скрыться. Прежде чем снова забраться ему на спину, Раска заметил в руках детей изящных бумажных журавликов.

Глава 46. День, когда жернова остановились

Когда они добрались до второй деревни, закат уже окрасил небо красным цветом и в воздух поднялись сотни духов. Сбившись в плотную темную тучу, они пока еще медленно двинулись в их сторону. Свите не понадобится много времени, чтобы разогнаться. А заметив деревню, многие из существ не откажутся спуститься и начать свое жестокое развлечение.

Вторая деревня оказалась практически опустевшей, лишь несколько стариков собрались вокруг большого стола, заставив его разнообразными приятно пахнущими блюдами и соленьями, а также разложив игральную доску. Они бросали кости, переставляли маленькие фигурки, между делом отправляя в рот очередной лакомый кусочек или стакан с крепким напитком.

— О, так это твой мальчишка убедил наш молодняк уйти? — добродушно усмехнулись старики, поприветствовав ворвавшегося на их пиршество Раску. — Он говорил так пылко и настойчиво, что мы сами чуть не бросились собирать вещи. Но затем все-таки решили остаться и хорошо посидеть напоследок. Угощайтесь, чем хотите.

Раска покачал головой:

— Он ушел вместе с вашими людьми? Мальчишка, о котором вы говорили?

Лица стариков сделались серьезными:

— Нет, он отправился дальше, навстречу духам. Мы пытались его отговорить — не получилось.

Раска чуть не взвыл. Встревоженно взглянув на небо и поводив носом по воздуху, Роши проскулил:

— Чую, его след и впрямь ведет туда. Лучше оставить пар-р-рня и вер-р-рнуться к стае. Возможно, уже поздно, мы не успеем его пер-р-рехватить.

— Ты прав! Ты прав, но...

“Знаешь, почему из всех состайников больше всего я не нравлюсь тебе и Баку?” — вспомнились Раске слова брата Алиши. Эх, да если бы он понял тогда, что парнишка не просто так сотрясает воздух, — связал бы его, не позволив и пальцем двинуть. “Я слышал от некоторых духов, что есть трава, отвар из которой отнимает у человека возможность двигаться. Тогда я и придумать не мог, зачем такая трава может мне понадобиться, а теперь… Ох, если мы все-таки сумеем перехватить несносного парня, клянусь, я раздобуду эту траву, силой волью в его глотку и буду волочь за собой на привязи!”

Вдруг один из старичков прервал его размышления. Он приблизился к Раске, внимательно осмотрел его, уделив особое внимание лицу. После улыбнулся и по-отечески похлопал Раску по плечу:

— Как же ты возмужал, вырос! Ты вряд ли помнишь меня, но это ничего, ничего. Много лет назад, в другом селении мы хорошо с тобой пообщались. Ты тогда вылечил мою вечно больную ногу, а еще примирил меня с духом, чье гнездо я случайно разворошил той самой ногой, — старик похлопал себя по правому бедру. — Знаешь, мы крепко подружились с тем духом, и когда мое селение оказалось в беде — так же, как и теперь, стояло на пути свиты — он увел меня тайными тропами. Сюда, в эту деревню. Но дух не позволил мне взять с собой остальных, родственников и соседей. Я не смог убедить его... Но и остаться на месте, достойно встретить смерть, держа их за руки, тоже не смог — слишком сильно боялся, слишком малодушным был.

Прежде, чем продолжить, старик глотнул крепкой ягодной настойки из фляги; по воздуху поплыл сладкий аромат.

— Здесь меня тепло приняли, обогрели и накормили. Я раскрыл всю правду, и никто не винил меня. Но так получилось, что я все равно не чувствовал себя живым. Я крепко возненавидел моего друга-духа — за то, что позволил мне спастись, когда как у других такого шанса не было. Мы разругались в пух и прах, и с тех пор не виделись, много лет уже прошло. И вот, великий круговорот снова вернул меня в то время, когда свита была на подступах. А тут наши мальчики и девочки, совсем молодые, выросшие на моих глазах… Я смотрел на них и едва сдерживал слезы, ругал себя, что рассорился тогда со своим другом! Сейчас я бы умолял его забрать кого-нибудь из этих детей в безопасное место, спасти.

Когда я был уже на грани отчаяния, к нам явился прекрасный юноша верхом на гиене — и я сразу вспомнил о тебе. Как ты тоже однажды пришел к людям и примирил их с духами тех мест. И подарил друга, который до самой ссоры был мне ближе, чем любой из человеческих приятелей. Поэтому когда юноша завел свои речи, я поддержал его. Вместе мы убедили уходить почти всех. Только вот этих дурней, — он указал на других стариков, жарко споривших, кто смухлевал и прошел по спине свернутой в кольцо нарисованной на игральной доске змеи чуть дальше, чем следовало, — уговорить не удалось.

— Эй, эй, иди скорее к столу, хватит приставать к путнику! Вы уж простите его!

"Я думаю, что ты, выращенный духом, на самом деле считаешь людей равными им".

Раска проводил взглядом присоединившегося к игре старика и объявил Роши:

— Все-таки, давай, пожалуйста, попробуем выследить этого парня? Может, еще успеем перехватить.

Недовольно клацнув зубами, Роши присел, позволив Раске забраться на спину, а после помчался навстречу свите. Совсем скоро прямо над ними появились первые духи Баронга — они летели слишком высоко; казалось, будто над небом встряхнули кистью, усеяв его черными брызгами.

Постепенно духов вокруг становилось все больше, они скользили, шуршали, хлопали крыльями, перешептывались, но пока не пытались приблизиться. Раска чувствовал на себе их жадные взгляды, и кровь стыла в его жилах. Когда они достигли подножия холма с исполинскими соснами, навстречу выскочила перепуганная гиена. Она жалобно скулила и тряслась всем телом и, завидев Роши, бросилась к нему, подогнула лапы и попыталась заползти под брюхо. "Хорошая девочка", — чуть свесившись, Раска потрепал ее между ушей, а Роши успокоил и по-звериному подсказал, куда убегать.

— Мальчишка где-то р-р-рядом, — пробормотал Роши.

И они вскоре нашли его.

В том месте деревья росли густо, их кроны почти не пропускали последние солнечные лучи. А теперь, когда все ветви и стволы были облеплены духами самых невероятных форм и размеров, и вовсе казалось, будто наступила безлунная ночь. Шебуршание, копошение, плотоядное цоканье зубов, причмокивания, споры о том, кому какая часть тела достанется — все это вливалось в уши Раски, вызывая рвотные позывы. Роши под ним едва заметно дрожал: он был очень сильным, но если окружающие духи вдруг решат наброситься всем скопом, исход выйдет печальным.

Посреди этого хаоса парнишка в светлых одеждах, что спокойно стоял, расправив плечи и вздернув подбородок, выглядел до одури нелепо. Соскочив со спины Роши, Раска схватил мальчишку за запястье и поволок за собой — но тот ловко вывернулся, отступил на шаг.

— Глупый самонадеянный мальчишка! Кому и что ты пытаешься доказать? Поторопись, пока еще не поздно скрыться…

Но парень лишь упрямо вздернул подбородок и произнес напевно, словно издеваясь:

— Если бы ты проснулся с огромной силой, что бы ты сделал?.. Позапрошлой ночью ты ответил на этот вопрос, и я просто-напросто выполняю то, что ты сказал. Я уговорил жителей селений уйти, и теперь они останутся живы: твари, что сейчас глаз с нас не сводят, их не тронут. Или сегодня ты бы подготовил другой ответ? — повисла пауза, нарушаемая лишь писком, причмокиванием и шепотками жадных до человеческой плоти духов.

Обведя взглядом вокруг, парень добавил:

— Уходи. Если не вернусь — что же, невелика потеря. Все равно в стае меня никто не любил.

— Это не…

— Хочешь сказать, это не так? Я с самого начала вызывал у вас лишь раздражение, всем и всюду мешал. И это хорошо: если меня не станет, вы наконец вздохнете с облегчением. Плохо лишь, что ты всех оставил и бросился меня спасать.

— Глупый мальчишка, у тебя есть сестра. Она будет горевать, а еще…

— Она с самого начала знала, что я задумал. Как и то, что меня в большинстве случаев невозможно переубедить. Так что уходи.

Духи прибывали, их становилось больше и в небе, и на земле; их голоса слились в жуткий, давящий на нервы гул.

— Уходи, пожалуйста, пока я не утянул тебя за собой. И береги мою сестру.

— Пор-р-ра. Уходим, быстр-р-ро! — Роши вплотную подбежал к ним, и Раске ничего не оставалось делать, кроме как забраться ему на спину. На прощание он махнул парню рукой — хотя справедливее было бы его проклясть.

“С моей стороны глупо было отправляться спасать его. Теперь свита заинтересовалась, наверняка некоторые духи бросились за нами в погоню. Придется петлять, водить их кругами, отвлекать… А что если брат Алиши лишь разожжет их аппетит, и они растекутся по окрестностям, чтобы еще полакомиться? Тогда и людям, которых этот придурок порывался спасти, и нашей стае не будет спасенья… Что мне делать? Что делать?”

Вскоре он понял, что удача совсем их оставила: сбегая, они с Роши умудрились натолкнуться на людей, покинувших деревню, где остались играть и пировать старики. Солнце почти погасло, свита стремительно приближалась; страх и обреченность вернулись в души людей. Они растерялись и больше не понимали, в какую сторону идти, как искать укрытие.

Роши с Раской не смогли бросить их, они забрали нескольких детей, а для остальных нашли пустую берлогу и несколько полых внутри деревьев. Затем, попетляв немного, они вернулись к своей стае и приказал ей бежать.

Поторапливая друг друга, побросав тяжелую поклажу, стая стремилась уйти подальше от свиты. Пренебрегая сном и отдыхом, люди терпели до последнего, а когда совсем выбивались из сил, занимали широкую спину Роши и садились на гиен. Остановки были короткими, во время них состайники молчали или тихонько бранили парня.

— Я всегда чувствовал, мальчишка доведет нас до беды, — хмурился Баку, бросая злые взгляды на Алишу. — Надо было бросить его где-нибудь еще давно.

— Правильно говорил Раска: подбирая выживших после мистерий, мы рискуем остальными, — поддерживали состайники.

Алише, которая знала о задумке брата, но смолчала, тоже доставались грубые слова и сердитые взгляды, но Раска резко пресекал их. Он тоже злился на девушку, но в то же время не мог видеть ее печальной и растерянной.

— Разборки оставьте на потом! В конце концов, она потеряла близкого человека, — оборвал он состайников, чьи большие сердца подточили страх и усталость. И от того, каким тоном Раска это произнес, очередные ругательства свернулись у людей в горле, так и не прозвучав.

Лишь через несколько дней стая замедлилась. Роши замер, внимательно прислушался, навострив уши.

— Ну, кто-нибудь следует за нами? — спросил Раска с волнением.

— Нет, — ответил пес. И добавил после небольшого замешательства. — Свита повер-р-рнула совсем в др-р-ругую стор-р-рону. И она двигается так быстр-р-ро, будто бежит. Отголоски едва слышны.

— Значит, мы в безопасности.

Услышав эти слова, люди вздохнули с облегчением и как будто разом обмякли. Уставшие, они устроились на лугу, через который проходили, разлеглись в высокой траве, расслабились. В тот момент свежий воздух показался им особенно сладким и ароматным. Даже Баку перестал сокрушаться об оставленных картах.

Решили, что Роши ненадолго отлучится — побежит вперед разведать обстановку. В это время Раска собрал фляги состайников и отправился к ближайшему ручью.

Ручей весело журчал по камням и искрился на солнце. Зачерпнув горсть, Раска умылся, а после хорошенько напился — ледяная вода пустила по телу приятную дрожь. Раска прикрыл глаза, вслушиваясь в окружающие звуки. Приятные, они дарили успокоение. Но совсем скоро к мелодии ручья и ветра добавились взволнованные шепотки: маленькие духи этого места оказались не в силах дождаться, пока человек уйдет. Видимо, у них случилось что-то важное.

— Говорят, Баронг пролил столько крови, сколько не проливал еще ни в одном сражении, — писк донесся из веток над головой Раски.

— И из свиты многие полегли, а те, что остались живы, так стонали, что стоны аж сюда доносились, — ответили из ручья ниже по течению.

— Что же случилось? — Раска не сумел сдержать удивленного возгласа.

Маленькие духи притихли, затем один из них, осмелев, выглянул из-под шапочки крупного гриба.

— Ты такой большой, и не знаешь?.. Баронг со свитой чуть не проиграли сражение.

— Пожирающая-Миры внезапно нагрянула?

“Странно, она должна была еще зализывать раны после прошлого сражения. Так скоро еще ни разу не появлялась, — подумал Раска. — Хотя это объясняет, почему свита резко свернула в другую сторону, как сказал Роши”.

— В том-то и дело, что нет! Нет, нет! — наперебой заголосили духи, окончательно осмелев. — Небо не разрывалось, не расходилось по швам. Бой произошел на земле.

— Говорят, противник выглядел столь слабым, что никто не воспринял его всерьез — а потом уже стало поздно!

— Баронг повернул вспять и побежал, а за ним побежала и свита!

— Что же за чудовище такое объявилось? — Раска похолодел. Опасностей на свете было много, но он научился с ними справляться и трепетно охранял жизни членов своей стаи. Но кто знает, что будет, если баланс сил поменяется? Сможет ли он защитить доверившихся ему людей?

— Говорят, этот неведомый противник выглядел как человек. Да, да, как человек!

— Ну, этого точно не может быть.

"Вот пустословы", — подумал Раска с толикой облегчения.

— Так и мы засмеялись, когда только услышали. Подумать только — человек! Но потом каждый, кто пролетал, проплывал или проползал мимо, приносил эту весть. А зачем им врать?

Больше Раска не смог добиться ничего толкового, сколько ни расспрашивал. Он вернулся к отдыхавшей стае с наполненными флягами, а вскоре подоспел и Роши. Вид у него был встревоженный.

— Неужели тебе поведали, как какой-то человек обратил в бегство самого Баронга? — фыркнул Раска.

Он думал, приемный отец зальется смеющимся лаем, но тот прижал уши:

— И ты тоже об этом слышал? Не пойму, что пр-р-роисходит. Духи будто помешались, твер-р-рдят одно и то же! Сущая глупость.

На секунду Раска подумал, что парень, которого он оставил на растерзание свиты, действительно мог владеть силой, о которой говорил. "Нет, — одернул он себя. — Думаю, уже завтра духи придут в себя, успокоятся. Выяснится, что это все-таки Пожирающая-Миры где-то прорвала небеса".

Вернув самообладание, Раска приказал уставшей стае устраиваться на ночлег. Сам он спать не собирался, решил остаться на страже.

И все же сон незаметно сморил Раску. Он был настолько легким и мимолетным, что Раске показалось, будто он моргнул — а уже вся ночь пролетела. Раскрыв глаза, он увидел голубой небосвод, украшенный легкими облаками. Две луны, большая и малая, выцветали, а солнце становилось ярче, но пока еще не слепило глаза.

Вдруг и луны, и облака, и солнце перекрыла крупная тень.

Раска вскочил, готовый отбиваться от неведомой опасности — и обомлел.

Он увидел большую конструкцию из сплетенных между собой веток и трепетавших на ветру листьев. Она была похожа на птицу, крылья плавно поднимались и опускались. А на спине птицы стоял парень, с которым Раска недавно попрощался и которого проклинал. Солнце создавало ореол вокруг его головы, длинные черные волосы развевались, а были наполнены светом, и казалось, будто они сияют ярче солнце. Раска даже сморгнул, пытаясь понять, взаправду ли он все это видит, не мерещится ли ему. Но тут и состайники стали просыпаться — и тоже терли глаза, не в силах поверить. Раздались удивленные возгласы.

Плавно посадив искусственную птицу на землю, парень произнес, улыбнувшись:

— Ого, как далеко вы забрались. Я облетел все окрестности, весь извелся, пока вас нашел!

После одни легенды расскажут, что это было прекрасное начало нового мира, другие станут уверять — что начало конца.

Момент, когда великий круговорот, эти невидимые вращающиеся жернова, вдруг замерли и начали откручиваться в другую сторону.

Внешность юноши, который их развернул сотрется из человеческой памяти — в ней останутся лишь те, кто придет после него.

Глава 47. Эпилог первого тома, часть 1. Срезанные пряди падали на землю

3000 лет спустя

а затем

2500 лет назад

Человек, которого все знали Хозяином, тихо поднялся со своего места и направился в комнату неугомонного, взбалмошного мальчишки, который теперь называл себя Эйтом и вечно ошивался на левом берегу, влипая то в одну, то в другую неприятность. Этот мальчишка, казалось, специально все делал на зло, лишь бы не так, как у Хозяина: не желал и секунды посидеть на месте, слишком громко разговаривал, носил вычурные, пестрые одежды.

Но особенно это касалось его комнаты.

Хозяин медленно поднимался по лестнице, и полы его длинного халата мягко шелестели в такт шагам. Во всем его доме — и в магазине, и в жилой части — не было ничего лишнего. Даже самый ярый блюститель чистоты остался бы поражен до глубины души, не обнаружив ни соринки.

Подойдя к двери Эйта, Хозяин криво усмехнулся. Постояв недолго перед ней, словно не решаясь открыть, он дотронулся до ручки. Луч света из коридора тут же выхватил гору тряпья, сваленную рядом с кроватью. Пару секунд Хозяин стойко боролся сам с собой, а затем метнулся к куче и принялся разбирать ее, сортируя одежду.

— Негодный мальчишка, зачем тебе шкаф?!

Спотыкаясь о разбросанные тут и там предметы, Хозяин извлек вешалки. Успокоился он, лишь когда последняя составляющая гардероба — странного вида накидка с непропорционально длинным правым боком — заняла свое место в шкафу.

Утерев пот со лба, Хозяин опустился на кровать и лишь теперь сосредоточил взгляд на других предметах. Покрытые пылью, частично поломанные, они имели весьма жалкий вид. Бесчисленные безделушки, купленные на рынках в городах, где им с мальчишкой удалось побывать или просто подобранные с улицы, выловленные в многочисленных каналах, погребли под собой стол и полки, валялись по углам.

Но ладно бы только они, эта дешевая и бесполезная ерунда. Кончики пальцев Хозяина холодели, когда его взгляд вылавливал знакомые предметы. Заколка в форме ивовой ветви, которой удобно переплетать волосы поблескивала между двумя карнавальными игрушечным ветряками. У самых ног валялись четки — не сдержавшись, Хозяин поддел их носком обуви и со вспышкой мстительного удовольствия отпихнул в дальний угол. Прошуршав по полу, четки приземлились у красивых, явно дорогих перчаток, скрепленных булавкой. Хозяин дернулся, словно наяву услышав: "Твои прекрасные пальчики вечно холодные", — горячее дыхание прошлось от запястья до ногтей, оставляя на коже влажный след. Стараясь унять дрожь в руках, Хозяин крепко сжал кулаки, но издевательский голос продолжал звучать в голове: "Почему ты такой жадный, я ведь выполняю твою просьбу, хотя и не должен. Я возвращаю тебе воспоминания, вот только не могу сделать это сразу".

— Просил же выбрасывать эту дрянь.

Почему он вечно не слушает?

Мальчишка не выбросил ни единого подарка, который передавал ему тот, кого он сам называл "Хозяином" и кому служил несколько тысяч лет.

Тот, с кем он когда-то поклялся не иметь никаких дел. Как глупо получилось: он клялся бороться против жестокости Баронга, а затем сам примкнул к нему. Отказался от собственного я, от самой своей сути, чтобы влился в свиту тварей, что визжат от восторга, стоит только Баронгу появиться перед ними. Он служил несколько тысяч лет и даже не помнил, почему принял такое решение: подлый Баронг не вернул ему все воспоминания о предыдущей жизни, оставив довольствоваться лишь осколками, фрагментами, которые порой сложно было увязать друг с другом.

Хозяин откинулся на спину, и тут же почувствовал затылком что-то твердое, скрытое за покрывалом. Резко поднявшись, он откинул ткань и увидел изящные ножницы с ручками в форме крыльев бабочки

— И зачем это тебе? — снова спросил Хозяин в пустоту.

Вздохнув так, словно приготовился нырнуть в ледяную воду, он накрыл ножницы ладонью.

Зрение смазалось, предметы в комнате потеряли четкость, превратились в пятна, а после и вовсе исчезли, утонув в темноте. Несколько минут Хозяин ничего не видел, а после большая ладонь провела по его лбу, убирая с лица массу черных волос.

Обернувшись, Хозяин увидел Баронга. Тот, одетый в черные одежды, вышитые ярко алой нитью, стоял расслабленно, взгляд в прорезях маски лучился весельем. Длинными пальцами, усеянными перстнями, Баронг поигрывал теми самыми с ножницами. Вдруг он уложил другую ладонь на затылок Хозяина, отчего шея у того покрылась мурашками.

— Ты точно уверен, что хочешь этого? Жаль будет избавляться от этакой красоты.

Ласковым жестом рука Баронга прошлась от затылка до самых кончиков. Хозяин внутренне поморщился, представив себя собакой, которую только что покровительственно потрепали по холке. Он с удовольствием вскочил бы, выхватил из рукавов бумажных птиц, способных в мгновение ока стать острее кинжалов... Но тело не слушалось, оставаясь неподвижным, а собственные губы выталкивали предательские, совершенно невозможные слова:

— Обрежь их. Так коротко, как пожелаешь. Хоть налысо обрей.

Раздавшийся за спиной мягкий смех словно отозвался в каждой клеточке тела, принеся неожиданное успокоение и чувство, что все делается правильно. "Нет, нет, нет, — внутренее вскрикнул наблюдавший за этой сценой Хозяин-из-будущего. — Так нельзя! Да что же это такое?!"

Пусть память о прошлом была лишь рассыпанными по полу осколками, которые он старался собрать воедино, постоянно ранясь. Пусть люди, которые прежде были дороги, обратились бесплотными тенями, тянущимися к нему во снах. Пусть так — но он растерял не все. Помнил: волосы были важны, никто из его рода не обрезал их коротко — ни мужчины, ни женщины. Подпустить кого-то к своей голове, позволить расчесать и заплести пряди, означало полностью довериться. Провожая близкого в долгую дорогу, человек срезал косицу и изготавливал из нее оберег. У него был когда-то похожий, от сестры, но исчез со временем.

Теперь тяжелые черные пряди падали на землю и оставались лежать, словно греющиеся на солнце змеи. Голова становилась непривычно легкой.

— Вот и все, — закончив, Баронг обошел своего слугу и внимательно вгляделся в его лицо. — Я все не стал стричь слишком коротко — боялся, что сделаю тебя уродцем.

— Спасибо.

Хозяин… Точнее, слуга — всего лишь слуга, один из тысяч тварей из свиты — поднялся, оправляя одежду — почему-то такую же, как у Баронга, с алой нитью, вьющейся по черноте. Как мог он, предпочитавший светлые тона и нежные растительные узоры, так вырядиться?!

— Хочешь взглянуть, как получилось?

— Нет нужды, — слуга качнул головой, и кончики волос пощекотали шею.

Ощущение вышло таким неожиданным и странным, что он засмеялся.

— Так сильно начал мне доверять? Зря. Признаться, так и подмывало сделать тебе шевелюру как у Кела Парана.

Он помнил Кела Парана, этого духа, слабого, низкорослого, с лицом капризного ребенка, со скудными пучками торчащих в разные стороны жестких волос на круглой блестящей лысине.

В свите поговаривали, будто он когда-то рос в богатой семье, был единственным и очень долгожданным ребенком, которого родители вымолили у духов. Они настолько берегли его, что окружили дом высокой стеной, дворы засадили диковинными растениями, а в пруд запустили редких радужных рыб, чешуя которых мягко светилась в сумраке. Любой каприз мальчика исполнялся по первому требованию; каждый день ему подавали изысканные блюда, одевали в дорогие наряды.

А за пределами этого крошечного мирка свирепствовал голод. Он был таким лютым, что истощил не только тела, но и души: вынудил людей обмениваться младшими детьми и съедать их; преступников наказывали отрубанием частей тела, которые затем тоже использовались в пищу.

Кела Паран не подозревал ни о чем таком. Он вообще сомневался, что за высокими стенами его прекрасной обители, где деревья, подпитываемые волшебством, цветут круглый год и где ничего никогда не происходит, существует что-то еще. Родители неохотно отвечали на вопросы, рассказывали про бескрайнюю и бесконечную бездну, море огня и ледяные ветра, способные заморозить кровь и даже кости. Их истории противоречили друг другу, а из-за ограды время от времени неслись звуки, которые тревожили Келе Парану сердце: скрип колес старой телеги, эхо чужих разговоров, песен и молитв.

Однажды Кела Паран не выдержал и начал плести веревку из камышовых стеблей, которые собирал в пруду, распугивая радужных рыбок. Родителям, заметившим новое увлечение сына, он ответил, что хочет лишь соорудить качели.

Когда веревка была закончена, Кела Паран дождался, пока останется без присмотра, и добрался до раскидистого дерева, ветви которого царапали ограду. С помощью веревки, содрав в кровь ладони, он вскарабкался сначала на дерево, затем перелез через стену.

И Кела Паран увидел, каким был настоящий мир. Сперва он показался ему чудесным: клонившееся к закату солнце ореолом подсвечивало макушки деревьев, дорога змеей взбиралась на холм, в отдалении виднелись покатые крыши домов. Воодушевленный, Кела Паран бросился к ним, желая поскорее обрести новых друзей. За долгие годы, проведенные по ту сторону изгороди он видел лишь своих родителей да несколько нянек, что рассказывали сказки про крепкую дружбу, что не разрубить ни мечом ни топором, про приключения и таинственные места. И теперь, наконец-то, весь мир стелился под ногами Кела Парана и впереди больше не было стен.

Преисполненный счастья, он вбежал в поселение и не сразу заметил, в каком упадке оно находится: подгнившую солому на крышах домов, запыленные дворы, пустые стойла и загоны. Не заметил и то, какая вязкая тишина окутывала все вокруг: не лаяли собаки, не кудахтали куры, не били копытами лошади, даже птиц на деревьях не было слышно. Кела Паран ничего этого не замечал; он шел по селению, с упоением разглядывая все вокруг. Заприметив людей у одного из домов, он радостно помахал рукой и пошел им навстречу.

Вперед вышел мужчина. Одежда болталась на теле, словно под ней ничего не было, лишь палка, на которую зачем-то насадили голову. Глаза мужчины лихорадочно блестели, он улыбался, но улыбка больше походила на хищный оскал.

— Красивый мальчик, хороший мальчик. Откуда ты здесь?

Все еще не осознав, в какой ситуации находится, Кела Паран принялся воодушевленно рассказывать про уютный дом, цветущие деревья и высокую стену, через которую так сложно было перелезть. Мужчина слушал и кивал, а сам знаками сообщал о чем-то людям, оставшимся у дома, и те потихоньку подходили ближе. Со стороны это не выглядело чем-то особенным: просто соседи, заинтересовавшись, пожелали лучше расслышать. Так думал Кела Паран, все больше распаляясь. Очнулся он, лишь когда мужчина резко схватил его за локоть. Холодные жесткие пальцы сжались, словно тиски.

— Что такое? — удивленно заморгал Кела Паран. — Отпустите, мне больно.

Но пальцы не только не разжались, но и сдавили сильнее. В этот момент к мальчику потянулись другие руки, со всех сторон. Вцепились в одежду, принялись стягивать и рвать. Повалили на землю, надавили на горло, заставив, принялись выдирать волосы.

— Боги услышали нас и послали тебя. Чтобы ты напоил нас своей кровью, накормил мясом, — гудели голоса.

Кто-то, не выдержав, укусил Кела Парана. Затем он почувствовал, как чьи-то еще зубы впились в его нежную кожу. После боль белилами залила глаза, а земля, на которой он лежал, стала горячей и мокрой.

После, когда Кела Паран стал духом, он не слишком сожалел о своем уродстве — лысине с чахлыми пучками волос, следами от зубов на коже, яркой синеве проступающих вен. Не печалился он и от того, что жажда приключений толкнула его на побег. Только родителей Кела Парану было жаль, хотелось отыскать свой дом и сказать отцу с матерью, что они ни в чем не виноваты. Как ни старайся спрятаться от жестокости и грязи этого мира, судьба однажды все равно тебя настигнет. И не помогут никакие стены.

Но сколько не искал Кела Паран свой дом, все было тщетно. Богатый, с садами и прудом, дом исчез, словно его и не было. Только редкие путники, бродившие по свету и воспевавшие все, что видели, слагали легенды про благодатный источник, где всегда вдоволь еды, а весна никогда не кончается. Кела Паран расспрашивал их и в спутанных рассказах ловил отголоски звуков родного дома: плеска воды, в которой плавают радужные рыбки, нежного шелеста листьев, поскрипывание двери. Отмечал места на картах и бросался туда, но обнаруживал лишь руины.

Отчаявшись, Кела Паран примкнул к Баронгу, чтобы тот помог ему с поисками в награду за верное служение. В свите Кела Парана не любили: он был слаб и слишком говорлив, всегда чем-то недоволен. Стоило им остановиться в красивейшем месте, он тут же начинал канючить, что его потерянный дом в тысячу раз прекраснее. Стоило вкусить приятной и сытной пищи, Кела Паран брезгливо морщился и плевался в разные стороны.

— Зачем ты морочишь голову бедному ребенку? — спросил однажды слуга у Баронга. Тогда он был еще новичков в свите и не отвык задавать вопросы.

— Почему ты так думаешь? — усмехнулся тот.

— С тех пор, как я присоединился к тебе, мы обогнули землю три раза, пронеслись над горами, лесами, долинами и реками. Кела Паран провел в свите гораздо больше времени. Если бы где-то существовал хоть намек на место, которое он считает домом, неужели мы бы пропустили его? — подумав немного, слуга добавил. — Неужели он пропустил бы его?

Баронг вальяжной походкой обошел вокруг своего слуги. С вплетенными в волосы цветными нитями и накидкой из пышного меха, край которой волочился по земле, он выглядел словно петух, красующийся перед курицей. Когда слуга уже перестал ждать ответа, Баронг вдруг опустился перед ним на корточки и спросил, чуть склонив голову.

— Кела Паран слабый. Зачем он мне? Зачем тратить силы, мороча ему голову?

Слуга выхватил из рукава бумажную бабочку, повертел ее в ладони, помедлил, а затем все же позволил наполниться силой и вспорхнуть, заметаться между ним и Баронгом.

— Все еще не даешь подойти слишком близко?.. Эй, эй, я ведь, между прочим, лишь слегка лизнул в прошлый раз, ладно бы, укусил до крови!

Слуга не обратил внимание на его недовольство и не стал ловить бумажную бабочку.

— Половина твоей свиты, если не семь ее частей — слабые и ни на что негодные. Но ты все же держишь их рядом с собой, чтобы казаться внушительнее. И чтобы не жаль было пожертвовать кем-то из них в очередной битве. Половина из них не доживут до конца службы, а значит, с тебя взятки гладки.

Баронг затряс головой и безудержно расхохотался. Слуге показалось, что маска вот-вот спадет с его лица, но этого, конечно, не произошло.

— Я знал, что ты плохого обо мне мнения, но чтобы настолько! Где же тогда, по-твоему, дом Кела Парана? И самое интересное — при чем тут я?

— Отчего-то тебе доставляет удовольствие забавляться с теми, кто намного слабее и не может дать отпор. Что для других жестокая свирепость, для тебя лишь забава. Ты, наверное, даже не вспомнишь число деревень, на которые наводил морок себе на потеху. Заставлял матерей видеть огромных жуков на вместо собственных детей, насылал на мужчин одержимость, обещал людям исполнить заветную мечту, если они решатся на убийство невинного.

— Пфф, конечно не считал! Не на мне вина, что они столь глупы и так легко поддаются. И не моя вина, что забавляться с ними так весело.

Баронг произнес это с такой небрежностью — не нарочитой, а искренней, засевшей, кажется, в самом костном мозге, — что слугу пробрала дрожь.

— Думаю, Кела Паран стал героем одной из твоих кровавых мистерий. Находясь под властью иллюзий, он не понимал, что происходит вокруг. Что не бывает мест, где всегда весна. И не удивлюсь, если в поселении, которому не повезло привлечь твое внимание, было вдоволь еды, просто ты заставил людей ее не замечать и умирать от голода.

— Хм, звучит интересно... Я действительно мог бы что-то такое утворить. Только вот... я не помню. Я столько раз и по-разному забавлялся, что, боюсь, многое выветрилось у меня из головы, — внезапно Баронг резко подался вперед и боднул слугу лбом в колено, словно огромный кот. Бумажная бабочка метнулась к его шее, но не успела: Баронг, посмеиваясь, уже отстранился. — Может, мне повторить такое представление, освежить память?

— Не смей!

— Ну ладно, шучу, шучу. Как же ты сильно любишь этих человечков. Но ты, случайно, не думал, что Кела Парану очень повезло?.. Пусть даже все было иллюзией, сном, но он жил в прекрасном месте, обласканный любовью родителей. Далеко не всем выпадает такое счастье.

Слуга хотел возразить, что это неправильно и нечестно, что горькая правда лучше сладкой лжи. Но слова так и не сорвались с его губ.

Глава 47. Эпилог первого тома, часть 2. Срезанные пряди падали на землю

Много воды утекло с того разговора, за их спинами осталось бессчетное число пройденных дорог, выигранных сражений и разделенных чарок вина. Теперь слуга позволял прикасаться к себе, а бумажные бабочки, лягушки и журавли покоились в рукавах и карманах.

Думая о том, как переменчив этот мир, слуга поднялся с поваленного дерева, отряхнул одежду, приводя ее в прежний опрятный вид.

— Что ты делаешь?.. — он с изумлением глянул, как Баронг подбирает с земли обрезки длинных волос. — К чему тебе это?

— Ну зачем такой красоте пропадать?

Наделаю себе украшений, косиц наплету. Буду подвязывать к поясу как шнурки.

— Придурок, — не сдержался слуга.

Он хотел схватить Баронга за руки и вытряхнуть пряди из ладоней, но в последний момент сдержался. Когда на земле ни волосинки не осталось, они покинули залитую солнцем, поросшую душицей и горечавкой поляну, вступили в тень под кронами.

Свежий воздух приятно охлаждал нагретую солнцем кожу; и все же спустя недолгое время слуга прикрыл ладонью загривок: ощущения ветерка на шее и щекочущих кончиков волос были еще слишком непривычными.

— О-о-о, какой красавец, мы и не узнали сразу, — послышались шепотки с разных сторон. — А где твои срезанные косы? Подаришь?

Это были маленькие духи, которыми кишел лес. Пугливые, они обычно прятались в дуплах деревьев и под прогалинами, селились в брошенных гнездах и оставленных норах. В основном, это были духи маленьких животных, которые родились самыми слабыми в своем помете, поэтому оказались съедены родителями или брошены на произвол судьбы. Они разговаривали на особом языке — гулили и причмокивали так, как это делают обычно маленькие человеческие дети, прежде чем учатся первым словам. Баронг знал этот язык. Казалось, он знал все языки на свете, даже мертвые, давно забытые, даже те, на которых разговаривают животные и насекомые. Они словно были частью его самого, его плоти, крови и костей.

Еще в самом начале, когда слуга к нему присоединился, Баронг специально подставился под его защитных бумажных птиц и бабочек. Когда по ладони потекли алые струи, он стремительно прижал ее ко рту слуги, заставив того сделать несколько глотков.

Когда же Баронг отнял руку, слуга заметил, что окружающий мир стал будто ярче, резче, звонче. Взмахи стрекозиных крыльев, шебуршанье муравьев в муравейнике, далекий птичий перезвон, шепот рыб на глубине водоема, хрустальный смех маленьких духов — теперь он хорошо различал это, однако все звуки и детали вовсе не сводили с ума. Они по-прежнему воспринимались частью этого мира, гармоничными и правильными. Словно обширное полотно, сотканное из множества нитей: можно поднести его к лицу и внимательно рассмотреть каждую нить, проследить за ней взглядом. Или отойти подальше и снова осмотреть все полотно целиком.

"Почему ты видишь и чувствуешь столько всего?" — спросил слуга, когда пообвыкся немного. Он заметил, что рука Баронга — другая, не та, с которой все еще продолжала сочиться кровь — удерживает его за предплечье. Первым желанием было призвать своих бумажных защитников, но слуга решил немного потерпеть.

"Точно не знаю, — голова с замысловатой прической с вплетенными в волосы бусинами, слегка качнулась. — Наверное, все потому, что я люблю покушать".

"Смеешься?" — тут же разозлился слуга и стряхнул руку Баронга.

"Отчего же, — хохотнул тот. — Все именно так. В юные годы я ел все подряд и перепробовал почти всех существ, которые уже были или только появлялись в мире. Собственно, я и в битвы ввязывался только потому, что жаль было расставаться со столь лакомым кусочком. Сам рассуди: Пожирающая-Миры заглотила бы его одним махом, даже вкуса бы не распробовала. А вот я умею смаковать, растягивать удовольствие. И никому не в ущерб, только на пользу".

"Не желаю этого слушать", — воскликнул слуга, вспомнив разоренные деревни, растерзанных людей и животных.

"Ну ладно, ладно, — Баронг раскрыл руки в примирительном жесте. — Среди твоих возлюбленных людей говорится: выпивая вино из черепа побежденного врага или вкушая его плоть, получаешь силу, ловкость и другие качества, которыми обладал погибший. Смешно, но лишь для немногих духов это высказывание верно. Основная же масса существ только лишь утолят голод, но не станут ни сильнее, ни мудрее. В общем, я везунчик. И ты тоже: проглотив мою кровь, ты же стал чувствовать куда больше".

Слуга весь напрягся, словно задеревенел. Ему, питавшемуся лишь растительной пищей, не позволявшему себе даже молока и масла, невыносимо было думать о том, чтобы занять место в бесконечном цикле поедания друг друга.

Видимо, его метания все же подействовали Баронгу на нервы. Резким жестом он схватил мечущуюся между ними бабочку. Слабо пискнув, та оказалась зажата в большой ладони. Поднеся ее к прорезям маски, он произнес:

"Вы с сестренкой появились из ниоткуда — впрочем, в мире существует столько тайных троп, что не сосчитать. Вы с ней такие правильные, невинные. Но вот твои способности... кажется, ты можешь подчинить себе даже время и пространство. Признаться, все гадаю: сколько же существ нужно заглотить и переварить, чтобы получить такие способности?.."

Слуга широко раскрыл глаза в потрясении и хотел было что-то сказать, но Баронг по-особому шевельнув пальцами, заставил его губы и горло онеметь.

"Перебивать невежливо, знаешь ли. И в нашем с тобой случае даже жестоко: я столько ношу в себе эти мысли, что они они уже свернулись внутри змеиным клубком и беспрестанно жалят. Взгляни моими глазами на твою невозможную правильность, нелепые попытки научить всех вокруг, как нужно жить. Прошлое, которое ты всеми силами стремился забыть, скрыть от других, — Баронг наклонился к слуге, что дыханием щекотал ухо и заставлял волноваться волоски на виске. — Согласись: легко отказаться от мяса, если до этого наелся его до тошноты. Легко изображать праведника, если испытал каждый из грехов и вдоволь ими пресытился. Честно говоря, я думаю, ты был чем-то вроде Пожирающей-миры. Ты выпил все соки из места, где жил прежде — но в отличие от нее, тебе это не понравилось. Мучимый грузом вины, ты решил начать заново и теперь до ужаса боишься повторения истории".

Повисла пауза. Мелодично дребезжали сокрытые в высокой траве насекомые, неподалеку тихо журчал ручей, но слуга не слышал ничего, кроме крови, оглушительно шумящей в голове.

"Ну-ну, не воспринимай близко к сердцу, а то выглядишь так, будто я тебя ударил, — Баронг потрепал его по голове. — Я лишь хочу сказать, что даже присоединившись к свите, ты продолжаешь глубоко презирать все, что тебе во мне не нравится. Не прощаешь мне ни единой слабости. А вот мне, напротив, неважно, был ли ты в прошлом чудовищем и сколько раз ты оступался". Баронг раскрыл ладонь, и бабочка, расправив чуть примятые крылья, снова заметалась между ними. Вместе с этим немота спала с губ слуги, но все, что смог он выдавить, было лишь:

"Почему... ты так добр ко мне?"

"За тобой весело наблюдать. Делая это, я гадаю, смогут ли стать однажды таким же и как скоро это случится. Если подумать, устав от сражений, отведав все блюда и насладившись всеми грехами, я... Нет, все же не смогу стать праведником. Скорее, вечно брюзжащим недоумкам, сокрушающимся, что прежде было вкуснее, сытнее и краше. Слушай, если это однажды произойдет, если я стану таким, то разрешаю тебе съесть меня. Только представь, каким сильным ты тогда станешь".

"Почему мы опять вернулись к этому?" — обреченно вздохнул слуга.

Теперь они шли по лесу, едва соприкасаясь плечами. Укрытая мхом и сухими сосновыми иглами земля пружинила под подошвами, воздух пах скорым дождем. Маленькие духи с детской непосредственностью клянчили у Баронга прядку волос слуги или с визгами подбирались, пытались выхватить из рук. Тот не сердился, лишь посмеивался, лениво отбиваясь:

— Негодники, вам-то они на что?

— Изготовим качели и будем кататься! Ну не жадничай, ну пожалуйста, а!

— Весь лес к вашим услугам: плетите из травы, плюща или вьюнка. Можете даже подергать шерсть у животных или отобрать у паука паутину.

— Чему ты детей учишь!? — прошипел слуга, слегка толкнув Баронга. А духи между тем разошлись:

— Вот сам и катайся на паутине! Облепишься весь, измараешься, а ничего так и не сделаешь!

— Трава, дружочек мой, жесткая! Ею порезаться легче легкого, бо-о-ольно так будет!

— А вьюнок, вьюнок что? Покататься не успеешь, как он завянет и порвется. А вот волосы — они что надо, с ними и за год ничего не будет. Тем более, у этого братца они так приятно пахнут!

— Вот именно, что пахнут, — недовольно ворчал Баронг не сердясь, впрочем, на грубость и панибратство. Только малышам он прощал такое, остальные же рисковали быть раздавленными на месте. — Я, может, сам хочу наслаждаться этим ароматом. А вы что? Затаскаете, угваздаете, и запах исчезнет.

— Дай им немного, не жадничай, — попросил слуга. Разговоры заставили его слегка покраснеть; прежде слуга совершенно не задумывался, пахнут ли чем-то его волосы или нет. Он даже наклонил голову, чтобы несколько прядей упали на лицо, и глубоко вдохнул, ничего особенного, впрочем, не почувствовав.

— Ладно, уговорили.

Так, под гуление духов, они добрались до маленькой хижины, расположившейся в тени крон. Незамысловатая, гораздо проще, чем в людских поселениях, где любят украшать резными узорами ставни и козырек над крыльцом, она тем не менее выглядела добротной, построенной на совесть. Внутри держалась приятная прохлада, а неприхотливая обстановка создавала ощущение уюта: круглый стол с двумя стульями, застеленные лежанки, прижатые к стене, очаг. Им-то слуга и занялся: развел огонь, заварил ароматный сбор трав. Когда он вышел за дверь, удерживая в руках две дымящиеся чашки, то увидел занимательную картину: Баронг вальяжно расселся на крыльце, расставив ноги. Вокруг копошилось бесчисленное множество крошечных духов, с нетерпением наблюдавших, как Баронг плетет им качели. Со всех сторон постоянно слышались замечания и советы, которые ненадолго стихали, стоило только Баронгу рявкнуть. Но и двух минут не проходило, как раздавался один робкий голос, затем другой, третий...

Слуга присел рядом на крыльцо и так как там было совсем мало место, легко облокотился о плечо Баронга. Прикрыв глаза, он наблюдал за его пальцами, переплетающими пряди, легко улыбался и думал, что хотел бы просидеть вот так весь остаток жизни.

Пар от чашек стал гуще, затуманил взгляд. Слуга покачнулся, почувствовал, будто его осторожно подняли на руки и куда-то перенесли. Когда же зрение восстановилось, он увидел гладкий потолок. Крашеный, ровный, он отличался от бревенчатого потолка хижины, к которой он так привык.

Не понимая, где оказался, слуга повернул голову и увидел ножницы с кольцами в форме крыльев бабочки — и мигом вспомнил.

Что он больше не слуга, а сам себе хозяин, что Баронг на самом деле всегда был и остается его врагом.

Хозяин вскочил с кровати и в два шага оказался за пределами комнаты. Сейчас его как никогда радовало, что наглого мальчишки нет дома, и никто не увидит, как руки всегда сдержанного Хозяина мелко дрожат, как судорожно подергивается его кадык, а тонкие губы плотно сжаты, словно не дают вырваться отчаянному крику из горла.

А кричать ему хочется. Путешествие в прошлое совсем спутало мысли и чувства. Настоящим ли было то, что его заставили увидеть и прожить?.. Солнечный день, короткие волосы и маленькие духи. Грустная история Кела Парана. Бумажная бабочка, зажатая в большой ладони. Эти сцена накатывали на него, словно океанские волны, заставляя погружаться все глубже и желать навсегда остаться в том далеком дне, полном умиротворения и спокойствия. Чем это не чудесный дом Кела Парана, который он все время вспоминал?

Хозяин набрал холодной воды и хорошенько прополоскал лицо, затем заварил крепкого чая. Только после третьей кружки напряжение спало, и он снова смог вернуть себе былое самообладание. Поэтому, когда утром мальчишка Эйт пришел, весело улыбаясь, то не заметил ничего особенного.

Хозяин все с тем же бесстрастным видом, собранный и аккуратный, сидел за столом и складывал листы бумаги. Ничего нового не было в его облике, и все же мальчишка почему-то застыл и, хмурясь, долго-долго вглядывался в лицо Хозяина.

__________

Конец первого тома. Большое спасибо, что проделали с героями этот длинный путь. Буду очень рада, если сможете поделиться эмоциями и впечатлениями.

Второй том активно пишется, но еще далек от завершения. Но будьте спокойны: я слишком сильно люблю этот мир и этих персонажей, нет ни малейшей мысли, чтобы все бросить.