Дорога на Леннелей

Глава 1. Южная Раваненди, дорога.

Сила без дисциплины - преступление, дисциплина без цели - глупость, глупость - самоочевидное зло.

Корвис Аута, шестой магистр Гарморы

Дороги в Раваненди – что змеи среди травы, прячут извилистое тело в холмах, рощах и перелесках. Нет здесь ни степного простора, как на севере, за полноводной Гортравой, ни ровных просек посреди буйной зелени, по которым ещё недавно топала с востока моя лошадка. Повороты подстерегают здесь и там, речушки смело выскакивают под ноги, и ладно, если найдётся хотя бы плохонький мостик – иначе иди вброд, рискуя промокнуть в холодной весенней воде. Путников здесь тоже немного: большинство держатся оживлённого тракта к югу или сплавляются по Гортраве. Впрочем, оно и к лучшему: можно распевать во всё горло любую чушь, нимало не стесняясь чужих ушей. Весна, всё-таки – а меня ждёт сказочный Леннелей!

Катится холмами весна-красавица

Энги поцелуй пробудил тепло

Бархатом зелёным зима сменяется

Кружевом сады заткало

У двери, с косой золотой, как солнце

Ждёт тебя судьба - погоди, постой

Распахни усталой души оконце

Выпей лучше чашу любви хмельной

На этих корявых куплетах истербийская пасторальная романтика мне надоела и продолжил я уже в стиле аттрейских религиозных гимнов – заунывно и возвышенно:

Но дорога моя, как дева красы небесной

Манит лучом рассвета остаться с ней

И влечёт изгибом к цели, давно известной

В град, наречённый именем Леннелей

Узнай о моих экзерсисах кто-то в Школе – быть позору монументальному, незабвенному. Весть о том, что Алессан вирши придумал и распевает, понеслась бы по склонам долины быстрее ветра, всюду порождая лавины смеха.

Воздух пахнет весной, дорога ложится под копыта Телены, и в мерном их перестуке я слышу – «выбирай!» Хочешь – сторону света, хочешь – линию жизни, всё, что пожелаешь – ляжет в ладонь, всё, что ищешь – в пределах воли твоей.

Той самой воли, что вносит правки в летопись мира. Пусть лишь самые мелкие, пусть большинство из них затеряются, сотрутся, исчезнут под изгибами бесконечного свитка истории – но какие-то, быть может, стронут череду событий и полноводным потоком вольются в грядущее. Жаль, узнать не дано.

Гордыня, гордыня, Алессан!

Всегда больше растений, чем тех, кто эти растения поедает. Всегда больше травоядных, чем хищников. Всегда больше простолюдинов, нежели властителей. Таких, как я – мало, но многие поднимают на нас глаза, так почему бы не идти вверх, шагая по склонённым в поклонах шеям?

Палка и голос наставника доходчиво объяснили мне, почему. Синяки сошли, но память осталась, хотя жизнь явно не упустит случая поставить новые – а ведь шрамы она оставляет столь же охотно.

Рука по привычке трёт левую щёку.

Если бы ученические отметины предохраняли ото всех новых ошибок...

...можно было бы умереть от глухой тоски.

Дорога снова нырнула в густую дубовую рощу, зашелестевшую под порывом свежего ветра. Вместе с ветром из-за поворота донёсся характерный металлический звон.

Вот и возможность внести в историю мира случайный штрих.

Лошадка, чутко отозвавшись на толчок коленями, ускорила шаг. Глубоко вдохнув душистый весенний воздух, я сосредоточился и открыл канал.

Давным-давно – кажется, в другой жизни – меня до смерти пугало возникавшее при этом ощущение непроглядной, тянущей бездны, разверзающейся где-то внутри. Дверь к первозданному хаосу, божественной глине, веществу творения – к изнанке мира, из которой Отец и Мать некогда вылепили всё сущее. Дверь к нечеловеческому могуществу, от которого людишки научились отщипывать крохи, присвоив себе тень божественной силы.

Я больше не ученик, больше не «заготовка». Страха нет – осталось лишь волнение перед боем, осталась воля, закалённая безжалостным наставником, прямая и острая – куда острее меча.

Канал предстаёт внутреннему взору, как тугая струна тьмы, натянутая между мной и внешним пределом реальности. Струна откликается на прикосновение разума, дрожит и ширится – ровно настолько, насколько захочу я. Канал. Дар протянуть руку и зачерпнуть.

Пока одна часть сознания прикасается к звеняще-холодной тьме, другая беззвучно шепчет имена ключей – форма Ва-ишт, форма Рё. Некоторые произносят их вслух, отчего простолюдины возомнили, будто вся сила заклятия – в каких-то тайных словах и временами пытаются повторять подслушанное – разумеется, без малейшего результата. Имя формы – всего лишь слово, якорь, цепляющий в памяти чертёж воздействия, которое маг желает оказать на мир. Так проще – особенно молодым.

Ва-ишт – спрессованный воздух, способный остановить стрелу.

Рё – форма, заставляющая мельчайшие частицы вещества дрожать так быстро, что зелёное дерево может вспыхнуть в один момент.

Простые, безотказные щит и меч.

Зрение обострилось, сделав обступившие дорогу деревья невероятно чёткими. Каждая прожилка на листьях, каждая трещина в коре, каждая ветвь царапали взгляд. Поблекли яркие краски. Я – тетива, готовая отправить стрелу в полёт. Я – изгиб самого лука, вобравший в себя силу человеческих рук. Я – орудие и воля и одном лице.

Маг.

За изгибом дороги дрались. Чьё-то тело уже валялось на земле – бесформенный тюк, минуту назад умевший говорить, мыслить, махать руками. Пятеро живых пытались увеличить количество мертвецов. Люди – лучшие слуги смерти: всегда щедры на жертвы и не просят взамен ни единой милости.

Ржут напуганные кровью и шумом лошади. Пятится к обочине субъект в роскошном берете – эфес длинного меча на уровне головы, клинок смотрит в сторону врага и немного вниз. Трое держат дистанцию – давят слаженно, ждут, когда у противника не останется места для манёвра. Ещё один старается удержать лошадей.

Четверо на одного. Да и труп, похоже, из их числа – та же грубая куртка, полосатые штаны, капюшон... Кому я должен помочь? Кто прав, кто виноват в этой пляске смерти, есть ли в ней хоть тень справедливости, или всему виной страсти примитивных мужланов, не поделивших забытую богами дорогу? Благородный герой непременно кинулся бы на помощь одиночке. Подонок – присоединится к сильному. Равнодушный не станет вмешиваться, трус бежит, маг... Маг имеет возможность выбрать.

Четверо нападающих – кто они? В руках - боевые тесаки, какими хорошо орудовать в плотном строю. Кулачные стальные щиты. У одного – топор на длинной рукояти. Одежда без эмблем и гербов.

Я уже рядом. Уже пялится на меня четвёртый, не зная, чего ожидать от случайного свидетеля драмы. Пялится – но тянет руку к оружию. Достаточно, чтобы принять решение.

Рё, так долго ждавшая своего часа, жадно впитывает силу. Приходит в движение воображаемый чертёж – и голова проходимца, посмевшего мне грозить, лопается, объятая клубами пара. Я с облегчением отпускаю ненужную Ва-ишт и ухмыляюсь от удовольствия – власть и сила, подчинённые воле, пьянят сильнее вина. До троицы оставшихся поленьев подать рукой – но рядом с ними тот, кого я хочу оставить в живых, а точность фокусировки Рё гуляет в ощутимых пределах. Лошадь прыгает вперёд, руки цепляются за поводья, а разум уже правит параметры формы, подбрасывая в неё объёмы и расстояния. Воздух вспыхивает огненной дугой, прожигая коричневую куртку и укрытую под ней плоть. Загорается одежда, валит вонючий дым. Огненная плеть настигает следующую цель – понимание успевает плеснуть в глаза, но раззявленный рот выдыхает лишь пепел лёгких.

Последнего, в едином скользящем движении, протыкает не растерявшийся воин.

Вот и всё.

Сознание теряет концентрацию, отпуская форму Рё и схлопывая канал. Накатывает чувство облегчения – словно сбросил тяжесть, которую нёс на своих плечах. Мир вокруг перестаёт лезть в глаза и снова наливается цветом. Валятся на землю мертвецы, шелестят кроны деревьев, щебечут птицы, тревожно фыркают лошади.

Я повернулся к спасённому мной субъекту. Впрочем, спасённому ли? Судя по навыкам, шансы у него имелись, и неплохие. Половина на половину, сдаётся мне.

Одет он был примечательно: плотная, ярко-синяя суконная куртка – не иначе, с железом внутри, такого же цвета бархатный берет, чёрные штаны и высокие сапоги. Кожаные перчатки с длинными крагами закрывали руки, а ножны и перевязь выглядели хоть и небогато, но весьма добротно – как у человека, привыкшего к заботе о снаряжении.

Незнакомец снял берет и обозначил поклон. Бритая налысо голова вряд ли привыкла перед кем-то склоняться: глубоко посаженные глаза смотрели прямо, с лёгким прищуром. Короткая чёрная бородка обрамляла понизу широкую челюсть, а тень улыбки и горбатый нос придавали лицу выражение хищного лукавства.

Выпрямившись, воин аккуратно вычертил знак Благоверы и только после этого, не сводя с меня глаз, заговорил:

- Мои благодарность и почтение, мастер. Да благословит Мать Энги вас, вашу лошадь и вашу дорогу – как она благословила меня вашим появлением.

- Да благословит, - эхом отозвался я, чтобы не смущать религиозные чувства незнакомца подозрительным молчанием. Тот изъяснялся на хорошем аттрейском, так что, наверное, не избежал какого-никакого образования, но рассчитывать на широту взглядов первого встречного – верный путь к преждевременной кончине.

- Скутар Мадро, ваш скромный должник, - наконец представился он, подтвердив мои догадки: аттреец.

- Не мне, но выси небесной, - запоздало ответил я ритуальной фразой. - Удачен ли был поход?

- Благодарю, мастер. Жаловаться не приходится – эти негодяи были в шаге от приличного куша.

Как и думал – наёмник. Откуда ещё оружному аттрейцу взяться на дороге южной Раваненди? Наверняка из Хартшара едет – там только-только кровь на полях просохла.

Скутар, между тем, времени зря не терял: тщательно протёр свой клинок, позаимствовав одежду одного из убитых, и занялся лошадьми. Я какое-то время наблюдал за деловитым сбором трофеев, гадая, о чём думает человек, пару минут назад бывший на волосок от смерти, а теперь с привычной сноровкой извлекающий выгоду из неожиданного спасения, потом тронул лошадку, объезжая трупы. Хорошо бы засветло добраться хоть до какой-то крыши... Ещё лучше – до хорошей крыши. И совсем уж чудесно – до такого места, где бочка горячей воды не покажется хозяевам чересчур нелепым запросом. Последняя настоящая ванна осталась далеко позади, в древнем и пёстром Дази, и забыть о ней следовало как можно скорей. Но – клянусь камнями Гарморы – как же чудесна она была! Лепестки, душистое мыло, гладкий мрамор, нежные руки купальщиц...

- ...дите, мастер!

Грубый голос наёмника вырвал меня из сладких грёз. Я бросил полный неудовольствия взгляд на его раздражающую физиономию – Скутар успел забежать вперёд моей лошади.

- Трофеи как же? Вам, по обычаю, три пятых имущества полагается – троих-то вы уложили.

- Возьми себе. Хотя...

Копаться в тряпье мёртвой погани – не по мне. А вот лошади, пожалуй, сойдут. Ехать далеко, серебро карман не оттянет.

- Я возьму трёх лошадей. Прочее оставь себе, если хочешь.

- Премного благодарен, мастер. Если не в тягость вам...

- Алессан.

Взглянул голубыми глазами – ровно дитя. Дитя, привыкшее людей резать. Хорошо ещё, по приказу – аттреец, как-никак, культурный народ.

- Не нужно постоянно звать меня мастером. Далеко ли до жилья?

- Если б знать. На восток-то я с нашим сайгэтом[1] шёл, главным трактом – а тут глушь, одни проходимцы шляются, да и приличного трактира не сыщешь. А вы, мастер...

- Алессан, железная голова! По имени зови, да без церемоний. Успею ещё наслушаться... может быть.

- По имени так по имени. Я лошадок-то сейчас выправлю – и в путь.

- Сделай милость.

Скутар сноровисто обобрал убитых и оттащил трупы на обочину. О том, чтобы рыть могилы, даже не заикнулся, одеждой побрезговал – зато оружие навьючил на лошадей. Стыдно признать, но наблюдение за этими нехитрыми действиями привело меня в умиротворённый настрой: будто деталь к детали становится, обретая законченную форму.

- Едем?

Лошадей он связал цепочкой, в седло влез грузно, по-пехотному – на своих ногах привык воевать – а лицо довольное, как у герцога. Жизнь при нём, прибыток имеется – что ещё наёмнику надо?

- Едем. Впереди перекрёсток и село немаленькое, это я знаю. Не знаю только, как далеко.

- А что, встречался кто по дороге? – спросил он, когда мы тронулись, оставляя за спиной место схватки.

- Карта у меня есть. На ней обозначено.

- Вот уж не знал, что такую глушь на карты наносят. У гатрэна[2] нашего одна имелась – ровно простыня, завернуться можно, а толку чуть. Ни тебе речушки, ни леса – зато города расписаны, загляденье. Так он эту карту...

Скутар оказался невероятно болтлив. Не смущали его ни моё молчание, ни односложные реплики – знай себе, травил байки из походной жизни, да высказывал благие пожелания касательно жизни будущей. О том, что последней он может лишиться в тот момент, когда его болтовня меня окончательно утомит, наёмник думал едва ли. Впрочем...

- Скажи, Скутар, а на западе ты бывал?

- Это ж где?

- За имперской границей. Уансдольм, Эргриваль...

- Не доводилось. Я как в отряд записался – так сразу на юг. Тут и заработать всегда, и шлем зимой к башке не примёрзнет. В Ольвандаре королевскую службу несли, а как из Хартшара войной запахло – нос по ветру и марш-марш на восток. Ребята почти все наши, шиварна рады укоротить хоть сверху, хоть снизу, а тут ещё золотишком платят за это дело!

Он неожиданно помрачнел.

- Только не всем золотишко-то пригодилось. Кому кошель, кому из дёрна постель... Гатрэн-то справный у нас, если родичи остались – всё, что причитается, выдаст, да не у каждого и семья была.

- Так ты в Аттрею путь держишь?

- В неё, родную. Отец с братьями и не чают, поди, что живым вернусь.

- Не зарекайся.

Я выразительно покосился на вереницу плетущихся лошадей.

- Хех. Боги меня хранят: откуда бы иначе маг на дороге взялся? Теперь по тавернам хвастать буду, что настоящее колдовство видал.

Быстро он привык. Слишком быстро.

- Не говори «колдовство».

- А как же?

- Говори «магия». Ты ведь честную девушку шлюхой не назовёшь?

- Не из таких я.

- То-то же.

Роща выпустила нас на простор – заблестела вдали очередная речушка, раскинулись зеленеющие луга, над которыми неспешно плыл небесный пух, мягкий и белоснежный. Задул, зашевелился холодный ветер, бросая в лицо запахи весенних обещаний, вечного обмана, каждый раз находящего дорожку к человеческим душам. Надежды и перемены, ожидание чуда, сладкое предвкушение – каждый находит в этом запахе что-то своё, и почти каждый – обманывается, чтобы на следующий год повторить всё ту же ошибку.

Неспешно сползающий к реке тракт знаменовал окончание сегодняшнего пути: там, на перекрёстке дорог, вился едва заметный дымок и виднелись крошечные с такого расстояния домики. Село окружали лоскуты полей, уже размеченные зелёным пунктиром новых посадок – теплеет в здешних краях рано, а заморозки, холодные отрыжки зимы, случаются редко, так что землепашцы начинают свои труды при первой возможности.

- А ты, сударь маг, куда путь свой держишь? – озадачил меня вопросом Скутар. – А то если в Альд, считай, по дороге нам. В столице вашей братии пруд пруди.

Пожалуй, что так: больше, чем в имперской столице, магов только в самой Гарморе. И мне среди этой толпы делать нечего.

- В Леннелей.

- В Леннелей так в Леннелей, я не из пытливых, чужие тайны выведывать.

- Я и в самом деле туда.

- Да кто ж спорит, сударь. Лишь бы Аргу вас раньше времени туда не привёл.

К жилью подъехали до заката. Село оказалось и не селом даже, а целым городищем – дома прятались за холмами, стояли густо, а вдоль дороги вырастали до двух этажей – там располагались склады и лавки. Мимо них катили телеги, запряжённые крепенькими быками, да и гомон стоял не сельский – крики погонщиков, ругань мелких купцов, звонкий собачий лай густо висели в воздухе, замешанные на извечном аромате навоза.

- Никак главный тракт?

Скутар скептически осмотрелся, похлопал по шее лошадь и тронул к притулившимся в стороне большим конюшням.

- Он самый. Лошадей продать хочешь?

- А чего караван за собой таскать? Лошадки-то плохонькие, но для деревенских сойдут.

Моего мнения он спрашивать не стал, да и смысла не было: рядом с гарморской кобылой трофейные клячи смотрелись бледно.

С огромным, всклокоченным лошадником сторговались быстро, оружие мертвецов хитрый Скутар отдал в знак «доброго расположения», выторговав за него пару лишних монет, и серебро перекочевало из рук в руки. На постой остановились в большом и грязноватом приюте – половина первого этажа, по джинрайскому обычаю, отводилась спальной зале для бедняков, на второй готовили и тут же подавали еду, а верхняя часть дома предназначалась «состоятельным гостям» - точнее, тем, кого под состоятельными гостями понимали хозяева. На мой вкус, второй этаж как раз годился для бедняков, а первый подошёл бы коровам с овцами, но выбирать, увы, не пришлось – отдельная комната в этих краях уже считается роскошью. Мечты о бочке с горячей водой развеялись, как туман под утренним солнцем – два топчана, покрытых тюфяками со свежим сеном, обозначали вершину местного уюта.

Тюфяки были безжалостно вышвырнуты из комнаты. За спиной недоумённо топтался Скутар, которому не терпелось бросить вещи и спуститься в чад обеденной залы.

- Мешок подержи.

- Это ещё зачем?..

- И не заходи. Я сперва соседей повыжгу.

- Тех, что ночью в постель лезут, да не девицы?

- Да уж не тех, что за стенкой дрыхнут.

- Смотри, весь двор не пожги.

Аттреец явно ждал представления. Ещё бы: не каждый день увидишь, как маг клопов жжёт. Что ж, устрою представление, деваться всё равно некуда.

Формы, связанные с теплом, всегда нравились мне больше других. Их разрушительная мощь, их внешняя красота – а ещё, пожалуй, то впечатление, которое они производят на простолюдинов.

Я оценил примерный объём помещения и потребный уровень нагрева, вызвал в памяти чертежи Рё и подправил их в соответствии с задачей. Сечение канала... самую чуточку больше необходимого. А теперь...

Вещество творения по велению моего разума плеснуло в строгие рамки Формы. Раздался громкий хлопок, в лицо ударила волна раскалённого воздуха, но я тут же запер его внутри комнаты, сотворив медленный вариант Ва-ишт. Сзади что-то лопотал наёмник, но мне было не до него – надо было удержать нагретый газ хоть пару минут, чтобы вся ползучая нечисть наверняка подохла.

Следом пришлось провести обратную процедуру – не охладив воздуха внутри комнаты, зайти в неё было решительно невозможно. Наконец, уладив это малоприятное дело и оставив тюфяк, как потенциальный разносчик ползучей заразы, снаружи, удалось – впервые за день – прилечь. Голые доски меня не смущали: во время ученичества такая постель являлась скорее нормой, чем исключением, а вот нежданный мой попутчик, подивившись на сумасшедшего мага, решил всё же спать на мягком.

- Ужинать-то пойдём? – поинтересовался он наболевшим, пока я стягивал верхнюю одежду и мелкого плетения кольчугу – прощальный подарок Школы.

- Сам иди. Скажи только, чтобы принесли сюда еды получше, тазик и воду для умывания.

Довольный Скутар направился в общий зал, пообещав, что потребует для меня «лучшей еды во всём джинрайском свинарнике». Аппетита это обещание не прибавило.

Не знаю, почему, но смена уважительного «мастер» на вполне панибратский тон вызвала у меня приступ нового раздражения. И пусть я потребовал такого обращения сам – это не повод позволять себе излишние вольности. От болтливого наёмника нужно будет отделаться, и чем скорее – тем лучше.

Например, завтра.

Жена хозяина, скрипя половицами, принесла королевский ужин: жареные яйца на пшеничном хлебе и сыр. Еда могла быть и хуже, но та жидкость, которую здесь называли вином, для питья никак не годилась. Дурнопахнущую бурду пришлось вылить в окно, а трапезу запивать собственноручно вскипячённой водой.

За окошком стемнело, но сон не шёл. Лаяла собака. Снизу доносились голоса и смех, из-за стены – ритмичный скрип: кто-то молча и добросовестно предавался плотских утехам. Вспоминался гарморский покой – тишина горной долины и россыпь звёзд в бездонном провале неба. Чесалось немытое тело. Может, в самом деле свернуть в Альд или светлобашенную Витранну? Перетерпеть – в крайнем случае, прогнать Скутара – и неясная клякса будущего нальётся чёткими линиями, станет бестревожной и просветлеет...

Не просветлеет. Прочь, соблазны, прочь, морок! Знаю, чем всё закончится: чёрной тоской и острой болью на склоне лет. Слабая плоть зовёт меня к уюту цивилизации, но она суть тиски духа, а уж он никогда не удовлетворится ролью контрактного мага, позабывшего о изначальном своём призвании. Завтра будет легче. Будет... светлее.

Сквозь сон я слышал, как топчется, шуршит и укладывается явившийся наконец аттреец – чувство опасности всколыхнулось было и вновь успокоилось, опознав источник шума. Сумбурные сны укрыли сознание с головой.

***

Утро – скрип тележных колёс. Утро – свежий ветер в окно. Ночь с её страхами и сомнениями осталась позади, уползла за дальние горы, исколотая копьями рассвета.

Закопчённый потолок обеденной залы вряд ли когда чистили: скорее всего, такая мысль и не приходила никому в голову. На большом металлическом противне хозяин жарил груду мелко порубленных овощей – лопатка для перемешивания так и мелькала, а от резкого запаха и вовсе некуда было деться.

В миске – те же самые овощи, на дощечке – всё тот же сыр. Я бы не отказался от куска мяса, но в гостевом доме грязного джинрайского городища о такой роскоши лучше не заикаться. Местные без длинного ритуала и шею курице не свернут, даже если у посетителя денег хватит.

Вот Скутар, пожалуй, свернёт... И не только курице. Я искоса наблюдал за аттрейцем, уплетающим неказистый завтрак: руки куда как толще моих. Избавиться от него, или потерпеть ещё какое-то время?

- Про трупы, что на дороге, я старосте местному рассказал – так мол и так, наткнулись на лихих людей, успокоить пришлось. Он прибрать обещал, да властям отписать. Непорядок у них тут, во всей дыре – ни разъезда конного, ни чиновника. Народец непуганый, живёт в самовластии.

Проснувшись вровень со мной, наёмник развил поразительную активность – и завтрак затребовал, и лошадей проверил, и запасы провианта пополнил. Более того, пока я на корявом диалекте изъяснялся со слугами насчёт умывания – не так-то просто объяснить, почему мои понятия о чистоте воды разнятся с обычной для местных практикой – он, как добропорядочный путешественник, сбегал к местным властям и доложил о вчерашней стычке. О том, что в деле замешан маг, упоминать по моему настоянию не стал – ну да сами поймут, когда поедут за трупами. Правда, я к тому времени буду уже далеко – если староста, или как там его, потребует объясняться с местным князем, не оберёшься хлопот.

Снаружи толпилось непривычно много людей. У шерти толпа собирается на ярмарку или казнь, у джинрай – если утро наступило. И не город ведь, так, большое село – а водоносы, мелкие купцы, толкователи и прочий люд роятся кругом, как мухи.

- Привет, Телена, - поздоровался я с лошадкой. Ухаживали за ней со старанием – любят местные животин, пекутся о них на совесть. Телена ответила тихим ржанием и пошла вслед за мной – сама. Вот кому можно доверять без оглядки, нет на свете умнее и преданней гарморских лошадей, им и поводья-то не нужны – хозяина без слов понимают. Дурачьё думает, будто лошади у нас заколдованы – а они нам просто друзья.

Теперь одна дорога: на главный тракт, к Ольвандару. Оттуда и до Сантры рукой подать, а дальше как выйдет, то ли северным путём, то ли к югу спущусь. Горы ещё далече.

- Скутар, ты как полагаешь...

Сильный удар в спину бросил меня вперёд. Боль, отсечённая волей, вспыхнула где-то справа, ниже лопатки, но тело, ведомое привычкой, уже крутилось вокруг себя, рука, не дожидаясь команды, тянула меч. Раздался топот. Фигура в сером плаще отскочила назад, всё ещё сжимая в руке длинный нож, и тут же бросилась прочь – но Скутар оказался быстрее. Молниеносно выдернув клинок из ножен, он махнул вслед бегущему – убийца мешком полетел на землю, поганя её содержимым разрубленной головы. Жалкие мгновения, ушедшие на всю череду событий, оборвались – и только тут я понял, что именно сейчас приключилось.

Убить. Меня пытались убить.

Место удара всё ещё болело – кольчуга, надетая под дорожный доэр[3], защитила от раны, но не от силы, с которой нападающий пытался вонзить нож.

Кольчуга – всё, что оказалось между куском острой стали и моей печенью. От этой мысли тело наливалось холодом, а в животе шевелилась склизкая жаба. Сообрази поганый ублюдок воткнуть свою железку мне в шею!..

Алессан Драйа, вольный маг в хартии Гарморы, валяется в пыли. Собственно, уже и не маг, даже не Алессан – валяется просто тело, кусок никчемного мяса, а тот, кто минутой назад строил планы и хулил местную еду, отправился на свидание с тьмой. Картина представилась подробно, во всех деталях, и запоздалый страх принялся исследовать мои внутренности, хватая их ледяными пальцами.

Завопил поблизости женский голос. Загомонили, забегали вокруг джинрай, немногочисленные шерти держались поодаль, но тоже смотрели во все глаза.

На отяжелевших ногах, не убирая меча, я подошёл к Скутару, склонившемуся над трупом.

- Кто?

Липкий страх постепенно сменялся гневом. За пережитое унижение, за нож в спину – жечь! Воля уже призывала на поверхность сознания круговерть форм, уже готовилась прорваться наружу огненным вихрем, и затесайся в толпе ещё один убийца, посмей он обнажить оружие – быть беде.

Нет, нельзя. Нельзя осквернять возмездие невинной кровью.

Вдох.

Нельзя убивать без причины.

Выдох.

Я спокоен и собран. Я – маг, а не чудовище.

Заболела левая щека. Так и надо.

Скутар поднял голову.

- Не знаешь? «Сухие ветви» это, насмотрелся я на востоке. Отверженные, наёмные убийцы.

Убийцы, значит. И кому взбрело в голову меня убивать?..

- Как узнал?

- А рожи у них нездешние, да и плащик у этого приятеля приметный: в Хартшаре такие носят.

Скутар подцепил сапогом край плаща и отбросил его в сторону.

- Вот, обмотки – и те не сменил. Видно, в первый раз так далеко от дома забрался. Ну, сударь маг, кто-то против твоей головы кошель выставил.

- Остаётся порадоваться, что этот кто-то нанял не лучших исполнителей.

- А чего? Ножом пырнул, подобрался. Кто ж знал, что маги под одёжкой кольчуги носят. Я и сам вчера удивился.

- Не знал – уже хорошо.

Зато теперь, скорее всего, знает. Где один убийца – там и второй: банды и гильдии не посылают на дело одиночек. За исходом нападения должны были следить внимательные глаза.

Я обвёл взглядом толпу, выхватывая отдельные лица. Смуглые джинрай. Одутловатая женщина в цветастой накидке. По пояс голый, жилистый старик с верёвкой в руках и множеством татуировок на теле. Мелкий торгаш – шапочка украшена медными бляхами, глазки подозрительно бегают. Кто из них? Кто? Или уже исчез, утёк гадюкой в траву? Ты – крестьянин с непроницаемой маской спокойствия? А может, вон тот, стоящий поодаль, усач недоброго вида?

- Сударь маг...

Кто из них?!

- Сударь маг!

- Что?!

Прекратив пихать меня локтем, Скутар придвинулся ближе и быстро зашептал на ухо:

- Уезжать бы нам. И меч лучше спрятать, по сторонам зыркая, а то народец волноваться уж начинает...

И в самом деле: смотрели уже не на труп и даже не на аттрейца – на меня. Мимо зевак протолкнулся дородный мужчина, чей оранжевый халат выдавал заметное положение в обществе. Скутар тут же заскрипел на местном диалекте, обращаясь к толстяку. Я понимал едва ли половину - наёмник давил старосту, пытаясь перехватить инициативу и застолбить за собой положение пострадавшей стороны. Староста, брезгливо рассмотрев хартшарца и удостоверившись, что тот не из местных, выражал осторожное сожаление.

За спиной, напоминая о себе, фыркнула Телена. Наёмник прав, надо ехать, и чем скорее – тем лучше. Выбраться из толпы. Не сработал нож – стрела дорожку найдёт, а в такой суматохе стрелка можно и не заметить.

На душе становилось всё тревожней. Впервые в жизни кто-то хотел меня убить. Не уничтожить в бою, когда врага и человеком сложно назвать, не сожрать, как зверь добычу, нет – оборвать мою конкретную жизнь, обдуманно и наверняка. Кто, зачем? Каких врагов я успел нажить за неполных три десятка лет, ни разу не служив владыкам мирским? Где колесо моей судьбы пересекло, царапнуло этот путь, в чью колею соскочило, запутав жизнь Алессана Драйа с чужими интересами? Всюду я старался идти, никого и ничего не касаясь, всюду следовал Хартии... Месть? Родня несчастных, чью жизнь я оборвал одним усилием воли? Что ж, если так, их руки не должны быть слишком длинны – среди десятка тех, кого мне довелось отправить во тьму, одни отщепенцы.

Но всё же...

- Скутар, дорого ли стоят такие убийцы?

- Знать не знаю, но уж недёшево, если с востока за тобой шли.

- Сколько их?

Улыбнулся – с хитринкой, понимающе.

- Хороший вопрос, сударь маг. Я так мыслю – не меньше трёх. Один на дело шёл, другой за ним наблюдал, ещё один в условленном месте ждёт. От того зависит, сильно ли успех важен. Если сильно – могли и больше людей послать.

- Значит, попытаются ещё раз. Едем!

Провожаемые множеством глаз, мы выехали на главный тракт. Запестрели расположенные вдоль реки огороды, по правую руку взобрался на гребень холма редкий лесок. Тёплый весенний день радовал сердце, катившие впереди возчики затянули визгливую песню, и лишь надо мной висела чёрная туча. Близ дороги не росло ни кустов, ни деревьев, но видение острого жала арбалетного болта неотступно преследовало мои мысли. В гостевом доме я расспрашивал о дороге на запад, значит, о пути моём неизвестные враги могут знать. Сожри их бездна, ублюдки!

Не подбирается ли кто сзади? Не следует ли за нами всадник? Не стоит ли повернуть? Я думал ехать через центральные области Ольвандара, густонаселённые, обжитые, но если сойти с пути, сбить охотников со следа? К северу тянется всё та же старая дорога, ею почти не пользуются, ждать нас на ней не могут, а догнать – догнать пусть попробуют!

Только тут я понял, что не задумываясь упоминаю «нас», полагая Скутара уже не помехой, а удобным, полезным спутником. Что ж, иметь на своей стороне бывалого воина теперь будет совсем не лишним. Особенно, если формально его к себе привязать...

- Ты говорил, что в Альд направляешься? Не через Домлу ли?

- Что, сударь маг? Домла? Туда и еду. Потом на корабле до Витранны, а там и столица недалеко. Знать бы, обрадуется мне одна девица, или мужа найти успела...

- Я хочу нанять тебя в сопровождение до гавани.

Скутар не удивился, даже шутки шутить не стал. Не нравится мне эта его черта: слишком быстро ко всему привыкает, слишком спокоен – хотя таким, наверное, и должен быть наёмный солдат. Таким... таким и я должен быть.

- До Домлы...

- С тракта свернём и поедем северной дорогой.

- Угу. Выходит... седмицы три. Дело вроде простое, да и не к лицу мне цену ломить. Четыре ройта[4], значит – и меч мой готов ко всякому делу.

- Контракт?

- Да отвратят Отец с Матерью светлые лики от души моей, если предам я своего нанимателя делом или безделием, пока и он не предаст меня такоже. Обычно этой клятвы в личном найме довольно, но если пожелаете – можно и чернилами закрепить.

- Меня устроит. Лучше нам поспешить, а не над бумагой корпеть.

- Тогда два ройта вперёд, сударь маг.

Мы пустили лошадей вскачь, поднимая пыль и обгоняя редкие повозки. Впервые за день я улыбнулся, видя, что Скутару приходится тяжеловато: и лошадь у него хуже, и сам он к быстрой езде не слишком привычен. Но – терпит, в лице не меняясь, не отставая.

Вот и длинная ложбина – то, что надо, чтобы свернуть. Старая дорога в паре имперских линий[5], так что – вперёд, Телена!

[1] Сайгэт – «кулак». В армии Аттрейской империи – полусотня, наименьшее подразделение, имеющее во главе офицера. Состоит из пяти глент (пальцев, или десятков).

[2] Гатрэн – «идущий впереди». Командир сайгэта, полусотни.

[3] Доэр - застёгивающееся спереди одеяние, иногда со съёмными рукавами, с высоким воротником, длиной обычно до середины бедра. Возник в Аттрее, как удобная повседневная одежда, оттуда распространился по другим странам Аора.

[4] Ройт – «щит», крупная аттрейская серебряная монета весом приблизительно 24 грамма. Здесь и далее местные меры веса и расстояния для удобства приведены к привычным читателю.

[5] Имперская линия – мера длины, несколько менее двух километров.

Глава 2. Альд, столица Аттреи.

Известно, что капля точит камень. Известно также, что она делает это слишком медленно.

Главий Сулимарэ, восьмой магистр Гарморы

- Следующий!

Чёрные экзекуторы распахивают дверь, и новый обвиняемый, под лязг замков, занимает место в железной клетке.

Процедурный кабинет невелик и скромен: белёный потолок, гипсовые панели, каменный пол. Позади массивного стола – забранное решёткой окно. Льющийся из него свет делает сидящую за столом фигуру неразличимой и заставляет обвиняемого щурить глаза. В кабинете два входа: один ведёт напрямую в клетку, другой предназначен для тех, кто попадает внутрь по долгу службы.

- Зачитывайте.

- Слушаюсь, агир[1].

Секретарь берёт со своей конторки очередной лист и громко читает. Хорошо поставленный голос наполняет помещение.

- Энгвин Левенхельт, младший управляющий в торговой компании «Восточные дороги», сорок два года, гражданин империи. Обвиняется в возведении хулы на особу императора, Ковенант альдов и справедливый имперский порядок. Цитаты изречённой хулы прилагаются, как-то: утверждал, будто император Алевин Кайнэ неспособен управлять государством и беззаконно угнетает подданных, утверждал, будто Ковенант альдов есть собрание упырей безмозглых и старичья замшелого, утверждал, будто...

- Обойдёмся без этой мерзости, - холодно прервал секретаря хозяин кабинета.

- Обвинение предъявлено по факту обращения имперских граждан к городскому дозорному, чёрному экзекутору Внутренней стражи Арьену Ди, 18 Айгфаля[2] сего года. Обвинению свидетельствуют: Ниаша Цин, сонья, цеховая булочница, Маргве Эстадес, кузнец имперских факторий Альда, Легьер Таффенгорм, учитель при общественной школе, а также иные уважаемые горожане. Список и обстоятельства свидетельств прилагаются. Дознанием установлено, что обвинение носит характер справедливый и несомненный, а обвиняемый, вне всякого сомнения, заслуживает наказания.

Секретарь умолк, тяжкие слова впитались в белые стены. Слышно было, как часто и тяжело дышит обвиняемый Левенхельт. Дрожащее лицо его покраснело, переходящий в залысины лоб блестел от пота, несмотря на царящий в помещении холод.

- Готов ли обвиняемый произнести какие-либо слова в своё оправдание?

Мужчина в клетке вскинулся, ухватившись за прутья. Пару раз широко открыл рот, не проронив при этом ни звука, замер, глубоко вдохнул - и вдруг словно плотину прорвало, слова потекли из него рекой, суетные и сбивчивые. Они налезали друг на друга, теснились в стремлении добраться до ушей того, кто восседал на фоне окна.

- Навет! Навет, агир экзекутор! Оклевётан недругами, людишек подговорили, деньги! Всё заплачено, за клевету, за доносы, я всё могу доказать, на всех укажу! Я честный гражданин, никогда таких... такого... рта моего не покидали! Прошу, дайте оправдаться, очистить имя, агир экзекутор, всё клевета!

Один из стражей поднял свой «воспитатель» – обмотанную войлоком дубинку – и коротко ударил захлебнувшегося потоком слов обвиняемого по голове. Тот рухнул на колени, разом оборвав сбивчивую речь и кое-как вытирая выступившие слёзы.

- Готов ли обвиняемый произнести какие-либо слова в знак своего покаяния?

Левенхельт всхлипнул, но промолчал. Слёзы не переставали течь из под его прижатых к лицу ладоней.

- Скриптор, запишите: обвиняемый вины не признал, искренних признаков покаяния не выказал.

Заскрипело перо; секретарь выжидательно повернулся к столу. Четвёртый участник процесса, имперский свидетель, не шевельнулся и не проронил ни слова: пока соблюдалась законность, его устам полагалось хранить молчание.

- Какое наказание было сочтено необходимым и достаточным на этапе дознания?

- Малое клеймо[3] на десять лет, агир.

- Скриптор, запишите: Энгвин Левенхельт признаётся повинным во всех предъявленных ему обвинениях и приговаривается к публичной пытке в сто ударов плетью, а также малому клеймлению сроком на десять лет с отбыванием на Северном рубеже.

Подсудимого выволокли из клетки. Дождавшись лязга захлопнувшейся двери, Карис Форгл позволил себе сладко потянуться, разминая застоявшиеся мышцы. Судебные заседания нагоняли на него тоску. Трясти в зубах уже пойманную крысу, решая, то ли сомкнуть челюсти на её хребте, то ли просто откусить хвост – можно ли сравнить это с бодрящим азартом охоты на тварь, ещё грызущей чужие полы, ещё не подозревающей, что Пёс императора встал на след?

Пёс императора. Прозвище, данное завистниками, кривящими губы, заслышав сорвалльское имя, Форгла не задевало. Он привык носить его с гордостью, как награду за годы беспорочной службы, и давно плевал на перешёптывания за спиной. Шептуны меняются, Пёс – остаётся. Звание белого экзекутора Внутренней стражи внушает трепет, но вкупе с репутацией, одна тень которой гасит случайные разговоры, способно превратить своего обладателя в живое олицетворение правосудия.

«Имя – имени, звание – званию.»

Тот, кого считали одним из самых опасных людей во всём Альде, закончил потягиваться и вновь утвердил своё тело в неудобном церемониальном кресле.

- Шеренг, принеси-ка чая, пока мы не продолжили.

- Слушаюсь, агир.

Секретарь выскользнул за дверь, чтобы вскоре вернуться с дымящимся стаканом синего стекла и двумя крошечными печеньями на блюдце.

- Благодарю.

Пока рассыпчатое печенье хрустело во рту, Форгл позволил себе закрыть глаза и отдаться вкусовым ощущениям. Две штуки, не больше и не меньше: ровно та роскошь, которую можно себе позволить без особых последствий – и ровно та, без которой жизнь потеряет чуточку своей привлекательности.

«Всё хорошее рано или поздно кончается – но я могу смириться с этим, поскольку и плохое кончается вместе с ним. Иногда само, чаще – в моих руках.»

- Следующий!

Нового посетителя клетки не пришлось толкать в спину: он решительно шагнул сам. Бархатный доэр и тонкая рубашка из хлопка выдавали человека, чьи пальцы привычны к серебру, а то и к золоту, маленькие глазки смотрели прямо, а широкое, гладко выбритое лицо производило впечатление спокойной уверенности. Головного убора обвиняемому не оставили, и совершенно лысая голова давала неуместные блики.

- Зачитывайте.

- Слушаюсь, агир. Кройт Регий, соучредитель банка «Альдское товарищество почтенных заёмщиков», пятьдесят один год, гражданин империи. Обвиняется в получении доходов незаконных и неправедных, подлоге документов и обмане чинов Юридического корпуса. Обвинение предъявлено по факту инспекторской проверки означенного банка чинами Юридического корпуса, а также по факту получения Надзорной палатой Внутренней стражи анонимных доносов, числом два. Копии доносов и обстоятельства их получения прилагаются. Дознанием проведён ряд исследований, в ходе которых подтвердились факты подлога документов и введения в заблуждение чинов Юридического корпуса, совершённые в период со второго арисфаля[4] 3918 года по двадцать восьмое веанфаля[5] того же года, однако достоверно подтвердить вину обвиняемого в совершении означенных преступлений не удалось. Дознание полагает...

«Уверен в себе. Привык полагаться на силу денег и паутину связей. Надменен. Как приятно бывает стирать с человеческих лиц эти самодовольные маски, удалять лоснящийся жир, под которым лишь оскал страха! Невыносимо приятно, лучше, чем обладать красивой женщиной. Боль не делает разницы между уборщиком навоза и богатым дельцом, боль уравнивает каждого. Но... нет, не сейчас. Потом, я обещаю – потом.»

Кройт Регий слушал секретаря без малейших признаков страха. Он явно не был глуп и потому не позволял себе даже тени усмешки, однако непреклонное выражение большого, ухоженного лица говорило об одном: вы ничего мне не сделаете.

«Сделаем. Я вижу, я знаю, я повидал десятки таких, как ты. Каждый думал, что стена его влияния слишком высока для какого-то экзекутора. Каждый ошибался.»

...– в силу указанных причин, дознание просит соизволения провести дальнейшие исследования преступлений обвиняемого, а его самого оставить под стражей до появления надёжных свидетельств, кои будут добыты путём исследований в отношении иных лиц, причастных к означенным преступлениям.

- Готов ли обвиняемый произнести какие-либо слова в своё оправдание?

Регий растянул тонкие губы в подобие вежливой улыбки.

- Должен ли я оправдываться в том, что в отношении меня не было установлено никакой вины? Будучи законопослушным гражданином, я предоставил в распоряжение дознавателей все сведения и бумаги, какие могли бы облегчить их работу, а также ясно показал, что не управляю напрямую деятельностью «Товарищества почтенных заёмщиков», участвуя лишь в общем капитале. Прошу освободить меня из-под стражи с полным очищением имени.

- Что вы можете сказать в отношении указывающих на ваши преступления доносов?

Обвиняемый позволил себе улыбнуться чуть шире.

- Не буду отрицать: я состоятельный человек. И, как у всякого состоятельного человека, занятого коммерцией, у меня имеются соперники и завистники. Вне всякого сомнения, будь эти люди в самом деле свидетелями моих мнимых преступлений, они не стали бы скрывать своих имён, а выступили бы открыто, как и полагается имперскому гражданину. В остальном же уповаю на справедливость правосудия.

«Откуда тебе знать, что такое справедливость? Ты треплешь это слово, как солдат шлюху.»

- Скриптор, запишите: обвиняемый вины не признал.

Повисло тягостное молчание. Регий всё так же уверенно смотрел прямо перед собой, но улыбка уже не трогала его губ, а меж бровями пролегла едва заметная складка. Форгл не торопился продолжать: лишь скользил скучающим взглядом по лицу и одежде банкира, подмечая мелкие детали и словно бы забыв о своих обязанностях. Когда тишина стала совершенно невыносимой, а шея обвиняемого начала чуть подрагивать от напряжённой позы, экзекутор откинулся, насколько позволяла спинка кресла, и посмотрел на секретаря.

- Шеренг, дайте-ка мне записи дознавателей.

В течение долгих минут Форгл делал вид, что внимательно читает документы. Исписанные аккуратными мелкими буквами листы бумаги были тщательно помечены и пронумерованы; кое-где менялись почерк и цвет чернил.

«Высокое положение имеет свои плюсы: по крайней мере, на моих пальцах больше нет пятен.»

Наконец он вернул бумаги секретарю и выпрямил спину, снова посмотрев на человека в клетке. Тот всё ещё держался, но усталость брала своё, и банкир уже не казался столь несокрушимым, как в начале рассмотрения дела.

- Скриптор, запишите: Кройт Регий признаётся бездоказательно обвинённым. Требование дознания о его дальнейшем удержании под стражей является несправедливым и отклоняется. Приказываю освободить обвиняемого с полной очисткой имени не позднее заката сего дня.

- Благодарю вас, агир экзекутор.

- Не мне, но выси небесной. Уведите.

Форгл устало воздвигся из-за стола и повернулся к окну. Солнце поднималось над красно-коричневыми и синими крышами Альда, упиралось лучами в остатки снега и медленно прогоняло их с глаз долой. Южный ветер срывал дымки с печных труб и звенел колокольцами на башенных шпилях – серебряный звон не долетал до палат Внутренней стражи, но любой, проживший в столице достаточно долго, не затруднился бы представить себе этот чистый, воздушный звук.

В соседнем кабинете – куда более уютном, обставленном, по желанию хозяина, светлым деревом, ждал посетитель. Обветренное красное лицо и бедная одежда диковато смотрелись в удобном кожаном кресле, но их обладатель ничуть не смущался производимым контрастом, расположившись со всем удобством.

- Фиан.

- Карис.

- Всё так же пьёшь?

- И всё так же трезв.

- Какой смысл в том, чтобы пить, не пьянея?

- Всяко лучше, чем хлебать твою коричневую водичку.

- Тогда и предлагать не буду.

Усевшись напротив, Форгл выудил из ящика стола пару листков бумаги, скомкал и бросил своему визави. Тот развернул, внимательно прочёл оба и бросил обратно.

- Понимаю. Своих громил подставлять не хочешь?

- У моих носы мечены. Товар бывалый, толстый, псов не подпустит. Нужна лиса.

- Будто у тебя своей лисы нет.

Экзекутор усмехнулся.

- Вот я тебя и позвал. Ты ведь мне не чужой, как-никак? Или тяготиться стал, по вольным лесам скучаешь?

- Э нет, других срезай на колбаске, - нахмурился Фиан. - Но и моим лисятам кой-чего кушать надо. Сам знаешь: родня роднёй, а солнце в луже не укусишь.

- Уж я-то знаю. Особенно твоё пристрастие к звонким солнышкам.

- Что поделать – с чужих рук не ем, подавиться можно, а уж свои не обидят, так ведь?

- Так, всё так, умный лис. Чужие руки – они холодные, то ли погладят, то ли... сам знаешь.

Звякнул извлечённый из шкафа графин. Рубиновая жидкость плеснула в хрустальные бокалы: один наполнила доверху, другой – едва-едва. Форгл встал и сделал приглашающий жест рукой, Фиан с готовностью присоединился.

- Отличный аромат, верно?

- Так ты себе один аромат и налил.

- Тебе больше достанется.

- Насколько больше?

- Давай посчитаем.

На стол, будто ниоткуда, упала большая золотая монета, покружилась на ребре и застыла, глядя двумя нечеловеческими ликами вверх. Изящно взмахнув рукой, Форгл прибавил к ней ещё один тай[6], лёгший вплотную к первому.

- Как тебе мои солнышки?

- Кажется, им одиноко вдвоём.

- В самом деле? – иронично усмехнулся экзекутор, с мастерством фокусника роняя третью монету. – А теперь?

Четвёртый тай звякнул, ложась поверх остальных.

- Знал бы я в своё время, что на императорской службе такое колдовство даётся, нипочём бы в лес не ушёл.

- То-то ты так хищно на мой пояс пялишься.

- Тяжеловат он, по виду.

- Возможно, когда мы увидимся в следующий раз, он ещё немного полегчает. Если у меня будет хорошее настроение, разумеется. Ты ведь постараешься, чтобы оно было?

- Приложу все силы.

- Не забывай, - лицо Форгла быстро придвинулось к лицу Фиана, уперевшись в него стеклянным взглядом, - этого зверя спугнуть нельзя. Ходи вокруг да около, чтоб тебя с лисятами не учуяли. Ожидание расстроит меня меньше, чем провал.

- Будем держать хвосты по ветру.

- И ещё.

Фиан, уже стоя у дверей, повернулся.

- Я знаю, где вы охотились в прошлом месяце. Не надо так больше делать, сердечно тебя прошу – а то ведь лиса и на мех сгодится.

***

Ещё одна фигура – на этот раз в форменном доэре Внутренней стражи – аккуратно выскользнула из двустворчатого шкафа вскоре после отбытия посетителя.

- Проследить?

- Нет нужды, - махнул рукой Форгл. – Он тебя почует и вместо дела станет в прятки играть.

- Я аккуратен.

- Он тоже. Лисы – умные животные: понимают, где кончается сытная кормёжка и начинается загонная охота с собаками.

- До тех пор, пока есть старый и хитрый лис, умеющий научить молодняк.

- До тех пор. А если он потеряет нюх, мы всегда отыщем другого.

- Тогда для чего я сидел в шкафу?

- Опыта набирался, Шеренг. Опыт экзекутора – как жир у медведя: чем больше, тем легче перезимовать. Что ты думаешь о нашем друге Регии?

- Виновен.

- Я бы мог сказать то же самое, даже не глядя на его физиономию. Не бывает невиновных там, где делаются большие деньги, банкир – не род занятий, а обвинение.

- Он на кого-то – или на что-то – рассчитывал. Негоцианты как грибы – шляпки порознь, а под ними мицелий.

- Мицелий. От магов наслушался?

- От мастера Гризельта.

- Молодец, слушай Гризельта. Но сам при нём рта не открывай. Если магу что в ухо влетело, будь уверен – без внимания не останется.

- Он хорошо помогает.

- Прекрасно помогает. И только. Мы друг друга поняли?

- Разумеется.

- Тогда внимай, чадо. Фиан – лис хороший, но всё-таки лис, а не Первое Дитя. И чтобы для него отыскалась щёлка, чтобы куры засуетились, а сторожа смотрели в другую сторону, нам надо потрясти «Альдское товарищество почтенных заёмщиков». Осторожно так потрясти – вроде и не дом шатаем, а дерево, что рядом растёт. Походить, поглядеть, с клерками почтительно побеседовать... вечерком. Ты можешь тоньше, не смотри на меня так – но тоньше не надо. И грубее тоже не надо. Трёх-четырёх человек из моей палаты должно хватить.

- Сделаю.

- Но сам носа не показывай. Наши друзья сейчас – ставлю ройт против булки – расспрашивают свидетеля и очень огорчаются, что мы не утащили Регия в подвал и не дали им возможности триумфально его оттуда извлечь. Кое-кто считает, будто человек с клановым именем на моём месте куда опаснее для империи, нежели беззаконные торгаши. А ты так не считаешь, Шеренг?

- Разве у вас есть клановое имя, агир?

Форгл захихикал.

- Быстро учишься.

Он резко перестал смеяться и посмотрел на секретаря.

- Но не тому. Я – урождённый Карис Форгл Скитланк, и этого не стереть. Однако границу Аттреи пересёк лишь Карис Форгл. Скитланк умер в Кристогле. Не забывай ни одного, ни другого.

- Я не забуду, агир.

- Тогда иди. Солнце уже высоко, а мы до сих пор не замучили ни одной невинной души.

- Невинной? – с чётко отмеренным удивлением поинтересовался секретарь.

- Только до тех пор, пока мы не доказали её вину.

***

Деревянные рычаги, погромыхивая скрытыми деталями механизма, двигались в прорезях стен тренировочного зала. Некоторые скользили в горизонтальной и вертикальной плоскостях, другие – крутились в своих гнёздах, выписывая восьмёрки. Рычаги приводились в движение сложной системой водяных столбов, меняя соотношение веса коих можно было добиться разнообразных вариаций скорости и длины колебаний: таким образом тренировочный зал подстраивался под разных гостей, не надоедая, в то же время, и постоянным клиентам. Визит в подобное место стоил недёшево и многими почитался за новомодное баловство, однако Форгл неизменно находил особое удовольствие в том, чтобы попытаться пройти от стены до стены, не позволив хитроумной машине себя «убить».

Увернувшись от болтающегося на верёвке куля с песком, экзекутор нырнул под надвигающуюся спереди балку и точным ударом меча поразил укреплённое на соседнем рычаге чучело, аляповато раскрашенное под усатого шиварна. Метнулся в сторону, избегая надвигающихся когтей – набивных треугольников грубой кожи – и едва не попал под опустившийся сверху стержень с привязанной к нему метлой.

«Мастер Гройд знает, как опозорить своих клиентов.»

Необъявленное соревнование между Форглом и хозяином заведения продолжалось вот уже год – с того момента, как открылся Механический зал. Первый испытывал творение Гройда на пределе возможностей, периодически вызывая поломки в сложной машине, второй же всеми силами старался усложнить задачу экзекутора, придумывая всё более изощрённые, а порой и откровенно издевательские испытания.

Метла, перерубленная пополам, упала на пол, но следующие несколько рычагов, действуя на удивление слаженно, заставили Форгла отклониться от намеченного пути и, подобно зайцу, петлять вокруг поднимающихся из пола дощечек, одновременно отбивая атаки новых мешков с песком. Один удалось распороть, другой – сбросить вниз, перерубив верёвку, но коварный шест хлестнул по ногам, заставляя подпрыгнуть выше необходимого, и это решило дело. Очередной рычаг, обитый толстым слоем войлока, врезался в рёбра, отбросив наглеца назад.

За стенами заскрежетали разъединяемые тяги, и механизм нехотя замер – лишь подвешенные снаряды продолжили раскачиваться, словно разгорячённые схваткой.

Форгл поднялся с дощатого пола, улыбаясь собственной неудаче. Визит стоил ему восьми ройтов, и в этот раз мастер Гройд обещал вернуть вдвое больше за удачный проход сквозь зал – но цена и без того оправдывалась с лихвой. Напряжение дня, сброшенное внутри бездушного механизма, оставило после себя ощущение пьянящей лёгкости, в то время как учебные поединки с живыми людьми всё чаще рождали глухую злобу.

- Агир.

Вся накопленная радость разом ухнула куда-то вниз, как вода из дырявого бурдюка. На выходе, вместо Гройда с его непременной бородатой ухмылкой, маячил бледный, гладко выбритый Шеренг. Лицо секретаря оставалось, как и положено, бесстрастным, но лёгкие пятна на белой коже выдавали изрядную степень волнения. Экзекутор махнул ему рукой и направился в комнату для омовений. Какие бы новости ни принёс помощник, едва ли они требуют немедленной скачки по улицам, а раз так – не стоит пренебрегать правильным завершением испорченного вечера.

«Даже дрянное вино лучше пить из красивого бокала.»

- Ну?

Холодная вода стекала в каменный жёлоб. Секретарь, бесстрастно стоящий рядом, стойко игнорировал летящие в лицо брызги.

- Не более двух часов назад в Альд, через Железные врата, въехал магистр Гарморы.

Струйка воды скользнула по спине, смывая мыльную пену. Аккуратно, нарочито медленно ополоснувшись, Форгл вытерся, бросил на пол мокрое полотенце и принялся одеваться. Спешить не стоило, особенно теперь: такую новость нужно было обдумать, рассмотреть со всех сторон, быть может, даже отложить в сторону – на день или два, пока ситуация не станет яснее.

- Кто знает?

- Ковенант...

- Это очевидно. Ещё?

- Полагаю, во всём Доме справедливости и в Совете будут осведомлены до восхода солнца. В наших палатах... возможно, уже. Магистр въехал инкогнито, однако немедленно направился в Цитадель, так что вряд ли он намерен скрывать своё присутствие от кого-то из высоких чинов.

- Весьма похвально с его стороны. Равно как и с твоей. Возвращайся к делам, но глубоко не ныряй, возможно, ты понадобишься на днях.

- Слушаюсь.

«Магистр. Магистр Штаркхен. Больше положение, чем имя. Чёрное пламя Гарморской школы – сколько в этом горделивом прозвище от личности, от настоящего зверя, скрытого лесом досужих фраз?»

Ощущение ледяной иглы, воткнувшейся под крепкий панцирь имперской столицы, заставило Форгла болезненно сморщиться. Появление фигуры такого масштаба несомненно взволнует всех, породит сонмы слухов и паутину интриг – и никак, никак нельзя будет остаться в стороне, потому что Пёс императора рычит на всех, кроме хозяина. Гостя нужно обнюхать, и если придётся...

Экзекутор внутренне содрогнулся, осознав, куда завела его тропа размышлений. Игра с магами – это игра с огнём, а уж в огне маги смыслят больше, чем кто-либо другой во всём свете.

«И всё же они люди, а людям свойственны слабости. Даже самым могущественным из них.»

Уже внизу, выслушав ехидные замечания от хозяина и надев грайну[7], Форгл понял, что ничего не изменилось. Мягко ступали по булыжникам Рудной улицы три пары ног – его и двух «теней» с масками вместо лиц. Прорезались в темнеющем небе искры звёзд. Перебегали от столба к столбу фонарщики с длинной лесенкой – позади них улицу согревало жёлтое тепло масляных фитилей. Магистр прибыл в Альд и растворился в нём, как ночная тень.

«А там, где тень – мы зажигаем фонари.»

Он улыбнулся, глядя вслед бегущей к следующему столбу команде.

[1] Агир – «государев человек». Обращение к чиновникам, занимающим значительную должность. По отношению к мелкой сошке становится лестью.

[2] Айгфаль – «рассветное время», первый месяц весны.

[3] Под выражением «малое клеймо» подразумевается ограниченный срок каторги, сопряжённый с нанесением на лицо осуждённого так называемого «малого клейма». «Большое клеймо», в свою очередь, означает пожизненную каторгу.

[4] Арисфаль – «время радости», первый месяц лета.

[5] Веанфаль – «время холода», первый месяц зимы.

[6] Тай – особо крупная золотая монета, делится на 25 ройтов или 5 дэлинов, весит около пятидесяти грамм. Такие монеты не имеют всеобщего хождения и используются только при совершении крупных сделок, в качестве единицы хранения или расчётной единицы. Фактически, аналог золота в слитках.

[7] Грайна - длиннополое набивное или стёганое одеяние с огромным воротником, закрывающим шею и нижнюю часть лица, с разрезами для верховой езды или без оных. Обычная одежда в холодное время года.

Глава 3. Форсталле, город Скланса.

У любого человека есть два пути: становиться лучше и становиться хуже. Никто не может остаться на одном месте: если ты не желаешь идти вперёд, поток времени неизбежно снесёт тебя в пропасть.

Мыслитель Фишшар Эрехна, "Сожжённые мудрецы"

У Вилстис длинные волосы. Длинные и густые, цвета дорогой древесины, что привозят с дальнего юга – тёмной, с красноватым отливом. Такую древесину тщательно полируют, пуская на мебель для богачей, и тогда в ней пробуждается глубокий, роскошный блеск. Так же и волосы у Вилстис: вода с мылом превращают их в настоящее сокровище.

Жаль, нечасто выпадает случай похвастать этим богатством: где же видано, чтоб прислуга простоволосой ходила? Днём – круглая шапочка, без которой не поработаешь, на ночь – тугая коса. А для самой себя – минуты отдыха перед сном, когда девушки болтают о разном, смеются в кулачки, хозяев и суженых обсуждают. Тогда и можно, тряхнув гривой, в зеркало глянуть да гребнем по ней пройтись. Ещё, конечно, по праздникам - в День Сплетения или на Большой торг, но часто ль они бывают? Вот и пропадает сокровище, перед подругами только и красоваться.

Богатый дом – будто маленькая страна. Государь в ней – господин Веспрос из торгового дома «Веспросы и Лехванка», министр – почтенная Рестра, что за всем хозяйством следит, на каждый случай свой порядок имеется, даже войти-выйти просто так нельзя: нужно у хозяев разрешения спрашивать. Дом у господина Веспроса большой, в три этажа, с конюшнями и подвалом, а следят за ним двенадцать девушек, да три кухарки, да двое конюхов, да четыре гостевых слуги, ну и управляющая Рестра, конечно.

Не так уж это и плохо – прислуживать господам. Работы, конечно, много: подмети, помой, постирай, там натопи, здесь вычисти – но уж всяко лучше, чем сиротой в работный дом отправляться. А Вилстис кто? Сирота и есть. Тётка по матери расстаралась, устроила девицу в тёплое место, так что работай, не покладая рук – пока господа довольны, и слугам солнышко улыбается.

Сегодня, впрочем, день особый: солнце ещё в окна не заглянуло, а все уже с ног сбились, и Рестра посреди суматохи – ровно полководец среди солдат. Спина у неё такая прямая, что кажется твёрдой, как кость, а лицо как у статуй храмовых, угловатое и недоброе. Великих Имён Вилстис боялась: их мрачные изваяния взирали на прихожан с хищным ожиданием, так на добычу смотрят, а не на младших братьев – зато Меньшие Имена любила. Они хоть и не такие могучие, но уж явно повеселей.

Она хлопнула себя ладонью по щеке. Нельзя так мыслить, нельзя! Великие Имена сорвалле хранят: кто ещё защитит, когда на севере – юрга, на востоке – шиварна, а на западе – коварные аттрейцы живут? Потому и статуи Великим можно лишь в храме ставить – они для всего народа разом. Для себя же – Меньших проси.

- Эй, Вилстис! А ну поторопись, чего дохлой клячей переступаешь! Госпожа Чиалана к обеду пожалует, а у тебя в гостиной не прибрано! Что я хозяину скажу – ноги у девки отнялись?

- Простите, сестра! Бельё отнесу – тут же примусь!

- А вы чего встали и зубы скалите? Копыта не подкованы? Так я подкую, палкой да по пяткам! Марш на кухню, бездельницы!

Стайка девушек разлетелась в разные стороны – готовить дом к прибытию важной гостьи. Кто такая госпожа Чиалана, Вилстис не знала: в девичьей болтали, что, мол, любовница господина Веспроса, раз уж в доме его жить станет, но правды в той болтовне – как в песне заезжего стихоплёта. С чего бы господину любовницу держать в доме, где сам он от силы месяц проводит за целый год?

Задумавшись об этих вещах, Вилстис засмущалась: она-то на парней только поглядывала, да как-то раз, на торгах, пива ковш молодому чеканщику поднесла: больно красивые вещи из-под его рук выходили, ноги тогда сами собой вперёд выступили. Служанке из хорошего дома замуж выйти непросто, нужно, чтоб хозяева одобрили, а то и сами подобрали пристойного жениха – но разве много в том радости? Если бы отец на севере не сгинул, если бы мать не умерла, если б не маячила впереди работного дома тень... Эх, что проку в печальных вздохах! Не пропала – и то хорошо, а что муж нелюбимый будет – так много ли девиц по любви суженого находят? Птицей любуйся, а серебро считай.

Так и порхала Вилстис час за часом – тёрла мебель мягкой тряпицей, мыла и подметала, а как закончила, то передохнуть удалось: сестра Рестра пошла конюших распекать, нового задания не оставив. Примоститься на кухне, выпить молока с хлебом – нехитрая, а всё-таки радость. Нет, не стоит о несбывшемся горевать. Тепло, сытно, ходишь не в лохмотьях, а что в работе с утра до вечера – так это и правильно, человек трудиться должен, иначе кто ему кусок в рот положит? Даже Рестра, уж на что строга – а без нужды не бьёт, не шпыняет. Если не отлынивать, не хитрить, так и вольности всякие порой дозволяет: и на рынок не по делу сходить, и книгу хозяйскую почитать. Не из тех, конечно, что в дорогих шкафах за стеклом стоят, а попроще, из кладовой – но Вилстис и тому рада. Среди служанок лишь она с Кериссой грамоте обучены, бывает, вечером сядут на кровати вдвоём, и попеременно читают вслух, а прочие девушки вокруг – слушают. Чудо ведь: жучки-значки на жёлтых листах в целый мир расплетаются, и как такое людям выдумать удалось! Там и про деяния Великих Имён, и небылицы потешные, а то, бывает, жуткие – сама читаешь, а по спине мурашки гуляют.

Но больше всего Вилстис нравились другие истории, те, где на первых страницах обещалось говорить лишь то, что вправду было и своими глазами видено: про другие страны, про их владык, про путешествия и диковины. Такую берёшь – словно с неведомым путешественником обручь едешь, страница – поворот, ещё страница – город вдалеке высится. Порой и в этих книгах говорилось такое, что едва ли поверишь: о Сиреневом дворце в Дази, где по сию пору во плоти обитает таинственная Аиви, истинно Старшая, о загадочной и страшной Гарморе, обители злобных магов, что одним взглядом испепеляют целые селения, о мрачных нелюдях из южных гор, живущих по триста лет – но чаще другие страны представали живыми, бурлящими сотней незнакомых имён, обычаев и событий. Тогда казалось, что за стенами дома, и дальше, за стенами самой Склансы, идёт другая жизнь – невидимая, недостижимая, до которой одни лишь птицы и добираются.

- Едут!

Крик раздался – и разом всё завертелось. Кто встречает, кто вещи помогает нести, кто комнаты открывает. Конюшим – к лошадям, поварихам – к огню, Вилстис и ещё пять девушек – живо к парадному входу!

Сердце бьётся-стучит, лицо раскраснелось: а ну как ошибёшься, не то слово скажешь или с ноги на ногу переступишь? Господа может и не заметят, а у Рестры глаз острый, не поздоровится!

Только девушки выстроились – за дверями шум, звон. Нарядные слуги распахнули тяжёлые створки, потянуло свежестью, Вилстис даже дышать перестала – но внутрь, вопреки ожиданиям, вошла не богатая госпожа, да и не женщина вовсе.

Друг за другом, деловито стуча сапогами, вваливались солдаты. Солдат ни с кем не спутать: одинаковые плащи тёмного сукна, серые шляпы, мечи у пояса. Говор у них был северный, как у тех торговцев, что приезжали в Склансу из дальнего Кристогле – резкий и грубый. Солдаты глазели по сторонам, посмеивались – так, что видно было: смеются между собой, не для местных. Со слугами никто из них говорить не стал, прошли мимо, будто не видели никого.

И только следом, поддержанная с боков двумя высокими мужчинами, медленно вошла та, кто и была, наверное, госпожой Чиаланой – женщина в пышном чёрном платье, скрывшая вуалью лицо. Её тут же проводили наверх, в гостевые покои. Говорил вместо госпожи один из её слуг, говорил надменно, не так, как слуге подобает, но Рестра слушала и кивала, ни словом, ни движеньем не возражая. Внесли багаж – несколько дорожных сундуков, по виду тяжёлых. Вилстис так и стояла, глазами хлопала – пока управляющая, проходя мимо, не прошипела ей на ухо:

- Что пялишься? Пойди проверь, всё ли у людей госпожи устроено.

Зло прошипела, по-иному, чем обычно. Вилстис побежала: к солдатам сунулась – те лишь зыркнули, да еды с пивом потребовали, наверх слуга госпожи Чиаланы ходить не велел, на кухне столпотворение, всё паром заволокло. Отнесла, с двумя подругами, пироги для солдат. Страшно было, те всё посмеивались - но рук не распускали, хоть и вели себя, как в родном доме. Расхаживали, смотрели во все углы, даже в подвал залезли, а потом взяли – и выставили стражу при входах и у лестницы на третий этаж.

Вечером, как суета улеглась, в девичьей наоборот – оживление. Обсуждения, пересуды – куда ж без этого?

- Точно вам говорю: окрутила она хозяина, раз такие дела творятся, - вещает пухлая Мелса. – Сразу видно, госпожа к нам надолго, а то и совсем жить останется, вон, багажа-то сколько.

- Дура ты, Мелса.

Это уже Керисса выступает, её словам веры больше.

- Кристов-солдат с ней тоже хозяин прислал? Нет, эта госпожа сама по себе: видно, важные у неё дела с господами Веспросами, а то и кое с кем иным. Не зря на рынке болтают, будто в столице решили с северянами союз учредить.

Девушки загалдели.

- Союз?

- Кристы, говорят, и так всю торговлю подмяли, что ж – теперь и подати брать начнут?

- А если и начнут – у них-то порядок, не то, что в наших Провинциальных Штатах! Кёльг[1], говорят, умом повредился, целыми днями картинки рисует, а Штаты волосы друг другу рвут и дела забросили.

Вилстис молчит, ей болтовня со сварами не по нраву, а вот Керисса раззадорилась, щёки даже порозовели.

- Ну, придут ваши кристы, и дальше что? Они вон какие надменные, по струнке будем ходить. Да и подати у них суровые, чуть просрочил – ступай в работный дом, а оттуда попробуй выйди! Не лезть бы нам в это дело, не...

- Цыц, бесстыдницы!

Рестра на пороге стоит, и как подобралась незаметно?

- Не лезть, говорите – вот и не лезьте! Нечего чужое зерно языком обмолачивать! Услышу, кто ещё о чужих делах трепаться будет – со стирки не вылезет. Спать!

С управляющей не поспоришь. Вилстис легла в постель, закрыла глаза – события дня проплывали перед ней, как раскрашенные картинки. Впервые за долгое время она задумалась о том, что принесёт ей завтрашний день.

***

День принёс лишь усталость. Размеренная и спокойная жизнь, посвящённая уходу за домом, в котором редко гостили даже хозяева, разом сорвалась с места и понеслась вперёд норовистой лошадью. Два десятка человек требовали еды, горячей воды, стирки и множества иных услуг. Присев лишь на мгновение, Вилстис тут же срывалась по указанию Рестры или на звон колокольчика, а к вечеру просто валилась с ног. Госпожа Чиалана в обеденную залу на втором этаже спускаться первое время не изволила, еду ей относили личные слуги, молчаливые и высокомерные, сами – словно настоящие господа. Они, к удивлению и едва ли не ужасу девушки, командовали и управляющей, а та покорно выслушивала наставления о том, как следует соблюдать тишину, как готовить для госпожи, как греть воду и с какими травами хранить бельё для постелей. Почему так происходит, служанкам объяснить никто и не думал, но ясно было одно: в доме новый хозяин, и лучше не задаваться вопросами, а усвоить это знание как можно скорее. Сама управляющая по-прежнему командовала старыми слугами, однако все прежние вольности были ею забыты. Теперь пятидесятилетняя женщина с лицом статуи вместо окрика молча била по рукам или давала затрещину, а словами хлестала, ровно плетью. По вечерам Вилстис падала на кровать без сил, да и у прочих девушек желания поговорить заметно убавилось – лишние минуты сна стали дороги.

На дом господина Веспроса опустились серые будни. Госпожа Чиалана начала, наконец, изредка спускаться вниз, и каждое такое сошествие становилось тяжким испытанием для прислуги. В присутствии госпожи нельзя было открывать рот. В присутствии госпожи нельзя было иметь неподобающее выражение лица. В присутствии госпожи категорически запрещалось шуметь. Обеденная зала превращалась в могильный склеп, посреди которого восседала молчаливая обитательница, все желания которой доносили её надменные лакеи. Однажды, прислуживая за столом, Вилстис имела неосторожность оступиться и попыталась было ухватиться за стоявший рядом стул, но рука безымянного мужчины, затянутая в перчатку, ухватила её за плечо, да так сильно, что с кожи несколько дней не сходил синяк. Девушка едва сумела подавить стон, а вечером получила ещё и несколько резких пощёчин от Рестры, и это молчаливое наказание оказалось куда обидней. Управляющая не стала снисходить до провинившейся служанки даже в том, чтобы обругать её на словах. В ту ночь Вилстис впервые за долгое время плакала.

Выход новой госпожи к людям оживил на время мрачную тишину девичьей. Бледная и пепельноволосая, с неподвижным, будто бы измятым лицом, вечно в пышных, но неизменно чёрных одеждах, Чиалана и самым падким до горячих слухов служанкам уже не казалась чьей бы то ни было любовницей. Обсуждали тихонько, погасив свечи и прячась под одеялами – управляющая взяла в привычку время от времени проверять, как ведут себя подопечные в вечернее время. Впрочем, и эти разговоры быстро заглохли: никто не мог сказать ничего определённого, и только Керисса упорно стояла на своём - дескать, гостья неспроста приехала из Кристогле и что-то за этим кроется.

На другой день Вилстис выпала самая утомительная и нудная работа – стирка. В каменной комнате, полной пара, она с двумя подругами кипятила, тёрла и полоскала простыни и грубую одежду, изредка выскакивая во дворик, чтобы подышать свежим воздухом. Вещи подороже относили стирать городским прачкам, но и того, что оставалось, хватало на долгие часы, после которых краснели руки и болела спина. Дело затянулось до темноты. Только после заката, ополоснувшись, девушка выбралась из своего заточения в тёмный коридор, ведущий из хозяйственной пристройки к комнатам слуг. Дом уже затих, погрузившись в сон, и Вилстис шла осторожно, держась рукой за стену – не стоило сердить Рестру, бродя с зажжённой свечой. Темнота изредка поскрипывала половицей, но вскоре откуда-то стал долетать другой, непривычный звук, похожий на скулёж и мяуканье. Звук становился ближе - шёл он с той половины, где поселили кристов-солдат.

Остановившись, Вилстис некоторое время разрывалась между боязнью и любопытством, но в конце-концов желание знать, что происходит, пересилило страх. «Всегда можно отговориться, что идёшь в отхожее место», - думала она, крадучись скользя вдоль стены, где доски под ногами не имели свойства скрипеть. Странный всхлипывающий звук слышался теперь отчётливо, во тьме коридора засветилась щель в дверях «солдатской» - комнаты, где размещались дополнительные слуги во время визитов господина Веспроса. С замирающим сердцем Вилстис заглянула в освещённое пламенем очага помещение.

Тени плясали по стенам: тени лениво стоящих в кругу мужчин. Их лица и глаза, блестящие от огня, не выражали ровным счётом ничего: так смотрят на скот, который и не собираются покупать. В центре, прямо на полу...

Вилстис зажала рот рукой, чтобы не закричать, потом укусила себя за пальцы. На полу, совершенно голая, лежала Керисса. Рядом валялось скомканное платье, а на девушке, ритмично двигая бёдрами, устроился один из солдат. Ни он, ни его товарищи не издавали ни звука, и только всхлипывание, которое Вилстис приняла за мяуканье и скулёж, говорило о том, что девушка жива. Широко раздвинутые бледные ноги служанки не шевелились.

Добраться до спальни, ничем себя не выдав, оказалось непросто. Лишь когда одеяло надёжно отрезало внешний мир, из глаз покатились горячие слёзы жалости и ужаса. Увиденное не желало забываться, возвращаясь, словно кошмар – сперва наяву, а потом и во сне, где солдаты Кристогле с равнодушными лицами преследовали саму Вилстис по коридорам, и некуда было сбежать, негде спрятаться от их длинных рук...

Наутро Керисса была вместе со всеми – заплаканная, тихая, пустоглазая. На шее и руках виднелись синие пятна. Никто ни о чём не спросил. Никто не перебросился даже словом.

[1] Кёльг - монарх в Форсталле.

Глава 4. Кирсглев, столица Кристогле.

Богатство без мудрости мимолётно, мудрость без богатства - бессильна.

Корвис Аута, шестой магистр Гарморы

Закат подпалил небо над городом, сделав длинные туши облаков похожими на дым от пожарищ. Уступы Храма Великих Имён окрасились оранжево-алым, в то время как вырубленная из тела скалы колоннада утопала в густой тени. Расползались по лабиринту улиц густые сумерки – с высоты казалось, будто тёмные щели в массиве черепичных крыш прорублены ударами гигантского топора, и расколотая на части столица постепенно тонет во тьме. Густой звон бронзовых колоколов возвестил об окончании смен в городских мануфактурах: даже презренный обитатель работных домов, не имеющий шанса выплатить долг или скопить денег на собственное жильё, волен распорядиться закатными часами на своё усмотрение.

Солнце между землёй и небом. Боги смотрят на мир сквозь щель в небесах.

Человек, замерший на высокой галерее Оплота, тоже смотрел на мир – взгляд прищуренных глаз, блестящих от закатного пламени, скользил по конькам бесчисленных крыш. Почти на каждом виднелась фигурка одного из Меньших Имён – хранителя и защитника, избранного хозяином дома. Самые старые были сработаны из камня, иссечены ветрами и непогодой, однако никто и не думал их заменять: чем древнее статуя бога, тем крепче связь его духа с рукотворным обиталищем. Новые фигуры рождались из железа, меди и бронзы, символизируя новый век и призывая благословить растущую мощь державы. Ещё недавно подобную расточительность едва ли можно было одобрить, но страна богатела, огонь в плавильнях горел днём и ночью, и Кирсглев, а за ним и прочие города, всё чаще обращались к металлу вместо сложного в обработке камня.

Быстрая тень выскользнула из арки за спиной стоящего и заняла место на шаг позади него. Ветер лениво трепал два плаща – чёрный и багряный, украшенный золотым шитьём.

- Мой господин.

- Знаю, Келиас. Но сегодня мне пристало немного опоздать.

- Значит, вы хотели поговорить?

- Ты, как всегда, проницателен.

- Простая логика, мой господин.

- Не называй меня так. Мне нужны соратники, а не слуги, тебе об этом известно.

Человек в чёрном плаще склонил голову. Ветер разметал его длинные волосы, закрыв лицо густыми прядями.

- Я лишь отмечаю факт, мой господин. Кроме того, моё положение и без того достаточно шатко, чтобы позволить слухам возникнуть на ровном месте.

- И тебя волнует шаткость твоего положения?

- В достаточной мере, мой господин. Есть те, кому я обязан и те, кто от меня зависят. Мне не хотелось бы разочаровать первых и подвести вторых.

- Старый Паттлас выплюнет язык, услышав подобную откровенность.

- Поэтому он её не услышит, мой господин. Я весьма ценю ваше отношение, но пара лишних слов не стоят того, чтобы дразнить ревнителей обычая.

- Что ж, ты прав. Как насчёт того маленького дела, которое я поручил тебе два дня назад?

- Полагаю, я сумел решить проблему должным образом, мой господин.

- Надеюсь, без крови?

- Ваши указания были вполне ясны. Советник Перкас оказался большим любителем доступных женщин...

- Это не новость, - вставил обладатель багряного облачения. – Перкас – похотливый боров, но при том весьма кусачий. Или ты нашёл в его постели что-то особенное?

- К сожалению, я не столь искушён в делах высшего общества, как вы, мой господин. Я лишь навестил одну из тех женщин, что берут серебро из разных рук. В том числе – рук советника. После визита к ней господин Перкас почувствовал недомогание, впрочем, не слишком сильное. Полагаю, что сегодня он не станет произносить речей.

- Это дело может вскрыться.

- Нет, мой господин. Я всего лишь навестил доступную женщину – с той же целью, с какой её навещают прочие мужчины. Не было нужды посвящать её в детали сыгранной роли.

- Иногда твоё искусство пугает.

- Это естественная реакция, мой господин. Оно пугает и меня самого, но выгоды обычно перевешивают страх.

- Ты боишься того, чем занимаешься?

- Я стану бесполезен для вас, если перестану бояться. Высокомерие не доводит до добра.

- И в этом ты особенно прав. Думаю, теперь мне в самом деле пора идти: малое опоздание сыграет на руку, но большое вызовет недовольство.

- Успехов, мой господин.

- Пусть Старшие присмотрят за нами.

Чёрная тень осталась в одиночестве. Некоторое время она стояла, глядя на далёкую громаду храма, потом сделала пренебрежительный жест рукой – будто отгоняла муху. Голова человека откинулась назад, волосы упали на плечи, слившись с плащом. Последний луч заката лёг на подставленное лицо.

***

Шум голосов глухо перекатывался под сводами роскошного зала. Люстра в сотню свечей проливала тёплый свет на полированное дерево самых ценных пород, красный бархат соседствовал с позолотой и янтарём. Несколько десятков советников размещались вдоль галереи, охватывающей помещение с трёх сторон. Четвёртая стена, украшенная знамёнами и гербами, служила фоном для расположенной внизу кафедры, обрамлённой ведущими с галереи лесенками. Оратору, кем бы он ни был, полагалось смотреть на аудиторию снизу вверх, смиряя собственную гордыню. В былые времена у такого устройства общинных залов имелась тёмная сторона - вызвавших народный гнев могли забросать камнями стоящие наверху соплеменники.

Человек в расшитом золотой нитью багряном плаще бодро сбежал по узкой лесенке и занял место за кафедрой. В голосах собрания слышалось недовольство: тот, кому полагалось произнести первую речь, заставил ждать своего прибытия.

- Ренсдас Эверст Кристогле[1]! – возвестил поднявшийся со своего места высокий мужчина с жезлом распорядителя в руке. - Столп Почётного совета, достойнейший из достойных!

Взгляды скрестились на выступающем; шум затих, но перешёптывания продолжали змеями ползти меж советников.

Ренсдас оглядел галерею. Тронутые сединой короткие волосы, твёрдый рот и выступающий подбородок придавали ему надменный вид, но впечатление тут же смазала открытая улыбка: Столп совета хорошо знал свойства собственной мимики.

- Достойные советники! Я виноват в том, что заставил вас ждать, но прошу о снисхождении: эту оплошность разделяет со мной мой повар.

Напряжение немного спало. Нехитрая шутка, впрочем, имела другую цель. Почти половина членов Совета происходила из тех родов, с мнением которых ещё сотню лет назад никто не стал бы считаться, а прочие с гордостью носили клановое имя Кристогле, демонстрируя всем и каждому, что никогда не служили чужому роду. Происхождение Ренсдаса с неизбежностью толкало его в сторону «старой партии», однако времена, когда мнением «выскочек» можно было пренебречь, миновали. Кое-кто предпочитал этого не замечать, уткнувшись носом в замшелую спесь, но что с того!.. Имея сторонников среди старой знати просто по праву рождения, особенно важно завоевать симпатии знати новой.

Ренсдас не желал победы ни одной партии. Он желал заполучить весь Совет – и оттого без сомнений прокладывал собственный путь, не считаясь с такими мелочами, как традиции или гордость. Скользить по лезвию меча оказалось нелегко, и всё же он знал: победа близка, победа возможна. Интересы кланов могут быть скованы в единый клинок – и клинок этот будет крепче прочих. Первый Столп совета из рода Эверстов не побрезгует стать ради такого случая кузнецом.

Заговорив, он не сомневался, не делал отступлений и длинных пауз. Страстность речи, оттенённая пламенеющим одеянием, была его сознательным творением – но она же и вела его, так, будто изделие вдруг обрело свою волю и уже само начало перековывать мастера во что-то иное.

- Не буду ходить вокруг древа и произнесу то, о чём все присутствующие, без сомнения, уже осведомлены. Аттрейская империя закрыла границы для наших товаров, поставлявшихся в Сантру. Об этом уведомили нас не послы, не письмо императора, даже не чины Керанис рэ Тарм[2]. Об этом уведомила нас пограничная стража еретиков, отказавшись пропускать обозы с металлическими изделиями, предназначенными для продажи в северных провинциях королевства.

Придав голосу оттенок смирения, Ренсдас продолжил:

- Что ж, нам не впервой терпеть унижения от высокомерного соседа. Граница по реке Столь и раньше виделась более стеной, нежели местом, где встречаются обоюдные интересы. Наша держава может сожалеть о подобном шаге, но куда важнее иное размышление: как данное событие скажется на нашей торговле?

Столп совета намеренно оборвал речь о нанесённых обидах, оставив слушателям додумывать остальное. Теперь следовало перейти на деловой тон: если во внешних делах разумение советников походило на неровный частокол, в котором брёвна перемежались гнилыми и короткими сучьями, то в делах торговых каждый из них был волком среди леса. Волком, чьи охотничьи угодья потеснил надменный медведь.

- Несомненно, Сантра являлась для нас важным местом сбыта многих товаров и многие из почтенных советников могут подтвердить мои слова. Мы поставляли в эту страну скобяные изделия, инструмент, меха и даже эль, минуя лишь две границы. Ныне, если мы захотим продолжать торговлю, путь проляжет по четырём, а значит, вырастут издержки, вырастет цена товара, уйдёт покупатель.

По лицам советников было заметно, кого из них сильнее всего печалит расстройство торговли с Сантрой: Ольсвик, Немрюсс, Коортас... Таких оказалось не слишком много, но и не так уж мало - с тем или другим вёл дела почти каждый из остальных членов Совета.

- Забудем про Сантру.

Неожиданная фраза стегнула по галерее. На Ренсдаса обрушился почти зримый вал недовольства – будь на дворе старые времена, в него уже могли швырнуть чем-нибудь тяжёлым или неаппетитным.

- У нас есть Форсталле. У нас есть шиварна, которые не имеют дел с империей. Торговля с ними – дело непростое, но выгоды, из неё проистекающие, стоят любых неудобств. Наши товары проникли в Кастель, через него – в Истербию, а оттуда уже рукой подать до Вимьянды и других южных стран. Неплохо, сказал бы я... будь лжецом.

Ренсдас оглядел советников с видом полководца, указующего на вражеские ряды. Некоторые потупили взгляды, другие, напротив, всячески выражали энтузиазм. Вторых было больше, в их глазах Столп совета видел разгорающиеся огоньки алчности, зависть и глухое недовольство – но направленное не на него. Огоньки нуждались в топливе, и он не преминул его подбросить.

- Я не посмею лгать Почётному совету. Та дорога, по которой наши товары текут на юг – не река, а пересыхающий в жару ручеёк. Джинрай нет дела до связей с нами, они не любят вести дела так, как принято на севере, не понимают своей выгоды и не стремятся богатеть. Страны южнее Вимьянды, вдобавок – бедны, они не смогут купить столько товара, чтобы его вообще было выгодно отправлять за тысячи линий. Юг ещё долго не станет нашей дверью к процветанию.

Совет зашумел. Несколько мгновений оратор позволял ему вариться, зорко наблюдая за тем, кто склоняется к уху соседа, а кто – сидит неподвижно, с равнодушием или снисходительной улыбкой; кто вытирает лицо тонким платком, а кто – сосредоточенно терзает перо. Краем глаза он заметил и Перкаса: зелёный бархат, отороченный роскошными кружевами, в который облачился неугомонный советник, подчёркивал его осунувшиеся черты и землистую кожу. Перкас ёрзал на своём месте и страдальчески кривил пухлые губы.

- Я спустился в эту яму не для того, чтобы изрекать очевидные вещи, - легко перекрывая шум, вернул себе внимание Ренсдас. – Вольная держава Кристогле, которой все мы поклялись в службе, сильна, как никогда, но это сила человека, поднявшего слишком тяжёлый камень. Сколько ещё он сможет поддерживать эту тяжесть? Сколько времени пройдёт до тех пор, пока встанут мануфактуры, иссякнет поток золота, а вместе с ним – и поток зерна, и мяса, и масла, и фруктов – всего, чем снабжает наши земли обильный юг? Для чего производить товар, который некому продать? Нас ждёт бесславное будущее – опустевшие города, драки за клочок плодородной земли, набеги хищных юрга через ослабевшие рубежи, участь задворков мира, не интересных даже завоевателям.

- Ложь, ложь! – возопили сразу несколько глоток.

Ответом им стала издевательская улыбка.

- Я, как и вы, хорошо умею считать. Держава ест больше, чем может вырастить! Торговля через аттрейскую границу давала казне почти двести тысяч ферксталей[3] при том, что вывоз товара до настоящей поры превышал ввоз чуть более, чем на двести пятьдесят тысяч. Что будет, если торговля ещё более сократится? Что скажет рабочий мануфактуры, когда ему недостанет средств прокормить семью? Хорошо ли будут сражаться солдаты на северных рубежах, если родные их начнут голодать? Держава вот уже полвека не знает народных волнений – лишь потому, что многие достойные советники, собиравшиеся в этом зале до нас, умели переплести интерес простолюдина с интересами тельвинга[4]. Будем ли мы достойны тех, кто завещал нам Кристогле? Или трусливо закроем глаза, отговариваясь тем, что дела ещё не так плохи?

Слова достигли ушей. Ренсдас видел это, видел, как хмурились брови и сжимались кулаки. Гроза собиралась медленно, любой ветерок мог рассеять её, а мог направить на стоящего внизу человека – и всё же мысли советников текли в нужном направлении. Огонь и поленья, зерно и унавоженная земля: так действует мудрый, так достигается цель.

Со своего места поднялся Тромер из рода Паттласов – седой и сухой старик, чья пышная одежда не могла укрыть худобы. Второй из Столпов совета, один из гордых обладателей кланового имени Кристогле – его ответных слов Ренсдас ждал с нетерпением юнца перед брачной ночью, а дождавшись, едва сумел скрыть волнение. Старик был твёрд и колюч, как невольничья лоза в сухих рощах шиварна, но сейчас эти качества могли как нельзя лучше послужить делу. Могли – если только ему не взбредёт в голову срезать зарвавшегося соперника...

- Слово, - буркнул Тромер, уперевшись в стену тяжёлым взглядом. Его привычка смотреть мимо собеседников часто сбивала с толку, и всё же Ренсдас был только рад, что не видит глаз старого брюзги.

- О товаре я услышал изрядно; не пора ли сказать о сделке? Столп совета из рода Эверстов вложил в свою речь немало здравого смысла, но не сказал главного: что желает он предложить Почётному совету, какого мнения держится сам и какого стоит держаться нам? Пусть даст нам слово – и да воплотим, что изволим.

Формула прозвучала, незримо повисла в воздухе, требуя немедленного ответа. Тромер поступил осторожно, не поддержав оратора напрямую, и всё же дав добро на продолжение речи. Ренсдас шагнул в открытую дверь.

- Я твёрдо уверен, и намерен впредь держаться лишь того мнения, что Вольная держава Кристогле довольно подбирала крошки с чужих пиров и терпела пощёчины, подобные нынешней. С этого дня и впредь следует нам не идти за ветром, а самим прокладывать торный путь, не искать возможности, а ковать её. Если потребуется – то и силой оружия. Мы должны предъявить Аттрейской империи наши законные требования и добиться их выполнения!

Зал погрузился в мягкую тишину. Лишь на мгновение замерла галерея, остановились глаза, отвердели рты. В следующий миг тишина погибла, разорванная в клочья десятками громких выкриков, но Ренсдас видел лишь Тромера: на лице того царило хищное удовлетворение.

[1] Имена у кристов и народа сорвалле в целом состоят из трёх частей: имени собственного, родового имени и кланового имени. Первоначально клановое имя являлось своего рода вассальным свидетельством, указанием на то, что данный род в настоящее время хранит верность конкретному клану. Позднее, с ослаблением у сорвалле феодально-клановой системы, клановое имя стало указывать скорее на место рождения, чем на конкретные вассальные отношения. В прежние времена наиболее знатные роды – основатели кланов – сами не имели кланового имени, поскольку оно совпадало с родовым. В настоящее время носить лишь двойное имя считается неприличным: даже члены знатных родов, никогда не присягавшие другим кланам, в качестве кланового имени используют название государства – Кристогле.

[2] Керанис рэ Тарм – Дом торговли, аналог министерства в Аттрее.

[3] Ферксталь - счётная единица, около 144 грамм золота или двенадцать глефт – наиболее крупных монет Кристогле.

[4] Тельвинг – знатный, богатый человек, тот, кто обладает избирательным правом. Также – вся совокупность граждан, обладающих избирательным правом.

Глава 5. Ольвандар, дорога.

Если у тебя нет ничего, кроме ненависти - ты богат. Если ты при этом способен двигаться - ты силён. Если ты знаешь, куда двигаться - у тебя есть всё, что нужно человеку.

Сертшаль, Всеотец шиварна

- Скутар, почему ты ненавидишь шиварна?

- А что ж я, любить их должен?..

Три дня в безлюдном захолустье сделали меня разговорчивей обычного. Убийцы так и не встретились – не то отстали, не то потеряли след, а может, и вовсе не имели запасного плана и теперь кусали локти далеко позади. Границу Раваненди и Ольвандара мы пересекли в глуши, как тати – да и о самой границе не напоминало ничего, кроме карты, согласно которой земля под копытами наших лошадок успела переменить владельца.

Устав мучиться загадкой давешнего нападения, я тут же начал скучать по тем нехитрым удобствам, которые предоставлял южный тракт. Так уж устроен человек: стоит былому страху убраться назад, в берлогу, как на помост снова вылазят мелкие и суетные желания. Воспоминания об ударе ножом в печень всё ещё заставляли меня вздрагивать, но голоса немытого тела и утомившегося однообразной едой желудка звучали громче. Чтобы отвлечься, я начал отвечать на реплики аттрейца – тот, к моему удивлению, оказался не столь ограничен и глуп, как можно было ожидать от простого вояки, и порой выдавал неожиданное знакомство с письменным словом. Читать и писать в империи, конечно, учат сызмальства, но даже там эти полезные умения тратятся, в основном, на составление деловых бумаг и чтение указов – не говоря уж о том, что книга далеко не каждому по карману.

И всё же Скутар читал. Я уверенно опознал «Древнейшую историю альдов» Гленда и «Основы военного искусства» Найтрэ – классические труды аттрейских авторов, имеющиеся в каждой серьёзной библиотеке. Книги эти, положим, могли быть найдены и в зажиточном доме – но откуда человеку, продающему меч за деньги, знать «Тринадцать ветвей истины», увесистое сочинение анонимного философа, на две трети состоящее из неординарных взглядов на жизнь и место в ней человека, и на оставшуюся треть – из стихов?

Забрасывая сети вопросов тут и там, я постепенно очерчивал границы познаний своего спутника, натыкаясь то на дремучую упёртость, то на небывалую широту взглядов. Казалось, в детстве или юности кто-то открыл перед ним дверь за пределы житейского круга, вывел наружу, в поле и в сад – но на этом дело забросил, а у самого Скутара не оказалось достаточно возможностей, чтобы самостоятельно расширить границы познанного.

- Между любовью и ненавистью изрядное расстояние.

- У магов, может, изрядное – а у меня с усатыми разговор короткий. Все они свойства наиподлейшего, Благоверу поганят, живут, как звери. А уж сколько аттрейской крови выпили – не счесть.

- В последний раз империя воевала с ними семьдесят лет назад. Не пора ли забыть обиды?

- Забыть?!

Ветка, торчащая поперёк лесной заросшей дороги, едва не выбила Скутара из седла. Пригнувшись в последний момент, он отвернул от меня красноречивый взор и плюнул в другую сторону.

- Забыть, говоришь, - в голосе его едва не кипело. - А что до того было, тебе сказать?

- Скажи.

- И скажу! Армии шиварна катились на запад, новая империя была в силе и продолжала расти. Глотала одну страну за другой, пока не разбилась о древние стены Аттреи. Мало кто ожидал, что старая империя сдержит напор молодой, однако же удержала. Есть и поныне такое выражение – алморис гэтайн, "древняя сталь", девиз, начертанный на знамёнах Железного Императора. Символ доблести, гордость и память предков - тех самых, что от гор до гор сумели пройти. Война долго шла, шесть десятков лет с перерывами. Целые провинции обезлюдели, какие города пали – всех людей угнали в полон, стариков перебили, женщин солдатам роздали. Вот что было – пока имя Кайнэ тому не стало пределом.

Наёмник вещал с таким жаром, словно речь шла не о делах трёхсотлетней давности, а о его собственном прошлом. Как и почему события, все участники которых давным-давно мертвы, оказывают на него такое влияние? Или так и полагается обычным людям, для которых история – часть живого мифа, а не страницы книг?

- ...говорят, у всеотца Совелекка была привычка - собирать своих военачальников и спрашивать об успехах. И всегда, выслушав о захваченных землях и павших городах, задавал он вопрос - сколько крепостей, сколько рабов и трофеев взяли храбрые шиварна в Аттрее? И тот из полководцев, кому не повезло воевать с железными людьми, обычно отвечал - прости, всеотец, торговали в Аттрее душами, да без прибытка ушли. Может, и байка, конечно - чего только в книгах не напишут... Но шиварна там и застряли - а потом назад покатились.

Он горделиво замолчал, поправил берет – что же, имеет право. Сам, как и предки, недавно со старым врагом сходился, пусть и за звонкую монету вместо родной земли.

- Хм. Забавно. А знаешь, что в Гарморе про успех Железного Императора говорят?

- Чего?

- "Против избывших страх смерти выйдя, стал страшнее для них, чем смерть" – процитировал я один из трактатов. - Даньена Кайнэ ставят ученикам в пример – говорят, если бы он учился магии, то мог бы стать величайшим магистром своего времени. Утопить упыря в крови, запугать бесстрашного, огонь погасить огнём - то, что не каждый из магов за годы постигнуть может, ваш император сам на поле боя постиг.

- Хулу на Даньена Кайнэ не возводи!

Иной, быть может, схватился бы уж за меч, но Скутар лишь немного повысил голос да лицом вдруг стал неприятно твёрд, словно изваяние из камня - но изваяние с живыми, острыми и не сулящими пощады глазами. Вроде бы ничего особого - а сделать шаг назад уже хочется. А потом ещё один. И ещё.

Но я маг. Мне нельзя отступать так просто.

- Ты же наёмник, Скутар. То, что я сказал - похвала.

- Странно же хвалят маги! В Аттрее каждый ребёнок чтит святое имя, а ты его игрушкою вертишь!

Столкнуться взглядами, пободаться - это я могу, этому меня научили. А дальше - нет. Остановить клинок паутиной слов слишком тяжело, силой - легче, но не таков ведь путь знания, не таков...

- Скажи, Скутар, - примирительно поднял я руку, - только не злись, я ведь вправду понять хочу, - знаешь ли ты, как Даньен Кайнэ, чьё имя я искренне чту, шиварна остановил? Говорят ли о том в Аттрее - не красивыми словами о стойкости, а так, как опытные военачальники сражение разбирают?

Наёмник нахмурился, но, похоже, ссору решил не раздувать. Опустил взгляд, помолчал, пальцы за ремень заложил. Вокруг нас смыкала рваные стены зарастающая просека, заполуденный свет сочился сквозь молчащую листву, и казалось на удивление глупым сталкиваться лбами над почившей в веках историей. Лошади спокойно трусили вперёд.

- Говорят, положим. Про Огненную черту, о битвах под Гриммом и у Ангельты.

- А о полях ужаса? – невинно поинтересовался я. – О том, как именно Дэлин Гэтра сломил дух восточных фанатиков?

- Что за поля? О таком не знаю. На кольях усачей рассаживал – было дело, так по заслугам воздал!

- Не просто рассаживал. Десять тысяч посаженных на кол, распятых, освежёванных, сожжённых, а также умерщвлённых иными средствами, а порой – и полуживых, оскоплённых и обезумевших от пыток, было размещено на пути армии шиварна у Ангельты. Все пленные, взятые под Гриммом.

Я улыбнулся, представив эту картину. Методы ведения войны, использованные первым императором династии Кайнэ, неизменно вызывали у меня веселье и восхищение.

- Ты должен знать, что каждому шиварна, погибшему на войне, обещано посмертное блаженство в «краю воинов». Однако, видя судьбу товарищей, умерших не с улыбкой на устах, как предписывает вера, а в страшных муках и с мольбами о пощаде, дрогнет сердцем даже самый стойкий. Император выиграл сражение у Ангельты ещё до его начала.

Скутар явно не находил, что ответить, и мне пришлось прийти ему на помощь.

- Так вот, полагаю, что жертвы Аттреи отомщены, и давным-давно. А ты, упорствуя в ненависти, сомневаешься в победах великого императора.

Наёмник расхохотался – но как-то злобно. Потом повернулся ко мне, посмотрел снисходительно, как на малое дитя, не знающее не то, что жизни, а простого порядка.

- Что б ты знал, сударь маг, в делах своих магических сидючи. Я видел шиварна...

- Я тоже.

- ...на поле боя. До и после. Видел деревни, через которые они прошли. Ты думаешь, былые поражения их чему-нибудь научили? Если и так, то страху перед аттрейским мечом, не более. Говоришь, для чего ненавидеть? А отчего бы мне по-иному думать о дикарях, живущих в рабстве и весь мир в это рабство загнать готовых?

- Эти дикари растят фруктовые сады, равных которым не сыщешь во всём Аоре. Эти дикари держат себя в чистоте, о которой многие другие народы и понятия не имеют. Эти дикари, наконец, не раз рождали философов, опережавших своё время...

И не раз убивали их. Не знаю, ради чего мне пришло в голову защищать шиварна: люди они в самом деле фанатичные и жестокие, хотя имея богатство и охранное слово Всеотца, жить в их земле порою весьма привольно.

- Эти дикари женщин держат за скот, а иноверцам отрезают носы и уши, а то и оскопляют, если не планируют получить выкуп. Вот кому вы, маги, служите, кого защищаете. Золото грязно не бывает, так ведь?

- Маги не служат, как подданные, «всем, что имеют». Мы исполняем контракты – и только.

Да, мы служим лишь Гарморе, и с этой привязи не сорваться. Школа всегда за моей спиной – она поддержит, она же и спросит. Власть магистра и хартии есть данность, незыблемая, как скала. «Слово Гарморы крепче гор» – так любим мы повторять, но ведь и руки её вовсе не из соломы...

- Тогда оставим этот разговор. Тому, у кого есть родина, и тому, у кого её нет, друг друга едва ли можно понять.

Ближе к сумеркам лес раздался в стороны, открыв широкую плешь, хранившую следы крестьянской сохи. Прошлогодняя трава покрывала поля вперемешку с новой зеленью, древесный подрост уже начал наступление на окраины, но возле дороги ещё стояли покосившиеся изгороди и угадывались границы наделов. Вскоре появилась и деревушка – темнеющее небо прижимало к земле бревенчатые дома, похожие на приплюснутые коробочки, забытые игравшим поблизости великаном.

- Ни огня, ни дыма, - поделился очевидным Скутар, когда до ближайшей избы осталась сотня шагов.

Брошенное селение размером не впечатляло. Десяток бедных домишек, когда-то крытых деревянными плашками и соломой, подставляли непогоде голые рёбра крыш. Несколько мгновений я колебался – не поджечь ли это мрачное место, столь удобное для всякой засады? – потом одумался. Костёр такого размера лишь привлечёт нежелательное внимание, да и кто может подстерегать путников на дороге, которой пользуются от случая к случаю?

В деревню въехали осторожно – я впереди, держа наготове боевые формы, Скутар – сзади, внимательно глядя по сторонам. Никто не стал проверять наши воинские умения. Покосившиеся двери, упавший плетень, открытый зев поднятого на столбах амбара –лишь запустение, стылая темень в крохотных оконцах и вязкая тишина.

- Остановимся, - скомандовал я у крайней избы, и, не дожидаясь ответа, спрыгнул с Телены. Наёмник спешить не стал – ворочался в седле, смотрел по сторонам, хмуря брови.

- Мне здесь не нравится.

- А в лесу ночевать тебе нравится?

Он поглядел на темнеющую вдали стену деревьев, словно всерьёз раздумывал над моим вопросом.

- Нет.

- Вот и договорились. В избе отсидимся хоть, если что.

- Как бы того... А, ладно, – махнул он рукой. – Только спим по очереди. Не то здесь место, чтобы в Заповедных садах гулять.

Устроились со всем комфортом: доски поверх земли, сёдла под головы, сухари и вяленое мясо – на ужин. Аттреец хлебал дрянное вино, я предпочёл вскипятить в котелке обычной воды и высыпать туда джинрайской травяной смеси – благо, костёр для этого мне без надобности. Кое-как закрыв и подперев дверь, удалось подогреть и саму избушку.

Желания разговаривать после дневной пикировки не возникало, так что я просто завернулся в плед, предоставив спутнику стоять первую вахту.

- Разбудишь, когда будет мой черёд сторожить.

Дождавшись утвердительного мычания, я медленно сомкнул глаза. Пахло травой. Пахло конским потом седло. Пахло плесенью, сыростью и ещё невесть чем – запахи брошенного жилья, одиночества, пустоты. Снаружи заухала ночная птица. Постепенно ожил и дом: стал поскрипывать, потрескивать, жаловаться нежданным гостям на судьбу. Не люблю крестьянские дома – они наследуют от своих хозяев постылую безысходность, пропитываются землёй и смирением. Не люблю...

Тряслась земля. Полыхали кострами в ночи незнакомые города. Стада людей и лошадей плескались у их стен, зачем-то бормоча на разные голоса.

- ...вставай...

Сильные руки вырвали меня из мира снов, встряхнули, заставили ловить ртом спёртый воздух.

Избу освещал скутаров масляный фонарь – изящная аттрейская штучка. В неверном свете лицо наёмника казалось исковерканной маской.

- Ёрра-живоглот, тресни моё колено!

- Чего орёшь?!

- Беда! Бежать надо!

- Да что такое?

Заражённый его тревогой, я вскочил на ноги, ожидая не то пожара, не то лезущих в окно супостатов.

- На стены! На стены посмотри! Чернуха это, черноедье, оттого деревня стоит пустая!

Я поднял взгляд.

Чёрные пятна - уже не пятна даже, потёки - расползались по стенам, словно живые. Пятна не отражали свет и ползли, вопреки всем законам, снизу вверх, окружая нас со всех сторон.

- Делать-то что теперь?!

- Дверь ломай! Да не руками, руками пакость не трогай!

Мы стояли на чистом пока пятачке пола, и в голове было так пусто, будто все годы ученичества оказались сном. Скутар зачем-то обнажил меч, словно не знал, за что ухватиться – это и помогло. Наёмник хватается за оружие, маг – за Форму. Простейшая, примитивная Рё ткнулась в мои незримые руки и тут же грянула в реальность, до краёв наполненная вброшенной силой.

Дверь, вместе с доброй частью косяка, обратило в полыхающие щепки и вынесло наружу. Следом, подхватив поклажу, бросились мы.

Лошади, чуя что-то неладное, громко ржали. За спиной разгоралась подожжённая мной изба. Ночной воздух был холоден и свеж, но выдернутое из объятий сна сознание, пережившее второе за последние дни потрясение, бурлило эмоциями. О том, чтобы оставаться в заражённой невесть чем деревне, не могло быть и речи, но и бросить всё как есть я не мог. Есть вещи, мимо которых маг не должен пройти, как бы тяжело или страшно ему не было. Сила, которой мы обладаем, налагает обязанности, ибо без обязанностей разум погружается в пучину разврата, тем более глубокую, чем выше изначальная сила. Даже я, паршивая овца в рядах Школы, понимаю это – а значит, не могу поддаться звучащему внутри набату и бежать прочь из страшного места.

- Скутар, уведи лошадей. Отойди на двадцатую часть линии и жди меня там.

- Никак не могу.

- Это ещё почему?

- Потому что я тебя, сударь маг, сопровождать нанялся. Аттрейцы клятвы не забывают.

- Ты сейчас ничем не поможешь. Отойди, лошади и без того испугались. Это приказ нанимателя.

Я подождал, пока фигурка наёмника, ведущая двух лошадок, стала едва различима на фоне чёрной лесной стены. Вышел на середину дороги. Заброшенные дома смотрели на меня так, словно были живыми, хищными существами, которые лишь притворялись оставленным на произвол непогоды жильём.

- Именем Гарморы, всякое зло да будет повержено!

Крик взлетел к беззвёздному одеялу неба, бросая вызов чёрной заразе. Канал распахнулся легко, без всяких усилий, ткнулся изнутри, готовый поделиться мощью богов. Зрение обрело чёткость, недоступную смертным.

Дом. Покосившееся крыльцо, хищный провал дверей. Шестьдесят малых линий[1]. Область применения – шар двух малых линий в диаметре. Нагрев – девять паров[2].

Детали формы встали на свои места, так ясно, будто чертёж содержался не в моём воображении, а висел перед глазами, начертанный на бумаге.

Гори.

Вещество хаоса плеснуло в заготовку, привело её в движение и обрело дозволенное законами мироздания воплощение. Весь процесс занял одно мгновение – и тут же полыхнул, взорвался пламенем намеченный дом, жадная стихия впилась зубами в брёвна и доски.

Следующий. Покосившаяся изба, у стены – навес для сена. Гори!

Старый амбар. Гори!

Общинный дом, что пялится на меня сразу тремя окнами. Гори!

Пламя взмывало вокруг огромными кострами, взлетало россыпью огненных мотыльков, озаряя ночь, трещало лопающимся деревом и шипело испаряемой влагой.

Гори. Гори. Гори.

Я отступал, пятясь по дороге, а передо мной обращалась в пепел брошенная деревня. Там, среди жёлто-рыжих пляшущих языков, ворочалось что-то странное, невидимое и неживое, лишённое формы, но всё же реальное: мне чудилась вонь гнили и разложения, хотя едва ли что-то подобное могло пробиться сквозь дым и пламя. Ещё, ещё и ещё раз я добавлял сил беснующемуся огню, заставляя гореть самые толстые брёвна, направляя жар в подполья и погреба.

До ждущего меня Скутара я добрёл на спотыкающихся ногах, то спиной, то вполоборота, не в силах отвернуться от учинённого пожарища, будто ждал, что оттуда выпрыгнет и погонится за мной неведомое чудовище. Только тут, почуяв прохладный ветерок на раскрасневшихся от жара щеках, я понял, насколько вымотал меня акт разрушения. Наёмник не проронил ни слова – только посмотрел внимательно да поддержал, когда силы совсем оставили тело.

Остаток ночи коротали подальше от горящей деревни, устроившись в корнях могучего дуба, дерева доброго и надёжного. Здесь-то и выяснилось, что добычей пламени стал один из наших мешков с провизией. Мой мешок. Скутар, конечно, случая подтрунить над магом не упустил. После совершённых мной ошибок наглость его возросла неимоверно, и самое поганое, что подшучивать надо мной он имел полное право. Даже убить проклятого аттрейца – и то уже не хотелось. Хотелось только есть – что угодно, хоть сухари.

Аттреец, однако, сухарей не дал – до тех пор, пока внимательно не оглядел мои руки и лицо, заглянув даже под воротник. То же самое потребовал сделать с ним. Не имея сил и желания возражать, я, при свете разведённого без всякой магии костра, осмотрел грубую кожу вояки на предмет наличия подозрительных пятен. Скутар ворчал и требовал быть внимательней.

- То-то я думал – чувство такое нехорошее у меня. А оно вон как обернулось... Ну, слава творцам – выбрались.

- И? Что это за дрянь там была? Крест?

- Вот уж не знаю, откуда оно берётся. Черноедье – оно деревню сожрало.

Он явно не горел желанием продолжать, однако я могу быть терпеливым: не отстану, пока не выясню. Скутар вздохнул, но смирился.

- Ладно. Слушай: толком я ничего не знаю, но бывает в мире такая напасть. Отчего, почему – это всё не ко мне вопросы. Приходит незаметно и поселяется. По углам домов, по подвалам. Пятна начинают расти. Если не заметит никто – тогда уже и по людям. Уголки ртов, говорят, чернеют, глаза. Это – уже всё, не спасти. А главное – сами люди-то ничего такого не видят, не замечают. Вроде как они, а вроде как и кто-то иной – это черноедье их изнутри выедает. А потом – всё, стоит пустая деревня. Может, и с нами такая бы беда приключилась, да видно, изголодало оно. Полезло, не утерпело.

- Моя вина.

- Да чего уж там.

Ни о чём подобном я не читал ни в единой книге, не слышал ни от наставника, ни от лекторов. Мир оказался шире моих познаний, и не где-то там, на краю Аора, в таинственной стране клютов или в легендарном Загорье, а прямо посреди обжитых человеком земель. Ещё один урок – и лучше его усвоить.

Впрочем, Скутар и без того не даст ни о чём забыть.

- Всё-то вы, колдуны, как меч: в полезном деле почти везде бестолковые, – проворчал он, устраиваясь между корней.

- Теперь-то чем тебе маги не угодили?

«Колдунов» я великодушно пропустил мимо ушей – на сей раз.

- А тем. Кого прикончить – это вы запросто. А кусок хоть чёрствого хлеба сделать – не можете.

В самом деле, не можем – тут он меня уел. Но сдаваться так просто перед житейской мудростью этого человека мне не хотелось.

- Теоретически такое тоже возможно. И хлеб, и мясо, и вино даже. Но на практике никто не сумел. Всё потому, что еда – штука очень сложная. Изнутри.

- Да чего ж в ней сложного! Мука да яйцо!

Тут настала моя очередь потешаться. Скутар обиженно ждал, когда я отсмеюсь.

- Это тебе так кажется. И мука, и яйцо изнутри не проще, чем дворец твоего императора. Много-много мелких деталек. Ошибёшься в одной или двух – будет не еда уже, а дерьмо. Или вообще яд. А удержать в голове такую структуру...

- Чего удержать?

- Понимание всех этих мелких деталек, где какая – для человека ужасно сложно. Поэтому маги, если что и творят – то простое. Самые искусные умудряются творить воду, железо и даже камень – но на живое и они не замахиваются. Тут и другая сторона есть: чтобы постоянное создавать, такое, чтоб в нашем мире навсегда оставалось, нужны запредельные силы. Канал... силу, для этого потребную, использовать могут очень немногие, а всех прочих попытка просто погубит.

- Камень, говоришь? – Скутар будто бы уцепился за одно слово из моего монолога и теперь смотрел хитро, как дознаватель на вора.

- Тебя что-то смущает?

- Алмаз ведь – тоже камень, как ни смотри. Твёрдый, в земле лежит.

Сказал – а сам усмехается. Кот и масло – вот ведь мелочная душонка! И возразить-то нечего – я алмазы, сотворённые две сотни лет назад, собственными глазами видел.

- Да, и алмазы сотворить можно. Но хочешь верь, хочешь нет – проще их из земли выкопать. Мне, когда в учениках ходил, учитель место показывал... Не мне одному, конечно – всех заготовок туда в своё время водят. Склон, длиной в треть линии – раньше башня на нём стояла. Вокруг луга, солнышко с неба светит... Но там ни одной травинки. Земля спеклась, как стекло, чёрное всё. Знаешь, когда такое бывает? Когда маг силу набранную не удерживает. Не стоят никакие алмазы этой цены.

Наутро мы продолжили путь. Пепелище ещё чадило сизым дымком, поднимая мне настроение – горелая плешь на месте заражённой деревни вызывала гордость и удовлетворение результатами своего труда. Наёмник, видя мой цветущий вид, только хмыкнул – видать, припомнил разговор о разрушительной сути магии. Что ж, он прав: Ванадис Уэрту[3] наделены разрушительной мощью куда более, нежели созидательной – но оттого и ценят знания превыше всех прочих. Знания и только они позволяют втиснуть предвечную силу в рамки форм, заставить её служить на благо человека. Испепеляющее пламя заключить в горн, а незримый меч сделать ножом врача.

Восход, разодрав пелену тумана, бросил нам в спину первые лучи солнца. Заблестела росистая трава вдоль едва заметной дороги, проснулся, сбросил ночную угрюмость ближний лес. Провожаемые звонкими голосами весенних птиц, мы двинулись прочь от ночных кошмаров – через северные земли Ольвандара, туда, где слившиеся воедино Валеска и Гортрава омывают причалы портового города Домла.

Больше всего мне хотелось принять ванну и съесть огромный кусок жареной свинины с грибами, чесноком и острым сантрийским соусом.

[1] Малая линия – одна двухсотая имперской линии. Несколько менее метра.

[2] Пар – температура кипения воды. Используется магами при составлении форм.

[3] Ванадис Уэрту – Сияющие души, церемониальное наименование магов.

Глава 6. Альд, столица Аттреи.

Устраняя из мира зло, всегда мысли о том, что утвердишь на месте его. Мало изъять: должно заместить, ибо пустота не остаётся пустой, а добро не взрастает без трудов пахаря. Итак, кто желает биться со злом, тот неси две ноши – мотыгу, дабы искоренить, и плуг, дабы взрастить, и бессилен владеющий лишь одним.

Инненсор Геделькарский, Вознесённый наставник саннэрат Уансдольма

Седобородый альд, облачённый в парадную тёмно-синюю мантию, на груди которой блистали Звёздный щит и Крылатый меч, вышел на середину тронного пути. Остановившись ровно в том месте, где полированные мраморные плиты образовывали семилучевую звезду, он воздел левую руку, призывая к тишине.

Выстроившиеся в две двойные шеренги гвардейцы слаженно опустили древки алебард. Воцарилось молчание.

Тронный путь – главная церемониальная зала Императорской цитадели – впитал труды сотен выдающихся мастеров, десятилетиями посвящавших себя воплощению зримого величия империи и её владык. Чувства, которые затопили Форгла, когда он впервые шагнул под гулкие своды, не померкли с годами: снова и снова экзекутор наслаждался текущим по жилам холодным огнём, почти экстазом, происходящим от единения с чем-то огромным, совершенным и праведным, готовым и его, жалкого изгнанника, принять в свои объятия и поднять над вечностью.

Длина залы вчетверо превосходила ширину и равнялась восьмой части имперской линии; высота же была такой, что внутрь мог поместиться почти любой альдский дом вместе со шпилем. По обеим сторонам шла высокая арочная галерея, вознесённая на колоннах, облицованных дымчато-голубым халцедоном. Колонны, как из озёрной глади, вырастали из отполированного до блеска мраморного пола – чёрные и белые плиты были подогнаны столь точно, что будь они одного цвета, швы невозможно было бы различить. Плиты образовывали узор: там, где халцедон встречался с плоскостью, вокруг него распускались великолепные чёрные цветы, плавающие в молоке, а в середине этой белой реки, словно поднимаясь из под воды, золотились имперские звёзды с семью лучами.

В проёмах арок возвышались статуи – ни единого жившего человека, одни лишь воплощения доблестей, почитаемых Благоверой и Рассветной церковью, по левой стороне, и воплощения трудов человеческих – по правой. Стойкость – воитель в глухих латах, упирающий в землю свой изрубленный, но по-прежнему крепкий щит. Справедливость – статная дева с обоюдоострым мечом в воздетой левой руке и открытой ладонью руки правой, протянутой навстречу ищущим её. Учитель – мужчина в плаще и шляпе, с улыбкой дарующий людям перо и книгу. Маг – строгий муж с каменным огнём в ладони и взглядом, устремлённым к неведомым далям. Долг и Хлебопашец, Верность и Воин, Мудрость и Кузнец – десятки рождённых в камне шедевров, готовых вот-вот ожить и сойти со своих постаментов, чтобы лично наставлять людские народы.

Над головой парили крутые изгибы небесно-синего свода, расчерченного серебряными нервюрами – каменное волшебство, презревшее тягу всякого предмета к земле. Свод опирался на невидимые изнутри элементы конструкции, скрытые огромными витражами, через которые нисходили в залу потоки света.

Конец Тронного пути знаменовала возносящаяся ввысь ослепительно-белая мраморная волна, увенчанная императорским Квигсцэс рэ Дан – Основой власти, троном, сработанным из немеркнущей стали и покрытым полосой чёрной, как ночь, шкуры –трофеем, снятым тысячи лет назад с одного из поверженных предвечных чудовищ. Изваяния Отца Аргу и Матери Энги, вечно юных, неизбывно прекрасных, высились по обеим сторонам трона. Их нечеловеческие глаза, сработанные из драгоценных камней, требовательно взирали на детей своих, заглядывая в душу каждому, вошедшему в зал и напоминая о конечности земного пути. За спинами творцов начиналась иная, небесная дорога – её, играя сотнями нежных красок, предварял сказочный, во всю высоту залы, светлый витраж. Сплав стекла и металла, настоящие врата в царство света, он расцвечивал строгую торжественность Тронного пути обещанием нового утра и вечной жизни.

- Осиянный светом зари, император Аттреи Алевин Кайнэ!

Альд преклонил левое колено. По толпе пролетел шелест – сотни военных, чиновников, дипломатов устремляли взоры к высоким серебряным створкам, изукрашенным тончайшей гравировкой.

Двери распахнулись.

Внутрь, сопровождаемый двумя «тенями» в безликих масках, стремительно вошёл человек. Широкий белый плащ крыльями летел за его спиной, светло-серый доэр поблёскивал серебряной нитью, молочно-белые волосы – дар богов, благословивших Аттрею – были перехвачены чёрным обручем. Твёрдое, совершенное, как у статуи, волевое лицо, не искажённое ни единой эмоцией, смотрело строго вперёд.

Форгл, стоя сразу позади гвардейцев, вблизи от коленопреклонённого альда, взирал на императора с детским, нескрываемым восхищением. Ступающий по Тронному пути человек стал для него символом, ради которого можно убить и умереть, символом, заменившим навсегда, казалось, сгнивший стержень души.

Император приблизился к старцу, двумя руками поднял того с колена, и альд занял место меж двух теней. Ритуал символизировал нерушимую связь императора и Ковенанта – ту самую связь, что позволила Аттрее пройти сквозь века, не утратив величия и могущества. Экзекутору было ведомо, что аттрейские императоры не всегда ладили с альдами, однако ведал он и другое: ни единого раза за многовековую историю страны Ковенант и властители не обнажали друг против друга оружия. Случалось так, что Цитадель альдов затворяла врата на долгие годы, но каждый раз орден вновь возвращался на службу империи. Эта связь оставалась настолько прочной, что даже полное отсутствие осведомителей в альдских рядах оставляло Форгла равнодушным: он был уверен, что и сотни лет спустя, когда на место Внутренней стражи придёт что-то совсем иное, Ковенант продолжит подставлять плечо императорской власти.

«Я доверяю альдам», – произнёс он про себя, удивляясь, как непривычно ощущается слово «доверяю». Слово, никогда не слетавшее с его губ.

«Доверие – непозволительная роскошь, а значит, я сказочно богат. Главное, чтобы никто об этом не знал.»

Алевин Кайнэ занял место на троне. Пришли в движение гвардейцы: будто механические фигуры, не отклоняясь ни на полшага, они развернулись в колонны и промаршировали вслед за своим владыкой, перестроившись в два каре перед Основой власти. Пропела одинокая труба – сигнал окончания церемонии. Собрание зашелестело голосами, сперва осторожно, потом всё громче: сбросив оцепенение, гости начали заполнять пустой проход, ловя ниточки взглядов и образуя случайные для постороннего глаза течения. Отступив к статуе Справедливости, Форгл предоставил им сбиваться в группы, изредка поглядывая на тех, кто представлял хоть какой-то интерес для его чутья. Куда полезней было бы следить за толпой с возвышения, но занимать возвышение на Тронном пути мог один-единственный человек, и экзекутору приходилось мириться с ролью статиста.

Среди аттрейцев, как дивные южные птицы среди ворон и чаек, выделялись посланники других стран. Чопорные эмиссары сантрийского короля предпочитали жемчужные ткани, вычурные фасоны и тонкие кружева, терринские дворяне рядились в шелка, золото и яркие шарфы, послы Эргриваля бросались в глаза огненно-алым цветом огромных плащей, а истербийцы украшали расшитую одежду элементами лат и дорогими мехами. На этом фоне одетые в серое и чёрное аттрейцы казались пустой породой, в которой красуются чужие самоцветные камни – ложное впечатление, способное обмануть неграмотного аристократа-южанина, но не опытного посла. Состав и поведение видимых Форглу групп не оставляли сомнений в том, кто и у кого ищет в этом зале расположения.

За одним-единственным исключением, разумеется.

Гость, о котором вряд ли кто решился бы сказать, что тот приехал вассалом или просителем. Гость, по сравнению с которым дипломаты и знать смотрелись облезлыми подделками рядом с благородным блеском работы мастера.

Иргьен Штаркхен, шестьдесят второй магистр Гарморы. Тот, кто никогда не требует и не просит – и тот, у кого никогда не требуют и не просят.

Магистр стоял перед императорским троном – дальше, чем альд, но ближе кого бы то ни было ещё, за линией гвардейцев, на половине высоты мраморного пьедестала. Расстояние и чужие спины мешали экзекутору рассмотреть главу Школы в деталях, и он двинулся сквозь клубящееся собрание – не напрямую, приставая на несколько мгновений к кучкам знакомых лиц, улыбаясь дамам и раздавая приветствия тем, кто был способен их оценить.

Уши ловили обрывки фраз – небрежно брошенные слова, намёки, паутинки, протянутые меж людьми.

- ...разумеется, ваш визит будет большой честью.

- ...контрактные обязательства. Судебные издержки должен взять на себя рон Шаффонт, поскольку...

«Рон Шаффонт не возьмёт на себя издержек. Вряд ли он вообще доживёт до следующего месяца – терринские роны чаще платят по счетам жизнью, чем деньгами.»

Усмехнувшись, Форгл тут же надел маску восхищения, кивая жене и дочери санкрайма[1] альдской тяжёлой кавалерии. Статной женщине тридцати восьми лет он выделил «чрезвычайную радость» и «искреннюю озабоченность», адресовав последнюю заболевшему деду со стороны мужа, семнадцатилетней девушке – «счастье лицезреть» и «утреннюю свежесть», строго соблюдая баланс между мужским вниманием и отеческим одобрением. Удовлетворять тщеславие дам, не оставляя, в то же время, лазеек для разнообразных намёков, было в какой-то мере труднее, чем идти сквозь хаос Механического зала – ошибка здесь стоила дороже, чем пара синяков, а последствия могли длиться годами.

Оставив довольных женщин позади, экзекутор поравнялся со статуей Надежды и оказался в двух шагах от точки, из которой, пожалуй, можно было ненавязчиво рассмотреть великого мага – если только найдётся, с кем поддержать ничего не значащую беседу.

- Дорогой Карис Форгл, какая встреча!

Высокий, чуть дребезжащий голос предварил появление своего обладателя, при взгляде на которого Форглу захотелось ощутить в руке тяжесть меча. Хватило бы и кулаков – но вместо жестокого удара экзекутор встретил подошедшего нежнейшей улыбкой.

- Да продлит Энги ваши дни, агир Вионэ. Признаюсь, было бы весьма огорчительно, если б мы разминулись, поэтому воздадим хвалу вашей наблюдательности, помешавшей столь прискорбному событию.

«Уверен, что ты специально искал встречи, рыбья башка.»

В блеклых глазах квигсцэра[2] Судейского корпуса отразилась едва заметная усмешка. Уголки тонкого рта при этом не дрогнули – лишь острый подбородок скрылся за высоким воротником, придавая увенчанному жидкими волосами лицу выражение лёгкой отстранённости.

- Вы льстите моим талантам, агир, но, как ни стыдно в этом признаваться, я заметил вас совершенно случайно.

В нескольких шагах позади судьи Форгл обнаружил не менее значительную фигуру – простой с виду, но, несомненно, тончайшей выделки доэр обтягивал широкую спину, принадлежащую квигсцэру Дома торговли. Затылок, украшенный парой складок, и россыпь эмалевых звёздочек – куда более дорогих, чем можно было подумать - на поясе, сомнений не оставляли.

«Свинья и рыба. Совпадение или расчёт?»

- Позвольте узнать, как... О, магистр[3] Кельво, ваше платье сегодня соперничает с ночным небом!

Заприметив нескладную, но неизменно милую в своей лёгкой отрешённости Кельво, Форгл решил не упускать шанс: его возглас вынудил Вионэ обернуться навстречу магистру химии и позволил самому экзекутору занять положение, из которого просматривался императорский трон.

- Агир экзекутор?.. Агир судья?

Перекинув толстую, иссиня-чёрную косу на плечо, женщина приблизилась к ним. Её ноги, скрытые длинным, едва поблёскивающим платьем, ступали по мраморному полу, как по тонкому льду, а большие глаза смотрели на двух чиновников настороженно и серьёзно.

«Неуклюжа, но симпатична, а главное – говорит ровно то, что думает. Этот ночной зверёк куда приятнее скользкой твари.»

- Мы с уважаемым Вионэ были бы не лучше бесчувственных морских гадов, - не преминул озвучить свои мысли Форгл, - если бы не выразили восхищение вашим неизменным очарованием.

Краем глаза он наблюдал, как постылая рожа судьи едва не скривилась от подобного нахальства, однако квигсцэр не был бы квигсцэром, если бы не умел подстраиваться под чужую игру.

- Дорогой Форгл озвучил мои мысли быстрее, чем они успели покинуть своё обиталище, магистр. Подобная нерасторопность может быть оправдана лишь тем, что ваша красота едва ли приобретёт от чьих-нибудь комплиментов.

Кельво чуть заметно порозовела и затравленно перевела взгляд с одного мужчины на другого – учёной затворнице нечасто доставалось столько внимания, в особенности – от высоких чинов Сайфат рэ Тарм, грозного Дома справедливости. Форгл почувствовал себя неловко, вовлекая эту невинную душу в пикировку, о сути которой та едва ли могла догадаться, и поспешил разрядить ситуацию:

- Простите, что столь прямо перехожу к делу, но не сможете ли вы уделить мне какое-то время через пару дней? Текущие исследования требуют консультации опытного химика, а я вряд ли смогу отыскать кого-то лучше вас, даже если переверну весь Альд.

«А вот теперь она по-настоящему смутилась. Интересно, есть ли у неё наречённый или хотя бы любовник?»

- Вы ошибаетесь, агир экзекутор!

- Форгл, если вы не возражаете.

- Агир... агир Форгл. Мастер Фальк и мастер Уэшвен из Гарморы – оба куда лучшие химики, чем я. Оба они сейчас в Ноймгвире[4]: наверняка кто-то из них не откажет...

- Наверняка. Но я уверен, что ваши объяснения помогут мне в большей степени, чем лекции одного из высоко... учёных магов.

«Да пойми же ты наконец!»

Магистр смиренно качнула головой.

- Хорошо. Если вы так настаиваете – не смею отказывать.

- Благодарю. Один их моих помощников договорится о встрече.

Пока Кельво, запинаясь, отступала в сторону более привычной для неё публики, выпал шанс взглянуть на истинного магистра – того, ради которого и был затеян весь этот фарс. Увы, император снова пребывал в одиночестве: чёрная накидка мага испарилась, будто её и не было.

- Я вижу, последние исследования в отношении тех, кто смеет презирать имперские законы, идут не очень успешно, раз вам потребовалась даже эфемерная помощь химика?

- Напротив. Мне требуется подтвердить некоторые догадки, чтобы перейти к более решительным действиям, так что Судейский корпус может не беспокоиться: Внутренняя стража вскоре обеспечит его работой.

Они, не сговариваясь, прошли чуть вперёд – поближе к монументальной спине квигсцэра Анерима. Острый слух Форгла вычленил из общего гула обрывки разговора, но уловить их смысл оказалось непросто: упоминались какие-то пошлины – речь, несомненно, шла о делах торговых.

- Уверен, вы знаете, дорогой мой Форгл, что я питаю к вам искреннее расположение...

«Я знаю, что ты утомился и готов перейти к делу – а наше взаимное расположение лучше обсудить в дуэльном кольце.»

- Ваша поддержка очень ценна для меня, агир Вионэ.

Судья на мгновение застыл – казалось, ещё чуть-чуть, и он перейдёт на нормальную речь, но чуда не произошло – справившись с собой, Вионэ вновь продолжил изливать патоку.

- Именно поэтому я хотел бы по-дружески предостеречь вас от... излишнего рвения при исследованиях в отношении уважаемых в империи коммерсантов.

- Не уверен, что правильно вас понимаю, агир Вионэ...

- Я лишь хочу сказать, что буква закона часто отстаёт от реального положения дел, а в свете нынешней ситуации с финансами и внешней политикой было бы очень неумно и даже, в какой-то мере, вредно, препятствовать осуществлению добропорядочными гражданами торговой и прочей деятельности, служащей наполнению казны.

«Ах... Так вот к чему ты подбираешься, вот куда хочешь просунуть нос... Кройт Регий, не так ли? Кройт Регий и его странные дела, и, наверное, не менее странные друзья, до которых я пока не добрался.»

Форгл уколол взглядом рыбьи глаза судьи и тут же вернул на место маску почтительного внимания.

«Бойся меня. Ты высоко, очень высоко... Но пёс уже встал на след.»

- Чинить препятствия добропорядочным гражданам – преступление, и я приложу все силы, чтобы подобного не случилось, уверяю вас, агир Вионэ. Можете не волноваться, уважаемые коммерсанты не пострадают.

- Я... надеюсь на это. А теперь, если позволите...

- Лёгких вам снов, агир.

- И вам тоже, дорогой Форгл, и вам.

Неприкаянно перемещаясь по залу, экзекутор испытывал острое разочарование. Величественное помещение превратилось в клетку, наполненную идиотами и врагами: третью категорию составляли благоволящие Форглу дамы с немногочисленными военными. Среди последних ещё встречались воспетые в старинных балладах «люди из льда и железа», с которыми, порой, можно было позволить себе чуть больше откровенности, нежели обычно – но только не в присутствии такого числа посторонних.

Снаружи, в согретом солнцем виннлойфаля[5] Альде, продолжала идти своим чередом явная и тайная жизнь. Там обманывали, предавали, плели интриги – но сбежать с церемонии Явления императора, не имея на то веских причин, можно было лишь ценой целого ушата молвы и сплетен. Сам Алевин Кайнэ едва ли будет огорчён подобным поведением своего пса, и всё же...

Два высоких сантрийца, с длинными, по последней осгротской моде, завитыми локонами, едва заметно кивнули, завидев квигсцэра Внутренней стражи. Оба походили на роскошно одетых вычурных кукол, двигающихся так скупо, будто жёсткая ткань стесняла их члены – но Форгл вежливо кивнул в ответ, стараясь не выдать своего удовольствия от встречи с коллегами. Представители Сандерозы, знаменитой и весьма эффективной тайной службы, стоящей позади трона королей Сантры, заслуживали уважения – и, сказать по совести, казались куда ближе многочисленных чиновных интриганов, вьющихся среди государственных машин Альда.

Спасение пришло в лице императорской тени – непринуждённо скользнувшего за плечо человека в белой безликой маске.

- Вас ожидают с донесением. Император дозволяет покинуть место его присутствия без излишних формальностей.

«Император смотрит на меня.»

Нельзя оглядываться, нельзя меняться в лице. Император смотрит.

Тень вывела Форгла через незаметный боковой проход, укрытый за статуями – прямиком к бледному, совершенно не по-светски одетому Шеренгу. До конца дня оставалось немало времени.

***

Некоторые города похожи на огромные зеркала: в каждый миг они отражают что-то своё, и никогда нельзя сказать, каков же истинный облик этих переполненных людьми муравейников. Иные города бывают честны – с первого до последнего момента они бросают в лицо страннику нищету и грязь, даже не пытаясь прикрыть уродство пудрой богатых фасадов.

Альд не относился ни к первым, ни ко вторым: он был двулик и охотно демонстрировал обе стороны тому, кто желал их видеть. Две великих Цитадели, стройный храм Рассветной церкви, горделивый Ноймгвир, угрюмые Палаты власти и чистые мощёные улицы, на которых вечерами вспыхивали фонари императорской щедрости, составляли холодноватый, благородный профиль древней столицы, утвердившейся на отрогах Сумрачных гор.

Второе лицо Альда проступало сквозь мох и плесень влажной каменной кладки, смотрело из узких окон на зажатые спинами домов улочки, кривилось гримасами низкопробных трактиров и ткалось руками бесчисленных граждан империи, вся жизнь которых протекала в кольце неприступных стен. Город не прятал этот лик от чужих глаз – но мало кто из обладателей кошелька, позволяющего каждый день есть мясо и свежий хлеб, всматривался в него по доброй воле. Император великодушен: он содержит школы и больницы, канализацию и неподкупную стражу – и не его вина, что кто-то не умеет читать, потому что сызмальства зарабатывает на жизнь или чистит туннели для сточных вод, не найдя себе иной доли.

Форгл регулярно сталкивался с обеими сторонами города, но так и не смог понять, что держит их вместе, что заставляет такие разные сущности составлять монолит единого здания. Завернувшись в плащ и надвинув на глаза капюшон, он следовал за секретарём и парой небрежно одетых чёрных экзекуторов, игнорируя бичующие улицу тугие струи дождя. Следом – он видел их краем глаза, оглядываясь назад – тащилась пара его личных теней, ради такого случая сменивших белые маски на высокие воротники и глубокие капюшоны. Узкая каменная кишка – едва разминуться двоим мужчинам – вела вглубь Тёплого чертога, плотно застроенного каменного лабиринта, рассекаемого лишь парой больших проспектов. В этих местах обитали трубочисты, прачки, рабочие городской канализации, мелкие ремесленники, мусорщики и прочий люд, достаточно обеспеченный, чтобы не голодать, но не имеющий средств на что-то большее. Здесь же содержали свои заведения выбившиеся из бандитов трактирщики, торговали контрабандным товаром, продавали и покупали женщин на одну ночь – а порой и на полчаса, здесь можно было найти пагубные зелья и многие другие, крайне неодобряемые властью и церковью, товары и развлечения.

Иногда в этих местах расставались с кошельком, одеждой или жизнью – однако ночные лисы старались вести себя сдержанно, памятуя о коротком терпении Внутренней стражи и беспощадных облавах, случающихся после серьёзных кровопролитий. В отношении лисьих стай Форгл шёл на компромисс со своей совестью: не имея достаточно людей, чтобы круглый год патрулировать все закоулки города, он старался приучить хищников к простой мысли – каждый может урвать кусок, оставаясь в относительной безопасности, но лишь до тех пор, пока не распахнёт пасть слишком широко. Лисы, пережившие две масштабные чистки, намёк поняли и теперь своими силами карали зарвавшихся коллег, разумно полагая, что ройт в кармане лучше, чем дэлин[6] на плахе.

Улочка вывела на крохотную, мрачную площадь, со всех сторон сжатую теснящимися домами. Те, не имея места, чтоб расти вширь, тянулись вверх на пять и даже шесть этажей, обрастали эркерами и мансардами, украшали седые лица подвешенными под окна горшками с зеленью и многочисленными вывесками, по которым легко угадывался достаток хозяина. На крашеных деревянных дощечках значились имена домашних учителей и кровельщиков; металлические буквы сообщали о торговце «редким стеклом» и «лавке врачебных снадобий» - первые этажи, как и всюду, занимали самые богатые коммерсанты.

Шеренг уверенно свернул в широкие двери заведения, над которым красовалась изящная до нелепости вывеска с бронзовым псом, запрокинувшим в пасть пивную кружку. Вывеска несла на себе следы регулярной чистки – чего нельзя было сказать о скрывавшейся под ней большой зале, освещённой масляными фонарями и пламенем очага. Форгл пнул потянувшегося к его ногам попрошайку, такого замызганного, что едва походил на человека, и шагнул вслед за помощником.

Изнутри дохнуло тёплым, вонючим воздухом. Трактир не бедствовал: народа в нём теснилось столько, что из-за громкой болтовни, чавканья и стука ложек о тарелки едва ли можно было услышать сидящего рядом. Трое волосатых громил, с приросшими к лицам угрожающими гримасами, поднялись навстречу Форглу с ближайшей ко входу лавки. Он остановился, наблюдая: на поясах суконных доэров болтались коротенькие, в локоть, дубинки – такие обычно заливали свинцом. Тени проскользнули мимо, сделав вид, что они сами по себе. Экзекутор надеялся, что эти двое проявят достаточно самообладания и никого не зарежут.

- Не по-людски себя держишь, мглэр[7], - бросил один из мрачных субъектов, упирая руки в бока. Он него разило кислой похлёбкой, а нос давным-давно свёл дружбу с чьим-то кулаком, отчего приобрёл приплюснутые очертания.

- Зачем хорошего человека обидел? – спросил другой, подступая к Форглу слева.

«Очаровательная проверка. Но – не к месту, не ко времени. Жаль.»

В иной ситуации можно было бы сыграть в предложенную игру – давить и демонстрировать собственные силу и право, ни в коем случае не отвечая на заданный вопрос – но время поджимало, и единственный способ избежать убийства был в руках Шеренга. Форгл скучающе склонил голову набок. Секретарь не подвёл: постучал первого из громил по плечу, демонстрируя нехорошую усмешку, особенно эффектную на мертвенно-бледном лице. Рядом выросли два экзекутора, похожие сейчас не на стражей закона, а на карателей в местной стае – лица, лишённые всякого выражения, руки спрятаны, ремешки с бляшками стягивают одежду. Демонстрация ранга сработала, как положено – громилы стушевались, и, бормоча что-то невнятное, попятились к своему столу.

Не обращая на них никакого внимания, компания экзекуторов двинулась вглубь длинного зала. Дальний от входа конец его утопал в полутьме, которую едва рассеивали жалкие светильники – там было особенно душно, и там же, по обычаю, собирались наиболее видные представители «ночных ремёсел», пропивая неправедно нажитое и обсуждая сомнительные дела.

- Здесь упадём, что ли? – нарочито грубо и громко брякнул Шеренг, брезгливо рассматривая лавку и грязный стол. – Эй, друг мой милый, - обратился он к рассевшемуся на свободном месте субтильному бородачу в грязной рубахе, - не окажешь ли милость мокрой компании? Присесть бы надо.

Бородач истолковал просьбу правильно – подхватил кружку и смылся поближе к свету. Экзекуторы оккупировали стол, потребовав у служанки «лучшего пива, да не того, что с кобелиной мочой, а из хозяйской бочки». Поблизости, грамотно оттерев парочку пьянчуг, разместились тени.

- И? – Форгл качнул головой, стукнув развалившегося рядом Шеренга. – Долго наш хвостатый друг будет разыгрывать эту пьесу?

- Не могу сказать. Его человек был очень серьёзен.

- Несерьёзные надолго здесь не задерживаются. А как твои люди?

На стол брякнулись тяжёлые деревянные кружки, доверху налитые тёмной влагой. Секретарь положил рядом несколько сэтов[8], тут же исчезнувших в руке служанки.

- Глухо. Всех грешков – на скромный, по меркам нашего друга, штраф наберётся. Всё не то.

- Заметили?

- Разумеется. Я не наглел – делал в точности то, чего от нас ждали.

Форгл осторожно понюхал пиво. Пахло, на удивление, прилично – неужели в самом деле заветная «хозяйская» бочка? Помощник сомнениями не терзался – сделал большущий глоток и счастливо вздохнул. Чёрные экзекуторы, завистливо поглядывая на начальство, едва пригубили свою долю.

Ждать, лениво ворочая языками, пришлось до четверти часа. Дождь всё лил, и людей в трактире меньше не становилось – девки споро разносили похлёбку, сыр и жареный хлеб с чесноком.

- Эй, любезные, - не спрашивая дозволения, подсел к экзекуторам плечистый красавец с кружкой в руке и едва заметным колечком, украшающим бровь. – Развлечься не желаете? А то по виду – скучно вам, а если видным парням скучно, это не дело. Дождь, по всему судя, до ночи, так не пройти ли в местечко повеселее?

- А хорошо ли местечко? – лениво поинтересовался Шеренг.

- Скон Золотой гарантирует, - ухмыльнулся парень. – Цветочки только вас и ждут.

Прозвище не вызвало отклика в памяти Форгла, но секретарь, похоже, знал, о ком речь – или просто хорошо притворялся.

- С этого бы и начинал, – лицо Шеренга изобразило чувственную улыбку. – У Золотого слово с делом в одних ножнах лежат. Ну что, любезные – а не принять ли нам радушное приглашение?

Форгл поднял бровь.

- Всё лучше, чем пиво на мочу переводить. Хороши, говоришь, цветочки?

- Только распустились! – просиял зазывала. – Да и вино сыщется, и не абы какое. Вы, я вижу, публика приличная, толк знаете, – тут он скабрезно подмигнул Форглу, и экзекутор немедленно захотел воткнуть в наглеца что-нибудь острое. Разговорившийся парень тем временем встал, полагая, что визит клиентов в «цветник» – дело решённое.

Секретарь охотно поднялся следом, и экзекуторы, шагая за проводником, вышли через заднюю дверь. Дождь слегка ослабил свой натиск, но тёмное брюхо наполненных влагой небес всё так же скребло по крышам, обещая мокрую ночь. Изнанка Тёплого чертога окончательно утратила сходство с регулярной планировкой кварталов и улиц: узенькие проходы между домами сменялись лесенками, арками и мрачными галереями, где заблудился бы даже бродячий кот. Немного попетляв, компания вышла к мощёному пятачку, на который смотрели добротные двустворчатые двери, обитые полосками бронзы. Сверху, один над другим, нависали утыканные ярко освещёнными окнами верхние этажи – красивые и недешёвые шторы надёжно скрывали внутренние помещения от стороннего глаза.

- Вот и пришли!

Зазывала аккуратно постучал дверным молоточком, кто-то выглянул в смотровое окошко и звякнул замком – гостеприимные врата растворились, изливая наружу яркий свет и обещание уюта. В холле горел камин. Подвижные, не чета трактирным увальням, охранники внимательно оглядели вошедших, перекинулись парой слов со знакомцем и, успокоившись, передали гостей пышно разодетой девице. Служанки споро приняли мокрые плащи, а девица, сладко улыбаясь, повела гостей на второй этаж. Заведение выглядело богато. Настолько богато, что большая часть его клиентуры едва ли проживала в Тёплом чертоге: Форгл гладил рукой резные полированные перила и скользил взглядом по мозаичным деревянным панелям, вполне приличным для средней руки домов на Речной стороне, где жил он сам, или даже в Серебряном тупике.

Второй этаж освещался множеством свечей и светильников. Играла приглушённая музыка – две флейты и клавитон. По стенам висели довольно искусные картины, изображающие одетых на грани пристойности дам: рабынь-шиварна, смуглых джинрай и величавых даже в бесстыдстве аттреек. Здесь и рос обещанный «цветник»: в креслах, на диванчиках, в уютных нишах сидело около десятка молодых девушек, одетых лишь немногим скромнее своих рисованных товарок.

- Выбирайте, судари: пять ройтов с каждого за право уединиться на час, десять – если пожелаете остаться нашими гостями до утра. Что до особых развлечений – тут уже цена отдельная, в зависимости от ваших запросов...

Фальшивые улыбки «цветочков» трогали Форгла не более, чем шелест листьев по осени. Он прошёлся по залу, благосклонно отвечая на призывные взгляды и позволив экзекуторам пользоваться случаем и собственным фондом. Те оценили щедрость начальства, организовав активное исследование в отношении прелестей местных обитательниц, и вскоре, один за другим, скрылись за упрятанными в альковах дверьми. Шеренг, нимало не стесняясь, выбрал девицу с длинными золотистыми волосами, которая оказалась почти на голову выше него: впервые узнавший о вкусах секретаря Форгл мысленно усмехнулся и добавил к воображаемому досье новый пункт.

Пора было определяться и самому – не стоило затягивать и без того обременительный визит. Экзекутор ещё раз продефилировал по залу, кожей чувствуя чужие ожидания, опасения и надежды, и вдруг едва не споткнулся. Из сумрака угловой ниши на него смотрели бездонные, ледяные, как горные озёра, глаза. Он подошёл ближе, удивляясь, отчего до сих пор её не заметил – юную, чересчур юную девушку в чёрном платье с пышными юбками.

«Сколько ей лет? Тринадцать? Четырнадцать?»

Девушка, единственная из всех, смотрела на Форгла совершенно равнодушно, даже не пытаясь изобразить какие-нибудь эмоции. Потом перевела отсутствующий взгляд на занавешенное окно.

- Два дэлина, и аромат этого изысканного цветка усладит вас нынешней ночью, - едва слышно прошептали над ухом.

«Это и есть особые развлечения?»

Экзекутор, не глядя, положил монеты в подставленную ладонь и подошёл к своему приобретению. Некоторое время он просто разглядывал тонкую шею, ключицы, белую, без единого пятнышка, кожу и кончик уха, выглядывавший из-под чёрного шёлка волос. Затем присел рядом – стараясь не коснуться, не задеть эту холодную красоту.

- Ты из тех, кому нравится смотреть?

Она не повернула головы, а в голосе сквозило всё то же равнодушие, так не свойственное обители телесных страстей.

- Если есть на что.

В кои-то веки он не знал, как себя вести, и просто парировал – пустой, ничего не значащей фразой.

- Я не возражаю. Чем меньше трогают моё тело, тем дольше оно продержится.

«Никогда не говори с проституткой о её прошлом», – вспомнил он старое правило и проглотил едва не сорвавшийся с языка вопрос.

- На ближайшие часы я твой хозяин, если ты вдруг забыла.

- Я помню. Сделаю всё, что ты пожелаешь.

Форгл не сомневался – она сделает. Всё с тем же выражением лица, тщательно и серьёзно.

- Тогда веди.

Девушка легко поднялась, зашуршав юбками. Она была совсем небольшого роста, хрупкая и прямая.

- Подожди. Как тебя зовут?

Впервые с начала разговора Форгл удостоился ещё одного взгляда – в тёмно-синих глазах мелькнула едва различимая тень насмешки.

- Посетители спрашивают Аэри[9].

- Твоё имя не подходит к выражению твоего лица.

- Зато оно подходит к выражениям их лиц при виде меня.

- К моему тоже?

- Пока – нет. Но выражения лиц так непостоянны.

Они вышли в задний коридор – тесный, отделанный плотной тканью. Белая кожа Аэри светилась в полумраке.

- Стой.

- Хочешь взять меня прямо здесь?

- Ты знаешь, куда меня отвести.

- Да.

Они прошли мимо нескольких закрытых дверей, свернули за угол и поднялись по небольшой лесенке.

- Здесь?

- Да.

- Хорошо. Иди – и можешь не ждать. Считай, что у тебя сегодня свободный день... свободная ночь.

- Ты щедр. Теперь я продержусь в нынешней цене на день дольше.

Форглу показалось, что в её голосе прозвучала ирония.

- А потом? – не удержался он от вопроса.

- Потом цену снизят. А ещё позже передадут меня в цветник похуже. Пользованная малолетка – скоропортящийся товар, а подпорченный товар покупают лишь бедняки.

Экзекутор отвернулся и без стука вошёл в низенькую дверь.

- Наконец-то, – проворчали из наполненной дрожащими тенями глубины.

Комната делилась на две равные половины. В одной горел очаг и стоял низкий столик с парой бутылок, другую занимала огромная – от стены до стены – кровать. Набивной шёлк по стенам, устланный шкурами пол, крохотное окно – вот оно, логово человека, стоящего во главе лисьих стай.

- Я бы пришёл быстрее, не устрой твои люди целое представление.

Фиан поднялся с кровати, где возлежал посреди груды подушек, и вышел на свет. Тряпки бедного ремесленника сменил атласный халат, на шее поблёскивала тяжёлая золотая цепь – по обычаю, без драгоценных камней, зато толщиной в палец. Лицо, впрочем, изменений не претерпело: всё те же грубоватые черты, кое-как нанесённые резцом жизни поверх твёрдой дубовой колоды, всё та же обветренная кожа, всё тот же безжалостный, с хитринкой, глубокий взгляд... Разбавленный толикой нового, незаметного раньше чувства. Серыми, дрожащими лепестками страха.

- Вина?

- Воздержусь.

Форгл опустился на табурет и терпеливо проследил за хозяином, наполняющим свой бокал.

«Он боится. Несомненно, боится, и при том – не меня. Вернее, он испугался кого-то сильнее, чем боялся меня – и это плохо, и это недопустимо. Никто другой не смеет тянуть моих ручных лис за поводок страха.»

Фиан уселся напротив экзекутора, подставив отблескам пламени правую половину лица. Покрутил бокал в руке, но так и не выпил.

- У меня возникли трудности.

- Я заметил.

- Это касается человека, о котором ты желал узнать. Кройта Регия.

- И по этой причине лис пригласил пса в своё логово?

- Это всего лишь одна из нор. Но у пса и лиса есть много общего... когда поблизости рыщет волк.

- Вот как.

- Именно. Выслушав твою просьбу, я немедленно взялся за лысого ростовщика...

- И это весьма похвально.

- ...со всей осмотрительностью, на которую был способен. Сперва мои лисята только принюхивались – случайная встреча, деловой визит, соседний стол в трактире, глупые слухи... Потом один сантриец, слуга в доме Регия – оказался должен некую сумму... Надо сказать, слуга оказался крепким орешком, и весьма преданным – но когда ему намекнули, что мы хотим пощипать не хозяина, а «Товарищество» – свёл моих лисят с одним скриптором из альдской конторы. Тот, в свою очередь, не отличался преданностью в отношении нашей курочки, хотя имел странности, без сомнения... Пропитанный чернилами скриптор слишком боялся собственных нанимателей, едва ли не больше, чем нас – однако охотно поверил в то, что всё дело в шантаже Регия некими бумагами, которые достаточно переписать... после чего в кармане зазвенит свежее серебро.

- Только два контакта?

- Только два. И за каждым следили, будь уверен – следили так, что начни кто из них суетиться, немедля обнаружил бы в своей печени кое-что постороннее... Никто из них не суетился, о нет. Просто однажды пропали мои лисята.

- Пропали, или?..

- Просто пропали. В Альде есть места, где обычно сбрасывают тухлятину, кому, как не мне, о них знать. Трупы нигде не всплыли.

Фиан сделал большой глоток, поморщился и разом допил оставшееся вино.

- Но ты уверен, что трупы были.

- Мои ребятки город не покидали. Живьём, я хочу сказать. Без следа, экзекутор, понимаешь? Всегда бывают весточки, знакомства, любовницы, детишки – да что угодно! Если лиса залегает в нору, другие лисы рано или поздно об этом узнают. Когда предают... можно догадаться, пусть и позднее. Когда убивает кто-то из наших – это делается в назидание, из-за денег, изредка – по глупости... Их съел волк. Кто-то чужой сожрал без следа.

- И этого хватило, чтобы ты забился в нору?

- Когда в зубы попадаются даже те, кто случайно тёрся вокруг – это предупреждение. Тому, кто умеет думать. А я умею думать, экзекутор, ты меня знаешь. Восемь человек – все, кто копал под Регия. Думаю, следующим могу стать я сам, и кто тогда позаботится о бедных лисятах?

Они встретились взглядами, и Форгл с удивлением разглядел мольбу. Старый лис знал, что провалил важное дело, и Пёс Императора вполне может сомкнуть челюсти у него на горле – но просил снисхождения, и это открывало новые перспективы. Прикормленную лису можно сделать совсем ручной... особенно в тот момент, когда волки идут по следу.

- Меня не очень радует то, что я от тебя услышал.

«Постой на краю скалы. Почувствуй себя пушинкой.»

- Я говорил, насколько важно для меня это дело.

«Вина и страх. Твоя вина и твой страх. Не смей и думать о сопротивлении.»

Фиану хватило ума промолчать. Экзекутор не стал затягивать паузу и кинул утопающему тонкий шнурок.

- Хоть что-нибудь узнать ты успел? Хоть что-нибудь достаточно, – подчеркнул он голосом, – ценное?

Морщины на лбу лиса немного разгладились.

- Кое-что. Кройт Регий имеет привычку играть в башни, чаще всего – в заведении «Имперская звезда». Это в...

- Я знаю. Дальше.

- Время от времени он проигрывает. Крупные суммы.

- Это всё?

- Нет. В тех случаях, о которых мне стало известно, он проигрывал одному и тому же человеку. Некоему Льеву Сереннэ из имперского Дома Торговли. Но и это ещё не всё. Говорят, тот человек регулярно выигрывает и у других уважаемых людей, о нём идёт слава сильного игрока...

- Сильного игрока. Забавно. В башни, не в таблички или какие-нибудь шарики...[10]

Форгл демонстративно погрузился в раздумья – чтобы через минуту вцепиться в потерявшего бдительность лиса.

- И это всё? И это всё, Фиан? Я должен схватить почтенного банкира, обвинив его в плохой игре? А может, он ещё и одевается как попало? Или пьёт «Трчарскую горечь» прямо с утра?!

Ярость угасла столь же стремительно, как и вспыхнула.

- Ты знал, за что берёшься.

- Пожалуй, так.

«Не пытается оправдаться. Было бы жаль терять такое чутьё.»

- Каким образом взяли твоих людей?

- Не знаю. Свидетелей не нашлось.

- Волк, значит? Хорошо.

«Нельзя давить слишком сильно. Пусть почувствует благодарность.»

- В этот раз тебе попался кое-кто не по зубам. Я понимаю твои затруднения. Но только в этот раз, Фиан. Постарайся впредь не разочаровывать меня – нам обоим это идёт не на пользу.

- Моя голова пока ещё при мне.

- Надеюсь, там она и останется. Я дам тебе знать, когда начнётся охота. Постарайся к тому моменту оправиться.

- Между прочим.

- Что ещё?

- Имей в виду, что в «Весёлом кобеле» пиво не разводят. А то, неровен час, срежутся твои ребята на ерунде, если прислуга без понимания окажется.

- Хм. Никогда не любил пиво.

- Уж прости, о чае в таких местах и не слышали.

- Хватит с тебя и одного прощения на сегодня.

Уже ступив на порог, Форгл вдруг замер. Что-то не давало ему покоя, что-то, не имеющее названия, но тянущее к себе не хуже, чем чувство долга.

«Пусть тьма навестит мои сны, если то, что я делаю, имеет какой-то смысл. Но...»

Он дёрнулся, порываясь всё же уйти, поймал на себе удивлённый взгляд Фиана и стиснул зубы.

- Здесь работает девчонка. Аэри.

- А! Понравилась? Она сейчас...

- Нет. Я забираю её.

Лис ещё раз посмотрел на потемневшего экзекутора и захлопнул открывшийся было рот.

***

Стук копыт по брусчатке. Погромыхивают колёса, блестит лакированный бок кареты. Согретая фонарями улица Трёх добродетелей тиха и пустынна: тяжкая поступь ночной стражи бережёт покой горожан.

Переулок стискивает чёрный экипаж в слепых ладонях каменных стен. Возница придерживает лошадей, больше по привычке, чем из осторожности – бронзовые фонарики, прикрытые зелёным стеклом, заранее разгонят с пути случайных прохожих. Ещё немного – и довольный хозяин вступит под крышу своего дома, а довольный хозяин – это «весёлые деньги» в дополнение к жалованью и спокойная служба до истечения контракта, а уж потом... Возница, как и его наниматель, любит, когда всё исполняется точно в срок – будь то прибытие кареты или появление собственной семьи. Альд – недешёвый город, а свой дом – слишком серьёзный шаг, чтобы...

Шесть пневморужей хлопают по сигналу, не оставляя ни возничему, ни двум охранникам на запятках ни единого шанса. Вынырнувшие из теней фигуры бросаются к лошадям, другие рвут дверцы – пассажир, едва ли успевший понять, что происходит, оказывается выволочен наружу и упакован в большой мешок. Трупы затаскивают внутрь и карета вновь трогается с места, погасив свои щёгольские фонари.

- Мы потеряли уйму времени.

- Да, агир.

- В Тёмную палату его. Надеюсь, наши друзья о ней ещё не разнюхали.

Короткие команды, шорох плащей – и переулок снова пуст. Ночная стража бережёт покой горожан.

***

«Таграль возвёл мост из Темноземья на телах собственных товарищей: я кладу в фундамент имперского порядка трупы имперских граждан. Таграль не смог ступить на построенный им же мост. Я каждый день иду коридорами здания, в котором есть частица моих трудов. Разница в масштабах, но по сути своей мы оба просто убийцы.»

Форгл усмехнулся, сравнивая себя с легендарным героем. Аттрейцы до сих пор удивляли его мрачной откровенностью легенд о собственном прошлом – хотя каждая из церквей Благоверы утверждала, что это прошлое всех людей на свете, в том числе и отступников-сорвалле, среди которых он родился и рос.

«Нет, не те заслуги и не та стать.»

Одни мостят дорогу телами – другие, невинные, идут по этим телам. Неужели ему и думать не стоит о том, чтобы получить за свои труды не награду, нет – всего лишь скромное место среди спасённых?

«Я так давно не был в храме...»

Стыд и умиротворение соперничали в нём при одной только мысли о синих сводах и гулкой тишине рукотворного чертога богов. Храмы Великих имён в Кристогле вбирали мольбы и клятвы, человечью преданность и дары. Форгл помнил безжизненные глаза каменных истуканов, помнил лица взрослых, скомканные благоговением и тревогой, помнил басовитые голоса жрецов, вибрирующими канатами повисшие над толпой, пригибая её к земле. Службы внушали страх, заставляли трепетать пред скрытой и спящей мощью, готовой бросить на него взгляд из-под полуприкрытых век.

Впервые оказавшись в аттрейском храме, он был напуган и чувствовал себя нагим, как младенец. Уже не Старшие дети – могучие, но земные – пронзали взорами его душу. Сами творцы смотрели на чужака из небесных высей, видели каждое прегрешение, каждый поклон, отданный порочным созданиям, и плакать хотелось, кричать и просить прощения... пока к замершему кристу не подошёл священник. Старенький, сухонький, седовласый, в просторном белом плаще – он шёл, опираясь на простую гладкую палку, эхом отдавались шаги в утреннем полумраке иарата[11], и звук этот казался возвещением наступающего суда. Старец приблизился к Форглу, замершему в неловкой позе, склонившему голову, ждущему обличения – и ласково потрепал его волосы.

- Пойдём, чадо: вижу, тебе нужен горячий чай.

Сказал – и направился в боковой придел, а когда Форгл, в смятении, сделал шаг вслед за ним, обернулся, нахмурился – будто бы лукаво и грозно в один момент – и добавил:

- А это – вынь да тут оставь, с собой не тащи.

Экзекутор так и не спросил, ни тогда, ни позже, что имел в виду тот удивительный человек. Не спросил, потому что до конца жизни запомнил, как выскользнула из него холодная незримая тяжесть.

Она возвращалась потом – десятки и сотни раз, но уже никогда Форгл не принимал её за часть самого себя.

«Только разберусь с этим делом. Только разберусь – и снова спрошу творцов о своей душе.»

Узкая каменная лесенка уводила его вниз, навстречу факелам и железу.

***

Тёмная палата – склад на окраине города, одно из бесчисленных серых зданий, примыкающих ко внешней стене. Для посторонних глаз это хранилище не слишком дорогих и способных лежать годами товаров – металлических заготовок, каменных балок, черепицы, извести и серого мыла. Для привезённых в мешках гостей – место долгих бесед и острой боли, место страха и скоропостижных смертей.

Для хозяев Тёмная палата была обычной тюрьмой – с той лишь разницей, что в официальных бумагах эта тюрьма значилась как часть совсем иного комплекса зданий.

- Кто вы? Что вам от меня нужно?

Молчание.

- Вы ответите перед имперским законом!

Молчание. Ты никто: крики увязнут в глухой кладке стен.

- Я...

Короткий удар. Болезненный, но не калечащий – так, чтобы стало ясно: твои слова никого не интересуют. Подчиняйся. Молчи. Пусть твоя воля обратится в кисель.

Возглас. Удар. Возглас. Удар. Тишина. Удар. Удар. Тишина.

- Кажется, наш друг быстро учится.

- Дрессировка пойдёт ему на пользу, агир.

«Истинно так: объект должен привыкнуть к подчинению ещё до начала допроса.»

- Вы обнаружили признаки слежки?

- Ни малейших. Карета разобрана и уничтожена, трупы – сожжены. У дома Регия пока всё спокойно.

- И это само по себе есть повод для беспокойства. Лисят Фиана сожрали два дня назад. Нашего друга могли бы предупредить... но не предупредили. Сочли, что предпринятых мер устрашения будет довольно?

- Они могли не знать, что за Фианом стоим мы, агир.

- Мы не знаем, что они могли, а что нет. Если перед тобой человек в плаще – думай, что у него под плащом есть меч. Если видишь одного – жди, что за углом поджидает ещё десяток.

- Значит ли это, что мы должны...

- Нет, Шеренг. Это значит, что под нашим плащом меч будет всегда. А за углом у нас – целый сайгэт. Весь вопрос в том, когда же наступит пора извлечь клинок и позвать друзей.

Они прошли в освещённый жаровнями зал с низкими каменными сводами. Двое мастеров в полотняных масках коротко поклонились. Секретарь надел такую же, разом превратившись в безликого монстра.

- Пусть он видит.

С привязанного к железному креслу пленника сорвали мешок. Голова на мясистой шее заморгала маленькими глазами. Красноватые отблески легли на гладкую лысину.

Кройт Регий медленно обвёл взглядом доступную ему часть помещения. Осмотрел грубую кладку, деревянные стеллажи с ящиками, разложенные на столах инструменты, крюки, вбитые в потолок...

«Слишком быстро он приходит в себя.»

Глаза банкира остановились на единственном человеке, не прячущем своего лица.

- Агир экзекутор... Признаться, я ожидал увидеть именно вас.

- Почему же?

- Мне говорили, что вы не похожи на человека, привыкшего слушать чужие советы. И очень не любите разжимать челюсти.

- Вам сказали истинную правду.

- И что теперь? Пытки?

- Не беспокойтесь, тэн[12] Регий, ничего такого, – Форгл кивнул в направлении стоек с инструментами, – нам сейчас не понадобится. Ваша судьба в ваших же руках. У вас крепкие руки? Нет?

- Достаточно крепкие, агир экзекутор. Но я больше привык полагаться на свою голову, а она подсказывает, что вы превысили все мыслимые полномочия и нарушаете имперский закон.

- И как же вам поможет это знание, а, тэн Регий?

- Вскоре вам напомнят, что вы не единственный, кто стоит на страже порядка в этом городе. Я верю, что справедливость будет восстановлена, и меня...

Хлёсткий удар по лицу оборвал тираду. Форгл наклонился к Регию и, тщательно выговаривая слова, прошипел:

- Я – справедливость, отступник. Я – единственный, на кого ты можешь рассчитывать. Молчишь? Молодец, молчи. Когда я скажу – ты будешь отвечать на вопросы, и если мне понравится твоя готовность сотрудничать, твои свиные глазки ещё смогут увидеть солнечный свет. Ты понимаешь меня?

- В чём... – голос банкира сорвался, но быстро вернулся к прежнему тону, – в чём меня обвиняют?

- В заговоре и мошенничестве, Регий.

- Чушь, – упрямо проронил тот. – Чушь.

- Пусть так, – легко согласился Форгл. – В ложе стойкости его!

Грузное тело отцепили от кресла и впихнули на низкую платформу из толстых брусьев, закрепив стальными обручами шею и ноги. Загремели шестерни: один из мастеров крутил рукоять, двигая в раме тяжёлую плиту с ввинченными шипами – тщательно отполированными и длинными. Второй заставил банкира поднять руки и сжать в ладонях две рукояти.

- Как видим, выбор предельно прост. Либо вы держите рукояти, не давая этим уродливым шипам пронзить вашу нежную плоть, либо вы их не держите... Я ведь упоминал, что ваша судьба – в ваших же руках? Вот и ключи от неё. Вы ничего не хотите мне рассказать?

- За... Заткнись, - свистящим шёпотом выговорил банкир. Его лицо успело побагроветь, но глазки налились злобой. – Это блеф. Ты блефуешь. Уж я-то знаю вашу породу: когда никто не стоит сверху, вас... Вы идёте на всё. Твои помощники уже превратили бы меня в кусок мяса.

Кожа Регия блестела от пота, отражая пламя жаровен.

- Вот мы и проверим, блефую я, или нет. Будьте внимательны. Знаете, как это бывает – мыщцы наливаются усталостью, начинают болеть...

Мастер вытащил стопор, и руки Регия заметно дрогнули, напряглись: на них теперь давил вес плиты, лишь немного ослабленный шестерёнчатой передачей.

- Стоит вам расслабиться, как вся конструкция покатится вниз. Не слишком быстро – у вас будет пара мгновений, чтобы увидеть, как сталь падает сверху и впивается в вашу плоть. Шипы, между прочим, расположены так, чтобы не убить человека мгновенно. Они не перебьют важных кровеносных сосудов, не пронзят сердца... Я, пожалуй, отойду и выпью вина. Если вам покажется, что вы слишком устали и готовы отвечать на вопросы – не стесняйтесь, сразу зовите.

Экзекутор вышел в соседнюю комнатушку, но вина пить не стал: глотнул лишь воды из фляги.

- Мы же не собираемся его казнить? – шепнул обеспокоенный секретарь.

- Нет, конечно, – поморщился Форгл. – Я не настолько доверяю этой свинье, чтобы позволить ей распоряжаться её же жизнью. Машина на запасном стопоре.

- Наше самоуправство не одобрят.

- Моё самоуправство, Шеренг. Не бери на себя больше, чем требуется. В крайнем случае, тебя вышлют из Альда, пугать лавочников в каком-нибудь северном городишке.

- А вас?

- Что – меня?

- Что сделают с вами?

- А что можно сделать с бешеным псом? Стоит императору отвернуться – исход станет очевиден. Не задумывайся об этом, у тебя другая задача.

- Но ведь вы хотите, чтобы я задумывался, агир.

- В самом деле? И чего же ещё я хочу, мой проницательный секретарь?

- Мне кажется... Вас не устраивает положение дел в империи.

- Никогда не произноси таких слов.

В голосе экзекутора лязгнул металл.

- Да, агир.

Форгл повернулся к двери, театрально взмахнул рукой, отбрасывая за спину плащ. Блеснула серебряная оковка ножен.

- Ты знаешь, что такое доверие, Шеренг?

- Непозволительная роскошь, агир.

- А как ты думаешь, доверяю ли я тебе?

- Не знаю, агир.

- И не пытайся узнать. Куда важнее, кому доверяешь ты сам... и чем готов за это расплачиваться.

***

Кройт Регий выглядел неважно. На его породистом лице вздулись жилы, губы оттопырились, сомкнутые на рукоятях «ложа стойкости» руки мелко дрожали. Пот ручейками стекал со лба.

- Кажется, вы слегка утомились, Регий. Хотите передохнуть? Не стесняйтесь, я вижу – очень хотите.

Форгл встал позади головы пленника и участливо наклонился.

- Но вы ещё держитесь, держитесь силой воли... А руки предательски подрагивают, наливаются раскалённым металлом, кажется, что жилы сейчас порвутся, и вдруг – хлоп! – ваше тело вас предаёт. Ждать осталось совсем недолго.

- Ты... Тыыы...

- Что это? Попытка что-то сказать? Увы, не слышу в ней должного смирения. Я хочу кое-что узнать, Регий. И я это узнаю – от вас или нет, неважно. Признаюсь честно – узнать это от вас будет быстрее и проще. С другой стороны, если вы продолжите упорствовать – я с удовольствием погляжу на ваше агонизирующее тело. Даже не знаю, чего мне хочется больше. Я ведь ненавижу торгашей вроде вас. Финансистов, банкиров, облепивших здание Аттреи, как мухи. Даньен Кайнэ очистил страну от вашего сброда не для того, чтобы его потомки снова увязали в этом дерьме, Регий.

- Я не...

- Не хрипите. Как ваши руки? Горят огнём? Полагаю, скоро наша встреча подойдёт к концу. Не буду обманывать – мне ни капли не жаль.

Экзекутор отступил на пару шагов, брезгливо разглядывая Регия, и повернулся к помощникам.

- Приготовьте известь и яму.

- Будет исполнено, агир.

«Тебе никто не поможет. Твоя смелость – плод положения в обществе, но здесь оно ничего не значит. Стоит это понять, стоит лишь проникнуться мыслью о своём трупе, равнодушно сброшенном в дыру – и домик из песка рассыплется в прах.»

- По... подо... Подожди!..

- Подождать? Зачем?

- Я бу...

Регий задыхался, выталкивая слова.

- Я скажу... Ска...

Руки его подогнулись, и шипастая плита, гремя шестернями, поехала по направляющим вниз. В тот же миг метнувшийся назад Форгл подставил под механизм плечо.

- Стопор! Живо!

***

Банкир, прикованный за ноги к железному стулу, сидел в крохотной комнатушке, скудную обстановку которой составляли массивный стол и две масляные лампы на противоположной от входа стене. Его спина больше не пыталась соперничать прямотой с мраморными колоннами, а гладкое лицо оплыло, будто утратив внутренний каркас. Форгл устроился напротив. С края, на табурете, примостился секретарь с бумагой и чернильным набором.

- Значит, всё же не сдох. Теперь слушай и запоминай: ты отвечаешь на вопросы прямо, чётко, правдиво. Не запинаешься, не пытаешься торговаться. Если я заподозрю – только заподозрю, что ты пытаешься со мной играть – твоя туша снова окажется на ложе стойкости, но в этот раз до самой встречи с богами. Сделаешь всё, как надо – останешься жить. Понимаешь меня?

- Да. Я понимаю.

- Тогда приступим. Злоумышлял ли ты против Аттрейской империи, императора или Ковенанта альдов?

- Нет! Ничего подобного я никогда не делал!

- Плохо, Регий. Мы же договорились.

- Мне неизвестно о заговорах, клянусь Благоверой! Если пожелаете, могу придумать, но...

- Что ж, время покажет. Что ты можешь сказать по делу о подлоге документов и обмане чинов Юридического корпуса твоим товариществом?

Рот банкира скривился.

- Это... обычная практика. Налоги на нашу деятельность велики, любой заёмщик рано или поздно позволяет себе вольности с бумагами... Всё делают клерки, проверенные люди. Потом их отсылают подальше с деньгами и долговой распиской, так, что и концов не найти.

- «Альдское товарищество почтенных заёмщиков» скрывало доходы.

- Да.

- По чьему указу?

- В том числе... я. Я обсуждал такие вопросы с другими членами правления, с учредителями.

- Скриптор, сделайте бланк доноса и передайте лист нашему другу. Потом сделайте бланк признания. Регий, в первый лист впишешь своей рукой все имена и обстоятельства, полностью, без сокращений. Во второй – своё собственное. Распишешься.

- Вы ведь обещали...

- Сохранить жизнь. Каторга – это ведь не казнь, так? Не спеши трястись! Я ещё не решил, что с тобой делать. Возможно, автор доноса останется анонимным... Ну?

Скрип пера и шелест бумаги заняли до получаса. Два раза банкир просил пить, и ему давали мелкую деревянную миску, наполненную тёплой водой – но рука, привычная к своей работе, исправно заносила на белые листы строчку за строчкой.

- Всё.

- Гм... Хорошо. А теперь, пожалуй, побеседуем об остальных твоих прегрешениях. Ты же не думал отделаться рассказами об этих грязных делишках?

- Всё, что я знаю...

- Нет!

Форгл не двинулся с места, но его осязаемая ярость придавила Регия к спинке стула.

- Я сам решу, иссякло твоё красноречие, или нет. Ты часто бываешь в таверне «Имперская звезда»?

- Бывает, я встречаюсь там с людьми, ужинаю...

- Играешь в башни?

- Я неплохой игрок, если это вам интересно, и зачастую...

- Это и в самом деле интересно. Значит, проигрываешь ты редко?

- И это верно.

- И кто же оказывался в этом деле лучше тебя?

- Признаться, конкретные имена... Харц Фиггорлон из Белги, конечно, куда сильнее...

- И это всё?

- Я не особо...

- Скажи, Регий, - экзекутор уставился банкиру в глаза, - сколько всего денег ты успел проиграть некоему Льеву Сереннэ, имперскому гражданину?

- Я...

- Не вздумай лгать мне. Одно неверное слово – и ты уже никогда не выйдешь из этого подвала.

- Я проигрывал ему. Много.

- Он такой хороший игрок?

Повисло молчание. Неподвижно сидел секретарь. Неподвижно смотрел на банкира Форгл. Неподвижно, обильно потея, сидел и сам Регий.

- Нет. Он не такой хороший игрок.

- Зато хороший ответ, - расслабился, откинувшись назад, экзекутор. – Так сколько?

- Четыреста сорок таев.

- Ровно?

- Считать деньги – моя профессия.

- Ты отдал сумму, на которую целый месяц можно было содержать два дэтайна[13] пехоты. Или купить сотню отличных коней... Как видишь, я тоже неплохо считаю. Чьи это были деньги?

- Альдского товарищества почтенных заёмщиков.

- И? Тебе ведь известен следующий вопрос? Почему твоё товарищество жертвует такие суммы одному из чинов имперского Дома торговли?

- Потому что нам приказали.

***

- Я бы сказал, что он врёт, агир.

- А я бы сказал, что нет. Будь у нас больше времени, я бы даже поспорил с тобой на пару монет.

- Тогда я беру свои слова назад. Если вы спорите на деньги, то всегда выигрываете.

- Ты хотел сказать, что я спорю, только когда знаю, что выиграю. Да. Так и есть. Регий не врёт, и если он утверждает, что некие люди могут указывать его банку, как потратить пару сотен таев, устраивают крупные проблемы в случае отказа и помогают вести дела при послушании – так оно и есть. И очень сомнительно, что эти люди, жрущие местных лисят на ужин, ставят его в известность относительно причин своих пожеланий.

- Вы полагаете, что за пропажей людей Фиана стоят они?

- Они опекали Регия. Мы начали копать под Регия. Ответ напрашивается сам собой, даже если он и окажется в итоге неверен.

- Значит, заговор.

- Мы обязаны думать именно так. Когда я клал Регия на ложе стойкости, у меня была уверенность в том, что этот нарыв вспух среди финансистов Альда, однако люди, побывавшие одной ногой в могиле и отчаянно желающие отползти от неё подальше – хороший материал для работы. Достойная цена за упущенную возможность полюбоваться трупом нашего друга.

- Разве вы не поставили дополнительный стопор в машину, агир?..

- Нет. Забавно, не правда ли?

- Но зачем вы сказали...

- Доверие, Шеренг. Непозволительная, как тебе ведомо, роскошь.

- Вы не доверяете мне.

- Я не доверяю никому. Но ты – особый случай: тебе я доверяю меньше, чем кому бы то ни было, ведь ты и стоишь ко мне ближе всех.

Шеренг молчал. Экзекутор насмешливо смотрел на него.

- Чувствуешь гнев? Обиду?

- Вы полагали, что я могу подать ему знак.

- И я несказанно рад, что этого не произошло.

- Вы уже нашли мне замену, агир?

- А ты решил оставить пост моего помощника?

- По всей видимости, я под подозрением.

- Нет. Я доверяю тебе меньше других – зато и полагаюсь на тебя куда более. Когда-нибудь ты поймёшь суть этого противоречия. Живя среди теней, привыкаешь проверять их бесплотность сталью... Да и наш друг Регий поверил в спектакль, потому что тот был не совсем спектаклем.

Взгляд Форгла, до того холодный и острый, смягчился и потеплел – ровно настолько, чтобы эта метаморфоза стала видна секретарю, но прошла незамеченной для посторонних глаз.

- Мы ступили на лезвие меча, Шеренг – и я могу обещать тебе лишь две вещи. Не доверие, нет. Одна из этих вещей – верность. Вторая – интересный финал, каким бы он ни был для нас обоих. Что скажешь?

- Я всегда знал, что с вами не заскучаешь, агир.

***

Взмах. Стальная полоса вспарывает воздух и ломает горло стеклянного графина. На одно мгновение кажется, что нижняя часть устоит – но в следующий миг хрупкое тело валится со стола, рассыпаясь грудой осколков.

Форгл нахмурился и следующим ударом разнёс бокал – вертикальное движение, острые брызги, меч замирает в пальце от столешницы, набранной из кусков палисандра разных оттенков.

«Моя палата арестует Регия по подозрению в мошенничестве. Квигсцэр Вионэ делает прозрачный намёк. Люди, посланные разнюхать о грешках Регия, пропадают. Регий платит чиновнику из Дома торговли. Регия принуждают к этому некие люди... вероятно, причастные к исчезновению тех, кто следил за ним. В цепи не хватает звеньев.»

Ещё один бокал обратился битым стеклом. На столе осталась только широкая чаша на длинной ножке, обречённо ждущая своего конца.

«Некое сообщество сумело привести к покорности банкиров. Одна лишь эта новость пахнет страхом и кровью – но если в деле замешаны имперские Дома власти, оно превращается в настоящий ночной кошмар. Кто-то в Доме торговли решил пощипать разжиревших ростовщиков? Завести свой личный курятник, оградить его от злого пса при помощи судей... Кто-то рангом не ниже самого квигсцэра?»

Меч снова взлетел, но так и не опустился.

«Квигсцэры палат Дома справедливости и квигсцэры прочих Домов равны. Попытка их ареста не сойдёт с рук, даже император не станет помогать наглецу. Я должен сковать всю цепь, выдернуть из мрака неизвестности налипших на неё паразитов. Первое звено - Регий. С одной стороны этого звена – люди, которые могут ему приказывать. С другой - Льев Сереннэ из Палаты внешних сношений Дома торговли. С какой стороны потянуть? Чей след заманчивей пахнет?»

На звон колокольчика явился седой слуга.

- Я закончил. Здесь можно убрать.

- Конечно, агир.

- Что с нашей гостьей?

- Устроена на втором этаже, в Весеннем кабинете, как вы и приказали, агир. Изволила сама привести его в порядок.

- Хорошо. Следи за ней, но не слишком навязчиво. Можешь пользоваться её помощью по дому.

- Слушаюсь, агир.

«С тех пор, как меня произвели в белые экзекуторы, ноша ни разу не казалась слишком тяжёлой. Даже став квигсцэром, я ни разу не упирался в стену. Если на пути была преграда – я одолевал её, взбираясь выше и выше, призывая к порядку городских лис, вскрывая гнойники, прижигая язвы. И вот теперь я рядом с вершиной горы, и кажусь сам себе крохотным, слабым человечком перед нагромождением скал, грозящих лавиной и камнепадом. Я упёрся в потолок своих полномочий – но остановиться уже не могу. Или всё же?..»

Лестница едва слышно скрипнула под ногами: её ступени помнили предыдущих хозяев дома, но до сих пор служили верой и правдой.

«Остановиться. Принять советы Вионэ, сделать свою палату уютным тёплым гнездом, стать, наконец, уважаемым человеком в кругу таких же уважаемых людей... Это ведь не предательство императора? Я по-прежнему буду стоять на страже трона, ведь никто и не думает покушаться на власть светлейшего Алевина Кайнэ, никто не замахивается выше собственной головы... Никто, кроме меня. Как можно остановиться, когда у его ног копошатся черви? Когда империю – плоть императора – грызут крысы? Мне нравится убивать крыс. Я хочу, чтобы Аттрея сияла, очищенная от скверны.»

Он покачал головой, усмехаясь цепкости идеалов, сумевших протащиться вслед за ним сквозь мрачные кварталы Кирсглева и паутину улочек Альда.

«Поздно. Моё наслаждение – вырывать ответы из пасти тьмы. Грызть глотки. Служить тому, кто поднял меня из грязи. Я счастлив в своей ненависти, как никогда не буду счастлив в покое.»

Рука в перчатке три раза стукнула по резной дубовой доске.

«Но даже у пса есть страх. Страх оступиться и проиграть. Страх утратить волю к победе. Страх стать ненужным хозяину.»

Перечеркнув коридор полосой солнечного света, открылась дверь. Невысокая, очень бледная девушка молча отступила в сторону, давая Форглу пройти. Тот шагнул внутрь, скользнул взглядом по светлой обстановке кабинета, к которой срочно добавили подходящую по стилю кровать, остановился у окна. За стёклами в бронзовом переплёте виднелся зеленеющий садик.

«Нечасто выдаётся такой случай, когда я не знаю, что сказать и о чём беседовать.»

- Эта комната тебя устраивает?

- Да.

«Она слишком немногословна – а я слишком привычен вести допросы.»

Экзекутор повернулся, разглядывая собеседницу. В простом домашнем платье до щиколоток она выглядела хрупкой дорогой куклой, невесть зачем обёрнутой дешёвыми тряпками.

- Это платье тебе не слишком идёт.

- Я должна его снять?

В голосе – ни тени эмоций.

- Нет.

«Я так и не смог понять, сколько ей лет. Одиннадцать? Двенадцать? Тринадцать? Эти голубые глаза слишком взрослые для юного тела.»

- Как ты попала в бордель?

Чуть заметное пожатие плеч.

- Как и все. Любая дорога хороша, когда идти некуда.

- Я мог бы отыскать твоих родственников.

- У меня их нет.

- Умерли?

- Я была слишком маленькой. Почти ничего не помню. Жила у... друга семьи.

- Это он отправил тебя в «цветник»?

- Нет. Он заботился обо мне – насколько умел. Но он тоже умер и оставил долги.

- А потом за долгами пришли лисы.

- Да.

«Знакомая картина. Знала бы она, что этих лис я кормлю с руки... Впрочем, даже если узнает – ей всё равно. Равнодушие пожирает своих жертв неспешно и обстоятельно.»

- У тебя на удивление правильная речь.

- Спасибо.

- Это был вопрос.

- Человек, у которого я жила, любил книги. Я читала и разговаривала. В цветнике этому обрадовались – грамотные шлюхи ценятся выше.

- Два дэлина – немаленькая цена...

- За мою девственность заплатили двенадцать дэлинов[14]. Ещё через год я бы стоила не более двух ройтов.

- Ты провела там год?

- Одиннадцать месяцев. Сперва меня готовили к аукциону. Воспитывали.

- Расскажи об этом.

- Я думала, ты знаешь о таких вещах, раз бывал там.

Брови Форгла сошлись.

- Аэри, ты знаешь, кто я такой?

- Богатый клиент, который любит поговорить. Это всё, что мне нужно знать.

На мгновение – лишь на мгновение – ему показалось, что позади холодных голубых глаз ничего нет. Что он говорит с настоящей куклой, которую можно использовать или сломать, не ощутив ни стыда, ни укола совести. В следующий миг разочарование и ярость испарились, оставив после себя смущение и расчёт: на лице девушки Форгл заметил тончайшую, как паутинка, насмешливую улыбку.

- Я – квигсцэр палаты Внутренней стражи имперского Дома справедливости.

- Это должно иметь значение?

- Это имеет значение, – не терпящим возражений тоном заявил экзекутор. – Аттрейская империя не признаёт рабства.

- Когда меня продавали любителям молодых девочек, это никому не мешало. Если ты в самом деле из экзекуторов, то знаешь, как это делается. Есть те, кто любят покорность, а есть и такие, кому нравятся крик и слёзы. Для первых – девушек опаивают особым зельем, вторым – отдают, как есть. Если покупатель хочет, чтобы девственница знала, что делать – её сперва обучают. Дрессируют, как собачку. Хочешь знать, каким образом? Бить товар нельзя, он испортится. Поэтому девочек колют тонкими иглами – в такие места, где не остаётся следов. Держат на поводке. Еда, телесные надобности, одеться и раздеться – всё по приказу. Обычно тренируют на хозяине или его друзьях... но так, чтобы сохранить невинность для покупателя.

«Даже во время этой тирады она не вспыхнула. Остался ли в ней огонь – или его место всецело занял один лишь лёд?»

- Кто же купил тебя?

- Мне повезло. Ему было всё равно, подчиняюсь я или плачу.

Она помолчала и неожиданно спросила:

- Когда ты меня вернёшь?

- Почему ты задала этот вопрос?

- Лучше знать заранее, чтобы не привыкать.

- Я не планирую тебя возвращать.

- Значит, купил для себя? Наверное, я должна радоваться. Так будет...

- Замолчи.

Аэри послушно закрыла рот, не выказав ни тени страха перед стоящим напротив мужчиной.

- Теперь запоминай. Тебе больше не придётся быть проституткой. Моему слуге нужна помощница. Если тебя это не устраивает – я могу передать тебя на попечение в одну из имперских школ.

- А если я захочу уйти?

- На улицу? Вернёшься в бордель?

- Ты говорил о рабстве, но свободу принимаешь лишь такой, какая нравится тебе самому.

- Не стану возражать. Я бы предпочёл, чтобы ты приняла мою помощь.

- Зачем?

- Ради своего будущего.

- Нет. Зачем ты предложил эту помощь?

«В самом деле – зачем? Растаял при виде красивого личика? Решил сделать доброе дело, ежедневно ступая по чужим головам?»

- Ты очень красива – и думаю, что умна. Мне не хотелось знать, что такой цветок завянет в борделе.

Впервые в глазах Аэри Форгл разглядел какое-то подобие удивления. Чуть заметно шевельнулись ресницы. Сложились по-особому губы.

- Значит, всё-таки для себя.

- Я ведь уже сказал...

- Не так. Для своей души. Для удовольствия от сделанного.

- Считай, что я пытаюсь искупить свои грехи пред Отцом и Матерью.

- И ты не станешь себя оправдывать?

«Кто кого здесь допрашивает? Девчонка меня или я – девчонку?»

Он усмехнулся, представив её в форменном доэре Внутренней стражи.

- Мои поступки не требуют оправданий.

- Ладно, – кивнула она с самым серьёзным видом. – Тогда я останусь в этом доме, пока твои поступки их не потребуют.

[1] Санкрайм – «предводитель воинов», командир сантарма, наиболее крупного постоянного формирования в аттрейской армии. Пехотный сантарм насчитывает 5000 бойцов, кавалерийский – 2500.

[2] Квигсцэр – тот, кто обладает (некой) властью. Начальник, руководитель.

[3] Магистр – в Аттрейской империи звание, которое присваивается людям, преуспевшим в получении университетского образования, включая работу по доказательству овладения избранным искусством (к примеру, архитектурой). Окончившим имперскую школу присваивается стоящее на ступень ниже звание мастера. Данные звания не пересекаются со званиями магов, у которых мастер – это любой, окончивший Школу, а магистр – её единственный глава. Обычно любой маг считается равным по званию университетскому магистру.

[4] Ноймгвир – «Гора знаний», старейший университет в Аттрейской империи.

[5] Виннлойфаль – «время холодной воды», второй месяц весны.

[6] Дэлин – «император», крупная золотая монета весом около десяти грамм. Равна двум золотым фэндэлинам или пяти серебряным ройтам.

[7] Мглэр – никто, ничтожество, человек без имени, не заслуживающий уважительного обращения.

[8] Сэт – мелкая латунная монета, весит около двух грамм.

[9] Аэри – радость.

[10] Башни, таблички, шарики – распространённые в странах Аора игры. Башни – стратегическая игра, в которой два игрока, поочерёдно передвигая фигуры, должны взять башню соперника. Таблички – азартная игра, основанная на везении, запоминании и свойствах деревянных, костяных или металлических табличек. Шарики – игра с бросанием шариков на доску для игры, связана с глазомером и реакцией.

[11] Иарат – «высь», центральная часть аттрейских и сходных с ними по архитектуре храмов, расположенная под главным шатром.

[12] Тэн – обращение к торговцу, обычно богатому. По отношению к мелкому торгашу становится лестью.

[13] Дэтайн – «клинок», основная тактическая единица в аттрейской армии, состоит из десяти сайгэтов или пятисот бойцов. Дэтайном командует крайм – «предводитель». Данному подразделению полагается пятьдесят нестроевых «помощников»: прачки, плотники, кузнецы, швеи, коновалы и прочая обслуга.

[14] Двенадцать золотых дэлинов равны шестидесяти серебряным ройтам.

Глава 7. Форсталле, город Скланса.

Научи меня ходить - и я найду тебя.

Научи меня говорить - и я восславлю тебя.

Научи меня любить - и я познаю тебя.

Научи меня мыслить – и я восстану против тебя.

Кирренрод Извратитель, крестомант

В доме господина Веспроса поселилась тишина. Она въехала вместе с госпожой Чиаланой и день за днём отвоёвывала новые владения, пока весь особняк не стал молчаливым и угрюмым, как склеп.

Сперва замолчал третий этаж, обитель самой госпожи. Прислуга и раньше бывала там лишь в редкие визиты хозяина, да в дни регулярных уборок, поэтому потеря казалась незаметной – до тех пор, пока напряжённая тишь не сползла по лестнице на второй этаж. Путь наверх был заказан для всех, кроме личных лакеев госпожи да служанок с редкими поручениями, оттуда не доносилось ни единого звука – но и внизу, где находились библиотека, обеденная зала, гостевые комнаты и кабинеты, приходилось теперь ходить на цыпочках, опасаясь ненароком звякнуть посудой.

Хмурые солдаты стерегли двери. Вилстис изо всех сил старалась делать вид, что не боится, но всякий раз, проходя мимо, чувствовала на себе взгляды этих молчаливых истуканов. Взгляды, будто холодные и липкие пальцы, оставляли следы на коже.

Хуже всего бывало в обеденное время. Господа Чиалана, поддерживаемая под руку одним из лакеев, спускалась вниз и в одиночестве садилась за огромный овальный стол. Медленно снимала шляпу с вуалью, обнажая густые пепельные волосы и бледное, измятое лицо, никогда не меняющее своего выражения. Её пышные чёрные платья лишь подчёркивали нездоровый цвет кожи и провалы бездонных глаз, а вялые движения, которыми госпожа отдавала команды слугам, казались движениями восковой статуи, размягчившейся от огня.

На стол подавались три перемены блюд, лишь три – и всегда в одном и том же порядке. Тарелка прозрачного супа на курином бульоне, с крошечными кубиками овощей. Кусок отварной говядины без специй и соли. Ломтик белого хлеба с коровьим маслом. Еду госпожа изволила запивать красным, как кровь, вином, на десерт же съедала немного фруктов, заранее очищенных от кожицы и нарезанных.

Ошибки, допущенные во время этого ритуала, строго карались. Неуловимое движение блеклых губ, ленивый взмах ладони – и не сумевшая беззвучно поставить тарелку служанка удалялась, а еда отправлялась на помойку. Вечером тяжёлая рука Рестры карала провинившихся, оставляя на щеках девушек алеющие следы.

Вместе с дневными часами у Вилстис отобрали и ночь. После того, как солдаты изнасиловали Кериссу, в девичьей больше не шептались и не хихикали. С наступлением темноты комната становилась хижиной Версли-охотника, осаждённой говорящими волками – без крайней нужды и шага наружу сделать никто не смел.

Никто не смел сказать и слов утешения самой Кериссе, которая ещё несколько раз возвращалась позже других, растрёпанная, с пустыми глазами. Бойкая, рослая, с хорошо подвешенным языком, прежде она зачастую выступала гвоздём компании, зачинала шалости и точными словами гасила ссоры, теперь же превратилась в тень от самой себя. Плечи опустились, взгляд поблек, губы сжаты – и видно, что пропадает, а что сказать, что сделать? Брякнешь лишнего – того и гляди, тебе тоже урок дадут. Терпи. Не вечно же госпожа Чиалана будет в доме господина Веспроса обитать, закончит дела свои непонятные – и вернётся назад, на север, а с ней и кристы, и пришедший за ними страх.

Так думала Вилстис, закрывая глаза и сворачиваясь в клубочек под одеялом, и снилось ей, что настало утро, полное, как и прежде, весёлых забот, и можно пошутить с подругами, сходить на рынок, ногою топнуть...

На следующее утро Кериссу определили прислуживать на третий этаж, там же ей и комнату отвели. Вилстис вздохнула с облегчением: пусть прислуживать госпоже не сахар, но всяко лучше, чем быть игрушкой в руках солдат. Потом к ней в голову закралось иное: а что, если без Кериссы солдаты на кого ещё переключатся? Да хоть и на саму Вилстис? Прогнать подлые мысли оказалось не так-то просто, они роились, будто мухи возле помойки, нет-нет да и проникая в рассуждения, и при том так ловко, что девушка уже сама не могла сказать, где её собственные слова, а где – нашёптанные страхом и слабостью. Отец с матерью учили честью очага не топить, только нет ни отца, ни матери, а честь – вот она, с двух сторон обложена. То ли сам запятнаешь, то ли гости-недруги подсобят.

Жизнь, меж тем, текла своим чередом. За припасами теперь ходили солдаты, брали у Рестры листок бумаги со списком – да так и шли. Устоялся и распорядок. Работы, конечно, прибавилось, но не зря же прислуга свой хлеб жуёт, одета, обута, теплом согрета. В отсутствие разговоров Вилстис продолжала разговаривать молча, сама с собой – и так порой увлекалась, что за беседами пролетали целые часы, особенно, если задания были простыми и монотонными. Странно было ей, что госпожа Чиалана, как приехала – так наружу и не вышла ни разу, ни с кем и словом не перемолвилась. Что же за дела могут быть, когда с важными людьми встреч не имеешь? Господин Веспрос – тот, в Склансу приезжая, успевал и с городским управителем отобедать, и в гильдиях побывать, и с торговым людом перевидаться, а здесь? Можно, конечно, письма наружу слать, да как-то не по-людски это. Вспоминались истории, вычитанные в книгах: о заговорах и тайных сношениях, о владыках прошлого и о прочих вещах, в которые простому люду встревать заповедано – смелют на муку, и дело с концом.

Когда в очередной день поставили Вилстис госпоже к обеду блюда носить, та уже не дрожала: освоилась. Ступать научилась мягко, крышки придерживать, чтоб не задребезжали, ноги ставить правильно – помнила хватку лакея в чёрном. Вынеся из кухонного пара супницу, прошла наверх, мимо кристов. Пусть себе смотрят.

Госпожа Чиалана чинно восседала за столом. Белоснежная салфетка указывала место, на которое нужно определить фарфоровую ёмкость – аккуратно и бережно. Потом отойти, шагов пять, не поворачиваясь спиной – и затем только, боком, выскользнуть назад. Во время еды прислуживали одни чёрные лакеи, но в этот раз рядом с госпожой стояла третья фигура: длинное платье в пол, почти как у самой Вилстис, только выглядит дороже и ткань по-настоящему чёрная, словно ночь.

Уже отступая назад, Вилстис рискнула на мгновенье поднять глаза – и едва не оступилась, едва не ахнула. Выскользнула тихо за двери, и только тогда позволила себе вдох, а перед глазами всё стояла белая маска – лицо Кериссы. Белое и осунувшееся, с тёмными пятнами вокруг глаз. Мёртвое, пугающее лицо.

***

Через два дня прислуживать госпоже определили ещё и Мелсу. Вилстис, успевшая загнать непослушные измышления в дальний чулан, с тревогой ждала своей очереди помогать с обедом – и долго ждать не пришлось.

Теперь, когда две служанки ушли наверх, а работы осталось столько же, сколько было, крутиться приходилось ещё быстрее – но и засыпать стало легче. Нет лучшего лекарства от лишних мыслей, чем натруженные за день спина и ноги. Беспокойство поблекло,шагать по лестнице, ведущей к обеденной зале, было привычно и даже в чём-то почётно – тех, кто часто ошибался, загнали в пачечную и наверх не пускали.

Назад Вилстис шла, едва разбирая дорогу, только что за стену не держась. В этот раз и Мелса, пухлая розовощёкая Мелса, два дня как отправленная к госпоже, стояла подле стола, похожая на восковую фигуру.

Как же случилось, что здоровые девки, одна другой краше, друг за другом свечками тают? Что с ними такое содеялось – или, вздрогнула Вилстис, - содеяли? Как же быть? И не скажешь ведь никому, не поделишься...

Грубый пол хозяйственной части дома, уютно поскрипывавший под ногами, тёплые запахи кухонной суеты – ещё вчера в них можно было окунуться с головой, забыться и плыть по течению каждодневной рутины, но что теперь? Спасительную леность ума будто ножом отрезали, мысли пустились вскачь, не давая передышки и толкая друг друга, как овцы в перепуганном стаде.

Волк! Пристальный взгляд Рестры ткнулся Вилстис прямо в лицо, заставил вздрогнуть и ускорить шаги. Напоровшись на этот взгляд, мысли-овечки побежали вдруг в одном направлении, и пока сама девушка старательно скребла грязную посуду, полоскала бельё и выливала помои в дворовый сток, ей не давала покоя череда пришедших на ум картин.

Вот – Рестра с прибытием госпожи становится строга и взыскательна, как никогда прежде, словно выслужиться перед новой хозяйкой хочет. Вот Керисса говорит лишнее, да попадает в солдатскую – а потом наверх, в услужение. Вот и Мелса, глуповатая и болтливая, там же оказалась. Что же выходит – к госпоже попасть сродни наказанию? Не зря управляющая так взъелась – быть может, сама боится, вот и лютует? А если так – ой-ой-ой, если так... Кто же такая сама Чиалана – то есть, госпожа Чиалана, конечно, не приведи все Великие имена случайно поименовать её без почтения?

Прочтя немало хозяйских книг, Вилстис запомнила много разных чудес и диковин, порой – откровенно вздорных, а порой – страшных и пугающих своей кажущейся правдивостью. Самыми страшными были рассказы о магах, что тайно ходили среди людей и преследовали всякого, посмевшего поклониться одному из Старших детей – но едва ли магам интересно истязать никому не нужных простолюдинок в стране, отвергшей их договор, да ещё и окружив себя злейшими врагами из кристов. Имелись в книгах и другие истории, о кровавой княжне Кравице из дальнего Трчара или купце-душегубе Пренсте Сером, жившем некогда в самом Форсталле – что, если и госпожа Чиалана из таких? Известно ведь, чем выше человек стоит – тем мельче те, кто внизу, а некоторым простолюдины и вовсе не людьми, а кроликами или птицей домашней кажутся. Кравица, если не врут, детской кровью по утрам умывалась, молодость надеясь продлить, а Пренст – тот, на девице женившись, душил её вскоре и кожу снимал, перед тем пустые кожи предыдущих жён показав... Нет, нельзя о таком думать, нельзя!

И не думать – тоже не получается. Работа из рук валится, да и лицо, как ни крути, мысли мрачные выдаёт. Тень от облаков наземь ложится, тень от тяжких дум – душу пятнает. Пару раз Вилстис ловила на себе насторожённые взгляды, улыбалась вымученно, плечи расправляла – а ночью свернулась по привычке под одеялом, пытаясь отогнать череду видений. И зачем, на свою беду, читать выучилась? Простому человеку лишних мыслей не надо, одно мучение от них, словно на чужом пиру яства нюхаешь, а попробовать – не моги.

Забытьё подкралось незаметно. Глаза смежились, дремота накатила мягкой волной, закружила и понесла – но корабль сновидений неожиданно налетел на риф, выбросив хозяйку в сопящиймрак девичьей.

Из тёмного угла комнаты, между одёжным шкафом и дверью, кто-то пристально смотрел прямо на Вилстис. Девушка не видела блеска глаз, не замечала движения – но жгущее прикосновение чужого взгляда не смогла бы спутать ни с чем, хоть и не знала, откуда родилось это ощущение и как его описать. Минуту она, забывая дышать, смотрела прямо во тьму, пропадая в ней, не чувствуя тела – и вдруг наваждение прошло, отодвинулось, а тёмная комната снова превратилась в обычную девичью, знакомую до каждой трещинки на стенах.

Ворочаясь с боку на бок, балансируя на границе сна и яви, Вилстис провела ночь. Серенькое утро показалось ей спасением от кошмара, а холодная вода взбодрила, прогнав вязкую слабость, поселившуюся в руках и ногах. Кухня встретила её потрескиванием огня в печи и сонными лицами других девушек, сгрудившихся за столом в ожидании завтрака. Пока разогревалась еда, молчали. Час перед началом работы всегда был сокровенным временем, предназначенным только для прислуги, карманом между миром сна и миром обязанностей, таким же важным, как и вечерний час перед сном.

- Ярмарка скоро...

- Корица и джинрайский перец к концу подходят. Надо бы напомнить...

И вновь – тишина, перемежаемая стуком посуды.

Хлоп! – распахнулась дверь. На пороге стояла Рестра, по обыкновению прямая, как доска. Краткий миг она смотрела на служанок, потом прошла к плите, заглянула в котёл и только после этого объявила:

- Госпожа Чиалана требует свежих салфеток.

Острый взгляд управляющей снова прошёлся по притихшим девицам, проникая, кажется, прямо в душу, и остановился на Вилстис.

- Возьмёшь в кладовой два десятка лучших и отнесёшь наверх. Живо!

Когда Рестра командует – лучше не размышлять. Вскочить из-за стола, глаза потупить, шмыгнуть мимо – а что у тебя внутри всё сжимается, так это одну тебя и волнует. К страху, впрочем, добавлялось и любопытство: до сих пор на третий этаж Вилстис с мелкими поручениями не отправляли, так что шанс увидеть своими глазами, не гнездится ли там какое непотребство, раздувал в душе огонёк смелости. Правду же говорят – глаза слепы, дела нелепы, чего не знаешь, того и боишься, а что знаешь – то будто уже на свет явлено.

Неся в руках стопку белоснежных салфеток, Вилстис споро поднялась по массивной лестнице, даже не посмотрев на стоящих внизу солдат. Те, в свою очередь, только глаза скосили – видно было, что нести вахту день за днём кристы давно умаялись, а к дому привыкли и никаких подвохов не ожидали.

Третий этаж встретил её мягкой тишиной. Только тут девушка сообразила, что не знает, куда именно следует отнести салфетки – указаний на сей счёт Рестра предоставить не соизволила. В комнату госпожи? Немыслимо! Если она в обеденной зале так чопорна, то вторжение к себе едва ли простит. Спросить одного из лакеев? Знать бы, где они! Не идти же, в двери стуча... А вернуться, поручение не выполнив – куда там!

От безысходности Вилстис едва не заскулила. Простое с виду задание обернулось настоящей ловушкой, и мысль о том, что ловушка эта, быть может, подстроена специально, не заставила себя ждать. Неужто Рестра так мстит? Да за какую же неведомую обиду?

Не придумав ничего лучше, она медленно двинулась по коридору, в надежде, что кто-то выглянет и разрешит затруднение. Отделанное чёрным деревом, застеленное дорогими шиварнскими коврами помещение угнетало. Здесь располагались спальни для хозяев и почётных гостей, во всём сквозила уверенная в себе роскошь – даже лампы на стенах покрывала настоящая позолота, а двери украшала тонкая резьба, блестящая слоем лака.

Перед очередной дверью, чуть приоткрытой, Вилстис остановилась. События словно перенесли её в прошлое – не столь и давно стояла она возле иной комнаты, точно так же смотрела в щель, привлечённая странным звуком...

Девушка вздрогнула. Звук был реален, он в самом деле сочился изнутри, вязкий, как патока. Глухие причмокивания, странное, едва различимое хлюпанье – влажное и скользкое, словно кто-то, забыв о приличиях, поглощает суп, опустив голову прямо в миску. «Прочь, прочь» - билась в голове испуганной птицей одна-единственная здравая мысль, но непослушные ноги решили одеревенеть, превратившись в слабые и тяжёлые колоды, а проклятые салфетки в руках приковали к месту, как кандалы.

В комнате раздался стук. Что-то упало, заскребло – и тут, к ужасу Вилстис, дверь начала приоткрываться. Тонкие пальцы уцепились за её край, потянули – и в коридор вывалилось нечто, чего никак не должно было оказаться в доме господина Веспроса, да и в любом ином доме – тоже.

Высунувшись до половины, на полу лежала женщина в чёрном платье, при взгляде на которую Вилстис захотелось зажмуриться. Глаза, как и ноги, предали. Она продолжала зачарованно смотреть в страшную маску, бывшую некогда лицом человека, не в силах отвернуться, неспособная даже закричать, чтобы рассеять сковавший члены могильный холод.

Синевато-белая, прозрачная кожа девушки шла пятнами. Вокруг глаз и рта она трескалась и облазила, обнажая грязно-розовую плоть, из которой сочились капли чёрного гноя. Губы полопались и начали гнить, волосы свалявшейся гривой растянулись по полу, серые и безжизненные. Её можно было принять за труп – но Вилстис отчётливо слышала, как дыхание со свистом вырывается из неподвижного рта, а хуже всего – видела глаза, в немой мольбе пригвоздившие её к месту. Воспалённые глаза человека, утратившего всю свою человечность, глаза-озёра, заполненные мукой, болью, безумием.

Лежащий на полу живой труп всё ещё обладал чертами Кериссы.

- А что это у нас тут?

Незнакомый голос заставил Вилстис содрогнуться. Глаза Кериссы расширились.

Из комнаты, плавно и неспешно, выступила госпожа Чиалана. Непокрытая голова, бледная улыбка, ласковый тон – как непохоже это было на сходящую к обедам желчную особу! Даже мятое лицо, казалось, разгладилось, приоткрывая приятность черт. Чиалана мельком взглянула на простёршуюся Кериссу и склонила голову, рассматривая вторую служанку.

- Что такое, девочка? Ты что-то забыла?

Промолчать было нельзя, никак нельзя – но ответ застрял в горле, не желая облачаться в слова. Напрягая все силы, мелко подрагивая, Вилстис одолевала свою слабость, стремительно краснея и заикаясь.

- Я... салфетки, госпожа... сестра управляющая приказать изволила...

- Вот оно как.

В течение бесконечного мгновения, проведённого под пристальным взглядом, Вилстис казалось, что сейчас ей прикажут зайти в комнату, и там непременно случится что-то страшное, но...

- Молодец. Давай их сюда.

Едва дыша, преодолевая рвотные спазмы от вони заживо гниющего тела, Вилстис проковыляла вперёд.

Вытянув руки, госпожа Чиалана приняла стопку салфеток, отделила одну, а остальные равнодушно бросила на пол. Потом опустилась на колени и принялась нежными касаниями обтирать щёки и рот Кериссы.

- А тебя, девочка, как зовут?

- В... Вилстис, госпожа...

- Вилстис, - повторила Чиалана, мягко растягивая гласные. - Приятное имя, звучное. Ну – ступай.

Снова обратившись в сторону Кериссы, она принялась сочувственно приговаривать:

- Ну что же ты так, зачем? Пойдём назад, пойдём в кроватку, там ведь хорошо, а? Не надо меня расстраивать, будь послушной...

Взгляд, брошенный Кериссой, которую медленно затаскивали обратно в комнату, уже не принадлежал живому. Этот взгляд не оставлял Вилстис ни на лестнице, с которой та едва не упала, ни в отхожем месте, где её желудок расставался со своим содержимым, ни на кухне, ни в девичьей – казалось, он отпечатался где-то глубоко внутри и теперь пребудет там вечно, наказанием за неведомые грехи.

Упрёк мертвеца к тем, кто остался жить.

***

Шёпот.

- Слышала? Вилстис третьей наверх отправят.

- И что же, мы тут сами крутиться будем?

- А ты язык-то не распускай, а то следующей пойдёшь. К госпоже кого призывают? Дерзких да о скромности позабывших. Вот и эту – книги читает, перед зеркалом просиживает, а управляющая всё видит!

Шёпот.

- Сама же языком и метелишь. Да может, они там на пуховых перинах спят и волосы госпоже чешут – вот ты и завидуешь!

- Как же. А вид такой, будто их днём и ночью солдаты пользуют. Мерса вся с лица спала, а была кобылкой-то хоть куда. Говорю вам, кто провинился – тех и шлют в наказание.

Шёпот.

- Тихо! Она идёт.

Слова злыми осами влетают в уши – хоть и сказаны таясь, для своих. Маленькая стайка служанок рассыпается в стороны, хватая работу. Вилстис остаётся одна, в одночасье перестав быть одной из многих. Шёпот и осязаемые взгляды преследуют её по пятам, заставляя щёки идти пунцовыми пятнами.

На кухне.

Во дворе.

В прачечной.

Сталкиваясь с Вилстис, прочие девушки опускали глаза и старались проскользнуть мимо, шёпот в её присутствии замолкал, тишина становилась гудящей, невыносимой. Предали. Её предали, бросили, отдали на растерзание, радуясь тому, что выбор пал на кого-то иного. Вспоминать собственные терзания о Кериссе теперь было тошно и глупо: вот им вся цена, вот она – сестринская дружба! Кому, кому, кому довериться, на что опереться, утеряв под ногами пол? Ах, как хочется прижаться к чьей-то груди, выплакаться под могучей защитой, но куда там! Отец... Нет его боле, никто не вступится за простолюдинку, никто не примет беглянку из хозяйского дома, не поверит в дурные жалобы. Да и о чём сказать? Дескать, приехала госпожа, незнаемой мукой девушек в доме морит?

Сомнений в том, что на третьем этаже живёт зло, у Вилстис не оставалось. Кто ещё, если не Чиалана, такое со здоровыми подругами сотворила? Зло пришло с севера и угнездилось в уютном доме господина Веспроса, а почему, зачем – кто ответит? Не защитила статуя Ски-Скавола над входом, не отвели беду Великие, ничем не помогла городская стража.

Когда день перевалил за половину, девушка поняла, что никто во всём свете не заметит её исчезновения. До этой поры она отталкивала страх, держала его на расстоянии вытянутой руки, отказываясь верить в протянувший когти живой кошмар – и вдруг сломалась жалкая оборона. Страх пронзил с головы до ног, схватил холодной рукой за сердце, упал камнем в низ живота – не ври, Вилстис из рода Тамлентов, всё взаправду!

Стило поддаться, как жалость к самой себе вскипела горячей пеной, едва не прорвавшись слезами. Кричать? Только внимание привлечёшь. Просить? Ещё хуже. Пока вслух не сказано – всякое может быть, а озвучишь свои страхи – тут уж точно конец, и выдохнуть не успеешь. Не может же быть, чтобы так просто смерть к ней подкралась? Девятнадцать лет – ни болезни, ни уродства какого, замуж не выйдя, детей не родив?

Чужие глаза смотрят, не отрываясь. Взгляды служанок колют спину. Взгляд Рестры буравит лицо, и не понять, что в нём – то ли равнодушие, то ли злой расчёт. Взгляды солдат у дверей холодны, как лёд. Завтра. До сих пор прислуживать госпоже всегда поутру отсылали – значит, и её в ранний час пошлют. А пошлют – назад дороги не будет. Остаток дня остался, да ночь – что делать?

Душа Вилстис металась, как птица в клетке, а сама она, изо всех сил держа лицо и спину, перемывала посуду, выносила помои, собирала бельё в корзины. Вспоминала отцовский дом – огонь в очаге, старую медвежью шкуру, полки с горшками, запах душистых яблок. Волосы матери – русые, пахнущие дымком. Руки отца – большие, огрубевшие от ветра и холода. Судьба охотника – ловить удачу вдали от родного крова, ходить за зверем, пока самого не поймает смерть. Где бы ни умер Стурс Тамлент Лифооре, до последнего вспоминал он жену и дочь, ради них рисковал и сгинул – иначе ведь и быть не могло. Трудно умирать, когда тебя ждут – но как умирать, если и жить-то ещё не начала? Ветра из-за стен Склансы не нюхала? Не томилась от любви, не носила яркого платья, волосы в танце не распускала!

Служанка Вилстис сгинет, словно корова, послушно идущая на убой, содрогаясь от жалости к себе и проклиная злую судьбу. Служанка Вилстис... Вот только Вилстис Тамлент Лифооре пропасть в руках поганой ведьмы не хочет.

А раз не хочет – значит, должна уйти.

Сперва эта нехитрая мысль напугала вровень с грозящей участью. Наружный мир – холоден и жесток, и Вилстис знала, как легко в нём замёрзнуть, умереть от голода, попасть в недобрые руки. Никогда ещё не приходилось ей решать собственной судьбы, изо дня в день искать кусок хлеба и крышу над головой. Неизвестность страшила, сковывала, превращала жуткий дом с госпожой Чиаланой в мирное, уютное место. Что будет завтра – одни Великие имена ведают, может, выдумкой окажется всё, а сбежав – назад пути уже не найдёшь.

Но бесплотный взгляд из угла спальни.

Но язвы на лице несчастной Кериссы.

Но ласковая речь госпожи Чиаланы.

Но глаза... Глаза, которые не забыть.

«Беги», - шепнул кто-то внутри неё.

«Беги, иначе увязнешь.»

Вилстис приняла решение – и чувство пьянящей лёгкости подсказало ей, что решение было верным. Цепи гнилого уюта упали с ног.

Решившись, она успокоилась и стала размышлять о том, как выбраться из дома наружу. Сперва казалось, что уйти будет просто – главное лишь решиться, но чем дольше крутился в голове план побега, тем мрачнее становилась Вилстис. В дом господина Веспроса посетители попадали двумя путями: через богато украшенный главный вход – либо со двора, куда подвозили уголь, дрова и снедь. Был ещё и боковой выход, ведущий в узенький переулок, но тот всегда держали на замке, а ключами распоряжалась сама управляющая. Едва ли Рестра с ними расстанется!

У главного входа всегда стоят солдаты, смотрят по сторонам, без указаний двери не открывают. Прислуга через те двери и в лучшие времена нечасто ходила, а ныне и вовсе перестала – только попробуй сунуться, сразу попадёшь в лапы кристов. Беда и со двором: там тоже пара солдат дежурит, следит, кто въезжает, кто выезжает. Есть, правда, небольшие окна в рабочих кабинетах по обеим сторонам холла. В одном из них иногда мелких поставщиков принимают, из ценностей там только столы со стульями, и дверь обычно не заперта. Если стол к стене подвинуть и на стул встать – до окна как раз доберёшься... а заодно всю округу перебудишь, раму пытаясь выбить.

Наконец Вилстис сообразила, что единственный её шанс – выскользнуть тихонько во двор, взобраться по навесу, прикрывающему бочки с водой, с него – на крышу конюшни, а оттуда – уж как повезёт – на заднюю стену. Стена, конечно, высока, да не очень – простыню за малую башенку зацепить и готово. Хорошо ещё, окна гостевые на хозяйственный двор не выходят, чтобы благородных глаз низменными видами не смущать – главное, чтоб солдаты ничего не заметили.

Чем ближе подходил ночной час, тем тревожнее становилось. В голове всегда всё гладко проходит, прямо как в книгах – прокрался лазутчик в крепость, обошёл стражу, все планы выведал. А если заметит кто? А вещи из шкафа взять, других служанок не разбудив? Чтобы удостовериться во всём, в чём только можно удостовериться, Вилстис, выходя во двор по делам, стала искоса поглядывать на маявшихся без дела кристов да выбирать себе путь поудобней – идти-то во тьме придётся! Ворота, по счастью, от выхода далеко, солдаты, если войти иль выйти кто-нибудь не пытается, развлекают себя, чем могут, а рядом с навесом бочки удобно расположились – лишь бы не загреметь. Кони в конюшне перетаптываются, храпят и фыркают – это на руку. Выгадав минутку, она забежала в девичью и перепрятала пожитки под тоненький свой матрас, в самый низ положив мешочек с горсткой монет, оставшихся с прошлогоднего расчёта. Плохо, конечно, недополученное жалованье оставлять, но зимой об осени не жалеют.

Ночь развернула над Склансой непроглядно-чёрные крылья, и Вилстис, дрожа от страха и возбуждения, улеглась в постель. Все сомнения и вопросы вновь окружили девушку, будто дожидались того момента, когда она закроет глаза и окажется беззащитна перед их тёмной тучей.

Вдруг она заснёт и проваляется до утра?

Вдруг зашумит и разбудит своих соседок?

Вилстис то и дело щипала себя под одеялом, напряжённо вслушивалась в посапывание, доносящееся от соседних кроватей, терпела врезавшиеся в бок вещи – внутренний жар не унимался, тело, словно задавшись целью изменить своей хозяйке, то лихорадочно подрагивало, то холодело при мысли о том, что сейчас придётся опустить ноги на пол и сделать шаг. Так пролежала она, казалось, целую вечность – пока не осознала бег времени, заполошно открыв глаза.

В доме царила тишина. Тихонько дышали бывшие подруги. Готовился заскрипеть под весом беглянки предатель-пол. Доски показались непривычно холодными, но натягивать ботиночки было никак нельзя – их подошва из твёрдой кожи с набойками не годилась для бесшумной ходьбы.

Достать мешок, осторожно сложить пожитки... Готово!

Она крадучись двинулась к выходу, радуясь, что петли в доме всегда держали тщательно смазанными. Девичью не запирали, так что выскользнуть наружу удалось почти без труда – больше проблем Вилстис доставило собственное воображение, то и дело заставлявшее замирать на месте и слушать густую тьму.

Мелкими шажками, вдоль стены коридора, девушка достигла кухни и полевым зверьком заглянула внутрь. Здесь имелся целый ряд мелких окошек, выходящих на внутренний двор – сквозь закопчённые стёклышки внутрь падал призрачный свет, превративший знакомое до последней трещинки помещение в обитель мрака и зловещих теней.

Осмелев, Вилстис ступила внутрь – каменный пол не выдаст босые ноги внезапным скрипом. На кухне можно поживиться хлебом и сыром, чтобы не искать пропитание в первый же день, а потом...

- Ах ты мерзавка!

По глазам ударил свет – кто-то сдёрнул покрывало с масляной лампы. Совсем рядом, в пяти шагах, возвышалась костлявая фигура Рестры. Бешенство управляющей проглядывало в каждой чёрточке её длинного лица, клубилось в голосе, сверкало во взгляде.

- Что же это ты удумала среди ночи? Воровать? А ну-ка покажи, что в мешке!

Вилстис едва дышала. Сердце в её груди билось так отчаянно, что с минуты на минуту должно было разорваться на части, огонь страха и стыда распирал изнутри, как перебродившее вино распирает бутылку, а мысли, ещё недавно донимавшие своей суетой, рассыпались и пропали, оставив хозяйку один на один с крушением всех надежд.

- Что молчишь?! Не смей мне дерзить, девка!

Рестра подступила ближе, и девушка рефлекторно отшатнулась назад.

«Надо что-то сделать», - шептала она себе, но так и продолжала стоять, будто приросла босыми ногами к холодной и гладкой плитке.

- Я... не украла.

- А вот мы сейчас посмотрим, - прошипела управляющая, делая ещё один шаг.

- Я ничего не крала! Я хочу уйти из этого дома!

На лицо Рестры вползла улыбка. Она даже остановила своё наступление, растеряв внезапно всю напускную грозность.

- Уйти? И куда же ты пойдёшь, девочка?

Вот он. Вот он, свет в приоткрытой дверце!

- Дайте мне уйти, сестра Рестра! Я не хочу прислуживать госпоже! Она... она ведьма! Я сама видела, что она с Кериссой сотворила, своими глазами! Прошу вас, дайте уйти!..

- Уйти, значит, хочешь...

- Прошу вас...

- Дрянь. Шлюха. Забыла, кто тебя, безродную, подобрал? Забыла, кому ты обязана? Уйти? Уходи, попробуй!

Тяжкая ненависть управляющей окатила Вилстис с головы до ног – и странным образом смыла оцепенение.

- Вот и попробую! Отойди с дороги, сестра!

Рестра не уступила дороги. Она занесла руку, и в этот раз – не для обычной пощёчины, нет: для тяжкого удара наотмашь. Желание растоптать обнаглевшую девку скривило тонкие губы, выбелило гневом глаза.

Вилстис не стала ждать наказания. С обречённым вздохом сделала шаг, поразившисьлёгкости ног, и впечатала кулак в чужое лицо. По телу прокатилась дрожь наслаждения – как, оказывается, приятно бить управляющую! Второй удар отправил окровавленную Рестру на кухонный пол, и та, в ужасе глядя на служанку, принялась отползать, пока не упёрлась в дубовую твердь стола.

- Т-ты... Да как ты...

Не отказывая себе в удовольствии, Вилстис пнула совсем нестрашную теперь женщину пяткой в лицо, вздрогнула и улыбнулась, почуяв хруст. Чей-то голос внутри головы пытался возражать, метался в надежде отыскать тёмный угол и скрыться в нём, но пламенная вольность освещала каждый уголок сознания, не давая пощады.

«Я могу!» - кричала она, фонтанируя неизведанными доселе чувствами, искрясь на фоне тысяч серых, покорных дней, проведённых в чужом доме, наполненном чужими людьми.

Оставив Рестру, девушка сложила в мешок немного еды, подумав, прихватила длинный кухонный нож и выглянула во двор. У ворот горела пара фонарей, в свете которых виднелись нахохлившиеся кристы. Шум на кухне до них, по счастью, не долетел, и солдаты вяло несли ночное дежурство.

Пробраться к навесу с бочками Вилстис не удалось. За спиной раздался пронзительный, громкий визг.

- Поймайте её! Поймайте!

Сердце – в который раз – провалилось в яму и снова забилось, проталкивая кровь к напряжённым мышцам. Кристы обернулись на крик, и Вилстис едва успела спрятаться внутрь до того, как её заметили – убежать от рослых мужчин по двору не стоило и пытаться. Обернувшись к вопящей управляющей, девушка ощутила прилив бешенства. Она, она, старая тварь, всё испортила!

Подхватить тяжёлую скалку было делом одного мига. Во взгляде Рестры сменили друг друга понимание того, что должно случиться, страх, ненависть – но встать она уже не смогла, лишь закрыла лицо руками, пытаясь вжаться между столом и лавкой.

- Нет! Нет! Ты не посмеешь, мразь!

Вилстис посмела. Деревянный валик с размаху опустился на седую макушку – раз, другой, третий. Рука ощутила, как подаётся кость под ударом. Почти чёрная в неверном свете кровь залила волосы управляющей.

Время, время! Бездарно потраченное на месть время! В угол комнаты полетело кухонное тряпьё, следом отправилась пара старых корзин. Вилстис схватила со стола фонарь и швырнула следом, бросившись в тот угол кухни, что рядом с дверьми во двор. Когда внутрь с грохотом ввалились солдаты, костёр уже занимался – воняло жжёной тканью, летели искры, по комнате начал расползаться удушливый дым. Едва ли такое зрелище могло напугать бывалых людей, привычных и к огню, и к мёртвым телам, но неожиданность сделала своё дело: кристы заметались, со стороны дома в кухню заскочил кто-то третий – а Вилстис, воспользовавшись суетой, бросилась к воротам, наружу.

Увы, Великие Имена отверзли от неё свои взоры. Кто-то заметил, закричал – и девушка заметалась, не успевая поднять тяжеленный брус, запирающий могучие створки. Она сунулась к небольшой калитке – но вместо привычного засова встретила издевательски блеснувший замок. За спиной снова заголосили – по всей видимости, пожар успели остановить и судьба беглянки оказалась предрешена. Обернувшись, Вилстис увидела ярко освещённую дверь, бегущих солдат, представила жёсткие пальцы на своей коже...

Она сделала, что смогла. Не стала простой скотиной. Не пошла коровой на бойню.

Не осталось страха – только мёртвая пустота.

Взгляд устало опустился под ноги.

Решётка. Деревянный люк стока, в который сливали помои. Врата в канализацию Склансы.

Не думая, не колеблясь, Вилстис откинула крышку и тут же прыгнула вниз.

***

Звук падающих капель. Шлёпанье собственных босых ног по склизкому камню. Холод. Зловоние. Больше нет ощущения времени, нет отвращения, даже страх – и тот куда-то убрался, оставив Вилстис наедине с тупым безразличием. Безумный день начинался ужасом, а закончился усталостью и тоской, намотав на своё веретено все силы и чувства девушки.

Канализацию Склансы строили давным-давно, по аттрейскому образцу: загнали под землю местную речушку с забытым уже названием, заставив её вымывать городские нечистоты, унося их далеко за пределы стен. На дальнем юге такие чудеса были ещё в диковинку, но мастера и владыки севера уже сотни лет назад умели понять, что город – это не просто скопление домов, окружённое кольцом укреплений, а куда более сложная сущность, важный орган самого государства. Вилстис знала, что грязь и нечистоты ведут к болезням, а болезни – к эпидемиям, которые ослабляют тело страны и делают её уязвимой перед врагами. Знала, но не могла отделаться от мысли, что существование под Склансой зловонных тоннелей – чья-то злая шутка: тайная изнанка внешнего благолепия.

Она тащилась вдоль влажных стен, не видя собственных рук и лишь время от времени царапая камень старым ножом, прихваченным с разгромленной кухни: слушая скребущий звук и осязая надёжную твердь, она выясняла, что по-прежнему жива и движется по прямой. О том, что делать дальше, не хотелось и думать. Мысли едва текли, стали вязкими, расплывчатыми, как сон – даже отвращение, мать всех чувств, отошло в сторонку, признавая своё бессилие.

Слишком многое принёс этот день.

«А ведь я – убийца», - неспешно размышляла она, зачем-то передвигая ноги. Вспомнилась окровавленная Рестра, но пьянящее удовольствие превратилось в дым: ни сожаления, ни гордости не осталось.

Инстинкты тянули её наверх, к свету – однако выбраться из тоннелей оказалось не так-то просто. Гильдия Чистильщиков пользовалась длинными переносными лестницами, опуская их в специальные колодцы, а для строительных нужд имелось лишь несколько больших входов, обычно запертых на замок. Иногда Вилстис замечала падающий сверху рассеянный свет – он означал конец ночи и начало нового дня. В этом слабом сиянии девушке становилось не по себе: снова просыпались опасения, чудились идущие по следу солдаты, ободранное и разбитое тело начинало ещё сильнее дрожать.

Обнаружив колодец со вбитыми в стены стальными скобами, она присела на относительно сухом пятачке и задумалась, пытаясь отбросить прочь тяжкую вуаль усталости. Куда идти? Чего желать и на что рассчитывать? Не так много времени остаётся до той поры, когда плоть откажется подчиняться веленьям духа и рухнет бессильной грудой – и какой толк в этом случае от побега? Можно подняться в город. Даже если выход окажется заперт – крикнуть, позвать на помощь: едва ли прохожие оставят человека в беде. Но дальше? Знают ли горожане о порядках, установившихся в доме Веспросов? Поверят ли?

Нет, едва ли.

Хуже нет, чем себя обманывать. Так отец учил – так и Вилстис сама считает. Не поверят грязной беглянке, а как узнают, что она убийца и поджигательница... Воровкой выставят, изменницей, клеветницей. С другой стороны взглянуть – не нужно Чиалане внимание привлекать, пускать городских смотрителей в дом. В городе, конечно, житья не будет – но вымыться, постираться, да к югу с обозом выйти может и получиться.

Строя новые планы, Вилстис, кое-как цепляясь за скобы, поднялась до самого верха и ахнула: ну конечно! Крохотная площадка, зарешёченные окошки, скрип тележных колёс, женские голоса – ребёнком ведь снаружи внутрь глазела, на рыночной площади оказавшись. Дверь – окованная, толстая, прочная, только по праздникам и открытая, а сверху – статуя Геда-Резчика, многоликого покровителя мастеровых и торговцев. Ему в особые дни бурдюк вина подносят, вниз выливают – потому как обитает Гед под землёй, откуда всякое благо исходит.

Вон и торговые ряды – сквозь решётку видно, уже хозяйки с утра пораньше за снедью пришли, крестьянские повозки из ближних деревень подъехать успели – закричи, так точно услышат. Или...

Взгляд наткнулся на четверых стражников при мечах, неторопливо бредущих сквозь торговую суету. Люди спешили дать им дорогу и снова шли по своим делам – значит, уже привыкли. К бледно-зелёным суконным мундирам, к серым шляпам, к воронёным кирасам. К солдатам Кристогле, патрулирующим их улицы.

Вилстис отошла от решётки и осторожно спустилась вниз. Что же случилось со Склансой, пока она сидела день за днём в заточении? Теперь уж точно не выйти: схватят, вернут, замучают.

Прикорнув в уголке, она кое-как восстановила силы. Сверху по-прежнему падал свет – вечерний и блеклый. Пользуясь этим подарком и оторванной от подола полоской ткани, удалось выяснить направление течения в жёлобе тоннеля и двинуться в ту же сторону.

Хочешь не хочешь – а надо выбираться из города. Стоки несёт в Свиную щель, огромную балку меж холмами к западу от стены. Где-то там и выход должен найтись.

С новой целью возвратилось упрямство. Бежать от ведьмы и солдат, чтобы под землёй сдохнуть? Ну уж нет. Вилстис Тамлент Лифооре – дочь охотника, своими руками убившего страшного юрга. И сама – убийца. Пусть прочие девки, что в доме Веспросов остались, шепчутся и дрожат – а она уже доказала, что крепче слеплена.

Стиснув зубы и убеждая себя подобным образом, Вилстис наконец выбралась в большую сводчатую залу. Мрак разбавляло слабое сияние, идущее из бокового тоннеля, забранного толстыми прутьями. Внутри сходились, кажется, все ходы старой канализации: в центре залы темнело настоящее озерцо, а дальше нечистоты сплошным потоком вытекали через решётку. Журчала вода, издалека доносился негромкий плеск. Вслед за звуком шагов кралось чуть заметное эхо.

Осмотрев железные прутья, Вилстис поняла, что пролезть наружу не сможет. Из тоннеля долетал ветерок – изгиб мешал рассмотреть его окончание, и только гаснущий свет давал понять, что выход близко.

Вздохнув, она отошла подальше и присела на маленьком возвышении. Развязала свой мешок, достав из него тряпицу, мраморную фигурку безымянного семейного божества и крошечную баночку медвежьего жира. Фигурку поставила вертикально, поверх тряпицы. Медленно, с благоговением, намазала жиром голову с кручёными рогами и вертикальным глазом посреди лба, взяла в руки. Призвав таким образом Меньшее Имя, закрыла глаза и приступила к молитве: попросила хорошей участи для отца с матерью, для себя – верной дороги и открытых дверей. О многом просить не стала, не к лицу это. Старшие помогают сильным, у кого в мече нужда, а не в дарованной победе над недругом.

Каменная фигурка согрелась в ладонях. Опустив её назад, на тряпицу, Вилстис взяла нож и принялась резать волосы. Этого сокровища ей было жалко до слёз, но к чему теперь локоны, к чему красота? Горячие капли текли по щекам, безжалостная рука продолжала двигать стальное лезвие, и прядь за прядью падали наземь, как память о былых днях. Вот её жертва, вот и залог: не опускать головы, пока глаза видят, пока сердце живое бьётся. Пусть их Скланса примет – год за годом, волосок к волоску. А завтра, если помогут боги, и путь наружу отыщется.

Завершив ритуал, она осталась наедине с плеском воды и сгущающейся тьмой – одна в целом мире, усталая и голодная. Чтобы скоротать время, Вилстис принялась перебирать в уме страницы из прочитанных книг, вспоминая картинки и связанные с ними истории. О больших кораблях, диковинных фруктах, дворцах невиданной красоты... Картины сменялись, становились всё ярче, маня за собой в чертоги благословенного сна, несущего избавление от всех бед. Там, в дремоте, шелестели волны южных морей, скрипели доски под ногами загорелых матросов, светило солнце, следили из темноты внимательные глаза...

Глаза.

Сердце сжалось, разом вернув хозяйку в холодную явь. Кто-то смотрел на неё из темноты – точь в точь как позапрошлой ночью, пристально и выжидающе. Вилстис вскочила на ноги, оглянулась – пальцы сами собой нашли рукоять ножа.

- Покажись!

Звук собственного голоса придал смелости. Ответом на него стало неторопливое шлёпанье босых ног. Сверху, там, где вокруг залы шла галерея, на которую выходил второй ряд тоннелей, куда более узких, чем основные, возникло белесое пятно. Что-то голое, стоящее на четвереньках, застыло восковой фигурой на фоне едва различимых стен.

- Кто ты?!

Темнота отозвалась эхом – а в эхо вплелось дребезжащее урчание, какое мог бы, наверное, издать оживший металлический кот. Урчание сменилось прерывистым, кашляющим смехом. Вилстис сделала шаг назад. Что бы ни следило за ней из мрака – оно не слишком походило на человека.

Ноги предательски задрожали.

Бледная тварь прянула вниз, как молния во тьме – только что перед Вилстис был лишь каменный пол, и вот – там воплотилось обнажённое женское тело. Впрочем, женское ли? Существо казалось чем угодно – ночным упырём, живой статуей, призраком, но только не женщиной. Её твёрдая даже на вид грудь не шелохнулась, словно была высечена из белого мрамора, как и вся остальная плоть. Кто-то придал камню вид человека, а потом наделил способностью двигаться – не заботясь о полном сходстве.

Но глаза – блестящие озерца в тёмных впадинах – всё же жили.

Снова раздалось скрежещущее урчание – хотя существо не раскрыло рта. Медленно, согнувшись, исподлобья глядя на девушку, оно двинулось вперёд, то и дело шевеля головой.

Нечто, не имеющее названия.

Выставив перед собой жалкий кухонный нож, Вилстис отступала всё дальше. Тварь, которая пришла за ней, с виду не имела ни когтей, ни клыков – но один лишь взгляд на неё заставлял трепетать. То, что выглядит человеком, не должно ходить, сложившись в пояснице, вывернув в суставах задранные вверх руки с растопыренными пальцами и глядя вперёд. Не должно вести себя так, словно натянуло чужую шкуру, так и не узнав, как ей пользоваться.

Отчаянный взмах ножом. Существо подалось вперёд, качнувшись из стороны в сторону, словно ярмарочная марионетка, вытянуло руку с чересчур длинными пальцами – и вдруг издало пронзительный, рвущий скрип: крутнувшись на месте, Вилстис чиркнула лезвием белесую плоть.

Чёрная кровь, выступившая на месте пореза, подвела итог всей игре. Тварь растеряла последние остатки человекоподобия: её руки удлинились, опустившись ниже колен, позвоночник изогнулся, а таз приподнялся – и только рудименты, вроде оставшегося прежним лица да женской груди напоминали о том, какой облик носило это создание до того, как показало свою истинную сущность. «А может, и не истинную», - равнодушно подумала Вилстис. - «Может, оно и вовсе никак не выглядит, а только крадёт куски чьих-то тел».

Тонкий рот приоткрылся. Чёрная щель прочертила лицо, удлиняясь и удлиняясь – пока не растянулась во всю ширь, от уха до уха. Неспешно разошлись губы, явив сплошной ряд отблесков на игольчатых зубах.

Вилстис сжала рукоять своего оружия. Выронить нож в этот момент ей казалось хуже всего на свете – полоска заточенного металла оставалась последним стержнем, позволяющим стоять на ногах. Остриё ходило из стороны в сторону.

Стремительный прыжок не оставил шансов на защиту. Твёрдые пальцы вцепились в плечи, девушка куклой полетела наземь, пытаясь уберечь голову. Над ней, едва не касаясь, нависло бездумное, ужасающее лицо. Чёрные глаза не светились яростью. Не рвался из пасти алчный рык. Челюсть поползла вниз, обнажая склизкие и тонкие зубы – провал огромного рта закрыл собою всё, что видела Вилстис. Утратив всякие силы, она успела подумать, что тварь совсем не так страшна, как казалось – скорее, жалка и несообразна со своим утробным хихиканьем да механическими движениями.

В ожидании последней боли закрылись глаза.

Тьма вспыхнула. Что-то зашипело, дохнуло жаром, запахло палёной шкурой – и тяжесть, навалившаяся сверху, в одно мгновенье исчезла. Вилстис села, ещё не до конца осознав, что кошмар закончен.

Снова засиял свет – резкий, изгнавший темноту из самых дальних уголков залы. Бледная тварь, подобная огромному пауку, прыгнула на стену и побежала прямо по ней – но тут же полыхнула ослепительно-ярким шаром. Обугленные ошмётки упали вниз и вновь полыхнули: огонь возникал из ниоткуда, раз за разом, отдаваясь резью в глазах.

Наконец сияние погасло, и в непроглядном мраке зазвучали уверенные шаги. Кто-то остановился поодаль, зашуршал – а потом свет возник вновь, но уже спокойный и тусклый. Красные круги, плавающие в глазах Вилстис, не давали ей рассмотреть, чья рука сжимает фонарь – видно было лишь человеческую фигуру, стоящую в десятке шагов.

- Жива? – равнодушно поинтересовался мужской голос с едва заметным акцентом.

- Да, - пролепетала Вилстис, попытавшись подняться. Её шатнуло – пришлось плюхнуться назад, забыв о всяком изяществе.

- Сиди, - буркнул человек с фонарём и подошёл ближе, присев на корточки. Бесцеремонная рука легла на лоб, ощупала затылок и шею. Рука была жёсткая и мозолистая.

- На ощупь, вроде, цела.

Он отцепил с пояса флягу и протянул девушке.

- Выпей воды и спи. Этой ночью чьи-то боги вняли твоим молитвам.

***

Ночь выдалась беспокойной: Вилстис мучили кошмары, в которых раз за разом возвращалась бледная тварь, так что строгий силуэт незнакомца в бледном сиянии, сочащемся из тоннеля, показался ей символом избавления. Болело всё, что могло болеть – но день пришёл снова, и ужасы прошлого отступили.

Ощупав шишку на затылке, она осторожно встала и подошла к своему спасителю. Вопросы, на которые вчера не хватило сил, пробуждались и требовали ответов.

- Кто ты?

Вилстис удостоилась взгляда прозрачных глаз. Лицо мужчины, кажется, состояло из одних острых граней – они выпячивались в утреннем свете, подчёркнутые глубокими тенями, залёгшими на впалых щеках. Он давно не брился: серо-стальная щетина успела густо припорошить кожу. Волосы на голове топорщились серебряным ёжиком.

- Догадайся сама.

Грубый, под стать внешности голос, звучал устало и глухо. Вилстис вспомнила пылающий свет, пошатнулась, но устояла.

- Ты маг.

- Вроде того.

Три дня назад её бы бросило в дрожь при одной мысли о том, что рядом будет сидеть страшный персонаж из мрачных преданий. Эти три дня вместили едва ли не больше, чем вся предыдущая жизнь: теперь Вилстис смело рассматривала человека, способного убивать взглядом, и не находила в нём ничего необычного. Не молодой, не старый. Добротная одежда - не слишком чистая, но прочная и практичная. Трубочка с благовониями тлеет в руке, источая сладкий дымок.

- Насмотрелась?

Не найдя, что ответить, она отвернулась и попыталась пригладить волосы. Обрезанные кое-как пряди торчали во все стороны грязными клочьями.

- Вилстис из рода Тамлентов клана Лифооре благодарит тебя за спасение.

- Не рано ли? Я ведь тебе не друг.

- Такому, как ты, убить меня ничего не стоит. А ты водой напоил. А если и передумаешь – лучше уж я в огне сгорю, чем от зубов того... той твари.

Маг усмехнулся.

- А ты храбра для простой служанки.

Как легко безмятежность вновь сменяется злой тревогой!

- Ты знаешь, кто я? Тебя за мной послали, ведь так?!

Предательская дрожь пробралась в голос, заставив его звенеть.

- И да, и нет. Кто ты такая, мне ведомо – но твои дела меня не касаются. То, что за тобой послали, я вчера сжёг.

Она чуть успокоилась, присела поодаль.

- Что это такое было? Если знаешь – прошу, скажи.

И снова – хмыканье. Не поймёшь, то ли презрительное, то ли насмешливое.

- То, что ты могла бы назвать одним из Меньших Имён.

- Лжёшь! Как ты слова такие...

- Заткнись.

- Да ты...

- Заткнись, девчонка. Тебе напомнить, кто я такой?

Вилстис прикусила язык. Угроза в голосе мага вовсе не казалась пустой.

- Это одно из Первых Детей... Или Старших, если тебе угодно. Слабое, совсем безумное. Лёгкая добыча для крестоманта.

В голове не укладывалось то, что рассказывал ей чужак. Возмущение бурлило, грозясь прорваться очередным гневным словом, но ведь нельзя!.. Нельзя, если жить хочешь. Сиди, слушай: быть может, что-то дельное и услышишь.

- Откуда ты меня знаешь?

- Ещё бы мне не знать, когда Чиалана охоту за беглой девкой устроила.

- Ты знаком с госпожой Чиаланой?!

- «Госпожой»? – издевательски переспросил маг. – Когда я видел её в последний раз, она звалась Чиаланой Очернительницей и отличалась не слишком благородными увлечениями.

- Что она делала? Девушки... Которые прислуживали...

Вставшее перед глазами лицо Кериссы не дало ей договорить.

- Она крестомант, и этим всё сказано.

- Кресто... Разве они живут?

В памяти всплыл полузнакомый символ: вычурный крест, обозначающий четыре стороны света, обвитый змеиным телом. Такой носили сгинувшие колдуны – ещё в ту пору, пока не проиграли магам Гарморы свои древние войны, о которых в книгах говорилось лишь мимоходом.

- Как видишь. Что до твоих девушек – то раньше она их попросту ела.

- Зубами?!

- Тьфу ты. Конечно нет. Высасывала... что-то, что может высосать крестомант. Не хочу думать, как это у неё получалось.

- Что же ты её не убил, как ту тварь?

- Не зарывайся!

Он сверкнул глазами на осёкшуюся Вилстис, но всё же соизволил продолжить.

- Я же сказал, что не друг тебе. Чиалана не стала гнать солдат в клоаку. Вместо этого она разбудила и послала за тобой Первое Дитя – до какого сумела дотянуться своими ручками.

Язык опять жгли слова возмущения, и Вилстис поспешила выдать другой вопрос.

- Почему? Почему ей служат?

- Кто?

- Северяне. Солдаты. Кто она вообще такая?!

- Так ты не слышала? Кёльг Форсталле скончался, не оставив прямых наследников.

В голосе мага прорезалось презрение.

- Генеральные штаты объявили себя единственной законной властью в стране, заключили союз с Кристогле и попросили военной помощи в подавлении мятежей. Чиалана – часть этой помощи, вот и всё.

- А ты?

- А я присматривал за тем, что здесь творится... на твоё счастье.

Поднявшись на ноги, он подошёл к решётке, легко провернул и вынул один из прутьев.

- Можешь пройти за мной.

Щуря глаза, Вилстис выбралась наружу. За её спиной маг поставил на место железный прут.

Они очутились на пятачке земли, упрятанном меж холмов. Где-то позади осталась городская стена, впереди -раскинулась заболоченная Свиная щель. Поток нечистой воды срывался с каменного жёлоба и шумно рушился вниз, на пологих берегах, заросших камышом, лежала густая тень.

Только здесь, на свежем воздухе, стало ясно, какое зловоние царило в канализации. Налетевший ветер смешал тяжкий запах с утренней свежестью. Одежда показалась осквернённой и отвратительной.

Вниз спускались в молчании, цепляясь за камни и пучки прошлогодней травы. Не зная, куда идти, Вилстис увязалась за магом и вскоре вышла к чистому ручью, журчащему под сенью ивовой рощи. Отойдя друг от друга, оба принялись отмываться: пригодился кусок дешёвого мыла, захваченный до побега. Нагота не смущала – после пережитого всё прочее казалось ничтожной мелочью. Наконец, мокрая и продрогшая, Вилстис подошла к огню, разведённому при помощи тайной силы.

- Ты не сказал мне своего имени.

- Верно.

- Тогда скажи. Или у магов не бывает имён?

- Глэр. Так меня назвали когда-то.

При свете его лицо не казалось измождённым: оно приобрело жёсткость и странную завершённость – будто лепившие образ боги решили, что ни единой черты нельзя уже изменить. Сильный. Очень сильный. Почему бы и нет?..

- Мне некуда идти. Не возьмёшь ли меня в услужение? Хотя бы до ближайшего города.

Он почесал подбородок, оглядев девушку внимательным взглядом.

- И зачем ты мне такая нужна? Ноги раздвигать на привале?

Вилстис вспыхнула.

- Если... если пожелаешь. Мне привередничать не приходится.

Глэр тихонько расхохотался, продолжая смотреть на неё сквозь щёлочки глаз.

- Сдалась мне твоя девственность. Не трясись. Ты знаешь – я на север иду? Тебе туда надо?

- Всё равно, куда. Лишь бы от погони подальше.

- Если так... А ты ведь ничего, умная. И чувствуешь кое-что.

Вытянув из костра головешку, маг принялся чертить на земле какие-то знаки. Посыпал солью из маленького мешочка, сверху провёл рукой – напряжённо, будто ощупывая сам воздух.

Закончив странный ритуал, Глэр повернулся к ней.

- Возьми горсть земли. Рассыпь позади себя – там, откуда пришла.

- Зачем такое?

Взгляд прищуренных глаз не выражал никаких мыслей – словно его хозяин и не человек вовсе. Губы мага дрогнули в странной гримасе.

- То, что ты видела, не подчиняется законам мироздания. Оно встанет на невидимый след и пойдёт за тобой. Брось землю, сотри следы.

Вилстис сделала, что велят: почудилось, будто шевельнулось что-то и дрогнуло, незримое и бесплотное. Глэр смотрел на неё, кривил всё в той же саркастичной усмешке губы – но глаза его не смеялись.

- Ты и впрямь хороша, - пробормотал он себе под нос и возвысил голос: – Вилстис из рода Тамлентов, я беру тебя в услужение. Пусть же оно будет удачливей предыдущего!

Глава 8. Кирсглев, столица Кристогле.

Власть имеет две размерности, которые суть ширина и глубина. Мера ширины – сила. Мера глубины – понимание. Парадокс же состоит в том, что чем больше глубина твоего понимания – тем очевидней ничтожность силы. Прими это свойство со смирением, ибо теперь ты знаешь, в чём отличие владыки от бога.

Гелан Вентра, «Обращения к сильным»

Тот, кто стоит выше прочих, должен обращаться с ними, как с равными: таков обычай. Могущество одного покоится на плечах многих – а значит, путь к могуществу начинается с уважения.

Ренсдас Эверст Кристогле усвоил эту истину с малых лет. В то время как отпрыски знатных родов презрительно глядели на выбившихся в тельвинг простолюдинов, он и со слугами держал себя так, словно те имели довольно золота для свободной жизни. Наследника Эверстов полагали эксцентричным, за его спиной болтали о душевной болезни – но именно его сторону приняли все вассалы рода, когда пришла пора вступать в наследство, а вокруг рыскали хищники из родственников семьи. Встав на ноги, Ренсдас избежал и другой ошибки: воздав честью за честь, чрезмерно возвышать никого не стал. Всегда и во всём глава клана поддерживал строгое равновесие, не забывая, кто есть он сам – но и чужой гордости оставляя довольно места.

К тому времени, как Почётный совет впервые назвал одного из Эверстов своим Столпом, принадлежащие им рудники, литейные и кузни давно потеснили традиционную семейную торговлю мехами и прочими редкостями Севера, а богатые взносы оружием и доспехами, сделанные в пользу оборонительных рубежей, принесли Ренсдасу известность в народе.

Дело оставалось за малым – превратить успех в славу, застолбить за своим именем место в памяти поколений. Тщеславие? Да, признавался он сам себе: тщеславие, но не пустая похвальба знатностью и богатством. Творение – вот что возвышает человека над всеми, вот что позволяет одолеть пески времени. Творение – и ничего больше.

Ренсдас желал остаться в истории как человек, сотворивший величие Державы Кристогле. Он шёл к этой цели медленно, год за годом: выковывал своё влияние, отыскивал пути и возможности, заключал союзы, не гнушаясь подавать руку отверженным и гонимым – лишь бы те имели за душой камень, годный к возведению крепких стен. В работных домах Кирсглева он откапывал обнищавших мастеров, чей талант умел сверкать лишь в руках опытного огранщика. С рубежей вынимал капитанов, которым воинский опыт так и не смог заменить чужой протекции. Химикам, загнанным на выделку дорогих кож, давал средства к полёту мысли, математикам позволял играть с числами, исподволь подкидывая практические вопросы, советников подкупал уважением обычая, а чиновников – уважением чужого кармана.

Ручейки влияния складывались воедино, превращаясь в полноводную реку – и всё же были скалы, которые стояли на пути её потока, стояли нерушимо и крепко. Вармакойта Доринс Эгстасьен. Тромер Паттлас Кристогле. Столпы совета, как и он сам: равные, могучие, недвижимые.

Кабинет под самой крышей Оплота нечасто принимал всех троих – облечённые высшей властью, они недолюбливали друг друга и служили лучшей гарантией того, что власть в стране не будет узурпирована одним тираном, а древние привилегии останутся под защитой. Каждый из трёх ищет расположения Совета – каждый из трёх трудится на благо Совета. Таков закон, таковы обычаи, таков порядок вещей.

Сегодня этот порядок предстояло нарушить.

Ренсдас, как полагается хозяину, пришёл первым. Просторный кабинет отделали с небывалой роскошью, использовав панели чёрного дерева, привезённого из страны клютов, золотисто-белый мрамор с каменоломен Трчара и лучший шиварнский шёлк. Мягкие кресла изготовили мастера в самом Кирсглеве, круглый стол превратили в резной шедевр резчики из Форсталле, а золото для покрытия светильников добыли в копях Рестакленгсфельма. Роскошь сквозила в каждой детали: если собственные дома советников полагалось устраивать с известной долей скромности, то на общественных зданиях можно было не экономить, и представители богатейших кланов соперничали, превращая помещения Оплота в символы собственного тщеславия. Любое из этих вложений считалось даром государству и не могло быть отчуждено, однако на деле каждый знал, кому «принадлежит» та или иная комната, признавая право хозяина распоряжаться ей по своему усмотрению.

Вторым явился Вармакойта из рода Доринсов. Его крупная фигура, затянутая, вопреки моменту, в чёрно-белый аттрейский атлас, решительно протолкнулась внутрь, задержалась на миг, чтобы отвесить лёгкий поклон, и тут же плюхнулась в кресло. Следом, отстав едва ли на полминуты, прибыл и старый Тромер – фиолетовый бархат и кружева придавали ему ещё более желчный вид, чем обычно.

- Итак, все в сборе. Весьма признателен вам, мои... к сожалению, пока не друзья, но, хочу думать – будущие единомышленники.

Ренсдас решился пропустить пустые формальности и с удовлетворением отметил, как ухмыльнулся его прямоте Вармакойта.

- Это мы выясним чуть позднее, - прокаркал Тромер. – Впрочем, я доволен и тем, что не придётся тонуть в сиропе из лишних слов. Пусть говорит хозяин: мы здесь по его воле.

- Ещё раз благодарю. К сожалению, за моей волей стоит воля обстоятельств; она неумолима и требует от нас действий. Вольная держава Кристогле вышла к перекрестью путей, и долг тех, кто её направляет – принять решение. Неверный шаг приведёт к забвению и упадку, зато правильный выбор... правильный выбор остаётся за нами. Обстоятельства вполне ясны: аттрейцы держат пути на юго-запад и закрывают их для наших товаров. Всё, что западнее Валески...

- Не всё, - вмешался Вармакойта. - У нас пока ещё остались некоторые позиции в Сантре. Король не желает зависеть от империи и ревностно охраняет свою торговлю, так что компании уважаемых Ольсвиков и Скальтов сумели удержать некоторые связи. И Ольсвики, и Скальты – всё деловые и почтенные люди, крепко ведущие дела, и я не сомневаюсь в их грядущих успехах. В Осгроте до сих пор помнят, кто владел нынешним имперским югом – и придерживают для нас калитку.

- Жалкие крохи, - Тромер наклонился вперёд. – Подачки от короля еретиков! Что они покупают у ваших вассалов – безделушки, домашние часы, утварь для бедняков? Из Аттреи в Сантру везут оружие и лучшие сорта стали! Королевские дети – и те в восторге от аттрейских игрушек, как болтают знающие люди!

Доринс пренебрежительно фыркнул, скривился и глотнул вина, всем своим видом показывая, что запивает услышанную глупость. Жёлтые глаза оборвавшего речь Тромера впились в его лицо, но тут же погасли: старик откинулся в кресле.

- Пусть себе. Пусть аттрейцы восхищают детишек и продают игрушки. Пусть обслуживают весь королевский двор. Пусть даже поставляют сталь для королевских оружейных и доспехи знатным вельможам. А я тем временем продам бочку гвоздей на каждую игрушку, и плуги, и дешёвую посуду. Продал бы, - поправился Вармакойта, покосившись на молчащего Ренсдаса. – Мои фактории не производят достаточного количества простых и дешёвых товаров, которые могли бы вытеснить аттрейцев с низового рынка.

Чёрно-белые полоски на его намечающемся животе удручённо смялись. Ренсдас примирительно поднял руку.

- Можно долго спорить о деталях, почтенные советники, но возразите ли вы мне, если я скажу, что Аттрея явным образом ущемила наши торговые интересы, и потери от этого шага высоки?

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

- Нам хорошо известно – запад платит за товары всего охотнее. В том краю неспокойно, свары и междоусобицы требуют хорошего снабжения, а морские экспедиции начинают приносить серьёзную выгоду. У них есть нужда в товарах и золото – а у нас есть нужда в золоте и товары. Это законный интерес и хорошие сделки – если бы не помеха, стоящая у нас на пути.

- Проклятые аттрейцы! – скривился Тромер, даже не пытаясь сохранить невозмутимость.

- И я могу их понять, - буркнул Вармакойта, снова удостоившись злобного взгляда. В руках он крутил золотые часы с крышкой, покрытые тончайшей гравировкой. Часы едва слышно звенели, выводя затейливую мелодию. – Что мы, что они – самые развитые народы во всём Аоре. Я не хвалюсь – так уж обстоят дела, так уж вышло. Север – кузница мира, и тут мы с империей наравне. Неудивительно, что аттрейцы хотят продать больше, воспользовавшись выгодным положением. Я бы и сам так поступил на их месте.

- Но мы к сожалению, не на их месте. Почтенный Вармакойта, почтенный Тромер – полагаете ли вы, что нынешняя ситуация требует решительных действий и крайних мер?

Дождавшись неохотного согласия, Ренсдас продолжил:

- Совет направил в Альд письмо с требованием провести срочные переговоры и выражением жёсткого протеста... Полагаю, ответ империи будет скор, но едва ли удовлетворителен. А если так – что предпримет наша держава, чтобы разрешить проблему?

- Я не провидец, сказать, что наша держава предпримет, я не могу. Мы ведь за этим и собрались, верно? Зато я скажу, что она может и должна предпринять – и мой ответ весьма прост.

Шлёпнув обеими ладонями по столу, Вармакойта чуть склонил массивную голову.

- Нам объявлена торговая война. А значит – мы должны торговать больше и лучше, чем аттрейцы. Торговать дешевле, торговать выгодней. Следует понизить цены, построить склады, причалы и новый флот на озере Туволла, заполонить запад и юг дешёвым товаром. Аттрея полагается на силу – мы положимся на умение. По ту сторону реки Столь всем заправляют чиновники имперских Домов, которые презирают коммерсантов и мешают им вести дела: глаза государства следят за каждой сделкой. Промышленники и торговцы имеют мало влияния на принятие решений. Но не так у нас! Мы сами – промышленники и торговцы, мы – опора державы и мы её голова. Я клянусь, что мы обставим надменных имперцев, я сам поеду учреждать торговые дома и фактории – и через десять лет уже мы будем диктовать правила, открывая и закрывая рынки!

Он остановился, чтобы перевести дух, и в паузу тут же вклинился вскинувший подбородок Тромер.

- Снизить цену и работать в убыток? Что это за искусство, неведомое прежде? Где мы возьмём новых работников, готовых гнуть спину за еду и крышу над головой? Кто оплатит десять лет авантюры, по итогам которой Кристогле может остаться с пустыми карманами, словно потерявший разум игрок?

- Снизим взнос тельвинга! Пусть простолюдины получат право учреждать собственные цеха под патронажем больших факторий, пусть богатейшие кланы тряхнут казной! Сейчас момент, когда побеждает самый шустрый, а у кого зад прирос к стулу – на том стуле и в могилу сойдёт.

- Допустить в ряды тельвинга ещё больше разного сброда?!

Обстановка накалилась: Ренсдас видел, как сверкают глаза седовласого Столпа и как упрямо склоняется голова Вармакойты, увенчанная стрижеными вкруг волосами. Настала пора вмешаться.

- Почтенные советники! У меня есть иное предложение, не требующее долгих лет ожидания и лишений, пусть и не менее рискованное.

Взгляды, полные неприязни, скрестились вновь.

- Я предлагаю восстановить наше право силой оружия.

Ренсдас уставился в изумлённые лица, но не дал им времени, чтоб опомниться.

- Да, я вёл речи о силе не звонкого слова ради. Наша армия закалена на рубежах и хорошо подготовлена. В то же время, аттрейцы держат большую часть сил южнее наших границ. Если одним ударом сбить их приграничные заслоны – появится возможность захватить значительную территорию, которую мы предъявим как аргумент на переговорах с императором. Обменяем её на полноценный договор, гарантирующий наши права! И вот тогда-то, почтенный Вармакойта, мы сможем вернуться к вашему плану – но уже не торопясь и не опасаясь, что под имперским давлением перекроют границы Вард, Кастель или даже Истербия.

Вармакойта лишь хлопал ртом, не издавая ни звука, зато Тромер, словно и не было вспышек гнева, сделался вдруг спокойным и рассудительным.

- До сих пор всё, что говорил Столп совета из рода Эверстов, находило во мне полное согласие, но теперь я должен спросить: что он смыслит в военном искусстве? Что скажет солдатам, вышедшим в поле против нанятых императором магов Гарморы?

Взгляд старика блуждал в лепных украшениях потолка, и нельзя было понять, сожалеет он или радуется затруднению другого Столпа, затруднению, которое долгие годы заставляло державу везде и всюду искать лишь мира.

- У меня есть ответ на этот вопрос, почтенный Тромер из рода Паттласов.

Ренсдас не стал улыбаться: он лишь приметил, как вздрогнул Вармакойта и неуловимо изменил надменную позу старик.

- Я бы не посмел беспокоить вас пустыми речами – и потому давным-давно задумался о том, как уравнять силы нашей армии с армиями еретиков, предавшихся в руки Гарморы. Сегодня у меня есть такое средство – и это мой главный вклад в будущее Кристогле.

***

Келиас Бледносвет ступал по широкой улице, наслаждаясь тем, как славно замостили её брусчаткой. Камни лежали спинка к спинке, так тесно, что не просунуть и лезвие ножа, а их равномерная выпуклость ощущалась сквозь подошвы при каждом шаге. Он неизменно восхищался регулярностью и внешней простотой, за которыми скрывалось искусство и тщание, и будь его воля – постукивал бы каблуками, чтобы вызвать к жизни чёткий, ни с чем не сравнимый звук. Брусчатка напоминала людей: таких разных – и таких одинаковых.

Он ступал размеренно, так, чтобы идти быстрее праздных гуляк, но отставать от занятых курьеров, мелких чиновников, служанок и прочего быстроногого люда, и полагал, что ни одна живая душа на улице не движется с той же скорость, что и он. Это невидимое достижение забавляло его, позволяя выделяться из толпы, в то же время оставаясь незаметным: оно, как и всякое пограничье, служило источником свободы, скользящей между жерновами законов.

Кирсглев, богатый и надменный. Кирсглев, могущественный и грозный. Кирсглев, величайшая столица народа сорвалле, высился вокруг Бледносвета равнодушной кирпичной глыбой. Этот город мог позволить себе широкие улицы: снежные зимы не прекращали работы мануфактур и плавилен, а значит, не должны были закупоривать подъездных путей, по которым беспрерывным потоком катились гружёные рудой, углём, металлом и кирпичом телеги. Никто и никогда не осаждал его стен, и уж подавно – не захватывал его сердце, и потому город поражал чужаков-южан прямыми, как меч, проспектами, такими длинными, что мало кому приходило в голову пройти по ним из конца в конец. Южные города, спутанные клубки улочек, жмущихся к своим цитаделям, показались бы жителю Кирсглева нелепыми лабиринтами, больше подходящими муравьям, но Келиас знал и обратную сторону спесивого размаха, с которым кристы воздвигали свою столицу. Холодные ветра, посланцы Великих равнин, свободно пролетали сквозь город, выметая из него остатки тепла, и горе тем, кто не мог укрыться от их ярости за толстыми стенами, возле каминов и печных труб. Зимняя стужа наполняла работные дома вернее, чем суды и стража городских префектур: бедняк или бродяга не имел иного шанса пережить зиму.

Улицу Гроттенфальме обступали дома тельвинга – широкие, массивные, с упрятанными в глубоких арках дверьми. Узкие окошки верхних этажей слепо щурились на широкую мостовую. Особняки перемежались деловыми палатами, гостиницами, школами, богатыми лавками и торговыми домами – каждое заведение пряталось за глухими стенами первых этажей, в которых лишь изредка устраивали световые щели, забранные зелёным стеклом. Вывески соревновались изяществом и выделкой, но не цветом: почти все они были выполнены из бронзы или латуни, покачиваясь на вбитых в кирпич железных прутьях – так было принято среди населявших улицу почтенных людей. Каждую вывеску смазывали, дабы скрипом не беспокоила соседей, а фигурки Меньших имён перед входом – тщательно натирали медвежьим или коровьим жиром. Жизнь в таких местах текла незаметно, укрывалась фасадами и дверьми, мимо которых сновали в основном слуги да наёмные работники, заставляющие крутиться шестерни всякого доходного дела, и Бледносвет выглядел одним из них. Его могли бы принять за начинающего врача – из тех, что подешевле и сами ходят к пациентам – если бы не отсутствие саквояжа. Он мог быть одним из учителей, кому посчастливилось работать в школе для отпрысков состоятельных горожан – но не носил герба ни одной из них. Заплетённые в хвост отличали его от купеческих приказчиков, а строгий чёрный плащ мешал сойти за музыканта или актёра. Вернее всего было бы сказать, что Келиас – небогатый родственник какой-то семьи, выполняющий поручения её главы и за то принятый в доме – но и это заключение, внешне безупречное, истиной не являлось.

Глухая неприметная дверь распахнулась почти мгновенно – стоило лишь потянуть за цепочку звонка. Келиаса тут же втащили внутрь, и, не останавливаясь, протолкнули дальше по коридору. В тесной комнате с голыми кирпичными стенами он оказался окружён пятерыми мужчинами, так что и повернуться бы не смог, никого не побеспокоив – но два кинжала, уколовшие спину, отбивали всякое желание шевелиться. Уверенные руки прощупали одежду и сапоги, отобрали крохотный перочинный нож и убрались восвояси, а потом чей-то голос над ухом тихо шепнул:

- Как договаривались, восемь четвертных бочек по два судьда и восемь ферклингов?

- При всём уважении, два сульда и один кесс[1], – нежно отозвался Келиас, придавая ответу изрядную двусмысленность. Человек за его спиной насмешку проигнорировал.

- На кого записать?

- Господин за вторым столом.

Его снова передали с рук на руки, аккуратно поддержали за плечо на неосвещённой каменной лестнице и оставили в одиночестве перед новой дверью – такой же неприметной, как первая. Келиас вошёл не колеблясь: пламя свечей заставило его сощурить глаза. Навстречу поднялся мужчина в белом камзоле.

- Позвольте представить вам моего помощника!

***

Если бы взгляды людей, собравшихся в этой комнате, обратились иглами – вошедший был бы уже распят на них, как тряпичная кукла. Простолюдина такие взгляды могли согнуть, человека из тельвинга – напугать, но тот, кого Ренсдас Эверст представил своим помощником, оказался сродни призраку – взоры советников пронзили его насквозь, не оказав никакого действия. Мгновением позже он поклонился, откинув капюшон с головы, и чёрные локоны рассыпались блестящей волной.

- Это уважаемый Келиас, прозванный Бледносветом, – выступил вперёд Столп совета. Его искусство такого рода, что сможет оказать неоценимую помощь в нашем деле, и уверяю вас – это не пустые слова.

- Простолюдин? – саркастически бросил Тромер. – Мы будем полагаться на искусство простолюдина и чужеземца, или я чего-то не понимаю?

Бледносвет легко склонился в новом поклоне, но сделал это недостаточно быстро: сидящие за столом успели заметить тончайшую, как паутинка, улыбку.

- Он насмехается над нами? – поднял бровь советник Ольсвик. – Быть может, стоит прекратить этот фарс?

- Ручаюсь, он вспомнил нашу первую встречу, – спокойно отозвался Ренсдас. – В тот раз я был столь же раздражён и недоверчив, как вы теперь. Время заставило меня переменить своё мнение.

Бледносвет, стоящий перед советниками, словно перед судилищем, склонил голову, соглашаясь. Свечи выхватили из полумрака его лицо – молодое и нежное, как у женщины. Острый нос немного портил впечатление, но тонкие губы и глаза с приподнятыми уголками принадлежали не человеку, а чудесному сказочному созданию. Чётко вылепленные скулы и высокий лоб довершали картину – гость производил впечатление юноши, невесть зачем попавшего в собрание почтенных мужей. Производил бы – не будь его движения столь отточены, а взгляд – бездонен, как два колодца в ночную тьму.

- Почтенные советники, по слову Ренсдаса Эверста Кристогле, моего господина, я ваш покорный слуга.

Брезгливые гримасы стали ему ответом. Ренсдас встал рядом, выставил ладони, испрашивая снисхождения в ритуальном жесте.

- Я признаю законность ваших сомнений, но позвольте сказать ещё раз: Келиас Бледносвет и его искусство – один из наших козырей против магов на службе у императора. Клянусь, вы получите доказательства не позднее, чем покинете нашу встречу.

- Надеюсь! В противном случае этот Бледносвет её уже не покинет, - снова вмешался Ольсвик. Широкую физиономию советника разрезала презрительная ухмылка.

- Какого рода искусство? – скучающим тоном вопросил Тромер. – Что такое решил противопоставить проклятым магам Столп совета из рода Эверстов?

Согласно кивнули двое других советников. Сжал губы, сделавшись вдруг надменной статуей, Ренсдас.

- Искусство Креста, почтенные. Крестомантия.

Лучшего эффекта он не мог бы и ожидать. Стало слышно, как потрескивают фитили свечей: в полумраке небольшой залы воцарилась мёртвая тишина. Она длилась, длилась и длилась, пока сухой, полускрытый тенями Тромер не шевельнулся.

- Докажи. Докажи и Столп совета из рода Паттласов прибавит свою волю к твоей.

Голос старика звучал так спокойно, что казался принадлежащим кому-то иному: исчезли разом саркастичные нотки и даже лёгкое дребезжание, признак грядущей немощи, сгладилось. Произнесённые слова оказались непривычно мягкими и простыми.

- Вы позволите, господин?

- Покажи нам, - Ренсдас шагнул назад, поближе к свечам. – Покажи нам, что ты умеешь.

Бледносвет опустил руки ладонями к полу. Заморгали советники, кто-то не постеснялся протереть глаза: с одежды крестоманта исчезли всякие отблески, свет более не достигал его, превращая в пятно мрака, вырезанное посреди комнаты. Остались лицо и руки – мертвенно-бледные, словно детали маскарада ожившей тьмы. Мало-помалу родился звук. Песнь проливалась с губ Келиаса потоком металлических нот, размеренных, унылых, неживых – но по-своему чарующих, тихо звенящих – тон к тону, напев к напеву. Звуки казались одинаковыми – но всё же менялись, менялись так медленно, что нельзя было сказать, когда один превращается в другой, и бесконечная цепь вилась вокруг крестоманта, не ведая ни конца, ни начала. Вот в незримый танец вступили руки – заметались, подобно рукам слепца, ощупывая пустоту, выискивая в ней тайные знаки, заплетая невидимые узоры – и тени от стоящей фигуры начали густеть, расползаться, потекли по стенам и потолку.

Очертания Келиаса сгладились и поблекли, песня стала резче, заставляя цепенеть в ожидании, обещала приближение чего-то грозного, не имеющего названия. Огоньки свечей дрогнули под натиском тьмы.

Плавным движением скользнул в сторону крестомант.

Открыл было рот, да так и замер советник Ольсвик.

Подался вперёд, вперился жёлтым взглядом – Тромер.

По лицу Ренсдаса пробежала хмарь.

Там, где мгновение назад стоял Бледносвет, возвышалась теперь вторая фигура – скверно вылепленная из бледной плоти маска, огромное лицо с четырьмя щелями, изобразившими глаза, рот и нос. Ноздреватые бугры вспухали на его поверхности, перемещались и пропадали, чтобы возникнуть на новом месте – но не мимикой казались, а следами чьих-то пальцев, ощупывающих изнутри мягкую белесую преграду. Канаты тьмы протянулись меж полом и потолком, от стены до стены, сплелись и задрожали, будто жилы вывернутого наизнанку существа, и на этих канатах повисло клубящееся, бесформенное тело твари. Гибкие многосуставчатые отростки выпрастывались из-под маски, скребли по полу, ползли вперёд, как ползли бы обладающие собственной волей существа — но достигая границ неверного сияния свечей отдёргивались назад, сворачивались, чтобы мгновением позже снова двинуться к свету.

Невольно, не отдавая себе отчёта, поджимали ноги советники. Квадратный, недоброй внешности Ольсвик, вальяжный Варутас, длиннолицый Коортас – дельцы волчьей хватки и железного нрава выглядели детьми, оставшимися один на один с ночными тенями. Ренсдас не шевельнулся, но лицо его потемнело, а челюсти крепко сжались. Лишь Тромер, желчный и сухой Тромер, подался вперёд, похожий на коршуна, углядевшего пред собой добычу, и по лицу его блуждала немыслимая, восторженная улыбка.

Царапанье и поскрёбывание наполнило комнату, обрело плотность, оплетая песню крестоманта и подчиняя её собственному рваному ритму, поглотившему все прочие звуки. Оно становилось всё громче, забивалось в уши, пульсировало в такт человеческим сердцам – пока сами сердца не начали пульсировать в его ритме, причиняя глухую боль.

Бледноствет, обратившийся в тень себя самого, издал вдруг резкий, негармоничный звук, дёрнулся всем телом, хлопнул в ладоши. В тот же миг полыхнули, возвращая прежний блеск, свечи – и стало ясно, как сильно затянула комнату ползучая тьма. Её лоскутья не исчезали сразу, как положено обычным теням, но слазили горелой кожей со стен, кривились и корчились, пока не растаяли вовсе, обнажив деревянные панели и гобелены.

Чудовищная маска провалилась внутрь себя, сжалась в точку и втянула остатки тьмы. Комната вернула свой прежний облик.

Отвесив поклон, крестомант отошёл в сторонку. Встал, первым приходя в себя, Ренсдас. Открыл рот, но не издал ни звука. Глубоко вдохнул, тряхнул головой, собираясь заговорить – но его прервали сразу несколько голосов.

- Что здесь было?!

- Чему свидетелями мы стали?!

Советники вскакивали с мест, бледные, вспотевшие и растрёпанные – кубки с вином дрожали в руках, лица искажали гримасы, каких не пристало демонстрировать первым из тельвинга.

- Старший! – перекрыл их резкий фальцет Тромера. – Мы узрели истинно Старшего!

- Чепуха! – рявкнул, багровея, массивный Ольсвик. – Что за фокусы нам тут предъявили?! Я шёл сюда не для участия в балагане!

- Почтенные!

Воззвавший к ним Ренсдас поднял руку, дожидаясь, когда внимание советников переключится на него. Они были готовы, готовы все: бери и лепи что хочешь, пока глина косного мышления не застыла снова в их головах, прихваченная иссушающим здравомыслием. Взгляды присутствующих скрестились – и тогда Столп совета плавно опустил руку, указывая на пол. Советники, пленённые этим жестом, послушно посмотрели вниз.

На кривые длинные борозды, расчертившие керамические плиты пола. Борозды, каких не провести ни одним орудием, вышедшим из человеческих кузниц.

***

Форгель[2], поскрипывая рессорами, катился мимо нарядных фасадов Пихтовой улицы. Глухие стены особняков сменялись здесь большими домами в несколько этажей, выстроенными вокруг центрального дымохода. Общий вход и общая печь позволяли экономить на отоплении, но это была экономия того рода, который считался признаком респектабельной рачительности, а не суровой бедности. Келиас поглядывал в крохотное окошко, примечая, как тщательно выметен тротуар: даже в кварталах бедноты за чистотой следили свирепо, налагая огромные штрафы на нерадивых. Жители Кирсглева могли есть кашу с репой или лучшую телятину, вымоченную в терринском красном вине, но и те, и другие одинаково гордились вылизанными улицами возле своих жилищ. В этом они были похожи на столь любимые Бледносветом камни брусчатки: аккуратно уложены в свои гнёзда, и неважно, уложили их руки строителей или руки пяти поколений Столпов совета.

Кирпич: светло-красный, гладкий и свежий – или тёмный, вишнёво-коричневый, покрытый сеточкой трещин. Говорили, что держава Кристогле рождена железом, памятуя и клановые войны, и богатейшие месторождения, прославившие северные плавильни и кузни на весь Аор, но чем бы ни была она рождена – росла держава из кирпича. Ни дерево, ни камень не могли дать её городам столько величия и размаха, не смогли бы за какую-то сотню лет превратить россыпь крепостей, обросших предместьями, в ожерелье многолюдных твердынь. Чёрно-красный и розовый гранит, охряный песчаник, серовато-белый известняк – все они оставались приправой при глине, обожжённой в негаснущих день и ночь печах.

Первые этажи, повсеместно отведённые под лавки и таверны, кое-где прерывались рядами открытых ниш – в тёплое время года там торговали пирожками и прочей свежеприготовленной снедью, которую покупали вечно занятая прислуга и всякий незнатный люд. На город катилась весна, арендаторы спешили открыть свои нехитрые заведения, и Кирсглев оживал, высовывался из-под кирпичного панциря, чтобы поскорее урвать солнечного тепла и сопутствующих ему прибылей.

Лишь те, чья прибыль измерялась уже не серебром и золотом, а движениями человеческих масс, скрывались в тени, что надёжно сберегала их дела от всякой случайности. Келиас находил это забавным: разве не смешно, когда самые сильные не могут показаться на свет, а те, кто всего лишён – радуются ему, словно дети? Если что-то обрёл – что-то и потерял, он знал эту простую истину, как никто другой, и каждый раз удивлялся слепой надежде, с которой люди пытались избежать цепей, связывающих воедино всё сущее. Суетливо силясь склонить баланс прибылей и убытков в нужную сторону, рано или поздно они склоняли его так сильно, что чаша описывала круг, отнимая больше, чем человек способен был заплатить. Мало кто постигал, что нельзя избавиться от старых цепей, хватаясь за новые, и ещё меньше оказывалось тех, кто решался отпустить тяжёлые звенья, чтобы оказаться во власти ветра и собственной воли.

Зачем наделять весом то, что способно послужить парусом?

- Скажи, Келиас – как вышло, что твой народ умеет говорить со Старшими, и те – откликаются на зов? Почему сорвалле не могут так же?

Голос оторвал его от размеренно текущих мыслей и заставил извернуться внутри себя, перестраиваясь на новый лад.

- Неважно, какой народ, мой господин. Важно, каким взглядом человек смотрит на природу вещей.

- Так почему же твои родичи чаще обладают таким взглядом, чем мы?

Бледносвет потупил глаза.

- Если позволите, мой господин... Я скажу кое-что, что вам не понравится.

- Говори свободно.

- Сорвалле поклоняются Старшим, и потому – слепы к ним.

- А разве кимвлод?..

- О, мы чтим их! Но чтим не как богов, а как... силу. Мой народ обитает на краю Аора, вдали от цивилизации, и многое из того, что стало сказкой в иных краях, для нас – как утренняя роса.

- И что же, - понизил голос советник, - любой из них готов явиться на зов? Почему же ты служишь мне, вместо того, чтобы повелевать собственным королевством?

Он быстро наклонился к спутнику, заглядывая ему в глаза.

- Почему, Келиас?

Тот не отвёл безмятежного взгляда, лишь подался назад – тонкий и беззащитный.

- Старшие мертвы, мой господин. Те, кого зовут Великими именами – или погибли давным-давно, или спят в глубинах земли, или вовсе никогда не существовали. Те, к которым в самом деле можно воззвать – безумны. Я знаю трёх: искал их давным-давно, находил во тьме, где они забылись тяжёлым сном. Двое из них утратили само понятие слова, а бессвязные речи третьего полны яда. Лишь однажды во время странствий почувствовал я нечто великое настолько, что могло оказаться богом – но я бежал от него, потому что не мог объять своим разумом.

- А эти трое – кто они?

- Я не знаю, мой господин. Скажу лишь одно – они готовы прийти на зов.

- Разве не кощунство – призывать Имена на поле боя... словно боевых псов?

- А разве не этого вы хотели?

Бледносвет намеренно пропустил обращение, уверенный, что советник не заметит вольности – и насладился собственной правотой. Он любил эти маленькие игры, любил становиться невидимым для людей, поглощённых своими мыслями – и незаметно укалывать их тонкой иглой, раз за разом оставаясь безнаказанным.

- Ты прав, ты прав. Ты говорил, что обращаешься не к богам, а к их младшим братьям, но... в чём же разница?

- Полагаю, разница та же, что между зверем и человеком, мой господин. Оба – тёплые, у обоих течёт кровь, но люди строят города, а звери живут, как велит им дикое чутьё.

Лик Ренсдаса посуровел.

- Сколько я тебя знаю – столько меняется мой мир. Жизнь подготовила меня к тому, чтобы открыто смотреть на новое, но будь я воспитан на традициях, как иные...

- Я, вернее всего, был бы уже мёртв, мой господин.

- К нашему обоюдному довольству, мы такие, какие есть. Мне уже поздно беспокоиться о ереси, а тебе – о моём утраченном благочестии. Если Меньшие имена, каковы бы они ни были, готовы выйти против гарморской магии, кто я такой, чтобы отвергать эту помощь? Да и всякую иную помощь, какая только может послужить делу.

Форгель остановился. За окошком густо сновал народ. Снова обернувшись к спутнику, Ренсдас будто просветлел лицом – из отягощённого заботами Столпа совета вновь превратился в справедливого и щедрого главу рода, чей дом велик и ни в чём не знает нужды.

- Мне кажется, не пристало уже обращаться с тобой, как со слугой или обычным наёмником. Ты владеешь великим искусством и твой вклад в наше дело я ценю куда выше, чем то золото, которое продолжаю тебе платить. Когда мы добьёмся успеха, я предложу тебе стать почтенным вассалом рода Эверстов и никто не посмеет этому возразить, но пока... Ты бы мог жить здесь, прямо на этой улице. Дело не станет ни за деньгами, ни за достойным тебя жилищем.

Советник не предполагал, что на его предложение можно ответить отказом. Не задумывался о том, что чья-то щедрость в иных глазах может стать лишь грузом, который пригибает к земле. Бледносвет не стал испытывать широты его взглядов, да и не хотел: игра хороша до тех пор, пока играешь лишь на собственный интерес.

- Благодарю, мой господин, но могу ли я, вместо денег, попросить у вас иной милости?

Ренсдас улыбнулся своему спутнику. Взгляд его сделался ясен, как солнечный летний дождь.

- Впервые ты сам о чём-то у меня просишь.

- Простите мою дерзость, мой господин.

- Твоя дерзость – это твоя возмутительная скромность. – Ренсдас рассмеялся, прогоняя из разговора всякую серьёзность. – Или ты думаешь, что у меня много таких мастеров, как ты? Скажи, что тебе нужно, и я с радостью помогу, если только для этого не придётся лезть на вершину Рестакленгсфельма.

- Мои друзья и родичи, господин. Они – кимвлод, люди Восточной стены, как я, и живут в огромной нужде. Часть из них – мои помощники, которые могут быть полезны и вам. Все привычны к простоте, но их положение в Державе всё ещё зыбкое и сомнительное. Если бы вы были столь добры, чтобы они получили своё место и минимальное содержание...

- Я прикажу, чтобы о них позаботились.

- Тогда мне нечего больше желать, господин. Моё искусство к вашим услугам, когда бы оно ни понадобилось.

Дождавшись кивка, Бледносвет вылез из форгеля, захлопнув за собой дверцу. Лошади потрусили вперёд, скрывая простой экипаж среди десятков ему подобных.

Пихтовая улица огибала обширный холм, застроенный старыми каменными домами. По склонам змеились крутые переулки, но в двух местах были проложены просторные лестницы, по которым двигался неиссякаемый поток людей. В праздничные дни он становился полноводной рекой, и городская стража следила за тем, чтобы народ поднимался одной лестницей, а спускался другой – так избегали давки, нередко приводившей к случайным увечьям или даже смертям. В остальное время лестницы оставались свободны, но и тогда по их шероховатому камню ступало множество ног.

Келиас поднял голову. Упираясь в бледное небо, с вершины холма вздымалась башня храма Великих имён. Когда-то с этого холма открывался широкий вид на окрестные земли – бугристую равнину в оправе густых лесов, прочерченную змейками мелких рек. Место подходило для обороны, и вокруг холма вырос городок, встали крепостные стены и башни, а равнину прорезали полоски дорог. Давно уж не осталось ни той стены, ни приземистых старых башен – но остался холм, с которого тысячи рук содрали зелёную шкуру дёрна, обнажая скальное нутро. Год за годом рабочие тесали неподатливый камень, проявляя сокрытый в нём облик, пока бесформенная скала не обратилась в огромную колоннаду, увенчанную площадкой, на которой, год за годом и фут за футом, выросло массивное тело храма.

На колоннаде покоились три многоугольных яруса – каждый с уступом такой ширины, что мог бы проехать форгель, с островерхими башенками на каждом углу и сложным антаблементом. Шипастые пинакли служили оградой для величавых изваяний Старших детей – самые большие в пять раз превосходили рост человека. Из верхнего яруса вырастала главная башня, снабжённая машикулями и переходящими в зубцы эркерами, ограждающими пустую площадку. Там, на вершине, зажигали Зимний огонь и оттуда же выпускали Знаменных воронов – вещих посланцев божьих.

Не было и дня, чтобы главный храм Державы остался пуст.

Вслед за шорохом чужих ног тихонько поднимался и Бледносвет. Опустил мелкую монетку в ящик для подаяний – как сделал дородный господин до него и как сделают многие другие, что пройдут после. Погладил рукой мраморные перила – устроенные для красоты, не для удобства, ведь вся лестница была зажата ущельем старых, позеленевших стен. Это сочетание гладкого, молодого мрамора и грубой, изначальной кладки стен города, бросалось в глаза не хуже рубленой раны – но никто из поднимающихся к храму не видел несообразности, не замечал изъяна в самом центре столицы. Бледносвет понимал, почему так происходит: сам Кирсглев, воздвигнутый насильно, гвоздём втиснутый в плоть земную, был одним огромным изъяном, искусственным конструктом, давно переварившим своё крохотное изначальное сердце. Грандиозность этой работы восхищала – пусть кристы и привыкли молиться нелепым богам, но то, что творили они, вырывало куски мира из любой божественной власти. Дела их противоречили устремлениям, а обычаи – желаниям, и Держава, пронизанная этим клубком незримой вражды, всё сильнее ввинчивалась в косный порядок мира, грозя раздробить и раздавить его под поступью новой эпохи.

Наверху оставалось не так много места, чтобы площадь оказалась под стать тяжёлой громаде храма. Крыши окрестных домов подступали со всех сторон, оказавшись вровень с гладкими гранитными плитами – перепрыгни цепи, оградившие искусственный утёс, и можешь бежать, сбивая каблуками старую черепицу. Город волной поднимался на холм и упирался в его вершину, то ли выталкивая из своего чрева, то ли напротив, пытаясь поглотить и её.

Келиас равнодушно скользнул взглядом по скульптурам, украшавшим массивную колоннаду. Некоторые из этих имён были ему знакомы – куда лучше, нежели напыщенным и бестолковым жрецам. Одни принадлежали существам, сгинувшим так давно, что непонятно было, как сама память о них задержалась в человеческом мире, иные – были обычной выдумкой: за ними не стояло ничего, кроме пустого звука.

Вот Иеар: змеиное тело, составленное из сотен маленьких змеек, владыка подземных пещер и страж запретных сокровищ.

Великий червь, имеющий мало общего со своим изысканным изваянием.

Вот Золотой Смотритель: бочкообразный торс, прямоугольная голова, пять рук и пять ног, расположенных симметрично вокруг вертикальной оси. Чёрные дыры вместо глаз и рта – скорее механизм, нежели живое существо, и всё же – проводник, направляющий души к уготованной участи.

Доспехи, скрывшие уродливую плоть, не похожую ни на одно живое существо во всём свете.

Вот Айю Исторгающий – почти гуманоид, высокое создание в летящих одеждах, не имеющее лица. Тот, кого зовут убийцы, самоубийцы и нуждающиеся в утешении. Рукой с пальцами-лезвиями он способен изъять и жизнь, и чувство, не дающее человеку покоя.

Воплощение фантазии, приписавшей Старшим стремления и дела, которым те от века были чужды.

Колоннада нависла, закрыла пожелтевшее небо – кость земли, древняя и холодная, заглаженная сотнями мастеров, покрытая паутинкой тончайших трещин, вздыбившая, как неведомый исполин, каменную спину, отягощённую шипастой нелепицей рукотворного храма. Вот он, истинный храм – уходящий корнями вглубь, таким его стоило и оставить, не пытаясь улучшить то, что не нуждается в улучшении.

Он прошёл внутрь, сквозь узкую арку – каменную щель высотой с пятиэтажный дом, выточенную с особым искусством. Арка отделила свет от тени, шумы города от гулкого чрева храма, и – как равнодушно отметил Бледносвет – маски лиц от потаённых желаний. Люди, входившие в храм, преображались, теряли уверенность и стать – ноги начинали шаркать, цепляя пол, головы втягивались в плечи, будто придавленные огромным весом, а лица – окна внутрь незрелых душ – обретали вдруг покаянные, просительные, скорбные выражения.

Прихожане шли не к богам, но к хозяевам – могучим и суровым, способным карать и миловать, но далёким от сокровенных мыслей и метаний своих служителей. Народы Благоверы отдавали богам души, но оставляли себе земное. Сорвалле отдали богам земное и не знали, что делать с опустевшей душой.

Бледносвет одинаково презирал и тех, и других.

Главный молитвенный зал гудел от слитного, тягучего пения. Трудов, вложенных в его сотворение, хватило бы на постройку иного замка – своды начинали сходиться от самого пола, похожего на узорчатое каменное зеркало, но встречались так высоко, что сияние свечей и лампад отступало, оставляя над головами людей царственный полумрак. Лишь на несколько дней в году эта рукотворная пещера озарялась по-настоящему ярким светом, и тогда каменные узоры начинали сверкать, проявляя замысел мастеров. Бесчисленные статуи, предварённые алтарями, окружали все четыре лепестка зала, и перед каждой горели свечи, перед каждой лежали крохотные подношения в деревянных, костяных и металлических футлярах. Взгляды Старших пронзали пространство, под их неживым давлением прихожане медленно проходили от одного алтаря к другому, оставляя жертвы и вознося короткие молитвы. Пение священников, текущее с галерей, не прекращалось ни на минуту: серые хламиды сменяли друг друга в строгом порядке, поддерживая нить ритуала.

Возле алтаря Ехна Бледносвет остановился, зажёг припасённую свечу и почтительно склонил голову. Шарканье ног, затхлый шёпот и гудение певчих мешались в его голове, рождая невиданные иллюзии. Он с сожалением прогнал их, вдохнул холодный, застоявшийся воздух и взглядом отыскал подол плаща, расшитого чёрной нитью. Чёрное на чёрном смотрелось дивно: такой изыск стоило оценить. Шагнув поближе, он стал так, чтобы оказаться между обладателем плаща и стеной. Тонкие губы шепнули формулу благодарения – только внимательный слух разобрал бы в ней отступление от канона.

- Славься, золотой покров негасимых душ, славься, над нами простёртый покров золотого сна, славься, благость покрова златых небес, отблеск чей сияет в моей душе, милость чья таится в моих делах, воля чья ведёт меня в мой поход...

- Славятся на юге наши дела... – отозвался, не обернувшись, человек в дорогом плаще.

- Все, что нам дарованы и присуждены, - вторил ему в тон Бледносвет. – Двери распахнуть готовый чертог славы вашей именем облечён...

- Вороны ль ту истину прокричат?..

- Вороны из перьев соткали сеть, скоро возвратится их крик назад – с четырёх концов земли костяная плеть...

Голос зазвучал ниже, невпопад изменяя тон:

- Робкие их замысел не поймут, робким этой горечи не испить, два меча поднимутся на войну – третий в чёрных ножнах остался гнить. Робкие то едва ли шагнут назад – если вперёд шагнули все те, кто смел. Если охотник сам завязал глаза – стрелы его останутся не у дел. Пусть говорят взыскующие имён, следом за ними встанет избранник сил, третий клинок из ножен его возьмём – робкие вспомнят запах родных могил.

- Да, господин, - склонился ниже Бледносвет, - и воля на то твоя.

***

Яркий очаг и лампы – лучшие масляные лампы на несколько десятков огней, истинная роскошь в стране, где зимние вечера и ночи тянутся мучительно долго. Изысканный аромат эркиновой смолы – её покупают с корабля по весу золота, а на севере продают в три раза дороже. Отделка стен набрана из сотен полированных дощечек – все вместе они формируют единую волну, то светлеющую до медового янтаря, то нисходящую в красно-коричневый благородный цвет.

Лица, тронутые одной печатью – надежды, тревоги и злой решимости.

Советники и Столпы совета – люди лучшего нрава, любимые судьбой, удачливые в делах. Те, кто строили себя, подобно каменным крепостям, ходили в походы за богатством и властью, опора державы и сама суть её. Каждый росчерк их перьев увлекал за собой жизни сотен людей, закручивал в водовороте событий, одних выносил к успеху, иных – топил в пучине безвестности.

Ренсдас всем своим телом чувствовал, как увлекает сейчас их самих, как разрезает, подобно кораблю, слепую волну истории, а следом устремляются лица, армии, города... Он тряхнул головой, отгоняя назойливое видение. Время для мечтаний придёт потом.

- Маршал Столхест на нашей стороне. Любим солдатами, ему давно не терпится себя проявить. Под видом обеспечения Рубежа в западные провинции стянуты Второй, Третий и Пятый корпуса, что даёт нам почти восемьдесят тысяч человек. Если прибавить сюда гвардейцев, стоящих под Кирсглевом – это будет крупнейшей армией Севера со времён нашествия шиварна.

Будь уверен. Не допускай в голосе ни малейшей паузы, ни единой тревожной ноты. Волчьи уши тех, кто сам привык командовать людьми, заметят любую фальшь, когти их уцепятся за любую несообразность. Хочешь повести таких людей за собой – стань сильнее, твёрже и опаснее их. Покачнёшься – и клыки разорвут твоё горло без всякой жалости.

- Наши войска перейдут Столь у её верховий и займут округу Рендсвана. Имперских сил там наберётся до пятнадцати тысяч: мы раздавим их достаточно быстро, чтобы выполнить всё задуманное до подхода остальной армии. Отдельные отряды распространятся на север, захватывая имперские рудники и фактории. С этих позиций мы потребуем пересмотра торговых соглашений: открытые границы в обмен на мир и возврат захваченных территорий.

По лицам советников бродили тени тяжёлых мыслей. Поднял голову Коортас: его владения ближе прочих располагались к аттрейской границе, отчего несли значительные убытки – и в то же время были особенно уязвимы. Изящный, не дельцу под стать рот, изогнулся в гримасе сомнения.

- С какой стати императору выкупать у нас то, что и так его? Я провижу, что выйдет совсем по-иному, нежели убеждает нас почтенный Ренсдас. Аттрея двинет на нас армию и война заполыхает повсюду. Разве этого мы хотим?

- Император – разумный человек. Отменив заградительные меры, он не теряет ничего, зато без боя возвращает свои владения. Решившись на большую войну, он получит разорённое приречье и огромный убыток. Вдобавок, идея закрыть границы принадлежит не ему, а потому он не теряет и чести, отказываясь от такого решения.

Коортас, вовсе не убеждённый, вскинулся было, но его перебили: из глубокого кресла поднялся, сверкнув глазами, Тромер. Старик, казалось, помолодел: развернулись плечи, а в желчную речь проникла удивительная для брюзги страсть.

- Почтенный Коортас, кажется, усомнился в том, чего мы хотим. В самом деле: чего же хотят собравшиеся здесь, втайне от Совета, презрев всяческий закон и обычай?

Его слова вызвали ощутимую тревогу: то, о чём предпочитал молчать Ренсдас, второй Столп совета высказал прямо, словно намеревался поколебать их решимость. Коортас сжал губы и помрачнел, Ольсвик брякнул о стол серебряной чашей.

- Я позволю себе сказать, ради чего я – лично я! – рискую попасть в позорную яму. Вовсе не для того, чтобы снова выменивать у империи мелкие подачки, только теперь – не на золото Державы, а на самую кровь её. Нет! – мотнул он головой, - для такой мелочи я и конюха своего не послал бы сразиться с кучей навоза. Равным платят за равное, а кровь – цена не золота, но владычества. Не так давно я в душе смеялся над горячностью почтенного Ренсдаса, полагал и дальше считать феркстали, скатываясь к сумеркам своей жизни, но я устыдился. После явленного нам – я устыдился. Старшие явили свой лик! Сейчас мы должны встать вровень с Аттреей, иначе никогда такого не сделаем. Сколько можно копить золото и силы, если они ни разу не пойдут в дело? Сколько можно гордиться своим родом, если он подчиняется иноземному императору и сносит его обиды? Быть может, почтенные Коортасы или почтенные Варутасы полагают, будто выбор стоит между победой и поражением? Они правы: да только поражение ждёт нас даже в том случае, когда мы стерпим и останемся при том, что имеем. Держава должна расти, или Держава примется увядать. Вот для чего я иду в поход, вот для чего прибавляю свой голос к голосу Ренсдаса Эверста Кристогле и его рода. Сейчас мы ставим кошельки против будущего: кто скажет, что такая ставка несправедлива?

Он замолчал и снова сложился, утонул в кресле, буравя взглядом пространство над лакированной крышкой стола. Целую минуту никто не решался вновь подать голос, пока Ольсвик, похожий на валун в своём серо-серебристом камзоле, не спросил, негромко хлопнув в ладоши:

- Кто заплатит?

Ренсдас внутренне улыбался. Этот вопрос, сугубо деловой и обыденный, подвёл черту: речь не шла уже о решении, но о том лишь, как такое решение воплотить. Тромер будто приколол волю советников к свей воле, разом выбив из них желание возражать.

- Временные расходы по содержанию армии возьмут на себя Столпы совета. Общины провинциальных округов обяжем увеличить поставки продовольствия по праву Военного сбора.

- Этого не хватит надолго. Если Совет заупрямится и выступит против нашего решения, войска останутся на вражеской земле без снабжения.

- Потому поставим совет пред свершившимся и волей двух Столпов.

- А если, - пошевелился до того молчавший Варутас, - против выступит Вармакойта? Кто-то из Столпов должен находиться при армии, а голос против голоса – уже не так весомо, как двое против одного.

- Вармакойта, - процедил Тромер. – Трясун, неспособный заглянуть дальше своего амбара.

- И всё же он Столп совета.

Вальяжное лицо Варутаса не выражало эмоций, он один, казалось, не поддался на речь старика и теперь говорил, в равной степени избегая возражений или согласия. Тромер обернулся к нему: пылающий взгляд против пухлого равнодушия.

- Я удовлетворю беспокойство почтенного Варутаса в течение пяти дней. Мне есть, чем уговорить строптивого собрата, - усмехнулся Столп совета, - если вы готовы довериться мне на этот срок. Известен способ, которым следует вести с ним дела.

- Он переменит своё мнение о нашем деле?

- Нет, этого не будет. Но он подпишет указ Триумвирата и не станет также мешать... Готов ли положиться на это почтенный Ренсдас?

Тот вздрогнул – так неожиданно острый взгляд метнулся к нему от Варутаса.

- Не будь я готов полагаться на вас, почтенные – не стал бы измысливать это дело. Весна не продлится дольше своего срока: летом воплотим, что изволим.

***

Просторный особняк разместился на краю города, окружённый хозяйственными постройками. Здесь не было нужды соперничать с соседями в тщательно выверенных проявлениях тщеславия, и трёхэтажное здание выстроили с размахом, но без изысков. Небольшой сад – дань высокому положению – смотрелся инородным клочком земли рядом с конюшнями, складами и мастерскими. Наличие свободного места было ещё одним преимуществом, повлиявшим на выбор места: особняк воздвигли как сердце живой торговой империи, не планируя превратить его в парадную маску. В самом поместье размещалась лишь крохотная часть от тех мануфактур, мастерских и складов, которыми владел клан – но здесь, под особым присмотром, работали лучшие инженеры и мастера, чей труд затем размножали тысячи рук по всему Кристогле.

Ревас Умфарта Доринс вышел на крыльцо служебного крыла, торопливо застёгивая длинный чёрный кафтан. Слуга подал ему стальной нагрудник и сноровисто затянул ремни. Вечер скрадывал цвета неба, конюхи таскали зерно и воду, взлаивали собаки – но дневная суета уже шла на спад: поместье готовилось ко сну, чтобы завтра встать до зари. Бывало, что и ночью ворота стояли настежь, телеги и конные сновали взад и вперёд при свете многочисленных факелов – но спад торговли и баталии в Совете мало-помалу отвоевали ночь у деловитого клана Доринсов.

Перевязь с мечом легла поверх кирасы, ножны с трёхгранным «шилом» устроились по другую сторону. Ревас поправил шапку и сбежал вниз, начиная свой вечерний обход. Род его приходился Доринсам вассалами и дальними родичами: от таких ожидали торговой хватки, да только Умфарты если и были чем знамениты – то землемерами, рудознатцами и солдатами. Их, северян, и приметил новый глава клана, когда утвердился в столице и принялся искать надёжных людей. Связей Умфарты не имели, преданностью – гордились, так что Ревас, отслужив год на Воющем рубеже, получил предложение, определившее его судьбу на остаток жизни. В двадцать четыре он мёрз на стене и хлебал едва подогретый суп в компании десятка своих солдат, для которых брань давно заменила простую речь – и сам, со спокойным ужасом, понимал, что скоро позабудет умение складывать приличные фразы, заменив их собачьим лаем команд и чёрными проклятьями в адрес всего на свете. В двадцать шесть он получил жалованье под стать капитану гвардии, да неиллюзорную симпатию девицы из рода Доринсов, дочери двоюродной сестры самого хозяина, и не собирался упускать ничего из этих даров.

Разумеется, девица приметила его не случайно и уж точно – не за особенные достоинства: клан умел привязывать к себе необходимых ему людей. Ревас не возражал. То, что сперва казалось неизбежностью, постепенно расцветилось житейскими красками, и теперь он с удовольствием и даже волнением ждал каждой новой встречи. Старшие благоволили не только делу, но даже чувству – а чего ещё желать тому, кто рождён солдатом?

Мощёная каменной плиткой дорожка вела к воротам и сторожевому домику, где грелась в холода дежурная полусмена. Шесть человек поочерёдно стояли стражей по трое, чтобы не замёрзнуть и не потерять бдительность, их сменяла такая же команда из шести человек. По левую руку теснились приземистые конюшни – толстые стены из кирпича сохраняли тепло, а в самые лютые морозы внутри разжигались очаги, чтобы дорогие южные кони не околели.

Из-за конюшен фыркнула, разогреваясь, паровая машина: там второй месяц ладили чудной насос, который доставлял пока больше проблем, чем пользы. Ревас ускорил шаг. Поместье стало для него домом, а привычка к месту портит солдат, делая их слабыми и ленивыми. Нести службу с ленцой он почитал предательством главы клана, и уж подавно не желал ронять свой авторитет перед наёмниками, отрядом которых теперь командовал.

Формально командовал. Заприметив чёрно-белые плащи высыпавших из домика вояк, он едва подавил желание оскалить зубы в злобной гримасе. На охрану не поскупились – рядом с воротами выстроилась короткая шеренга «Чёрных тюльпанов», первоклассных головорезов из Кастеля, дисциплинированных не хуже аттрейцев и почти таких же еретиков. До вечернего развода оставалось минут пять, но Ревас готов был поставить месячное жалованье на то, что их строптивый командир – настоящий командир – специально вывел своих людей до того, как он сам успел подойти.

Костистое лицо Эркрунда Двайршера украшали два шрама и дерзкая бородка по южной моде. Из-под шляпы смотрели невозмутимые серые глаза, взгляд которых пугал прислугу. Ревас знал, откуда у людей берутся такие взгляды. Неприязнь к наёмнику не мешала ему признавать, что «чёрный тюльпан» стоит последнего ферклинга из своего жалованья, и очень может быть – стоит больше, чем некий Ревас Умфарта Доринс, волею Старших отдающий ему приказы.

Это было ещё одной проблемой – пусть и не самой крупной. О ней не полагалось говорить вслух, но «тюльпаны» слушали только своего командира, и потому Ревас, формально старший над всеми, передавал распоряжения через Двайршера, а тот, в свою очередь, делал вид, будто перед ним не выскочка на дюжину лет младше, а самый настоящий капитан, умудрённый по меньшей мере парой кампаний.

По крайней мере, проверку постов чужаком солдаты принимали нормально и рапортовали, не нарушая субординации: взаимная вежливость, построенная на тщательно скрываемой неприязни, устроила обе стороны. Строптивых солдат в Кристогле не водилось, но с этой мелочью Ревас мирился – куда сложнее было день за днём видеть еретиков, не кристов и вообще не сорвалле, защищающих клан без всякого почтения к Старшим. Однажды – только однажды – он попробовал намекнуть на этот вопрос главе клана, однако тот оборвал его, бросив, что «боги не мешают людям резать людей». Подумав, капитан согласился: если боги и вмешиваются в войны – то разве что помогая им разгореться. Больше он к этому вопросу не возвращался, но всегда помнил, что острым ножом можно ранить и себя самого.

Два десятка солдат в кирасах и лёгких шлемах выстроились, как по линейке. Выглядели солидно: у кого-то не хватало кусочка носа, другой мог похвастать рассечённой губой, а один, по кличке Валун, носил на лице отпечаток чего-то, сильно напоминающего когтистую лапу. Металлические детали снаряжения блестели в свете заходящего солнца. За несколько шагов до строя Ревас остановился и вскинул руку.

- Караул! К вечернему разводу – стройся!

Наёмники изобразили притопывание, будто и в самом деле только построились. Ни один не позволил себе и тени улыбки. Двайршер вышел из строя, встал перед капитаном, и, чудовищно глотая гласные, отрапортовал:

- Первый ночнай смен к развод изготвлен! Непорядк в личнай состав нет!

Дождавшись, когда капитан опустит руку, он встал слева от него.

- К разводу приступить!

- К развод приступай! – продублировал наёмник, и солдаты двинулись следом за командирами, обходя посты на воротах и вдоль стены. «Тюльпаны» работали звеньями по трое – один с алебардой, двое – при мечах и арбалетах. Смена состояла из двух полусмен по четыре звена в каждом: по одному на двое ворот, и ещё два – для обхода стен. Ревас взял за правило лично выполнять вечерний развод, а иногда – и обход постов: это позволяло не расслабляться и чувствовать себя при деле. Наказывать солдат пришлось лишь однажды, да и то – всего лишь за попытку задрать юбку посудомойке. Нарушителя привёл сам Двайршер, осведомился у «господина капитана», будет ли тому угодно назначить наказание в виде двадцати палок, получил формальное согласие и прогнал виновного через строй.

Сумерки перемахнули кирпичную стену, заползли в поместье и обложили его, не обращая внимания на уколы масляных фонарей. С востока набежали клочковатые облака, укрывшие последний небесный свет, и Ревас обернулся, примечая ползущие по двору фигурки – дозорных из ночной смены. Ночь была свежа, обещая стать сырой и промозглой: самое то, чтобы часа через три выползти из постели, демонстрируя равнодушным еретикам строгую внимательность капитана. Хочешь уважения окружающих – живи так, чтобы уважать самого себя.

***

Следом за сумерками явилась ночь. На землю опустилась влажная дымка, светильники у ворот потускнели, едва разгоняя тьму, и только окошки сторожевого домика всё так же обещали уют для продрогших смен. Темнота, осадившая поместье, глотала звуки. Тихо звякала амуниция солдат, обходящих огромный двор, коротко лязгали кастельские фразы – и снова наступала тишь, из-за которой казалось, будто нет за стеной никакого города: только пустая равнина, как много веков назад.

Фонари наёмников, топчущих надвратную площадку, освещали клочок земли перед закрытыми створками – каменные спинки влажно поблёскивали, отдыхая от тележных колёс. Тусклый свет, вылитый в темноту, делал её лишь гуще и непроглядней – Эркрунд Двайршер предпочёл бы дежурить и вовсе без него, полагаясь на слух и запас готовых к употреблению факелов, но в поместье Доринсов темнота не всегда означала сон, и ночные гонцы, а то и грузы, нуждались в ориентире.

Там, куда не доставали фонари, беззвёздная ночь глотала очертания стен. Тьма стекалась к их основанию, становилась ещё чернее, стирая даже случайные отблески – а потом, струйка за струйкой, поползла вверх. Медлительные потёки карабкались по кирпичной кладке: чёрная вода, презревшая закон тяготения, взбежала на гребень и послушно стекла по другую сторону.

Упруго попирали землю солдатские сапоги. Чуть слышно царапало металл древко алебарды, взятое на плечо, скользили бронзовые кольца в подвеске ножен, поскрипывали ремни. По ногам, неощутимые, незаметные на чёрном сукне, змеились полоски тьмы. Всё выше, выше и выше – пока не достигли ртов, ушей, носа. Чернота пульсировала, заползая внутрь.

Дозор шагал вдоль стены.

***

Ревас Умфарта Доринс вдохнул ночную прохладу и привычным жестом поправил ножны. Холод и сырость его не смущали – на Рубеже такую погоду сочли бы милостью Старших. Следом за ним вышел Саккурей Доринс, из главного рода: в поместье было несколько своих стражников, и уж они-то подчинялись капитану беспрекословно.

- Пойдём, что ли: проверим, не вянут ли наши цветочки от ночной сырости.

- Фонарь, капитан?

- Возьми, но не зажигай. Хороший часовой нас и так услышит, а плохого предупреждать незачем.

Они, стараясь не шуметь, прошли до главных ворот. Светильники исправно жгли масло, а солдат на площадке, приметив капитана, ударил кулаком в грудь. Ревас махнул рукой и двинулся вдоль стены, прислушиваясь к темноте – столкнуться с «тюльпанами» было бы верхом глупости.

Усмехнулся. Ночью да в дозоре – и еретик своим будет. Ночь не одних только любовников вместе сводит – она и прочих людей меж собой объединяет, если случилось оказаться у одного огня. Пусть и в столице – а дело-то вместе делают.

Послышалась поступь дозора. Ревас споро отступил в сторону, хлопнув спутника по плечу. Через несколько мгновений темнота сгустилась очертаниями людей, и те – алебардист впереди, арбалетчики по бокам – размеренно прошагали мимо, направляясь к воротам. Онемевший капитан почувствовал, как к лицу приливает кровь. Они не заметили его! Не заметили! Или, что едва ли не хуже – не сочли нужным заметить?! Он раскрыл было рот, собираясь наорать, но вдруг передумал, развернулся и пошёл следом. Самые пугающие ублюдки офицерских чинов, которых он видел на Рубеже, голос не поднимали. Если солдаты в самом деле проворонили командира – это будет позорным уроком для Двайршера, а уж что тот сделает со своими людьми – один Баглин ведает. А вот если они решили поразвлечься за его счёт... Что ж, найдутся иные методы.

Чем ближе караул подходил к воротам, тем сильнее ворочалось внутри Реваса чувство, похожее на злобную росомаху. Оно царапало его изнутри, раз за разом мешая выплюнуть резкий окрик, остановить звено и осведомиться о содержимом его пустых черепов. Наёмники продолжали топать вперёд, не обращая внимания ни на товарищей, стоящих наверху, ни на механические часы, отмеряющие отрезки дежурства – эту роскошную вещь вывесили прямо возле входа в сторожевой дом, демонстрируя, что клан владеет лучшими механическими мануфактурами к востоку от реки Столь. Наконец, наплевав на все приличия и сомнения, Ревас сорвался на бег, в несколько ударов сердца достиг площадки и гаркнул, понизив голос:

- Дозор, стоять!

Звено негодяев сбилось с шага, неловко затопталось на месте. Хлопнула дверь: наружу выскочил Эркрунд Двайршер с ножнами в одной руке и шляпой – в другой. Ревас, игнорируя наёмника, подошёл к солдатам и схватил ближайшего за плечо. Тот, как вялая кукла, повернулся в сторону капитана.

- Жопа императора!

Ревас отпрыгнул быстрее, чем успел о чём-то подумать. Меч появился в руке будто бы своей волей, сбоку, опоздав на мгновение, блеснул клинок Саккурея. Подбежавший Двайршер выплюнул что-то кастельское, состоящее из грубых согласных, но оружия не достал: вместо этого надел на голову шляпу.

С лиц дозорных на капитана смотрели глазницы, полные черноты. Кожа вокруг ртов и глаз потемнела и съёжилась – как у бедолаг, которым довелось пролежать пару лет во льду. Там, где полагалось быть глазным яблокам, не было ничего – из провалов скалилась тьма. Солдаты стояли, чуть заметно раскачиваясь – пустые оболочки, чудом сохранившие прежний вид.

- Что это, Баглин их задери? – прошипел Ревас, изо всех сил пытаясь не сорваться на крик. – Что за дерьмо с твоими людьми?

Он стискивал свой разум в ладонях воли, не давая ему броситься в объятья паники. Ноги, только что пришедшие в движение без приказа, теперь приросли к земле и отяжелели. Больше всего на свете ему хотелось получить ответ, привести морозный ужас в рамки заученных слов и привычных дел – но стоящий по левую руку наёмник лишь выругался.

- Я не знай такой дерьмо. Проклятый земля! Мой люди, Отец и Мать сохранить их души...

Саккурей Доринс без приказа зажёг фонарь, поднял его повыше.

- Я такое, вроде, знавал... Не сам знавал, слышал...

Он сбился, вдохнул и заговорил чётко, как на смотру:

- Чёрная немочь. Живёт по брошенным поселениям или в пустых домах. Говорят, людей изнутри выедает – если найти такое место, так сразу жечь. Но это мне бабка по материнской линии говорила, ей тогда было лет – впятеро от моего, а она про то слыхала от тётки своей.

- И, солдат? Что теперь с этим делать?

Голос прозвучал далеко не так уверенно, как хотелось Ревасу. От злости он стиснул зубы.

- Что прикажете, капитан! Только думаю – руками-то их трогать не стоит.

- Эркрунд.

- Да, капитан.

Наёмник успел прийти в себя, а смотрел так, что можно было порезаться.

- Это твои люди. Я полагаю, они мертвы или близки к тому.

- Да, капитан, - снова повторил тот и шагнул вперёд. Блеснула сталь и кукла, всё ещё сжимающая бесполезный арбалет, повалилась наземь. Повалилась, ровно пустой мешок. Следом отправились две других.

- Факел!

Вторая полусмена успела выскочить наружу за командиром, и кто-то из солдат подал Двайршеру зажжённый факел. Тот поднёс его к острию меча, внимательно рассмотрел – и сунул в огонь. Только теперь Ревас вспомнил, что по-прежнему является капитаном, а не простым бойцом, ждущим чужих приказов. Он оглядел взглядом своё крохотное воинство и вложил меч в ножны.

- Стройся!

«Чёрные тюльпаны», не дожидаясь повторного приказа, сформировали ровную линию. Двайршер, по-прежнему с клинком наголо, встал по правую руку.

- Сержант, пусть ваши люди возьмут факелы и начнут обход стен. Объясните им, что делать, если наткнутся на такой же... второй дозор. Одно звено оставите при себе.

- Слушайсь.

- Саккурей, колокол. Будь готов поднять тревогу.

- Да, капитан.

Доринс бросился к открытой колокольне сторожевого домика. Двайршер коротким лаем разгонял наёмников на две группы. В голове Реваса билась мысль о том, что надо послать к хозяину, поднять тревогу и переложить заботы со своей спины на кого-то другого, сильного и куда как более умного, но гордость офицера шептала, что такие действия равносильны бегству, что для того он и сидел за столом клана, чтобы в случае нужды – в таком, раздери его бездна, случае! – взять на себя пугающую тяжесть решений.

Тут он вспомнил кое-что иное, вздрогнул и поднял голову. На крытой площадке над воротами по-прежнему стоял караул.

- Сержант, за мной!

Он взбежал по каменной лестнице и остановился, не в силах сделать шага – второй раз за какую-то четверть часа. Внизу, под стенами, густо разлеглась тьма. Не обычная ночная темень, в которой хоть что-то, да видно, тем более – при свете масляных фонарей. Площадка для телег, мощёная дорога, огоньки города – всё исчезло, поглощённое чернотой.

- Blaigh shtruverzne derndadt!

Кастельская фраза прозвучала необычно глухо. Сержант «тюльпанов» успел только вскинуть руку, как ворота под ними обоими крупно вздрогнули. Ещё раз. Снова и снова.

- К бою!

Слова повисли в плотном воздухе, отказываясь лететь. Ревас выкрикнул снова – и едва услышал собственный голос. Толкнул замешкавшегося арбалетчика – тот медленно поднимал оружие, а посмотрев на капитана, заставил его отшатнуться. Мутный, как у пьяного, взгляд. Почерневшие уголки глаз и рта, расслабленное лицо. Двое оставшихся дозорных, всё так же вяло и медленно, брались за оружие, едва ли понимая, что делают.

- Да ведь это же колдовство! Тревога! Саккурей, поднимай тревогу!

Крик угас, едва родившись. Ревас скатился вниз. Сержант был уже там, четверо «тюльпанов» отодвинулись от ворот, алебардист и Двайршер стали впереди, арбалетчики взвели оружие и разошлись в стороны. Неверный свет играл на стальных кирасах. Капитан обернулся в сторону колокольни, но больше ничего не успел.

Запирающий ворота брус треснул и разломился. Брызнула щепа, створки, не издавая ни звука, ужасающе медленно поползли в стороны. Чёрная щель неотвратимо росла, приковывая взгляды людей. Разевая рот, как во сне, всё ещё пытаясь что-то крикнуть пропавшим голосом, Ревас потянул меч.

В следующий миг время снова обрело ход, а из тьмы вырвалось что-то огромное, мохнатое, хищное. Блеснула кромка длинного тесака.

Холод. Холод страха разлился в животе – а холод памяти прошёлся по коже, вздымая дыбом все волоски. И через сотню лет Ревас готов был помнить то, что единожды лишь видел на Рубеже – пляшущий огонь факелов, маски агонии на бледных лицах солдат, алебарды и пики, вырастающие, как лес, поперёк стены – и белесую шкуру твари, одним взмахом развалившую пехотинца, бегущего к спасительному строю. Морду, вымазанную кровью. Рёв чудовища, обдающий словно вязкой смолой. Рёв солдат, вонзающих своё оружие. Смертный ужас ночного боя, бледный утренний свет, изувеченные трупы в покрывшихся льдом лужах собственной крови и другие трупы – найденные в лиге от стен, изгрызенные до самых костей.

Юрга, северная погибель.

Страх пытался развернуть Реваса прочь от врат, но циничный голос в голове только фыркнул, будто ветеран при взгляде на зелёного новобранца. Жизнь в бою с юрга – это железный строй. Нет строя – старайся поменьше бегать: устанешь перед смертью. Уроки сержантов вставали перед глазами, казались картинками из детской книги, и каждая картинка воплощалась в его собственном, живом теле.

Меч – на изготовку. Не руби: для этого есть алебарды и ветераны с двуручными косторезами. Целься в пах или шею, подпусти ближе. Потом – бросайся вперёд, коли. Чем ближе оказался – тем лучше: длинным лапам достать труднее. Вложил свой вес в точный удар – хорошо. Выжил после удара – ещё лучше: хватай кинжал и коли в тушу, пока рука ещё поднимается. Выжил и теперь – беги назад, под защиту строя. Нет строя – не бегай, только устанешь...

Арбалетные болты ударили в грудь чудовища, заставив его споткнуться. Наёмник с алебардой шагнул вперёд. Оружие прочертило размашистую дугу и опустилось на крепкий череп, воткнулось, как топор в деревянную колоду. Юрга выпрямился. Девятифутовая тварь, поросшая грязно-серой шерстью, оскалила зубы и ухватилась левой лапой за древко, дёрнула, вырывая его из рук человека. Простояла мгновение, воздев тяжёлый тесак – и рухнула наземь.

Из тьмы, один за другим, вырвались ещё трое. Сержант Двайршер успел лишь взмахнуть мечом – тяжёлое зазубренное лезвие переломило его, как палку, и снесло верхнюю часть тела вместе с головой. То, что осталось, выплеснуло тёмный фонтан и свалилось под ноги своему убийце. Ревас не видел, что произошло с другими наёмниками – он, как учили, дождался приближения туши в толстом кожаном фартуке, посмотрел ей в глаза и в последний момент шагнул вперёд, ныряя под могучий удар. Отточенный клинок вошёл под ключицу твари – а вслед за этим капитан взлетел, чувствуя, как что-то ужасно твёрдое ломает ему грудину.

Земля оказалась немилосердна, ударила в спину, сотрясая всё естество. Он вспомнил про висящее сбоку «шило», но рука и не подумала шевельнуться. Попытался вздохнуть – грудь разодрало сотней острых когтей.

Значит, всё. Эта мысль казалась отстранённой, холодной. Ревас хорошо знал, с какими ранами можно претендовать на тыловой госпиталь, а с какими – на каменную постель. Было немного жаль не увидеть ещё разок милого русоволосого личика, но он был уверен – с ней-то будет всё хорошо, ведь она не здесь, не в поместье...

Поместье, которое он так и не сумел защитить.

Капитан провалился в липкий полубред, порой выплывая к его поверхности и удивляясь, почему он до сих пор жив. Юрга не оставляют живых... Только если не хотят подольше сохранить мясо.

В какой-то момент – через минуту, а может, и через час – над Ревасом склонилось лицо. Он уставился на него, не понимая, едва дыша – на губах вовсю пузырилась кровь. Кто-то бледный, длинноволосый, ласково улыбнулся капитану, и тот вдруг понял, что проиграл. Проиграл последний настоящий бой своей жизни, и дальше – тьма.

Глаза его закрылись в последний раз.

***

Перо скрипело по бумаге – строчка за строчкой. Листы сменяли друг друга – белые, плотные, бесконечные. Приказы в Гальсверские фактории – их придётся перемещать, людей отправлять на юг, инструмент и склады – вывозить, а что до зданий... Столбик убытков подрастёт ещё на несколько пунктов. Счёт к рудникам Фаарваса – за поставленные машины. Фаарвасы – хорошие партнёры, но деньги сейчас важнее обычных рассрочек. Мастерские в Форсталле набирают обороты – им нужна золотая кровь, чтобы товар поплыл по рекам дальше и дальше, до берегов Жемчужного моря...

Проклятье на голову Ренсдаса и этого безумного старика! Вся торговля идёт вразнос, надо подбирать хвосты, которые могут прищемить, да протягивать лапки через границу, чтобы загрести побольше рынков, хоть и скромных пока: будет время – будут контракты, а вытеснять конкурентов Доринсам не впервой.

Их род не входил в число древнейших и знатнейших – но наступили новые времена, и Доринсы возвысились, освоив изготовление механизмов. В разное время они занимались кузнечным делом, часовыми устройствами, постройкой ткацких, токарных, сверлильных станков и приспособлений, а совсем недавно вложили деньги в новое чудо – занялись паровыми машинами. На это дело смотрели, как на чудачество, но Вармакойта чуял, что чудаками окажутся в итоге все злопыхатели – а карманы их опустеют в пользу тех, на кого и сейчас в Совете косятся, как на выскочек. Во дворе его стояли две машины, над которыми день за днём трудились лучшие мастера. Главные соперники – Эверсты – держали своих людей подальше от городов, выстраивая собственные крепостицы, где втайне проводили все изыскания. Вармакойта полагал, что важнее не тайна, а скорость, с какой ты идёшь вперёд: с мастерами он общался чуть ли не каждый день, и новые машины обретали жизнь на его глазах.

Он моргнул, отрываясь от бумаг, и удовлетворённо похлопал по животу. Пусть, пусть воюют: тем сильнее окажется тот, кто сохранит нетронутым своё состояние. Старые кланы могут кривить губы, но за его спиной такие же, как он – купившие место в тельвинге, деловые и достойные люди, всего добившиеся своими силами. Пройдёт время – пусть десять, пусть двадцать лет – и они потеснят старичьё, живущее замшелой традицией, а уж тогда Державу не удержит никто. Пусть империя закрывает границы и варится в своём же соку!

Часы, лежащие на конторке, зазвенели серебристой мелодией. Он опустил крышку и бездумно положил их в карман. Пожалуй, можно и ко сну, если только сначала перекусить...

Вармакойта прислушался к притихшему дому, пожевал губами, раздумывая, и дёрнул за колокольчик. Яркие огоньки лампы отражались в полированной крышке красного дерева. Через минуту он в раздражении дёрнул снова. Вскоре раздался тихий стук в дверь.

- Вина и сыра, и ветчины с орехами! – рявкнул он не глядя. Дверь отворилась, кто-то вошёл, и Вармакойта с удивлением обернулся.

В кабинете стоял незнакомый молодой человек. Смоляные локоны обрамляли тонкий овал лица, руки скрывались под длинным чёрным плащом.

- Простите мою дерзость, господин, но с едой придётся повременить.

Глава клана не стал кричать. Не стал грозить и задавать тупые вопросы. Он умел думать – быстро, очень быстро – это приносило успех в делах, и теперь, не тратя слов, потянулся за кинжалом, лежащим в ящике.

Схватился за рукоять – и увидел, как по белой, холёной коже между тонкой перчаткой и рукавом, ползут проворные змейки тьмы. Вот теперь-то он попробовал вскрикнуть – но опоздал: из горла вырывался лишь сиплый стон. Не в силах встать, он чувствовал, как что-то липкое и холодное ползёт под его кожей, затекает в грудь, обвивает её и сдавливает, а потом поднимается выше – и склизкое касание проникает в мысли.

Пальцы впились в рукоять кинжала. Вармакойта умел думать и вновь не стал тратить времени на купание с своём страхе. Напрягая непослушные мышцы, он выхватил кинжал и вонзил его себе в сердце.

Замер.

С недоумением уставился на лезвие, застывшее в пальце от шёлковой рубахи. Попытался двинуть рукой – но та, предавая хозяина, расслабленно опустилась на стол.

- Нет-нет, господин, вы не должны быть настолько неосторожны.

Юноша, улыбаясь, подошёл ближе и мягко забрал оружие из бесчувственных пальцев.

- Дай...

- Умереть? – догадался незваный гость. – Что вы! Разве могу я допустить, чтобы с почтенным Столпом совета приключилось что-то плохое?

Он обошёл вокруг Вармакойты, взглянул на пачку бумаг, равнодушно отодвинул их в сторону и сел на краешек стола.

- Я восхищаюсь вашей волей, господин. Искренне восхищаюсь. К несчастью, моя оказалась чуть-чуть сильней.

Его улыбка наконец-то позволила Вармакойте провалиться в собственный ужас.

[1] Сульд и кесс – серебряные монеты Кристогле весом приблизительно в 12 и 4 грамма соответственно. Ферклинг – латунная монета весом в 5 грамм. Один кесс равняется двенадцати ферклингам.

[2] Форгель – «кубик на колёсах», основной вид транспорта состоятельных людей в городах Кристогле. Представляет собой четырёхколёсную карету на рессорах, обитую чёрной кожей и запряжённую парой лошадей. Кучера защищает от непогоды толстый кожаный тент, прикрывающий ноги, тело и голову, который складывается, когда в нём нет нужды.

Глава 9. Ольвандар, дорога.

Никогда не помогай человеку, если не готов отдать ему свою жизнь.

Цайсан, «Путешествие в Леннелей»

Страх – плохой советчик. В этом убедиться несложно, когда вторую неделю прёшь через глухомань, питаясь сухарями с водой, а ночуя под ближайшим кустом. Деревни, конечно, случались, слишком хорошая земля, чтобы в округе никто не жил, да что толку? Яйца, сыр, варёная репа. Каша или свежие лепёшки, если повезёт. Пару раз – ночь на сеновале, под безрадостные молитвы сверчков. Скудные дороги в этом краю заворачивали к югу и северу – или в сторону Гортравы с её пристанями и торговыми городками, или к центральным провинциям страны. Только мы, два идиота, ехали напрямик, по едва различимому тракту времён Железного императора.

«Нет, Алессан, не ври: идиот здесь только один и это явно не аттреец, исправно выполняющий свой контракт.»

Я вздохнул, понукая Телену пятками. Деревушка осталась позади ещё на рассвете, крестьяне, вальяжные и дремучие, снарядили нас настоящим ржаным караваем да бутылью свежего кваса, так что ехать мимо небольших полей и расчищенных выгонов было чуть веселей обычного – пока дорогу не обступили беспорядочные рощи, грозящие вновь сдавить её намертво. Грабы, дубы и клёны взбирались по невысоким холмам, заслоняя всякий обзор, а там, где их ряды расступались, можно было заметить хмурую еловую стражу.

К обеду миновали узкую, холодную речку – вода скакала по зелёным спинам камней, предупреждая об опасности всякого, кто рискнул бы тащиться вброд. Замшелые остатки моста выпирали из земли, словно рёбра мёртвого великана, рухнувший пролёт перекрыли брёвнами – судя по их виду, лет пятьдесят назад. Кое-как переведя лошадей, мы попали на совсем уж глухую тропку: по правую руку мрачнел оседлавший крутые склоны лес, по другую – подбирались боярышник, бузина и тёрн.

- Кто ж такими тропками ходит? – озадаченно пробубнил Скутар мне в спину, в очередной раз едва не напоровшись на колючую ветку. О том, чтобы ехать здесь верхом, не могло идти и речи: мы спешились и шли друг за другом.

- Мы вот и ходим. Молись, чтобы совсем уж в заросли не упёрлись.

- Так ведь не только мы ходим, иначе не было бы тут ничего.

- Зверьё?

- Зверьё ветвей не ломает перед лицом. То ли деревенские по ягоды лазают, то ли какой охотник захаживает.

По счастью, зелёные стены вскоре принялись расходиться, с неудовольствием отпуская свою добычу, и мы выбрались к распадку, густо заросшему кустарником и травой. Я остановился: слышалось одно только тихое фырканье лошадей.

Перед глазами, отчётливо видимые, протянулись дрожащие багровые нити, словно какой шутник натянул меж стеблей моток украденной пряжи. Заныли виски. Скутар подошёл сбоку, взглянул с вопросом – но я потерял дар речи, чувствуя, как бьётся поблизости чья-то жизнь, зажатая в тиски боли. Поднял к глазам ладони, заслонил свет – нити не исчезли, напротив, стали отчётливее и гуще.

Нет, не пряжа: повисшие во тьме сосуды, по которым бежит незримая кровь.

- Сударь маг? Сударь маг, случилось чего?

Я медленно открыл глаза, поднял голову.

- Там девица.

- Нешто у тебя приступ внезапной похоти? А всё, верно, от длительного воздержа...

- Она умирает, дурак.

Что мне в Скутаре нравится – из одного состояния в другое он переходит без всяких пауз. Только что гримасничал – и вот уже замер, ко всему готовый. Непростой вояка он, совсем непростой.

- Откуда знаешь?

- Смерть издалека чую.

- И чем же колдуна заинтересовала умирающая девица? - прошептал он мне на ухо, когда мы, не сговариваясь, привязали лошадок к дереву. Вглубь лощины уходила едва заметная среди высокой травы тропинка.

- А чем умирающая девица заинтересовала прожжённого наёмника? Уж ваш-то брат трупы видел во всяком виде, да и сам к их деланию руку горазд прикладывать.

- Ты меня со всеми наёмниками не равняй. Я – аттреец. Заветы чту.

- А я – не такое уж и чудовище. Одно дело – убивать, когда нужно...

Тут он придержал меня за рукав и прошёл чуточку вперёд – я хоть и не увалень, а так двигаться не умею. Ровно просочился сквозь разросшийся боярышник. Махнул – значит, и мне можно идти дальше.

- А другое? - продолжил он, словно не было этой паузы. В руках Скутар держал разорванное ожерелье – нехитрую поделку из ракушек и сушёных ягод на ниточке.

- А другое – идти мимо, когда кто-то рядом мучительно умирает. Плохо умирает. Мне такое не по нутру.

Через минуту из травы поднялся ржавый скелет ограды. Сложно представить, что в былые времена жил здесь кто-то достаточно богатый, чтобы ставить забор из железных прутьев, словно в ином аристократическом парке – но ещё сложнее оказалось понять, почему за долгие годы никто не удосужился выкопать и утащить дорогой металл. Острые пики торчали в небо позабытыми часовыми; заросли позади них увяли, превратившись в сухие стебли.

Кто-то здесь точно жил.

- Ну, так где девица твоя?

Дорожка под ногами была, должно быть, когда-то усыпана гравием: теперь её затянуло землёй и только отдельные камешки валялись по сторонам. Чуть впереди виднелся огрызок каменной стены, жухлая трава шуршала при каждом шаге, словно старая ограда отбирала у неё жизнь.

- Здесь. Наверное, уже близко.

Рука наёмника аккуратно потянула из ножен меч.

От добротного, в два этажа, дома осталась не так уж много – стены и чудом уцелевший угол крыши. Землю вокруг усеяла битая черепица, через пустые окна виднелся падающий сквозь дыры в потолке свет.

«Не многовато ли брошенных жилищ на моём пути?..»

Сапоги неспешно ступали по мягкой почве. Высоко в небе парила хищная птица, ветер подгонял пару белых барашков, потерявших свою отару.

Открытый канал заставил померкнуть полуденные цвета.

Ва-ир. Воздух, обращённый стрелой.

Сай. Форма, отнимающая у вещества тепловую энергию.

Новые пожары мне не с руки: обойдусь пронзающим ветром и губительным холодом. Не столь эффектно, но не менее эффективно.

Мы вышли из-за дома, готовые ко всему – да так и остановились. Спины холмов разошлись в стороны, открывая широкую долину. Вдалеке, почти в половине линии, виднелся ещё один дом – куда больше и роскошней первого, но такой же мрачный и старый. Обострившееся зрение различало дыры в высокой крыше.

Сперва мне показалось, что тихая пустошь, где рос, должно быть, господский сад, завалена сухими ветвями. Потом я присмотрелся.

Тихо выругался Скутар.

Здесь и в самом деле рос чей-то сад: едва ли господский, едва ли вообще человеческий. Ряд за рядом, извиваясь прихотливыми кольцами, тянулись толстые лозы. Глянцевитые, коричнево-чёрные, без единого листика – но с длинными, пугающими шипами. Всё поле, всё огромное, хоть на коне скачи, поле было заплетено аккуратно высаженной лозой, меж плетьми которой оставались узенькие дорожки.

Я подошёл поближе, наклонился, не прикасаясь: кожица была свежей, гладкой, плотной на вид. Местами она вспухала, выпуская наружу маленькие голубые цветы.

- Это что, во имя Отца и Матери, за поганство?

Подошедший следом Скутар потрогал лозу клинком: та оказалась твёрдой, как древесина. Длинный, в три пальца, шип звонко царапнул сталь.

Приугасшие багровые линии сплетались посреди поля. Вперёд. Осторожно сдвигая лозы мечом, медленно, чтобы не напороться на торчащие отовсюду колючки – туда, где виднеется яркое пятно, похожее на ворох тряпья. В обострённо-чётком, утратившем яркость мире зловещий сад казался ловушкой, готовой вот-вот захлопнуть зубастую пасть. Я непроизвольно обернулся назад, удостовериться, что лоза не заплетает проход за моей спиной – и наткнулся на взгляд Скутара. Тот, не говоря ни слова, показал рукой в сторону.

Чёрно-коричневые плети в том месте поднимались бугром, а в их сплетении, почти невидимый со стороны ограды, покоился сухой труп. Кожа цвета старого дерева облепила тонкие кости, с черепа свисали клочья потускневших волос. Сморщенное лицо уставилось в небо: полоска рта и провалы глазниц, казалось, застыли в бесконечной молитве.

- Одежда совсем свежая, - невыразительно проговорил наёмник, – а свежие трупы так себя не ведут. Он сейчас вонять должен, а вместо того завялился.

Теперь, зная, на что смотреть, мы заметили ещё два бугорка – не так близко, как первый, но с тем же скорбным содержимым.

- Скутар, не вздумай об эту дрянь уколоться.

- Да понял уж, не дурак.

Выверяя каждый шаг, мы наконец добрели до цели. Я уже догадывался, какое зрелище там увижу, и смотрел исключительно под ноги: теперь, оказавшись вплотную, медленно поднял взгляд. И вправду – девушка. Чутьё на отблеск чужих страданий не подвело. Хрупкая, невысокая, в серой простой рубахе, таких же штанах, и – чудо из чудес – крепких сапожках воловьей кожи. Она лежала на коричневом плаще, аккуратно постеленном прямо на землю, а рядом стояла холщовая дорожная сумка. Казалось, девица прилегла отдохнуть – вот только веки её дрожали, словно снился ей какой-то кошмар, а рот скривился в гримасе боли.

Я подошёл поближе, осмотрел землю и присел рядом. Медовые волосы с красным отливом упали на коричневое сукно. Изящное, тонкое личико, вздёрнутый нос, пушок, покрывающий верхнюю часть ушей. Такой же, наверняка, можно увидеть на плечах и шее ниже затылка, если снять одежду. Сонья, безвредный нелюдь. Мне довелось увидеть семью таких лишь однажды – на востоке им жизни нет, зато на западе, говорят, в каждом городе есть квартал, где живёт такой вот скромный народец.

Тонкие побеги лозы вползали на плащ и прорастали прямо в кожу на шее девушки. Там, где они проткнули её, виднелись маленькие красные пятна, вокруг которых расползались другие, широкие и мертвенно-бледные.

- Скутар!

- Здесь я, - отозвались из-за спины.

- Смотри по сторонам. Я попробую что-то сделать: медицина даётся мне плохо, не знаю, что и получится. Отвлекай только в крайнем случае.

- Понял.

Он отошёл чуть в сторону, а я уже отпускал ненужные боевые формы, вызывая к жизни другие – тонкие лезвия вместо тяжких клинков. Ири: холодный свет, который можно зажечь прямо в тканях пациента, не причиняя ему вреда. Свет позволит мне рассмотреть, насколько глубоко уходит лоза и возможно ли её вынуть. Витар-ишана: водо-воздушная линза, призванная помочь зрению хирурга. В идеале её должен контролировать второй маг, но мне придётся растянуть сознание между обеими задачами. И наконец – мой скальпель, форма Ли, задающая упорядоченные формы движения частицам любой материи. Удерживать одновременно три формы – совсем непросто, для этого применяются Знаки, метаструктуры, помогающие сформировать одну задачу из нескольких, но контроль знака требует такого погружения в абстракции, что едва ли я смогу размышлять о столь приземлённых вещах, как жизнь существа под моим невидящим взглядом.

Что ж, попробуем обойтись.

Первый чертёж дался совсем легко: как всё, связанное со светом, он был красив, а красота всегда приводила меня в восторг. Под кожей сонья зажглось сияние, и я, поддерживая его в памяти, занялся творением линзы. Витар-ишана – здесь уже не опереться на красоту. В заданной точке пространства необходимо кропотливо выстроить условия, благодаря которым частицы воды и воздуха будут преломлять лучи света. Расстояние и давление, геометрия и движение – и всё по воле моего разума, черпающего глотки первозданной силы.

Линии и формулы чертежа рисовали перед внутренним взором повисший в пространстве эллипсоид, в котором концентрировался насильно выделенный из воздуха пар. Пар обращался в мельчайшие капельки воды, а те, в свою очередь, становились тонкой плёнкой, изогнутой при помощи воздушного давления в строго определённую фигуру. Я не видел самой линзы, появившейся перед моим лицом – только свет, идущий из-под кожи, выхватил вдруг тоненький рисунок сосудов, а среди них – чужеродный тёмный отросток, погрузившийся на полпальца.

Рё. Крохотный яркий огонёк пережёг лозу, оставив достаточно места, чтобы ухватиться за кончик. Ли – аккуратно сжать повреждённые ткани, не раздавить их, ни в коем случае не смешать – пусть выталкивают инородное тело, а моя рука в перчатке аккуратно поможет, край[1] за краем подтягивая наружу...

В этот миг я не видел и не чувствовал уже ничего – комья земли под коленом, солнечные лучи на затылке, шелест налетевшего ветерка и топтанье Скутара – всё исчезло, растворившись за пределами единственно реального бытия – крохотной полоски прозрачной кожи, помещённой между тремя работающими формами, которые, если не уследить, тоже способны убивать и корёжить плоть.

Тонкий хвостик вышел наружу, на конце его повисла капелька алой крови. Отпустить формы, нанести мазь поверх ранки...

Мир шатнулся, но воля тут же привела его в нужное положение. Не отвлекайся, Алессан: ещё четыре острых отростка пронзают чужое тело, а ты, хоть и не маг-врачеватель, знаешь основы, которые позволяют похищать жизнь из-под самого носа смерти.

Гордость не позволит мне отступить.

Раз за разом, с минутными перерывами, повторял я свой кропотливый труд, отвлекался, делал вдох безвкусного воздуха и снова брался тянуть наружу жадные до крови ростки. Некоторые выходили почти сразу, другие – будто цеплялись невидимыми крючками, Ли играла в моём воображении сотней самых вычурных построений, линза ткалась из воздуха так легко, что казалось – возникает по одному желанию, и лишь когда я завершил последнюю операцию и попытался встать – понял, что не вижу света и не чувствую ног.

Ватные конечности подогнулись, роняя тело навстречу ждущим шипам, но кто-то крепко ухватил меня под руки, а потом всё провалилось во тьму.

***

Тёплое вечернее небо пялилось мне в лицо. Рядом шуршали, ёрзали и возились. Поворот головы – каменная кладка: меж блоками видны остатки раствора. С другой стороны открылись кусок одеяла, дощатый пол, а в нём – здоровенная проломленная дыра. Констатировав, что лёжа мне ничего интересного не увидеть, я упёрся ладонями в одеяло, собираясь подняться, и больно треснулся головой. Раздался писк, а вслед за ним – испуганное шипение.

- Что такое, сожри вас Первые, происходит?!

Я попытался вскочить на ноги, понял, что не сумею, и встал на колени, обернувшись в сторону звуков. В двух шагах от меня скрючилась, обхватив ладошками голову, девчонка-нелюдь. Чуть поодаль, в углу, чинно сидел Скутар, протирая тряпкой блестящий клинок. Он, по всему видно, пытался казаться невозмутимым, но предательская улыбочка едва заметно кривила губы.

- Скутар?

- Чего изволишь, сударь маг? Ты, я смотрю, оклемался?

- Ты лучше бы вокруг посмотрел! Это вот, - ткнул я пальцем в сонья, - здесь почему?

Наёмник отвесил челюсть.

- Ты ж сам, сударь маг, давеча девицу рвался спасать. Забыл, что ли? Вот это она и есть, пораньше тебя очухалась, да как запищит! Насилу втолковал, что ты её с края тьмы вытянул.

- Она? Живая?..

- Да поживей тебя будет. Зря, что ли, ты её битый час магичностью своей пользовал? Голодная была, правда – жуть, ну да я её накормил.

Я с недоумением уставился на существо, ещё недавно, казалось, валявшееся на грани смерти.

- А что она делала возле меня?

- Не бойся, сударь маг, это ж сонья, - Скутар ухмыльнулся, уже откровенно потешаясь. – Они и мыши не обидят, если та их наперёд сама за палец не цапнет. Смотрела она тебя, лицо водой обтирала. Не пугай девку, она и так от каждой тени шарахается.

Сонья сидела, не шевелясь, не отнимая рук от головы и вообще казалась какой-то мёртвой. Я потянулся и осторожно похлопал её по плечу – в ответ раздалось невнятное бормотание и девица сжалась ещё сильнее.

- И как с ней обращаться прикажешь?

- А по-аттрейски. Понимает она.

Тут у меня достало памяти осмотреться. Осторожно, держась за стену, я утвердил себя на ногах и выглянул наружу. Склонившееся к западу солнце освещало чудесный вид на заросшее лозой поле, а сидели мы, судя по всему, в той самой руине, что встретилась первой после того, как миновали ограду.

- Это ты меня сюда притащил?

- И тебя, и девчонку тоже. Как увидел, что ты на эту дрянь валишься, чуть сердце в живот не выронил. Был бы хорош с мёртвым нанимателем на руках!

- Может, всё бы и обошлось. Но тебе спасибо: выручил. Я, похоже, свои силы не рассчитал.

Он взглянул исподлобья, убрал клинок, потом порылся в сумке, достал кусок сыра, хлеб – и протянул мне.

- Помню, после всякой магии кушать обычно хочется?

- Ага, на редкость верное наблюдение.

Челюсти аж свело, когда я вонзил зубы в опостылевшую, казалось, еду.

Глумливый Скутар куда-то подевался, на его месте остался Скутар задумчивый.

- Вот не думал, что ты и благородным бывать умеешь.

- Чего?..

От неожиданности я подавился и начать кашлять. Сонья выглянула из-под своих ладошек и уставилась на меня.

- Ты ведь эту спасал, про себя забыв. А я всё смотрел и думал – тот ли это человек, что целую толпу готов порешить, чтобы одного убийцу прикончить. Не понимаю.

- Ха!

Вода из фляги полилась в горло, смывая сухие крошки.

- Благородство? Я маг, а не какой-то там святой наставник. Меня заботят ровно три вещи: Договор, Хартия и личное благополучие.

- И где же здесь помощь ближнему?

- Там, где собственный мой комфорт. Я не люблю пустые страдания и смерть, как ты, наверное, не любишь запах отбросов. Убираешь грязь вокруг своего дома, и сосед твой делает то же самое, и все занимаются этим ради себя – но в итоге и город чист, и жить в нём приятно каждому. Это не благородство, а здравый смысл.

- Ишь ты...

Качает головой: то ли осуждает, то ли сомневается по вечной своей привычке.

Я, в свою очередь, уставился на девицу. Издалека – совсем как человек, но вблизи... Глаза похожи на осколки тёмного янтаря – не бывает у людей ничего подобного. В волосах проступает медь и кажется, что кто-то вплёл в них тончайшую проволоку – потому что не могут волосы иметь такого чистого оттенка, плавно переходящего в лесной мёд. А эти странные уши, украшенные – белке в пору – подобием коротеньких кисточек?

Простой взгляд тем и удовлетворился бы, но я знаю: внешность человека изменчива, и в дальних концах Аора живут люди, куда как более странные, чем это робкое существо. Молокары и сонья похожи на нас, как родные братья – и лишь взглянув на их движения, повадки, мимику, услышав их голоса – понимаешь, что привычная внешность скрывает настоящего чужака. И тогда – только тогда – десятки мелких отличий сливаются для тебя в картину, узрев которую, нелюдя с человеком больше не спутать.

Вот она: Второе дитя Творения, одна из пяти дорог, подаренных миру Отцом и Матерью взамен первой, неудачной попытки. Замерла и смотрит, и не понять, какие мысли бродят позади тёмных глаз. Ну что ж, попробуем...

Я отломил кусок сыра, медленно протянул, стараясь не напугать. Сыра мне хотелось и самому, но сейчас важнее было успокоить существо, в чьей памяти остались вещи, о которых нелишним будет узнать.

- Держи.

Посмотрела, потом взяла неуверенно – и тут же отдёрнула руку, замерла снова. Понюхала, откусила немного и прожевала. Не знаю, сколько крови из неё высосали, но еда в таком состоянии точно не помешает.

- Ты меня понимаешь?

Кивнула. Уже неплохо.

- Я – Алессан. Не бойся, я хороший человек и не причиню тебе зла.

Скутар в своём углу выразительно хмыкнул. Пусть его: главное, что молчит.

- А тебя как зовут?

Дёрнула плечами, приоткрыла рот, быстро-быстро посмотрела по сторонам и вновь съёжилась. Дёрнулась ещё раз, задрожала и вдруг выпалила:

- Келеша!

Не успел я вставить хоть слово, как её прорвало на речь – сбивчивую и путаную, коротенькими простыми фразами с уютным незнакомым акцентом. Голос оказался тонок и хрипловат.

- Сонья, не люди. Шли. Север. Семья, на юге плохо. Может, на севере хорошо. Торговцы говорили, там сонья лучше прожить. Заблудились. Ночь, напали плохие люди. Надо бежать-бежать, потом – страх. Семья – не знаю, осталась где. Было темно, больно, страшно. Потом – свет. Спасибо, благодарность большая! Я знаю теперь, человек-маг помог: всегда благодарность!

Поразительно бесполезный рассказ. Но хоть говорить она умеет: уже кое-что. Раз так, выясню, рано или поздно, что же случилось.

- Подойди сюда!

Поманил её к обвалившейся стене, подождал, пока остановится в трёх шагах – ближе подойти не рискнула. Скутар вразвалочку подошёл с другой стороны, покачал головой, глядя на темнеющее поле. Жёлтое полотно заката постепенно уползало за холм.

- Лошадей бы проверить, сударь маг: как бы с ними чего не вышло. Да и накормить их давно пора.

- Знаю. На ногах я уже держусь, так что скоро... Келеша, в это место – ты как попала? Знаешь, что это за погань и как ты в ней очутилась?

Девица подобралась.

- Плохое место! Не знаю, как сказать... Ночь, человек поймал. Не могла двигаться. Тихий человек. Страх. Потом – боль, и так, так... Как будто иглы внутри тела, всё глубже, глубже!

Она пересказывала свои ощущения – а я во все глаза смотрел вперёд, на дальнюю окраину поля. От большого дома, стоящего вдалеке, шла человеческая фигурка. Длинная вечерняя тень ползла по земле – её-то я и заметил первой. Незнакомец, одетый во что-то тёмное и просторное, беспечно шагал по старой дорожке, а добравшись до шипастой лозы – даже не замедлил своего шага. Хищные плети, превратившиеся на таком расстоянии в неясную тёмную массу, раздавались перед ним вверх и в стороны, образуя подобие коридора.

Сонья тихо вскрикнула.

- Злое, злое!

- Шшш!

Страх пронзил меня с такой силой, что я не придумал ничего лучше, чем закрыть лицо Келеши руками и свалить её на себя. Та попыталась пискнуть, но перчатка надёжно запечатала рот. При мысли о том, что нас могут заметить, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Скутар оказался понятливее – мягко и тихо ссыпался за остатки стены, посмотрел вопросительно и серьёзно – что такое случилось?

Келеша задёргалась сильнее – только тут я сообразил, что едва не задушил маленькую девицу. Осторожно отнял ладонь, готовясь при первом подозрении на крик снова припечатать его источник. Сонья быстро-быстро задышала, однако тем и ограничилась, только испуганно косила глаза.

- Крестомант.

Слово упало тяжёлым камнем, и чудилось мне, что его неслышный грохот уже выдал наше местоположение страшному колдуну. Крестомант. Преступник, практикующий Крест.

***

Как у лошадей оказались, продравшись сквозь траву и кустарник – я сам не понял. Просто кинулись в лицо сумерки, а Келешу я, не чувствуя веса, утащил на руках, как куклу. Скутар – тот без всяких вопросов за нами следовал. Телена весело всхрапнула, услышав моё дыхание, потом втянула воздух и замолчала. Следом за ней, как по команде, утихла и лошадка Скутара.

Передохнули. Несколько минут безумного бега выжали меня подчистую: если бы не фляга с водой, так бы и свалился на месте. Меч, кольчуга и девчонка, пусть даже такая лёгонькая – хватит для ленивого мага, больше привычного к верховой езде.

Солнце скрылось за холмами, бросив нас перед лицом наступающих сумерек. Настала пора принимать решение: я посмотрел на спутников и вздохнул. Трусливый ребёнок внутри меня отчаянно сопротивлялся неизбежному.

- Тот сад – дело рук крестоманта. Угнездился... А от крестоманта лучше быть так далеко, как только возможно.

Слова прозвучали оправданием побега и я мысленно ударил себя по лбу.

- Он сильнее тебя? - спокойно, без издёвки спросил Скутар.

- Не знаю. Всё может быть. Лучше думать, что он сильнее – целее будем.

- А по роже твоей судя – он нас щелчком пальцев освежевать мог и рты кровавыми червиями набить. Ты и сейчас – ровно упырь, такой же белый и глаза таращишь.

- А ты бы лучше лишнего не выдумывал. Увидишь Крест в деле – не ровен час, выдумки сторицей вернутся.

Задел он меня всё-таки за живое. Впрочем, я сам хорош – надо ж было так испугаться... Страх убивает загодя. Если не убью его сам – в следующий раз точно сгину.

- Ты, Алессан, не заводись. Я ведь чего спрашиваю – то ли ты такой нервный, что в штаны наложил, то ли мне тоже надо сменными озаботиться.

Келеша тихонько стояла рядом, поглядывая то на меня, то на Скутара – так, как она умеет: бросит осторожный взгляд и тут же спрячет лицо, бросит ещё один – и опять в сторону. Как мышка из норки, привыкнуть сложно. В такие моменты сквозь почти человеческую внешность проглядывает натура сонья и от этого становится немного не по себе.

- Это первый крестомант, какого я вижу.

- Неужто маги их так боятся?

- Кто не боялся – от того костей не осталось. В Гарморе говорят – если видишь нечисть, значит, она видит тебя. Такие, как он, могут взгляды чувствовать так же хорошо, как прикосновения.

Чья-то рука потеребила меня за рукав и я вздрогнул, наткнувшись на взгляд тёмных глаз Келеши.

- Что такое?

Она помотала головой, потом, собравшись с духом, шепнула:

- Он не видел.

- Откуда знаешь?

Девушка снова замялась, но всё-таки себя пересилила.

- Мы тоже... такое чувствуем. Мы...

- Сонья?

Кивнула и потупилась. Это что – выходит, я и её огульно причислил к нечисти? И никогда ведь о таком не слышал, не читал даже... У молокаров – тайна на тайне, у клютов – тоже свои секреты, а какие тайны у простых сонья? Кто на них внимание обращает?

- Прости. Тебя я не хотел нечистью называть. Я не знал.

Мотает головой – мол, не обиделась.

- Так что, уходим отсюда? - подал голос Скутар. Он-то, похоже, накладывать в штаны не спешил – в отличие от меня. Ничего, ещё успеет.

- Нет.

- Нет?..

- Я должен его убить.

Энги Заступница, что я несу! Я! Убить! Да у меня от страха ноги дрожат...

- Ты что, головой ударился? – озвучил мои сомнения аттреец. - На тебе ж лица нет. Маг или не маг, кто в драку лезет с таким настроем?

Сразу видно – наёмник. Не спрашивает – зачем. Спрашивает – как.

- Это ничего. Нас учили управляться с такими, как он.

- Ну раз учили... И как, успешно управляетесь-то?

- Средней руки маг, если ударит первым, почти всегда убьёт не слишком умелого крестоманта. Да... Скорее убьёт, чем нет. Крест, он ведь не так, как магия, в которой одинаковые действия всегда дают одинаковый результат. А сильный крестомант... Лучше будем думать, что наш – не сильный.

- Угу, угу, - покивал головой Скутар. - Значит, план такой – подобраться сзади и ударить в спину?

- Ты всё правильно понял.

- Угу, - повторил он, и на мгновение мне показалось, что в глубоко посаженных глазах снова зажёгся огонёк лукавства. - Оказывается, маги – куда более рассудительный народ, чем я думал. Вот только не пойму, чего ты так упрямо на рожон лезешь.

Куда уж тебе понять.

- Это мой долг, как мага. Есть вещи, через которые преступить нельзя, боишься ты или нет.

- А если он в том доме засел?

- Так даже лучше будет – разом сожгу.

Он хмыкнул и замолчал: не понять, осуждает или просто дивится. Как объяснить простолюдину, что язву на теле мира нельзя оставить в покое? Что твои кошмары и страхи ничего не стоят перед твоим же званием? Маг – не ремесло и не выбор, но способ мышления, способ жизни. Положение держит нас крепче стальной цепи.

Я повернулся и похлопал Келешу по плечу.

- Останешься с лошадьми, ладно? Жди до полуночи, потом отвяжи лошадей и уходи на восток.

Дождавшись кивка, взял её за руку и дал Телене обнюхать. Та наклонила голову, ткнулась лбом в маленькую ладошку – признала. Теперь, если что – послушает.

- Скутар, тебе со мной не нужно идти. Это дело Гарморы: ты к нему отношения не имеешь.

Аттреец только ухмыльнулся и сбросил сумку.

- До сей поры никто не мог сказать, что Скутар Мадро, наёмный меч из Альда, уклонился от боя. Никто и теперь не сможет.

Мне оставалось только прятать улыбку: решение наёмника разом прибавило уверенности. Когда на твоей стороне есть кто-то, привычный к смерти – выходить против неё куда как менее страшно. Впрочем, кому я вру? Я рад уже тому, что на моей стороне в этот миг хоть кто-то, и не важно, насколько он привык убивать.

- Лучший способ убить крестоманта – размозжить ему голову. Так, чтобы сдох мгновенно. Я попробую прикончить его магией, с первого же удара. Вперёд не суйся. Если что-то пойдёт не так – действуй по своему разумению. И ещё...

Моя рука нашарила под доэром Башню Гарморы и перевесила её наружу.

- Если я умру, а ты останешься жив – разыщи в Домле любого мага и отдай ему мои вещи, кроме денег. Деньги возьми себе и распорядись, как знаешь. Расскажи обо всём, что случилось. Тебе хорошо заплатят. Сделаешь?

- Сделаю, сударь маг. Только б поостерёгся ты говорить такие вещи перед кем попало. Ну, кроме аттрейцев, быть может. Негоже, когда смерть нанимателя сулит больше денег, чем его жизнь.

- Я учту твой совет. Но Гармора всегда серьёзна в таких делах: убийцу мага станут искать, а когда найдут...

- Если бы каждый душегуб видел серебро сквозь петлю, то и разбойников бы на свете не было. Да только блеск монет завтрашний день застит.

- В этом ты прав. А теперь идём, пока полностью не стемнело.

***

За холмом ржавела полоска неба. С востока черноту уже прокололи огоньки звёзд, на западе теплился последний отсвет уходящего дня. До руин добрались в молчании – я указал наёмнику вправо, а сам, крадучись, двинулся в другую сторону, вдоль стены. Владения крестоманта – его крепость. Не каменная кладка, не бастионы и рвы, но ткань ритуалов, натянутых поверх изъянов реальности. Каждый шаг здесь – шаг в паутину.

Я и желал, и боялся вновь увидеть врага. С момента моего позорного бегства прошла половина часа: что делал он в это время? О чём подумал, обнаружив пропажу последней жертвы? Догадался ли, что ей помогли – а догадавшись, сбежал или расставил ловушку?

Тревога оказалась напрасной. Я выглянул из-за разваленной оградки и тут же поймал взглядом размеренное движение. Пригнулся, отворачиваясь – и принялся наблюдать краем глаза, стараясь прогнать из головы тревожные мысли. Сердце билось размеренно и громко.

Тёмная фигура возилась посреди поля, совершая ритмичные удары чем-то длинным. По округе разносился глухой стук. Это казалось невероятным и невозможным – но крестомант, страшный колдун, персонаж легенд и кошмаров, мастерил кривобокую шпалеру для своей зловещей лозы.

«Мне нужно убить его одним ударом. Расстояние велико: изысканные формы, предназначенные для убийства, будет сложно нацелить, а значит... значит, огонь. Пусть пламя сожжёт всю нечистоту, на которую пал мой взгляд.»

«В городе Леннелей, где цветёт земля и небо ветрами полнится, я завершу свой путь.»

Расстояние.

Нагрев.

Область действия.

Чертёж Рё напоминает снежинку из трёх лучей и пары изящных колец. Я открываю канал и воображаю, что снежинка вспыхивает пронзительно-алым: она сформирует шар испепеляющего жара, в котором станет прахом любая плоть.

Вот только мне, чтобы нанести удар – нужно видеть. Форму не нацелить вслепую.

Он почувствовал. Дёрнулся, оборачиваясь, взмахнул рукой. Воздух вокруг крестоманта засветился, наливаясь прозрачным пламенем – но чёрная фигурка не вспыхнула и не рассыпалась пеплом. Плети чёрной лозы, невидимые в сумерках, воссияли цветом расплавленного металла, на мгновение выхватив из темноты половину поля – и угасли багровыми искрами. Переплетение слепящих узоров отпечаталось в моих глазах, лишив зрения, но и без него, одним чувством открытого канала, я видел, как растения приняли на себя удар, впитали силу огненной формы и погибли, защищая хозяина.

Я свалился за ограду и отполз в сторону, отчаянно моргая. Чёрно-красные пятна плавали в воздухе, едва позволяя рассмотреть собственные руки. Маг, не имеющий зрения – курьёз, опасный для себя и для окружающих. Переждать. Переждать, пока я снова не смогу видеть – и тогда нанести удар, от которого не защитит колдовство.

Песня не зазвучала – родилась в стылом вечернем воздухе, повисла меж землёй и небом, вибрируя и тускло звеня. Напев наматывался сам на себя, повторялся бесконечно однообразным, и всё же каждый раз немного иным рефреном, заставляя мысли в голове кружиться бестолковым хороводом. Крестомант не стал дожидаться, пока несостоявшийся убийца придёт в себя.

Сотни длинных, тончайших игл вонзились в мою кожу и медленно, край за краем, начали погружаться. Я покатился по земле, хватая самого себя за одежду, пытаясь вырвать то, что впивалось всё глубже в тело – но ладони нащупали пустоту. С трудом, едва-едва, удалось замереть, сдерживая дыхание. Пальцы побежали по лицу, запоминая гладкую поверхность, на которой не выступило ни единой капельки крови – но разум видел их почти наяву: дымчато-чёрные, длиною в локоть, обманчиво-тонкие, негнущиеся – иглы неспешно пронзали плоть, приближаясь к внутренним органам. Ещё немного – и доберутся до сердца, лёгких, проникнут в мозг...

Вдох!

Если ничего не сделаю – я погиб. Вот она, смерть, вот он – первый настоящий бой, где враг – не беззащитная кукла, которая валится по велению моей мысли, а тот, кто может отразить огненную форму и ударить в ответ. Тьма так близко, что я могу сунуть в неё палец. Не хочу. Даже не умирать – не хочу позорно проигрывать, так и оставшись безвестным, никчемным магом.

«В городе Леннелей зарю встречает пение птиц, а пальцы дождя шуршат молодой листвой.»

Чувства восстали друг против друга, убеждая разум в существовании двух противоположных реальностей. В одной из них я валялся на земле, ощупывая невредимое тело – в другой корчился от боли, пронзённый острыми иглами. В ушах стоял беззвучный крик.

Вдох. Оторвать ладони от лица и прижать к сухой, рассыпчатой почве, сжать – чувствуя, как твёрдые комочки крошатся под пальцами, впиваются в них... Да! Вот оно – настоящее ощущение того, как что-то впивается в мою кожу. Всё остальное – бред, иллюзия, морок, который убьёт, стоит только в него поверить.

Вдох. Ещё один. И ещё. Иглы мутнеют и расплываются. Настоящее – оно здесь, в моих руках. Земля, сухие стебельки, камешки. Надо вспомнить нужную форму, нацелить её, убить... Если бы не проклятая песня, которая жалит мой слух, если бы заткнуть уши – вот только тогда я снова оторвусь от реальности, останусь один на один с невидимыми иголками. Колдун не сумел меня прикончить, но уверенно загнал в тупик, мешая воспользоваться магией. Можно было бы решить дело обычной сталью, но поле с лозой...

Из темноты раздались хриплые вопли, в которых я с весёлым ужасом узнал грубую солдатскую песню:

- Пей, пляши, стучи в барабан!

Завтра молиться будешь богам!

Смело играй на горсть серебра –

Мёртвый с собой не утащит добра!

Пей, пляши и целуй жену

Завтра аттрейцу путь на войну

Смело пускай алебарду в ход

Мёртвый уже не предъявит счёт!

Тонкий комариный напев споткнулся. Лоза в паре малых линий от меня заходила ходуном, вздыбилась, поднимая пыль, призрачные иголки одна за другой обращались в дым, отпуская измученное тело. Кое-как поднявшись на колени, я увидел лишь темноту – где-то там пытался нащупать таких же невидимых противников крестомант, и его явственная паника прогоняла мой страх, снова превращая жертву в охотника. Сейчас... Сейчас я сумею...

Тьма обняла по-медвежьи, навалилась со всех сторон, тыча своими отростками – каждый из них норовил обратиться новой иглой, вонзиться поглубже и теперь уже насовсем. Формы дрожали, словно были начертаны на бумаге, как во времена ученичества. Непрерывная необходимость бороться с собственными ощущениями мешала выстроить чертежи - но откуда-то из темноты снова немелодично грянули:

- Душу измерят Отец и Мать

Тьма или свет – не дано узнать

Чтобы тебе отыскался брод –

Десять ублюдков пусти вперёд!

Ири-ир. Создать источник света в пяти малых линиях от земли, так, чтобы лучи падали вниз, как от лампы, заключённой в плафон.

Белое сияние выхватило из тьмы шевеление месива отростков, кое-где натянутых, как канаты, кое-где – торчащих ввысь острыми щупальцами подземного зверя. Посреди этого рукотворного шторма виднелась неуместная прямая фигурка, двигавшая руками наподобие слепца, оказавшегося в незнакомом месте.

Мне хватило мгновения.

Ва-ир – частицы воздуха, сжатые с такой силой, что превратились в острые копья, летящие быстрее ветра. Быть может, я не сумею попасть одним ударом – но один из десяти точно достигнет цели.

Форма Ва-ир не видна глазу: человек замечает лишь её действие. Крестоманта скрутило, как чёрную тряпицу, потащило и опрокинуло. Заглохла колдовская песня, рухнула наземь живая лоза. Ночь, только что бушевавшая нечеловеческими силами, сделалась спокойной и мертвенно-тихой.

Сбоку, упругой походкой довольного собой человека, появился Скутар. Бросил на меня сочувственный взгляд и протянул руку, помогая подняться на ноги.

- Потрепало тебя, сударь маг – лица нет.

- Чего?..

Меня шатало, но хвататься за наёмника я счёл слишком большим уроном для своего самолюбия.

- Белый, как молоко, да ссадин прибавилось.

- Погоди... Ты зачем вылез?

- Так ведь прикончил ты поганца. После такого люди не выживают.

- Это ещё не факт!

Собственная беспечность взъярила меня, мгновенно изгнав минутную слабость. Канал услужливо ткнулся в изнанку сознания, обещая сладость власти прямо сейчас и тяжкую расплату – потом. Спутанные лозы передо мной зарделись, превращаясь в золу, и по дорожке из гаснущих под ногами углей я двинулся вперёд, не дожидаясь, пока остынет земля. Россыпь огоньков в ночной тьме выглядела красными звёздами, брошенными на поле. Тлели остатки колдовского сада. Прохладный ветер задувал с вершины холма, заставляя их таинственно мерцать.

Я приблизился к поверженному врагу. Медленно, держа наготове форму Ва-ир – было бы лучше сразу пустить её в ход, но... Сначала нужно взглянуть в глаза своему страху. Нужно просто рискнуть.

У моих ног, во прахе хищного сада, лежал щуплый юноша. Удар, судя по всему, перебил ему позвоночник и повредил череп – виднеющееся из-под кровавой маски лицо когда-то было молодым, гладким, и, наверное, довольно изящным, но теперь превратилось в разбитый фарфор, из трещин которого сочилось алое и густое.

Вздувшийся на губах крестоманта пузырь заставил меня дёрнуться. Ва-ир пришла в движение, готовая кромсать плоть – но тело, и без того чуть живое, не шевелилось. В этот момент я, наверное, впервые посмотрел на него, как на человека – обычного человека, умирающего от смертельных ран. Образ неуязвимого чудовища рассеялся, столкнувшись с реальностью. Я присел рядом, наклонился – и снова дёрнулся, услышав прерывистый шёпот на верхнем шерти.

- Почему?.. Почему?.. – едва слышно сипели окровавленные губы, и ничего грозного не было в этот миг в крестоманте. Жалкая, изломанная фигура в старом балахоне, какие носят книжники, взгляд... Зря я посмотрел ему в глаза. Очень зря. Доводилось и раньше убивать людей – кого с гневом, кого – походя, как вредных насекомых, но вот так, из-за собственного страха и ненависти – не убивал я раньше. Взгляд, полный страдания, искал ответа в моём лице – или мне только казалось, что искал – но какой ответ я мог ему дать?

Я – маг. Долг мага – убивать тех, кто извращает естественный порядок вещей.

В глазах изувеченного крестоманта – моё собственное отражение. Я отодвинулся, оказывая ничтожную милость – пусть последним, что видит этот человек, будет небо, а не лицо убийцы. Кинжал вошёл в сердце, тщедушное тело вздрогнуло – и застыло.

- Что ж, руки ты марать не боишься, - ворчливо заметили из-за спины. - Быстро правосудие у Гарморы.

- Крестомантов не судят. Слишком они опасны, чтобы ждать суда. Впрочем, как и маги, не так ли?

***

Келеша исправно дожидалась нашего возвращения, притаившись подальше от лошадей. Возвращение вышло весёлым, но не слишком героическим: большую часть пути я провисел на Скутаре, кое-как перебирая ногами. Заночевать решили не сходя с места. Меня, как куклу, усадили под деревом, а спутники озаботились ужином и костром. Пламя прыгало по шалашику, сложенному из веток, и казалось ласковым зверьком, не имеющим ничего общего с тем чудовищем, которое час назад сожрало труп колдуна и его же дом. Сонья оказалась настоящим талантом – даже наёмник одобрительно хмыкнул, глядя, как ловко она управляется с огнивом и не слишком-то сухими дровами.

Аттреец присел сбоку от меня, покосился, поскрёб отросшую бороду. Открыл было рот, но не произнёс ни одного слова.

- Ну, говори уже, говори. Я же вижу – язык у тебя чешется, а мнёшься, как девочка перед парнем.

Он не слишком-то уверенно усмехнулся.

- Ты, Алессан, ничего такого странного за собой не чувствуешь?

- Есть хочу.

- Это само собой, сейчас будет. Да вот лицо у тебя...

- Что там снова с моим лицом? Клыки отросли или узоров прибыло?

- Да лучше б тебе самому взглянуть. Зеркальце, может, есть – а то у меня такого добра не водится.

Неуверенность в его голосе и в меня подпустила мерзенький холодок. Порывшись в сумке, я нашёл небольшое зеркальце и поймал лицом свет костра. На коже, тут и там, виднелись красные пятнышки – ни боли, ни вздутий, просто россыпь аккуратных кружочков.

- Так-так-так. Ты лучше от меня отодвинь...

В памяти уже шелестели страницы кодексов, посвящённых всевозможным заболеваниям, но тут я припомнил подробности недавней схватки, задрал рубашку и с облегчением рассмеялся. Наёмник смотрел опасливо – а ну как наниматель не просто заболел, но ещё и разумом успел тронуться?

- Вот оно что! Подарочек от нашего трупа. Не бери в голову: он меня вроде как призрачными шипами колол. Я почти поверил, даже следы остались, как видишь. Это к утру пройдёт, настоящих ранок там нет.

Подоспел обещанный ужин. Вяленое мясо и хлеб с расплавленным сыром стали для меня роскошным пиром, а бутыль купленного у крестьян сидра – напитком настоящих аристократов. Чем ближе ты побывал к последней черте – тем ярче краски этой стороны, не говоря уж о том, что голодный маг и сырого зайца сожрёт.

- Скутар...

- Да, сударь маг?

- Меня один вопрос беспокоит. Почему ты так легко согласился идти и убивать крестоманта?

- Потому как ты мой наниматель. Какая разница, кто и где приказывает убивать – король на войне или маг в лесной глуши?

- Всё едино, да? Тогда скажи – почему ты заорал свою песню? Я ведь ничего тебе не приказывал, поодаль только велел держаться.

- Неужто ты недоволен? Я, вроде как, отвлечь решил того колдуна. Видно было – что-то не так у тебя пошло, не по плану.

Мой смех вышел деланым и скрипучим.

- И ты решил спеть. Не знаю, случайно ли так вышло, но крестоманты часто используют свой голос для ритуалов. Напевают, шепчут, выводят ритм и тональность. Я об этом от наставников знаю, но ты?.. Не догадываешься ещё, что ты сделал? Ты его не отвлёк, а заклятие не дал удержать.

- Чего? Почему ж ты молча волшебство сотворяешь?..

- Потому что я – маг. Это битва инженера с поэтом, если тебе так проще. Магия – искусство, посредством которого движимая разумом воля изменяет меру вещей.

Я усмехнулся, полагая, что Скутар едва ли поймёт и половины из объяснений.

- Крестомантия же – искусство, посредством которого движимая желанием воля изменяет самую суть их.

Наёмник помотал головой, словно отгонял комара. Келеша завернулась в плащ и стала совсем незаметной – только глаза блестят.

- Видно, не по моему разумению это всё, сударь маг. Есть, выходит, одна магия, а есть – другая...

- Крестомантия.

- Она самая. И чем-то они таким различаются, что вместе ужиться никак не могут. Но простому-то человеку какая разница?..

- Можно ещё проще, если не понимаешь. Маг способен сделать лишь то, что и без того существует в мире: прибавить или отнять тепла, заставить двигаться воздух, вызвать колебания в камне... Магия повинуется Творению и во всём следует его законам. Колдуны же извращают его суть, пользуясь изъянами, лазейками в мироздании, а потому смешивают живое и неживое, обращают боль в силу, а песни – в тропы. Я могу убить десяток воинов за несколько мгновений, но я никогда не обращу их тела в сосуды для своей воли, а их жизни – в топливо для своих желаний. Но крестоманты – они порой способны и на такое.

- Отчего же они прячутся по углам, раз такими силами вертят?

- Оттого, что идут во тьме и на ощупь – а дорога каждый раз немного иная. Их ведь не учат, как нас – палкой и дисциплиной. В книгах говорится, что крестоманты древности могли петь две песни одновременно – одну голосом, а одну – про себя. Таких нельзя было отвлечь громким ритмичным звуком. У меня тоже так выходит – в качестве упражнения. Но чтобы самоучки достигли высокой дисциплины ума? Этому не бывать.

- Крепко ж вы их ненавидите, если собственный страх способны перешагнуть.

- Наша ненависть – лучший щит для простых людей. Нет прощения тем, кто предался злу. Только вечная гибель на головы их, всякое раскаяние будет отвергнуто, а любая мольба – бессильна. Деревню-то съеденную не забыл? Не удивлюсь, если тот же самый колдун, которого мы прикончили, в том повинен.

Я замолчал и уставился в огонь. Магам тоже случалось оставлять после себя пустые деревни. Да что там – целые города. Правда, чёрной нечисти в них не заводилось: нечего ей делать на пепелищах.

***

Дорога день ото дня светлела, выводя к хорошо обжитым землям. Солнышко беспечно каталось по небу, заставляя листву сиять свежей зеленью, а птицы свистели так, словно весна пришла впервые за десять лет.

Тронуться в путь оказалось не столь уж просто: сонья откровенно боялась лошадей, глядя на них с мистическим ужасом. На расстояние малой линии подходила с видом бедолаги, покорно бредущего на эшафот, а прикасалась, лишь когда я лично направлял её руку. В эти моменты она замирала, притворяясь скорченным трупиком, а я чувствовал себя садистом, который издевается над ребёнком. В конце-концов я завязал ей глаза, утвердился в седле, а Скутар поднял лёгонькую девчонку и посадил передо мной. Первое время так и ехали: одной рукой я держал поводья, другой – удерживал пугливую мышь от падения, поскольку её собственные ладошки плотно прижимались к лицу. Через пару часов она немного привыкла и стала выглядывать, а к вечеру первого дня окончательно уверилась в том, что лошадь не откусит ей ни ногу, ни голову – правда, относилась к ней по-прежнему трепетно и трогать решалась только в моём присутствии.

Из вещей у Келеши осталось лишь то, что было на ней, несколько мелких монет да сумка с разноцветными баночками – лекарствами и специями, продав которые, семья планировала устроиться в империи. Баночки сонья с удивительной искренностью предложила нам, но ни я, ни Скутар не посмели взять себе хоть что-то из этого скромного достояния. Я порылся в своих мешках и отыскал там несколько ненужных вещичек, которые отдал девчонке на первое время. Гребень, запасную рубаху, которая была ей как платье, иголку с ниткой, небольшой нож и кусочек мыла. Скутар пожертвовал ложку, оловянный стакан и пару иных мелочей на разные надобности. Келеша принимала эти дары с потрясённым видом, едва ли не со страхом – и съёживалась, выговаривая аттрейские слова благодарности.

Мелкие неурядицы, в кои-то веки, не вызывали ни малейшего раздражения. После убийства крестоманта с души будто камень сняли. Я болтал без умолку, пересказывал истории из книг, каких во всём Аоре не сыщешь, невпопад смеялся – словом, вёл себя, как юнец после первой битвы. Впрочем, им я как раз и был.

- Это что ж получается, колдуна можно перекрикивать, как на ярмарке, и он тебе ничего не сделает?

Леса кончились и теперь мы ехали бок о бок – по обе стороны расстилались поля и выгоны. Деревеньки попадались одна за другой, так что свежий хлеб был у нас всегда, а порой находилось и что-нибудь повкуснее: крестьяне в этих краях не бедствовали.

- Сделает. Ты ведь и на ярмарке чужой кулак словить можешь, если языком, как веником, трепать станешь. Тоже колдовство в своём роде... Слова на самом деле имеют силу – только не ту, что ты думаешь. В "Страницах странника" есть упоминание о чём-то похожем. В шестой, что ли, главе... О том, как философ Стрешшестрей повстречал Старшего по имени Аие. Интересно?

- Угу.

Даже Келеша, кажется, навострила ушки – по крайней мере, кисточки на них стояли торчком.

- Аие, как все Старшие, был существом древним и могущественным. О его внешнем виде сказано, что он "подобен был спустившейся наземь туче, обратившейся в ящера с человеческим лицом, страшен и велик, коварен, как летний зной". Затрудняюсь это вообразить. По-видимому, Аие не имел изначально человекоподобного облика, но в силу своей изменчивости принял, за тысячи лет скитаний, некую форму, позволяющую общаться с людьми. Аие вынудил Стрешшестрея сразиться с ним в "поединке слов", который представлял из себя бесконечно длинную цепочку тезисов и антитезисов, и сей поединок продолжался в течение четырёх дней, причём оба оппонента ссылались на смыслоформы, созданные ими же ранее на основе других смыслоформ, так что к концу четвёртого дня сторонний наблюдатель, будь он даже великий мудрец, не смог бы понять, о чём они говорят. Отвечать нужно было быстро, поэтому ответы приходилось обдумывать прямо во время речи оппонента. Наконец Аие сбился и не смог вовремя дать ответ, в результате чего оказался развоплощён. Так Стрешшестрей избавил мир от чудовища, а себя самого - от съедения.

Не знаю, в самом ли деле жили в Аоре те из Первых детей, что описывал чудак Стрешшестрей, или он придумал их, чтобы прихвастнуть и развлечь читателя – разве что кроме Аие, о котором имелись иные упоминания – но по части болтовни он действительно являлся великим мастером. По двум его сохранившимся книгам до сих пор учат в Гарморе совершать в уме логические преобразования – и не одно поколение заготовок прокляло древнего писаку, составившего зубодробительные тексты, где знатоки насчитывали до пяти уровней смысла, а невежды не находили его вовсе.

- Жаль, не на каждого демона сыщется свой философ. Мне моряк один сказывал – был у нас в сайгэте такой, сам из Террина, но к нам прибился – попала посудина, на которой он ходил, в шторм, да так и затонула южнее Куриной Башки[2]. Опасное это дело – по морям плавать... Так вот: посудина затонула, а сам он, с двумя товарищами, в лодке спасся – сперва кверху дном её мотало, а как волны улеглись, морячки эту скорлупку перевернули и воду вычерпали. Но что-то у них не сложилось – то ли с течением, то ли с вёслами, и застряли все трое посреди безбрежья, как муха в меду. От жажды, говорил – совсем уже помирали, в море-то вода не такая, как в реке, пить её нельзя. Тогда и явился им Скиталец – невесть кто такой, но моряки в него крепко верят. Явился, чёрный весь из себя, по воде прямо – а лица не разглядеть, и руку тянет. Пойдём, говорит, со мной, измучились вы, устали – а я облегченье дам. Те сперва ни в какую, знают ведь – стервятник это, падаль учуял. Ночь прошла, глядь – а на утро одного из них нет как нет, только Скиталец вокруг бродит, всё руку тянет. Потом и второй пропал, остался наш морячок – Рукан его звали – совсем один. Два дня глаза жмурил, к лавкам себя привязывал, Отцу с Матерью гимны пел, даже спать боялся. На третий день земля вдали показалась – лодку течением к берегу отнесло, а Скиталец испарился, словно его и не было. С тех пор Рукан к морю близко перестал подходить, всё боится, что тварь эта снова явится.

- И что – веришь в морскую байку?

- А Баглин ему дознатчик. Но трусов наш гатрэн не держал, рубакой Рукан был знатным – и при том моря боялся, как огня.

- Может, он сам товарищей и съел. Бывает такое. А потом от содеянного рассудок помутился, оправдание выдумал.

- Не любишь ты людей, сударь маг...

- И это мне наёмный меч говорит? «Любовь человека не бывает вечной. Он изменчив, как времена года, и любовь его подобна не только весенней страсти, не только летнему пламени - но и желтеющей листве, и гаснущему зимнему дню», – процитировал я на память. - Это сказал Фишшар Эрехна, учитель-шиварна, если не знаешь. Казнён по приказу Всеотца на основании доноса от его же учеников. Как тебе такая любовь?

- Ты бы ещё юрга каких помянул, чтоб у них шерсть повылезла! Усатые только и знают, как на конях скакать да ослиц трахать.

- И абрикосы растить. И персики. А какие у них финики – словно мёд...

- Тьфу, чревоугодник! Я лучше подошву с сапога своего гатрэна съем, чем у них купленное.

- Ну уж в Хартшаре наверняка жрал за милую душу.

- То не купленное, а с боя взятое: в том стыда нет.

- Вот как? Теперь я вижу, что ты и в самом деле праведный наставник, который может укорять заблудшего мага...

В беседе и вялой пикировке пролетали часы и дни: мы выехали на королевскую дорогу и ночевали теперь не под кустом, а в постоялых дворах. Здесь уже можно было добыть и горячую воду, и жаркое на ужин, хотя по части насекомых местные заведения оказались на уровне джинрайских: мои очистительные экзерсисы собирали немало зрителей, а однажды хозяин щедро заплатил, чтобы я обошёл все комнаты, выжигая нежелательных постояльцев. Башня Гарморы прибавляла мне немало веса в чужих глазах, отчего всякий раз находились и комната, и вполне приличное вино, и овёс для наших лошадок.

Через несколько дней горизонт впереди сверкнул расплавленным серебром: долгая дорога подошла к естественному концу. Мы выехали к небольшому, но весьма устроенному городку, и, не останавливаясь, миновали его мощёные улочки. Впереди, насколько хватало глаз, простёрлась зеленоватая гладь Гортравы, взрезанная скалистыми островками. К югу виднелись пятнышки парусов – корабли, плывущие в Домлу, забирали к западному берегу. Возле пристани качался десяток рыбачьих скельтов.

До полудня мы слушали крики чаек, ели горячие лепёшки с мясом и пили яблочный сидр, сидя возле самой воды. Большой паром в Домлу прибыл под гомон собравшейся к тому времени толпы – в основном, торговых людей попроще, местных шерти в бело-зелёных кафтанах и плащах с претензией на элегантный крой – сказывалось влияние знаменитой сантрийской моды. Было несколько таких же, как и мы, путешественников – пожилой дородный джинрай с двумя смуглыми слугами, и мрачный, стоящий особняком трчарец – этот посматривал по сторонам, словно вокруг было чистое поле, и не отнимал руки с рукояти тяжёлой сабли.

Лошадей и прочую живность отвели в трюм – за провоз Телены и скутаровой кобылки взяли больше, чем за нас троих – а пассажиры остались на просторной палубе, над которой, по дощатому настилу, бегали матросы. Паром оказался судном широким, вместительным, неуклюжим, и ходил между берегами два раза в день, когда начинал дуть попутный ветер – все, кто хотели попасть на другую сторону быстрее, могли воспользоваться услугами многочисленных лодочников и рыбаков.

Пока пара шлюпок, покачиваясь на спокойной воде, ставила нас поперёк течения, я разглядывал замок, оседлавший один из островов ближе к середине реки. Поднимающиеся от самой воды приземистые круглые башни были сложены из крупных каменных блоков, а нависающие над ними стрелы могучих кранов ясно давали понять, что случится с подошедшим вплотную вражеским кораблём. Эти башни я видел впервые в жизни, но название замка – Бергаласт – знал прекрасно. Укрепления возвёл Саверин Первый, пытавшийся оспорить у Сантры власть над устьем Гортравы. Пошатнуть позиции соперника, владевшего крупнейшим портом и серьёзным галерным флотом, он не сумел, зато выстроил на голом острове цитадель, способную угрожать судоходству – и сантрийцы решили, что дешевле будет договориться. Саверин отказался от попыток оспорить монополию Домлы, но получил часть её ежегодного дохода: десятина со всех налогов и пошлин и по сию пору достаётся королям Ольвы.

Паром проплывал достаточно близко, чтобы я мог рассмотреть позеленевший камень стен и узкие бойницы, за которыми блестели доспехи стражи. В хрониках говорилось, что внутреннего двора в Бергаласте не оставили: если бы штурмующим удалось взобраться с палуб на его стены, их ждали пологая крыша и стрелы, летящие с башен.

На замок глазели многие – больше половины пассажиров сгрудилось по правому борту, и мы с Келешей оказались прижаты к фальшборту. Сбоку нас подпирал Скутар, наверху ругались матросы, а по курсу, едва-едва, уже виднелся рукотворный лес – мачты стоящих в порту судов.

Выгружались у каменного причала. Водная торговля – речная и морская – была поставлена так широко, что порт казался городом в городе. Речная система Гортравы встречала здесь морские пути Жемчужного моря, и оттого Домлу считали подлинным сокровищем сантрийских королей, неиссякаемым источником налогов, пошлин, экзотических товаров, а заодно – рассадником болезней и контрабанды. Для речных барок выстроили десятки каналов, перекрытых прочным настилом: телеги въезжали прямо на палубы, где их споро разгружали или наполняли привезённым товаром. Морские корабли стояли у пирсов, окружённые скрипом портовых кранов, руганью грузчиков, боцманов, капитанов и торговых агентов. Мелькали неуместно-белые плащи королевских гвардейцев, брезгливо прущих сквозь толпу, помогая себе ножнами мечей, и куда более практичные тёмно-красные накидки портовой стражи, под которыми угадывались отнюдь не лишние в таком месте панцири. Там, где разгружался особо ценный товар, стояла в оцеплении наёмная купеческая охрана – угрюмые мордовороты в кожаных жилетах и плотных войлочных шапочках. Дубинки покачивались в руках, готовые познакомиться поближе с каждым подозрительным проходимцем. Для королевских кораблей и самых богатых, самых знатных торговцев, чьи огромные суда нуждались в особом обслуживании, ниже по течению возвышался настоящий каменный замок – в Колёсных башнях, нависающих над водой, были устроены хитрые подъёмные механизмы, с помощью которых грузы извлекались из трюмов и попадали внутрь охраняемых складов, минуя открытое пространство.

Портовую территорию отделяло от города полукольцо высокой стены с башнями и воротами – именно там проверяли всех, кто прибыл на территорию Сантры с длительным визитом, а потому перед каждым из четырёх пунктов пропуска выстроилась длинная очередь. Я вздохнул, предчувствуя знакомство со знаменитой сантрийской волокитой, а чуть позже – и встречу со знакомой до последнего регламента бюрократией Школы. Мне придётся доложить о крестоманте. Об убийцах и о пустой деревне. Хочешь не хочешь, а Домла – это надолго.

Когда последний купец, стоявший перед нами, вежливо взмахнул беретом и прошёл в гулкий тоннель, возникло короткое замешательство. Портовый чиновник встал из-за стола и что-то шепнул сержанту стражи, а тот, в свою очередь, отослал куда-то одного из солдат. Позади гудела разномастная толпа, стража периодически била древками алебард в брусчатку, а если это не помогало – теми же древками расталкивала напиравших людей. Лакированный стол, на котором, прижатые специальными дощечками, лежали груды бумаг, служил бастионом меж двух миров и выглядел неуместно в котле, наполненном человеческой суетой.

Через несколько минут к нам подбежал писарь – профессию выдавала поясная чернильница, а низкий ранг – короткая накидка с чёрным оттиском сантрийской розы на левом плече. Этот пробормотал что-то вроде «прошите следовай за меня» и отвёл в одну из башен, где, под присмотром стражи, нам пришлось оставить лошадок. Мы протопали по винтовой лестнице и оказались в неожиданно светлой комнате, выходящей на порт: внутри располагались конторки и массивные шкафы, набитые пухлыми пронумерованными томами.

Навстречу поднялся ещё один чиновник – и этот уж никак не выглядел мелкой сошкой. Блестящие локоны, серая шляпа с шёлковой лентой и камзол жемчужной тафты с серебряным узором вполне могли принадлежать аристократу, а роза с лепестками из синего камня, висящая на груди – человеку отнюдь не бедному.

Церемониться чиновник не стал.

- Маг, Ванадис Уэрту, золь квигсцэс альта могранн.

Ритуальная фраза призывала к повиновению. Через мгновение он повторил её снова – не верхнем шерти и перечислив свои регалии:

- Именем Власти и Договора, я, Септерий Гарма, по воле короля и Триерма, герцога Регио, урбан сего города, приказываю тебе повиноваться и отвечать на мои вопросы.

Ответ на эту формулу может быть лишь один.

- Я, Алессан Драйа, вольный маг в Хартии Гарморы, повинуюсь Власти и Договору.

Услышав моё согласие, урбан слегка изогнул губы. На улыбку это выражение лица походило лишь отдалённо, но сантрийцы славятся высокомерием и напускной сдержанностью: ожидать чего-то большего от особы такого полёта было бы сущей глупостью. Хозяин указал нам на стулья и опустился сам – в алое кресло с высокой спинкой.

- С какой целью вы прибыли в Сантру, сударь маг?

- Проездом, сударь. Я путешествую и направляюсь на запад, в сторону Запретной стены. Говорят, это незабываемое зрелище, и я хочу увидеть его своими глазами.

- А ваши спутники?

- Аттреец Скутар Мадро сопровождал меня до этого момента, а отсюда следует речным путём на родину. Сонья по имени Келеша была отбита нами у разбойников и следует к родичам.

Писарь за ближней конторкой скрипел пером: несомненно, записывал вопросы и данные мной ответы, а сверх того – приметы, по которым нас можно было бы опознать.

- Правильно ли я понимаю, что вы не планируете практиковать искусство магии, торговать или поселяться на территории Сантрийского королевства?

- Именно так, сударь. У меня здесь нет ни торговых, ни иных интересов, мы просто гости.

Угадать, доволен ли Септерий Гарма, по его лицу, сумел бы только истинный гений чтения в людских душах, и всё же мне показалось, что урбан города чуть расслабился – по крайней мере, выдающийся нос уже не смотрел в нашу сторону наконечником острой пики, а голова немного склонилась, уткнувшись в пышный воротник подбородком. Такова плата за блестящую на груди Башню Гарморы: почтение простолюдинов и подозрения властьимущих. Я полагал, что уж теперь-то нас подвергнут досмотру и выпустят на улицы города, но урбан имел в запасе ещё один, вполне весомый сюрприз.

- Я должен передать вам это письмо, сударь: лично в руки, как просил меня магистр Гарморы в своём послании.

Он положил на стол золотистый конверт плотной бумаги, украшенный сразу тремя печатями, серебряной Башней и личным вензелем магистра Штаркхена. Имени получателя на нём не стояло, но письмо выглядело подлинным. Я протянул руку, взял конверт и, к явному разочарованию Гармы, отправил его в карман. Причина столь торжественной встречи стала теперь ясна – оставалось надеяться, что она не повлечёт куда менее торжественных, зато более неприятных последствий.

- Благодарю вас, сударь: с вашей стороны было очень любезно выполнить просьбу магистра и передать это письмо простому магу вроде меня.

- Я бы не смог сделать меньшего, сударь. А теперь, если вы позволите, мне следует вернуться к своим обязанностям. Вы все – гости Сантрийского королевства; надеюсь, наше гостеприимство придётся вам по душе.

***

- Горазд же ты врать на ходу, сударь маг.

- Можешь вернуться и рассказать правду, если тебе так не терпится на допрос.

Мы тряслись по кривой улочке, над которой нависали вторые и третьи этажи затрапезного вида домов. Прохожие сторонились рослой Телены, а зазывалы дешёвых харчевен, напротив, кидались едва ли не под копыта, обещая блаженство вкуса и «всё остальное, что надобно добрым господам в нашем городе». Будь моя воля – перевесил бы Башню назад под одежду, но с Договором тут шутки плохи, а выплачивать штраф и ждать наказания от Школы – куда хуже, чем терпеть назойливость людей из местных притонов.

- Надо найти приличные комнаты. Читать послания магистра следует расторопно.

- А маги-то не особенно берегутся. Я бы сантрийцам важное письмо доверять не стал, в Сандерозе людишки ушлые.

- Запечатано.

- Есть умельцы.

- Есть. Но не для наших писем. Если его вскроет кто-то посторонний, оно сгорит.

- А если в воде?

- Чернила растворятся.

- Магия, никак?

- Химия. Сандероза наши письма давно не трогает: очень уж неприятно потом объяснять Школе, куда девалась почта Гарморы.

- Что, было дело, значит?

- Бывало. Лет так двести назад, когда Белга с терринцами воевала. Гретир Третий выступил на стороне вольных городов Белги, поднявших мятеж против господства терринских ронов, да только войдя в пределы Содружества, повздорил с выборными от восставших и на них же напал: об этой истории ходят разные мнения. Рендсвин из Ольвы утверждает, что Гретир с самого начала хотел завоевать богатую Белгу, а вовсе не освободить её от терринцев. Бретт Островитянин пишет, будто бы непочтительность выборных была вызвана высокомерием и чванливостью самих сантрийцев, но главной причиной раскола между союзниками стало увлечение короля одной благочестивой горожанкой и попытка захватить её силой, вылившаяся в грабежи и погромы. Города Белги после того добились признания Гарморы и возможности нанимать магов к себе на службу – а королю это встало поперёк горла. После трёх перехваченных писем в его войске не осталось магов, а терринская армия вышла к южным границам – и уж они-то наняли магов десятка два. С тех пор на территории Сантры наша почта не пропадала.

- Ловко, однако. Так что же, ищем трактир получше? Мой контракт завершён – так я готов сегодня есть и спать за твои монеты, в счёт оставшейся платы.

Улочка вывела к широкой дороге – мощёной, с крашеными фасадами, высокими крышами и стеклёными окнами в бронзовых и свинцовых рамах. Здесь уже можно было поспрашивать публику о приличных местах, где не стыдно остановиться магу – но тут меня подёргали за рукав. Мордашка Келеши, извернувшейся назад, уставилась мне в лицо дымчатым янтарём внимательных глаз.

- Не постоялый двор. Сонья. Хорошо примут.

- К твоим родичам, что ли?..

- Сонья. Здесь есть квартал, я узнала. Там хорошо, чисто. Денег давать не надо.

- Откуда такая доброта?

- Моя жизнь. Я скажу. Все будут добрые. Плохие люди не зайдут.

- Скутар?..

Не люблю признавать своё невежество, но по части жизненного опыта он меня на голову выше. Вот только в этот раз рожа у него самого озадаченная.

- А впервые меня сонья на постой приглашают. Чего бы и не сходить? Люди они порядочные...

- Люди?

- Что к словам придираешься? Келеша наша уж точно к человеку ближе, чем тот шиварна, которого я под Срештой укоротил. Она хоть ожерелье из чьих-то ушей на шее не носит.

И вправду: что я знаю о сонья? К западу их довольно много, живут они скромно и незаметно, общинами и кварталами, мяса не едят, а от всякой смуты держатся подальше. С людьми прочие Дети творения потомства иметь не могут, так что и смешения не случается – как жили порознь, так и живём. Брачные союзы, по слухам, порой бывают, что с сонья, что с молокарами, да о таком и болтать не очень-то принято.

Квартал нелюдей не заметить было нельзя: от людских домов его ограждала стена клёнов да деревянная изгородь с распахнутыми настежь воротами. То, что находилось внутри, казалось кусочком иного края, иной эпохи, зачем-то втиснутым посреди суетной Домлы руками Отца и Матери. Человечьи дома жались друг к другу, выпирая вперёд и вверх – сонья же строились широко, а вторые этажи были меньше первых, образуя увитые виноградом и плющом галереи. Перед каждым таким домом виднелось яркое пятно узкого, аккуратного палисадника, в котором зеленели незнакомые кустики и распускались бутоны множества цветов – названий половины я не мог вспомнить и только дивился малиновым, синим, чёрно-фиолетовым, оранжевым, жёлтым и даже серебряным лепесткам. Улица, больше похожая на ухоженный сад, не сжимала небо меж нависшими ладонями крыш, а раскрывалась ему навстречу, и ехать по ней оказалось так спокойно, словно не в большом городе я оказался, а где-то в сказочном краю, где каждый встречный готов тебе улыбнуться.

Келеша самостоятельно слезла с лошади и побежала вперёд: на нас поглядывали, но и только, и лишь когда навстречу вышел пожилой сонья, стало ясно, что визит не остался без внимания хозяев. Старик остановился посреди улицы, девчонка подбежала к нему и защебетала. Скутар и я спешились, подошли вслед за ней – вокруг постепенно собиралась толпа, под взглядами множества нечеловеческих глаз оказалось не столь уютно, как думалось поначалу. Низкорослые, проворные, аккуратно одетые – в рубахи и штаны, длинные платья, в жёлтое, коричневое, синее – они выглядели не то, чтобы опасными – но на удивление сплочёнными, словно одна семья. Старый сонья погладил Келешу по голове, степенно подошёл к нам. Прочие, словно по команде, начали расходиться: видно, нелюдь с корявой палочкой пользовался немалой властью и уважением. Тот заглянул в наши лица, поцокал языком и спокойно, на неплохом аттрейском, проговорил:

- Пожалуйте к очагу, друзья народа. Девочка рассказала. Будьте гостями: постель, еда – всё для вас.

Под его спокойным взглядом – снизу вверх, из-под белых бровей – в душу заползала странная теплота.

- Не стесним ли вас, уважаемый? Мы ведь не знаем ни обычаев, ни правил приличия. Келеша нас сюда привела, но всё же...

- Неважно, неважно!

Сонья тихонько рассмеялся, странным образом сложив руки – ладони перед грудью, тыльными сторонами друг к другу, пальцами вверх.

- Вы – цена жизни, принять таких гостей – радость. Обычаи наши просты и незамысловаты, сонья не лелеют обид – иначе нельзя нам жить. Идёмте в дом, где моя семья: там каждому отыщется комната, и вкусная еда, и вода, чтоб смыть прикосновения длинной дороги, и тёплое пламя, чтобы согреться.

Приглашение стоило того, чтобы его принять.

Жилище сонья оказалось очень простым и скромным, и в то же время – на редкость чистым, уютным, даже просторным. В большом холле горел очаг, стены, обшитые гладкими дубовыми панелями, усеивали полочки, уставленные горшками, коробочками, бутылками, а мебели не было никакой. Вместо стульев или кресел имелось углубление в центре, обложенное шерстяными тюфяками, где располагался ещё один очаг, совсем крохотный, а спали прямо на полу, расстелив матрасы, набитые чем-то мягким.

Пока мы со Скутаром сидели в центре холла, озираясь по сторонам, вокруг нас бесшумно бегали хозяева всех возрастов, от совсем уж мелких, покрытых лёгким пухом детишек, до взрослых сонья, которых легко можно было спутать с низкорослыми людьми – если бы они стояли не шевелясь и закрыв глаза. Пол вокруг стремительно покрывался низкими скамеечками, которые, в свою очередь, обрастали тарелочками, плошками и кувшинами, так что вскоре из этого окружения нельзя было бы выйти, не наступив ногой ни на одно блюдо. Я пробовал незнакомую еду с опаской, маленькими кусочками, но когда распробовал – сдержаться уже не мог. Грибы и тушёные овощи под пряным соусом, фаршированные яйцами пирожки из тончайшего теста, три вида сыра, порезанного мелкими кубиками, густой, как сметана, кремовый суп и золотое коровье масло – за такую трапезу я готов был простить даже полное отсутствие мяса, которого в Домле и так хватает для всякого, у кого в кармане имеется серебро.

Запивать еду предложили чаем, свежим элем и весьма неплохим вином – соломенного цвета, без малейшей кислинки. Скутар, как и я, нос воротить не стал – и еде, и вину отдал должное, аккуратно орудуя ложкой и не забывая подлить себе из кувшина.

На первый взгляд.

Кажется, что пару-тройку кружек вина он уж точно вылакал, а на деле и одну едва ли осилил. Подливает себе часто, но по чуть-чуть, и глотает, наверное, по капле за раз. У простых шерти ведь как считается - если не сблевал в окно, или, на худой конец, на столе рожей не захрапел – считай, впустую время потратил, а у аттрейцев принято по-другому – из-за стола или с честью, или за дверь, голову освежать.

После еды нас обоих провели во двор, в небольшую каменную пристройку – четыре кирпичные колонны и крыша, а внутри – желоба для воды и маленький бассейн, выложенный гладкими плитами. Вокруг буйно цвела зелень всех декоративных и хозяйственных разновидностей, какую только можно вообразить – узенькие дорожки уходили во все стороны, напоминая протоптанный животными лабиринт. На нас не пожалели ни воды, ни мыла, ни мочалок из древесных волокон, да ещё и натереть норовили – то ли не стесняясь человеческой наготы, то ли просто демонстрируя собственное расположение.

На втором этаже мы угнездились только к вечеру, порядком уставшие от суеты и всеобщего внимания, но всё же весьма довольные жизнью.

- Каждый раз бы в эдаком блаженстве ночь проводил!

Скутар прихлебнул эля и растянулся на полу – в комнате у нас, помимо окна в сад, пары матрасов да светильника, имелись только пучки ароматной травы, свисающие с дощатого потолка.

- Да и я бы не отказался. Никакой трактир не сравнится.

У меня в чашке был чай, а на тарелочке – свежее печенье из белой пшеничной муки.

- Не иначе, мать Энги вознаграждает за доброту.

- А по мне, так это сонья нас награждают.

- Эх ты, маловерец – боги-то, думаешь, чьими руками действуют?

Намечающийся теологический диспут был прерван деликатным стуком. Кашьян – так звали старейшину, что нас приютил – пришёл узнать, всем ли довольны гости, да так и остался, сперва попросив меня рассказать, как мы отыскали Келешу, а потом терпеливо отвечая на град вопросов, которыми я восполнял пробелы в познаниях о приютивших нас существах. Скутар поскучал-послушал и ушёл перекусить в сад, а мы сидели при свете лампы и открытом окне, за которым разрасталась торжественная песня сверчков.

- Непривычно мне. Я из восточных краёв: твоего народа там почти нет. В книгах о вас тоже нечасто пишут.

- Зачем о нас писать? Мы сонья. Мы не делаем величие... великих дел. Живём. Растим съедобное. Радуемся. Умираем. Такие мы. В книгах пишут, кто воюет. Сонья не воюют.

- Хм. Идея о том, что страницы истории написаны кровью, не нова, но ты первый, на моей памяти, кто развернул её наоборот. Кто не проливает крови – невидим в хрониках... А вы сами? Разве сонья не пишут собственных книг?

Старейшина покивал мелко-мелко, заулыбался.

- Сонья пишут. По-людски пишут, стараются правильно. Но людям неинтересно. Мы невеликие – и пишем невеликое. Про цветы, про солнце, про яблоки. Кто родился пишем, кто умер, кто с кем детей завёл. Какая торговля – пишем. Какая погода – тоже пишем. Весёлое пишем. Всякое.

- Люди... Прости, если напомню о чём-то плохом, но мы... Люди ведь истребляли твой народ, когда пришли на эти равнины. Да и сейчас, кое-где... Не трудно ли с нами уживаться, Кашьян? Не трудно ли принимать таких в своём доме?

Он пожал плечами – совершенно по-человечески.

- О тех днях не запомнено. Давно. Много сезонов, много трав отцвело. Если и было когда – зачем жалеть? Люди сильны. Сонья были слабы. Хищный волк ест мелкого кролика, ест косулю: так сделано всюду. Люди не съели сонья. Люди пустили в свои города. Есть злые люди, есть добрые. Всюду разное, как должно быть. Что мы будем, если без хороших людей? Придут хищные. Мы умеем драться, но хуже многих. Мелкие. Говорят, на севере есть хищные. Говорят, люди шиварна тоже страшные. Мы делаем пользу, растим, торгуем, делаем ремесло. Это наше место. Правильно, весело. Не страшно, когда надо уйти умереть.

- Сонья не боятся смерти?

- Не всякая смерть. Есть – хорошая: ты жил, ты радовался, ты гладил детей. Пора уйти. Все провожают, все улыбаются. Есть – плохая: не успел жить, мёртвые дети, хищные враги. Никто не радуется. Так бывает. Мы знаем, ты человек-маг. Такие, как ты, нам не делали зла. Мы знаем, что Скутар – человек-аттреец. Империя приютила наш народ, даровала ему гражданство. А теперь два человека спасли Келешу нашего народа, убили хищного. Хорошее сменяется плохим, плохое – хорошим. Я жду, что принесёт другой день: всегда интересно.

- Понимаю. Пусть новый день принесёт радость твоему дому.

Вернувшийся Скутар застал меня с конвертом в руке. Письмо полагалось вскрыть, подвергнув сложной последовательности нагрева и охлаждения, в сотворённой при помощи формы газовой сфере. Эти действия не только предохраняли от возгорания, но позволяли проявиться незримым чернилам, которыми пользовалась Школа. Осторожно удалив печати, я развернул плотный листок и прочёл, медленно покрываясь мурашками:

«Получатель сего, будь он в Хартии Гарморы либо под сенью Башни её, да ответит на призыв Магистра и прибудет в город Альд Аттрейской империи со всей поспешностью, на которую способен.

Иргьен Штаркхен, шестьдесят второй магистр Гарморы.»

- Ну что, сударь маг – хорошие вести или не очень?

Наёмник завалился на свой матрас, блаженно похлопав по животу.

- Для кого как.

Я спрятал письмо и посмотрел на огонёк лампы. Жизненная линия сломалась и принялась чертить новую дорогу, по которой мне придётся идти. Ни один маг не может проигнорировать призыв своего магистра. Если, конечно, хочет прожить подольше.

- Мы с тобой шли вместе до Домлы, так?

- Истинно так.

- Вот оставшиеся деньги.

Имперские ройты тихо звякнули, переходя из рук в руки.

- Контракт исполнен, Скутар. Ты был хорошим спутником.

- Да и ты, сударь маг, не так плох, каким на вид кажешься.

- Вот и ладно. Потому что теперь я еду в Альд и тебе, по всему судя, придётся терпеть меня уже бесплатно. Как, справишься?

Аттреец равнодушно зевнул.

- В Альде, сударь маг, получше, чем в Леннелее будет. Ну, пока ты жив-живёхонек, разумеется.

***

Келеша подошла у нам утром, когда мы со Скутаром седлали лошадей. За спиной у неё был новый дорожный мешок.

- Вот!

В руке она держала бронзовый гребень.

- Зачем? У меня так сильно отросли волосы?

- Ты давал. Я теперь нашла старичка, купила! - сонья с гордостью продемонстрировала простенький деревянный гребешок. - Спасибо тебе.

- Тебе не нравится бронзовый?

- Нравится!

- Тогда зачем ты мне его отдаёшь?

Я окончательно утратил нить разговора, но девушку, судя по тому, как подрагивало всё её тело, моя непонятливость не смущала. Когда Келеша чего-то стыдится или хочет промолчать - замирает, как мышка. Зато в обратном случае у неё шевелится всё, от ног до ушей.

- Твой! Должна вернуть!

Вот же глупая.

- Я тебе его подарил. Подарил, а не дал попользоваться. Он твой. Знаешь слово "дар"?

Замерла, вытаращив глаза.

- Что, не знаешь? У вас так делать не принято?

Отодвинулась.

Вот тебе и нелюди – не зря у Моргирата написано, что «инородная логика во всяком случае сходна с человеческой, однако же помимо тех случаев, когда не сходна с ней совершенно».

Определённо, её поведение меня раздражает. Хочет жить с людьми – пусть усваивает наши обычаи, а не цепляется лапками за свои.

- Слушай, мышь мохнатая! Говори прямо, в чём дело, не морочь мне голову!

Окрик на неё подействовал – вздрогнула, подобралась, заговорила – тихо-тихо и быстро-быстро. Даже не отшатнулась, когда я наклонился поближе – хотя хотела, ясно видно, хотела.

- Вещь. Человек дал, надо отдать. Обязательно. Не отдать – преступник. Чужая вещь. Не дар. Дар не бывает.

Тьфу.

- Хочешь сказать, люди вам никогда ничего не дарят?

- Люди строгие. Позволяют жить. Мирно, хорошо.

- Вон оно что.

Я начал понимать, откуда у неё такие странные представления. Средний Юг.

- В Уансдольме, Аттрее, Сантре таким, как ты, живётся неплохо. Но сама ты из Ольвандара. Там...

- Другая страна. Стреблин.

- Стреблин...

Пока я копался в памяти, пытаясь выудить оттуда страницы кодексов, посвящённые южным краям, к нам вразвалочку подошёл Скутар и тут же плеснул в меня своим самодовольством.

- Зачем девицу обижаешь? Стреблин – это ж мешок навоза, пользы мало, воняет много. Церковь там самая кондовая, народец у Отца и Матери, сам видел – прощения просит. Ну и монет, куда ж без этого. На востоке земли джинрай начинаются, там, говорят, даже клют может в лавке торговать, вот местные и лютуют. Клютов, понятно, ловят и поджаривают, а сонья пока что терпят.

- Пусть привыкает. Здесь не Стреблин, Келеша: ничего ты мне не должна. Да и родичи твои куда как щедры – провиантом нас снабдили изрядно, даже копчёный окорок не побрезговали купить. Привыкай к новой жизни, и да будет она радостнее, чем прежняя.

Не ушла. Смотрит.

- Ну, что ещё?

- Ехать. Империя. Как родители собирались.

- Хочешь сказать...

- Келеша хочет жить, где хотела жить её семья, - сказал подошедший сзади Кашьян. – Я сильно прошу вас – возьмите с собой, раз идёте одним путём.

- И ты вот так ей позволишь?..

- Я не могу позволить и не позволить: пусть сама выбирает, куда идти. Воля родных ведёт её, а я должен только помочь, направить. Но она знает, что всегда сможет сюда вернуться.

Подгадал, хитрющий старик. После такого гостеприимства какой сухарь сумел бы ему отказать? Уж точно не я, хотя хочется, видят боги, ужасно хочется!

Из квартала сонья мы выехали втроём – Келеша вместе со мной, рядом – Скутар, которого, кажется, не прошибить вообще ничем. Насвистывает, на девок пялится – наёмник едет домой, сожри его кто из Первых!

После того, как он прикупил у очередной разносчицы сразу десяток жареных пирожков, подмигнул и, как ни в чём ни бывало, протянул один мне, я не выдержал.

- Пузо не отрастишь, пока до дома доедешь?

- А ты бы ел, как я, да девок щупал – глядишь, и добрее б сделался, - парировал аттреец с довольным видом.

- Моя доброта и без того прошла испытание твоим обществом.

- Ха! Кто видел доброго мага?

- Кто видел доброго мясника? – ответил я расхожим вариантом той же поговорки.

- А всё ж добрые мясники – бывают, и добрые купцы, хоть и редкость, а добрых магов – ни-ни.

- Так магов на свете куда меньше, чем купцов с мясниками. Вот и добрые встречаются реже. Это называется – относительное количество.

- Что за зверь? Премудрость какая?

- Премудрость. Но не колдунская, из счётной науки. Если в городе сотня мясников, из которых десять – добряки, и десять магов, из которых добрый – один, то общее число добряков среди мясников в десять раз больше. А относительное - одинаково: один из десятка. Понял?

- Не дурак. Такую ерунду и детишки знают. А только маги вечно на виду, чай, не старой клячей с прилавка торгуют. Не зря к ним присловье это прилипло. Вот ты, - он покосился через плечо, - вроде человек мягкий, почти и не от мира сего. А как посмотришь временами – точно ножом по живому режешь. Будто один тут настоящий, а остальные – куклы на ниточках. Я давно ведь приглядываюсь: нищим – ни монетки, девицам не улыбаешься, а уж как лихих людей косил – то хоть бы поморщился. Ровно крыс.

- А что, не страшно рядом ехать – с таким-то чудищем?

- Я своё уже отбоялся. Под Срештою. Да и на умалишённого не похож ты. Я ведь к тому клоню, что ты и неплох вроде, а магия всё равно себя знать даёт.

Мы замолчали и проехали так несколько кварталов. Здесь уже не торговали пирожками вразнос, людей стало меньше, а дома сменились складами и мастерскими – близился порт, в сторону которого катили укрытые дерюгой телеги. Мы пристроились им в хвост, не желая протискиваться вдоль стен, и уныло потащились следом, слушая вялую перебранку возничих.

- Знаешь, почему магия меняет людей, Скутар? - выдал я мысль, которая всё это время вертелась у меня в голове.

- Отчего не знать? Власть всему причиной. Кто такую силу обретает – сразу вровень с королями становится.

- Это ты, пожалуй, загнул. Я и на герцога не тяну, куда уж мне в короли.

- А ты того... Маг-то сильный, по вашим, колдунским меркам?

- Так, средней руки, - слегка покривил я душой. - Но ты и в другом ошибся. Власть людей не меняет, она только всю дрянь, что раньше выхода не имела, наружу тянет. Не бывает так, что праведный человек силу обрёл и сразу же ублюдком заделался. Значит, и раньше он был с гнильцой, да только внутри себя её прятал.

- По-твоему выходит, что все мы как урожай у нерадивого хозяина – гнилые да порченые...

Наёмник крепко задумался и через некоторое время спросил:

- А что ж тогда, если не власть?

- Знаешь, что такое магия? - ответил я вопросом на вопрос, разглядывая заблестевшую далеко впереди воду.

- Просвети уж, нечего загадки загадывать.

- Магия – это боль. Быть учеником – значит испытывать такое напряжение, что больше половины ступивших на этот путь умирают или сходят с ума. Как ты думаешь, выжившие останутся прежними? Ты говоришь – мы злые...

- Так ведь точно не добряки.

- А между тем, в Гарморе роженицы не мрут.

- Что ж, заговорили вы их?

- Можно сказать и так. Да и крестьяне там живут – не чета здешним. В Террине мелкие дворяне – и те порой недоедают, а уж простой люд регулярно с хлеба на воду перебивается. Там, где властвуют маги, нет голода.

- Хороший хозяин заботится о скоте. Но и под нож пускает без сожаления.

- В том-то и дело. Простолюдины Гарморы – не скот. Их даже бить нельзя. Да что там бить – я, в ученичестве, жил куда хуже обычных крестьян!

- Так и хуже, - недоверчиво проворчал Скутар, чем окончательно меня разозлил. Мгновенная вспышка гнева, острое желание вбить правду в эту ухмыляющуюся рожу – и холод Серебряной Снежинки. Несколько мгновений я удерживал воображаемый знак, обуздывая собственные страсти, из-за которых так и не стал хорошим магом.

- Я говорю правду. Не отмахивайся от неё!

Видно, просочилось что-то в мой голос – и наёмник неожиданно стал серьёзен.

- Понял я, понял. Не горячись. Отчего же так?

Его видимое раскаяние мгновенно успокоило и меня.

- Большая власть – большая ответственность. Крестьянин платит оброк и соблюдает закон, а в остальном – волен поступать, как ему вздумается. А я в то время спал на циновке, вставал, ел и гадил по слову учителя, терпел боль и должен был повиноваться каждому жесту. И только понимание того, что мне дано возвыситься куда более, чем простолюдинам с их нехитрыми радостями, позволяло преодолеть лютую к ним же зависть.

Разговор угас. Келеша осторожно шебуршала, прикасаясь ко мне спиной. Навстречу нам летел запах моря – а вместе с ним запахи рыбы, смолы, навоза и нечистот. Гвалт людского многолюдья, стук молотков, крики чаек, а над всем этим, мягко и властно – бархатный шелест волн, вечно несущих свои спины к земле.

[1] Край – ювелирная мера длины, несколько менее миллиметра.

[2] Куриная башка – жаргонное название полуострова Херб, на котором расположено княжество Трчар.

Глава 10. Альд, столица Аттреи.

Я люблю неопределённость, потому что в противном случае мне пришлось бы любить смерть.

Кафтерош из Брагасты, комедиант

Ништаль Анардо выстроил Палаты Внутренней стражи по приказу Коррэна, второго императора династии Кайнэ. Магистр искусства архитектуры посвятил этому делу семь лет практики, заслужил благодарность императора, но до самой смерти оставался недоволен своим шедевром. Шептались, будто в Палатах магистру так и не удалось достичь гармонии, к которой он стремился во всех творениях, отчего их горделивый комплекс заставлял всякого, кто смотрел на него более минуты, в тревоге отвести взгляд. Кое-кто полагал, что именно этот факт вызвал одобрение императора, другие – верили в то, что архитектор не смог простить себе создание тюремных подвалов и пыточных, а третьи распускали совсем уж невероятные слухи, гласящие, будто в фундаменте Палат замурованы кости древних аристократов, разгромленных и казнённых Алевином из династии Гройдэ, и потому их души преследовали Ништаля до конца жизни.

У Форгла имелось собственное, простое и приземлённое мнение, в котором его поддерживала большая часть экзекуторов: магистр так увлёкся внешней стороной дела, что напрочь забыл о должном отоплении зданий. Дымоходы подвальных печей пронизывали Палаты насквозь, постоянно требовали ремонта и чистки, но неизменно уступали зимним холодам, едва прогревая каменную громаду. Везде, где позволяли предназначение и устройство комнат, предшественники Форгла выстраивали дополнительные печи, камины и очаги, а чёрные экзекуторы давным-давно обзавелись жаровнями, которые брали с собой на дежурства в нежилых помещениях.

Гэлард из династии Кайнэ приказал перестроить Палаты, расширив и укрепив их, а заодно – устроил тоннель для сообщения Вознесения со Внутренним городом, минуя помпезные Императорские ворота. Попытались наладить и отопление, но проклятие Ништаля Анардо оказалось слишком сильно: проще было разобрать по камню всю экзекуторскую обитель, чем исправить уже содеянное.

Языки пламени танцевали в превосходном камине, облицованном мраморной плиткой. Их верные спутники – тени – отплясывали на стенах. Форгл едва заметно улыбнулся: он чувствовал, как другая группа танцоров – мысли, полные тревоги – исполняла свою часть партии позади обманчиво-спокойных лиц собравшихся вокруг стола экзекуторов.

Шеренг сутулился и казался ниже обычного: его бледная кожа проступала сквозь полумрак, превращая человека в ожившего мертвеца.

Анеран Гвирэ, квигсцэр Чёрной палаты, размеренно постукивал рукоятью кинжала о столешницу. Задранное лицо, увенчанное снегом седины, взгляд поверх голов – но пальцы непрерывно танцуют, то бросая игрушку в неустойчивом равновесии, то вновь подхватывая, лишь только она начнёт крениться. «Ледяной палач», пёс из псов, вечно ждущий за спиной Форгла – и вовсе не для того, чтобы прикрыть её.

Третий выглядел мягким – несмотря на немалый рост. Худой и черноволосый – самое место такому в книжной пыли Ноймгвира, да и там – только в тиши кабинета, не дерзая надевать круглую шапочку наставника, что должен усмирять своей волей ораву буйных студентов. Вялый и скучный – и как только попал в белые экзекуторы... Но квигсцэр Палаты дознания, Лайвис Ирмаро, прозванный «Мешком», магистр человеческих душ и художник боли.

Ближняя гвардия – люди, стерегущие покой имперской столицы, а вместе с ним – и самой империи. Истинные аттрейцы: альдская кровь говорит в них громко и напоказ. Иначе и быть не может, ведь сорвалле во главе Палат – словно кусок мяса перед носом у стаи хищников. Там, где одного чужака терпят как исключение, двое – уже предательский заговор, от которого нужно спасать империю.

«И тогда экзекутора, искавшего в Альде заговор против империи, заколет в спину аттреец, нашедший этот заговор в нём самом. Ирония, достойная пера Кафтероша.»

Шесть лет прошло с той поры, как Форгл стал квигсцэром Палат Внутренней стражи Сайфат рэ Тарм. Шесть лет, как он привык следить за каждым словом и не совершать поступков, последствия которых простирались дальше его умения заглянуть в будущее. Шесть лет восторженного служения... и шесть лет одиночества, похожего на пыльное стекло в окошке старого дома. Каждый шаг в его жизни имел свою цену: и стилет, испачканный кровью главы клана, и аттрейская граница, и даже милость императора, сделавшая его тем, кем он был теперь. Одиночество стало справедливой частью этой цены.

Ныне приходилось делать вид, что никакого одиночества не существует: таковы были правила игры, в которую он вступил.

- Я давно подозревал, что за твоей фальшивой улыбкой прячется змея, Карис. Если меня что-то и удивляет, то лишь любезное дозволение полюбоваться на ядовитые зубы во всей красе.

- Нет ничего лучше, чем оправдать надежды коллеги по цеху, - доброжелательно улыбнулся Форгл. – Но если твоё недовольство требует выхода, тут есть как минимум три пути.

Кинжал, с которым играл Анеран Гвирэ, взлетел вверх и оказался в руке хозяина.

- К примеру, испытать, так ли ты хорош с мечом, как рассказывают?

- Ты с ходу выбрал наилучший вариант. Как насчёт того, чтобы на нём и остановиться?

- А кто сказал, что моё недовольство требует именно такого выхода? – растягивая губы, процедил квигсцэр Чёрной палаты. – Быть может, мне следует подать петицию напрямую в канцелярию императора, а потом насладиться трепыханием чьих-то ног, не достающих земли?

Улыбка Форгла приобрела издевательский оттенок.

- Ещё недавно я был змеёй, а теперь змея отрастила ноги. Если мы продолжим нашу беседу – боюсь представить, какой невиданной тварью я стану в твоих глазах.

- Не беспокойся: шея у тебя всяко сыщется.

- Как и у любого из нас. Но ты, как я погляжу, испытываешь живое сочувствие к судьбе Регия?

- Плевать на банкира: этим свиньям самое место в твоём хлеву. Я думаю о том, как далеко ты готов зайти – и как далеко я готов пройти по твоим следам.

- Пока чую след, Анеран. Пока чую след – иду. Что насчёт тебя? Добыча – или тёплая конура?

В глазах квигсцэра Чёрной платы разлилось недоброе.

- Как бы добыча не оказалась тебе поперёк пасти.

- Разве это повод бросать охоту?

По столу покатилась монетка: квигсцэр Палаты дознания швырнул её вялым движением руки. Латунный кругляш пробежал до края столешницы и канул вниз. Раздался звук удара о камень.

- Мы здесь на имперской службе, знаете ли.

Ирмаро сел прямее, но всё равно казался до странности скособоченным.

- На имперской службе, да, - равнодушно продолжил он. - А что такое империя?

Он внимательно посмотрел на коллег – взгляд разительно контрастировал с сонным обликом. Пристальный, холодный, расчётливый.

- Империя – это идея. Одна, хочу заметить, на всех. А кто главный выразитель этой идеи?

- Император, да продлят Отец с Матерью его дни. Но лучше бы ты приберёг манеру говорить вопросами для гостей своих уютных подвалов.

- Именно, Анеран, - игнорируя недовольство коллеги, продолжил Ирмаро. – Император есть выражение имперской идеи, которой мы служим – и потому мы служим в первую очередь императору.

- И меня, - вставил Форгл, – крайне огорчает, когда между мной и этой задачей пытается кто-то встать.

- Ты и Анеран – вы оба слишком жёсткие, а клинок, лишённый гибкости, неизбежно ломается при ударе. Анеран, не забывай, что Карис Форгл – тот самый человек, к которому ты должен обращаться «агир», но который не должен обращаться подобным образом к тебе. Я ещё не встречал человека, который был бы готов нарушать закон с таким самоотверженным бескорыстием. Нарушать закон ради высшего идеала, да? – хихикнул он, так и не потеплев взглядом. – Но и ты, агир, - это обращение квигсцэр выделил особо, - порой бываешь слишком... целеустремлённым, а ведь ты искусный фехтовальщик и должен понимать, что выдать противнику цель удара означает навлечь своё поражение. До сих пор ты бодался с судьями понарошку, но если у них в этом деле глубокий интерес... Сколько у тебя друзей, Карис? Молчишь? Значит, понимаешь. Того страха, который ты внушаешь, маловато, чтобы запугать всех.

Он посмотрел на Форгла, почти сочувственно – но тот уделил внимание своей перчатке, оттирая незаметное пятнышко. Помедлив, вернул дознавателю взгляд – невыразительный и спокойный.

- Вот и я задаю себе вопрос – как вышло, что доброму аттрейцу приходится выбирать между бесчестьем и беззаконием?

- Ты чужак, Карис. Ты сам это знаешь. Твоя неподкупная верность видна всякому, но не всякий видит, что лишь она отделяет тебя от падения. Идеальный квигсцэр с одним-единственным изъяном – даже в малом не можешь ты оступиться. Но и отступиться ты не способен, а значит – в любой момент готов покатиться с вершины, увлекая за собой камнепад. Лично я предпочёл бы в этот момент стоять поодаль; также и Анеран. Ведь так, Анеран? Вот видишь – и он согласен.

- Весьма похвальная честность.

- Нет, Карис, ничего похвального. Сказать по правде, иногда я тебе завидую, но... Не будем об этом. Это твоя охота: завалишь зверя – честь тебе и хвала, упустишь – пеняй, опять-таки, на себя. Ты набрал много веса, но так и не обрёл устойчивости. Я не желаю, чтобы ты пал – ведь ты воистину достоин моего восхищения – но и помогать тебе сейчас было бы опрометчиво. Дело пахнет изменой.

Страшное слово повисло в воздухе. Трое замолчали, придя к мрачному согласию в своих опасениях.

Аккуратно кашлянул Шеренг.

- Если мне будет позволено высказать своё мнение...

Кинжал Анерана Гвирэ наконец-то упокоился в ножнах.

- После всего, что ты слышал, ищейка? Можешь крыть меня с Ирмаро площадной бранью: я и бровью не поведу. Мне достаточно будет хруста, когда жернова, в которые упорно лезет твой хозяин, начнут перемалывать твои кости.

- При всём уважении, агир, хозяин у нас с вами один и тот же. Я не совсем понял, какие жернова вы имели в виду?

Форгл подавился собственным смехом; Ирмаро улыбнулся. Квигсцэр Чёрной палаты на мгновение окаменел, потом усмехнулся, привстал со стула и отвесил секретарю небрежный поклон.

- Я допустил оплошность. Моё почтение... агир Гройдис. Конечно же, я имел в виду агира Форгла и его чрезмерную увлечённость делом, а не кого-то иного.

- Вот и ладно, - отрезал упомянутый Форгл. – Шеренг, хватит изысков, эти люди прекрасно знают, как пахнут кровь и дерьмо.

- Я лишь хотел сказать, что готов принять на себя ответственность за те исследования в отношении некоторых граждан империи, которые впоследствии могут быть признаны... опрометчивыми. Будет вполне естественно, если агир Гвирэ и агир Ирмаро не уделят этим действиям особого внимания до тех пор, пока дело не прояснится. После они, разумеется, предпримут всё возможное, чтобы восторжествовал имперский закон – не взирая на лица, чины и звания.

- Иными словами, вы либо поддержите раскрывшего опасный заговор квигсцэра, либо снимете его голову, если он окажется изменником.

Форгл провёл ладонью по своей шее и с улыбкой добавил:

- А до тех пор, смею надеяться, ваши познания в некоторых аспектах жизни Альда не минуют моих ушей.

- На одних мечах не удержишь империю, - кивнул Ирмаро. – Но без мечей её здание не простоит и дня. Я готов – нет, я желаю верить, что Карис Форгл идёт по той дороге, которой должен следовать каждый истинный аттреец. Я же, со своей стороны, скромно посвечу ему фонарём, и если выйдет так, что рождённый в чужой земле послужил императору лучше, чем сын Альда – пусть это станет примером для всех нас, недостойных.

Анеран коротко кивнул и встал.

- А если выйдет так, что он заплутал – нам придётся указать ему другую дорогу.

- Для этого было бы неплохо узнать, куда он собирается прямо сейчас, - подхватил дознаватель. – Я надеюсь, ты не собираешься учинить немедленный арест кого-то из имперских чиновников, Карис?

- А что насчёт имперских коммерсантов? – с невинным видом осведомился Форгл. - Всем известно, что Вионэ Грайдо – племянник Людора Грайдо, а Людор – главный пайщик Южной торговой компании, которая будет побогаче иных королей...

- А также имеет тесное знакомство со второй дочерью Тассерида Гарма из «Банка двух столиц», - сказал Ирмаро. – Тот же, в свою очередь, свидетельствовал имена детей Анерима Шэри, славного квигсцэра Дома торговли, и является близким другом его семьи... С которой у нашего Вионэ тоже прослеживаются вполне добрые отношения.

- Проклятые торгаши обсидели древо империи, как мухи тарелку с фруктами.

- Потяни за ниточку – разворошишь гнездо, обитатели которого сожрут тебя с потрохами.

- Разворошу, можешь не сомневаться. Но не раньше, чем буду готов сожрать их потроха сам.

- Агир никогда не действует опрометчиво, - с ноткой самодовольства добавил секретарь. – Я успел уяснить, что если мне непонятны его действия – то лишь потому, что неизвестна лежащая в их основе идея.

- Неплохо было бы знать, какого рода эта идея: из тех, что ведут по кривой дорожке во тьму, или же из тех, которые заставляют тянуться прямо к небесам – но как бы не пеплом из печей Дымной палаты[1]? А, Шеренг?

- Насколько я знаю агира Форгла – растолстеть ему случится едва ли, - ответил тот, стирая улыбку.

***

Кабинет Форглу нравился. Скромно обставленный, но уютный: простота успокаивала, а белые стены и светлое дерево благотворно влияли на его мысли. Конечно, у него имелся и другой, для официальных приёмов: помпезный, обшитый панелями, блестящий лаком и полировкой, и такой большой, что внутри две пары фехтовальщиков без проблем могли бы выяснить, кто из них лучший. Имелся – но все, кому положено, знали, что настоящим делом экзекутор занимается в другом месте.

Нынче в его милом пристанище было не столь уютно.

- Вы не должны, агир! Позвольте мне, или любому из дознавателей...

- Единственное, чего я не должен, Шеренг, - оборвал секретаря Форгл, - так это голышом расхаживать по улице Трёх добродетелей, делая непристойные предложения встречным дамам. Всё остальное я делать могу и даже обязан – если оно служит благу империи.

- А послужит ли благу империи ваша скоропостижная смерть от рук наёмного убийцы или яда в бутылке от проверенного поставщика?

- Хватит. То, что я до сих пор жив, уже достаточная гарантия. После Большой чистки у меня хватало недоброжелателей, чтобы сформировать пару дэтайнов со всей обслугой. Как видишь, я пока не отошёл в мир иной.

Шеренг опустил голову.

- Это не лисы, агир. Это волки. Вы многим отдавили хвосты, но эти...

- Эти?

Секретарь снова посмотрел в лицо Форглу.

- Высшая знать. Их дела всегда пахнут смертью.

Экзекутор покачал головой. Отошёл к окну, упал в кресло. Налил себе чая, сделал большой глоток и аккуратно поставил чашку.

- В империи нет никакой знати, Шеренг Гройдис.

Голос его звучал ровно и отстранённо.

- Никакой знати с тех пор, как император Алевин Гройдэ раздавил мятеж Карминных знамён и даровал Ледяное милосердие семьям пленных аристократов.

- Я знаю, агир. Но вы всегда требовали, чтобы я был с вами откровенен – и я откровенен. Торговые принцы и высшие чины имперских Домов давно заменили уничтоженную аристократию. Пусть даже они не передают по наследству титулы, как когда-то – но они передают по наследству своё богатство и положение. Пусть они не обладают родовыми привилегиями – но каждый знает, что сын квигсцэра или видного коммерсанта куда скорее станет квигсцэром или коммерсантом, чем сын крестьянина или шорника. Надо быть самим императором, чтобы...

- Не надо быть императором! – рявкнул Форгл. – Надо выполнять свой долг, не подсчитывая, сколько у тебя при этом врагов! Если сандэрос[2] перед битвой станет размышлять лишь о том, как бы ему не проиграть, он никогда в неё не вступит и не одержит победы. Дэлин Гэтра не подсчитывал полчища всеотца, ужасаясь их мнимой непобедимости – но сделал так, что шиварна сами дрожали лишь от звука его имени. Не надо ждать момента, Шеренг, - сбавил он тон, - надо создать его. Я занимаю этот кабинет не ради себя и своих постов – но ради той задачи, которую должен выполнить. Если я не могу её выполнить, если не готов даже начать – то зачем, скажи на милость, я нужен? Проедать имперское жалованье?

- Я не уверен, что если вы падёте, на ваше место придёт кто-то столь же...

- Безумный? Неважно. Ты когда-нибудь бывал счастлив, Шеренг?

- Не уверен, что понимаю, агир.

- Уверен, что не понимаешь. Что такое счастье, ты знаешь?

- Полагаю, это то, к чему стремятся все люди. Отсутствие всякого страдания, и...

- И? – насмешливо улыбнулся Форгл. – Как только возникает необходимость в позитивной интерпретации явления, у тебя возникают сложности?

- Я вообще не уверен, что такое явление существует вне представлений нашего разума, агир. Возможно, счастье – это всего лишь выдумка, в погоне за которой мы проживаем жизни.

- Но мы же бываем иногда счастливы?

- В самом деле?

Секретарь в сомнении склонил голову.

- В самом деле, будь прокляты наши сны! Я сам был счастлив один или два раза. И сейчас... Сейчас я чувствую то же самое.

- Так что же такое счастье, агир?

- Это состояние, в котором твои желания, твой долг и твои возможности находятся в совершенной гармонии. А раз для меня нет разницы между «хочу» и «должен» – то есть ли хоть одна причина, по которой мне нужно остановиться? Мы в тупике, Шеренг – но лишь формально. Бери кайло и начинай долбить стену.

***

Умеренно шумно, умеренно весело и умеренно богато – так можно было бы сказать о заведении «Имперская звезда», не являясь завсегдатаем. Не была она ни таверной, ни трактиром, ни постоялым двором – скорее уж, «Звезда» была местом встречи людей, слишком успешных, чтобы толкаться в полных залах, достаточно богатых, чтобы платить за хорошие вина, и вместе с тем недостаточно чопорных, чтобы отказаться от игры и выпивки в достойной компании. Хозяева именовали «Имперскую звезду» на сантрийский манер – «инстендой», что означало увеселительное, но добропорядочное заведение для мелкого и среднего дворянства. Посетители называли её «квелтарм» - Дом встреч.

У Форгла не было причин наведываться в «Звезду» - там никогда не происходило никаких беспорядков, а проводить время за болтовнёй и выпивкой он полагал делом изрядно глупым – если, конечно, болтовня и выпивка не служили средством выведать хоть что-то полезное. Квелтарм периодически посещали его ищейки, но и они не находили в стенах заведения никакой крамолы – если не считать крамолой излишнюю лёгкость, с которой посетители расставались с деньгами.

Резные двери предваряли небольшой холл, где гость мог оставить шляпу и плащ, да позволить слугам почистить грязные сапоги – характерный признак заведений не бедных и знающих цену своим клиентам. За вторыми дверьми скрывался зал – неожиданно просторный и освещённый множеством фонарей. Посреди его стояли столы в окружении кресел – для публичных игр и компаний побольше, а справа и слева располагались альковы для тех, кто желал больше уединения – впрочем, открытые с одной стороны, как и подобает приличному заведению. Напротив входа разместилась обширная стойка, за которой виднелись ряды небольших бочонков, глиняных бутылей и стеклянных графинов. Едой не пахло: в «Звезду» приходили не за тем, чтобы набить живот, а потому рассчитывать можно было лишь на холодные закуски, фрукты и сладости.

Кувшинчик вина и кубок Форглу принесли быстрее, чем он успел осмотреться. Экзекутор постоял у стойки, сделал вид, что задумчиво пробует густой, почти чёрный напиток родом из далёкого Трчара, а затем неторопливо направился к одному из столов, посреди которого виднелась мраморная доска. Башни высились на своих местах, но ряды фигурок смешались, знаменуя окончание битвы.

«Замерли, ожидая, когда боги призовут их из небытия для новой войны.»

Образ показался ему омерзительно мрачным и некрасивым.

Льев Сереннэ пил... похоже, что пиво. Головы он не повернул, лишь задумчиво пригладил густые волосы, блуждая взглядом по рисунку законченной партии. Форгл вежливо улыбнулся ему в макушку.

- Говорят, вы отличный игрок в башни. Не удостоите ли меня партии?

- Многое говорят. Но я не играю с незнакомцами, - голос чиновника оказался глубоким, мягким и равнодушным.

- А если мы с вами познакомимся? Признаюсь, мне бы очень того хотелось.

- А мне, как видите, нет. Так что не соизволите ли...

Он наконец-то взглянул на Форгла. Тот ещё раз улыбнулся – широко и не показывая зубов.

- Неужели всё дело в том, что я не состою ни в одном славном товариществе?.. Ведь это их представители регулярно проигрывают вам довольно крупные суммы?

Челюсти чиновника сжались.

- Сдаётся мне, что этот неподобающий разговор следует прекратить. Вы, я вижу, здесь новичок – поэтому поясню: в «Имперской звезде» не принято досаждать другим посетителям. А если кто-то оказывается слишком назойлив – его провожают на улицу и следят за тем, чтобы внутрь он больше зайти не смог. Я выразился вполне ясно, или нужно всё-таки позвать вам проводника?

- Я-то могу оказаться снаружи, - заметил Форгл, присаживаясь напротив, - но как бы вам не оказаться внутри, причём без всякой надежды выйти обратно.

Он позволил медальону с пёсьей головой свеситься наружу и снова поднёс к лицу кубок, вдыхая терпкий аромат вина.

- Прекрасные здесь напитки, всё-таки. Ну как, ещё не решили удостоить меня партии?

С лица чиновника сползло высокомерное выражение. Он медленно провёл рукой по аккуратной бороде, вздохнул и отставил кружку.

- Так и быть. Из уважения к вашему... дому. И обходительности, конечно.

- Тогда, - Форгл положил на стол два блестящих дэлина[3], - вас устроит такая скромная ставка?

- Вполне, вполне.

Чиновник запустил руку под чёрный с серым доэр и вытащил такие же монеты, аккуратно положив их рядом.

Они молча расставили фигуры. Форглу досталась армия, украшенная серебристой эмалью, красными камнями и белым лаком, его оппоненту – из полированного чёрного дерева, с синими камнями и серебряными накладками. Бросили монету, и Льев Сереннэ сделал первый ход. Оба быстро двинули авангард. Чиновник внимательно смотрел на доску, уделяя внимание построению своих отрядов, экзекутор – не скрываясь, разглядывал его лицо, небрежно разбрасывая передовые части по полю боя. Кризис возник уже на двенадцатом ходу: чёрная армия, будто невзначай, выстроилась в атакующую формацию – да так, что любая контратака неизбежно увязла бы между её рядами, связанными по правилам взаимной поддержки. Тактика называлась «монолит», и проглядев его формирование в начале партии, можно было ожидать поражения ходов через десять-пятнадцать.

- Превосходно, агир, - сказал Форгл, пытаясь замедлить продвижение атакующих масс цепью своих стрелков. – Вы поставили меня в неловкое положение.

Льев Сереннэ позволил себе усмехнуться в бороду. В течение следующих пяти ходов он методично атаковал, не давая своей группировке растянуться и утратить связность – буквально вдавливая армию в жидкие построения экзекутора. Те, следуя строгим правилам, подавались, отступая вправо и влево – и вскоре чиновник перестал усмехаться. Вместо бесформенной массы фигур на его левом фланге образовалась колонна. Угрожать «монолиту» она не могла – но и монолит, не нарушив своих порядков, не мог принести ей вред. Взаимная поддержка фигур внутри колонны обеспечивала скорость перемещения – и это быть случайностью уже не могло.

Чиновник будто прирос к доске. Ходы его замедлились до грани приличия: нужно было принимать решение о продолжении атаки или сворачивать наступление, переходя к обороне. Чёрная армия располагалась ближе к вражеской башне, но двигалась куда медленней, колонна же пришла в движение, и, не обращая внимания на свой тыл, устремилась в обход монолита, почти не встречая сопротивления. Лоб Сереннэ начал поблёскивать от выступившей влаги. Форгл нюхал вино и двигал фигуры одну за одной, не давая противнику раздумывать во время своего хода. Тот, зажатый между двумя альтернативами, совершил классическую ошибку военачальника – не выбрал окончательно ни одну. Часть его армии попыталась развернуться и перейти к обороне, часть – продолжила наступление, ставшее, без поддержки с тыла, ещё более неспешным, чем раньше. Через семь ходов колонна Форгла взяла его башню штурмом.

Экзекутор потянулся, подлил вина в свой нетронутый кубок, и протянул руку к лежавшим на столе монетам.

- Вы позволите?

- А? Конечно, вы победили...

Льев Сереннэ, с приоткрытым ртом, всё ещё пялился на рисунок партии.

- Не сочтите за грубость, - Форгл убрал деньги к себе в карман, - но до меня доходили слухи, что вы куда лучший игрок в башни, чем оказалось на самом деле. Быть может, и мне нужно стать завсегдатаем «Имперской звезды» - если уж вам удаётся выигрывать у альдских банкиров какие-то баснословные суммы, я тоже могу рассчитывать на немалый куш. Всего хорошего – надеюсь, ещё увидимся...

Не оглядываясь, Форгл вышел во влажную ночь Альда. Две тени, выступив из темноты, заняли места позади него.

***

С тех пор, как она позволила ему – экзекутор не мог подобрать иного выражения –заботиться о себе, в доме поселилась послушная кукла. Нелепо, бессмысленно – но Аэри держала себя с таким великолепным достоинством, что казалась старше на добрый десяток лет. Выросший в суровых традициях сословного общества, даже в молодости своей Форгл не видал девочек, столь безукоризненно следующих кодексам поведения. Служанок воспитывали наказаниями и страхом: вся их почтительность казалась колодками, мешающими совершить недозволенное движение. Аэри примеряла своё достоинство, словно плащ, выбранный ею самой: холодная вежливость, послушание, дословное исполнение любой просьбы – а за всем этим ни радости, ни печали. Иногда она позволяла Форглу увидеть свою иронию, но всякий раз непонятно было, в кого направлены эти изящные уколы: себя Аэри ценила не больше, чем хрупкую, но всё-таки вещь.

В третий день цайфаля[4], когда он впервые за долгое время остался дома, Форгл попытался переломить эту отчуждённость. Отложил донесения агентов, пригласил Аэри за обеденный стол и сам накрыл его на двоих, постаравшись выбросить из головы занимавшее его дело. Неожиданно ему показалось, что в жизни не хватает чего-то важного: будто долг – не единственное, что у него есть, и это что-то, невесомое и прозрачное, так и норовит ускользнуть из рук.

«Надо поскорей наведаться в храм.»

Аэри, в новом белом платье с фиалковым рисунком и оторочкой, аккуратно села в одно из мягких кресел. Он специально выбрал для обеда невысокий и совсем небольшой стол, за которым она могла бы чувствовать себя комфортно и в то же время – не сумела бы сесть слишком далеко от него. За переплётом окна пели птицы и расцветал небольшой садик во дворе дома.

- Это ведь серебро, да?

Девушка не притронулась к приборам и пальцем.

- Тебе не нравится серебро?

- Мне кажется, что служанке не пристало есть вместе с хозяином дома, да ещё с такой дорогой посуды.

Форгл терпеливо вздохнул. Он уже привык к её безжизненному голосу и навязчивому самоограничению – даже в такой банальной области, как еда. Отложил нож, посмотрел в глаза.

- В этом доме есть хозяин, но нет служанок.

- Тогда моё присутствие здесь вызывает ещё больше вопросов.

Она выпрямилась, словно намеревалась встать. Кресло, рассчитанное на взрослых мужчин, было велико, и Аэри в своём платьице казалась даже меньше, чем обычно.

- Тебе не нравится здесь находиться? Хочешь уйти?

Голова склонилась, чёрные волосы непроницаемой волной закрыли лицо.

- Я не могу сказать, что мне нравится, а что нет. Не испытываю таких чувств, если хочешь знать. Но я пытаюсь понять. Пытаюсь – и не могу.

- Даже после всех моих объяснений?

- Даже. Их я тоже не понимаю.

- А говорила...

- Я ошибалась, - торопливо перебила она, и Форгл не сдержал улыбки – это было первое проявление эмоций за долгое время. – Ты хочешь выведать, что я чувствую, но я не знаю, что должна чувствовать. Я не могу дать тебе того, чего не имею. А если я не могу чего-то дать... значит, и необходимости во мне нет.

Он вздохнул.

- Ты ведь знаешь, что это не так. Ты здесь не потому, что должна, а потому, что этот мир задолжал тебе.

- И что будет, когда он выплатит долг?

Аэри откинула волосы с лица, и взгляд холодных голубых глаз пригвоздил экзекутора к спинке кресла.

- Что будет завтра, послезавтра, через месяц и через год? Кем и чем я должна стать теперь? Чем заплатить за твою заботу, которая не может быть вечной?

- Достаточно простой благодарности.

- Но я и так тебе благодарна. Ты одел меня в красивые платья. Дал прекрасную комнату. Ты накормил меня шэром[5], а я про него лишь читала – даже не думала, что смогу когда-то попробовать. Только воображала, какой он мог быть на вкус... Я многое пыталась представить – то, чего мне не давали. Большую комнату, платья, которые можно надевать для себя, а не для кого-то, никаких наказаний, и никто не прикоснётся ко мне за деньги... Ты зачем-то дал мне всё это. Уже много. Зачем давать ещё больше?..

- Похоже?

- Что? – едва ли не впервые удивилась она.

- На вкус, который ты представляла.

- А, вот ты о чём. Нет, ничего общего. Никогда не пробовала такой вкусной еды.

- Тогда представь, что всё вокруг – это еда, которую ты никогда не пробовала. Если ты никогда не сталкивалась с чем-то – совершенно естественно, что у тебя нет об этом никаких представлений. Они не появятся вдруг: постепенно ты создашь их сама.

- Ты хочешь, чтобы я привыкла. Поверила.

- Попробуй. Ты ведь знаешь, кто я такой.

- Тот обречён, кто поверит в чужую жалость, - деревянным голосом процитировала она строку из какой-то книги.

- Жалость? Нет-нет. Ну при чём здесь жалость?

Ему стало легко и спокойно. Эта дорожка была протоптана давным-давно, и мысли привыкли следовать по ней стремительно, словно кавалькада всадников.

- Что же тогда? – спросила Аэри. – Если ты меня не жалеешь, не хочешь моего тела и уже доставил себе удовольствие, совершив хороший поступок? Что теперь?

- Нельзя стать белым экзекутором и возглавить палаты Внутренней стражи, если жалость может принудить тебя к совершению каких-то поступков. Жалости достойны тысячи людей, которых я вижу каждый день – я просто утону в их страдании, если стану принимать его близко к сердцу. А те несчастные, которых я отправляю на пытку и каторгу, хотя многие из них всего лишь оступились и не успели превратиться в злодеев? А граждане, случайно задетые колесом имперского правосудия в то время, когда оно давит врагов страны, и без вины смолотые в могильную пыль? Я великий грешник, девочка, и я давно стал безжалостен. Если вспомнить – ещё до того, как попал в Аттрею. Мы ведь уже говорили об этом. Я лишь не люблю, когда мои действия не приводят к нужному результату.

- Результат.

- Ага.

- И какой?

- Выбор. Свободный выбор, который сделаешь ты сама.

- Даже если я не умею хотеть?

- Не беспокойся об этом. Я просто подожду, пока ты научишься.

***

- Лес, доски, брусья! Отгружаем половину кешта[6], для крыш, для телег, для любой надобности!

- Есть бутылки, есть бочки, есть кувшины с глазурью и без, есть цветное стекло из Витранны, возим сами, отдаём дёшево!

- Имеешь доспех – имеешь успех! Зарабатываешь мечом – окажем лучший приём! Заходи в торговый зал оружейной артели, кулак на вывеске – наёмник при деле!

- Колбасы свежие, жареные, копчёные! Мелочью в кармане трясёшь – голодным всё равно не уйдёшь!

- Рыба бочками, под заказ, неделя сроку! Рыба солёная, рыба вяленая, рыба всякая, из Жемчужного моря!

Народ сновал кругом Форгла – пёстрый, как сама жизнь. Продавцы – кто в грязном переднике, а кто в покрытой бархатом грайне. Пышное сантрийское платье соседствовало со стёганым жилетом из кожи, какие надевают зажиточные пустырники на ярмарки в Уансдольме. Наёмные зазывалы разоделись кто во что горазд – в их деле яркость была залогом успеха.

- Ну как, хорошо расторговались? – поинтересовался он у лисёнка, похожего на ученика из какой-нибудь мелкой лавки.

- Да где там, сударь, - беспечно отозвался тот, перепрыгивая через струйку грязной воды, бегущей вниз по улице. – Купцы как сидели на задницах, так сидят, мы уж и так, и эдак – не хотят они дел вести.

Камни мостовой покрывала липкая слякоть. Улица, по которой они шли, плавно изгибалась, завиваясь вокруг холма. Поперечные улочки сбегали вниз, к его подножию и складам у городской стены – по ним текли коричневые ручейки и медленно катились телеги. Квартал Старых цехов располагался во Внешнем городе – пространстве между старой и новой стенами Альда, но цеховики, кто не разорился и не попал под имперские указы о свободных ремёслах, давно уже переехали в места поприличней, а их место заняли средней руки торговцы. Торговали здесь чем ни попадя, обычно – мелкими партиями, а зачастую просто заключали сделки на доставку товара или продажу того, что уже лежало на обширных складах. Наведывались сюда и обычные горожане – прикупить чего-нибудь с запасом и подешевле, и здесь же вертелись мелкие торгаши со свежей едой и горячим питьём, а порой – шныряли воришки, собирая невеликую дань с зевак.

Позади Форгла шагала целая свита – личные тени, неизменный Шеренг, агент-дознаватель и двое инспекторов из Чёрной палаты. В одежде, подходящей состоятельному купцу с помощниками, выделялись они не сильно – лишь настолько, чтобы к ним не приставала всякая мелочь. Временами экзекутор приценивался и даже болтал с приезжими, оставляя пару монет за сведения, будто бы важные для торговли. Кое-кто узнавал его и в маскараде, но такие люди знали, что молчание – серебро, а длинные языки у квигсцэра не в почёте.

Слушал. Сквозь крики зазывал, сквозь ритуальную ругань торгующихся купцов, сквозь стук, скрип, шарканье ног и болтовню нет-нет, да и прорывались фразы, которые чуткое ухо экзекутора ловило со всем вниманием. Ругали плохую торговлю. Тихо, вполголоса, жаловались но новые сборы. Кому-то пришлось поменять привычные маршруты, кому-то – поставщиков. Один раздумывал, не бросить ли своё дело и податься в помощники, другой – и вовсе боялся полного краха. Этих разговоров было немного, но и случайными они не были. Самая подвижная часть коммерсантов, всегда стоящая на грани успеха и разорения, начинала беспокоиться, а от них беспокойство могло передаться ниже – ко всем тем, кто составлял тело Альда, да и самой империи. Верхи зашевелились – и до самого низа прошла первая волна дрожи.

- А что, может, кто другой им сделку сулит? – спросил Форгл, крутя головой. Шеренг задержался у одного из прилавков, делая вид, что осматривает образцы дешёвых украшений, эффектно выложенных на чёрном сукне. Дело шло к обеду, толпа изрядно густела, и кое-где приходилось уже проталкиваться, растягиваясь цепочкой.

- Ну тогда он больно хорош – товар-то легко не спрячешь.

Лисёнок хитро прищурился. Экзекутор проследил за его взглядом и увидел кошель, заманчиво оттопыривший серый плащ какого-то бородача, чересчур увлёкшегося попыткой сбить цену на мотки уансдольмской верёвки.

Намёк был очевиден.

- На, держи – и передай хозяину, чтоб держал меня в курсе сделок.

Пара данов[7] перекочевала в руку парня, тот улыбнулся, отвесил шутливый поклон и мгновенно скрылся в толпе.

Лисы ничего не заметили. Их возможности были не столь уж велики, Форгл убеждался в этом не раз, но использовать собственных агентов в этом деле казалось слишком опасным. Он привлекал тех, кого сделал своей незримой рукой – преступный мир Альда, дрессированный и прирученный, насколько это было возможно. Его эскапада в «Имперской звезде» была нацелена на то, чтобы расшевелить притаившееся зверьё, однако экзекутору отчаянно не хватало глаз и ушей там, где это зверьё общалось с себе подобными. Внешняя слежка и мелкие шпики среди прислуги низкого ранга – слишком мало для того, чтобы встать на след кого-то уровня квигсцэра.

Шум голосов вокруг него на мгновение изменился, словно притих – и тут же взорвался криком. Волна, спрессованная из человеческих тел, ударила в экзекутора, потащила в сторону.

- Берегииись!

Кто-то завопил во всю мочь, и Форгл, извернувшись, увидел гружёную лесом телегу, что с грохотом катилась вниз по улице. Люди брызгали в разные стороны, вжимаясь в стены домов и друг в друга.

Толпа уже раздалась достаточно широко, Форгл оказался на самой периферии – и упёрся взглядом в блеск двух коротких мечей, ринувшихся ему навстречу. Он взмахнул плащом, прикрывая своё движение, а сам отшатнулся в другую сторону, вырывая из ножен собственный короткий клинок. Левый нападающий отбросил плащ, правый успел чиркнуть остриём по груди, пропоров грайну, когда экзекутор поймал его вооружённую руку и дёрнул за неё. Развернул тело, ударил мечом по шее врага – сбоку, но и того хватило – и оказался лицом к лицу со вторым.

Телега, подпрыгивая на булыжниках мостовой, въехала в прилавки и смяла их, ударилась о каменную коновязь, разбрасывая верхние брёвна. Фигура в маске вырвалась из толпы и взлетела в длинном, нечеловеческом прыжке, прямо на рассыпающийся лес, перепрыгивая с бревна на бревно. Следом метнулся Шеренг. Форгл, завершая движение, обернулся к тени, спешащей на выручку – за его мечом летел алый след, а второй нападающий оседал в грязь с рассечённым горлом.

Короткий удар в спину заставил Форгла дёрнуться вперёд, возвращая оружие, развернуться, едва не поскользнувшись, принимая новую стойку – и увидеть лишь вопящую от страха толпу. Тень, словно крылатый демон, скользнула мимо, врезалась в людей, разбрасывая их в разные стороны. Экзекутор перехватил меч левой рукой, а правую медленно завёл себе за спину. Нащупал рукоять ножа, провёл рукой по одежде и так же медленно поднёс ладонь к лицу, разглядывая измазанные алым и липким пальцы.

Усмехнулся и осторожно, словно от этого зависело что-то важное, осел в объятия подбежавшего сзади Шеренга.

***

Вионэ Грайдо, квигсцэр Судейского корпуса, прошёл через кабинет таким лёгким и ровным шагом, какой бывает у человека, в совершенстве владеющего собственным поведением. Он не был ни тороплив и ни вальяжен, ни строг и ни высокомерен – о нём вообще ничего нельзя было сказать, пока квигсцэр не начинал говорить сам. Но и тогда Вионэ казался скорее актёром, исполняющим партию, нежели человеком, выдающим свои настоящие заботы и чувства.

Навстречу ему поднялся невысокий бледнокожий мужчина со смазанными движениями. Он плавно обогнул массивный стол и встретил квигсцэра на подходе – ровно там, где уважение становилось явно выраженным, но не перетекало в подобострастие.

- Агир Грайдо.

- Агир Гройдис. Вы не возражаете против имён?

- Нисколько, агир.

Они церемонно поклонились, и хозяин указал гостю на помпезное, тяжёлое кресло, стоящее возле небольшого столика у стены. Уселся напротив, разлил ароматный чай в тончайшего фарфора сосуды, больше похожие на цветы, чем на чашки.

- Оставим пустые фразы, агир Шеренг. Я чрезвычайно, до невозможности опечален несчастьем, произошедшим с достойнейшим Карисом Форглом, а потому прошу простить мне некоторую вольность в обращении со словами.

- Благодарю вас, агир Вионэ. От всего сердца благодарю. Вы... знаете, должно быть, как я уважаю агира Форгла.

- Именно, дорогой Шеренг, хорошо знаю! Потому я здесь – не только чтобы выразить свою скорбь, но и для того, чтобы убедиться – дело нашего общего друга и товарища будет продолжено столь же ревностно и решительно. Мне сказали, он слишком плох для посещений...

- Истинно так, агир. Почти не говорит, а императорский хирург советует абсолютный покой – хотя больше уповает на милость Матери.

Вионэ потупил глаза и сделал маленький глоток чая.

- Что ж, дорогой Шеренг, не думаю, что Карис Форгл похвалил бы нас, если бы узнал, что мы бездеятельно предаёмся лишь сожалениям. Скажу прямо: грядёт голосование Палат по кандидатуре, которая займёт место квигсцэра до той поры, пока... всё не разрешится по воле Отца и Матери. Скажу также, что мне бы не хотелось видеть на посту достойнейшего Кариса Форгла человека случайного.

- Весьма благодарен за ваше неравнодушное отношение, агир. Если вы полагаете, что я могу здесь чем-то помочь – прошу, не стесняйтесь воспользоваться моими услугами.

Чашечка тонко звякнула о блюдце. Прозрачные, почти бесцветные глаза Вионэ встретили взгляд Шеренга, тонкие губы вытянулись в ровную линию.

- Полагаю, что вы, агир Шеренг, будете лучшей кандидатурой – тем более, что вы уже исполняете обязанности квигсцэра. Никто не справится с делом Форгла лучше, чем его помощник, соратник и ученик.

- Весьма польщён, но...

Вионэ приподнял ладонь.

- Я знаю. Очевидно, что сейчас ваша кандидатура слишком слаба, её поддержит лишь ваша собственная палата, быть может – ещё одна из палат Внутренней стражи, но этого мало. Вам нужна поддержка больших палат, к примеру – Юридического или Судейского корпусов... И поддержку последнего я вполне могу обеспечить. Разумеется, если вы готовы к такому шагу.

- Это неожиданно, агир Вионэ. – Шеренг сжал челюсти, пригладил и без того короткие волосы, а потом резко бросил руку на стол. – Неожиданно, но вряд ли вы могли сделать лучший подарок тому, кто желает продолжить дело наставника. Признаюсь, я не ожидал поддержки с вашей стороны. Не секрет, что в последнее время отношения Внутренней стражи и Судейского корпуса оставались не столь тесными – и полагаю, это упущение нужно теперь исправить.

- Чрезвычайно рад это слышать, агир Шеренг. Щель небрежения между нами и мне, вы знаете, не давала покоя. Если итогом нашего сотрудничества станет укрепление Сайфат рэ Тарм – это ли не лучшее, что можно сделать во благо империи?

- Тогда позвольте заверить, что я, в свою очередь, готов сделать первый шаг, чтобы эту щель ликвидировать.

Чашка перекочевала в левую руку Вионэ. Он вздохнул, помолчал немного, и поставил её на стол, сложив ладони под подбородком.

- Если уж зашла речь... Возможно, вы слышали о деле некоего Кройта Регия, банкира? Это дело рассматривал достойнейший Карис Форгл.

- Я хорошо помню это дело, агир, поскольку принимал в нём участие в качестве секретаря.

- О! – в глазах квигсцэра пробудилось некое подобие интереса. – Дело в том, что Судейский корпус тоже контролировал это дело, пока не столкнулся с необъяснимым исчезновением фигуранта, и с тех пор мы находимся в некотором тупике. Так что если полнота ваших знаний в этом вопросе превышает мою...

Шеренг глубоко вздохнул.

- Агир Вионэ, вы ведь знаете характер агира Форгла?

- Думаю, да, но что...

- Нет смысла скрывать и далее. Кройт Регий был арестован Внутренней стражей и помещён в тюрьму в рамках исследования дела о финансовых махинациях. Уверяю вас, этот арест преследовал исключительно благие цели, но в том, что касается его законности... дела обстоят не столь безупречно.

Вионэ покачал головой.

- Полагаю, этого стоило ожидать, но всё же, всё же... Вот так хватать человека, видного коммерсанта... Его подвергали пыткам? Как понимаете, это вопрос не праздный.

- Насколько я знаю, нет. Допросы под давлением, конечно же, были, но грань разумного никто не переходил. Разумеется, я готов немедленно освободить этого человека и передать вам всё его дело, но есть один немаловажный вопрос...

- Говорите прямо, агир, я нисколько вас не виню.

- Я бы не хотел, чтобы это дело пало тенью на репутацию агира Форгла. Признаю, он, порой, допускал вольности, толкуя закон – но никогда не делал этого из личных, или, того хуже, корыстных побуждений. Карис Форгл ненавидел тех, кто подтачивает фундамент империи – и в этом стремлении мог зайти дальше, чем следовало, однако я слишком уважаю его чувство долга, чтобы допустить, особенно теперь...

- Дорогой мой Шеренг.

Вионэ встал.

- Уверяю вас, я чувствую то же самое. Клянусь, что не имею ни малейшего намерения повредить репутации достойнейшего Кариса Форгла, тем паче теперь, когда он пролил свою кровь, находясь на имперской службе. Я чрезвычайно рад, что мне довелось встретить в вашем лице такую искренность, преданность и открытость. Надеюсь – нет-нет, уверен – что наше сотрудничество отныне станет лучшим ответом на происки изменников и убийц, осмелившихся бросить вызов имперскому закону и правосудию.

- Я тоже уверен в этом, агир, - Шеренг поднялся следом и улыбнулся – очень сдержанно, но открыто. – Этот вызов не останется без ответа.

***

Особняк на Речной стороне выглядел и скромно, и горделиво. Скромно – потому что далеко уступал в размерах купеческим домам, которые лицемерно прикрывали свою роскошь строгостью фасадов. Горделиво – потому что смотрел на мир в гармонии светло-серого камня, стрельчатых окон за бронзовыми переплётами и остроконечной башенки, одетой в красно-рыжую черепицу. Дом был выстроен с презрением к новомодной помпезной школе, чествовавшей осевую и линейную симметрию, и казался не слишком-то подходящей резиденцией для одного из самых могущественных людей в имперской столице.

Случайный наблюдатель вряд ли мог сказать что-то большее, но Шеренг, которому не в первый раз доводилось бывать в этом месте, каждый раз подмечал другую деталь: в особняк было крайне сложно попасть незваному гостю.

Окна или слишком узкие, или забранные решётками – такими красивыми, что на решётки вовсе не походили, но от того – не менее прочными. Двери исключительно одностворчатые, все, как одна, открываются наружу, массивные, с бронзовыми накладками – и, судя по весу, стальными листами, спрятанными внутри. Были и другие особенности, а может быть – и сюрпризы, о которых не полагалось знать даже добрым гостям хозяина.

Шеренг выскользнул из кареты, вдохнул приятный ветерок, поёжился – и зашагал к парадной двери через маленький внешний дворик. Аккуратно постучал молоточком, покосился на стоящих за спиной экзекуторов, хранящих подобающую случаю неподвижность. После минутного ожидания послышался тихий лязг и дверь без скрипа отворилась, открывая стоящую в проёме фигуру высокого старика с неподвижным лицом. Большой лоб и острый подбородок придавали тому высокомерный вид, но Шеренг знал, что старый Уанд почти полностью лишён мимики – шрамы сгладились, однако последствия их остались со слугой навсегда.

- Можно? – спросил секретарь, задрав голову, чтобы посмотреть Уанду в глаза.

Слуга некоторое время рассматривал гостей, будто силился их узнать.

- Да, - ответил он наконец. – Хозяин в сознании и желает вас видеть. Нет нужды сохранять излишнюю тишину, - добавил он чуть позже, когда все трое вошли, - агир полагает, что его дом не должен походить на обитель мёртвых.

Спиральная лестница привела их на второй этаж. Внизу царил сумрак – наверху раскинулось царство света: шторы были откинуты, а окна открыты. По коридору гулял сквозняк.

- Прошу за мной.

Экзекуторы прошли коридором и попали в небольшой холл с одной-единственной дверью. Уанд довольно громко постучал, и оттуда выскользнула невысокая девушка в простом коричневом платье. Шеренг проводил её взглядом. Он лишь раз видел «приобретение» Форгла и полагал неуместным задумываться о том, зачем квигсцэр притащил «цветочек» к себе домой, но вновь обратил внимание, насколько она красива... а ещё – насколько непривычна глазу её странная красота. Девушка и в самом деле походила на цветок – из тех, что распускаются на самой границе рассвета, но оказалась не по-человечески бледна. Непохоже было, чтобы она плакала: лицо выражало полную сосредоточенность и ничего более.

Комната Форгла располагалась внутри башни: со всех сторон в ней были окна, и ветер ласково трепал тончайшие занавески. Белый потолок, минимум мебели из светлого дерева, пастельная роспись на стенах, едва заметная при беглом взгляде, а ещё – большая кровать напротив двери. Экзекуторы замерли у порога. Шеренг молча уставился на лежащего в кровати человека, потом спохватился и медленно сделал шаг. Вспомнил о предупреждении Уанда, попытался шагать решительней – но вышло глупо: ноги стали шаркать сами собой.

Слуга подвинул ему стул, и Шеренг, стараясь не задерживать дыхание, сел. Карис Форгл был укрыт тонким белым одеялом, голова его покоилась сразу на двух подушках, а кожа блестела и казалась утратившей всякий цвет. Дыхание едва слетало с губ квигсцэра.

- Агир?

Секретарь наклонился ближе и увидел, как веки Форгла дрогнули, приоткрывая тёмные глаза. Взгляд – единственное, что осталось в нём неизменным: внимательный и цепкий, он казался искрой жизни в неподвижном и болезненном теле.

- Шеренг, - прошептали сухие губы. – Рад видеть.

- Как вы, агир?

Секретарь знал, что вопрос этот совершенно глуп, но не мог его не задать. Форгл тоже понял это смущение – по его лицу промелькнула легчайшая тень улыбки.

- Брось. Кто там с тобой?..

- Сопровождение. Мне не полагаются тени, но...

- Ясно... Новости?

- Пока ничего. Сайфат рэ Тарм в беспорядке. Я пытаюсь...

Аэри, неслышная, как тень, появилась из-за его спины. Оставив без внимания всех присутствующих, подошла к лежащему Форглу и сменила влажную повязку на его лбу, а затем напоила из маленького серебряного кувшинчика. Шеренг заметил, что квигсцэр сделал лишь два крошечных глотка. По комнате поплыл резкий растительный аромат.

- Не пытайся, - тихо, но совершенно отчётливо сказал Форгл. – Делай то, что считаешь нужным. Для сомнений уже ведь поздно?

- Да, агир. Я не забываю ваших уроков и буду служить интересам империи так, как служите вы. Истинным её интересам, - поколебавшись, добавил он. – К сожалению, того, кто вас ранил, поймать так и не удалось. Убитые вами – из лис, но, судя по всему, диких.

Секретарь покосился на Аэри, так и сидевшую на коленях рядом, однако Форгла её присутствие, судя по всему, не смущало. Выражение лица девушки неуловимо менялось – но ни одно из выражений Шеренг не мог идентифицировать как след конкретной эмоции. В голове мелькнула мысль, что она, возможно, не может решить – что же именно нужно чувствовать, но он отбросил её, как полностью бесполезную.

- Не беспокойся, - неожиданно шепнул Форгл. – Она не помешает.

Он скривил уголок рта, изображая ещё одну улыбку, и Шеренг вздрогнул, понимая, что его мысли для человека в постели по-прежнему секрета не составляют.

- Императорский хирург вручил мою судьбу в руки богов, а боги передали её вам троим – тебе, Шеренг, тебе, Аэри, и ещё Уанду. Кто я такой, чтобы спорить с их выбором? Аэри, ты слышишь?

- Слышу, - ровным голосом отозвалась девушка.

- Если не знаешь, чем заняться – помогай Уанду, ему сейчас непросто справляться.

- Хорошо.

По-прежнему ни капли эмоций – но Шеренг мог поклясться, что тон её ответа чуть изменился.

Форгл прикрыл глаза.

- Я устал. Все... пусть делают то, что должно.

***

Весенний ветер мнился благословлением. Запах его пронизывал насквозь, заставлял экстатически вздрагивать, вдыхая и вдыхая острую, как сталь, свежесть, и казалось – нельзя напиться этим ветром, нельзя забыть о подобном чуде.

Только казалось.

Когда Регия выводили из подземной тюрьмы, он не понимал, что происходит. Думал – снова в мешок, и куда-то далеко, на северную, страшную каторгу, а быть может – и просто в реку, или в новый подвал, где пытки будут уже другими – рвущими жилы, кровавыми, бесконечными. И вот – он жмурился от яркого света, и пил взахлёб нектар ветра, позабытый в смрадной духоте подземелья, и суматошный бег его мыслей ласковым касанием затмило одно лишь слово: свобода. Он знал, он знал! Сколь заносчив, сколь уверен в своём могуществе был ломавший его волю квигсцэр – и сколь ничтожными казались теперь все его слова и ужимки.

А потом Кройт Регий вспомнил, как ничтожен был он сам, готовый своей рукой подписать себе приговор. Вспомнил, как говорил, говорил и говорил, мечтая лишь об одном – чтобы человек, сидящий напротив, выказал хотя бы тень довольства, мимолётно похвалил, хоть чем-нибудь обнадёжил. Вспомнил – и ему стало холодно. Ветер превратился в жестокий бич, выбивающий из-под накинутой грайны остатки подземного тепла. Свет в глазах потемнел.

- Прошу вас, тэн Регий.

Судейский чиновник ненавязчиво прикоснулся к его руке, указывая на лакированную карету. Банкир прирос к булыжникам мостовой.

- Не беспокойтесь, полным очищением вашего имени займётся Судейский корпус. Все формальности будут улажены в течение пяти дней. Ваше имущество и ваш дом в полной сохранности, и мы, если позволите, немедленно доставим вас туда. Слуг уже известили.

Банкир глубоко вздохнул. Запах свободы его больше не опьянял, а при виде кареты хотелось броситься бежать вдоль по улице.

- Да. Конечно, я понимаю.

Он с усилием сделал шаг по направлению к распахнутой дверце. Стоило сохранить хотя бы остатки приличия – в конце-концов, человека ценят за то, как он держит себя с другими, и если течение влечёт его в неизвестность – нужно, по крайней мере, встретить эту неизвестность как подобает человеку почтенному, а не испуганной, обдристанной шавке.

Никто, кроме чиновника, в карету больше не сел. Поддавшись слабости, Регий отодвинул шторку с окошка и с деланым безразличием скользнул взглядом по проплывавшим мимо домам. Экипаж выезжал в сторону приличных районов, но беспокойство не унималось. Кровь отливала куда-то вниз, а желудок продолжали скручивать спазмы. Банкир несколько раз глубоко вдохнул, делая паузы после выдохов, а потом неторопливо помассировал лицо, откинув голову на спинку сиденья. В карете пахло новой кожаной обивкой, и этот запах вызывал тошноту.

Поездка тянулась мучительно долго. Наконец карета остановилась, и чиновник распахнул дверцу – ровно напротив парадного входа особняка.

- С вами свяжутся, как только все формальности будут соблюдены. Будьте уверены, что никакой арест вам больше не угрожает – то, что с вами произошло, стало прискорбной ошибкой и результатом чрезмерного рвения отдельных представителей власти. Полагаю также, что вопрос с компенсацией в форме определённых налоговых льгот будет рассмотрен в положительном ключе сразу вслед за признанием полной очистки вашего имени.

- Что ж, спасибо, - промямлил Регий, неуклюже выбираясь наружу. – Рад, что всё разрешилось.

«Отдельных представителей власти», - с горькой злобой подумалось ему. – «Мне явно намекнули, что называть имена этих представителей во всеуслышание отнюдь не стоит.»

Сильные договорились между собой. Он тоже привык относить себя к сильным – но застенки Внутренней стражи сокрушили эту уверенность. Теперь он стал разменной монетой в чужих руках и мог только ждать – положат эту монету в кошель к другим, или сбросят со стола щелчком пальца.

Регию очень хотелось знать, кто именно договорились между собой и входят ли в их число все те, кто способен предъявить ему счёт.

Слуг действительно предупредили заранее. За время его отсутствия в особняке осталось лишь несколько человек, живущих на выплаты, которые товарищество делало с отдельного счёта, пока владелец не был признан умершим. Дом казался покинутым, но очаг в малом холле уже горел, ароматная вода наполняла мраморную купальню, а закуски были свежими и обильными. Регий помылся, переоделся и отобедал, а потом провалился в сон – роскошная постель после тюфяка в подвале влекла сильней, чем все блага мира. Проснувшись уже в сумерках, он вдруг понял, что совершенно не представляет, что делать дальше. Сломленный, свыкшийся с пленом, теперь он был предоставлен самому себе – и мог лишь открывать рот, как вырванная из привычной стихии рыба. Богатые таверны, инстенды, конторы банков – всё казалось чужим, далёким и бесполезным. Никто не ждал его визита, никто не назначал ему встреч – Регий знал, что вскоре он привыкнет к прежнему ритму жизни, но пока пустота и одиночество давили его незримым, тяжёлым грузом.

Где-то на краю сознания притаился страх.

Некоторое время он размышлял, не послать ли за женщиной, чтобы скрасить ночь. Раньше Регий частенько так поступал, однако теперь боялся нарушить собственное уединение, словно это простое, житейское удовольствие сделает его беззащитным.

Город засыпал. Слуги удалились в свои комнаты – можно было и позвонить, призвать к себе, отдать приказания – вот только у Регия не было приказаний. Одевшись во что подвернулось под руку, он взял с подставки у изголовья трость с прозрачным аметистом в навершии, и вышел в галерею. Медленно шёл вдоль окон, ощупывал дерево и камень трости – их гладкость приносила столь желанный покой. Холодный ветерок коснулся спины, заставив Регия вздрогнуть. Сквозняки были не редкостью, но слугам стоило напомнить о том, за что они получают деньги. Стоило многое напомнить – в первую очередь, самому себе.

Глубокие тени проводили его до самого кабинета. Поначалу он всматривался в каждую, потом заставил себя смотреть лишь перед собой. Ключ тихонько провернулся в замке, рука зашарила в поисках масляного фонарика, который всегда висел у входа и загорался от нажатия на рычаг.

Дверь захлопнулась за спиной Регия.

Мгновенная дрожь пронзила его от пяток и до затылка, сердце стукнуло отчаянно, ноги сделались мягкими – и в этот момент загорелся свет.

Жёлтый огонёк масляного фонарика, стоящего на столе.

- Спокойно, спокойно, - сказал чей-то голос, резко выделяя ударения в каждом слове. – Мы просто поговорить.

Удары сердца, казалось, заглушали всё остальное. Буханье отдавалось в ушах, дыхание вырывалось из груди с немалым усилием. Привыкающие к свету глаза постепенно начали видеть – и тёмную фигуру за столом, и маску, затянувшую её лицо, и блеск чужих глаз в узкой прорези, и даже свечу, которую незваный гость сдвинул в сторону, положив руки поверх столешницы. Регий обернулся – за спиной оказалась лишь закрытая дверь.

- Поговорить, - всё с тем же акцентом повторил гость. – Убить вас было проще во сне.

Банкир вновь содрогнулся. Они были рядом, пока он спал – наблюдали, оценивали... принюхивались.

- Сядьте, я прошу. Вам совсем не нужно стоять.

Сделав несколько шагов, Регий почти свалился на стул. Сил не было ни на что.

- Вы... – помедлил человек в маске, - некоторое время назад попали в затруднительное положение. Трудно было предположить. Наше сотрудничество оборвалось так внезапно, что пришлось беспокоиться. Теперь, надеюсь, всё позади... но остаётся пара вопросов.

- Да... – тяжело отозвался Регий. – Меня арестовали, поэтому...

- Знаю. Уже знаю. Нужно узнать ещё кое-что. Узнать, что именно вы рассказали Внутренней страже.

У банкира вновь перехватило дыхание.

- Я...

Человек напротив смотрел внимательно и молчал. Затруднения Регия были очевидны, однако справляться с ними предстояло ему самому.

- Я рассказал, что знал. Самый минимум, без подробностей... – он шумно выдохнул, чувствуя, как потеет, - но поймите, меня пытали... сам Карис Форгл, он лично – это было... страшно, - закончил Регий почти что шёпотом.

Повисла звенящая тишина. Дрожал фитиль в фонаре, неподвижно сидел незнакомец в маске, стекали капли пота по лбу и затылку Регия. В окне позади стола виднелись деревья сада – шевеление чёрных силуэтов на фоне неба.

- Понимаю, - неожиданно сказал гость, заставив банкира дёрнуться. – Вы так не беспокойтесь, мы знаем – во Внутренней страже умеют вывернуть наизнанку. Никто не ждал, что вы в такой ситуации сможете сохранить молчание. Совсем не ваша вина.

- Тогда...

- Всё будет в порядке. Об императорском псе позаботились, хвала богам. Подыхает. Но контракт придётся возобновить. Также нужно, чтобы вы перечислили обстоятельства ареста. Кого видели. Какие вопросы вам задавали, и как вы на них ответили. Как именно с вами обходились. Припомнить постарайтесь всё, а если непонятно – то можете у меня спросить.

Регий чувствовал, как история смешным образом повторяется. Снова бумага, снова показания и признания. Форгл при смерти? Тогда, быть может, его самого действительно пощадят... Если такие люди вообще способны щадить. Но Альдское товарищество почтенных заёмщиков – солидный актив, ради него, быть может...

«Ради него? Или ради игры, которую ведут эти убийцы в масках, слишком уж непохожие на городских лис – зато очень похожие на людей, которые служат... Именно служат. И лучше не задумываться, кому.»

Незнакомец подвинул банкиру писчие принадлежности – его личный серебряный прибор тончайшей чеканки. Поставил ближе свечу, открыл дверцу фонарика, чтобы поджечь фитиль.

- Я оставлю вас ненадолго. Никто не побеспокоит. Потом вернусь, возьму бумаги, и мы уйдём.

«Возможно, всё-таки пощадят...»

Звон и удар слились в один звук. Просыпалось на пол выбитое стекло, что-то глухо упало, в глубине дома раздался крик – а Регий смотрел на руку незнакомца, сжимающую подсвечник, и на арбалетный болт, пришпиливший её к столу – вместе с тонкой пачкой бумаги. Тот зашипел, ухватился за древко, пытаясь выдернуть – а банкир продолжал сидеть неподвижно, тупо выхватывая взглядом ручеёк крови на белом листе, опрокинутую свечу, фонарь...

Дверь с треском распахнулась, кто-то ворвался в кабинет, человек в маске успел выхватить и метнуть левой рукой кинжал – но в следующий миг его опрокинули вместе с креслом, прижали к полу, стали крутить. Шум в доме утих, ночная прохлада заползла в разбитое окно, а под столом чуть слышно стонал и хрипел человек, мгновение назад решавший судьбу Регия. Те, кто его скрутили, не обращали на банкира внимания.

Потом раздались шаги – мягкие и уверенные. Регий медленно повернулся, неспособный больше ни бояться, ни размышлять о собственной участи.

Невысокий, очень бледный человек в неприметном доэре прошёл мимо, заглянул вниз и обменялся со своими бойцами парой коротких жестов. Потом выпрямился, взглянул на банкира и улыбнулся. Что-то в его осанке показалось Регию смутно знакомым, но он не имел ни малейшего желания вспоминать, где и при каких обстоятельствах могла состояться предыдущая встреча.

- Что ж, тэн Регий, сегодня вам вдвойне повезло – столько гостей, что просто не дают друг другу вздохнуть.

***

Двое обнажённых мужчин были привязаны к железным рамам, которые, в свою очередь, крепились шарнирными соединениями к мощным деревянным столбам, так что могли принимать и горизонтальное, и вертикальное положение. Руки, ноги, тело и голова прочно фиксировались кожаными ремнями. Рамы стояли под углом друг к другу, а перед ними – так, чтобы пленники могли видеть – расположился длинный стол, покрытый листовой бронзой и поверх неё – белой льняной материей. Полированная сталь инструментов блестела под фонарями.

Под столом светился багровый зев жаровни.

Рядом с рамами замерли ещё двое – в полотняных масках и закрывающих тело кожаных фартуках. Никто не издавал ни звука, хотя рты пленников остались свободными.

Хлопнула дверь. В отброшенный фонарями круг света выступила невысокая фигура – тоже в полотняной маске, но без фартука, в обычном сером доэре. Позади неё маячила ещё одна – выше ростом. Сбоку вышел и сел за стол человек с приборами для письма.

- Полагаю, без предисловий, - начал низкий. – Объекты сегодняшнего исследования являются людьми опытными и в силу этого осознают своё положение. Возражения есть?

Ему ответила тишина. Один из пленников, с перевязанной рукой, лишь скривился, не разжимая губ. Обнажённые тела казались жёлто-оранжевыми.

- Возражений нет, - констатировал низкий. – По процедуре. Объектам исследования будут заданы вопросы, на которые они должны дать полные, исчерпывающие и правдивые ответы. В том случае, если ответы, соответствующие означенным условиям, даны не будут, к объектам исследования будут применены меры воздействия, необходимые и достаточные для того, чтобы склонить их к сотрудничеству.

Он выждал ещё одну паузу, потом кивнул, будто бы сам себе, и взмахнул рукой в учтивом жесте.

- С этого момента исследуемым разрешается говорить, но только по существу. При злоупотреблении речью будет применено стандартное наказание.

- Ты нас собрался пытать, - разлепил губы раненый пленник. – Разве имеет смысл теперь наказание?

Стоящий рядом палач замахнулся дубинкой и коротко ударил его по голове.

- Итак, объект номер один, скажите, каково ваше законное имя?

- Что такое законное имя?

- Это имя, которое признаётся властями, и обычно, но не всегда, даётся вам при рождении.

- А... Моё имя Фарглаф.

- Это всё?

- Я не знаю своих родителей. Обычно я зовусь Фарглаф из Серкеты.

- С какой целью вы прибыли в Альд, объект номер один?

- Я связной. Работаю в интересах нескольких банков и торговых домов, веду переговоры и передаю коммерческие предложения.

- Повторяю вопрос.

- Да, понимаю. Я приехал в Альд, чтобы установить связь между Изумрудной купеческой гильдией Стреблина и Альдским товариществом почтенных заёмщиков.

- Кто может подтвердить истинность вашей личности?

- Мой товарищ может...

- Кто ещё?

Тишина. Молчание. Блики света.

- Какие именно дела вы вели с Альдским товариществом почтенных заёмщиков?

- Переговоры о взаимном признании обеспеченных долговых расписок.

- Вы лжёте, объект номер один. Ваши ответы не являются полными, исчерпывающими и правдивыми. Истинность вашей личности невозможно установить, а ваши деяния вступают в противоречие с вашими словами.

Человек в сером доэре шагнул вперёд, но на пленника даже не посмотрел.

- Признаю необходимым применение пытки, как меры воздействия на исследуемого. Пытка будет применяться до тех пор, пока объект не окажется склонным к сотрудничеству, с необходимыми перерывами для поддержания жизнедеятельности. В силу тяжести совершённых объектом деяний, признаётся допустимым использование методов, наносящих непоправимый ущерб здоровью. Приступайте в соответствии с процедурой.

Тот, кто назвался Фарглафом, осклабился, но смолчал. Палач прошёл к столу, натянул перчатки с длинными крагами. Выбрал два заострённых стальных прутика на деревянных рукоятях и сунул в жаровню – в специальные гнёзда её решётки. Выпрямился, снова звякнул металлом и вернулся назад с блестящим пеналом и небольшими щипчиками с широкими и плоскими окончаниями. Второй палач принял у него пенал и снял крышку. Показал содержимое человеку на раме – внутри, уложенный в бархатные ложа, блестел набор иголок. Толстых и тонких, прямых, изогнутых, заострённых и с коронками на конце. Первый выбрал одну из них, взял щипчиками и встал на одно колено. На жилистой руке, привязанной к раме, вздулись вены. Кисть, примотанная к железу, мелко дрожала от напряжения. Палач взялся за большой палец и медленно, осторожным плавным движением, принялся загонять иголку под ноготь – глубже и глубже. Оскал пленника превратил его лицо в подобие демонической маски. Когда игла ткнулась в кость, он с хрипом вдохнул воздух – и только. Потом задышал, часто и мелко, не открывая глаз.

Через несколько минут иглы торчали уже во всех пальцах левой руки, а на пол по ним стекали редкие капли крови. Раненый продолжал тяжело дышать, но в остальном сохранял молчание. Ему поднесли воды: та текла по подбородку и по груди, а человек судорожно глотал, дёргая кадыком.

Палачи отложили пенал с иглами и снова взялись за разложенные на столе инструменты, но в этот момент из-за спины низкорослого выступил тот, кто ранее оставался в тени. Неторопливо стащил свою маску, втянул тяжёлый воздух подвала и раздражённо покачал головой.

- Давай-ка отступим от процедуры, Шеренг. Случай у нас особый – вот и поступим особым образом. Не будем отщипывать по кусочку, сломаем сразу.

При звуке его голоса Фарглаф открыл глаза – а потом и расширил их.

- Ага, - сказал подошедший. – Кажется, узнаёшь.

- Значит... понимаю. Всё понимаю... – сквозь зубы выдавил Фарглаф.

- Приятно слышать. Понимание облегчает нашу задачу.

- Нет, - пробормотал тот. – Не облегчает вовсе.

- Сейчас посмотрим.

Говоривший медленно и немного неловко наклонился, вынул из жаровни прутик на рукояти. Металл налился жёлтым, свирепым жаром.

- Я – Карис Форгл, квигсцэр палат Внутренней стражи имперского Дома справедливости. Вы знаете, что это означает. Слышали. Всё, что вы слышали, было правдой, но не всё, что является правдой, вы слышали. Здесь и сейчас у вас осталось лишь два пути: рассказать мне то, что я хочу знать... или рассказать мне то, что я хочу знать, но стать при этом безобразными кусками мяса, мечтающими о смерти. Но не надейтесь: смерти вы не получите. Обрубки ваших тел будут гнить и агонизировать не меньше месяца. Решение?

Он подождал несколько секунд, склонив голову, потом рассмеялся:

- Как пожелаете. Скажи, Фарглаф из Серкеты, ты любишь свои глаза?

Мыщцы человека на раме натянулись. Кожа блестела, словно умащённая маслом. Обозначилась каждая жилка, из-под лица, казалось, проступили кости черепа. На прокушенной губе выступила кровь.

- Не бойся, один-то глаз я тебе оставлю – чтобы ты хорошо видел, во что превратишься. А вот второй нам совершенно без надобности.

С каждым словом Форгл подходил ближе, подняв сияющий инструмент.

- Это будет довольно больно. Прутик маленький, он не выжжет твой глаз мгновенно. Я стану погружать его в глазное яблоко, а оно будет шипеть, вскипать и вариться.

Сделав последний шаг, он положил левую руку на всклокоченные волосы Фарглафа, а правой, не медля и не раздумывая, поднёс к его глазу прут. Раздалось краткое шипение. Рука экзекутора невообразимо медленно вжимала инструмент в глазницу.

Пленник завопил вдруг. Плотина его воли рухнула в одночасье, мгновение назад в подвале царила деловитая тишина – и вот уже метался истошный, животный крик. Фарглаф пытался дёргать примотанной головой, но пальцы экзекутора крепко сжимали лоб, а раскалённый прут погружался всё глубже, выжигая истекающий слизью глаз.

Наконец вопль умолк: грудь Фарглафа вздымалась, а сам он глухо стонал на каждом выдохе, проталкивая воздух наружу. Помедлив, экзекутор неторопливо извлёк инструмент из раны, вызвав скомканное горловое подвывание. Положил инструмент обратно в жаровню, требовательно протянул руку и получил от одного из палачей дубинку. Встряхнул кистью, а потом без предупреждения ударил по раненой руке Фарглафа – туда, где её охватывала повязка. Пленник взвыл – жалко, отчаянно, оскалив зубы. По его щекам текли слёзы и кровавая слизь из месива на месте левого глаза.

- Ну ладно, - экзекутор повернулся ко второму пленнику. – Пусть отдохнёт, а я пока уделю внимание объекту номер два. Кажется, он у нас заскучал...

Второй прут показался из жаровни, источая багровый свет. Форгл широко улыбнулся, подходя к раме.

- Не надо! – вскрикнул привязанный к ней мужчина, уставившись на раскалённый огонёк, словно во всём мире больше ничего не существовало. Форгл не обратил на это внимания, и тогда пленник заорал снова – так громко, словно пытался докричаться до равнодушных к нему небес.

- Я буду говорить! Буду, буду!

***

- Почему ты решил, что они до сих пор сушат хвосты в городе? – спросил Фиан, выплюнув скорлупу. Свёрток с жареными орешками он держал перед лицом, прикрывая губы.

Форгл, не глядя, протянул руку, вытащил несколько штук, но скорлупу предпочёл разломить руками. Лис расхлябанно шествовал слева от него, разодетый не пойми как – остроконечная шляпа с маленьким колокольчиком, подвешенным сбоку, видавший виды оранжевый плащ, старый доэр из синего сукна, распахнутый на груди, и зелёная льняная рубаха, по вороту которой змеилась тонкая полоска неожиданно красивой вышивки. Половина народа, заполнявшего улицу, была одета ещё более пёстро, так что Фиан на их фоне совершенно терялся. Сам экзекутор облачился в синий плащ, широкополую шляпу и просторный камзол сантрийского фасона, светло-серый, с белым и синим, но не слишком дорогой – как раз в пору человеку, готовому потратить пару-тройку серебряных монет на простые радости жизни.

- Потому что им за это платят, и платят немало.

- Голова-то всяко дороже.

- Я вот припоминаю, как один хитрый лис в какие только норы не прятался, но из столицы так и не убежал – пока охотникам не попался. Не подскажешь мне, почему?

- И что бы такое этот лис стал делать, бежав из Альда? Кур таскать?

- А как же голова?

- Так ведь на месте она.

- Оттого, что охотник попался добрый. Эти волки – инструмент, а инструмент полезен, пока при деле. Можешь мне поверить, как инструмент они своих денег стоят.

- Успел уже убедиться...

Лис помрачнел, и Форгл не стал развивать скорбную для того тему. Отношения и обычаи, бытовавшие среди городских лисиц, могли пугать, но порой оказывались на удивление человечными. Того, кто провинился, наказывали со всей жестокостью, однако старшие видели в младших не просто подручных, а кого-то вроде детей – полагалось их не только держать в строгости, но любить. Фиан лисят любил и по ним скорбел – уж в этом экзекутор не сомневался. Такая черта характера придавала их отношениям известную степень доверия – в дополнение к страху и общей выгоде.

- Ну так? – Форгл подтолкнул замолчавшего лиса локтем.

- Всё, как ты и сказал. Трое-четверо на каждой полянке, при обычных делах и в контакте с народом. Знаки усвоили как положено, проверял лично. Только я бы на месте твоих волков не по норам сидел, а погулять вышел. Бери да ищи в толпе.

- Не пойдут они на гуляния. Я, можешь поверить, кое-что понимаю в таких вещах – и Сантра, и кристы, и Ольвандар шлют в столицу столько шпионов, будто им тут мёдом намазано. Даже терринцев приходилось ловить, - негромко рассмеялся Форгл, - а эти люди больше подходят для пьес незабвенного Кафтероша, чем для настоящего шпионажа. У всех своя манера. В Сандерозе люди талантливые, готовы на импровизацию, рисковые, но разумные – при том грязную работу очень не любят. Засланцы из Ольвы, напротив, методичные, вдумчивые и осторожные. Кристы... с этими разговор особый. А вот наши волчки, насколько я смог понять – люди умелые и хорошо дрессированные. Люди того рода, у которых на каждый случай есть план, и через то они полагают, будто всегда на шаг впереди. Многие из Варда и Кастеля. Они не будут импровизировать. Нет, едва ли.

- Только если они тебе правду пели.

Форгл нахмурился.

- Я не первый год в этом деле.

Он почти не спал этой ночью и надеялся, что последствия не слишком заметны. Боялся того же, что и Фиан: искусного обмана, сплетённого с правдой в одну верёвку. Потому сперва ломал пленников, после – допрашивал лично и по отдельности. Третьим шагом показал обоим крохотную надежду: хлипкий мостик между смертью от самых поганых пыток и смертью от рук своих же товарищей, которые едва ли простят провал и развязанные языки.

- Тому, которого я отпустил, обещана новая жизнь. Совсем новая – далеко отсюда. Тому, с которым я поработал плотнее, обещана медленная смерть, если что-то пойдёт не так. Я позаботился о том, чтобы оба поняли своё положение.

«Чтобы осознали, что их будущее – во мне и только во мне. Страх и надежда сокрушат любую волю, когда идут рука об руку. Страх подгоняет, а надежда указывает дорогу. Я ведь и с тобой так работал, мой старый лис.»

Мимо проносились стайки детей – в каких-то масках, капюшонах, с деревянным оружием и трещотками. Поток горожан неспешно густел, направляясь к храмам и площадям. Заприметив резной лоток, из-за которого торчала мордашка девушки-сонья, Форгл придержал Фиана за руку. Подошёл, вдыхая сладкий аромат, от которого рот наполнился слюной. Сонья с золотистыми волосами, выбившимися из-под белой шапочки, посмотрела на него снизу вверх, робко улыбаясь.

- Чего угодно, сударь? Всё свежее, всё хорошее. Вкусное тоже, да!

Он улыбнулся в ответ, не в силах противостоять её искренности, и взял три хрустящих пирожка с сахарной вишней, а потом положил в ручку девушке целый дан. Выставил ладонь, когда она попыталась возражать, смешно подёргивая ушами.

- Это не за пирожки, а за улыбку. Сегодня День Исхода[8], но ты не держишь на людей зла. Спасибо тебе за это.

Пирожки оказались лучше всяких похвал. Пока экзекутор наслаждался хрустящим тестом и сочной кисло-сладкой начинкой, Фиан косился на него со смесью недоумения и сочувствия.

- Вовремя ты поправился. Прямо ко дню сладостей и веселья.

- Неохота в такой праздник бока отлёживать. Надеюсь, та моя просьба тебя не слишком обременила?

- Какое там. Вывести на экзекутора пару диких лис было делом нехитрым. Хватает таких, которые недовольны, что мы теперь навроде ваших питомцев.

- А ты? – тут же осведомился Форгл с милой улыбкой.

- А я, - с кислой миной ответил ему Фиан, - болтаю тут с тобой посреди улицы. – Ну надо же, нож в боку... Я думал, ты задом и к статуе Энги не повернёшься, а ведь нашёл кого-то, кому доверил...

- Не повернусь, потому что сама Мать извечно обращена к нам ликом своим. А нож, который должен вонзиться тебе в спину, можно доверить лишь тому, кто и без того всегда за твоей спиной.

Фиан дёрнул головой, словно хотел обернуться, но сдержал себя в последний момент.

- Ага, они самые, - ухмыльнулся экзекутор. – Порой я жалею, что их всего две, а порой – удивляюсь, как с двумя-то могу ужиться.

- Так ты на самом деле...

Последний пирожок исчез во рту Форгла. Он с удовольствием прожевал, вдохнул, потянулся – а потом наклонился к лису, словно собирался рассказать ему на ухо скабрезный анекдот.

- Любая хорошая ложь должна содержать три четверти правды, так что нож в меня всё-таки воткнули. Небольшой. Очень аккуратно. Знаешь, зачем я тебе об этом рассказываю?

Они уставились друг на друга – карие, непроглядные глаза лиса и безмятежные, серые глаза пса.

- Затем, мой милый Фиан, что я весьма ценю наше знакомство. Подумай об этом, ладно?

- Приятно такое слышать, - осторожно сказал лис, не отводя взгляда. – Приятно, но беспокойно.

- Так ведь дела у нас такие, Фиан – беспокойные. Настолько беспокойные, что как бы вечным покоем не обернулись. Держи нос по ветру, ни во что не верь и сам обманывай так, словно бога провести хочешь, - шепнул ему экзекутор. – Ты видел, чтобы я когда-нибудь пил вино?

- Сколько тебя знаю – вечно ты его только нюхаешь.

- Будем живы через полгода – выпью с тобой вина, сидя в борделе. Том самом, что в Тёплом чертоге.

Он хлопнул лиса по спине и свернул на другую улицу – прямо в арку, за которой расцветали флаги и сыпались откуда-то цветные бумажные лепестки. Следом просочились сквозь толпу нелепые в праздничных плащах тени.

Лис постоял, глядя вслед экзекутору, качнул головой, звякнув колокольчиком на шляпе, и поискал глазами сонья-лоточницу.

- Эй, пушистая! Есть ещё вишнёвые пирожки?

***

День исхода – праздник двойной. Ранним утром висит над городом тишина, привязаны городские колокола, пустынны рынки и улицы – только мрачные процессии саннэрат[9] и верующих бродят из храма в храм. Должно в это время скорбеть, блюсти молчание и вспоминать о безымянных героях, чьи тела стали мостом через хищное море. Помнить о Таграле и его жертве, помнить о веках рабства. Когда солнце взбирается выше, прогоняя сумрак и тени – настаёт пора веселиться и радоваться весне, отмечая спасение предков из Темноземья.

Форгл никогда не говорил с Аэри о вере. Не знал, стоит ли, да и вовсе не понимал, как подступиться к такому вопросу. Девушка была как запертая шкатулка, ключ от которой сломали и выбросили – и не затем он отобрал эту шкатулку у владельцев, чтобы взламывать её силой. Теперь же, когда Аэри выходила из простого экипажа в проезде у Вороньих рядов, экзекутор едва ли мог сказать, что думает она о Дне Исхода, да и понимает ли вообще его смысл.

Холодные пальцы коснулись его руки, когда Форгл помог ей ступить на мостовую. Коснулись едва-едва – такой же формальный жест, как и его собственный. Фигура её казалась тонкой, даже хрупкой – словно цветок, который готов преломиться в грубых руках, но это впечатление было обманчиво. Если выдавался случай помочь Уанду, двигалась она быстро, уверенно, точно – и проявляла силу, какой сложно ожидать от дорогой игрушки из цветника. Сперва Форглу думалось, что только с ним Аэри ведёт себя, как вышколенная кукла, но потом он заметил, что перемена зависит лишь от ситуации и больше ни от чего. Возникала нужда в движении – она двигалась. Нужно было говорить с людьми – выставлялись наружу идеальные манеры. Приходилось надевать красивые платья – они сидели на ней, словно на королеве. Требовалось переодеться во что попроще – девушка и тогда казалась на своём месте. Не приходилось сомневаться: прикажи он ей работать по дому голой – она и тогда не утратила бы ни достоинства, ни сноровки.

И только сама с собой Аэри не проявляла никаких черт, будто не имела их вовсе, а может – и не нуждалась. Когда нужно было сделать что-то исключительно для себя, девушка довольствовалась лишь самым необходимым. Никогда не высказывала пожеланий и ни о чём не просила – Форгл сам придумывал ей нужды и сам их удовлетворял, покупая разную мелочь, одежду, утварь, предлагая изысканную еду и добавляя предметы мебели. Ни разу он не видел, чтобы она пользовалась хоть чем-то сверх необходимого для простого ухода за своим телом.

Было, впрочем, и одно исключение: книги. Единственным предметом в доме, разрешения притронуться к которому она попросила, стал сборник «Песен камня», древней поэзии эры Деспотий, забытый Форглом на столе в гостиной. Он отдал ей затянутый в алую кожу томик, а потом привёл в свою маленькую библиотеку и разрешил читать всё, что душе угодно. Радовался, думал узнать вкусы своей «шкатулки» по выбору книг – и неожиданно просчитался. Та читала всё – от поэзии до философских трактатов, от исторических хроник – до трудов по географии, механике, геометрии. Читала быстро, книгу за книгой – однако не пренебрегала ни работой, ни сном.

Тогда Форгл, не привыкший проигрывать, подарил ей листы плотной белой бумаги, угольные карандаши, кисти и ученические краски, которые разводились водой. Попросил нарисовать – что-нибудь.

И вот здесь-то он попал в цель.

То, что на следующий день она ему принесла, заставило экзекутора замереть на долгую минуту. То, чему Аэри позволила пролиться на белый лист, так не вязалось с её характером, холодным и отстранённым, что в первые мгновения он счёл всё какой-то шуткой – вот только и шутка с её стороны казалась делом невероятным.

Бумага вмещала цвет. Весь цвет, какой можно было выжать из простого набора красок, ураган цвета, настоящее буйство. Поначалу даже казалось, что краски просто размазаны, но чем дольше он смотрел, тем отчётливее видел, что цвета образуют композицию, не разбросаны в беспорядке – а занимают отведённые им места. Наконец экзекутор понял, что картина изображает комнату – изображает так, как никогда не творил ни один известный ему художник. Красочный водоворот представлял собой перспективу, но странно вытянутую вглубь картины – чуждую для человеческих глаз. Отдельные детали выделялись грубыми мазками, ни одна линия не была проведена сама по себе – но каждая складывалась из множества цветных пятен. Стоило присмотреться – и взгляд затягивало в яркое пространство, центром которого являлось окно, за которым пятна красок, ставшие совсем мелкими, рисовали какой-то светлый, неясный мир, навевавший только мысли о дальней дали.

Шкатулка приоткрылась – чуть заметно, пускай на волос – но загадала лишь новую загадку о своём содержимом.

Теперь они шли рука об руку вдоль Вороньего ряда – длинной двухэтажной галереи, внизу которой имелся ряд полукруглых каменных арок, за которыми прятались широкие двери и окна торговых заведений, чайных и мастерских, где можно было заказать портрет, маску или небольшое панно, собранное из кусочков разноцветного стекла. Галерея, в пику названию, имела славу места весёлого и приносящего удачу: торговали тут талисманами всех сортов, статуэтками богов и животных, на прилавках виднелись груды ожерелий, бус и подвесок из дешёвых ярких камней, но здесь же продавались и товары для художников, и ароматное мыло, и цветной воск, и множество иных вещей, которые нужны человеку вовсе не каждый день и едва ли найдутся на простом рынке.

Он шёл неторопливо и с удовлетворением замечал, что Аэри рассматривает товары. Не так, чтобы очень пристально – но всё же и не смотрит прямо вперёд по обычной своей привычке. Форгл, в свою очередь, рассматривал Аэри. Длинное платье из коричневого хлопка тонкой выделки, расшитого цветами, с пущенным по краю широких рукавов и воротнику белым кружевом, придавало ей простого очарования, обычно скрытого за маской невозмутимости. Чёрные волосы, собранные сзади, блестящей волной падали на спину, открывая уши и шею, украшенные чеканным серебряным гарнитуром – ожерельем в виде тонкого кольца и столь же тонкими колечками серег.

Возле нарядной вывески с двумя настоящими кистями размером с руку взрослого мужчины, Аэри совсем замедлила шаг. Форгл улыбнулся и сделал приглашающий жест. Внутри лавка была переполнена шкафами и стеллажами, и даже с потолочных балок свисали разнообразные товары, перехваченные верёвочками: какие-то скребки, кисточки и вонючие мешочки из мелкой сетки, наполненные кусками не то минералов, не то готовых красителей. Пахло скипидаром, кожей, смолой и неизвестно чем ещё – оставалось лишь удивляться, как степенный торговец в круглых очках и его молодой лохматый помощник проводят здесь целые дни. Парень принялся увиваться вокруг Аэри, которая погрузилась в созерцание стеллажа с образцами красителей и уже готовых смесей – возможно, думал, что она дочка Форгла – но никакого внимания не добился.

Пока Аэри рассматривала краски, прибыл очередной агент. Пухленький, невысокий, он поздоровался с квигсцэром, будто со старым знакомым, и принялся щупать свисающие с балок кисти, бормоча под нос доклад о выдвинутых отрядах и донесениях наблюдателей. Форгл заметил, что толпа на улице густеет: агент, купив одну из кистей, нырнул туда, словно змейка в заросли камышей.

Вскоре двинулись и они. Девушка несла небольшой свёрток, в котором лежали выбранные ею краски – уже готовые, какими брезговали пользоваться художники с именем или мечтающие стать таковыми, но вполне пригодные для всех прочих, не владеющих тайнами приготовления своих собственных составов из десятка ингредиентов. Аэри не просила их купить – Форгл просто сказал «возьми все, какие захочешь», а она кивнула, молча принимая подарок.

- Спасибо!

Они шли по улочкам Внешнего города, держась ближе к стенам домов, где было свободней. Из окон торчали флажки и свисали полотнища с аттрейскими звёздами, а кое-где над головами протянулись гирлянды из маленьких колокольчиков и белых, голубых, зелёных лент – гербовых цветов хозяйки-весны. Над городом висел радостный перезвон и гомон толпы, так что девушке приходилось почти кричать.

- Сегодня праздник, - отозвался Форгл, - а я всё равно не знал, что тебе подарить.

- Ты и так постоянно мне что-то даришь.

- Это другое. Что-то, чего ты захотела сама.

Они ещё раз свернули, пробрались узеньким сырым переулком, куда не доставало солнце, и вышли к Солдатской площади, в центре которой высился угловатый пьедестал из красного гранита, высотой в два человеческих роста. На пьедестале стоял гранитный же пехотинец в шлеме и панцире, с большим щитом, прижатым к телу, и коротким мечом-кройгером в опущенной правой руке. Теперь пьедестал почти скрылся из вида, со всех сторон окружённый дощатым помостом, вокруг которого клубилась толпа. На площадь выходили целых пять улиц и два маленьких безымянных проезда, а дома, что смотрели на неё своими фасадами, были хоть и стары, но монументальны. Здесь не было места отчаянной гонке за место и высоту, здания в три и четыре этажа раскинулись широко, и не каждое из них отдавало первый этаж под лавки и мастерские. Большая гостиница «Имперский лагерь», с комнатами над просторным обеденным залом, могла похвастаться облицовкой из коричневой керамической плитки. Представительства нескольких гильдий средней руки и собственный постоялый двор, который они вскладчину содержали, расположились в солидном доме с резными пилястрами, пинаклями вдоль карниза и высокой зелёной крышей. Старая пивоварня, где давно уже не варили пиво, а устроили склад и торговали оптом, начиная от малой бочки, напоминала крепость – сложенная из вишнёвого кирпича и красного туфа, она смотрела на площадь узкими окнами-бойницами.

Потоки людей продолжали втекать на площадь. Фасады зданий украсились длинными полотнищами с имперской символикой, гильдейскими гербами и двойными звёздами Рассветной церкви. Форгл отвёл Аэри на трёхъярусные деревянные скамьи, возведённые вдоль стены общественных бань напротив «Имперского лагеря», заплатил монету и занял места с хорошим обзором на верхнем уровне.

Масса народа заполняла почти всю площадь. Колыхалась, словно вода, пестрела калейдоскопом ярких одежд, шумела сотнями слившихся в единый гул голосов, из которого временами вырывался чей-то крик или смех. Здесь и там возникали потоки и завихрения, но вскоре угасали, рассеивались в тягучих волнах человеческого озера, окружающего помост.

Наконец, откуда-то с обратной от Форгла стороны монумента, на помост поднялся человек. Был высоким, носил хламиду цвета выбеленной временем кости, лицо тонуло в низко надвинутом капюшоне. Обошёл вокруг памятника, ни на кого не глядя, и вслед за ним по площади ползла тишина. Почти ощутимая, она расходилась кругами, пока не размазала последние голоса о стены домов – теперь слышен был лишь гул других улиц, вечный голос живого города, заметить который можно только в тиши.

Именно так – с полной, оглушающей тишины – Свидетели начинали каждый рассказ, и если кто-то дерзал издать громкий звук – мог получить увесистых тумаков от прочего люда. Когда площадь совсем умолкла, наверх взошла вереница удивительных фигур. Мужчины и женщины, едва прикрытые шкурами и тряпьём. Выглядели грязными, измождёнными, с длинными спутанными волосами. Несколько детей жались к матерям, но не было стариков – лишь один из мужчин опирался на палку, сгорбив голую спину. Все они пошли кругом вдоль края помоста, сохраняя строгий порядок: сперва мужчины, потом женщины и дети, а после – снова мужчины. Согбенный с палкой шагал во главе колонны. Медленные удары барабана, сперва тихие, а потом всё более громкие, наполнили чашу площади.

Форгл смотрел и чувствовал, что Аэри тоже не отводит взгляд от помоста. Каждый из собравшихся обратился в зрение – и на то хватало причин. Люди, шагавшие по кругу, одеты были хуже нищих, но никто и не подумал бы сказать про них «оборванцы». Взгляды – мрачные и прямые. Дети – молчаливые и спокойные. Мужчины – жилисты, со свирепыми, заросшими лицами.

Вдоль помоста шагали Предки. Не аттрейцев, не шерти или джинрай – предки всех людей мира, народ, каким он родился тысячи лет назад.

Экзекутору пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвести глаза и посмотреть в сторону. Поблизости от гильдейского здания возникла небольшая толчея – группа забулдыг пыталась распихать толпу и, кажется, протиснуться в сторону таверны, но их наградили тычками сразу несколько женщин, по виду – из саннэрат Знамённого ордена, а потом самому наглому наподдал какой-то маляр в покрытой цветными кляксами шляпе. Остальная толпа выглядела спокойно. Несколько подмастерьев взгромоздились на телегу, притиснутую к бывшей пивоварне, и, кажется, что-то выпивали, передавая друг другу пару глиняных фляг. Иногда к ним влезали приятели, а может – и просто рисковые зеваки, и тогда возникали короткие потасовки, в результате которых с телеги валился либо новоприбывший, либо кто-то из сидевших с самого края.

Между тем, на помост поднялся ещё один член труппы. Почти обнажённый, с куском козлиной шкуры, обёрнутым вокруг бёдер, гривой чёрных волос и копьём в руке – но преисполненный такой уверенности в движениях, что Форгл не вдруг рискнул бы заступить ему дорогу. Литая мускулатура блестела под взглядом весеннего солнца, и наверняка – под взглядами множества женщин, пришедших на представление.

Таграль.

Труппы Свидетелей исполняли не пьесы, но лишь сцены древних преданий. Оживляли картины из истории столь далёкой, что превратилась в миф и легенду – однако делали это так, что казалось – всё происходит наяву и на самом деле. В их выступлениях не было места для аллегорий и ложного символизма, не было знаковых одеяний, придуманных слов, что сочинители вкладывают в уста героев, не было декораций или морали. Всё, что они показывали, достигалось лишь экспрессией, годами тренировок и правдивым обликом – а потому в иные века и при иных властителях Свидетели подвергались гонениям, поскольку изображали прошлое, содрав с него золотые украшения позднейших времён. Многие драматурги и по сей день полагали их искусство грубым и примитивным – но Форглу подход Свидетелей импонировал. Он не видел смысла в том, чтобы облачать Таграля в сверкающие доспехи, которых не было и быть не могло ни у кого в Темноземье. Не понимал, к чему выставлять на сцену плачущих женщин, заставляя их заламывать руки в притворном горе – ибо не так ведут себя матери, привыкшие терять детей и каждый день готовые взглянуть в лицо лютой смерти.

Таграль поднялся на помост – и ни у кого не возникло сомнений в том, кто он есть. Герой угадывался в герое без всякой подсказки в виде красивых лат – ведь актёр играл его годами, жил памятью его жизни, и – говорили – приобретал частичку его характера. Такие роли передавались ученикам или наследникам, которые готовились к ним с самого детства.

Барабаны застучали чаще и ритмичней. Вереница Предков продолжала идти – а Таграль двинулся им навстречу. Вот он загородил дорогу, а мужчины выступили вперёд, словно пытались оттеснить явившегося пред ними. Герой не шелохнулся, только смотрел – и вскоре ярость воинов перед ним стала гаснуть. Один за другим, под тяжёлым взором, они опускали головы и медленно преклоняли одно колено. Таграль продолжал давить их взглядом, пока все, кроме женщин, не склонились пред ним. Женщины стояли, но смотрели лишь на героя – неотрывно, недвижно, как смотрят люди на пламя костра, зачарованные его танцем и красотой.

Потом старик вытянул дрожащие руки, на которых покоился деревянный посох – но Таграль лишь покачал головой. Под торжественную дробь он поднял копьё остриём вверх и простёр длань к Предкам – а несколько мужей, откликнувшись на призыв, вышли из их рядов и встали рядом. В тот же миг они изменились: стали будто прямей и выше, а лица их, утратив прежнее, насторожённое выражение, обратились в мрачные маски, преисполненные решимости. Тут же утратили неподвижность женщины и дети – руки, будто бы прощаясь и отпуская, взлетели к уходящим, даруя единственное, что имели – благословление. Группа мужей во главе с Тагралем твёрдым шагом ушла с помоста. Замерли незримые барабанщики.

Тишь стояла такая, что Форгл слышал чьё-то сопение. Где-то скрипнуло окно – в каждом из них торчало по нескольку зрителей, и лишь чудом никто не вываливался наружу. Прекратили пихаться зажатые у стены пьянчуги, а подмастерья бросили пускать по кругу фляги и больше не сталкивали никого со своей телеги. Над площадью парил воздушный звон колокольчиков.

Череда ударов грянула внезапно, резко, вгоняя в дрожь. Помост стал ареной хаоса. Открылись люки, из которых явились странные фигуры – бесформенные и жуткие. Одна – из тяжёлой, струящейся белой ткани, разбросавшая вокруг себя длинные хвосты, исчерченная багровой сеткой, напоминающей жилы в человеческом теле. Кто бы ни двигал ею – был он мастером своего дела, ибо движения заставляли забыть о том, что внутри скрыт обычный человек, имеющий руки и две ноги. Вторая – жёлто-коричневая, с длинной пастью и торчащими лапками, окружённая беспорядочными лохмотьями и ступающая будто бы крадучись. Третья походила на царственную деву, облачённую в огромный цветок орхидеи, но вместо головы на ней набухало нечто с венчиком длинных отростков и тонких шипов. Эта шествовала плавно, почти величественно – но чуть заметно извиваясь при каждом шаге, и казалось, будто есть в ней что-то склизкое, как в гнилых растениях и червях.

Предки заметались по сцене. Мужчины укрывали собою женщин, отталкивали их от чудовищ – и становились первыми жертвами. Женщины делали то же самое для детей. Гротескные твари приникали к людям, начинали сладострастно дрожать – а безжизненные тела валились без движения наземь. Некоторых отпускали – и те начинали неуверенно бродить, содрогаясь и скорчившись, не помышляя уже ни о борьбе, ни о бегстве. Отдельная группа собралась у самого монумента, сгрудилась, переплетая тела – и чудовища проходили мимо. Другие падали на колени, лбом упираясь в доски – а потом сами хватали кого-то из своих и подносили, как подносят на пиру блюдо. Жертвы отчаянно дёргались – агония их тел была столь очевидной, что зрители, и без того молчаливые, казалось, переставали даже дышать. Безумный накал, сыгранный бушующей ритмикой барабанов и пластикой действия, стремительно нарастал, и когда Форглу подумалось, что толпа может броситься на помост или выкинуть ещё какую-то глупость – пришёл Таграль. В руке его, вскинутой к небесам, был сжат блестящий клинок, а за спиной стояли мрачные воины, сжимая мечи, и копья, и топоры. Каждый из них теперь был облачён в чёрную шкуру и у каждого волосы были заплетены в косу. Барабаны мгновенно смолкли – а потом снова принялись выбивать ритм, но на этот раз грозный, правильный, нарастающий.

Во главе с Тагралем устремился вперёд клин воинов. Затанцевали пред ним чудовища, то отступая, то вновь накатывая, и вместе с ними угасала и возрождалась проникающая в самое сердце песнь барабанных ударов. Чьи-то руки без устали колотили деревянными дубинками в тугую кожу, в точности сопровождая каждое действие.

Наверху, у небольшого шпиля, венчающего зелёную крышу гильдейского здания, что-то двинулось. Форгл заметил это движение краем глаза, но не повернул туда головы. Не смотрел он и на подмастерьев, один из которых стянул с головы шапку и нервно мял её в руках, а другой снова приложился к глиняной фляге, продолжая во все глаза следить за представлением на помосте. Забулдыги, притиснутые к стене, куда-то подевались.

Тем временем Таграль, вскинув меч, нанёс сокрушительный удар бесформенной бледной твари, и та, разом утратив объём, кляксой распласталась на досках. Барабанный бой нарастал. Герой больше не колебался – он, во главе своих воинов, часть из которых тоже пала, шёл на оставшихся чудовищ – а те медленно отступали. Всё больше уцелевших людей присоединялись к битве, достраивая клин, занимавший теперь всю ширину помоста, поднимали оружие мёртвых или просто выставляли голые руки. Шли все – мужчины и женщины.

Имена вставали в памяти Форгла. Пусть куклы на сцене были лишь жалкими поделками, страшными только в воображении, пусть история великого похода Таграля к Безымянному кузнецу, из которой тот вернулся, неся Сайварг – Меч людей – была сжата в минуты танца, пусть восстание и великую войну Вторых детей против Первых изображали три десятка Свидетелей – видел он совсем иные картины. Представление тянуло ниточку вглубь веков – туда, где не было ни рукописей, ни картин, где предки в бесконечных смрадных пещерах, таясь, тесали знаки и барельефы, в далёкое безвременье, звучащее теперь одними преданиями да настенными рисунками древних пещерных храмов, сотворёнными, должно быть, через века после Исхода.

«Сперва силой Сайварга сразил он Бледное проклятие, Ехна и Оанэю, и лишённым смерти даровал смерть. Тогда восстал людской род против Первых, лишённых страха – и дал им страх.»

Из распахнутого окна на втором этаже гильдейского здания кто-то выпрыгнул. Возгласы находившихся рядом заглушил барабанный гром, и Форгл не увидел, как это произошло – заметил только резкое движение, а потом человек удивительно ловко приземлился у самой стены, весь спружинил, коснувшись земли ладонями. Тут же вскочил, готовый бежать, но женщина-саннэрат в синей мантии вдруг хлестнула его тростью, которую до того успешно прятала под одеждой. Удар пришёл в пустоту, человек извернулся, пропуская его мимо, но тут же получил ещё один, по плечу и вскользь – от маляра в испачканной шляпе. Ушёл и от него, пригибаясь к земле, выхватил кинжал – и тут же выронил, потому что третья дубинка встретилась с его пальцами. В следующий миг несколько ловких ударов и тычков сбили его на землю.

Одного за другим, Таграль сокрушил чудовищ, и Предки растоптали их, продолжая движение. Барабаны стали отбивать гулкий ритм, похожий на строевой марш – люди на помосте уже не были толпой, они превратились в армию, идущую на войну. Марш замедлился, сделался тише – а потом Таграль и воины в чёрных шкурах отделились, и, не оглядываясь, сошли с помоста. Остальные смотрели им вслед, а удары полностью смолкли, оставляя после себя звон в ушах.

Все знали, куда уходит герой: в поход к Темноводью, к гиблым морям. Знали, чем окончится тот поход.

Предки медленно сошли вослед за Тагралем, а на помосте вновь появился человек, скрытый хламидой и капюшоном. В гробовой тишине он прошёл по кругу, остановился – и громко хлопнул в ладоши над головой.

Площадь взорвалась криками.

***

С представления уходили не спеша и не мешкая. Дождавшись, когда к ним приблизится сборщик вознаграждения, Форгл опустил в ящичек целый ройт – принято было, чтобы состоятельный давал больше бедного, а нищий и вовсе мог принести лишь символический камешек. Довёз Аэри домой, стараясь не выдать спешки, после – сменил простой экипаж на чёрную карету Внутренней стражи и отправился в Вознесение – не скрываясь, через Императорские ворота.

Центральную, самую возвышенную часть города, замыкала в кольцо стена – наиболее могучая из трёх альдских стен, облицованная светлыми плитами, столь гладкими, что в ясный день блестели на солнце. Тяжёлые многогранные башни выступали за её пределы, полого вознося свои усыпанные бойницами панцири. Каменная крыша венчала каждую галерею. Первую крепость на этом месте устроили в древнейшие времена, когда племена альдов ещё не смешались с равнинными шерти и не породили Аттрею, теперь же Вознесение было главной цитаделью империи, а равно – и венцом её столицы, в котором располагались императорский дворец, Палаты власти, реликварий, соборы и арсенал. Отсюда вёл и мост, по которому можно было попасть в цитадель Ковенанта – высокий замок на одинокой скале. Три мощёные площади, огромный трилистник, делили Вознесение на три главные части – императорскую, церковную и ту, что принадлежала Домам власти, управляющим страной от имени императора.

Широкий туннель ворот поглотил карету Форгла, промелькнул над ней каменными звёздами и башенками портала, поднятыми решётками, выверенными фасками внутренних арок и щелями-бойницами, скрытыми в тенях меж резными дугами фальшивых нервюр. Ни факелы, ни светильники не освещали этот проход, но свет с обоих концов туннеля струился с одного каменного зеркала на другое, скользил вдоль полированных плит и мешал мраку по-настоящему сгуститься внутри. Вновь распахнулось над головой весеннее небо: Форгл выглянул из окошка, приветствуя устремлённые в синеву шпили. Он скучал по ним – в самом деле скучал по этим стройным зубцам короны, обрамлявшим небеса внутри Вознесения, по выбеленным плитам, покрытым благородной сеточкой тонких трещин, по аккуратным зелёным лужайкам и вездесущим стрельчатым окнам, сводам, аркам, перекрытиям, контрфорсам – по всему тому, что буквально рвалось вверх, к раскинувшейся над миром бескрайности, к запредельному царству ветра и духа, манящему всякого человека.

Скучал – и помнил, что это место может смолоть его в тонкую пыль, стоит лишь по-настоящему оступиться.

Площадь Домов власти обступали горделивые, но мрачные фасады Палат. Их массивные очертания тоже стремились вверх – но не в попытке оторваться от бренности бытия, а лишь утверждая эту бренность собственным державным величием. Прямо посреди площади стояли две лакированные кареты Судейского корпуса, а рядом с ними – пара судебных исполнителей в форменных плащах и блестящих кирасах. Оба подняли руки, призывая остановиться.

Форгл потянул за шнурок, подающий сигнал вознице. Почувствовал, как сердце ускоряет свой мерный ход, и растянул губы в людоедском оскале. При нём были трое экзекуторов из самых доверенных, при нём же – ножны с мечом. Знал, что остановят его лишь императорский указ или сталь – а уж в стали и её танцах он понимал.

Экзекуторы спрыгнули с запяток и распахнули дверцу кареты. Он вышел не глядя на судейских, привычно уловил движение за спиной – личные тени отстали всего на шаг. Дверь кареты напротив открыли изнутри. Наружу шагнул худощавый мужчина в элегантном доэре из светло-серого бархата, прошитого серебряной нитью. Ветерок трепал его непокрытые белые волосы, линия тонких губ казалась прямой, как струна. Следом выскользнули две безликие фигуры – матовые белые маски, серые плащи, перчатки и мягкие сапоги. Личные тени Вионэ Грайдо, квигсцэра Судейского корпуса.

Квигсцэры сблизились – не спеша, стремясь к невидимой точке, расположенной точно посередине меж их каретами. Остановились. Тени за плечами каждого замерли.

- Дорогой Карис Форгл. Рад видеть, что вы так быстро поправились.

Ни фальшивой теплоты, ни мнимой приязни в голосе Вионэ не прозвучало. Был он холоден, невыразителен и бесцветен – словно разом сдуло всю мишуру, в которую судья обычно заворачивал свои речи.

- Благодарю, агир Вионэ. Вы, похоже, что-то хотели?

Острый подбородок судьи указывал прямо на Форгла, а блеклые глаза воткнули стеклянный взгляд ему в переносицу.

- Я обвиняю вас, агир Форгл, в незаконном аресте гражданина империи Кройта Регия, бессудном удержании его под стражей, применении пыток без предъявления формального обвинения и введении в заблуждение Судейского корпуса. Вы перешагнули границы дозволенного и попрали имперскую законность, квигсцэр.

«Ну же, ну же – продолжай свою речь. Потянул за ниточку – разматывай весь клубок. Ты же не боишься сказать мне то, что должен сказать дальше после такого грозного вступления?»

Он без выражения смотрел на Вионэ – молча. Тот чуть брезгливо покривил губы.

- Вам нечего сказать, агир Форгл?

Экзекутор встрепенулся, будто думал о чём-то постороннем.

- Именно так, агир Вионэ. Если вы полагаете, что я действовал во вред империи – для чего вы говорите всё это мне, вместо того, чтобы подать донос непосредственно в императорскую канцелярию?

Рот судьи на мгновение сжался в совсем уж тонкую линию.

- Так вы утверждаете, что нарушали имперский закон... во благо империи?!

- Я ничего не утверждаю, агир Вионэ. Утверждаете здесь вы. Но если вам угодно услышать моё мнение по данному поводу – то извольте. Кройт Регий был заключён мной под стражу, дабы обезопасить его жизнь и здоровье от покушения убийц-вымогателей. На его теле вы не найдёте следов каких-либо пыток, а сам он в данный момент находится в собственном доме под охраной моих людей... Вы не знаете, почему? Потому что прошлой ночью его пытались убить, причём убийцы были схвачены усилиями Внутренней стражи. Регий к вашим услугам, можете допросить его. Вскоре поступят и показания задержанных. Вы удовлетворены, Вионэ?

Он намеренно опустил обращение «агир», позволив себе улыбнуться – едва заметно.

- А вы верите, Форгл, что я буду удовлетворён вашей сказкой? – проскрипел судья. – Полагаю, что до прояснения всех обстоятельств этого дела вы не можете исполнять обязанности квигсцэра палат Внутренней стражи Сайфат рэ Тарм. Надеюсь, у вас достанет законопослушания, чтобы добровольно согласиться с этим решением?

Число судебных исполнителей выросло до пяти. Каждый держал руку на эфесе меча – а люди Форгла, в отличие от судейских, не имели полноценных нагрудников – лишь тонкое кольчужное полотно под одеждой.

- Меня не заботят ваши решения, Вионэ.

Он больше не скрывал своего презрения, позволяя ему сочиться в каждом жесте и каждом слове, и оттого чувствовал истинное блаженство. По лицу судьи пошли пятна.

- Меня не заботит, что вы там полагаете, пока императору угодно считать меня квигсцэром имперской Внутренней стражи. А теперь избавьте меня от сомнительного удовольствия созерцать вашу рыбью физиономию, поскольку у меня хватает более важных дел.

Казалось, судья готов оскалиться. Челюсти его мелко дрожали, в глазах металось что-то острое и холодное. Форгл следил за его левой рукой – та медленно двигалась куда-то в сторону, готовая подать знак, и, в свою очередь, был готов к тому, что случится после. Оба словно вросли в камень площади.

Тихий шелест.

Тени Вионэ слаженно сделали шаг назад, потом ещё и ещё один. Форгл скорее почувствовал, чем увидел, что за его спиной произошло то же самое – личные тени отступали, оставляя своих подопечных без поддержки императорского клинка.

Окаменевший лик квигсцэра Судейского корпуса ещё несколько мгновений смотрел на Форгла – а потом левая рука Вионэ вновь опустилась. Он молча развернулся и сел в карету.

***

- Надеюсь, я не сильно отвлёк тебя от работы?

Кельво вздрогнула, словно к её спине неожиданно прикоснулись чем-то холодным. Нахмурилась – казалось, досадует на какие-то свои мысли.

- Это тоже часть моей работы, агир.

- Не нужно лишних формальностей. Каждый раз, когда я прошу о консультации, ты делаешь такое лицо, словно тебя ведут на допрос. Вина?

- Лучше чая.

Он собственноручно заварил чай и подал магистру чашку – обычную белую чашку, из каких пил сам, находясь на службе. Поставил на стол жестяную коробку с заказанным по случаю миндальным печеньем. Кельво сделала глоток и захрустела угощением, старательно глядя в пол. Волосы упали ей на лицо и она машинально отбросила их назад. Форгл, не скрываясь, любовался её губами и линией обнажённой шеи, но Кельво едва ли замечала это внимание.

Наконец она отставила чашку, вздохнула, будто примиряясь с неизбежным, открыла небольшой саквояж и натянула грубые кожаные перчатки – совсем не подходящие ни к её строгому платью, ни к длинным и ловким пальцам. Потом достала коробку, подозрительно похожую на ту, с печеньем – и вытащила свечу.

- Я провела анализ этого... предмета. Визуальный, структурный и химический.

- Ты ведь была осторожна?

Кельво смолкла, уставилась на экзекутора. Дёрнулась было поправить волосы, но вспомнила про свечу и перчатки, остановившись на полдороги.

- Да. Я выполнила все данные мне инструкции. Свеча сделала из высококачественного воска. Структура однородная, без очевидных вкраплений.

- Без очевидных? – снова перебил её Форгл.

- Да. Именно. Однако... на тонком срезе воска под увеличительным инструментом видны кристаллы. Очень маленькие. Это порошок. Был бы порошок, если отделить. Тонкая светлая пудра, которая не влияет на цвет свечи. Я думала провести её анализ, но... это не получилось бы сделать втайне.

- Почему?

- У меня нет своего увеличительного прибора нужного размера, а в лабораториях всегда кто-то есть. Но я всё же провела пару опытов, и... Могу только сказать, что это сложное вещество. Вещество, которое распадается при нагревании выше... пятидесяти единиц общей шкалы. Ах да, сложные вещества – это такие, которые...

- Я знаю, - улыбнулся Форгл. – На таком уровне знания химии мне доступны. Но... – тут он утратил спокойствие и нахмурился, - ты что, его нагревала?!

- Конечно, я нагревала. Я знаю, как работать с опасными веществами. Я также испытала его на мыши. Мышь погибла через полминуты, вдыхая продукты сгорания свечи, но съеденный кусочек воска другую мышь не убил.

- Тебе неизвестен этот тип яда?

- Нет. Не знаю такого.

- Кельво, - наклонился к магистру Форгл. – Твоё лицо – не лучшая ширма для сокрытия тайных мыслей.

Она взглянула на него, снова попыталась отбросить волосы – и вдруг бесшумно заплакала. Прозрачные слёзы скатывались по бледным щекам, а руки в толстых перчатках даже не пытались их вытереть.

За окном кабинета сгущались сумерки. В мягком кресле сидела Кельво – магистр химии из Ноймгвира, первого университета Аттреи. Рядом с креслом присел квигсцэр палаты Внутренней стражи имперского Дома справедливости и вытирал ей слёзы чистой салфеткой. Они просидели так довольно долго – а потом магистр выпрямилась, стянула перчатки и не глядя на Форгла произнесла:

- Химия – одна из наук, которые принесли в Ноймгвир маги. Первая заповедь этой науки состоит в том, что истинные реакции протекают в эликсирах. В жидком состоянии – когда вещества свободны соединяться между собой, поскольку их движению ничто не препятствует. Эликсиры, иначе – растворы. Вещества в твёрдом виде вступают в ложные реакции и делают это с трудом – поскольку неподвижны и не могут соединиться. Если же такое и происходит, то очень слабо – и это правда, поскольку многие реагенты, которые дают явное действие в виде эликсиров, никак не взаимодействуют в твёрдом виде.

- Я не совсем тебя понимаю...

- Лучше бы и не понимал. Но я знаю тебя, квигсцэр – ты всегда докапываешься до сути. Всегда. И я... я тоже обладаю этим изъяном. Ты знаешь, как относятся ко мне и парочке других химиков – неучи, выскочки, взявшиеся за то, в чём уже достигли совершенства мастера из Гарморы. О нет, сами маги никогда так не говорят: и Фальк, и Уэшвен, которые служат империи, всегда были к нам добры... всегда готовы наставить. И конечно, им достаётся вся настоящая работа. Я зовусь магистром – но что я делаю? Учу кандидатов первых ступеней основам химии – самым общим, чтобы они вообще понимали, как устроен кусочек нашего мира. Что ты думаешь о моём разуме, квигсцэр?

- Меня по-прежнему зовут Карис.

- Какая разница? И ты, и я – просто функции, так и надо нас называть. Ответь.

- Я думаю, что ты умнее большинства людей, живущих на свете.

- Поверю на слово. Я действительно не глупа: по крайней мере, в том, чему посвятила жизнь. И раз ты веришь в мой разум – должен поверить моим словам. Нет никаких истинных и ложных реакций. Нет никакой особой химии эликсиров. Это ясно как день: маги учат нас основам, а настоящее знание приберегают себе. Не могу их в этом винить, но... Если бы ты спросил меня, кто может создать такой яд, который становится смертелен при температуре плавящегося воска, и безвреден, если его проглотить, который не изменяет цвета при горении, а убивает лишь при вдыхании – как ты думаешь, что я могла бы тебе ответить?

- Я... Растительные яды, возможно?

Он и сам не верил своим словам.

- Зачем растению такой яд, который убьёт при горении? Трава и деревья не знают мести. А кто сумеет ввести пыль, которая становится ядом при нагревании, в расплавленный воск таким образом, чтобы она не нагрелась? Кто, как ты думаешь, сумел бы изготовить эту свечу?

Стемнело. Экзекутор встал, вылил остывший чай и заварил новый – почти наощупь, не зажигая света.

- Ты ведь понимаешь, что об этом нужно молчать? В противном случае, даже я не смогу тебя защитить.

Магистр встала, выпрямилась, впервые посмотрела прямо в глаза.

- Я только прошу – не тяни. Не нужно было это рассказывать, но куда уж мне... Можно так, чтоб не было больно и слишком грязно?

Форгл позабыл сделать вдох. Потом мотнул головой, отставил чашки и приблизился к ней.

- О боги, Кельво. Неужели ты думала, что теперь я тебя убью? Просто потому, что ты пришла к выводам, похожим на мои собственные? Просто потому, что ты знаешь такое, о чём и подумать страшно? Просто потому, что я боюсь не меньше тебя?

- Потому что ты служишь империи. Я права?

- Империи, Кельво. А не Гарморе.

Он запустил руку ей под волосы и нежно погладил шею. Провёл пальцами по затылку – снизу вверх и обратно, чувствуя тепло её кожи.

- Ты тоже – часть империи, которой я служу.

Голова Кельво прижалась к его груди.

- Значит, я пока что нужна?

- Ты знаешь, - шепнул Форгл, - что я убивал невинных. За это я отвечу перед богами. Но никогда на этом свете я не предавал тех, кто мне однажды доверился.

- И я... могу отсюда уйти?

- Как и любой, чья душа чиста. Но, - он обнял её чуть крепче, - я бы предпочёл, чтобы ты осталась. Хотя бы на эту ночь.

Кельво не отстранилась. Вздохнула, подняла лицо и приблизила губы к его губам.

- Ты всегда таким образом утешаешь женщин?

- А кто сказал, что из нас двоих только ты нуждаешься в утешении?

***

Камин, пламя и четверо за столом. Тени снова отплясывают на стенах. Анеран Гвирэ отставил свою маску высокомерного грубияна и был насторожён, словно волк в засаде. Ирмаро сгорбился напротив него, положив подбородок на сцепленные ладони. Щёки его слегка обвисли со времени прошлой встречи, а под глазами залегли тени, как у человека, который давно не спал. Бледный как упырь Шеренг выглядел, наоборот, неуместно бодрым и даже весёлым, хоть и не позволял ухмылке вползти на своё лицо. Форгл чувствовал себя безумно уставшим – и в то же время странно довольным. Он хотел спать, хотел провалиться в объятья ночных видений – и вынырнуть новым утром, чтобы снова идти по следу.

- Значит, всего семеро? – проговорил Гвирэ, барабаня пальцами по столу.

- Уверен, я взял не всех. В День Исхода мы поймали вышедших на контакт с нашим подставным зайцем, да ещё тех, кто был в группе, которую он сдал. Их кололи так быстро, как могли, но, видимо, была страховка – остальные лежбища стояли пустыми.

- Они выдали нанимателя?

- И да, и нет.

- Не томи, Форгл, - буркнул Ирмаро. – Ты задал мне такую работу, что я век не вылезу из подвалов – а конфеты приберёг для себя. Знаешь, скольких я пропустил через допрос за последние дни?

- Не знаю и не думаю, что хочу узнать. Волков собирали за пределами империи. Там с ними общались... некие люди. Мы зафиксировали всё, что могли, но полезной информации мало. Здесь, в Аттрее, указания приходили шифрованными письмами.

- Иными словами, анонимная шпионская сеть, - сказал Гвирэ. – Довольно умно.

- И непросто в исполнении, - добавил Ирмаро.

- И они уже год, как убивают у нас под носом.

Фраза достигла цели – оба заместителя изменились в лицах.

- Уже находили умерших, которые сидели за столом при свечах. Казалось – что-то писали или собирались писать. Люди в возрасте: бывает, что и сердце подводит. Никто эти дела не обобщал, экзекуторы, которые их вели, и не ведали, что есть подобные случаи – пока одному из моих помощников в рамках нынешнего исследования не пришло в голову проверить, а не умер ли раньше времени кто-то из альдских банкиров и коммерсантов, тех, что ворочают большими состояниями, да не слишком любят внимание. Оказалось – к Отцу с Матерью за последний год ушли пятеро. Один в возрасте восьмидесяти трёх лет, дряхлый, в окружении родных и слуг. Ещё один упал с лошади при свидетелях, причём на лошадь ту, дурного нрава, залез по собственному почину. Поступок для владельца нескольких компаний и мануфактур странный, но при ближайшем рассмотрении – объяснимый. А вот ещё трое, как по заказу, померли за работой. За своими конторками и столами, ночью – и у всех троих, похоже, раньше времени сдало сердце. Бывает и такое, не спорю – но трое при одних и тех же обстоятельствах, ещё не старые, болезнями не страдали... Я приказал разузнать об этих случаях больше и обнаружилось, что слуги, которые поутру находили труп, испытывали недомогание. Нетрудно представить, что внезапная смерть хорошего нанимателя может стать для слуги ударом, и всё же? Если они ничего не ели и не пили, то не могло ли стать причиной такого недомогания нечто, витающее в воздухе и послужившее при долгом вдыхании причиной смерти? А если могло – то откуда оно взялось?

Форгл открыл стоявшую на столе шкатулку, взял щипцы и извлёк белую свечу – явно недешёвую, сделанную с большой аккуратностью, но при том простую на вид.

- Вот это, - поднял он свечу вверх, - обычно используется в хороших домах для освещения. Почти не даёт копоти и запаха, горит ровно – и есть на столе у каждого, кто среди ночи вознамерился что-нибудь написать. А конкретно эта, - он снова продемонстрировал свой трофей, будто в нём можно было разглядеть нечто особое, - содержит внутри тончайший порошок, который при нагревании испаряется. Сидя рядом со свечой, достаточно нескольких минут, чтобы отправиться в мир иной.

- Я правильно понимаю, - проговорил Ирмаро, - что некто, руками своих наёмников, шантажировал местных толстосумов, чтобы те платили нашим же чиновникам из Дома торговли? Не является ли выгодополучатель этого действия его же инициатором?

- Увы, - ответил Форгл. – Деньги шли в карманы... умолчим пока, в чьи... не даром. Взамен их просили – в самых изысканных выражениях – поспособствовать интересам имперской торговли. Да-да, вы не ослышались – имперской торговли. Простым и логичным способом – перекрыв границу с Кристогле.

- Это решение, - встрепенулся Шеренг, - вызвало довольно серьёзные споры не так давно. Блокада стала коллегиальным решением Дома торговли, представленным Имперскому совету. Император не высказал возражений, в результате чего проект был принят и вызвал дипломатические протесты со стороны Вольной державы – которые, насколько я знаю, были не то, чтобы проигнорированы... Скорее, оставлены без фактического рассмотрения. Не хочу показаться человеком, который произносит очевидное – но эта блокада не столько помогает империи, сколько вредит Кристогле.

Ирмаро нахмурился.

- И кристы, возможно, не станут это терпеть, ты хочешь сказать?

- Увы, я не обладаю нужными числами – но через нашу границу шла изрядная часть их торговли с югом. Собственно, мы брали с них пошлины – так что сейчас, возможно, даже прогадали в деньгах. Но лучше всего о таких вещах знают в Керанис рэ Тарм, так что...

- И кто же подбросил нашим волчатам идею о том, что хорошо бы перекрыть границу с Кристогле? Кому во всём Аоре выгодна эта свара? – спросил Гвирэ совершенно спокойно. Он даже расслабился в своём кресле – только глаза блестели из-под бровей.

- Сандероза?

- Узнаем, - пообещал Форгл. – У верёвки по-прежнему два конца, и не сомневайтесь – я потяну за оба.

[1] Дымная палата – альдский крематорий, в котором сжигают тела преступников, казнённых по приговору суда. Пепел, по традиции, развеивают со стен города.

[2] Сандэрос – «отец воинов», командующий армией. Примерный аналог маршальского звания.

[3] Два золотых дэлина, или десять серебряных ройтов – обычная стоимость не самой породистой, но вполне исправной молодой лошади для верховой езды.

[4] Цайфаль – третий месяц весны (время цветов).

[5] Шэр – традиционный аттрейский соус из нескольких видов мяса с разнообразными специями. Почитается как традиционное блюдо альдов, но на практике слишком дорог и сложен в приготовлении, чтобы появляться на столах небогатых семей.

[6] Кешт – «груда» – мера веса. Около восьмисот килограмм.

[7] Дан – мелкая серебряная монета весом несколько менее пяти грамм.

[8] День Исхода – один из крупнейших религиозных праздников в странах Благоверы. Считается, что в этот день племена людей бежали в Аор из лежащего на севере Темноземья. Для расы сонья, исконно обитавшей в Аоре, приход людей обернулся истребительными войнами и утратой свободы.

[9] Саннэрат – буквально «воинство надежды», религиозная организация в рамках Рассветной церкви. Саннэрат живут отдельными общинами, практикуют умеренный аскетизм, телесную и духовную чистоту, включающую в себя отказ от лжи, зависти, стяжательства и несправедливости. Стоит упомянуть, что саннэрат могут вступать в брак, однако обязаны хранить супружескую верность.

Глава 11. Вольная держава Кристогле.

Люди сжигают мудрецов, чтобы те не жгли их души безжалостным огнём истины.

Мыслитель Фишшар Эрехна, "Сожжённые мудрецы"

Пыли не было. Благодатный конец весны уже сбросил грязное рубище распутицы, плотная почва пружинила под копытами коней, солнце и свежий ветер вовсю умывали небо, стирая последние следы туч. Дорога разлеглась меж двумя грядами холмов – пологих, почти безлесных, и вела с востока на запад, не делая поворотов. Ещё недавно серая змейка тракта была пуста и терялась на фоне весеннего разнотравья – мало кто ехал в это время в сторону аттрейской границы и ещё меньше было тех, кто держал бы обратный путь.

Армия втиснулась на тракт, как бурный поток талой воды втискивается в узкое ложе горной реки. Затопила его, захлестнула, выплеснулась по сторонам, сдирая покров юной зелени тысячами ног, колёс и копыт. Маршал Лимелле Столхест обозревал эту живую реку, сойдя с коня: ноги требовали отдыха. Холм, на котором он изволил остановиться, выдавался в долину с юга, и маршал мог спокойно следить за маршем, не подавая вида, что на самом деле просто устал следовать в бесконечном теле колонны.

Столхеста терзал коварный демон сомнения. Адъютанты, штабные офицеры и эскорт, которые толпились позади, сияли начищенным оружием, а пуще того – восторженными лицами, какие бывают у подмастерьев, наконец-то получивших первый заказ. Была там и пара-тройка офицеров мрачных, как валуны: этих выдавала задубевшая кожа ветеранов северных рубежей. Бесконечная война с юрга приучила их к осторожности и стойкости в обороне, но давала мало опыта в наступлении. Что хуже – прислали ему лишь три закалённых рубежами полка: два пехотных и один конный. Пожалуй, положиться можно было и на несколько гвардейских частей, взятых из-под столицы, но прочие, стянутые со всех концов державы, ждали проверки боем.

Боем, какого сам Столхест не видел ни разу за свою жизнь. Доводилось ему командовать рубежами. Доводилось – отгонять бродячие племена на востоке. Доводилось выводить в поле тысячи солдат, проверяя их выучку и упорство. Маршал был опытен – так опытен, как только может быть командир армии, ни разу не побывавшей в настоящей войне. Именно этот долгий, богатый опыт подсказывал Столхесту, что настоящая битва с равным по силе противником не станет масштабным повтором учений и прежних стычек. Что профессиональная армия Державы, элита элит и предмет зависти меньших стран, лишь тогда продемонстрирует, чего стоит, когда выйдет против железных сантармов[1] империи. Тогда и он, обласканный Советом, удостоенный наград маршал, выдержит свой первый экзамен, как полководец.

Маршал усмехнулся, прикрыв перчаткой лицо. Война волновала, как первое свидание с девушкой, волновала, как первый бой, в который он мудро пошёл на пустой желудок – и потому не опорожнил его, когда воющая ночь ползла на жалкий строй алебардистов и пикинёров. Он привык к волнению, давно уже избавился от внешних проявлений позорной слабости, и только сомнения продолжали грызть, сделав его желчным и раздражительным.

Армия сосредоточилась, получила снабжение и приказ выдвигаться в сторону аттрейской границы, но дальнейшие действия были скрыты в густом тумане политики. Имелся заготовленный план кампании – однако вопрос о её начале оказался подвешен в воздухе. Всего этого не говорили солдатам, но солдаты умеют правильно истолковать молчание командиров – а потом начинают думать, чего ни один военачальник, будучи в здравом уме, делать им не позволит.

Когда сомнения становились слишком сильны, Столхест напоминал себе об одном: его будущий противник находится в том же сомнительном положении. Прославленная имперская армия уже несколько десятков лет не вела опустошительных войн – с тех самых пор, как усмирила отцепоклонников.

Вот только у империи были маги. Проклятые до самых последних костей гарморские еретики, каждый из которых стоил нескольких боевых машин. Именно они до сей поры держали прочный мир по реке Столь... и с ними неизбежно придётся столкнуться, вторгнувшись в пределы Аттреи.

Столхест оглянулся. Сбоку от штабной группы, одетой в чёрное, с золотыми колёсами на плащах и нагрудниках, с медными и золотыми значками, стояли трое в скромных тёмно-серых кафтанах. Все трое – очень спокойные и молчаливые. Об их принадлежности к армии говорили только маленькие эмалевые щитки на левом плече, а военных знаков различия серые не носили вовсе – но маршал чуял, что люди это непростые. Слишком уверенны, хороши в седле, да и на марше не теряются. Связные обоза медицинской службы и сигнальных приспособлений – единственного обоза, которым Столхест не мог командовать напрямую.

Кое-кто – ещё в Кирсглеве – намекнул ему, что армия не останется беззащитной перед магами из Гарморы. Кое-кто, облечённый достаточной властью, чтобы говорить с маршалом, глядя на того сверху вниз – но никогда не делавший этого.

«Сигнальные приспособления», - подумал Столхест. «Мы идём на войну и тащим с собой сами не знаем что. Думаем победить врага, ухватившись за обещания.»

А хуже всего – что он сам, как гладенький новобранец, прельстился обещанием победы и славы. Те, кто купили его согласие, знали, чем торговать. Сначала поманили обещанием мести наглым еретикам-аттрейцам – мести, о которой давно мечтали патриоты Державы и многие офицеры. Потом – бросили наживку для маршала, да такую, что ясно было – готовили именно под него. Возможность наконец-то узнать, чего он стоит. Испытать себя против лучшего противника, какого можно найти в Аоре. Увидеть, как столкнутся между собой солдаты величайших стран – и стать дирижёром этого столкновения. О, сколько раз, перечитывая старые хроники, листая атласы битв и военных кампаний, организуя штабные учения, он уносился мыслью туда – к вытоптанным полям, к изнуряющим переходам, к осадам, штурмам и отступлениям – и раз за разом ставил себя на место военачальников, заставляя разум искать иные пути, правильные решения, а чаще всего – отвечать на единственный вопрос: смог бы он занять их место и удержать на себе их груз?

Столхесту уже давно не нужно было доказывать другим людям своё достоинство. Оно поднялось до такого уровня, где стало самоочевидным – и эта вершина, вопреки ожиданиям молодости, выглядела не сияющей ареной славы, а пустым, пыльным кабинетом на вершине донжона. Выше не было уже ничего – но и вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась лишь рутина, лишённая вызова и скучная, как вересковая пустошь осенью. Его купили единственным, чем на самом деле могли купить – миражом той самой арены славы из юношеских мечтаний. Обещанием уложить последний и главный камень в здание его жизни.

Когда его поставили перед выбором, маршал не затребовал формальный приказ Совета. Оглядываясь назад, он оставался честен перед собой: даже теперь, несмотря на всех демонов мира, что могли вцепиться в его душу, несмотря на всё брюзжание, которое заполняло внутренние монологи, он бы не отрёкся от шанса оказаться там – на страницах ещё не напечатанных атласов. Даже проигравшим – он хотел быть там, среди разноцветных значков и стрелок, под взглядами ещё не рождённых.

Тем паче, что проигрывать он вовсе не собирался.

В долине, насколько хватало глаз, маршировали войска Державы. Рота за ротой шли пехотинцы в чёрных кафтанах, катились телеги с доспехами, покачивались в такт движению древки бесчисленных алебард. Конные отряды рысили по флангам колонны, порой затапливая всю дорогу – так проходили тяжёлые кавалерийские полки, имевшие по две лошади на каждого всадника. Далеко на востоке полз, невидимый с холма, армейский обоз – тысячи телег и повозок, словно целый город пришёл в движение.

Снизу, лаская слух, долетали пронзительные свистки и сигналы военных фолингов[2]. Столхест махнул рукой и ему подвели коня. Солнце сияло в небе, обещая удачу.

***

Не осталось ничего, кроме холодной, мертвенной пустоты. Она червём шевелилась внутри, свивалась склизкими петлями вокруг желудка и сердца. Не отпускала. Всё, что осталось снаружи, в тёплом и живом мире, размазалось, как порченая картина. Стоило только попытаться сфокусировать на этой картине взгляд – и внимание рассыпалось, притягивалось внутрь, к хищному холоду, угнездившемуся в его теле.

Капля силы и ясности возвращалась лишь по утрам. Короткие минуты между забытьём сна и бессознательной мутью дня – вот единственное, что осталось от жизни.

Эти минуты превратились в ад наяву.

Пробуждаясь, он успевал поверить, что всё произошедшее – страшный сон, но через несколько мгновений ощущал грызущий холод и вспоминал. Потом лежал неподвижно, с обречённостью больного моровой язвой ожидая, когда разум его опутают липкие щупальца пустоты. Когда его утянут на дно беспамятства, где останется одна-единственная возможность: чувствовать, как чужая сила ест его изнутри.

Течение времени утратило всякую связность и почти утратило смысл. Однажды ему достало воли, чтобы встать с кровати и подойти к зеркалу, подволакивая мягкие ноги. Ухватиться за край комода, поднять глаза.

Из серебряной рамы смотрел убогий слепок лица, в котором угадывалось что-то знакомое – но гаснущее сознание всеми силами отталкивало от себя эту мысль. Эти запавшие глаза, окружённые чернотой – разве могли они быть его? Эта бледная и рыхлая кожа, складками повисшая на щеках – разве она имеет с ним что-то общее? А эта чернота в уголках рта, а эта сеточка чёрных вен, всплывшая здесь и там? Волосы цвета молодых, блестящих каштанов – кто провёл по ним серой краской?

Ещё через миг он открыл рот, чтобы рассмеяться, увидел, как отражение вслед за ним разлепило бледные губы, обнажив кровоточащие дёсны – и закричал.

Думал, что закричал.

Изо рта вырвался сиплый хрип, а потом ноги подкосились и он упал – мягко, словно пустой мешок. Ощупал ладонями длинный ворс ковра, но не смог вспомнить, откуда тот привезён.

Наутро он уже не хватался за иллюзорную соломинку страшных снов. Помнил своё отражение в зеркале, помнил мягкий взгляд красивых чёрных глаз, который заполз к нему в душу и свил там гнездо червей, помнил собственные руки, что отказались повиноваться, покорные чужой воле – и вспомнил, наконец, своё имя.

Вармакойта Доринс Эгстасьен, глава рода и Столп Совета.

Память принесла облегчение, хотя Вармакойта боялся обратного. Он уже пытался себя убить, всерьёз готовился принять смерть – а значит, был всё равно, что мёртв. Что бы с ним ни сделал колдун – было оно хуже, чем шанс отправиться на ту сторону. Ум, хоть и затуманенный, хоть работающий несколько минут в день, всё также не позволял ему цепляться за чешуйчатый хвост надежды – хвост, который она всегда готова отбросить.

Тот, кто решился сотворить такое с одним из триумвирата, сделал это не для того, чтобы вернуть ему здоровье, жизнь и свободу. Нет, такое делают в погоне за целью куда как выше, чем мелкое преимущество в грызне влиятельных кланов. Власть – вот чего они хотят. Власть такого масштаба, пред которой содрогнётся Держава.

Следующим утром, глядя в лепной потолок собственной спальни, разрисованный картинами охот, загородных пиров и беспечных игр, он потратил драгоценные мгновения ясного рассудка на размышление: а кто такие – эти они? Ренсдас, честолюбивый болтун, грезящий о славе благодетеля всей страны? Или, быть может, старый ублюдок Тромер, помешавшийся на заведённых порядках и каких-то религиозных бреднях?

«Они... они ведь хотели развязать войну с империей», - отстранённо подумал Вармакойта. Война, особенно долгая и жестокая, может переписать многое. Кто-то уйдёт к предкам, а кто-то станет королём – неважно, совсем неважно, как его будут звать. Важно лишь, что Кристогле никогда не станет той державой мастеров, торговцев и предприимчивых людей, о которой он наивно мечтал. Слепой дурак, воображавший, что потоки товаров заменят армии, покорив весь мир не в битвах, а в ярмарках и на биржах... Грядёт король. Король, в тени которого крадётся живая тьма. Возможно даже, и не король – просто марионетка на троне, позади которого улыбается юноша с длинными волосами и маской вместо лица...

Вармакойта смутно осознавал, что за ним ухаживают. Переворачивают с боку на бок, меняют постель, усаживают на горшок и тщательно обтирают. Его кормили какой-то кашицей и поили тёплым отваром, чьи-то руки появлялись из тумана, что властвовал вовне, и в нём же пропадали. Руки не имели ни голосов, ни лиц, а сам он тоже не мог сказать им ни слова, поглощённый собственной пустотой – но постепенно в нём оформилась мысль. Сложилась из бумажных уголков, как детская безделушка, и какое-то время вертелась внутри, пока Вармакойта наконец-то не объял её расползающимся сознанием.

Он мертвец. Мертвец не может потерять ничего, кроме места в родовом склепе – но все склепы Державы казались ему теперь ничего не значащей мелочью. Да и сама держава не казалась больше чем-то священным – мысль распахнулась ещё шире, воспарила куда-то в небо, которого он не чаял больше увидеть, и с этой высоты Вармакойта разглядел то единственное, что было важно по-настоящему: ползущее по Кирсглеву зло. Империи могли расцветать пятнами на картах и снова рушиться в прах, народы – воевать и наслаждаться плодами мира, и его не заботило, кто сегодня взберётся на вершину горы, а кто – скатится к её подножью, чтобы завтра всё повторилось заново.

Теперь ему хотелось лишь одного: чтобы кто-нибудь растоптал чёрную змею, пока та не опутала всю Державу. Пусть Кристогле рассыплется на осколки, пусть аттрейцы восторжествуют – но это будет обычное торжество человека над человеком.

Мертвец не может предать.

Следующие порции жизни он потратил на поиски. Тело не испытывало боли – только тошнотворную, необоримую слабость. При каждом движении мнилось, что и внутри, и снаружи он испачкан в чём-то липком и склизком, и становится лишь грязнее. Вскоре пришёл и новый страх: Вармакойте казалось, что его кости начали гнуться. Слишком слабый, слишком напуганный перспективой, чтобы проверить по-настоящему, он только отчаянней ползал по комнате, одолевая локоть за локтем перед тем, как вернуться в кровать и встретить натиск подкожной тьмы.

Он всё-таки нашёл кое-что. Прессованный карандаш в ящике тумбочки, у задней стенки, завалявшийся под ворохом товарных печатей, ювелирных гирек и прочего барахла. Карманные часы на комоде – полезная вещица, если хочешь отмерять время и напоминать себе о событиях.

Оставил карандаш на месте и ещё два дня потратил на то, чтобы проверить, насколько тщательно его комнату убирают. Оставалось найти что-то, подходящее для письма, но Вармакойта не сомневался, что сумеет отыскать нужное.

Затея была почти безнадёжна – но он уже давно ни на что не надеялся и потому не думал об этом.

***

Тягостное забвение не пришло. Он понял это не сразу – лежал, приноровившись добираться до кровати к тому моменту, как наросшая за время сна «броня» истончалась под натиском пустоты.

Вместо пустоты пришла боль. Руки и ноги наполнились свинцовой тяжестью, живот будто резали тупым ножом, а грудь сдавило и в центре её что-то кололо и жгло, едва давая дышать. Не позволив себе погрузиться в этот кошмарный концерт, Вармакойта сполз с постели и добрался до спрятанного письма. Сражаться приходилось за каждый шаг, но без наползающего тумана стало проще контролировать движения, и простые действия больше не отнимали десятков драгоценных секунд. Он как раз успел припрятать клочок бумаги на животе, под поясом шёлковых подштанников, и вернуться назад, усевшись на подушку, когда дверь спальни кто-то открыл.

«Ни стука, ни ритуального шарканья на пороге», - с насмешливой горечью подумал Вармакойта. «Я словно колбаса в кладовой – полезная вещь, которую не предупреждают о том, что собираются снять с крюка.»

Он всё-таки вздрогнул – почти незаметно, поскольку и без того дрожал от боли и слабости. Помнил длинные локоны, чёрные и блестящие, как вороново крыло, помнил, как они обнимали бледное изящное лицо, а уж глаза – большие, тёмные, непроглядные глаза с приподнятыми уголками – он бы и вовсе не смог забыть.

Безымянный колдун закрыл дверь, осмотрел комнату, потом шагнул вперёд и будто бы впервые заметил сидящего Вармакойту. Приблизился, наклонился и заглянул прямо в лицо. Тот не пытался отвернуться – просто ждал. Лицо колдуна выражало искреннее сочувствие, но взгляд не выражал ничего – за ним с равным успехом могли таиться и острый ум, и отсутствие всякого наполнения.

- Меня зовут Бледносвет, - представился гость мягким, на удивление приятным голосом. В его тоне, лишённом как дерзости, так и подобострастия, звучала одна лишь гладкая вежливость. – Я вас знаю, а вы меня – нет, так что я решил исправить эту досадную несправедливость. Плохо, когда не можешь даже назвать то, о чём думаешь.

- Ахррр... – прохрипел в ответ Вармакойта, сжавшись и стараясь не шевелиться.

- Нет-нет, не утруждайте себя, не надо. Знаю, вам сейчас довольно нехорошо. Поверьте, я старался избавить вас от боли, но теперь придётся потерпеть, господин.

Это «господин», сказанное буднично и естественно, заставило Вармакойту сжать расшатавшиеся зубы – рот наполнился отчётливым привкусом крови. Так мог сказать пациенту врач – вот только Вармакойта не был больше господином даже своего тела, и тот, кто сотворил такое, стоял сейчас прямо перед ним, сложив тонкие губы в блеклой, сочувствующей улыбке.

- Позвольте, помогу вам одеться.

Бледносвет распахнул шкаф и бросил на постель охапку парадного платья. Всё это никогда не хранилось в спальне – видимо, приготовили заранее в ожидании каких-то событий. Теперь колдун рассеянно перебирал наряды, одни бесцеремонно бросая на пол, будто они и не стоили целых ферксталей золота, а другие откладывая в сторонку. Наконец он выбрал жемчужно-серый кафтан из чередующихся полос бархата и аксамита, подобранных в тон, такие же бриджи и шёлковые чулки, а потом извлёк на свет низкие замшевые сапожки.

- У вас нездоровый цвет лица, не стоит усугублять его чем-то ярким, - пояснил буднично. – Сумеете сами, или я, быть может, окажу помощь?

Вармакойта сумел. Напряг все силы и разогнулся, натягивая постылые одеяния. Доковылял до комода, взял часы и попытался запихнуть их в карман. Гладкий золотой корпус был холодным и тяжёлым – пришлось изо всех сил сжать пальцы, чтобы не выронить. Что-то подалось, часы заиграли весёленькую мелодию, а Вармакойта почти повалился на постель, тяжело дыша.

- Наслаждаетесь музыкой?

Холод вдруг сжал всё существо Вармакойты, а его рука сама собой протянулась вперёд. Длинные пальцы колдуна аккуратно взяли часы, повертели, отщёлкнули массивную крышку.

- Эти... часы... напоминают мне. Напоминают кое о чём...

Вытолкнуть из себя столько слов стоило мокрого кашля и новых приступов боли. Бледносвет неодобрительно склонил голову, сам вложил часы в карман кафтана и принялся застёгивать пуговицы, с которыми не справился Вармакойта. Оглядел Столпа, скорчившегося на простынях, вздохнул и молча вышел из комнаты.

Прошло не меньше часа молчаливой и мучительной пытки, прежде чем в спальню снова вошли. Незнакомые люди в ливреях Доринсов напоили Вармакойту горьковатым отваром из серебряного чайника, а потом заставили проглотить несколько ложек приторного сиропа. Кто-то прошёлся по его лицу кисточкой, оставляя в воздухе запах пудры.

Через несколько минут он перестал быть самим собой.

Ощущение склизкости стало вдруг нестерпимым, а внутри шевельнулись чужая воля и чужое сознание. Тело выпрямилось, будто и не мучилось от грызущей боли – поднялось на ноги, покачнулось, но вскоре уверенно шагнуло к двери. Вармакойта едва не утонул в припадке дикого ужаса, который не находил выражения – один только холодный пот стекал по спине. Он стал гостем в своём же теле, грубо выброшенный из уютного кресла, в котором каждый пребывает от рождения и до смерти – и хотел завыть, но не мог. Одёжкой показался он себе в этот миг, мягкой пустой оболочкой, накинутой на кого-то страшного и чужого.

Этот кто-то не чувствовал его боли, не знал, как крутит и рвёт внутри от каждого уверенного движения, зато прекрасно освоился в его доме. Прошёл пустынными коридорами и лестницами, не глядя по сторонам, не обращая внимания на картины, гербы вассалов и застывших кое-где слуг, а потом вышел через холл и главные двери, отворённые парой кастельских наёмников. Вармакойта успел заметить кукольные движения и тёмные провалы на месте глаз.

Снаружи ждала карета – его собственная карета для важных выездов, тёмно-зелёная, отделанная латунью и запряжённая четвёркой лучших коней. Дверцу открыла ещё одна бледная кукла, в которой угадывались черты Саккурея Доринса – при дневном свете было видно, что лицо его пошло пятнами, а глаза, хоть и запали, оставались похожими на человеческие. Руки и ноги двигались рывками, точно кто-то дёргал за ниточки.

«Да упокоится твоя душа, Саккурей. Хочу верить, что она уже не внутри.»

В карете хватка чужой воли ослабла – зато справа и слева уселись хмурые мужчины, придержавшие Вармакойту под руки. Это было кстати, потому что без иглы, на которую его нанизывал проклятый колдун, он свалился бы на пол и свернулся там, как младенец. Смотреть по сторонам, думать о конечной цели поездки – всё это находилось за пределами оставшихся сил, поэтому Вармакойта делал то немногое, на что ещё был способен – тихонько ощупывал грудь и обвисший живот, поглаживал и массировал, словно отгоняя демонов боли. Притворяться не приходилось – но кроме мнимого облегчения, пытался он нащупать письмо и мыслил, как будет ловчее его достать.

Когда чужое присутствие снова превратило его в одежду из рыхлой плоти, Вармакойта робко попробовал оставить себе хоть немного свободы – шевельнуть пальцами, скосить взгляд или сделать глубокий вдох. С облегчением понял, что сохранил немного власти над своим телом. Там, куда не доходило внимание оседлавшей его воли, он мог по своему желанию шевельнуться – лишь бы действие это не шло вразрез с намерениями колдуна. Тот полностью контролировал его горло, не давая издать ни звука, держал равновесие, двигал ногами и следил за лицом, чтобы оно не скорчилось в какую-нибудь гримасу, но в остальном, похоже, не очень-то замечал мелкие шалости бывшего хозяина, что побирался теперь, как нищий. Лишь однажды, когда Вармакойта попробовал утереть лоб, чужая воля встала стеной, не позволив ему ничего, кроме как вздрогнуть, испытывая тягостное бессилие.

Карета встала, кто-то распахнул дверцу во влажную серость дня. Впереди высилась тяжёлая громада Оплота, по сторонам раскинулась площадь Державы, выложенная гладким тёсаным камнем. Не имея возможности вертеть головой, он лишь угадывал знакомые очертания, больше чувствовал, чем видел, как рубленые линии стен смыкаются вокруг, образуя портал парадного входа, краем глаза замечал фальшивую охрану, что провела его внутрь и осталась в боковых комнатках – в Оплоте никто не мог располагать личной стражей.

Он шагал дорогой, которой проходил сотни раз – только теперь даже не трудился двигать ногами. Мраморные лестницы, устланные коврами, колоннады, люстры, ряды ниш с гербами, знамёнами и доспехами, галерея родов тельвинга с её янтарной мозаикой – всё это утратило значение и даже материальность, проплывало мимо, словно декорации к финалу его собственной жизни. Единственное, на что обращал внимание Вармакойта – его собственные маленькие движения, незаметные, будто бы непроизвольные, призванные усыпить внимание погонщика, засевшего внутри тела.

В последнем коридоре – том, что вёл на галерею зала Совета – Вармакойта собрал всё, что у него оставалось. Сюда не допускался никто, кроме распорядителей и советников, и потому здесь уже не было кричащей роскоши – только тёмное дерево, алая дорожка и золочёные светильники на стене. Теперь нужно было скользить взглядом по редкой цепочке людей в красных ливреях, каждый из которых торжественно держал перед грудью церемониальный жезл – всего шестнадцать, и ни за что не пытаться завладеть движением глаз, и стараться увидеть того единственного, кто мог стоять, а мог и не стоять в этой почётной шеренге. Увидеть заранее, потому что второго шанса не будет.

Агент стоял предпоследним. Острый подбородок и плоский нос – больше было не рассмотреть, но хватило и этого. Один из той маленькой личной гвардии, которая была его глазами и страховкой в Оплоте, битком набитом чиновниками всех мастей. Проходя мимо, Вармакойта моргнул, даже не пытаясь повернуть голову, сложил щепотью пальцы правой руки и едва заметно двинул подбородком в сторону зала. Через пару секунд перед ним уже распахнули дверь.

***

Зал Совета напоминал перегретую воду, стиснутую давлением обычаев – отпусти крышку, и она тут же взорвётся паром и кипятком. Многие уже знали, что должно произойти – фракции формировались заранее, в ходе тайных переговоров, обеспеченных уступками, взятками и вежливыми угрозами. В самом начале заседания Вармакойте удалось медленно склонить голову, оглядеть свой карман и осторожно достать часы. Движения давались медленно и вяло, как в киселе. Он и не пытался двигаться резко – знал, что внимание наездника приковано к его действиям и выполнял их демонстративно. Чуть слышно заиграла мелодия – звонкое треньканье механизма, под которое становилось легче дышать.

Внизу, за кафедрой, витийствовал Эверст – но Вармакойта не обращал на него внимания. Он вообще не обращал внимания ни на что, кроме своей боли и вялых поглаживаний, которые могли её притупить – а заодно подвинуть спрятанный листок туда, где до него дотянутся пальцы. Ясно было, что колдун внимательно следит за речью Столпа, и это давало немалый шанс. Наконец, краешек письма показался в разрезе рубашки, под кафтаном. Чужая воля внутри Вармакойты не страдала от его боли – а значит, могла игнорировать и прочие мелочи, не имеющие значения для реализации её планов. Вармакойта медленно, преодолевая себя, вытянул листок бумаги наружу, думая лишь о том, чтобы речь оратора не закончилась – а потом будто бы случайно расслабил руку, уронил её на неудобное церемониальное кресло с высокой спинкой. Свёрнутое письмо проскользнуло в щель между сиденьем и подлокотником.

Заседание длилось бесконечно – как вязкий ночной кошмар. После Ренсдаса выступили несогласные – их голоса сливались в едва различимое блеянье – а потом и те, кто поддерживал Столпа в его начинаниях. Следом поднялся старый Тромер. Он припечатывал несогласных желчными и жёсткими фразами, но Вармакойта слышал лишь тон и видел жесты – резкие, короткие, агрессивные. После через кафедру прошла целая клика: Ольсвик, Коортас, Варутас – все, судя по лицам, поддерживали военный план. Нигде не было видно Перкаса – ярого противника обоих столпов. В тельвинге уже давно ходили слухи о его тяжёлой болезни, а ведь Перкас был тем гвоздём, что держал в единстве фракцию менее знатных родов, противостоявшую воле наиболее влиятельных членов Совета...

Они говорили и говорили – а слова взлетали в воздух и кружили вокруг, осязаемые, меняющие цвет, смердящие чужим дыханием и гнилостной ложью. Войска, готовность, снабжение, политика, империя, результат – цепочка ничего не значащих слов, продетая в механизм Державы, меняла его настройку, заставляла шестерни крутиться по-своему, ковала новые судьбы и готовилась безжалостно ломать старые.

Вармакойта сделал всё, что мог сделать: его жизнь отныне значила не больше, чем догорающая свеча в океане тьмы. Он едва понимал, как встаёт и произносит какие-то фразы на удивление ровным голосом. Как признаёт правоту Столпов совета и не желает вносить раздоры в триумвират. Как отдаёт свой голос за то, чтобы будущее Державы решала сама Держава – хотя и сожалеет о том, что не осталось иных путей, кроме как добыть это будущее силой оружия. После его выступления всякая оппозиция была уже невозможна. Те, кто надеялись на последнего Столпа, сидели с потрясёнными лицами, прекратились выкрики с мест, а голосование прошло быстро и гладко – к полному торжеству решения, которое никто так и не посмел назвать тяжёлым словом «война».

***

Его собственный кабинет на четвёртом этаже Оплота обставляли сдержанно – на первый взгляд. Сдержанно, но при том вызывающе: не в традициях Кристогле были лепнина, белоснежные стены и потолок, воздушная роспись и лёгкая лакированная мебель, более подходящая каким-нибудь аристократам-южанам, нежели основательным и почтенным членам тельвинга. Тяжёлую, выверенную роскошь, принятую за эталон в Державе, Вармакойта не любил, находя её чересчур старомодной и обременительной. Не слишком одобрял он и пафосный имперский стиль: аттрейцы в каждом своём творении пытались камню приделать крылья, но камень продолжал оставаться камнем, и оттого шедевры зодчества казались недостроенными лестницами в небо, напоминающими более о тщетности устремлений, нежели о вечном полёте духа. Для себя он давным-давно избрал рождённую на берегах Жемчужного моря экластрию: разом и моду, и философию, живущую сегодняшним днём и славную открытостью форм вкупе с элегантным, неброским декором. В стенах Оплота, где правили бал блеск золота, драгоценные породы дерева, строгость линий и богатство тканей, экластрия смотрелась неуместно, как чайка среди павлинов.

Теперь и сам он смотрелся неуместно – постаревший разом на двадцать лет, отработавший своё полутруп. В легкомысленном креслице посреди светлой комнаты, где на стенах юноши целуют прекрасных девушек, Вармакойта казался сам себе чем-то мерзким, даже постыдным – не мог понять, почему до сих пор живёт.

Отворилась задняя дверь. Кто-то подошёл к Вармакойте со спины – мягкие шаги замерли совсем близко.

«Теперь? Удавка или стилет? А может, что-то более оригинальное, вроде спицы, вогнанной в мозг?»

Никакого волнения или страха. Только жадное ожидание, смешанное с тенью любопытства – когда и как? Он ждал милосердного забытья, как высшего блага, как погружения в чистое пещерное озеро, которое смоет всю скверну и навечно упокоит в своих глубинах. Посмертия в сонме душ одного из Старших – уже не ждал.

Подумал и мысленно улыбнулся. Можно было признать хотя бы перед смертью – ни в какое посмертие волей Старших он и вовсе давно не верил.

- Поздравляю, господин, - произнесли у него за спиной знакомым приятным голосом. – Вы хорошо потрудились.

- Что ещё... ты от меня хочешь, упырь? – прошептал Вармакойта, с трудом разлепляя губы. – Делай, только быстрее – я потерплю.

Бледносвет обошёл кресло и остановился спереди – на таком расстоянии, чтобы Вармакойта мог его видеть, не задирая головы. Нежное, почти женственное лицо смотрело на советника со странным выражением – так художник мог смотреть на пейзаж, пробудивший в нём желание взять мольберт.

- Я уже говорил, что ваша воля на удивление сильна, господин? Вы не рассердитесь, если я скажу, что воля куда сильнее выделяет человека, чем богатство и знатность рода?

- К чему... клонишь...

Слова проталкивались сквозь горло, как шершавые валуны. Язык едва шевелился.

- К тому, что вами я искренне восхищаюсь. Мы враги, к сожалению – но враждебность для меня лишь функция цели. Я не испытываю к вам ненависти, напротив – сожалею, что всё так вышло.

Колдун вздохнул, пряча руки под простым чёрным плащом.

- У вас есть воля и цель – и эти качества делают вас настоящим человеком, в отличие от миллионов человекоподобных созданий, почти не осознающих своего бытия. Увы, - добавил он, снова выпростав руки, - мы всё-таки враги, и моё восхищение не отменяет этого факта.

Пальцы Бледносвета, затянутые в чёрную перчатку, сжимали исписанный клочок бумаги. Знакомый Вармакойте клочок.

- Вижу, что узнаёте.

Он грустно улыбнулся – лицом, но только не взглядом.

- Когда вы решили вступить в поединок воли – то сами определили свою судьбу. Вы помогли нам, господин – хотя приложили все силы, чтоб помешать. Контролировать поместье Доринсов – задача не из простых, а ваша скоропостижная смерть и вовсе могла запустить процедуру наследования, выборы нового столпа и прочие пренеприятнейшие последствия. Теперь же...

Пошуршав листком, Бледносвет расправил его и строгим голосом проговорил:

- Вывоз капитала в Аттрейскую империю, сношение с врагами Державы, разглашение сведений, представляющих собой государственную тайну первостепенной важности... Вы изменник, господин, а измена карается смертной казнью. Неужели вы думали, что я не замечу ваших хитрых манипуляций? Пару-тройку я мог бы и пропустить, но все сразу?

Вармакойта смотрел на колдуна, пытаясь не измениться в лице. Тот позволил себе лишь каплю самодовольства, и ещё одну – разочарования, словно неудача советника его огорчила. Эмоции Бледносвета казались слабыми, как тени – мотыльками, парящими вокруг, не касаясь внутреннего ядра – и в этих эмоциях, приоткрытых перед обречённым на смерть, не видно было ни страстей, ни желаний. Всё, что делал и говорил колдун, представилось Вармакойте мишурой, прикрывающей щель во тьму – туда, где жили настоящие его мысли, имеющие мало общего с тайными письмами, заседаниями Совета, интригами столпов и прочими мирскими делами. Советник удовлетворённо расслабился и прикрыл глаза. Боль уже не казалась ему ужасной.

- Ты... любишь хорошо поесть, а, упырь?

Бледносвет взглянул на него. Большие глаза с приподнятыми уголками уставились прямо в душу.

- Нет, господин. Еда не входит в круг моих интересов.

[1] Сантарм – крупнейшее постоянное формирование в аттрейской армии, состоит из пяти дэтайнов в кавалерии (2500 бойцов) и десяти (5000 бойцов) – в пехоте. Сантармом командует санкрайм - «предводитель воинов». Обычно имеет приданные вспомогательные части.

[2] Фолинг – духовой инструмент, популярен у народа сорвалле.

Глава 12. Аттрейская империя, дорога.

Хочешь уподобиться богам – ничего не делай.

Кафтерош из Брагасты, комедиант

Корабль состоит из двух вещей: вечного скрипа и забористой брани на нескольких языках. Скрипит такелаж, скрипят вёсла, скрипит, кажется, всякая деревянная деталь корпуса, стоит лишь ветру ухватить наш парус и потащить судёнышко за собой. Бранятся матросы, поминает их родословную – сплошь копытного происхождения – палубный сержант, а капитан и торговый агент переругиваются так искусно, что будь у них мечи вместо слов – оба давно уже истекли бы кровью. Никто ни на кого не в обиде: брань здесь – такое же правило хорошего тона, как вежливые расшаркивания в среде сантрийских аристократов. Я читал, что таким образом моряки отваживают несчастья, но правда это, или чья-то пустая выдумка – знать не знаю.

Гортрава – вальяжная и широкая. Солнце протыкает её шкуру лучами, и зеленоватая вода у бортов будто светится изнутри. Берег так далеко, что глядя на него я даже понять не могу – движемся мы вперёд или застыли, словно муха в меду. Наш орфин[1] неспешно ползёт против течения – ловит косым парусом лёгкий ветерок да время от времени помогает себе вёслами.

Сантрийцы везут в империю вино и масло – товары благодатного юга, а заодно – и нескольких лошадей, так что мы со своим серебром оказались к месту. Конечно, об удобствах на речном судне и мечтать не приходится, повезло, что нам на троих подыскали крошечный закуток под палубой, зажатый между лестницей и принайтованным грузом – но и возможность целыми днями бездумно смотреть на реку и плывущие мимо корабли по-своему хороша.

Речная система, состоящая из Гортравы, Валески и Мьёльвы – главный торговый путь для всего Аора. Было время, когда державы зубами цеплялись за речной берег, не жалея крови, чтобы только сохранить доступ к великим рекам или отобрать его у соседа. Не раз и не два войны начинались из-за того, что кто-то пытался блокировать судоходство, надеясь урвать от пошлин кусок побольше. Выстраданный корпус нынешних договоров, регулирующих речную торговлю, писан красными чернилами по человеческой коже, как говаривал наставник Эшмаль, втолковывая заготовкам знания о паутине взаимных интересов и обязательств, которая стягивала воедино пятнистую шкуру континента.

Порви ниточку – затрещит от края до края.

Вниз по течению идут целые караваны барж. Назад их не тащат, просто разбирают на дерево – куда как более ценное здесь, на юге. Торговые галеры режут водную гладь, изумительно чётко взмахивая рядами вёсел, а орфины вроде нашего тащатся неторопливо, компенсируя малую скорость скромной стоимостью малочисленной команды. Погода стоит хорошая, так что в низовьях Гортравы, как говаривают, «нельзя помочиться, не попав на чужую палубу». Команды то и дело перекрикиваются между собой, и на каждой лохани трепещут флажки государственных цветов – никто не желает обвинений в «тайном речном сношении», как именуют этот грех кодексы.

Я оглянулся на Скутара. Аттреец привалился к фальшборту и выводил какую-то песенку, демонстрируя полное пренебрежение благозвучием. Слова он бесхитростно притискивал друг к другу силой, словно это были солдаты в строю или грубые тёсаные камни, зато усердия прилагал даже больше, чем нужно – окажись на борту какой-нибудь музыкант, давно бы сиганул в воду и поплыл без остановок до Жемчужного моря. Матросы в холщовых штанах и куртках иногда останавливались возле наёмника, беззлобно костеря его на нижнем шерти. Скутар отвечал похабными куплетами в адрес «мокроногой братии», пока брань палубного сержанта не разгоняла импровизированный диспут.

Келеша, вопреки моим сомнениям, освоилась довольно легко. Шмыгала по судёнышку из конца в конец, проведывала наших лошадок – страх у неё прошёл, сменившись жалостью к животным, вынужденным ютиться в кормовом загоне, так что девчонка пыталась их то утешать, то подкармливать – пока не видели остальные. Иногда устраивалась возле Скутара, терпеливо слушая наёмничьи байки, а временами составляла компанию мне, разглядывая реку, берега и проплывающие мимо суда. Порой она набиралась смелости – это было заметно по напряжённой, замершей позе – и задавала мне какой-нибудь вопрос. Чаще всего об увиденных местах или особенно интересном корабле, непохожем на остальные, но попадались среди её вопросов и такие, что заставали меня врасплох. Вот и сейчас – постояла рядом, не глядя в мою сторону, а потом решилась и тщательно выговорила, стараясь не тараторить:

- Алессан, спросить – куда уходит небо?

Что ж, по крайней мере она научилась звать меня по имени вместо чудовищной конструкции «человек-маг».

- Небо? А разве оно уходит?

- Нет-нет, плохо говорю, - она настолько воодушевилась, что даже забыла об обычном смущении, - правильно сказать – где у неба свой берег?

И вот тут меня проняло. Я привык считать Келешу существом приземлённым и бестолковым – так, забавной зверушкой, до которой можно снизойти в разговоре. Едва ли думал говорить с ней на равных, едва ли ждал от неё чего-то большего, чем застенчивое почтение – и вот, глядя на нежный профиль и трепетание медовых волос, я увидел не зверушку, а личность. Солнце вспыхивало медным блеском в её путаной шевелюре и золотило пушок на ушках. Я молчал, ошеломлённый видением берегов небесного океана.

- Не знаю, - ответил наконец честно. – Скорее всего – нигде: небеса безбрежны.

- Но как же? – повернулась она, распахнув янтарные глаза. – Небо над землёй, так везде-везде. Может, край земли – берег неба?

- А если у земли нет края?

Она задумалась на секунду, но тут же просветлела, вспыхнула улыбкой.

- Тогда вся земля – и есть берег неба!

- И души всех Детей выброшены на этот берег, и с тоской глядят в океан синевы, но не в силах туда вернуться... – прошептал я, сам не зная зачем. – Океан синевы, на его берегах расцветают в безмолвии сны. Синева оставляет песок на камнях, а в песчинках останемся мы...

Широко распахнутые глаза сонья уставились на меня. Келеша и сама стала неподвижна, как камень, будто я сказал что-то страшное. Тёмный дымчатый янтарь, какого не бывает у людей, и блеск яркой меди в волосах, и тёплые, чересчур изящные для человека черты – маленькая нелюдь в самом деле сияла, да так, что я испугался её прямого взгляда, испугался прикоснуться к чужому разуму – и вызвал Серебряную снежинку.

Знак, доспехи души. Воображаемые символы, что меняют структуру разума, позволяя распоряжаться собой, как инструментом – в зависимости от стоящей задачи. Превосходная техника самоконтроля, при освоении которой заготовки регулярно сходят с ума.

Снежинка заморозила моё сознание, сковала эмоции и обострила зрение. Реальность отступила, как изображение с другого конца подзорной трубы, потускнела, но стала невероятно чёткой. Поток мыслей прекратил метаться из стороны в сторону, улёгся в строгие рамки знака, а вместе с ним замедлились дыхание и сердцебиение. Внутри меня сделалось легко, чисто и очень пусто. Лицо Келеши больше не пугало – оно вернулось на один уровень с зелёной забортной водой, с шершавым брусом фальшборта, на который я опирался, с криками чаек в небе и запахом ветра, летящего с южных морских просторов

А потом я отпустил знак и глубоко вздохнул. Прошла, быть может, одна секунда – не так уж много, если учесть моё бегство и возвращение.

- Спасибо, Келеша.

Впервые я назвал её по имени – не мышью, не безликим местоимением. Сонья сжалась, словно ожидая удара.

- Ты подарила мне прекрасный образ и даже больше – немного раздвинула стены моей тюрьмы. Такой подарок для мага ценнее золота.

Рука моя дрогнула, но тут же остановилась. С какой стороны не глянь, а гладить её – это или оскорбление, или, того хуже, удовлетворение любопытства за чужой счёт. Вместо этого я порылся во внутреннем кармане доэра, достал маленький кулон и протянул девушке.

- Держи. Это подарок: возвращать его мне не нужно.

На моей ладони лежал гладкий серебряный прямоугольник, в котором были прорезаны отверстия, похожие на очертания гор. Келеша не шевелилась, поэтому я взял её ладонь и обмотал цепочкой кулона. Мне было очень жаль этой вещи – но за некоторые услуги нужно отдавать что-то, ценное для тебя. Желательно – сразу и не откладывая.

Каждый маг живёт с осознанием Великой несвободы. Невозможно сбежать из тюрьмы бытия, в которую заключены даже боги – но если сильно постараться, то можно сделать так, что твоя камера станет шире. Чем больше ты знаешь и можешь, чем полнее осознаёшь сам себя и суть всех вещей, чем вернее твой взгляд на мир, брошенный сквозь амбразуру сознания – тем шире клетка, и это единственный путь, который стоит того, чтобы идти по нему навстречу смерти.

Кончики ушей Келеши стали мелко подрагивать – и вскоре вся она зашевелилась, заёрзала и вернулась к своему подвижному состоянию. Не убежала, нет: несколько раз склонила голову туда и сюда, то пряча взгляд, то вновь поднимая его на меня. Сжала руки на кулоне.

- Не знаю, что правильно говорить, совсем. Благодарность большая? Радость-спасибо? Почему подарок, если слова – грустные? Не могу понимать, поэтому сложно.

Я улыбнулся.

- Если тебе есть, о чём грустить – тебе есть и о чём мечтать. Иногда, делая человеку грустно, ты напоминаешь ему о том, что он жив. Думай об этом. Думай обо всём на свете – тогда непонятное и сложное станет для тебя подспорьем, а не помехой.

- И я стану как человек-маг? - серьёзно спросила она.

- Ты станешь как ты сама – только больше, гораздо больше. И давай уже пообедаем, а не то Скутар сожрёт наши порции.

***

Через пару дней орфин миновал устье Валески – место, в котором сходились границы Истербии, Сантры и Ольвандара. Ветер раскатал по небу серое одеяло, накрапывал мелкий дождь, и высокий скалистый мыс, омываемый двумя реками, смотрел на нас хмуро и неприветливо. У подножия скал из воды торчало множество валунов, а сверху мыс венчали приземистые башни с острыми шатрами крыш – истербийская крепость Корсолань. Сложенная из камня и красного кирпича, издалека казалась она мёртвым стражем, что пялится на реку пустыми бойницами да стережёт проклятые сокровища – но вскоре ветер подхватил белые флаги с росчерками алых молний, а в бойницах замигали тёплые огоньки, и Корсолань, по-прежнему грозная, стала обычной крепостью, поставленной на важном перекрёстке путей.

Мы шли вверх по Валеске – реке норовистой, чьи берега порой одевались скальными панцирями, а течение не раз и не два ускоряло свой бег, заставляя команду дружно браться за вёсла. Уплатили обычную пошлину таможенной страже Истербии и несколько раз приставали в городках по обе стороны реки, чтобы пополнить запасы и принять почту у торговых агентов дружественных компаний.

Пейзажи стали разнообразней – после пойменных равнин и прибрежных зарослей в низовьях Гортравы здесь можно было увидеть и лес, подступающий к высокому северному берегу, и живописные холмы сантрийского приречья, балки, проточенные ручьями, и глинистые обрывы, в которых гнездились ласточки.

Дни тянулись за днями. Я ухаживал за Теленой, ел опротивевший корабельный рацион – орфин не имел даже печки – и пялился на каждый берег попеременно. Со Скутаром и Келешей разговаривал мало, а команда и вовсе меня сторонилась, чему я был только рад. К тому времени, как впереди замаячили приземистые форты, прикрывающие аттрейскую границу, от безделья приходилось спасаться песнями и ходьбой по палубе из конца в конец. Песни я пел всё больше мрачные и на нескольких языках, так что спокойствия матросам мои развлечения не прибавили. Скутар, на удивление, терпел молча.

Империя выстроила пограничные укрепления с обеих сторон реки. Издалека система фортов вовсе не впечатляла – были они довольно низкими, очень массивными и полностью лишёнными величавых башен. Вблизи же... Я стоял по левому борту, когда нос нашего корабля поравнялся с передовыми бастионами, и первая мысль, что пришла мне в голову – как их вообще можно взять? Если забыть про магию, то в силах ли человеческих штурмовать крепость, по сравнению с которой гордые замки выглядят не более, чем детской игрушкой?

Аттрейские укрепления строили по новой системе, без классического обвода стен, внутренних дворов и угловых башен. Вместо них возвели монолит казематов и бастионов, скрывший всё своё нутро под прочным каменным панцирем, где нападающим негде было закрепиться, негде укрыться и негде пробить брешь, пригодную к решительному штурму – поскольку любая брешь неизбежно вела в изолированное пространство, подверженное обстрелу защитников.

Корабли, плывущие в империю, здесь причаливали и подвергались таможенному досмотру, после чего могли идти дальше – вплоть до Витранны, где река переставала быть судоходной. В былые времена Валеску уже у самой границы перегораживали пороги, мешавшие всякой речной торговле, но император Лоррэн из династии Гройдэ предпринял сверхчеловеческие усилия, чтобы исправить ситуацию: убедившись, что решить задачу обычными средствами нельзя, он нанял множество магов, которые в течение десяти лет ломали скалы, создавая фарватер. Имперской казне этот сумасбродный, по мнению целого ряда современников, проект обошёлся в фантастическую сумму – но история полностью оправдала мечтательного императора. Аттрея присоединилась к великим речным дорогам, сполна окупив затраты.

В самом конце весны мы достигли светлых башен Витранны. Меня и прежде тянуло в этот город – столицу искусства и просвещения – но раньше я знал о нём лишь с чужих слов, изложенных на бумаге, с нескольких гравюр и набросков, со слухов и рассказов других магов, побывавших в империи. Я видел тень его тени – а теперь смог увидеть своими собственными глазами и понял, что никогда не стану о нём писать. Можно перечислить красоты города, все его улицы и дворцы, сады и галереи, мосты и арки – но это будет лишь нагромождением слов, столь же далёким от истины, как нищий далёк от королевских палат. Аттрейцы решили воплотить мечту – и, быть может, оказались единственными, кто хоть немного приблизился к этой цели. Уверен, Витранна сложена из камня лишь наполовину. Вторая половина – это гордыня зодчих, императоров и простых аттрейцев, которых неизменно тянет куда-то ввысь. В Аоре есть немало чудес: и белые города молокаров, при виде которых сердце охватывает сладостная тоска, и огромные мануфактуры в Кристогле, памятник гению человеческому, и даже весенние сады в Шиварна Фашьяр – живое творенье рук, что почитаются во многих странах руками смерти. Многие из этих чудес рукотворны, другие – смеются над человеком, как грозный и сверкающий пик Рестакленгсфельма, Короны севера, но ближе всего моей душе те, что рвутся к небу, заставляя мечтать о могучих крыльях.

Говорят, что аттрейцев зовёт к небу их вера, но разве гордые шпили имперских городов не выглядят, как вызов богам?

Именно здесь, в городе башен с крышами из синей черепицы, в городе колоколов, в городе крытых стеклом улиц-галерей – и других улиц, заплетённых цветами, в городе художников и поэтов, в городе каналов и шпилей – нас застигли известия о войне.

***

- Есть разные враги, понимаешь? Разные. Когда короли Террина и Регенсдольма сходятся в битве за Невелину - они враги, но для жителей самой Невелины есть ли разница, какой король одержит победу? Это война, в которой обе стороны воюют не со злом, а с соседом. Когда маги воюют с крестомантами – они враги. Враги до такой степени, что между ними не может быть ни мира, ни разговора. Одна лишь смерть. Теперь, когда Аттрея сошлась с Кристогле...

- Они враги? - неуклюже пошутил Скутар, но я не обиделся: глаза его оставались серьёзны.

- Да, враги. Это ещё не война на полное уничтожение, но уже и не бодание двух соседей за кусок поля: война решает, кто определит будущее Аора. С таким врагом не сядут пировать, даже заключив мир.

- Какое ж будущее, если Кристогле одолеет Аттрею? Думаешь, шерти склонятся перед сорвалле? Думаешь, шиварна, будь они прокляты, встанут перед ними на колени? Кровь польётся, как на бойне – вот какое будущее настанет. Всех сорвалле, сколько их есть на свете, не хватит, чтобы покорить народы Благоверы, даже с поганым колдовством в дружбе.

Он был серьёзен. В самом деле серьёзен – если уж Скутар хотя бы предположил, что империя может погибнуть... Пламя отражается в его глазах и, наверное, горит сейчас в самой его душе.

- Всё не так.

- А как? Говори, раз начал.

- Кристы не пойдут завоёвывать целый мир. Они займут место, которое сейчас занимает Аттрея – только будут на нём более осмотрительны. А народы... Народы сами спляшут под их фолинги.

Обширный постоялый двор был забит лошадьми, телегами, возничими и купцами. Здесь, в сердце империи, пульс жизни не угасал ни на миг: хорошо устроенные дороги полнились конным и пешим людом, грузовыми повозками, пассажирскими фургонами и почтовыми каретами. Отыскать свободное местечко в приютах, разбросанных между крупными городами, оказалось задачей довольно трудной, тем более теперь, когда все ждали войны и готовились к ней, кто как мог – в основном, создавая товарные запасы и закупая на юге большие партии провианта. В обеденный зал не стоило и соваться – там царили гвалт и столпотворение, так что на короткий привал мы стали за оградой двора, возле пары дубов, да спросили чего-нибудь пообедать. Пообедать нашлись гренки, бобовая похлёбка, сыр и варёные яйца, и ещё кувшин пива, которое я понюхал, а Скутар – выпил. На лицо его вползла праздничная улыбка.

- Вот – пиво! – торжественно сказал наёмник, поводя носом над кружкой. – Вроде и козлиная моча, а сразу чувствуешь – аттрейское, настоящее. Есть в нём что-то родное.

- Козёл-то на местных травах рос, - подначил я без особой охоты.

- Вот-вот. Как это у книжников называется, когда и пиво дрянное, а всё одно – радостно на душе?

- Слабоумие.

- Тьфу, бродяжник безродный, - добродушно выругался он. – Куда тебе такое понять, когда в родную землю наконец возвращаешься.

- И чему ты радуешься? С войны на войну вернулся.

Мы уже не в первый раз обсуждали вести – да и не мы одни: вестей оказалось немного, так что спрос порождал целые сонмы слухов. Говорили, что кристы вторглись из-за реки целой ордой и прут прямо к столице, сжигая всё на своём пути. Говорили, что имперский корпус разбил врага ещё на границе и готовится перейти Мьёльву. Один торговец мехами болтал, будто захватчики явили небывалое колдовство, разбили пограничные силы и занялись грабежом, а какой-то бродяга поведал нам, что войны как не было, так и нет, а вся болтовня – чтобы задрать цены и ограбить честной народ. Скутара новости не пугали: он, кажется, готов был забыть все прежние планы и по прибытии в Альд снова поступить в армию.

- Встряска для костей всегда на пользу, если кто засиделся.

- И если кости не слишком старые, - вставил я по привычке.

- Нет уж, у Аттреи кости железные.

- Железо тоже ржавеет.

- И шиварна так раньше думали. А ты, я погляжу, за славой не рвёшься?

- Маги ненавидят войну.

- Вот те раз. Вам-то от войны самый прок, золото лопатой гребёте. Я вот, - Скутар самодовольно похлопал себя по животу, - женюсь теперь. А где бы я был, кабы не война? Третий сын-то?

- С таким же успехом ты сейчас мог гнить где-то в поле. Война бессмысленна, она всё портит и разрушает.

- Так и магия...

- Мы созидатели! - взбеленившись, заорал я. Келеша встрепенулась и сжалась. - Мы строим, а не ломаем! Да знаешь ли ты, как тяжко выучить человека хотя бы простым наукам?! Вытащить его из тьмы не на свет даже – в полумрак, за шкирку! И вот приходит тупой владыка с армией своих железных болванов, и какой-то безграмотный ублюдок взмахом меча отправляет плоды твоих трудов дорогой во тьму!

- А ты не кричи, - упёрся наёмник. - Я тебя всякого повидал. Ты и сам убийца.

Я успокоился так же быстро, как и вскипел. В конце концов, на кого здесь гнев изливать? Скутар-то ещё из лучших, считать и писать обучен, без нужды глотки не режет. А будь на его месте терринский рон или ротный из Регенсдольма? Сжёг бы я его, и дело с концом. Не привык. Со стороны – могу сделать вид, что все вокруг черви под моими ногами, а изнутри?

- Я не убийца.

- А я Всеотец.

- А ты дурак. Знаешь, почему? Потому что висишь, как яблоко, на своей ветке, и никуда тебе с неё не уйти. Но я тоже дурак. Знаешь, почему? Потому что я такое же яблоко, как и ты, только с червием. Я свою ветку вижу, а толку от того нет.

Я протянул руку и сделал то, что давно хотел: погладил Келешу по голове. Она недоумённо подняла взгляд, но не дёрнулась. Волосы у неё были такими мягкими, что и сравнения никакого не подобрать. Мысли о войне улетучились, зато наёмник продолжал смотреть на меня с усмешкой и вызовом.

- Вот думаю я – колдовством людишек жечь ты горазд, но и меч ведь зачем-то носишь. По первости считал – форсишь, эвона – весь из себя надменный такой и гордый.

- А теперь?

Нехотя убрав ладонь с головы Келеши, я снова обернулся к нему. Сонья прижала обе руки к голове.

- Теперь-то вижу, что не из хлыщей, но всё равно непонятно – зачем колдуну железо? Ты ж и так любого прикончишь и не моргнёшь.

- Всякое бывает. У тебя ведь тоже нож за голенищем имеется?

- Так это ножички у магов такие? Вот бы в деле взглянуть.

Кажется, он меня к чему-то подначивает, больно лицо состроил простецкое. Мечами захотел позвенеть?

- Успеется. Когда я за меч возьмусь – плохи будут наши дела.

- Владеть, что ль, не научили?

Договорится он когда-нибудь. Точно договорится, но не сейчас.

- Зря стараешься.

- Так уж и зря, - усмехнулся, даже не скрываясь особо. – Так чему же вас с благородной сталью учат?

Я плавно потянул за рукоять меча, подставляя свету полосу отточенного металла. Когда клинок вышел до середины, повторил упражнение, вдолбленное мастером Кеем, безжалостным мучителем «заготовок».

Клинок в одно мгновение вырвался на волю, тело и сталь слились в длинном выпаде, но не остановились в нём, а продолжили движение, рисуя «снежную бабочку» - базовую схему против нескольких противников.

- Ну молодец, молодец, - делано постучал кулаком об ладонь Скутар, однако я видел, что в его позе появилась некая напряжённость. – Что ж это у вас за школа? Не Сантра – там деревянных чурбанов учат. Не Террин – тамошние петухи по манерности легко узнаются...

- Гарморская школа, чего же ты ожидал?

Наёмник задумчиво почесал бороду – профессиональный интерес выдавил из него дурацкие шуточки.

- Ну, сам-то я невеликий мастер меча, а такое мыслю, что вас там не поединкам учат.

- Правильно мыслишь. Маг и дуэль? Смехотворно.

- Один, один, один... Он что-то усиленно считал, морща лоб и блуждая взглядом по поляне, где я только что хвастался подготовкой. – Больше одного поцелуя на партнёрах не ставишь? Обидеться могут.

Проследил. Головой клянусь – проследил за моими ударами по выдуманным врагам. В который раз уж думаю, что этот бородач не так прост, а понять, откуда такое в нём – не могу.

- Меня вот по-другому натаскивали, - продолжил меж тем Скутар. – Оно и понятно: не в одиночку драться рассчитывал.

- Я, положим, драться вообще не рассчитывал – но учителя мнят, что такое умение будет не лишним, а они оказываются правы куда чаще, чем ожидаешь.

- Так на что же вас готовят? – продолжал упорствовать он. – Чтоб отребье всякое не зарезало, или против знающего противника выйти?

- Какая разница? Искусство фехтования есть единство разума и воли, слитое с единством движения рук и ног, в результате явления которого ты оказываешься жив, а противник – мёртв. Мергеринг, первая глава «Прозаических наставлений».

- Видать, любил этот Мергеринг поболтать. По мне, так искусство меча – это когда ты ударил, а сам при этом не получил. А маги что – промеж себя железом дерутся?

Кружка Скутара опустела, а сам он привалился к стволу, блаженно жмурясь. Что-то в его облике было от... от наставника. Не доброго наставника, какие бывают в сказках, а настоящего, из Школы – который становится твоим худшим врагом на долгие годы.

- Маги дерутся редко и не железом.

- То ещё, наверное, представление...

Губы мои брезгливо скривились.

- Нет ничего красивого в поединке магов. Он длится одно мгновение, а потом на землю валится обезображенный труп. Или два трупа. В споре двух мечей побеждает тот, кто быстрее движется – в споре двух сил побеждает тот, кто быстрее мыслит. Больше ничего, Скутар: ни изящных защит, ни выпадов и уходов. Но это поединок, один на один, посреди арены. Такое случается раз в сто лет. На войне – там всё по-другому.

Я повернулся к Келеше, подчёркнуто игнорируя наёмника:

- А войну, как известно, любят только идиоты и подлецы. Хорошо, что мы с тобой не такие.

***

Сердце империи. Сила и гордость, что ковались без малого полторы тысячи лет. Такое нельзя не заметить и сложно проигнорировать, это не показная роскошь разбогатевшего аристократа в третьем поколении, но и не подчёркнутое благородство обедневшего рода. Аттрея стояла веками – и вросла в эту землю, по-прежнему оставаясь сильной.

Мы ехали по дороге, мощёной с таким искусством и тщанием, какими может похвастать не всякая городская площадь в странах поменьше. Привязывали лошадей у истёртых каменных коновязей, помнивших династию Гройдэ. Ночевали в постоялых дворах, по пятьсот лет принадлежавших одной семье – когда такие строения начинали проседать или рассыпаться, их разбирали по камню и возводили на том же месте, не выбрасывая ни одного тёсаного булыжника. Только здесь самая дорогая комната могла оказаться крохотной каморкой без окон, и даже не потому, что когда-то в ней остановился маршал Файтрэс или вознесённый Вигго из Атареллы, но оттого лишь, что каморка эта расположена в самом старом доме, возведённом чуть ли не во времена мятежа Карминных знамён.

Вдоль тракта то и дело встречались стелы и обелиски – одни маленькие и скромные, другие – заметные за целую имперскую линию. На холме, меж двух деревень, можно было приметить мраморную ротонду, и не жалкую руину, обглоданную временем, а совершенно целую – возле таких сооружений проводились местные праздники, а чинились они вскладчину самими крестьянами. Деревни мало походили на скопище деревянных домишек или крытых дёрном хижин, как во многих иных местах – там стояли прочные дома из камня и брёвен, верой и правдой служившие не одному поколению, поля были тщательно размечены, а деревья высажены ровными рядами вдоль просёлков, превращая их в тоннели, крытые молодой листвой.

Иногда попадались замки – древнего вида, но всегда подновлённые, с прорезанными в башнях окнами. Над замками трепетали имперские стяги – символы Домов власти, издавна занимавших обители уничтоженной аристократии. Настоящие укрепления тоже встречались – обычно в виде военных лагерей вблизи городской черты или цитаделей, прикрывающих важные направления. Пару раз нас обгоняли кавалерийские отряды, перед которыми полагалось немедля освобождать путь – всадники в кирасах и на рослых конях, дорогие подрессоренные фургоны, торчащие в небо пики и дробь подкованных копыт по брусчатке. Случалось и нам самим догонять пехоту – чаще один-два сайгэта, но однажды встретился целый дэтайн, растянувшийся на триста малых линий. Вслед за пехотинцами тоже катились фургоны и телеги, но попроще, чем у кавалерии, а кирас и прочих доспехов они на марше не надевали – берегли силы. Серые стёганые доэры и двухцветные береты были одного фасона, а оружие солдаты несли разное – чётко выделялись отряды пикинёров, алебардистов и тех, кто стоял со щитами в первых рядах. Пехота шла без музыки, зато песни гремела так, что слышно было по всей округе, а лошади нервно косились и прядали ушами. Скутар неизменно подпевал и махал рукой, а то и перекидывался с кем-нибудь парой фраз.

Над лагерями я видел знамёна – много знамён. Цилиндрические белые башни на самых высоких холмах взблёскивали зеркалами и двигали механическими крыльями-лопастями – рассмотреть их от дороги было непросто, но и без того становилось ясно: оптический телеграф не стоит без дела.

Вблизи от Альда тракт стал ещё шире, а движение на нём казалось совершенно безумным. Нескончаемый, гремящий колёсами, широкий поток телег загромождал всю выделенную для него часть дороги. Бесчисленное множество товаров – кровь города – втекало за кольцо стен и вытекало из него наружу, давая средства к существованию сотням тысяч людей и питая сотни мануфактур. В столицу везли камень, дерево, кожи, металлические чушки, уголь, мешки, ящики и бочки с продовольствием, благовония и специи, ткани, редкое сырьё, масло и жир, гнали скот – а в обратную сторону отправлялись слитки прекрасной стали, инструмент, оружие и доспехи, и множество иных изделий из металла – от гвоздей до искусно украшенных часов и прочих предметов роскоши, цветное стекло, кожаные изделия на любой вкус и карман, дорогая одежда, механизмы, зеркала и светильники. Мне и раньше доводилось видать людские орды – храмовые праздники на улицах Дази и крикливые рынки в Шиварна Фашьяр, но до сих пор не видел я такого целеустремлённого движения огромной массы товаров, повозок и лошадей. Казалось, стоит замешкаться – и этот поток проглотит тебя, сломает всякую волю и увлечёт за собой, в дальние дали, где сам ты станешь не более, чем пылинкой на ободе колеса. Наверное, что-то такое пришло в голову и Келеше – сонья вела себя тише обычного, а от нас со Скутаром даже на стоянках не отходила.

Над западным горизонтом встали зубцы Гвиру Лайавис. Солнце беспечно скатилось им навстречу, осветило равнину красным лучом – и упало вниз, возвещая конец пути. Здесь, почти уже в предместьях столицы, можно было не бояться, что проведёшь ночь под открытым небом – деревни, постоялые дворы и городки, славные каким-нибудь ремеслом, теснились, словно прихожане на проповеди, и куда не кинь взгляд – можно было заметить хоть один шпиль местной церквушки, в которой даже нищий бродяга мог найти себе еду и ночлег. Нашли его и мы – Скутар, со знанием дела, заставил нас съехать с имперского тракта и через половину линии впереди показались островерхие крыши, над которыми уже вставали первые звёзды. Местечко звалось Кваддис и жило речкой, крутившей водяные колёса, да фарфоровым цехом, а окружившая кучку домов каменная стена в рост человека была скорее уютной деталью, чем настоящим укреплением – несколько въездных арок даже не запирались.

Лошади процокали кривой узкой улочкой, мимо жёлтых огней за ставнями, мимо почти неразличимых уже вывесок и резных карнизов – и впереди вырос фасад большого двухэтажного дома с двускатной черепичной крышей, каменной аркой, позади которой прятался вход, узкими окнами и просторным двором с крытой конюшней. Цены здесь были вполне столичные – юноша, принявший у нас лошадей, ничуть не постеснялся озвучить сумму раза в два больше, чем я привык, но Скутар покладисто заплатил и я последовал его примеру – аттреец явно знал, как вести дела у себя на родине.

Таверна стояла на западном склоне холма, вокруг которого притулился город, и оказалась мало того, что приличной – так ещё и не забитой под потолок. В общем зале было светло, тепло и пахло жареным мясом. Простые столы и лавки, оштукатуренные стены, в маленьких окнах – настоящее стекло, а за стойкой – шкаф с рядами бочоночков и целой кучей вполне приличной керамики. У очага негромко играл молодой скрипач отнюдь не бедного вида.

Отыскался и свободный стол у окна – горожане с торговцами и чиновным людом сидели всё больше скопом, болтали, смеялись, резались в таблички – без лишнего азарта, не денег ради, а для веселья. Таверна просто кричала о том, что всё в Кваддисе хорошо, что люди в ней собрались приличные, и что таким же приличным гостям здесь рады, а неприличные надолго и не задержатся. Хозяин подошёл сам – почти сразу, как мы со Скутаром рухнули на лавку, а Келеша устроилась между нами. Высокий и лысоватый, чуть грузный, но спорый в движениях, он мгновенно окинул нас взглядом, шевельнул плечами – будто валуны перекатились – и сдержанно улыбнулся, записав, похоже, в категорию приличных гостей. Наёмник тут же забросал его вопросами, половину из которых я не понял, прозвучали названия армейских лагерей и незнакомых мне мест, и улыбка хозяина, назвавшегося Шором, сделалась куда шире – аттрейские солдаты как большая семья, всегда найдут что-то общее. Вскоре перед нами стояли кувшин неплохого сантрийского вина, тарелки с поджаренным хлебом, сыром и ветчиной, а чуть позже красивая черноволосая девушка принесла поднос, полный ломтей горячей свинины с грибами и перцем – умопомрачительно ароматный.

После кубка вина я немного размяк и с удовольствием оглядывал зал – большой, с выметенным дощатым полом и лампами, заправленными явно не худшим маслом. Публика тоже казалась довольно милой: если кто и смеялся – то должным образом, без лошадиного ржания, да и сильно пьяных я заметить не смог. В таком месте можно было расслабиться без опасения за имущество и здоровье, а мне, проехавшему половину Аора, и то казалось огромной роскошью. Я вспомнил ночь, проведённую в доме сонья – там, пожалуй, было и того лучше, вот только мало на моём пути попадалось крыш, под которыми спокойно спалось. Тот, кто вырос в Гарморе, за её пределами попадает в мир, почти начисто лишённый цивилизации. Дома гостеприимста в Шиварна Фашьяр? Да, для мага там не пожалеют лучших покоев, а того, кто посмеет коснуться его вещей, лишат носа, руки и глаза – зато проснуться можно от воплей невольника, чья спина поутру знакомится с плетью. Божьи приюты в Дази бывают чудо как хороши, если ты богат и знатен, ничего роскошнее мне и видеть не доводилось – но бедняки в том городе не всегда имеют даже грязную хижину и частенько спят вповалку в общественных залах. Сотни полуголых, немытых тел валяются, будто животные в хлеву – и ты видишь это, выходя из мраморной купальни, наполненной чарующими звуками флейты и запахом вечерних цветов.

Ученики в Школе не зря спят на голых досках, едят самую простую пищу и терпят наказания мастера – так приучают к дисциплине, но так ещё и готовят к объятьям внешнего мира, в котором бедность, грязь и невежество непрерывно порождают смерть, страдания и жестокость. Даже Аттрея – светоч наших надежд – сверху донизу пронизана предрассудками и стянута ремнями обычаев.

Светоч... Не затем ли магистр призывает магов к себе, чтобы отправиться на войну? Но если так – то о войне он знал до её начала, равно как знал, что будет она не просто пограничной стычкой, но битвой двух великих держав. Нет, куда там – не просто великих, а величайших! И если ставит он на Аттрею – а ничего иного и представить нельзя – то получается...

Спина моя покрылась мурашками.

Получается, что магистр хочет выиграть мир. Маги не любят войн, то истинная правда, и усилия Гарморы, тайные или явные, всегда сводились к тому, чтобы гасить пламя ненависти между странами и народами. Нынешняя кротость шиварна, не щадивших ни своих, ни чужих – заслуга не одной только империи, воевавшей восемь десятков лет. Это маги накинули на них вуаль цивилизованности, это маги исподволь показали путь, отличный от кровавой вакханалии, порождённой религиозным безумием. Случалось – война гасла после того, как в армии зачинщика не оставалось боевых магов. Мы учим, мы приносим свет знания, что приходится возжигать годами, а потушить можно в одно мгновение. Именно поэтому мы ненавидим войны и потрясения. Однако – мы не всесильны. В Гарморе каждый крестьянин умеет читать, писать и подсуден тому же суду, что и полноправный маг – а где-нибудь в Трчаре изнасилованную девушку забьют камнями, а жена считается собственностью мужа. Там никто и слыхом не слыхивал о Высоких принципах возложения вины, а водопровод, наверное, сочтут подрывом святых традиций.

И всё же – магистр собирается на войну. На войну, которую хочет выиграть. На войну против народа, не принявшего Договор, отвергающего Благоверу, как ересь – и притом за какую-то сотню лет вставшего вровень с древней империей. Кристы сами, без нашей помощи, сделали то, к чему иные народы до сих пор бредут, спотыкаясь – выстроили цивилизацию, создали промышленность и науку. Мы не единственные, кто ищет свет – но что, если другие хотят зажечь его сами, а не от нашего факела? Станем ли мы между двумя державами, как становились прежде – или бросим свои силы на избранную чашу весов?

Нет, Алессан. Не лги себе. Мы сделаем то, что прикажет сделать магистр, и если ради лучшего мира он прикажет жечь города – маги станут жечь города, как уже случалось когда-то в прошлом.

Я потёр левую щёку, нащупал едва выступающие рубцы. Свобода разума требует дисциплины. Свобода разума требует поступиться свободой действий. Свобода и несвобода –вопрос баланса между жертвой и выигрышем, сумма которых даёт нам ноль.

Иногда быть зрячим – слишком тяжкая ноша.

- Да благословят Отец Аргу и Мать Энги этот стол и добрых его хозяев!

От неожиданности я вздрогнул. Перед нашей компанией стоял молодой мужчина. Сам – светловолосый, коротко стриженый и прямой. Глаза – ясные, как прозрачный аквамарин. Белый льняной балахон, уже изрядно пропылённый, да здоровенный холщовый мешок у ног. В руке парень держал увесистый посох, покрытый тонкой резьбой.

- Да благословят, - машинально откликнулся я, припоминая, что отвечать нужно совсем не так, но незнакомец, кажется, не обиделся. Зато Скутар поступил как надо – поднялся, приложил правую руку к сердцу, обнаружил, что держит кубок с вином, но не смутился, а отсалютовал им и торжественно возгласил:

- Не нам, но выси небесной. Садись, праведный брат, за этим столом тебя ждут и еда, и беседа, если ты того пожелаешь.

Парень улыбнулся – с тем простодушием, которое и в самом деле граничит с праведностью.

- Во имя Двоих, до чего ж я рад!

Он с видимым облегчением опустился на лавку и вытянул ноги, потом с тревогой взглянул на нас:

- Не сочтите, будто я прошу подаяния – милостью Отца и Матери нужды испытывать не приходится. Довольно и того, что здесь меня привечают – ведь я, признаться, утомлён путешествием и едва держусь на ногах.

- Ну так самое время тебе выпить вина, а, праведный брат? – подмигнул нашему гостю Скутар, указывая на ополовиненный кувшин. – Что о том говорят твои дорожные обеты?

Смотреть на саннэрат было одно удовольствие – будто смотришь в чистую воду. Эмоций он не сдерживал и не прятал, как чистосердечный ребёнок, избежавший приучения ко лжи, скрытности и прочим грехам взросления. В ответ на предложение наёмника он немного порозовел, потупился и скромно кивнул:

- Если только разбавленное...

Потом вскинулся, широко раскрыв глаза.

- Наказание моим снам, простите великодушно! Найстэ меня зовут, брат Найстэ из сельдинской обители Каменного ордена.

- Никак, странствующий проповедник? – поинтересовался наёмник, споро наливая в принесённый девушкой кубок.

- Да что вы, мастер! Я могу лишь мечтать о том, чтобы зёрна веры прорастали в душах от моих слов. Вот наставник нашей обители – иное дело: у него слова живые и людям от того много пользы.

Перед ним поставили похлёбку и мясо, Найстэ бросил извиняющийся взгляд и тут же принялся есть – очень быстро, но аккуратно. Видно было, что и в самом деле проголодался, да и отмахал наверняка немало, причём пешком.

- Сельдинская обитель – это ж где-то за Альдом? – продолжал между тем Скутар. – А мы в столицу путь держим. Это вот – мастер Алессан из Гарморы, это – почтенная Келеша, ну а я – Скутар Мадро, человек меча.

Башня у меня на груди была хорошо видна, но саннэрат даже глаз на неё не скосил. Представление наёмника его тоже не взволновало – кивнул вежливо, да и продолжил молотить ложкой. Келеша осмелела и тоже попросила разбавленного вина – долго нюхала, потом глотнула и задумалась, держа свой кубок двумя руками. Найстэ она разглядывала украдкой, и, похоже, совсем его не боялась – быть может, даже не поняла, что перед ней церковник. Конечно, саннэрат низкого ранга – это не настоящий священнослужитель, да и церковь в империи – совсем не та, что на юге, но девчонка, судя по всему, от священников натерпелась, так что её реакция меня успокоила.

Найстэ насытился, снова улыбнулся и прочёл коротенькую молитву – скорее даже гимн на двенадцать строчек, как принято в Рассветной церкви, где просьбами богов стараются не тревожить. Потом глотнул из своего кубка и прочистил горло.

- Таграль, - начал он без вступления, будто продолжал недавнюю беседу, - пришёл к берегу Темноземья, где катились чёрные волны, и крикнул, потрясши голосом скорбную тишину. Тогда явились в воде у берега скемер-шиды, Полагающие предел, что вечно жаждали плоти. Неутолимый голод и мёртвая память терзали их тела и остатки душ: со скорбью и алчностью смотрели они на того, кто воплощал и боль, и надежду. Трижды взывал к ним Таграль, требуя дать проход его племени, и с каждым словом пелена безумия отступала, а память становилась ярче, порождая и гнев, и ужас. И на третий раз свет, которым жгли их человеческие слова, сделался столь невыносим, что море выдохнуло рождённый скемер-шидами стон и обрело голос. «Утоли наш голод», - сказали они, - «утоли проклятую жажду плоти в наших телах, и во имя нашей боли мы дадим для Народа путь».

Мне едва удалось сдержаться, чтобы не открыть от изумления рот. Что он только что прочитал? Что, ради всех башен Гарморы, он прочитал?!

Смотрел я на юношу, но и Скутара из вида не выпускал – и потому отлично видел, как глаза того округлились, а губы стали как-то странно подёргиваться. Надо было спасать положение, но... как, будь прокляты мои сны, интересно! А раз мне интересно – Скутар потерпит.

Я изобразил на лице самую доброжелательную заинтересованность, какую смог. Хотелось-то мне иного: хотелось схватить Найстэ за шиворот и вытрясти все подробности, все завалявшиеся в его памяти строки, столь же примечательные, как прозвучавший отрывок – но порывы безудержного любопытства гасить я всё-таки научился.

- Странное дело, праведный брат: обычно история Таграля звучит несколько по-иному. «И столь сильны были руки их, что не разжались и в смерти, и стали Двенадцать одним, и не было крепче того моста...» Я, признаться, никогда особо не понимал, как из двенадцати человек, хоть и героев, построить мост, и твоя версия звучит куда более... эээ... – я снова покосился на наёмника, который слегка побагровел, - приземлённой.

- Ох, простите! Я лишь повторяю то, что выучил за время поездки, а был я в пределах Варда, в городе Марцента и в обители Праведного объятия, где имеются обширные библиотеки, и там отыскал множество редких книг, и... Вот, как есть – некоторые их тех книг довольно старые, даже древние, и переписаны руками мирян, а порой – даже и еретиков-единобожников, но и братьев, конечно, тоже, а у меня не было никакой возможности сделать все их копии, по моему достатку, весьма простому и скромному, и я взялся некоторые заучивать, чтобы потом пересказать и порадовать наставника, а теперь принялся декламировать, да не то...

- Я, в какой-то мере, тоже интересуюсь старыми книгами – но о таком апокрифе, к стыду своему, не слышал. Нельзя ли узнать название?

- Увы, мастер – те листы и обложки-то не имели. Когда-то, верно, имелся целый манускрипт, да ведь в тех местах война прокатилась. Нашёл я их в простой папке, без начала и без конца – вот и заучил немного, хотя история, конечно, смущает...

История и вправду смущала – особенно некоего аттрейца, «человека меча», так что я счёл за лучшее прекратить расспросы. Поход Таграля есть краеугольный камень Благоверы со всеми её церквями, так что при всех разночтениях общий смысл остаётся одним и тем же хоть у шерти, хоть у джинрай. Апокрифы, конечно, встречаются – часть из них терпят, часть – объявляют ересью, но даже апокрифы имеют вид религиозных текстов, переполненных аллегориями и туманными намёками. О том, чтобы события Исхода излагались напрямую, как хроника – мне слышать не доводилось. И ведь не просто излагались... если, конечно, Найстэ не откопал чью-то опасную шутку, вброшенную во время очередной ереси или даже восстания Единобожников лет триста назад.

Ужин закончился в неловком молчании. Я первым ушёл в нашу комнату на три кровати – застеленные настоящими льняными простынями! – разделся и мгновенно заснул. Сумбурные, тягостные, бесконечные сны закончились чьим-то храпом. В комнате было темно, храпел, несомненно, Скутар, лёгший как всегда позже всех, а у меня перед глазами вставали ужасающие картины Исхода – словно ниточки сна зацепились за сознание и теперь в беспорядке лезли наружу. Ничего конкретного не вспоминалось – только тёмный горизонт, молчаливые процессии, холод, страх и уныние. Тихо одевшись, я спустился вниз, поплескался в тёмной умывальне, вздрагивая от ледяной воды, и вышел на двор. С западного края неба, ещё покрытого звёздами, дул свежий ветер. Рябины и боярышник позади таверны тихо и размеренно шелестели, а городок передо мной был вылеплен из молчаливых теней. С востока уже подкрадывалось утро: я пока не видел света, но чувствовал, что тьма уже не властвует безраздельно, уже истончается, ускользая за горизонт невесомой вуалью, покрытой звёздами. Глупое, конечно, сравнение – если что и набрасывает на небеса вуаль, так это день, скрывающий звёзды своим синим бархатом, голубым шёлком и прочими тканями из бесконечного запаса оттенков. Ночь приходит к нам обнажённой, сбрасывает одежду с небес и оставляет один на один с пугающей красотой океана тьмы. Не потому ли род людской так ценит ложь, что живёт под лживыми небесами?

Тихо отворилась дверь позади меня. Кто-то приблизился, ступая мягко, но не крадучись, и остановился чуть поодаль.

- Говорят, если перед самым рассветом смотреть на вершины Регарис Сондва, когда они едва-едва видны на горизонте – можно увидеть огоньки, будто бы указующие путь к Леннелею. Как только первый луч солнца падает на пики гор, огоньки разом гаснут.

Найстэ произнёс это с тихой грустью человека, глядящего в глаза вечности. Мне хотелось спросить, что он знает про Леннелей, но вместо того я продолжил смотреть на запад, где и в самом деле виднелись огоньки. Близкие огоньки просыпающегося Альда в предгорьях Сумрачных гор.

***

К столице мы подъехали ещё до обеда. Предместья поглотили нас незаметно – просто плотнее стали деревни, мастерские, постоялые дворы и почтовые станции, всё громче раздавались гомон, лошадиное ржание, лай собак и звон кузнечных молотов, чаще появлялись конные отряды со значками на пиках, и всё меньше виднелось кругом полей, лугов и открытых мест. Вскоре оказалось, что Телена ступает почти что по городской улице, а впереди встаёт громада самой столицы.

Альд подавлял.

Скальное основание, на котором он покоился, высилось надо всей округой – будто гора проросла сквозь почву, вознося на своей спине крепостные стены, дома и храмы. На пологом сером склоне ничего не росло и ничего не строилось – он широким поясом отделял предместья от кольца укреплений, и только насыпи дорог вели к нескольких воротам, устроенным в массивных надвратных башнях, выступающих далеко вперёд. Ветер, дующий с Гвиру Лайавис, сдирал с города покрывало дымов из многочисленных печей и плавилен, спасая жителей от удушья и непрерывно звеня множеством колокольцев, подвешенных к шпилям зданий и в проёмах поющих башенок, венчающих едва ли не все большие дома.

Две стены – одна над другой – а между ними, позади них, всюду – скопище черепичных крыш, башен и башенок, островерхих церквей, приземистых мануфактур, дворцов, казарм и ярких куполов, словно целиком сложенных из цветного стекла. Казалось, там нет места ни площадям, ни улицам, лишь множество теснящихся зданий, набросанных в беспорядке ребёнком-великаном, меж которыми пролегает лабиринт узких и кривых тропок.

Венчала город корона Вознесения. Плохо различимая снизу, она сияла, первая встретив лучи встающего солнца, горделиво возносилась к небу, презрев лежавшую вокруг суету – и звала, звала, звала к себе всякого, кто удосужился поднять взгляд.

- Вот я и дома! - крикнул Скутар позади меня, перекрывая дорожный гам. Я повернулся, прищурился от солнца, всматриваясь в лицо наёмника, но так и не понял – радуется он или бросает городу вызов. Келеша сидела тихо, за всё утро даже слова не проронив.

Со странным чувством пустоты въехал я в столицу империи.

[1] Орфин – тип палубного парусно-вёсельного речного торгового судна. Обычно имеет одну мачту с косым парусным вооружением.

Глава 13. Альд, столица Аттреи.

Снисходительность - учитель самодовольства.

Жестокость - милосердие мудрых.

Крейв Логранц, восемнадцатый магистр Гарморы

Бесконечная змея, составленная из людей, телег и животных, протискивала своё тело сквозь Железные врата и тут же разбухала, распадалась на части, заполняя собой площадь и все прилегающие к ней улицы. Наряды чёрных экзекуторов гнали этот поток, не давая ему остановиться или пойти завитками-водоворотами, но их блестящие шлемы и тяжёлые жезлы то и дело терялись среди живых волн, галдящих на десятке наречий. Медленно плыли груды товара, гружёного на невидимые за пешим и конным людом телеги.

Форгл вздохнул. Столпотворение всегда казалось ему проявлением какой-то стихийной силы, вызывало желание обуздать и поставить в рамки – но годы, потраченные на службу, научили его простой мудрости: не стоит ломать ту дверь, у которой скрипит петля. Поутру отправлялись в город крестьяне, чтобы сбыть продукты со своих наделов. Поутру прибывали торговые караваны, не успевшие до ночи и заночевавшие на окрестных постоялых дворах. Рано утром вывозились из Альда товары, выезжали путешественники, чиновники и курьеры. Вмешайся в этот механизм – и сломаешь его работу, вызовешь беспорядок, который взялся предотвращать.

Экзекуторы, чувствуя раздражение квигсцэра, стояли молча – изображали охрану сломавшейся телеги с каким-то дорогим грузом. Телегу загодя поставили в тупичке, чтобы не мешала и не вызывала лишних расспросов. Секретарь бездельно слонялся вокруг, попинывая колёса и каменную стену, но взгляд его то и дело пробегал по воротам, ни на миг не замирая в своём движении.

Маг появился лишь на втором часу. Сперва, почти незаметно, вскинулся Шеренг. Приметив, как изменился темп его шагов, поднял голову Форгл. Глаза ухватили гостя в одно мгновение: маг выделялся из толпы сильнее, чем волк из своры собак. Горделивая осанка умелого седока, рассеянный взгляд поверх голов, вуаль презрения на лице – и простая, неприметная одежда, в какой не въехал бы в имперскую столицу иноземный аристократ. Только затем экзекутор разглядел висящую на груди мага башню Гарморы – выставленную, как положено, напоказ. Крупная, великолепного серого окраса кобыла вела себя под стать хозяину – вышагивала церемонно, с достоинством иного вельможи, словно и не суетились вокруг неё фыркающие, беспокойные собратья видом попроще.

Взглянув на Шеренга, Форгл усмехнулся уголком губ, и секретарь мгновенно ответил тем же. Лицо мага вызывало желание скривиться и сжать покрепче кулак. Молодое, но не юное, соразмерное, но слишком резкое и застывшее, с печатью уверенности и превосходства, заметной, кажется, за целую линию – экзекутор повидал немало похожих лиц, быстро терявших всякий лоск, оказавшись в его подвалах. Непокрытые тёмные волосы топорщились короткой щёткой. На левой щеке виднелись какие-то знаки, но разглядеть их с такого расстояния было сложно.

На лошади перед магом сидела миниатюрная девушка в серой рубахе, штанах и коричневом плаще. Медовые волосы блестели, когда на них падали лучи солнца.

- С ней-то что делать? – вполголоса поинтересовался Шеренг.

- Посмотрим. Трогать сонья – дело поганое, да и дорого может выйти, если их община прознает.

- Трогать мага – ещё дороже, - возразил секретарь. – Я с утра даже есть не стал, чтобы твёрдость духа не пострадала.

Форгл усмехнулся.

- А я вот позавтракал. Видимо, моя твёрдость духа живёт повыше твоей... Но с девчонкой ничего случиться не должно, хватит нам одной проблемы на этот раз.

Они бросили телегу и скрылись в узеньком переулке.

- Как вы избавились от теней, агир?

Под ноги экзекутору подвернулась дохлая кошка, и он перепрыгнул через неё, не сбавляя шага.

- У них те самые проблемы, которых ты пытаешься избежать при помощи поста. Просто удивительно – у обоих сразу и в один день.

- А у вас, агир, на удивление крепкий... крепкая воля.

- Дело привычки, лисица ты недоделанная. Мне всю жизнь приходится лезть в такое дерьмо, что теперь не столько страшно, сколько весело.

Секретарь крутил головой, поспевая следом. Позади трусили ещё несколько экзекуторов, одетых не по форме. Воняло мочой, помоями и солёной рыбой.

- И всё-таки Гармора – не просто банкиры, даже не квигсцэры домов власти...

- Шеренг, - кинул экзекутор через плечо, - ты знаешь, почему я бежал в Аттрею?

У секретаря хватило самообладания, чтобы не остановиться и не запнуться, но по бледному лицу побежала нездоровая краснота.

- Нет, агир. Не совсем.

- Я убил советника. Члена Почётного совета, высшего органа власти Державы. А этот маг – он ведь не аттреец даже. Не гражданин.

- Но вас же сжечь за такое могут!..

- Могут, - отозвался Форгл, сворачивая в совсем уж грязный проход и сбавляя скорость. – Однако я стал квигсцэром имперской Внутренней стражи именно потому, что меня могли выпотрошить и освежевать живьём по приговору триумвирата. Как видишь, пока я жив, а даже если умру – буду знать, что не страх меня погонял, а сам я гнал его пинками, делая то, что считаю нужным. Это освобождает. Но, - тут он посмотрел назад и улыбнулся, - даже шагая в логово зверя, сперва подумай, как ты оттуда выйдешь.

***

Улочка, по которой мы убрались от Железных врат, оказалось тесной, словно каменная кишка. С двух сторон на неё давили глухие стены, а крыши почти смыкались над головой. Немногочисленные двери были крепко заперты, а брусчатка знавала лучшие времена. Улочка, изгибаясь, вела вверх и обладала одним-единственным достоинством: пустотой. Для телег здесь было слишком узко, а для прохожих – слишком уныло, зато в самый раз для путешественников, желающих выбраться поближе к центральным кварталам города. Грабителей я не опасался – об Альде говорили как о городе весьма безопасном, да и какой идиот посмеет напасть на мага? Обитатели городского дна обычно знают, что за это бывает, так что ведут себя весьма осмотрительно. Настоящих хищников, свирепых и безрассудных, в этой среде не водится – гибнут первыми, и не всегда – от рук палача. Преступные сообщества в цивилизованных странах больше похожи на стаи шакалов или степных квуэлей – осторожные, трусливые, жрущие падаль и куски с чужого стола. Вот те, кто обычно стоит за ними – настоящие чудовища, но уличный грабёж для таких чудовищ неинтересен.

Человек, заступивший Телене путь, на оборванца или громилу походил мало. Простой серый плащ не без изящества лежал на его плечах, шляпа скрывала верхнюю часть лица, а на боку виднелась рукоять меча – и, похоже, отнюдь не дешёвого «гражданского», какие порой носили в империи.

Незнакомец остановился. Телена остановилась тоже. Места, чтобы разойтись, было едва-едва, и кому-то пришлось бы прижиматься к грязной стене – ситуация неудобная и нелепая. Пауза слегка затянулась, так что я изобразил вежливую улыбку и заговорил первым.

- Простите, сударь, не позволите ли проехать?

Пожалуй, Скутар подошёл бы для подобных разговоров лучше меня, но он, как назло, оказался сзади – и в немалой степени оттого, что мне самому хотелось въехать в Альд первым.

- Позволить? – удивился тот. – А с какой, собственно, стати мне позволять что-то хаму, который не изволит даже слезть с лошади, когда разговаривает с порядочным человеком?

Губы мои скривились. Таких претензий можно было ожидать от случайного дворянина где-нибудь в Сантре или в Террине, но и граждане Аттреи, похоже, позаимствовали у истреблённой аристократии толику её спеси. По крайней мере, та часть граждан, что готова носить с собой длинный меч.

- Я обратился к вам вежливо, сударь. Если вам нравится придумывать поводы, чтобы оскорбиться – не имею ничего против. Дайте мне проехать и оскорбляйтесь, сколько душе угодно.

Было очевидно, что ссора продолжится, и мой желудок ощутил некую пустоту. Использовать магию против имперского гражданина я не могу – по крайней мере, пока он не попытается меня убить, да и тогда, в отсутствие непредвзятых свидетелей, такой поступок весьма чреват. Положение мага – палка о двух концах: обвинение в действиях против Власти крайне неприятная вещь. Но и отступить – перед кем? Уличным задирой, вообразившим, что сможет унизить человека с башней Гарморы?!

Он откровенно усмехнулся, глядя мне в глаза.

- Вы и вправду думаете, что можете языком убрать с дороги аттрейца, сударь, или дело в том, что язык – это единственное, чем вы хорошо владеете?

Ярость.

Стоило большого усилия, чтобы отправить в небытие всплывшие в сознании боевые формы, и ещё одного – чтобы отпустить почти открытый канал. Аттреец пытается меня разозлить – и наверняка где-то поодаль прячутся его друзья, решившие от безделья и скудоумия поиздеваться над встречным магом. Я не могу их убить – но не могу и отступить, потеряв лицо, ведь лицо каждого из нас – это репутация самой Школы.

Что ж, придётся действовать по-другому.

- Так мне следует убрать вас, сударь? – с любопытством поинтересовался я, подчёркивая слово «убрать». – Какие методы уборки вам ближе – метла, быть может, или лопата с конюшен?

- Как насчёт меча? – совершенно серьёзно ответил он. – Если не боитесь взять в руки что-то кроме метлы и лопаты, конечно.

- Тогда позовите юриста, чтобы после мне не пришлось отвечать перед имперским законом.

Аттреец снова усмехнулся – напоказ, нагло.

- Не бойтесь, до первой крови или пока кто-то не запросит пощады. Я тоже уважаю закон. И поскольку у вас в свидетелях есть два спутника, – он кивнул мне за спину, - у меня тоже найдётся парочка.

Приготовились – я был прав. Двое выскользнули из какой-то неприметной щели между домами, такие же непримечательные и серые. Встали вальяжно возле стен, выдавая позами, что ждут зрелища.

- Как угодно.

Сердце моё было не на месте и билось быстрей обычного, но гнев и ярость горели ровно. Я спустил Келешу на землю, спрыгнул сам и отдал ей поводья. Шепнул, чтобы не беспокоилась – видел, как напряжена – и оглянулся на Скутара. Тот помахал рукой, но выглядел каким-то растерянным. Впрочем, ему-то что? Контракт давно завершён.

Тесный проулок – не лучшее место для поединка. Боковой удар – обратный или прямой – можно нанести, лишь прижавшись к стене, иначе клинок зацепит противоположную стену. Нельзя обойти противника или уйти от его меча в сторону. Для меня, привыкшего к открытым пространствам, это выглядело опасным и непривычным – а вот проклятому аттрейскому забияке, похоже, опасений не внушало. Он снял шляпу и плащ, протянул их одному из друзей, а сам остался в чёрном доэре, лишь немного украшенном шёлковыми шнурами. Только теперь я рассмотрел его лицо – резкое, азартное, с чертами прямыми и заострёнными, но вместе с тем довольно изящными. Короткие жёсткие волосы цвета спелой ржи были выбриты до самых висков, едва прикрывая голову сверху, на тонких губах блуждала вежливая улыбка. Светлые глаза смотрели будто бы сквозь меня. Аттреец оказался чуть ниже и правильно сложен, но не производил впечатления особо сильного человека.

Мы остановились напротив, на расстоянии длины двух мечей. Я медленно и неглубоко дышал, глядя ему в лицо. На что уставился он, понять было невозможно, но это что-то, несомненно, казалось ему весёлым. Клинки одновременно выползли из ножен, подставляя свету гладкую сталь.

- Повторю ещё раз, - неожиданно мягким тоном произнёс незнакомец, махнув рукой, - поединок до первой крови или до первой просьбы о пощаде. Проигравший принесёт свои извинения и уступит дорогу, не понеся урона для собственности или здоровья.

Лишь в этот миг до меня дошло, что в руках у нас – не тупые тренировочные мечи, а острое боевое оружие. Что первая кровь может стать и последней – вообще последней, потому что для смерти хватит одного росчерка по горлу, хватит нескольких пальцев стали, вошедшей в глаз, между рёбер или под подбородок.

Никогда раньше я не дрался с чужаками вот так, на равных – сталь против стали. И когда понял, что отступать уже поздно, что пять пар внимательных глаз устремлены сейчас на меня – едва не позволил страху сковать и тело, и разум. Вдохнул, призывая Знак – и выдохнул, отпуская. Я был готов.

Аттреец напоказ, медленно, вычертил символ Благоверы. Отсалютовал клинком, сделав изящную петлю. Зачем? Для чего?

Не отвечать и не шевелиться. До идиотизма глупо полагать, будто богам интересны свары копошащихся в земле муравьёв. Ещё глупее приветствовать тех, кого собираешься убить... или от кого готовишься принять смерть. Людишки, озабоченные собственной важностью, выдумывают бессчётные ритуалы, маскируя за ними страх, гордыню и пустоту. Мне всё равно. Я плюю на чужие представления о чести. Важен факт грядущей смерти – моей или моего противника. Только смерть и ничего более.

Смерть, потому что глядя в серые, равнодушные глаза, я видел именно её взгляд. Быть может, он действительно хочет показать своё превосходство – но убивать он тоже готов.

- Начали!

Он взметнул меч с такой скоростью, что ни сообразить, что происходит, ни поймать его на этом движении я не успел. Всё, на что хватило моих рефлексов – на полшага уйти с траектории удара, уйти, подставляя собственный клинок, защищая шею и голову, без единой мысли о контратаке. Это спасло мою жизнь, поскольку противник, странным образом изогнув тело, ударил совсем не так, как я ожидал.

Вертикальный удар, встреча и сброс меча, мгновенная контратака потерявшего равновесие, двинувшегося вслед за своим клинком оппонента – основа основ, заученная под палкой наставника – в этот раз могла окончиться смертью. Аттреец не планировал совершать ученической ошибки – он планировал победить, и только моя собственная глупость помешала его плану осуществиться. Концом клинка я успел парировать летевшее мне в грудь жало, вывернул руки, прокручивая меч, но тут же вынужден был защищать уже правый бок, куда сам направил чужое оружие.

Остриё меча звонко проехало по камню стены.

Весь обмен занял три удара сердца, и вот – мы снова стоим друг напротив друга. Я вижу ту же тень улыбки – вовсе не издевательской – на чужом спокойном лице. Под одеждой по моей спине течёт пот. Скрытая кольчуга едва ли здесь серьёзно поможет: шея и голова открыты, а колющий удар двумя руками ей не сдержать.

Мой меч прямо передо мной – непрерывно движется, но смотрит только вперёд. Его – почти лежит на плече, будто приглашает к атаке. Обманчиво-ленивая, открытая позиция. Приглашение.

Я даже не уловил начала его движения. Ноги сработали без приказа, рефлекторно разрывая дистанцию. Клинок возник прямо перед глазами – не хватило самой малости, пол-ладони – а уже в следующий миг серебристая полоса исчезла и вновь соткалась где-то слева – едва заметным блеском, готовым перечеркнуть мою шею.

Этот удар я видел, вёл его с самого начала, читая движения чужого тела, будто на тренировке. Вот шевельнулись ноги – и, отзываясь на их движение, невесомо вспорхнул клинок – чтобы обрушиться вниз разящей небесной молнией. Вот встречает его полёт сталь, ставшая продолжением моих рук. Вот...

...я проваливаюсь вперёд, ощущая пустоту там, где ожидал встретить жёсткий удар и пройти мимо, опёршись на него, как на посох. Чужой меч исчез – и снова возник, упираясь мне чуть ниже яремной впадины.

Так мы и замерли – я, с выставленным мечом, остановившись на полушаге – и он, с мечом почти в такой же позиции, но чуть выше подтянув рукоять и чуть сильнее распрямив руки. Я знал, как мы сейчас выглядим: маг в напряжённой, неловкой позе, и аттреец, стоящий уверенно и прочно. Остриё чужого клинка кололо мою кожу с таким выверенным давлением, что я был уверен – вытечет одна-единственная капелька крови.

- Вот и всё, - сказал аттреец, убирая меч. – Больше слов, чем дела.

Я увидел, что все трое подходят ко мне, а следом появляется ещё пара. Тот, что дрался со мной, извлёк из-под доэра цепочку с блестящим медальоном в форме пёсьей головы и остановился на расстоянии пары вытянутых ладоней.

- Именем Власти и Договора, я, Карис Форгл, белый экзекутор и квигсцэр палат Внутренней стражи имперского Дома справедливости, приказываю тебе повиноваться и следовать с нами.

Двое других встали справа и слева – почти мгновенно, не дожидаясь приказов и не задавая вопросов.

Моё сердце всё ещё работало в темпе поединка, сам факт поражения ещё только проникал в закоулки моего разума, и даже испугаться я пока не успел – просто смотрел, тупо и недоумённо, как незнакомые люди приближаются ко мне и поднимают руки, чтобы схватить. Видел рожу того, кто назвался Карисом Форглом, скучающую, брезгливую, жёсткую – и ярость, подогретая страхом, заполнила меня изнутри, словно взрыв горячего пара.

- Ни одна собака меня не коснётся.

Слова вырвались с каким-то низким шипением. Экзекутор, уже почти отвернувшийся, снова посмотрел на меня с таким выражением, словно я был внезапно заговорившим трупом.

- Я неясно выразился? Маг, ты должен подчиняться представителям власти. Твоя строптивость...

- Ни одна собака, кем бы она ни была, не протянет ко мне руки!

Тонкая струна канала, линии формы, вброс первозданной силы – всё случилось в одно мгновение. Прежде мысли, прежде сомнений, прежде чужой реакции треснул воздух и голубые змейки молний хлестнули тех, кто пытались меня схватить. Два тела мешками рухнули мне под ноги. Лицо Форгла исказилось – теперь, возможно, от гнева – а бледный, низкорослый тип с невыразительным лицом, на котором жили только щёлочки чёрных глаз, неведомым образом оказался вдруг слева от меня, вскидывая дубинку. Как он шагнул, как двинулся – не уследили глаза, но память, опережая головореза, выплеснула в сознание форму Ва-ишт, в мгновение ока сотворив маленький ураган. Стена уплотнённого воздуха отшвырнула аттрейца к стене. Я знал, что квигсцэр уже не стоит, что поворот моей головы дал ему достаточно времени для того, чтобы сделать короткий рывок, и знал, что успею встретить его таранным ударом формы, успею даже на расстоянии пальца от своей шеи – но что-то тяжкое обрушилось на затылок, а земля ударила мне в колени.

Из тела выдернули всё, что составляло его каркас. Я хотел вскочить на ноги – но ноги отказались повиноваться. Хотел удержаться на месте – но вместо этого стал клониться в сторону, мягко и чудовищно медленно, а потом улёгся на камни, почти не чувствуя боли. Всё, что удалось – свалиться на спину, лицом вверх. Мыщцы мои превратились в жижу, а в ушах перекатывались стук и шелест.

Кто-то склонился сверху – знакомый и незнакомый. Бритая голова, короткая чёрная борода, обрамляющая нижнюю челюсть... Кто-то? Ну конечно, Скутар...

- Ах ты тварь... – попробовал я сказать, но, кажется, только пошевелил губами.

Он немного нахмурился.

- Не серчай, сударь маг – контракт у нас был до Домлы, а здесь...

- Город Альд, столица империи, - добавил второй голос чуть в стороне.

Я провалился в тьму.

***

- Быстро. Мы не сможем долго поддерживать его в состоянии помутнённого рассудка, даже с этими зельями. Он или очнётся, или умрёт: первое опасно, второе – бессмысленно.

- Сюда, агир. Оцепление простоит ещё несколько минут.

- Тьфу! Здесь могло смердеть чуть поменьше?

- Уборка не входила в наши планы, агир. Мадро, прекращай топать, в галерее звук далеко разносится.

- А я и забыл, какая ты заноза в заднице, Гройдис. Прям истосковался по твоим поучениям.

- По хлысту ты истосковался, морда мохнатая.

- Молчать, оба. Вы что, невинными девами решили прикинуться? В обморок от страха упасть готовы?

Прозвучало так, словно точильным камнем медленно провели по клинку.

- Уже лучше. Мне не нужны помощники, которые дрожат при виде бритвы в руках. Скутар, как прибудем – немедля приводишь себя в обычный вид и едешь во Вторые палаты. Возьмёшь карету. Полный отчёт по магу представишь к следующему утру и только для моих глаз.

- Слушаюсь, агир.

- Как ты его подцепил?

- Подвернулся хороший случай. Услышал, что маг-одиночка едет на дальний запад и подстроил стычку на дороге, вроде как должником себя выставил. Потом нанял отверженного, чтобы тот пырнул его ножом в кольчугу, и сам тоже напугал до смерти – дескать, в деле целая банда. Ну а дальше просто удача – о письме я вам в записке докладывал.

- А что с этой сонья, которая к вам прибилась?

- Случайность чистой воды. Маг её с края тьмы вытащил, уж не знаю зачем. Если позволите высказать моё мнение – обижать её я б не стал, она ничего не знает.

- Не будем обижать. Шеренг, куда её отправили? Шеренг?..

- Агир... Я совсем упустил из виду. Когда маг применил свою силу, я...

- Хватит. Тебя хватило о стену и ты не мог проконтролировать ситуацию, Скутар пришёл на помощь, два экзекутора попали под молнии, а о девчонке просто забыли. Должен признать – мы все полные идиоты и завтра можем пройтись по Чёрной дороге[1].

- Никто не думал, что он окажется таким быстрым... Судя по записке Скутара, присланной из Кваддиса, этот Алессан Драйа трусоват и совсем не лучший боец. Я...

- Ты на себе испытал, как он трусоват. В нашем подарочке уживаются крайне противоречивые черты характера, так что провоцировал я его на свой страх и риск. Если бы маг с самого начала решил убивать и успел сосредоточиться – сжёг бы нас, как поленья. Мы сработали плохо, но ошибаются даже короли. Безопасней было бы только убийство из пневморужей или арбалетов. Зато теперь, как и предполагалось, засвидетельствовано сопротивление представителям Власти... Это может спасти шеи и мне, и вам.

- Осторожнее, агир, здесь дыры в полу, а потом ступеньки.

- Что это вообще за место, поглоти его тьма?

- Ниже нас – канализационные галереи, а здесь – старый купеческий путь между подземными складами. Наверху теперь – отхожие места и купальни. Часть складов давно обвалилась и перестроена, стоки выведены прямо в канализацию, а эта галерея так и осталась.

- Теперь понятно, откуда зловоние. Что ж, по крайней мере, здесь на нас будут пялиться только крысы.

- Именно, агир. Мы выйдем в одном из старых складов, там ждёт фургон.

- А я и забыл, как это в Альде бывает – только миновал ворота, а уже похитил мага и бегу через вонючие подземелья. Чувствую имперский дух!

- Поговори у меня – ты его и днём и ночью чувствовать будешь.

- Вот ведь! Сослали на полтора года туда, где Аргу при сотворении мира помочился и плюнул, а что награды? Того и гляди вешать потащат, а вы, агир, и вовсе лютой смертью уморить обещаете.

- Скутар! Я уже удивляюсь, что этот маг сам тебя по дороге не поджарил, как поросёнка.

Ответ прозвучал тихо и очень мягко.

- Я в том не повинен, агир. Знаете, наблюдение за передвижениями выходцев из Гарморы... не лучшим образом на человеке сказывается. Белинд угодил на нож – и даже сказать нельзя, почему и чей. Герста... самим кончить пришлось, когда умом повредился. Там четверо остались, кого я знаю – и вернутся ли, то Отцу с Матерью только ведомо. Надеюсь, не зря всё было.

Шаги стихли. Лязгнул засов, приоткрылся люк.

- Не зря, Скутар. Уж я постараюсь.

***

Мутило. Во тьме плясали огоньки, пугливые жёлтые искры, никак не позволявшие себя рассмотреть. Что-то позвякивало, гремело, постукивало, иногда перемежаясь вспышками острой боли, приходившими извне, и никак нельзя было угадать, с какой стороны ужалит невидимая игла. Верх и низ то и дело менялись местами, а порой, всплывая ненадолго к проруби сознания, я чувствовал, как горит и ноет в десятках мест моё тело.

Реальность вернулась ритмичной тряской и стуком сапог, пульсацией боли в голове, ватной слабостью и надоедливой тошнотой. Руки неудобно заведены за спину, что-то стягивает лодыжки и запястья, голова обмотана тканью, толстая верёвка отвратительно перетягивает рот, врезается в щёки. Меня несут по лестнице, вот в чём дело. Тащат связанного, как пойманное животное.

Всё – всерьёз. Провокация, экзекутор, предательство Скутара – всё было спланировано, сыграно, исполнено превосходно. Глупый, наивный маг добровольно сунул нос в расставленные силки. Только зачем и кто их расставил? В самом деле Внутренняя стража империи? Для чего я им – избитый, скрученный, но живой? Ах, полагаю, догадаться несложно... Если бы только голова не сотрясалась от ударов молота о стенки черепа, я бы понял это мгновенно.

Знание. Любое знание – о Гарморе, о магистре, о странном письме, что призвало меня в этот проклятый город. Они жаждут знать об этом сильнее, чем потерявшийся в пустыне жаждет воды, а потому решились схватить и похитить мага.

Я едва не застонал от боли в конечностях. Губы слиплись, горло пересохло. Ну да, я тоже жажду воды... А они схватили меня, и это значит, что жить осталось не так уж долго. Никто не отпустит такого пленника, рискуя гневом Гарморы – скорее всего, моё тело сожгут или растворят в кислоте, как только узнают всё, что хотят.

Чем дольше я молчу, тем дольше проживу. До времени, разумеется. И неважно, что доверенных мне секретов Школы не так уж много: выдать всё равно нельзя ни один. Обмануть? Лгать я толком никогда не умел и в таком состоянии едва ли придумаю что-то путное. Выдать нечего. Остаётся – только молчать. Молчать, и... может быть, ждать свой шанс.

Меня бросили на твёрдую поверхность, пнули под рёбра жёстким носком сапога, и я непроизвольно вскрикнул. Снова пнули. Не старались калечить и ломать кости – просто делали больно, методично, молча, заставляя корчиться в ожидании новой порции.

В голове уже не молот – там катается тяжёлый чугунный шар.

Кто-то распутал мои верёвки – даже ту, что была во рту. Множество сильных рук подхватили и вздёрнули меня вверх, вызвав новый приступ тошноты, который я уже не сдержал. Меня перевернули, чтобы не захлебнулся рвотой, подождали, потом облили водой. Снова подняли и сдёрнули с глаз повязку. Я не сопротивлялся – схватившие меня люди были слишком умелы, чтобы позволить хоть один успешный рывок. Держали сзади, так что увидеть пленителей я не мог. Тёмное помещение, наверняка – подземное, фонари светят из полумрака. Рядом – стол. Верёвки сменяются ножными кандалами и браслетами на руках. Всё происходит споро и слаженно, без задержек. Рама: закреплённые на ней цепи продели в петли моих браслетов и тут же защёлкнули маленькими замками. Круглыми, отделанными латунью – аттрейцы любят такие вещи. Улыбка растянула губы и тут же заставила скривиться от новой боли. Мне бы не замочки сейчас разглядывать... Нужно сосредоточиться, вытащить из памяти формы, составить план. Нужно...

Что-то тонкое впилось в предплечье левой руки. В следующий миг острая боль пронзила левую ногу, а за ней – рёбра с правой стороны тела. Острые жала, один за другим, принялись кусать мою плоть, ни на миг не останавливаясь и не позволяя угадать, куда придётся очередной укол. Измученный, едва способный пошевелиться, я лежал в центре враждебной тьмы, из которой то и дело выныривало новое остриё.

Никто не показывался мне на глаза – только гремел и позвякивал начищенный, блестящий металл. Палачи продолжали колоть, изредка били по голове дубинками, обитыми толстым слоем войлока, отчего голова дёргалась, а мысли рассыпались грудой осколков. Новое... Всё такое новое и чистое, словно специально готовили похвастаться перед магом. Даже цепи – и те отражают жёлтый блеск стенных фонарей. Кому, интересно, поручено драить кандалы для особых узников?

Больно.

А... я понял, на что похоже. Гармора, хирургический зал. Тот же отполированный металл, наточенная сталь поверх белого фарфора... Нет, нет. Фарфор был там, в прошлом. Здесь – всего лишь белёный лён...

Уже запятнанный кровью.

Кому-то придётся чистить инструменты после меня. Как будто моя кровь – это грязь.

Чьи-то руки выскальзывают сзади, оттуда, куда я не могу повернуть голову, берут длинные шила на удобных рукоятях, тонкие ножи, какие-то щипчики – деловито, смотреть приятно... А потом вонзают эти инструменты в меня. Чувствую, как по телу стекает кровь. Одежду с меня сняли ещё раньше, так что теперь бледная человеческая туша на раме, покрытая багровыми потёками, наверняка вызывает мысли о бойне. Нет, они пока не калечат – все уколы и порезы точные, неглубокие. Знаю, знаю зачем.

Боятся.

Правильно делают.

Боль не даёт мне сосредоточиться и сделать что-нибудь очень, очень плохое. Не даёт никого убить. Там, на улочке, надо было просто жечь, жечь без пощады. Теперь, даже если убить нынешних мучителей – останутся цепи и кандалы. Их тоже можно разрушить, но это займёт время, за которое меня наверняка пристрелят, если не дураки. Я не зря повёрнут лицом к стене и вижу только кусочек зала: за спиной должны стоять несколько арбалетчиков. Думают, что мне обязательно видеть, чтобы применить магию? Тогда зачем сняли повязку?

Слишком сложно и непонятно. Уничтожить всё живое в этом дерьмовом подвале я бы мог и с закрытыми глазами – да только «всё» в этом случае будет означать и меня.

Больно.

Постоянная боль не даёт сосредоточиться, открыть канал и выстроить в сознании чертежи форм. Мне потребуются пять или шесть – а я не могу использовать и одной.

- Больно? – спросил знакомый голос у меня за спиной.

- Дайте мне воды, - потребовал я, стараясь, чтобы голос не превращался в стон или хрип. Получилось не так уж хорошо, но слова я сумел произнести чётко. – Кажется, моя жизнь ещё имеет немного ценности.

- Его поили?

Неразборчивый ответ. Быстрый и слишком тихий.

- Напоите, но не более трёх глотков.

- Что, в империи так плохо с водой?

Шаги. На голову снова надевают повязку. Кто-то подносит к моим губам стаканчик и следит, как я осторожно глотаю лучший в мире напиток.

- Ты опасен, - спокойно констатируют сзади. - Когда-то я носил клановое имя Скитланк, а в Кристогле знают, как следует обращаться с пленными магами. Первое правило – маги должны страдать. От боли, жажды, жары или холода – но страдать непрерывно, иначе их мозг становится слишком большой угрозой для любого тюремщика.

- Так кому я обязан этим роскошным приёмом, бывший Скитланк? Аттрейским собакам или псинам Державы?

- Своей глупости, маг. Глупости и пустому высокомерию.

Меня снова ударили по голове. Так небрежно и больно, что я едва не заплакал от жалости к самому себе. Это плохо, очень плохо. Плакать нельзя. Стоит ослабить щит, выстроенный сознанием между мной и реальностью, стоит один лишь раз пожалеть своё тело, мысленно потянуться к его израненной коже, подумать о своей участи – и конец. Сейчас я держусь за счёт дисциплины разума, позволяющей уйти вглубь себя, отделить «я» внутреннее от «я» внешнего – и потому им нельзя соединяться ни в коем случае.

- Должен признать – ты всё-таки сумел меня удивить, - произнёс экзекутор, и я вспомнил его глаза: спокойные глаза человека, привыкшего убивать. – Поначалу я думал, что ты стоишь ровно столько, на сколько выглядишь: тонкая скорлупа и гнилое ядрышко. Я ожидал, что ты будешь визжать о законе, грозить карами и выдавать все прочие реплики, которые почему-то любят произносить люди высокого положения в таких ситуациях. Сплошная банальщина.

Он замолчал и я снова остался наедине со своей болью. К чему тратить силы на пустые слова, если нам обоим всё ясно?

- Ты ведь довольно умён, Алессан Драйа, вольный маг в хартии Гарморы? – неожиданно спросил тот же голос, когда я почти погрузился внутрь себя.

Пришлось заново разлепить губы.

- Недавно ты назвал меня глупым.

- Глупость и ум имеют много аспектов. Как человек, живущий среди людей, ты и в самом деле глупец, но как личность, одарённая интеллектом, ты способен к быстрым и вполне корректным суждениям. Об этом я могу судить уже потому, что ты молчишь, а не требуешь немедленно доставить тебя к самому императору. Ты верно оцениваешь своё положение: это делает честь тебе и облегчает задачу мне.

И снова нет необходимости отвечать.

- Зачем ты прибыл в Аттрею, маг?

- По личному делу.

- По личному делу магистра, который отдал тебе такой приказ?

Экзекутор подождал, потом хмыкнул.

- Ты должен знать, что ни один здоровый разумом человек не способен выдерживать боль превыше некоторых пределов. Когда боль дополнена процессом разрушения собственного тела, наблюдаемым вживую – слом воли к сопротивлению происходит ещё быстрее. Я обеспечу тебе и то, и другое – так не проще ли сразу перейти к этапу сотрудничества, если результат всё равно один? Эти занятия тратят время и не приносят мне удовольствия.

- За всё... надо платить, собака. Раз уж ты такой скряга – заплати мне хотя бы собственным временем.

- Ты меняешь время на боль?

- Нет. Моя боль тебе не пригодится, так что я... от этой сделки приобрету.

- Как скажешь. Уговаривать здесь не принято.

Мир свернулся до размеров крошечного шара. Где-то далеко-далеко остались багровые следы на белом льне и раздражающе торчащая сбоку нитка.

Больше не было почти ничего.

***

Меня подвесили на цепях. Достаточно длинных, чтобы можно было пошевелиться – но недостаточно, чтобы дотянуться рукой до лица. Капля крови сползла со лба и щекотала кончик носа.

- Начинайте!

Ненавистный голос. Проклятый ублюдок со слишком быстрым мечом...

Сожгу. Если выберусь – то сожгу.

Загрохотало. Цепи, прикреплённые к ручным кандалам, натянулись, вздёрнув меня сильнее. Руки едва не вывернуло из суставов.

Четверо подошли разом: с боков и сзади. Я слышал их, чуял горячее дыхание разорванной кожей. Палачи держали тонкие цепочки с крючьями на концах. Блестящие цепочки – словно безделушки какие. Это казалось особым, утончённым издевательством – сделать инструмент для пыток таким красивым.

А потом эти крючья стали втыкать в меня.

Новая, рвущая боль плеснула по нервам в мозг. Уже не кожу: мне рвали мышцы, втыкали крючья в спину и грудь. Шиварна подвешивают людей за рёбра... Аттрейцы оказались более милосердны.

Я кричу. Я умею кричать неслышно, и только боги, если они есть, внимают этому воплю. Так легче... не терпеть, нет. Воображать, что ты разделил с кем-то своё страдание.

Аттрейцы не должны узреть слабость мага. Даже если я не могу ничего больше... маг и в руках палача останется выше простолюдина.

Слова звучат в голове – чётко, ритмично, ровно.

Я – воля, направляющая поток.

Цепочки закреплены в гнёздах у основания рамы. Вновь грохочут колёса. Тянут. Натягивают кричащую плоть, готовую порваться от напряжения. Мешок моего тела сейчас распят меж кандалами и крючьями, а это значит, что с каждым движением те впиваются глубже. Ещё немного – и прорвутся наружу...

Я – рука, что придаёт ему форму.

Я – разум, полагающий цель.

Если выпустить в реальность достаточно несфокусированной силы, всё вокруг обратится в пепел. Всё здание... Быть может, целый квартал. Сотни и сотни крысиных жизней, посмевших меня унизить. Всё, всё испарится во вспышке света! Там, где подняли руку на мага, не должно остаться живых.

...но простейшая Форма рвётся, чертёж её ускользает из фокуса воли, как бумажный лист под порывом ветра. Где-то снаружи кромсают мою плоть палачи, и всё, на что хватает усилий – оставаться здесь, внутри, за стенами своего сознания.

Они знают, как пытать мага. Это плохо, но этого мало. Слишком мало, чтобы разбить на части волю, скованную в Гарморе. Слишком мало, чтобы одолеть искусство наставников, умеющих превратить мягкого ребёнка в рассекающий скалы клинок. Слишком мало, чтобы сломить гордость человека, поднявшегося над собственной слабостью.

Слишком мало!

Я – маг.

Нет свободы: есть лишь тюрьма. Нет счастья: есть лишь иллюзия. Нет веры: есть лишь истина.

Страх – резец моего разума. Боль – инструмент моего прозрения. Смерть – граница моей личности.

Я – маг.

Я знаю, как легко живой человек становится куском мяса. Я знаю, как легко входит в плоть полоса отточенной стали. Как превращается в лохмотья упругая кожа. Как любопытные глаза становятся кровавыми дырами – навсегда. Знаю, знаю, мне знаком ужас разрушения тела. Нельзя стать магом, не познакомившись с болью. Нельзя быть магом, не познав ужаса.

Что есть разум?

Разум – это зеркало мира.

Что есть мир?

Мир – это свобода.

Что есть свобода?

Свобода – это иллюзия.

Что есть иллюзия?

Иллюзия – это тюрьма разума.

Что есть разум?..

Из дальней дали, из громкой, грязной, зловонной тьмы вновь доносится чей-то голос.

- Для чего магистр Гарморы прибыл в Альд?

Из центра мира, из тесной, тёплой, пульсирующей крепости, отвечает ему герольд:

- Ты должен лаять, собака. Собаки не говорят по-людски.

Колёса приходят в движение. Лязг цепей.

Боль.

Клыки крючьев погружаются в тело, разрывают мускулатуру, кажется, скоро укусят меня за кости. По жилам растекается багровый огонь.

- Что тебе приказано сделать в Альде?

- Каковы цели Гарморы относительно имперской политики?

- Как тебя зовут?

Я – маг...

Боль. Такая боль, от которой тело хочет вывернуться наизнанку. Кричать! Горло разрывает криком, когда инструменты палачей проникают в плоть, разрушая этот мягкий, уютный дом. Каждое их движение – багровая вспышка в невидящих глазах, тянущая, режущая, бесконечная боль.

«Прости меня. Прости. Кричи и плачь, не стесняйся – ведь ты берёшь мою боль на себя. Заслоняешь меня собой.»

Кажется, это всё. Ещё немного – и возвращаться мне будет некуда, а значит, можно нырнуть ещё глубже в ласковую, нежную тьму. Я так ничего и не сумел. Не увидел и тени от Леннелея, не стал свободным, не оставил следа в мире, даже отомстить за себя – не смог. Родился, стал заготовкой в Школе, выжил, убил несколько человек и слабого крестоманта, спас одного нелюдя и сгинул в застенках аттрейской Внутренней стражи, разделанный, как свинья на бойне. Хватит на короткий абзац в книге памяти – если о моей смерти хоть когда-то станет известно.

Отчаяние, гнев и ярость разорвали пелену моих скорбных мыслей. Где-то сзади, у самого затылка, трясся в панике кусочек сознания – тот, что уже почти заснул, а теперь, вырванный из объятий тьмы, неудержимо всплывал к поверхности бытия. Дикая, звериная, безрассудная воля вопила о том, что не хочет умирать, не желает гаснуть, пройдя такой короткий отрезок жизни, но трусливый рассудок бился от ужаса, понимая, что ещё несколько мгновений – и вместе с безжалостным светом реальности на него обрушится волна боли.

Обрушилась.

Захлестнула.

В мутном месиве из полумрака и жёлтого фонарного света кто-то надрывно выл, издавая ноющий, нечленораздельный и жалкий звук, бесконечный, как жалоба пастушьей дудки.

Выл я сам, глядя на лоскуты своей кожи.

***

- Хватит!

Перед ним катился незримый вал – пустое пространство, несущее такую угрозу, что люди вжимались в стены, лишь бы не оказаться на дороге у этой силы. Позади него катился ещё один – вал плащей, доспехов, искажённых лиц, фонарей, оружия и множества голосов. Подвал наполнили стрелки Внутренней стражи с арбалетами и пневморужьями наизготовку, чёрные экзекуторы, судебные исполнители при форменных кирасах, какие-то чиновники и служители. Толпа ощутимо тяготела к двум полюсам, а те, кто знал, что к чему, уже создали подобия формаций, вставая плечом к плечу со своими. В середине, между враждебными группировками, остались три человека.

Встать перед ними решились двое.

Тот, перед кем расступались люди, остановился, но длинная мантия, окутавшая его тело, всё ещё трепетала, будто огромный язык чёрного пламени. Тени на впалых щеках. Глаза – как сколы антрацита, сверкающие в тусклом свете из-под бровей. Острый подбородок и опущенные руки – ладони смотрят назад и вниз, готовые саму землю вздёрнуть крошевом камней и песка.

- Именем Гарморы я объявляю о нарушении Договора!

- Кто – я?

Форгл стёр со своего лица все эмоции. Он знал, кто этот человек и почему он говорит от лица Гарморы, знал, на что способен и какой властью распоряжается – но выступил ему навстречу так, что оружие стрелков, до того смотревшее вразнобой, повиновалось одному взгляду. Здесь была империя: ни один чужак не смел распоряжаться на аттрейской земле.

Между ними осталась малая линия: вполне достаточно, чтобы заглянуть в лицо смерти. Оно было гневным, но гневным по-особому – без гримас или натянутых мыщц. Гнев просто жил в нём, как в родном доме, горел неугасимым огнём и смотрел из глубоко посаженных чёрных глаз.

- Я – Иргьен Штаркхен, шестьдесят второй магистр Гарморы.

Голос магистра был холодным и ровным, но и в нём жил всё тот же гнев, готовый обратиться смертью минуя стадию бессмысленных демонстраций.

- В таком случае имею вам сообщить, - скучающим тоном заявил Форгл, - что вы вмешиваетесь в имперское правосудие, а этого не допускает даже ваш дипломатический статус.

- Речь не об имперском правосудии, которое вы трактуете на удивление вольно.

Штаркхен не отрывал глаз от лица экзекутора, но даже это не выглядело угрозой. Угрозой был он сам, а взгляд... взгляд напоминал о безмятежности лесного пожара, которому безразлично, кто именно гибнет в пламени.

- Здесь нарушается Договор, - продолжил магистр, - и я вижу, что вам не хватает здравомыслия чтобы понять, какой именно проступок вы совершили.

- При всём уважении, магистр, вы не вправе самостоятельно толковать закон и выносить решения, находясь на аттрейской территории. Однако, принимая во внимание и уважая вашу заинтересованность, как формального сюзерена всех магов, имею сообщить, что некий Алессан Драйа, вольный маг в хартии Гарморы, обвиняется в неподчинении Власти и неспровоцированном применении боевой магии против её представителей, повлёкшем за собой смерть двух экзекуторов Внутренней стражи.

Произнося эту вежливую тираду, Форгл продолжал следить за магистром. Напустил официальную мину, добавил в голос изрядную толику почтения, но сам отчаянно выискивал хоть малейшие следы неуверенности, досады или сомнений.

Ничего. Маг оставался непроницаем – точнее, производил странное впечатление неподвижного огня, и только мантия его по-прежнему шевелилась сама собой.

- Алессан Драйа, в чём бы ни состояли его преступления, реальные или мнимые, был подвергнут пытке без исследования и суда, а те, кто совершил его задержание, виновны в неуведомлении представителей Гарморы о произошедшем. Вы...

- Подвергнут пытке?.. – перебил Форгл, чувствуя, как проходит по тонкой грани – Штаркхен явно не привык, чтобы кто-то прерывал его речь. – Вышеозначенный Алессан Драйа был задержан, да и то после того, как убил двоих человек. С тех пор он лишь подвергается процедурам, которые препятствуют повторному применению магии, магистр, поскольку мне очень не хотелось применять смерть – даже ради безопасности имперской столицы. Вы ведь знаете, как это опасно – содержать мага-отступника, дожидаясь прибытия хоть кого-то из представителей Школы?

***

- Хватит!

Резкий окрик из жёлтого тумана знаменует падение в обманчивый покой. Боль ослабла, но не ушла: теперь она живёт в оставленных острым металлом ранах, словно там поселились грызущие меня черви.

Голоса. Топот и звон цепей. Пелена шума, света, теней. Гром прибоя, накатывающий изнутри. Звуки, то нестерпимо громкие, то тихие, как шуршание волны по песку.

Темнота.

Когда я пришёл в себя – не думал вообще ни о чём. Кажется, я разучился думать. Лежал недвижно и смотрел в потолок – почему-то белый. Стал бессмысленным сосудом, не осознающим ни своего бытия, ни внешнего мира. Так продолжалось довольно долго, но течение жизни постепенно подхватило меня, раскрутило маховик сознания, заползло в уши шорохом ветра и отдалённым звоном, проникло в рот привкусом крови, а в нос – ароматом каких-то трав.

Я понял, что живу – и в тот же миг кошмар заставил меня вздрогнуть всем телом.

Подвал. Пытка. Неизбежная смерть.

Тут же напомнила о себе боль. Жгло и ныло не просто в сотне отдельных мест – казалось, всё тело превратилось в сплошную рану. До подбородка меня укрывало белое стёганое одеяло, под которым я чувствовал и руки, и ноги, однако пошевелиться, высунуть их наружу, посмотреть, что со мною стало – этого я сделать боялся.

Комната была... странная. Просторная, очень чистая, с двумя большими окнами слева от моей кровати и дверью – подальше справа. За трёхчастным окном виднелись какие-то крыши, шпили, а над ними – серенькое небо, обещавшее дождь. Стены комнаты были отделаны белыми панелями. Возле ближнего окна стоял письменный стол – совсем недешёвый, у дальней стены – шкаф с полками и дверцами, тоже вызывающе белый, а в дальнем правом углу разместились два уютных кресла и маленький столик. Второе окно, как я разглядел, оказалось совмещено с ещё одной дверью – значит, там было что-то вроде балкона или выхода на галерею. Обстановка – под стать очень дорогой гостинице или богатому особняку.

Целую неделю я провёл в ней. Привыкал ко всему – к ранам на теле, к своей судьбе, к новостям. Следы от пыток оказались страшнее своим числом, нежели серьёзностью повреждений. Довольно быстро мне стало ясно, что палачи действовали с поразительной аккуратностью, которая могла сделать им честь – если отбросить саму суть того, что они творили. Ни один крупный кровеносный сосуд, ни одно сухожилие и ни один внутренний орган не пострадали. Меня покрывали многочисленные уколы, порезы, ссадины и ушибы, но серьёзное беспокойство внушали только следы от крюков.

Осмотреть меня явился сам Эннуарий. Вольный маг в хартии Гарморы на бессрочной аттрейской службе, знаменитый хирург и врач, он целых два раза поверг меня в изумление. Сперва – самим фактом своего визита, который, как поговаривали, стоил дороже боевого коня, а потом, словно этого было мало – сообщением, что первым раны мои обработал сам магистр Гарморы.

Большая лысеющая голова склонялась надо мной, длинные сильные пальцы с точностью механизма ощупывали суставы и лимфатические узлы, разворачивали повязки и наносили мазь, проверяли швы. Временами вспыхивал свет медицинских форм, и тогда я ощущал тепло, разливающееся прямо в теле.

- Он вытащил тебя из подвала, - не прерываясь ни на миг, говорил хирург. – Успел провести обеззараживание и наложить швы, да ещё запихнул внутрь кое-какие сорбенты от дурмана, которым ты надышался после ареста.

Свет под его руками вспыхнул особенно ярко и блеснул на седеющих волосах.

- Потом Штаркхен отправился решать вызванную тобой проблему, а тебя отнесли сюда – в гостевое крыло дворцового комплекса Вознесения. На самом деле это не крыло, - он пропитал чистый бинт каким-то резко пахнущим раствором, - а скорее отдельный дворец, но суть в том, что он не принадлежит ни одному из имперских Домов власти, а находится в прямом распоряжении императора. Применить к тебе силу в этом месте – значит, бросить вызов самому Алевину Кайнэ.

- Вызванную... мной?

- Ты не знаешь? – деловито переспросил Эннуарий, бинтуя моё бедро. – Тебя обвинили в нарушении Договора. Насколько я могу судить – небеспочвенно.

- Это было подстроено.

Я тут же устыдился своих слов, прозвучавших жалким оправданием. Эннуарий впервые за время разговора посмотрел на меня – на меня как личность, а не объект целительского искусства.

- Конечно подстроено, - он слегка пожал плечами и вернулся к своему делу. – Обычная провокация, которую ты, как полноправный маг, должен был распознать и предотвратить.

Больше он не сказал ничего, даже укора не было в его голосе, но я стиснул зубы, чувствуя себя провалившим экзамен учеником.

Перед самым уходом Эннуарий снова заговорил.

- Обвинение с тебя сняли. Вернее, официально так и не предъявили. Трёхсторонняя комиссия Судейского корпуса, Внутренней стражи и представителей Гарморы пришла к выводу, что все стороны проявили определённое пренебрежение буквой или духом Договора. Ты оказал сопротивление властям, но обстоятельства, свидетели и повод ареста были весьма сомнительны, несмотря на тщательно оформленные бумаги. С другой стороны, к тебе применили... чрезмерно жестокие методы удержания, вдобавок, опоздав уведомить об аресте представителей Школы. Было принято решение о взаимном погашении обвинений в досудебном порядке.

- Удержание? – выдохнул я. – То, что проделали со мной в подвале, названо удержанием?

- Да, - подтвердил хирург, обмывая руки. – Таково последнее слово магистра.

Он не стал напоминать мне о том, насколько разумно оспаривать это слово.

В остальном я оказался на попечении слуг и какого-то аттрейского врача, человека молчаливого, даже мрачного. Довольно скоро мне разрешили вставать и прогуливаться по внешней галерее дворца, хотя раны побаливали, а тугие бинты мешали нормально двигаться.

Стражи не было. Никто не следил за мной явным образом, не загораживал мне дорогу, не бряцал оружием и не указывал, куда можно, а куда нельзя заходить. Гостевой дом был почти пуст, а сам я старался избегать других людей, как огня. Чувствовал ярость. Чувствовал бессилие и позор.

Меня, мага – того, кто несёт свет знания, кто поднялся над своей судьбой выше прочих, перехитрили, избили, отволокли в подвалы и подвергли позору пытки те, на кого я давно привык смотреть свысока. Это унижение заставляло меня беззвучно выть и отбрасывать прочь любые воспоминания – с тем лишь, чтобы через минуту они вернулись, словно брошенный вертикально вверх камень. Скутар, который казался мне хитроватым, но недалёким головорезом, всю дорогу просто насмехался надо мной, прячась под личиной наёмника. Квигсцэр Внутренней стражи сперва заставил меня обнажить меч, без особого труда подчинил воле и логике своего замысла – а потом легко одолел в поединке и тем самым спровоцировал на вспышку агрессии.

Я проиграл в каждом из моментов, когда сталкивался с чужой волей, и даже жалкого крестоманта одолел не без помощи ублюдка-аттрейца. Чего я вообще добился, отправившись на запад, подальше от уютной опёки Школы? Кто я такой – тот я, которого видят чужие глаза, а не образ, что крутится перед зеркалом моей же гордыни?

Я смотрелся в зеркало – и видел исцарапанное лицо с пожелтевшими уже синяками. Видел выжженные на левой щеке знаки смирения. Видел замотанное бинтами тело и серые глаза, распахнутые без всякого выражения.

«Раньше они казались куда светлее.»

Новая реальность неумолимо проникала внутрь меня и нехотя укладывалась на старом месте. Было больно – той болью, которая сопутствует слому привычек и убеждений. Старый образ таял в прошлом, изорванный инструментами палачей, а новый лишь проступал туманными контурами, не в силах обрести воплощение. Он так и останется призраком – пока и если я не позволю ему ожить. А если всё-таки не позволю – то призраком стану я.

Во дворце был небольшой дворик-сквер – с обратной стороны от фасада, окружённый стеной пирамидальных можжевеловых кустов, среди которых, как башни, высились пушистые туи. По углам росли рябины, а в центре – ильмовые кусты, но основную часть дворика, по имперскому обычаю, заковали в плитку из серого песчаника и жёлтого туфа. В своём нынешнем состоянии я бы предпочёл гравийные дорожки, но выбирать не приходилось – строгое и чопорное Вознесение чуралось всякой небрежности. Я прогуливался мимо вычурных лавок, шагая из конца в конец, потом доходил до середины, менял направление и снова шагал, стараясь вернуть себе хоть тень былого самодовольства. Выходило только заново прожить последние дни.

Именно в этом дворике, под серым альдским небом, меня посетил магистр. Одинокая чёрная фигурка уверенно шагала по мощёной аллее, мантия трепетала вокруг неё, скрадывая очертания тела, а я стоял неподвижно, будто приближалась ко мне судьба.

Не узнать магистра было нельзя. Он притягивал внимание, стоило бросить один лишь взгляд, выделялся, словно был реальнее, чем весь окружающий его мир.

«И всё-таки он живой человек», - напомнил я сам себе, усилием воли подавляя благоговейный страх перед личностью, стоящей во главе Школы. «Всё-таки он не владеет мной, как рабом – пусть и властен над моей жизнью.»

Я – воля, направляющая поток.

Я – рука, что придаёт ему форму.

Я – разум, полагающий цель.

Казалось, он идёт ко мне целую вечность, и всё же лицом к лицу мы оказались внезапно. Я уже видел эти чёрные, как ночь, волосы – без единого проблеска седины. Тёмные глаза, сверкающие из-под бровей. Гладковыбритое лицо – впалые щёки, острый подбородок, стать, лишённая всякой мягкости. Штаркхена прозвали Чёрным пламенем Гарморы, но отнюдь не за его внешность.

Он и был – пламенем.

Штаркхен посмотрел мне в глаза.

- Приветствую вас, магистр, - я отвесил короткий поклон, стараясь не скривиться от боли и не выдать собственного волнения. И то, и другое получилось весьма паршиво.

Магистр не ответил – просто разглядывал меня, немного изогнув губы. Он был невысок, но это не мешало ему смотреть сверху вниз – как учёный на таракана. Я не знал, куда деть руки, куда направить взгляд, какое выражение принять – не знал и не понимал ничего, а потому просто смотрел в ответ. Раны под повязками глухо ныли.

- Ты – Алессан Драйа, вольный маг в хартии Гарморы и первый, кто заставил меня унизиться перед Властью, - прошептал он вдруг напряжённым голосом, едва не вынудив меня отшатнуться. Когда голос магистра переходит в шёпот – готовься стать пылающей головнёй. Эту мудрость я помню – и потому готовлюсь. Медленно или быстро, вот в чём вопрос?

- А где твои оправдания? Почему я не слышу расторопного блеянья, на которое ты так скор по любому вопросу, лежащему далеко за гранью всех твоих игрушечных компетенций?

Он всё ещё шептал – ласково и размеренно, но от этого шёпота по телу ползли мурашки.

- Я не понимаю, магистр, - я рискнул открыть рот, чтобы хоть как-то разрядить напряжение, пока оно не стало небесной молнией. Штаркхен издевательски улыбнулся.

- Ах да, ты же не понимаешь. Я совсем забыл об этом фундаментальном свойстве твоего могучего интеллекта.

Он ещё сильнее изогнул губы – в жутковатой пародии на дружеское участие.

- Что ты делал в течение последнего месяца, Алессан? С кем виделся, о чём говорил? Может, беседовал на интересные темы? А может, потихоньку нарушал статьи Хартии, раз они такие скучные и нелепые?

- Никак нет, магистр. Всё последнее время у меня отняла дорога.

- А как всё это время поживал твой язык?

Казалось, он сейчас истечёт молоком и мёдом – и это пугало просто до дрожи.

- Мой язык?..

- Твой язык оказался такой длины, что его можно растянуть между склонов долины, и ещё хватит обмотать подножие Синей башни. Хуже того – твои мозги уместятся в десертной ложке, которой император кушает взбитый крем на торжественном приёме, и в ней ещё останется место. Место, маг!

Последние слова он выкрикнул, но выкрикнул так, что иной удар меча оказался бы желанней и легче. Я молчал: открыть рот перед разъярённым магистром – всё равно, что шагнуть в костёр.

- Ты разболтал столько, что десятку придурков, сидящих на пожизненных контрактах придворных целителей, не выболтать за всю жизнь! А теперь ответь мне – есть у тебя какие-то оправдания? Тебя опоили? Быть может, ты пал пред чарами крестоманта? Что же случилось, почему верный ученик Гарморы так звонко пел?

А вот теперь – нельзя промолчать. Я открыл рот, преодолевая сопротивление сжатого спазмом горла. Слова выкатывались сухие, хриплые – грубый гравий вместо привычной гальки.

- Пред башней Гарморы свидетельствую, магистр, что под пыткой молчал, оберегая достоинство и честь мага, и присяге не изменил. Больше мне нечего сказать в своё оправдание.

Казалось, Штаркхен рассмеётся.

Казалось.

Брови его взлетели вверх, губы изогнулись в странной гримасе. Магистр лишь упёрся в меня взглядом – и все члены вдруг налились страшной тяжестью, сама собой, против воли, начала сгибаться спина, и непреодолимое желание упасть наземь, чтобы только облегчить свинцовый груз, овладело всем моим существом. Казалось, кости и сухожилия не выдержат этой пытки, каждая частичка тела молила о пощаде – но я стоял.

Уразашта. Форма, придающая мощи вечной силе земной, что заставляет брошенный камень падать вниз, а птиц – отталкиваться от воздуха для полёта. Только самые сильные и умелые маги могут понять её чертежи и влить в них достаточно силы – но даже они нечасто применяют такую возможность. Пока ещё не казнь – Штаркхен ставил на место молодого выскочку, давая ощутить реальную тяжесть своего гнева.

- Под пыткой? – прошипел он в моё лицо. – Ты ещё тупее, чем я полагал? У тебя что, весь череп набит камнями, а когда тебе нужна мысль, ты встряхиваешь его и составляешь слова из получившихся звуков? Для того ли ты стойко терпел ласки имперских палачей, чтобы выдавать секреты Школы первому встречному без всякого принуждения?

Сил смотреть ему в глаза – не было. Магистр, быть может, и не желал меня убивать, но в гневе мог попросту искалечить, завершив дело, начатое имперскими палачами. Он не предъявил мне формального обвинения, он просто вымещал свою злость – будто событий последних дней не хватило в качестве наказания.

Магистр был человеком. Всего лишь сильным и могущественным человеком. Не богом и не хозяином моей жизни. Будь я проклят, если встану перед ним на колени!

Больше всего в этот миг хотелось мне сломать чужую власть над собой. Отомстить всему свету – как тогда, в подвале, где я пытался высвободить всю силу, какую только возможно. Знаки смирения, выжженные на левой щеке – да знаешь ли ты, магистр, чем они стали для строптивого мага по имени Алессан?! Напоминанием о том, что смирение – это яд.

Ключ в моей голове повернулся, запирая ту часть сознания, что привыкла повиноваться Штаркхену. Злоба магистра, такая яркая и отчётливая, вывела меня из круговерти бесплодных мыслей, стала линзой, в фокусе которой я вновь увидел себя.

Стало радостно, легко и спокойно – как на экзаменационном испытании, когда ты уже понял, что готов справиться с каждым из предложенных наставниками заданий. Сейчас передо мной стояло одно-единственное: справиться с Уразаштой. Чертёж формы дался не без труда, но память вычертила его кривые линии, спутанные к головоломный клубок. Любая форма – это графическое представление выражения, которое, в свою очередь, описывает тот или иной процесс. Подстановка силы творения в переменные этого выражения даёт решение – итоговый результат, проявляющийся материальным образом, а чтобы обнулить этот результат... нужно провести обратное преобразование. Инвертировать форму, на основе заданного ответа перестроить её таким образом, чтобы результат поменялся на противоположный. В случае с такими примитивными действиями, как нагрев, форма Рё легко превращается в форму охлаждения Сай. В случае с Уразаштой...

Сила должна действовать в обратном направлении. Вместо усиления земного притяжения, его должно ослабить – а значит, меняется знак ядра, в обратном направлении изгибаются фигуры кольца, задающие форму приложения силы, но вывернутые наизнанку – они уже не сомкнутся в контур, а значит, надо добавить второй, который увеличит расход и радиус вдвое, но всё же, всё же...

Разум полностью отключился от внешнего мира, ушёл в решение, которое следовало вычерчивать на бумаге, сопровождая счислением показателей и математическими проверками. Воображаемый чертёж вставал перед моим внутренним взором, искривлялся, рвался на части и вновь смыкался, обретая пусть уродливые – но формальные очертания. В этот миг меня не заботила безопасность, не волновала угроза разрушительных и фатальных последствий, связанных с применением ошибочной формы. Я помнил о такой возможности, но не воспринимал её, как что-то существенное. Значение имело только решение – и оно было передо мной.

Я не вздохнул, не приготовился к чему-то немыслимому, не замер, словно перед прыжком. Как только форма обрела непротиворечивую структуру – я просто открыл канал, вызывая результат к жизни.

Не обременённый более сверх меры, разум вновь распахнул амбразуры слуха и зрения. Клонившая вниз тяжесть исчезла в одно мгновение, сделав меня лёгким, словно лепесток, но не успел я насладиться этим пьянящим чувством, как дрогнула земля под ногами. Красивая, гладкая, идеально уложенная плитка аллеи, на которой стояли мы с магистром, вспучилась широким кольцом. В стороны от этого круга бежала рябь – каменная рябь дрожащих кусков песчаника. Твердь подо мной мелко колебалась, казалось, что она хочет сбросить попирающих её ногами людишек, но самое страшное было в том, что я понимал – меня действительно вот-вот сбросит. Сбросит с поверхности земли прямо в небо.

Лёгкость в теле уже не казалась пьянящей. Это была лёгкость бессилия, лёгкость, с которой ты готов оторваться от вечной своей опоры, утратить представление о непреложности сторон света и оказаться один на один с ветрами, поющими в распахнутой бездне.

- Канал! – возопил магистр, всплеснув руками. – Тупица, закрой канал!

Я остолбенело взглянул на него и понял, что Штаркхен едва касается земли носками сапог. Канал схлопнулся, моё тело разом обрело вес и упёрлось ногами в твёрдую, надёжную землю.

Полминуты мы просто стояли и смотрели друг на друга. Я ощущал каждую свою рану, я по-прежнему стоял перед человеком, способным испепелить меня в мгновение ока, но всё, что я при этом испытывал – неземной, волшебный восторг. Потом я поклонился – хотелось бы думать, не без изящества – и снова обратился к Штаркхену:

- При всех моих изъянах я никогда не забывал, что означает быть магом, магистр. Вы можете покарать меня за что угодно, но только не за то, что я позабыл о своём призвании.

Тот ещё некоторое время буравил меня взглядом, но вскоре криво усмехнулся и покачал головой. Чувство было такое, будто меня живым свели с эшафота.

- Пусть Бледное проклятие высосет мои кости, если я знаю, что с тобой делать. Ты главный идиот среди всех идиотов Школы, но при этом умудряешься владеть Искусством не хуже, чем столичный менестрель владеет своим членом.

Этот сомнительный комплимент заставил меня улыбнуться – против моего же желания. Получить похвалу от Штаркхена сложнее, чем воду от лежащего в степи камня, и как бы я ни относился к магистру – признание заслуг наполняло меня теплом.

- Я всего лишь совершил обратное преобразование, магистр.

Он нахмурился.

- Ты не мог этого сделать, потому что Уразашта не имеет обратного преобразования. Она суть векторная форма, способная работать лишь в одном направлении.

- Но ведь я совершил такое преобразование!

- О том, что именно ты совершил, мы с тобой обязательно поговорим, когда закончим наши дела в Аттрее, а пока уясни одно: как свет не имеет обратной формы, так нет обратной формы и у земной силы. Ты не можешь сотворить тьму, потому что тьма – это лишь отсутствие света. Ты не можешь обратить уразашту, потому что её не во что обращать, отрицательного знака в этой функции просто нет.

- Но ведь можно погасить свет.

Губы Штаркхена сложились в скептическую гримасу.

- На практике элиминировать свет – именно элиминировать, а не отгородиться от него – не удалось пока никому. Элиминировать силу притяжения... Не знаю, что именно ты предпринял, но изволь записать свои построения как можно быстрее.

Магистр указал рукой вдоль аллеи, и я пошёл вслед за ним.

- Считай, что ты меня впечатлил, но мы здесь не на диспуте и твои успехи в Искусстве не отменяют твоих провалов во всём, что касается отношений Школы с мирскими властями. Не смей оправдываться! – прикрикнул он, будто спиной увидел, как я открываю рот. – Тебя провели, использовали и выкинули: это бесспорный факт, равно как и то, что будь на твоём месте кто-то, обладающий мозгом лошади – он бы не попался в столько ловушек разом. И проблема не в том, что ты молчал под пытками – в этом я нисколько не сомневаюсь. Ты действительно ни разу не нарушил положений Хартии напрямую, но при этом умудрился выболтать аттрейскому шпиону столько, что умный человек может прийти к весьма неприятным выводам. Более того, ты позволил себя спровоцировать – а это, судя по всему, и было главной целью Внутренней стражи. Слишком уж нежно тебя пытали – так, словно собирались вернуть в максимальной целости и сохранности. Не удивлюсь, если всё это – для отвода глаз.

- Для отвода глаз это было очень болезненно.

- Ты ещё не знаешь, что такое «болезненно», - отмахнулся он. – Вдобавок, тебе повезло, что та девчонка нашла в столице мага и сумела рассказать о том, что случилось. Это не дало им времени подготовиться к моему визиту или даже выслать мне приглашение.

- Какая девчонка, магистр?..

- Сонья, которую ты притащил в империю. Она сбежала, когда тебя схватили аттрейцы, каким-то чудом отыскала представителя Школы и сумела оттараторить твою историю.

Келеша. За все минувшие с пленения дни я не вспомнил о ней ни разу, полностью погрузившись в собственные страдания. Мне даже не пришло в голову осведомиться о её судьбе – а ведь её вполне могли прикончить, как нежелательного свидетеля, и закопать в известковой яме.

- С ней всё в порядке? Она жива?

- Я приказал доставить её в местную общину сонья. Имперские власти в ней тоже не заинтересованы, так что девчонке, наверное, повезло.

Жива. Что ж, она достигла, чего хотела: оказалась в империи, попала наконец-то к своим. А я?

- Теперь слушай мои приказы. Я вовремя позаботился о твоих ранах, так что заражение не грозит. Они заживут быстро, и тогда ты мне понадобишься опять. А потому: ты будешь молчать обо всём, что произошло. Ты не предпримешь никаких попыток мести. Я запрещаю убивать и причинять вред всякому, кто прямо или косвенно причастен к твоему аресту. Можешь поверить: несмотря на всю твою глупость, эти приказы неприятны мне самому.

Штаркхен обернулся ко мне, не скрывая яростного оскала.

- В иное время я объявил бы империю вне объятий Гарморы за прямое нарушение Договора, отлучил их от нашего искусства до тех пор, пока император не пришёл бы ко мне пешком! В иное – но не сейчас. От тебя потребуется сотрудничество с аттрейскими властями и ты будешь сотрудничать. Это ясно?

- Да, магистр.

Я проглотил все прочие слова, готовые сорваться с губ, и кивнул. Он невесело улыбнулся.

- И постарайся впредь следить за тем, о чём говоришь. Во второй раз купить моё милосердие будет сложно.

Штаркхен, не прощаясь, зашагал прочь. Слабость, отогнанная его присутствием, вновь накрыла мой измученный организм. Оглянувшись, я посмотрел на круг перекошенной плитки, оставшийся посреди аллеи, и мысленно попросил прощения у тех, кому придётся недоумевать, приводя в порядок собственность императора.

***

Ветер задувает на галерею. Строгий камень и широкие мазки синевы – ничего лишнего. Ноги упираются в шершавые белые плиты, руки – вытянуты параллельно полу. В каждой по мечу, острия указуют на воображаемые точки, не отклоняясь от них ни на палец. Следить взглядом нельзя: телу полагается видеть без помощи глаз, самому определять, туда ли смотрит оружие.

Вдох – время, овеществлённое в стеклянном шарике, капает сквозь прозрачную трубку метронома, выдавая себя тихим звоном.

Выдох – следующий шарик падает сверху, столбик сдвигается вниз под собственной тяжестью, и механизм продолжает свою работу.

Вдох-выдох, снова и снова – по команде бездушного устройства, которое одно только и может приказывать человеку, застывшему на каменных плитах.

Алевин Кайнэ не слишком привык слышать собственное имя. Оно звучало изредка в торжественных формулах, провозглашаемых устами герольдов, но почти никто не обращался так к нему самому – с того момента, как совершеннолетие и одобрение Ковенанта отделили его от матери. Даже в постели с наложницами, отдававшими ему своё тело, он слышал только горячее «мой император» - и привык обращаться так к самому себе. «Алевин Кайнэ» был кем-то чужим, образом и тенью из прошлого, строчками на белой бумаге – а под плащом этого имени жила функция, рождённая от земли Аттреи – жил Император. Иногда он, ради смеха, звал себя по имени – Алевин – и удивлялся, как странно и незнакомо оно звучит. Казалось, так зовут кого-то совсем иного.

Того, кем он был когда-то – юного и беспечного.

Император не тосковал по тем временам. Каждый выбор так или иначе лишает свободы, ибо нельзя пройти всеми путями сразу, но каждый выбор предвещает новую дорогу и новый выбор. Невозможность в полной мере распоряжаться собой – обратная сторона власти, превыше которой лишь власть богов.

Он проследил за последним стеклянным шариком, выдохнул, встряхнул всем телом, раскручивая мечи и тут же замер в точно выверенной стойке. Выпрямился и положил оружие на подставку. Эти упражнения были частью его вызова самому себе: императору никогда не придётся драться в поединке или в бою, но он всегда хотел иметь что-то личное, только своё, а не принадлежащее титулу. Со временем число таких вещей достигло трёх: упражнения с оружием, тайные развлечения с одной из горничных, которые он превратил в настоящую борьбу против Ковенанта, не гнушаясь применять теней для сокрытия неподобающей связи, и, конечно, группа верных лично ему людей. Находилось что-то невероятно занимательное в поиске тех, кто готов был присягнуть Алевину Кайнэ, кто вообще был способен понять, что это значит и разглядеть за маской императора человека. Он не был уверен, существует ли эта разница в самом деле, но неизменно восхищался тем, что другие умудряются её находить – или просто воображают, что она есть.

Император был фактом и атрибутом империи. Алевин Кайнэ оставался объектом веры.

Двое теней подошли ближе, как только он отложил оружие. Безликие белые маски прикрывали их лица, защищали верхнюю часть головы и затылок, но оставляли открытыми уши. Маски ковались из лучшей стали специально для каждой тени, покрывались эмалью и служили владельцу до конца его жизни, после чего подлежали уничтожению. Время от времени императора посещало желание сделать себе такую же и отгородить, наконец, воплощение власти от всякой личности. Увы, это была одна из тех вещей, которые владыка империи позволить себе не мог, и потому в маску превращалось его лицо.

К теням присоединились четверо гвардейцев в лёгких латах, при мечах и коротких копьях. Обычно он приказывал охране удалиться с глаз на всё время тренировок, но времена настали тревожные, так что благоразумней было держать телохранителей при себе – предусмотрительность, свойственная поколениям императоров, умерших своей смертью.

За дверьми галереи ждал пожилой альд. Император вежливо кивнул; альд с достоинством поклонился.

- Чем я могу быть полезен Ковенанту, гарант[2] Шенти?

- Польза Ковенанта – польза империи, Алевин.

Старик улыбнулся, глядя на императора выцветшими глазами. Тот вздохнул и улыбнулся в ответ.

- Не прибедняйся, Адраут. Явно же меня караулишь: значит, я тебя выслушаю. Надеюсь, ты не прочь поговорить на ходу, или дела требуют соблюдения всех приличий?

- Не прочь, император.

Они неспешно двинулись через малую оружейную, где хранилось личное императорское снаряжение – не то, что имело статус государственных реликвий, а приобретённое им в качестве дорогих игрушек – император был с собой вполне откровенен. В холодное время года оружейная служила ещё и залом для упражнений, так что огромные зеркала по обе стороны отражали бесконечную череду процессий. Идущие бок о бок император и альд казались аллегорией на встречу эпох: старый мужчина в длинной шерстяной накидке с капюшоном, опоясанный традиционным поясом, был родом из Смутной эры, как и весь его древний орден, а шедший рядом мужчина в изящном светло-сером доэре, простёганном серебряной нитью, воплощал поступь нового века.

Охрана шагала в нескольких шагах впереди и сзади.

- Вчера старший круг Ковенанта собрался почти в полном составе.

- Совсем не рядовое событие, - сказал император, чтобы заполнить паузу. Он был осведомлён о том, что в столицу съехались альды, но сообщать об этом считал невежливым.

- Наступает непростое время, - продолжил Адраут, – и к нему следует подготовиться. Ковенант должен завершить исполнение своих мирских обязанностей перед тем, как ему, возможно, придётся взять оружие и защищать империю на поле брани.

Говорил он медленно и размеренно, не глядя на императора. Тот был привычен к манере гаранта рисовать картину с края холста и потому спокойно ждал, когда альд примется за главную фигуру. Разумеется, Адраут драматизировал: в последний раз альды воевали около ста лет назад, а военная ценность ордена, несмотря на искусство его бойцов, давно не имела никакого значения для империи.

- Джалайт Кайнэ будет признан твоим официальным наследником.

Император не остановился и не изменился в лице, но внутри – внутри он окаменел.

- Это решение ещё не объявлено, однако старший круг уже проголосовал за предложенного тобой кандидата. Не хочу быть чёрным вороном, но... знай, что если боги от тебя отвернутся – Ковенант альдов поддержит твоего сына всеми нашими силами. У империи будет принц.

Алевин Кайнэ искал слова – и не мог найти. Шарил в пустоте разума, пытался ухватить россыпь мыслей – но мысли утекали водой сквозь пальцы, и только императорская маска всё так же держалась на лице, прикрывая воцарившееся смятение.

- Император?

Сухая внешность альда стала на удивление тёплой.

- Это приятная новость, Адраут. Я благодарен за то, что ты решил рассказать о вашем решении.

- Нет нужды, Алевин. Ты знаешь: мы кучка старых поборников ещё более старых законов, вороньё, что выглядывает дурные вести с высоких башен. Может, это придаёт нам значения в наших собственных глазах, а?

- Может быть, ты и прав – только и мне спокойней, когда вы каркаете со своих башен. Вот если вы замолчите – я буду знать, что в империи и вправду неладно.

Они подошли к покоям, возле которых вытянулись четверо гвардейцев. Чуть поодаль почтительно склонила головы пара армейских офицеров в форменных доэрах.

- Мой император.

Сандэрос Мелдорат Юзо шагнул наружу и тут же остановился, прижав правую руку к сердцу. На чёрном мундире сияла огненно-красная окантовка.

Адраут сделал обратный жест – поднял руку к груди и вытянул её вперёд, ладонью вверх, едва заметно кивая.

- Приятно видеть вас в добром здравии, сандэрос.

- Рад встрече, гарант.

Альд ещё раз поклонился императору и оставил их.

Небольшая зала выходила на западную сторону дворца, выдавалась наружу эркером, почти целиком состоящим из цветного стекла. Отделка была под стать: изящные ложные арки продолжали заданный настоящими окнами шаг, потолок изгибался, сходясь к центру пучком лучей, а пол, выложенный деревянной мозаикой тёмных и янтарных оттенков, добавлял тепла в общий замысел. Середину занимали круглый стол с массивной полированной крышкой и несколько скромных кресел без подлокотников.

На столе, покрыв его почти целиком, как скатерть, лежала карта северо-восточных провинций империи.

Император лично закрыл двери, оставляя гвардейцев и теней снаружи.

- Мелдорат.

- Мой император.

Алевин Кайнэ сел и сандэрос последовал его примеру. Чёткий подбородок и седеющая бородка вокруг мощной челюсти делали его пугающе-серьёзным, а сам Юзо отнюдь не спешил рассеивать производимое впечатление. Крупный нос утёсом выдавался вперёд над жёсткой складкой широкого рта, который – император знал – никогда не произносит приказов дважды.

- Завтра?

- Сегодня, мой император. Логисты управятся до вечерних колоколов.

В словах сандэроса звучала не просто уверенность, а некое фундаментальное знание. Император позволил себе усмешку.

- Как ты оцениваешь текущее положение?

- Армия Кристогле, в основном, по-прежнему расположена под Ральдсваном. Отдельные отряды продвинулись на север, но решительных действий враг ещё не предпринял. Наша армия, в свою очередь, сосредотачивается у Кленны и блокирует основные дороги на юго-запад. Южнее, вдоль Мьёльвы, имеется целый ряд сильных крепостей, которые ограничивают возможность манёвра в этом направлении. Сейчас наша Северная армия насчитывает около тридцати тысяч человек, но быстро пополняется. Если Столхест не решится на что-то серьёзное – вскоре инициатива перейдёт в наши руки.

- А если мы допустим, что маршал решится – насколько далеко в своей решимости он сможет зайти?

- В зависимости от того, насколько высоко полёт его мысли поднимается над горами благоразумия, - мгновенно ответил Юзо, улыбнувшись краешком губ. – Попытка продвинуться вглубь страны упрётся в форты Кленны, поддержанные Северной армией. Попытка повернуть на юг, опираясь на снабжение по воде, упрётся в приречные укрепления, осада которых поставит армию под угрозу окружения ввиду отсутствия надёжных переправ. Когда кристы выбрали для вторжения наиболее... оголённый участок границы, они загнали себя в Ральдсванский ланберат[3], из которого сложно развивать наступление куда-либо, кроме севера.

- Сложно, - сказал император без всякой интонации.

Сандэрос снова улыбнулся скудной, едва заметной улыбкой человека, знающего цену себе и своим словам.

- Верно, мой император. Сложно, но всё-таки возможно. В том случае, если окажется, что маршал Столхест не чужд искусства и готов к определённому риску, дабы это искусство явить, он может попытаться отвлечь наши войска несколькими сильными демонстрациями, а основные силы обрушить на юг от Кленны, минуя саму крепость. Тем самым он возьмёт инициативу в свои руки и поставит перед выбором уже нас: то ли немедленно организовать преследование крупными силами, оставив заслоны перед Ральдсваном, то ли надёжно перекрыть ему пути отступления и ликвидировать плацдарм – но отдать на разорение ланбераты центральных провинций. Разумеется, в этом случае он рискует почти всей армией – но одновременно навязывает нам свою волю. Более того, немедленное преследование недостаточными силами может оказаться опасным – если Северная армия потерпит поражение в решительном сражении, Кленна, а вместе с ней и весь север, будут под угрозой.

- Таким образом, наши действия?

- Быть готовыми встретить наступление кристов в обход Кленны и если оно состоится – незамедлительно дать сражение. В то же время, продолжить накопление сил, позволяя противнику бездействовать, если он того пожелает.

Император постучал по карте костяшками пальцев, потом встал и сделал пару шагов к высоким окнам.

- Если возникает угроза потери Северной армии, почему не предпринять отступление, ведя арьергардные бои? Наши линии снабжения будут всё более короткими, а у противника – всё более длинными. Наши пополнения будут подходить быстрее, а противник, скорее всего, будет их лишён. Мелдорат?

- Да, мой император, - подхватил игру Юзо. Он тоже встал, но обошёл стол по длинной дуге, оказавшись слева от Алевина Кайнэ. – Эти соображения имеют смысл, особенно в аспекте военных решений.

- Но?

- Но вы не позволите этому случиться, если только я правильно оцениваю политическую плоскость этой войны.

- Это ведь плохо – когда политические решения влияют на военные? – спросил император, продолжая смотреть в окно.

- Война служит политике, но не политика – войне. Думать иначе было бы огромнейшим заблуждением.

Алевин Кайнэ повернулся к своему сандэросу. Лицо его оттаяло и стало куда живее, чем раньше.

- Разумеется, не позволю, Мелдорат. Империя не в том положении, чтобы и дальше демонстрировать свою слабость, а я, - он шагнул ближе, на расстояние вытянутой руки к Юзо, - не в том положении, чтобы вызывать у своего народа сомнения в моей способности его защитить. Взгляды всего мира обращены на север, и это вовсе не дружественные взгляды. Один раз укусить могут всякого, но тот, кого безнаказанно кусают дважды – вполне может стать добычей. Сейчас Аттрея должна победить так, чтобы сомнений не оставалось – это победа сильного, а не изворотливого.

- Я понимаю, мой император.

- Ты знаешь, что мы готовимся к решающему сражению... но мы не готовимся к нему.

Они встретились взглядами.

- Ты и я – мы знаем, что оно состоится. Умножать число обладающих этим знанием не нужно. Все остальные знают, что мы нерешительны и колеблемся, потому что нас застигли врасплох. Мы думаем об ответе на предложенные триумвиратом условия. Сделай оба этих знания реальностью.

Мелдорат Юзо коротко поклонился.

***

В этот раз у Форгла были четыре бокала на высоких ножках, пирамидка с шариком на вершине и стеклянный кувшинчик. Два бокала он поставил рядом и поместил на них третий, остальные предметы расположил чуть поодаль, в ряд. Утренний свет, льющийся из окна позади стола, расплывался бликами по стеклу.

Экзекутор полюбовался на дело рук своих, немного поправил кувшинчик и медленно достал меч. Постоял мгновение – а потом выбросил руки, разворачивая клинок в длинном рубящем ударе и мгновенно шагнул вперёд. Сталь сделалась прозрачной, со свистом рассекла воздух и перерубила ножку бокала, стоящего поверх двух других. Осколки со звоном упали на поверхность стола, но основание бокала лишь немного съехало в сторону.

Форгл улыбнулся.

Арест мага вылился в фарс. Форс, очевидный для каждого, кто оказался вовлечён в разбирательство – и это само по себе становилось ещё большим фарсом, разыгранным лишь для одного зрителя.

Магистр Штаркхен слишком долго оставался неизвестной величиной. Слишком долго изображал фигуру на вершине высокой башни.

«И всё-таки он сошёл. Я потянул за такую ниточку, которая заставила непостижимого мага превратиться в человека, вынужденного говорить и действовать понятным для прочих образом. А уж если твоя маска хоть раз дала трещину...»

Увидеть, как глава Школы говорит, действует, как он двигается и что его беспокоит – такое стоило и риска, и затраченного труда. Штаркхен буквально источал угрозу – но при этом торговался, как обычный политик, и каждым намерением, каждым словом выдавал больше, чем Форгл мог бы узнать за годы.

«Он человек. Опасный, умный, но человек.»

Два бокала экзекутор разрубил двумя быстрыми вертикальными ударами – осколки брызнули во все стороны. Подумал – и отложил меч. Иногда, в порыве лёгкой сентиментальности, он щадил обречённые вещи и уже никогда не использовал их для «раздумий», как любил называть эти маленькие акты уничтожения. Помилованные жили в отдельной комнате – полки там были заставлены разнообразной посудой и безделушками, для каждой из которых имелась пометка с датой. Изредка Форгл заходил туда, как в музей собственной памяти – разглядывал стекло и хрусталь, вызывая к жизни связанные с ними мгновения прошлого.

Цепь, звенья которой обретали форму в его голове, понемногу росла. На одном её конце тяжким якорем болталась Гармора: если и не вся, то, по крайней мере, магистр. Вторым звеном была анонимная организация, которую маги использовали, как собственную марионетку – «волки», так напугавшие альдских лис. Требовалось немало усилий, чтобы создать подобное – и ещё больше, чтобы контролировать, но получившийся инструмент позволял действовать на чужой территории без необходимости пачкать собственные руки. Форгл понимал, что не имеет и шанса доказать эту тонкую связь, понимал он, что и сам не до конца уверен в её существовании, что может обманываться, прельстившись возможностью подтвердить свои старинные подозрения. И всё же – слишком много странностей указывало на магов.

«Что, если разгромленная – и то едва ли полностью – группа не единственная в столице? Если то, что мнилось мне ошеломляющим ударом, оказалось только царапиной? Что, наконец, если такие волчьи стаи есть повсеместная практика Гарморы во внешнем мире?»

Он почувствовал себя слепым щенком, ткнувшимся во что-то грозное, необъятное и пугающее. Помотал головой, словно отряхиваясь, и прогнал противное ощущение.

«Бессмысленно исходить из всемогущества противника. Единственный достойный метод – исходить из собственных возможностей и делать то, что способен сделать.»

Третьим звеном, очевидно, являлись несколько крупных финансистов, которых использовали в качестве очередной марионетки, маскирующей настоящего кукловода. Марионетка управляла марионеткой: это было хитро и слишком сложно для обычной интриги. Банкиры, в свою очередь, платили чиновникам из Дома торговли, а в деле каким-то образом был замешан и Судейский корпус, но на этом цепь обрывалась.

Для чего? Что такого нужного магам мог сделать Керанис рэ Тарм? Какая цель стоила стольких усилий, риска и денег?

В глубине себя он уже нащупал ответ, но пока не желал его извлекать – отчасти боялся выдать желаемое за действительное, а отчасти – просто боялся.

Магистр прибыл в столицу – и туда же стягивал свободных магов чуть ли не со всего Аора.

Дом торговли принял решение закрыть границу для товаров из Кристогле – якобы, в интересах аттрейских коммерсантов, которые регулярно платили золотом... быть может, именно затем, чтобы продавить такое решение.

Вольная держава, на горло которой накинули удавку, ответила языком войны.

Помедлив, Форгл прошептал:

- Магистр хотел войны.

К этой мысли нужно было привыкнуть. В детстве он жил с убеждением, будто маги – квинтэссенция зла в людском облике, архиеретики, выступавшие против самих богов. Насмотревшись на куда более реальное зло, Форгл оказался в империи, где к магам относились благодушно и почтительно – словно к чудаковатым и добрым дядюшкам, не лишённым солидных сил. Ещё позже, обретя могущество и власть, он немного приблизился к пониманию истинного положения дел, в котором Гармора была своеобразным гибридом государства, секты и гильдии-монополиста – серьёзным, могущественным, но соблюдающим правила и в этом смысле – понятным.

Чем же на самом деле являлась Школа?..

«И что такого произошло в Державе, существование которой маги спокойно игнорировали последние двести лет?»

Экзекутор дёрнул за шнурок колокольчика, давая понять, что кабинет нуждается в уборке. Дверь открылась прежде, чем он вышел – на пороге стояла Аэри, перекинув толстую косу через плечо.

- Обычно приходит Уанд.

- Сегодня он поручил мне убрать осколки.

На её лице, как всегда, застыло безразличие – но Форгл научился замечать оттенки этого безразличия, хоть и не всегда понимал их. Теперь ему казалось, что Аэри – нет, не грустна – отмечена грустью, и это было поводом сделать то, что представлялось ему логичным завершением всех своих нелогичных действий.

- Я бы хотел взглянуть на новые картины – и немного поговорить.

Она чуть заметно шевельнула бровью.

- Сейчас?

- Пожалуй, что да.

- А уборка?

- Подождёт до другого раза.

Аэри пожала плечами, выронила совок и пошла в свою комнату. Форгл следовал за ней, чувствуя непривычное смущение.

В первое мгновение экзекутор остолбенел.

Обстановка внутри серьёзно переменилась. Светлый кабинет, переделанный в спальню, был увешан бумагой и полотнами в тонких рамках, и со всех сторон на вошедшего смотрел Цвет. Насыщенный, яркий, неправдоподобный – он затмевал содержание самих картин, которое приходилось собирать, словно мозаику, из множества мазков кисти.

Здесь было всё. И небеса, почему-то не высокие, а глубокие, как колодец. И дворцы, какими никогда не мог увидеть их человек – до странности искажённые, но при том удивительно настоящие. Пейзажи, свёрнутые в кольцо, и окна, вид сквозь которые будто бы вытеснял весь окружающий мир на периферию картины.

На очередном листе бумаги Форгл разглядел сам себя – резкую, угловатую фигуру, гротескно напоминающую человека, и вместе с тем очевидно грозную. Половина лица улыбалась, другая – казалась безучастной, за его спиной следовала череда вооружённых мечами безликих фигур, по одну сторону которых по земле ползли трещины, а по другую – прямо из-под ног разрастались густо-зелёная трава и яркие цветы. В руке рисованный Форгл держал почему-то цепь. Эта картина была чуть менее яркой, чем остальные – цвета в ней жались по сторонам, а фигура и процессия вышли довольно бледными, не считая контрастно-чёрных ремней, сапог и перчаток.

- Я думал, ты не рисуешь людей, - сказал он, отрывая взгляд.

- Не рисую.

- А как же эта?

- Здесь не человек. Не живое существо. Просто тень.

- Моя тень? – решил всё-таки уточнить Форгл.

- Тень от твоей души.

Сложенный мольберт стоял у окна. На столе, аккуратной стопкой, лежали несколько книг. Видно было, что комнату содержат в идеальном порядке, и только завешанные полотнами стены противоречили этому впечатлению.

- О чём ты хотел поговорить?

Аэри сидела на кровати, подтянув колени к груди. Её поза, на удивление свободная по сравнению с обычной идеальностью, заставила Форгла слегка расслабиться. Он опустился на стул и повернулся лицом к окну.

- Тебе знакома история Аттрейской империи?

- Я читала «Краткую историю» Вааля прежде и «Славу времён» из твоей библиотеки.

Форгл не удивился. Ни ответу, ни тому факту, что она сочла его вопрос совершенно обычным делом.

- Тогда ты знаешь, что империя не раз висела на волоске. Что наша страна слишком отличается от прочих, чтобы следовать чужими путями.

- Разве это не обычное бахвальство человека, который хочет казаться лучше соседа?

Тон её голоса радовал своей живостью.

- Может быть, - согласился Форгл. – Аттрейцам свойственно некоторое высокомерие, но я думаю, что они имеют на него чуть больше прав, чем все остальные.

- Аттрейцам, - повторила Аэри.

- Я гражданин, но родился в другой стране, так что обладаю возможностью взглянуть немного со стороны, - пояснил он. – Мятеж Карминных знамён – вот точка, в которой пути Аттреи разошлись с путями прочих народов. Алевин Гройдэ против аристократического союза, империя против лордов, новое против старого. Под Иртагом сапог простолюдина растоптал карминную спесь, имперская пехота сломала хребет благородным всадникам. Когда на стенах Альда, предаваемые ледяной смерти, в ужасе корчились благородные пленники со всеми их семьями – новый, справедливый и чистый мир впервые стряхнул шкуру дикости и встал во весь рост.

Она удивила его во второй раз за день, да так, что Форгл уставился на девушку распахнув глаза.

Аэри смеялась.

От её смеха хотелось улыбаться и танцевать – такой чистотой и открытостью он звучал. Она смеялась тихо, почти осторожно – и этот смех казался лаской и нежным прикосновением.

Чудо кончилось так же внезапно, как началось.

- Я добавлю к твоей тени ещё немного. Думаю, глаза должны засиять.

Всё ещё пребывая в изумлении, Форгл боролся с голосовыми связками. Аэри смотрела на него – на него! – со снисходительностью наставника к ребёнку.

- Справедливый и чистый мир, - неспешно повторила она. – Справедливый и чистый мир, начало которому положила медленная казнь детей в присутствии их родителей – которым удалось прожить ненамного дольше. Это действительно должно вдохновлять? Тогда неудивительно, что Аттрея – особенная.

- Я говорил о другом, - вставил наконец Форгл. – Мятеж был одним из тех моментов, когда страна висела на волоске. Вышло то, что вышло – и было прославлено, поскольку прошлое победителя всегда блестит золотом.

- Или льдом. Интересно, кому будет даровано Ледяное милосердие в этот раз?

- В этот? – запнулся он.

- Ну конечно. Алевин Гройдэ и аристократия, Даньен Кайнэ и торговые принцы. Кого надо казнить теперь, чтобы волос не оборвался?

- А ты как думаешь?

- Мне безразлично. Пройдёт время – и случится то, что случится.

- О, - экзекутор изобразил поклон. – Позволишь мне ещё одну проповедь?

- Ты не можешь просить у меня позволения.

- Но я должен его просить, - он вздохнул, припоминая пару старых метафор. - Говорят, будто время – как река: течёт из конца в конец. Ещё говорят, будто время сродни кольцу: всегда идёт к одному и тому же. Всё это досужая болтовня. Время – спина лошади, которую погоняет слепой всадник. Быть может, ему и ведомо, куда надо скакать – но едва ли ведомо, как направить туда скакуна, и вот – время летит по холмам и скалам, падает в пропасти, снова выбирается на дорогу... Когда-то Алевин Гройдэ, оказавшись самым зрячим из всех, вывел империю на ровный путь, но прошли века – и лошадь времён снова сбилась, поводья в руках слепцов... Нельзя один раз указать верное направление, нужно всё время, неотрывно, держать поводья в руках – но кто из смертных на такое способен? И вот – место высокорожденных заняли торговые принцы, богатство заменило происхождение, торговцы и менялы облепили государство и власть, спутав ему ноги. Какая разница имперскому гражданину, изнасилуют его дочь по праву Утреннего цветка – или по праву толстого кошелька? И снова нашёлся зрячий, снова указал верный путь... до поры до времени. Но что, если в очередной раз верного пути не найдётся?

- Ты думаешь, что новая война потрясёт Аттрею.

- Империя не сомневается в победе, но...

- Но ты сомневаешься.

- Нет. Нет, империя победит, я уверен. Вот только цена, которую мы заплатим, может удивить даже заядлых торгашей смертью. И я тоже, быть может, стану частью этой цены.

- Непохоже, что ты боишься.

- Моя жизнь и без того куплена в залог. Она давно могла кончиться на улицах Кирсглева или в подвалах Скорбной цитадели. Я думаю о тебе.

- Спасибо.

- Если я погибну, имущество, скорее всего, конфискуют. Ты снова окажешься на улице.

- Едва ли об этом стоит думать воину перед битвой.

- О чём же воину стоит думать перед битвой, по-твоему?

- О будущих трофеях, наверное. Какая разница, что произойдёт после твоей смерти? Ты всё равно уже не увидишь.

- Я верю в Отца и Мать, Аэри. Верю плохо, верю неправильно, но я не хочу оставить незаконченных дел. Сейчас, должно быть, многие мужи думают о том же, готовясь получить императорский призыв и пополнить войска второй линии. Твоё будущее... его безопасность теперь на мне. Так решил я сам, такое обязательство выбрал среди других. Завещание может быть оспорено, удочерение превратит тебя в игрушку назначенных кем-то опекунов – но если я женюсь на тебе, император обеспечит твою защиту. Конечно, это будет фиктивный брак и я не притронусь к тебе и пальцем. Если всё закончится хорошо – ты получишь полную свободу, а если плохо... Впрочем, выбор всё равно за тобой.

Из взгляды встретились. Аэри блекло улыбнулась.

- Разве я могу выбирать? Никто во всём Альде не возьмёт в жёны бывшую шлюху. У меня не найдётся достойных слов, чтобы отблагодарить тебя за такую поразительную щедрость. Только вот...

- Только?

- Не привязывайся.

- Что?.. – изумился он.

- Не привязывайся. Я вижу это в тебе.

Бледные губы изогнулись – не понять, в улыбке или гримасе страдания.

- Каждая привязанность – это боль. Каждая надежда – это кинжал в спине.

- Брось. Ты не вернёшься туда, где была. Я обещаю.

- Ты человек. Люди не распоряжаются будущим, только боги.

Она спрыгнула с кровати, подбежала к окну, подставив лицо утренним небесам.

- Ты человек-дело, тебя нет без императора и Аттреи. Такие, как ты, идут до конца, прямо в шторм. А когда шторм проходит – их уже нет.

В странном оцепенении Форгл слушал слова, которые никак не могли принадлежать подростку. Устами Аэри будто говорил с ним кто-то другой, надевший на минуту маску её лица.

- Привязанность прорастёт в твоей душе сомнением, а сомнение предаст и откроет тебя чужому клинку. Я не хочу стать камнем, который затупит лезвие. Тем камнем, о который кто-то споткнётся. И знаешь что? Я так мало имею, что не хочу ничего терять. Но я и не потеряю ничего – потому что ничего не имею.

Повернувшись, она уставилась на него. Форгл ожидал увидеть всё, что угодно, от слёз до насмешки, но на лице Аэри вновь поселилось извечное равнодушие.

- Я забыла, как это – быть ребёнком. Не умею отдавать другим свои силы. Цветник научил жадности: когда кто угодно может получить твоё тело, давай им так мало, как только можешь. Я не могу ничего дать тебе: а значит, ничего не хочу у тебя забрать.

- Это не вопрос обмена!

- Нет, экзекутор: это всегда обмен. Равноценный или нет, но обмен. И сейчас ты предлагаешь то, что кажется мне чрезмерным.

- Мои... действия тебя обижают?

- Нет. И не действия – только чувства. Ты заботишься о своей душе. Кто я такая, чтобы тебя судить? Я лишь хочу сказать... что это немного жестоко.

- Жестоко?..

- Жестоко делать вид, что я – человек.

В очередной раз он испытал неуверенность, какой не испытывал лицом к лицу с врагами, сжимающими в руках оружие. Почувствовал, что попал в незнакомое место и не знает ни примет, ни дорог.

Аэри подарила ему сочувственный взгляд.

- Ты не знал?.. Ты в самом деле не знал, кого забираешь из цветника?..

Форгл молчал. Он не находил слов, просто не понимал, о чём идёт речь и как ему реагировать.

- О чём ты говоришь? – спросил он, когда пауза затянулась. Воля и разум пришли в действие, перемалывая минутную слабость – экзекутор снова превратился в пса, готового встать на след.

Задрав голову, Аэри разглядывала собственные картины.

- Тебе не показалась странной моя цена?

- Большая. Но я не слишком интересовался ценами в цветниках.

- И даже эти картины?

- Они довольно оригинальны.

- Не они, экзе... Карис. Я. Знаешь, какими я вижу полотна прочих художников? Бледными, плоскими, невнятными – так, как будто их создатели сами не были уверены, что именно они хотят изобразить. Я – молокар, иной вид Вторых детей творения. Изгой среди Народа и нелюдь среди людей.

Шутит? Играетс ним в игру, лжёт или просто сошла с ума? Или сама верит в эту дикую историю и находит в ней утешение?

- Ты выглядишь точь-в-точь как человек, - осторожно начал Форгл. – Как вообще молокар мог оказаться в Альде, да ещё в такой...

- В качестве рабыни и шлюхи? Есть простой способ проверить мои слова: попробуй ткнуть в меня чем-то острым.

- Что?..

Привкус безумия стал отчётливым.

- Не до смерти. Уколи, порежь. Можешь ударить рукой – так, чтобы человеку стало больно, ты ведь умеешь? Моему роду дана власть над слабостью своих тел. Если мы не хотим – то не испытываем никакой боли. Есть и другой способ: просто спроси у моего бывшего хозяина. Думаю, он был весьма расстроен потерей, ведь меня подкладывали в качестве особого подарка любителям необычного.

- Но как?!

- Изгнанники. Моя семья сделала кое-что такое, чего делать было никак нельзя. Я и сама-то толком не понимаю... Меня воспитывал человек.

Аэри практически не менялась в лице и Форгл по-иному взглянул на эту её особенность. Почти никаких эмоций, ни радости, ни печали, ни даже страха...

- Это выходит само собой? Твой контроль над болью и всеми чувствами?

Снова смех – но теперь совсем не такой приятный. Осколки хрусталя, холодные и безжизненные.

- Нет. Когда пришли лисы, было очень страшно. Потом я поняла, что сам страх мне повинуется: если захочу – убежит и спрячется.

- Удобно, должно быть – повелевать своими страстями...

Она посмотрела на него без всякого выражения.

- Удобно. Но прогоняя страх или боль, ты оставляешь на их месте лишь пустоту. Пустоту уже не прогнать, и она сама становится страхом. Наверное, молокары, как и люди, не властны над своими душами – или же уроду вроде меня такой силы не полагается.

- Дитя молокаров, - выдохнул Форгл. – Поверить в это сложнее, чем побрить юрга.

- Миел-до-келар, - произнесла она с особенным выражением. – Это слово я только и знаю: ему научил меня тот, кого я звала дядей. Молокар – просто фонетический примитив.

- А что насчёт твоих родичей? Почему они тебя не забрали? Если допустить, что я всё-таки смогу поверить в эту историю – то лучше бы знать, не послужишь ли ты причиной ещё одного Тернового похода.

- Ты смеёшься, экзекутор? У меня нет народа. Я человек в теле миел-до-келар, прознай об этом кто-то из истинных – меня просто убьют, чтобы не оскверняла лик земли своей мерзостью.

Она запнулась на краткий миг, но тут же продолжила:

- Как убили моих родителей.

***

Я сидел всё в том же дворике и скучал. На какое-то время меня увлекла запись построений, применённых во время стычки с магистром, но я так и не разобрался, почему эти построения заработали. Здесь и в самом деле был повод для диспута с участием пары-тройки признанных теоретиков, так что запечатанные бумаги отправились в альдское представительство Школы, а сам я продолжил лечение, впитывая долетающие извне новости.

Армия Кристогле в самом деле вторглась через границу, переправила на аттрейский берег крупные силы и разбила пограничный корпус империи под Ральдсваном. Об этом говорили с тревогой – империя не терпела поражений уже почти сотню лет, да и серьёзных войн давно не вела, так что разгром пусть и одного корпуса, да ещё на собственной территории, стал событием, всколыхнувшим страну. Кристы, впрочем, развивать наступление не спешили. По фронту занятых ими территорий развернулась манёвренная война с участием кавалерийских и стрелковых отрядов, да ещё поползли слухи о каких-то переговорах – якобы, по поводу взаимных уступок.

Столица, меж тем, готовилась к войне – лагеря альдских сантармов первой линии опустели, а лагеря второй – наполнялись. Гарнизон перешёл на усиленное несение службы, а император приказал бросать в тюрьмы продовольственных спекулянтов – частным лицам запретили крупные закупки зерна и других продуктов.

На мою долю осталось слушать, предаваться бесплодным раздумьям и ожидать.

Магистр сказал, что в иное время отлучил бы империю от искусства. Если бы не началась война с Кристогле? Но какое ему дело до войн с отступниками? Напротив, война – прекрасный повод преподать возомнившим о себе аттрейцам урок, лишив их магической поддержки на поле боя... Хотел ли он сказать, что не может отказать им в помощи, потому что такая помощь – в интересах самой Гарморы? Но почему?

Сорвалле не признают Договор. Магам издавна нет места на их земле, да только им самим от этого хуже – наши знания и военная поддержка в этом мире стоят немало. Тем не менее, Кристогле стала сильна... очень сильна, и всё это – без какой-либо помощи от Гарморы. Магистр вполне мог счесть, что для других стран это будет дурным примером – если уж еретики на дальнем севере отбились и от юрга, и от диких людских племён, и вдобавок завалили товарами половину Аора, то чего может достичь страна Благоверы, лежащая в благодатном климате? Если так, то это не война между империей и Вольной державой – нет, это война за господство Гарморы на континенте. Мягкое и ненавязчивое господство, оформленное в чёткие статьи Договора. Маги не претендуют на власть, а мирские власти – на главенство над магами. Все довольны, а Школа процветает, играя на чужих противоречиях и наслаждаясь тысячелетним миром.

Что ж, у кристов едва ли есть шансы против всей мощи Школы, брошенной на помощь имперской армии. Форсталле тоже не продержится долго, и тогда может случиться всякое. Аор слишком давно находился в равновесии и кто знает, что хуже – ждать, когда оно покачнётся само собой, или заранее выдёргивать кирпичи из накренившейся башни?

День был дождливый. Я вернулся на галерею возле своих покоев, расстелил плащ и уселся поверх него, разглядывая башенки и шпили Вознесения за парапетом. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я попаду в это место? Поселюсь в самом средоточии власти, внутри символа возвышенного духа империи, да и стану бездельничать, пользуясь императорским гостеприимством. Теперь мне казалось несправедливым, что только избранные могут смотреть на эти крыши, касаться древнего камня, впитывать запах дождя под ненавязчивый звон ветряных колоколов и наслаждаться надёжным уютом самых красивых дворцов на свете. Конечно, нашлось бы немало тех, кто с жаром оспорил бы моё мнение, да и сам я не видел всех чудес нашего мира, но сейчас, пережив несколько потрясений подряд, я не променял бы одиночество в этом месте на самые роскошные пиры Дази или Осгрота.

Чья-то фигура неспешно приблизилась ко мне и остановилась. Я не повернул головы. Довольно было и походки, замеченной краем глаза, довольно было смутных воспоминаний, чтобы ощутить сразу и жар, и смертельный холод, и множество эмоций, вихрем пролетевших сквозь угрюмые палаты сознания. Я не повернул головы, не шевельнулся и не стиснул зубов.

- Привет тебе, сударь маг.

Только теперь я поднял взгляд и посмотрел в его хмурое, перекошенное тоскливой гримасой лицо.

Скутар присел чуть поодаль, нахмурился ещё сильнее и показался вдруг совсем немолодым. Морщины сделали его облик непривычно тёмным, усталым и незнакомым. Он молчал. Я и вовсе не желал произносить слов и внимал звону колокольцев на башнях, снова отвернувшись от гостя. Там, за галереей, ветер монотонно перемешивал серую палитру небес, и больше всего я хотел остаться наедине с этим равнодушным художником.

- Не стану просить прощения, - выдавил наконец наёмник без обычной усмешки в голосе.

- И правильно, - в тон ему отозвался я. – Благодари магистра за то, что дышишь не пеплом своих внутренностей, а одним со мной воздухом.

- Юнец.

Он не оскорблял, а констатировал факт. Раньше это могло бы меня задеть, теперь же... Я чувствовал, что пребываю на вершине скалы. Человек, сидящий рядом со мной, на самом деле располагался где-то внизу, у её подножия, и я мог сделать с ним всё, что угодно. Плюнуть. Изувечить. Убить.

Наёмник пятернёй почесал бороду и продолжил.

- Ты служишь своему господину. Я – служу своему. Так уж заведено.

Гнев рыкнул где-то внутри, дохнул огнём и вновь замер.

- Меня не интересуют эти рассуждения, аттреец. Ты ударил меня в спину и остался безнаказанным, но не будь столь уверен, что я никогда не переступлю запрет.

Вздох.

Скутар, несомненно, пришёл сюда с некой целью, но я не собирался облегчать его задачу. Пусть выдавливает из себя то, что должен – и убирается во тьму, бормоча молитвы своим богам.

- Если позволишь один совет... Навести Келешу. Это я не ради чего-то там говорю, а только для её пользы. Пожалел бы ты её, а?

Этого я не ожидал. Что он ещё удумал? Магистр сказал, что девчонка в безопасности, но...

- Пожалеть?.. Ты что имеешь в виду?

- Сонья. Этот народец крепко помнит добро. С тех пор, как империя дала им приют, а потом гражданство – трудно сыскать подданных вернее. Ни предателей, ни воров, ни мошенников среди них не водится, а кто закон преступит – тех не прячут, выдают сами.

- И? Келеша-то здесь при чём?

- При том, что ты жизнь её у тьмы отобрал. О чём ты при этом думал – уже не важно. Теперь она бродит по городу, хочет тебя найти – ну а мы приглядываем, чтобы плохого с ней не случилось. Считай, она теперь твоя, как собачка: так и будет ходить следом, пока что-нибудь и в самом деле не приключится. Прогони её. Прикажи, чтоб шла к своим и жила с ними: тогда послушает. Иначе... В дом-то ты её не возьмёшь? Да и какой у тебя дом – у мага бродячего.

Келеша. Зачем я взял на себя труд спасти эту жизнь? Что это – моя прихоть, остатки милосердия, в которое я давно не верю, или просто глупый поступок, сбивший меня с пути? И ведь поздно что-то менять: надо её найти и сделать, как говорит Скутар. Как бы ни было мне противно.

Аттреец, между тем, добрался до главной темы визита.

- Карис Форгл хочет ви... просит тебя о встрече.

- Встрече?

Я поразился своему голосу – столько иронии, яда и удивления в нём звучало. Скутару, как видно, слова тоже давались непросто. Он говорил глухо, медленно и на хорошем литературном аттрейском, чего до сих пор за ним не водилось.

- Внутренняя стража обратилась к магистру Штаркхену с просьбой выделить мага для помощи в исследовании некоторых событий. Это исследование в равной степени интересует империю и Школу, поэтому носит неконтрактный характер. Магистр... внял нашей просьбе. Он сообщил, что от лица Школы поддержку окажет вольный маг Алессан Драйа.

Я стиснул зубы, чтобы не выругаться. Аттреец, кажется, сделал то же самое, но тут же справился с собой и продолжил:

- Однако, Карис Форгл счёл, что в свете предпринятых против означенного мага Алессана Драйа действий, санкционированных им лично, было бы... – он запнулся, сглотнул и уставился мимо меня, - лицемерием ожидать сотрудничества, не сгладив предварительно нанесённый этими действиями урон.

***

Простой, скромно обставленный кабинет в огромном и мрачном здании. Далеко идти не пришлось: я удивился тому, как близки мои покои к цитадели Внутренней стражи.

В кабинете было светло и чисто. Я бы даже сказал – уютно, но двое, делившие со мной эту комнату, делали её весьма неприятным местом.

Теперь, когда я мог спокойно рассмотреть хозяина этого места, он показался старше и немного мягче, чем в нашу первую встречу. Небольшие морщинки у рта и глаз давали понять, что обманчиво-молодое лицо принадлежит совсем не такому молодому человеку, как можно было подумать, а взгляд и вовсе не имел возраста – такой взгляд бывает у людей, успевших испытать больше, чем способна вместить обычная жизнь. И всё-таки он не производил впечатления усталого или стареющего мужчины – скорее, опасного и сильного, полного скрытой готовности сломать любого, кто встанет у него на пути.

- Алессан Драйа? – произнёс он, вставая и отвешивая лёгкий поклон. Я...

- Ты квигсцэр Внутренней стражи. Я помню твоё лицо и твой голос.

Мой собственный голос на этих словах скрипел – как песок скрипит по металлу.

- Да, конечно, - ответил квигсцэр без тени смущения. – Прошу, садись.

Поколебавшись, я всё же сел и заставил себя откинуться на мягкую спинку. Скутар остался стоять, прислонившись к стене – по счастью, не за спиной, так что я мог держать его в поле зрения. Форгл, единственный из нас троих, сидел в небрежной позе человека, ожидающего свой послеобеденный десерт.

- Прежде всего, хочу принести извинения за те оскорбительные слова, с которыми я к тебе обращался. Я переоценил свою способность судить о людях и недооценил силу твоего характера. Вряд ли это тебя утешит, скорее даже, вызовет гнев, но должен сказать: немногие под пыткой называли меня исключительно собакой, не отвечая при этом ни на один из заданных вопросов.

- Хорошая попытка, - я едва не осклабился и быстро стёр проступающую гримасу, сменив её усмешкой. – Лесть такого рода может быть достаточно эффективна, но я успел понять, что вы не брались за меня всерьёз.

- В самом деле: однако я не уверен, что мы смогли бы. Обычные методы ломки плохо годятся для магов, поскольку ваша специфика накладывает ограничения на процесс. Впрочем, моя широкая практика в данной области свидетельствует о том, что применённых к тебе мер вполне хватает для подавляющего большинства испытуемых. Но – оставим это. Слова едва ли зачеркнут то, что между нами произошло.

- Верное замечание.

Он кивнул: не понять, с одобрением или нет.

- Я осведомился, что означают знаки на твоей щеке. «Згайтрэ» и «наисторэ», отрицание и познание старым начертанием. Символ наказания и смирения.

Биение сердца.

«Куда клонит эта псина?»

- Символ памяти, квигсцэр.

- Значит, ещё и памяти. Если то, что я сделал, теперь мешает нашему сотрудничеству... – он покосился на меня, - а оно, со всей очевидностью, мешает – думаю, могу предложить тебе кое-что.

Он помолчал, возможно, ожидая вопроса, но не дождался и заговорил снова.

- Ты можешь выжечь у меня на щеке такой же знак. Те слова, которые посчитаешь подходящими случаю.

Скутар вскинулся, разинул рот и уставился на Форгла, но ни звука не проронил. Тот, не обращая внимания, продолжал:

- Скутар Мадро выполнял мои приказы. Я не прошу тебя его простить, но постарайся хотя бы не убивать, ладно?

Я снова почувствовал, как каменеет моё лицо, а изнутри подступает что-то ядовитое и холодное.

- Всего-навсего? Пара выжженных слов за часы, проведённые на крючьях, как туша, предназначенная к разделке? Это стоит целой книги на твоей коже, экзекутор.

- Увы, - в словах квигсцэра не было ни гнева, ни раздражения. – Книгу я предложить не могу, это сделает меня недееспособным.

Удивил. Этот аттрейский пёс меня удивил: его, похоже, и в самом деле не волнует ничего, кроме дела. Плюёт на чужую боль... но готов наплевать и на свою. Смотрит лишь вперёд, а если прошлое мешается под ногами – отсекает его самым прямым и доступным способом. И, похоже – совершенно лишён тщеславия. Вернее, его тщеславие должно лежать совсем не там, где оно лежит у обычных людей. И ведь при нужде он убьёт меня с той же лёгкостью, с какой теперь приносит извинения, но...

- Ретто Темендарунис.

Смотреть ему в глаза было сплошным удовольствием. Что-то в них мелькнуло – на краткий миг, а уж как напрягся Скутар...

В аттрейском есть два слова, обозначающие собак – не считая, конечно, бранных. «Алдрэн» – альдское и возвышенное, когда его произносят – имеют в виду лучшие черты собачьего племени. «Ретто» – просто собака, четвероногая тварь, что путается под ногами и облаивает прохожих. «Темендарунис» значит «подземный», но не просто «обитающий под землёй», а нечто, изначально скрытое от глаз под поверхностью.

Что скажешь, грозный квигсцэр Внутренней стражи?

- Что ж, не так плохо, как можно было бы ожидать. Тебе что-то нужно для подготовки?

- Присядь поближе и не шевелись.

Он послушался. Достал из ящика баночку мази и бумажный свёрток с повязками, сел на стуле рядом со мной, подставив левую щёку. Махнул рукой дёрнувшемуся было Скутару.

Некоторое время я смотрел на его гладко выбритую кожу, на безупречную линию скул и носа, испытывая что-то вроде жалости: никогда не любил портить чужие вещи. Я жалел не квигсцэра – но некую цельность, представшую перед моими глазами. Потом вообразил линии букв и раскрыл канал.

Всё произошло очень быстро. Воображение нарисовало два слова – и человеческая кожа вздулась, побагровела, пошёл дымок. Шрамы имеют свойство светлеть, так что мои ожоги в своё время обработали особым составом – но в этот раз можно было и обойтись.

На щеке квигсцэра вспухли тонкие начертания старых символов. Сам он напрягся, но так и не вздрогнул – буквы отпечатались чётко.

- Я обработаю.

Нанести мазь и закрепить чистую повязку – дело недолгое. Щёку должно было жечь немилосердно, так что Форгл, поколебавшись, всё же выпил какое-то снадобье из бутылочки коричневого стекла.

- Итак, на этом, я полагаю... – слегка невнятно начал он, похлопывая ладонью по столу.

- Это ещё не всё.

Я кивнул в сторону Скутара и поднялся из кресла.

- Он тоже кое-что мне задолжал. Путь подойдёт и встанет передо мной.

Скутар и Форгл переглянулись – один с протестом и гневом, второй – с лёгким недоумением.

- Что ты хочешь с ним сделать? – спросил квигсцэр, и я уловил в его голосе любопытство.

- Хочу сделать ему больно. Без особого вреда для здоровья.

Форгл снова перевёл взгляд на Скутара. Тот обречённо закатил глаза, потом подошёл ко мне.

- Ну, сударь маг, полагаюсь на вашу милость.

Было заметно, что он нервничает: взгляд бегал, а руки неестественным образом вытянулись вдоль тела. Несколько секунд я выдерживал эту приятную паузу, а потом с наслаждением пнул Скутара в живот – резко, развернув тело.

Раздался сипящий звук и аттреец согнулся пополам. К его чести, на колени он не упал – просто постоял, скрюченный, и с явным усилием разогнулся, держа одну ладонь у живота. Гримасу сделал такую, словно сожрал лимон.

- Вот на этом, полагаю, - передразнил я Форгла, - мы можем перейти к делу.

***

Массивные створки ворот разъехались в стороны с тихим лязгом. Каждую катили двое солдат; пятый остался стоять чуть позади, встречая прибывших.

- Стаэт[4] Ванагат Мальвэ, второй сайгэт восьмого пехотного дэтайна Альдского гарнизона. Командую двумя глентами пехоты, задействованными в охране склада, - он хватил кулаком в середину груди, лязгнув металлом. Небольшая кавалькада въехала внутрь, и солдаты торопливо принялись закрывать ворота.

Анеран Гвирэ спрыгнул с коня и протянул поводья подъехавшему следом экзекутору. Стаэт был чуть ниже него и почти так же сед: выбритое лицо покрывала летопись шрамов. И командир, и солдаты снарядились по-боевому, хотя уложением гарнизонной службы дозволялось носить лишь кирасу и лёгкий шлем.

Мутные фонари тонули в липких сумерках, отчего площадка перед воротами казалась сотканной из отблесков и теней.

- Диспозиция?

Серебряный медальон в виде головы пса качнулся из стороны в сторону. Квигсцэр Чёрной палаты переводил взгляд с надраенной кирасы стаэта вглубь складского двора и обратно. Широкий проезд утопал во тьме, которую упорно буравили жёлтые огоньки.

- Пятеро солдат охраняют ворота, пятеро – конторские залы. Ещё две пятёрки патрулируют двор и верхний периметр. Экзекуторы мне не подчиняются, но часть из них осматривает внутренние помещения, а часть – сторожит контору вместе с моими. Логисты Субсидиария сидят там же, под охраной. За исключением смотрителей, впрочем – эти дежурят на своих постах по трое, даже слушать ничего не хотят.

Экзекуторы Анерана привязали лошадей возле кордегардии и чёрными тенями встали позади. Он оглянулся: плащи стянуты ремнями, ладони – на рукоятях мечей. Двое несли масляные фонари, предусмотрительно захваченные с собой.

- Кто обнаружил тело?

- Один из смотрителей, агир. Он сейчас вместе с начальником складов, и...

- И? – квигсцэр шагнул поближе, всматриваясь в лицо солдата. – Говори прямо, стаэт, я здесь выполняю свой долг, а не играю в почитание иерархий.

- Я бы его запер, агир. Но господин старший логист Сиорэ имеет на сей счёт своё мнение.

- А твоё мнение, Ванагат, имеет под собой основания?

Стаэт неуважительно покривился. Анеран ответил кислой улыбкой.

- Болтает он.

- Ужаснейший недостаток.

- Ужасный или нет, но я предпочитаю, когда у солдат в голове мои приказы, а не россказни тронувшегося от страха засранца, - твёрдо ответил стаэт, не отводя взгляда.

- В таком случае, склонен признать эти доводы вполне убедительными. Итак, стаэт, я принимаю временное командование над всеми людьми, что несут имперскую службу в этом месте. Звание белого экзекутора и должность квигсцэра Чёрной палаты Внутренней стражи соответствую армейскому званию санкрайма, так что я ожидаю безусловного повиновения всем приказам.

Ванагат Мальвэ ещё раз ударил кулаком в центр своей кирасы.

- Командуйте, агир. С вашего позволения – я рад, что вы прекратите этот разброд.

«А ещё ты рад, что наконец-то можешь подчиняться чьим-то приказам.»

Стаэт импонировал Анерану, но при том не выглядел человеком, способным взять ситуацию под контроль. В противном случае – не ходил бы в своём возрасте командиром десятка.

«Зато если в дело пойдут мечи – такой волчара будет стоить половины здешней охраны.»

Они двинулись вдоль длинного двора, почти неосвещённого и почти бесконечного. Чешуя брусчатки влажно поблёскивала во тьме.

«Коррэновы склады. Старая дыра, перестроенная раз пять. Не удивлюсь, если Субсидиарий держит здесь пару сырных голов времён последней войны с шиварна.»

Анеран крутил головой, разглядывая нависшие стены. Комплекс зданий, воздвигнутый по велению императора Коррэна Кайнэ, прижимался ко внешней городской стене, а размеры имел такие, что внутри можно было со всеми удобствами разместить пехотный сантарм и ещё осталось бы место для осадного парка. Субсидиарий – эта пропахшая чернилами имперская кладовая – держал здесь запасы провианта, которые пускал в дело при опасных колебаниях цен. Здесь же хранили продовольствие для снабжения расположенных вокруг столицы армейских частей, а временами сдавали хранилища внаём богатым купцам. Зерно, мука, сыр, масло, вино, бочонки с жиром, твёрдые, как камень, армейские сухари и не менее твёрдое вяленое мясо; прознай горожане, что склад опустошён пожаром, вредителями или ещё каким бедствием – быть беде. Торговцы, забыв о наказании, поднимут цены, стража станет кидать их в темницы, отчего цены поднимутся ещё более, бедняки лишатся хлеба насущного и тогда не миновать волнений, а то и бунта.

По левую руку в сплошной каменной кладке темнели проёмы, предназначенные для погрузки и разгрузки возов. Толстые башни зернохранилищ угадывались на фоне крыши, выступая из неё глухими донжонами. Здание справа могло похвастаться несколькими воротами и узкими вентиляционными трубами, выступающими прямо из стен. Там хранили продукты, требующие больше прохлады, нежели сухости. По мосткам вдоль верхнего края стены ползли огоньки – это был тот самый «верхний периметр», с которого стража обозревала и двор, и крыши. Кое-где наружу торчали балки подъёмных кранов.

В самом конце двор расходился в обе стороны, образуя широкий тупик. Сюда выходили наружные пожарные лестницы, здесь располагался третий – торцевой склад, меньше и новее двух остальных, и здесь же, зажатое между ним и холодным хранилищем, втиснулось конторское здание, вход в которое зачем-то устроили на уровне второго этажа, предварив длинной каменной лестницей.

На лестнице дежурили двое солдат, один из которых опустил заряженный арбалет лишь после того, как опознал прибывших.

Главный конторский зал оказался довольно люден, душен и наполнен приглушёнными шепотками. Горела люстра, на галерею, опоясавшую помещение, выходило несколько дверей, а первый уровень занимали устроенные в нишах места писцов – столы и шкафчики со множеством отделений.

Голоса утихли, когда команда квигсцэра прошла внутрь. Анеран бегло осмотрелся: робы логистов, неуместные на их фоне солдатские латы, чёрные плащи экзекуторов. Все – держатся своих, а логисты, вдобавок, тяготеют к высокому сухопарому человеку с острым лицом. Чёрная шапочка с серебряными кистями не оставляла сомнений: старший логист Сиорэ, начальник склада.

Квигсцэр остановился ровно посередине зала, в фокусе взглядов.

- Я Анеран Гвирэ, квигсцэр Чёрной палаты.

Голос повышать не пришлось: в наступившей тишине слышно было, как шаркают чьи-то ноги.

- Мне нужны отдельная комната, командир экзекуторов, старший логист, свидетель и те, кто его нашли. Выполнять.

Видно было, как дрогнул и напрягся Сиорэ, но гордость чиновника почти мгновенно уступила место здравомыслию, и тот быстрым шагом направился к Анерану. Двое экзекуторов подтащили бормочущего человека, едва перебирающего ногами.

- Старший надзиратель Лойкерон, - тут же представился командир. – Это смотритель Фент из Субсидиария, а это экзекутор Шэндо, который его нашёл.

- Старший логист Сиорэ, начальник склада, - запоздало проговорил чиновник, стискивая руки перед собой. – Пройдёмте в мой кабинет: думаю, это лучшее из того, что я могу предложить.

Сиорэ провёл их в комнатку на другой стороне зала, зажёг свечи и плюхнулся в креслице у стены, молчаливо уступая квигсцэру своё собственное. Анеран посадил туда смотрителя: казалось, этот человек едва способен поддерживать вертикальное положение. Сам квигсцэр подумал о бессонной ночи, о ноющих ногах и отчётливом желании выпить кубок вина, но остался стоять, незаметно привалившись к шкафу.

- Лойкерон, как твоё имя?

- Синталь, агир.

- Из Редрайде?

- Родители. Сам я в Альде родился.

Глаза предательски смыкались. Анеран качнул головой, отгоняя сонливость.

- Ладно, приступим. Шэндо, - он посмотрел на второго экзекутора, - расскажи, что тут у вас случилось. Доклад гонца был довольно краток.

- Слушаюсь, агир.

Черноволосый экзекутор, молодой – год службы, едва ли больше – выглядел бледным, но вполне собранным.

- Сегодня, сразу после вечерних колоколов, был в обходе. Со мной Лойвис был, Лойвис Грато. Шли как раз по третьей галерее зернохранилища, под крышей почти, при фонарях – там и днём темень стоит, а как солнце заходит – мрак такой, что носа не видно. Услышал голос – сперва не разобрал, а как поближе подобрались – ясно различил, как молитвы кто-то читает, да так читает, словно сам во тьму отправляется. Там и нашли его – на полу сидел, на коленях, фонарь стоял перед ним, от нас загорожен. Я разглядел форму смотрителя, окликнул – без толку. А вот когда поближе подошли...

Экзекутор втянул воздух, сглотнул и уставился на свои сапоги.

- ...когда подошли, Лойвис блеванул у стены, а я едва штаны не намочил. Простите, агир, по-другому я сказать не могу и взыскание получить готов.

- Синталь, ты считаешь нужным наложить на этого экзекутора взыскание? – спросил квигсцэр.

- Не считаю, агир, - твёрдо ответил тот.

- Значит, вопрос закрыт. Продолжай, Шэндо. Хотя нет, подожди.

Анеран повернулся к логисту.

- Сиорэ, у вас тут есть вино?

- Вино? – уставился на него чиновник, моргая. – Около пятисот бочек...

- Вино. Не на складе, а у вас в кабинете. Лучше красное, но сойдёт любое.

Логист неуверенно встал, порылся в шкафчике и достал на свет плоскую бутылочку. Вернулся, развёл руками.

- Вина нет, только «Трчарская горечь» вот...

- Идёт! И дайте стакан.

Пробка звонко вышла из горлышка, и по комнате поплыл пряный аромат. Носом потянул даже скорчившийся в кресле смотритель Фент, а на лице Лойкерана отразилось некоторое беспокойство. Квигсцэр лично нацедил тёмной жидкости в оловянный стаканчик, протянул его Шэндо и с сожалением заткнул бутылку.

- Выпей, потом рассказывай.

Экзекутор опорожнил стакан одним махом, зажмурился и на мгновение улыбнулся. Щёки его порозовели.

- Благодарю, агир. В общем, труп там был. Я полтора года на службе, кое-что видел уже, но такого – ни разу. Даже близко ни разу. Его... его как бы вскрыли. Рёбра наружу, все потроха – наружу, лицо – напополам разорвано и череп оголён. Всё в крови. Этот, - он кивнул на Фента, - на коленях прямо в крови стоял. Трясся и молитвы читал, заикаясь. Никакого оружия рядом не было, никакого инструмента и никаких следов.

- Это ты точно помнишь?

- Точно, агир. Я тогда своё имя чуть не забыл, а науку помнил. Всё осмотрел, насколько хватало света: труп не тащили, кровью не наследили, вокруг – пусто. Смотритель тоже был чистый: колени в крови, конечно – он прямо в лужу бухнулся, но остальная одежда и руки не запачканы.

- А что вообще там делал смотритель Фент?

- Как и мы – обход совершал. Только мы следим, чтобы внутрь никто не проник, а смотрители – те больше о хозяйстве заботятся.

Сиорэ кашлянул.

- Да, старший логист?

- Обязанность смотрителей складского комплекса – осмотр помещений на предмет угрозы пожара, механических повреждений и нарушения условий хранения продовольствия. Они же проводят мелкий ремонт и обслуживание складских механизмов. Сегодня вечером смотритель Фент проводил обычный осмотр зернохранилища – мы контролируем влажность, потенциальные источники возгорания, исправность вентиляционных путей и тому подобные вещи. Обходы совершаются каждые четыре часа, так что...

- Одиночные? – быстро спросил Анеран.

- Ну конечно. Опасаться у нас тут нечего... было нечего, - поправился он.

- А убитый? Он ведь тоже смотритель?

- Да. Он совершил предыдущий обход, отметился в книге и, вроде как, отправился отдохнуть...

- Куда?

Сиорэ помялся.

- Знаете, агир... здесь очень много места, и некоторые служащие иногда любят... уединение. Нет, не подумайте ничего плохого – просто работу смотрителя выбирают люди определённого склада... эдакие отшельники, предпочитающие спокойствие. Между сменами они едят, иногда играют и попросту спят – вот и вышло, что Кегера никто не хватился.

- Этот Кегер – что был за человек?

- Обычный человек. Исполнительный, трезвый, доброго нрава. Молчаливый только.

- Ладно.

Подойдя к столу, Анеран наклонился, рассматривая смотрителя Фента. Тот заметил квигсцэра, поднял голову и забормотал:

- Порвали. Порвали его... Кишки вынули, прими Отец и Мать его душу, оборони её от тьмы и расточения... Золь наму Дэрос до Иртэс, иортэ умар до шэнора дайни инвардэс эст-огири![5] Сколько крови, Энгу милосердная, сколько крови... Она ведь в хранилища протечёт, зерно кровавым станет! Этого им и надо: кровью зерно окрасить, чтоб мы все кровавый хлеб ели...

- Фент!

Смотритель дёрнулся и умолк.

- Кому – им? Кто убил смотрителя Кегера?

В широко распахнутых глазах плескалось безумие. Фент подался вперёд, раскрыл и закрыл рот, а потом отчётливо прошептал:

- Демоны.

Сказав это, он снова опустил голову, сжался весь и скорчился в кресле, бормоча что-то себе под нос.

- Так.

Анеран выпрямился, поймал себя на желании потереть лицо и опустил руку.

- Этого, - он кивнул на Фента, - в отдельную комнату, и приставьте кого-то из чиновников, чтобы за ним следил. Где остальные смотрители?

- На пожарной вышке, при водяной цистерне и на конюшнях, - отозвался логист.

- У вас тут конюшни есть?

- Несколько тяжеловозов, на всякий случай.

- И сколько людей на этих постах?

- Ну... думаю, человек десять-двенадцать.

- Вы думаете? – уставился на него Анеран. – Быть может, вы ещё думаете, что точно знать число вверенных вам людей – дурной тон?

Сиорэ покраснел.

- Я хорошо знаю число своих людей, агир. Но здесь не военный лагерь, я не могу вам сказать, где и кто находится в конкретный момент. У меня в подчинении сорок два человека, и...

Он осёкся.

- Уже сорок один, - напомнил квигсцэр. – Я хочу чтобы все – это означает без каких-либо исключений – собрались здесь, в главном зале. Синталь, а с твоими людьми что?

- Всего пятнадцать экзекуторов. Семеро здесь, восьмерых я отправил осматривать зернохранилище.

- Отзови их, пламя и бездна! И обеспечь возвращение смотрителей заодно. Пусть семеро твоих экзекуторов обойдут посты и соберут их в кучу. А вы, Сиорэ, отправляйтесь вниз и перепишите всех своих подчинённых, которые там болтаются. Когда пригонят остальных, их тоже запишите. Потом сравните со списочным составом и доложите мне – все на месте, или кто-то отсутствует. Выполнять!

***

- Двое.

Сиорэ сжимал руки, но они всё равно мелко подрагивали. Люди жались к стенам главной залы, старались не смотреть в их сторону – напряжённые взгляды то и дело метались из угла в угол, ещё немного – и зазвенят.

Перед квигсцэром стоял коленопреклонённый экзекутор.

Он не подрагивал – трясся, кусая губы. По измазанному кровью лицу чертили дорожки слёзы. Анеран смотрел на его непокрытую макушку, машинально отмечая разорванный плащ, тёмные пятна на одежде, ладони, что тёрлись друг о друга, словно экзекутор сильно мёрз.

- Синталь, сколько твоих людей вернулось?

- Шестеро, - прошелестел надзиратель. – Все шестеро из тех семи, что я послал за смотрителями. Из них двое отправились вернуть предыдущую группу. Назад пришёл один. Без группы и без товарища.

Губы Анерана сложились в ровную линию. Солдат, патрулирующих двор и внешний периметр, уже отозвали – половину в контору, половину – в усиление на ворота. Кое-кто из них слышал шум, но, имея строгий приказ, остался на посту.

«Возможно, это их и спасло.»

Мертвы девять экзекуторов и трое служащих склада. Ещё один экзекутор в таком состоянии, что не только драться – стоять не может. Итого – двадцать два бойца, считая его самого. И ещё десяток – под командой стаэта Мальвэ у ворот: отозвать его нет никакой возможности.

«Забери меня тьма – давно я так серьёзно не развлекался.»

- Старший надзиратель Синталь, твой человек бежал, когда его товарищи встретили опасность лицом к лицу.

«Хотелось бы в это верить – но меня устроит, если поверять все остальные.»

- Агир...

На старшем надзирателе лица не было – только бледная, застывшая маска.

- Что ж, по крайней мере он не бросил оружия, так что казнить его на месте я не могу. Заприте... хотя нет, не надо. Выньте Фента из комнаты и суньте вместе с этим трусом в одну из ниш. Сиорэ, пусть парочка ваших людей, что покрепче, за ними присматривают. Всё ясно?

Он вышел в центр залы, краем глаза подмечая, как позади стелятся его собственные люди, а взоры всех прочих скрещиваются на нём самом. Всё, что удалось вытащить из беглеца – невнятные описания ползущей по стенам тьмы, света фонарей, вдруг упёршегося в ничто, и совсем уж бессвязный рассказ о чём-то, поджидающем в темноте – о чём-то, выудившем второго экзекутора и утащившем его во тьму.

А ещё – о груде потрошённых тел, составленных в круг безглазыми лицами наружу.

«Не те новости, которые вселяют оптимизм и бодрость духа в людей. Интересно, как бы повёл себя этот выскочка-крист в такой ситуации?»

Представить дрожащего и заикающегося Форгла Анеран не смог, а потому лишь раздражённо хмыкнул, оглядывая своё разношёрстное воинство.

- Слушай мой приказ! Двери, ведущие отсюда в другие помещения – запереть. Выходить из этой залы всем без исключения запрещаю. Захотите помочиться – берите горшки, кувшины и всё, что сочтёте нужным.

Логисты загомонили. Никто не решился высказаться в открытую, но квигсцэр явно слышал недовольство, усиленное их страхом. Сиорэ растерянно огляделся, потом шагнул вперёд, но к Анерану не подошёл – так и остался поближе к своим людям, словно чувствовал их поддержку.

- Почему нас тут запирают? Несколько человек уже погибли, вокруг творится неизвестно что, а где же гарнизон? Где же стража? Разве не должны они защищать гражданских? Разве не о том, как спасти своих подчинённых, я должен думать? Выведите нас, квигсцэр – и делайте то, что должно!

Его поддержали выкриками – но как-то неуверенно, с мест. Чиновники избегали встречаться взглядами с высоким седым человеком, стоявшим напротив них.

Анеран растянул губы в хищной усмешке.

- Вы чего-то недопоняли, старший логист Сиорэ. Мы тут занимаемся вовсе не спасением своих жизней. Только не в столице империи, благослови её боги. Задача состоит в том, чтобы не выпустить ублюдка, который здесь резвится, наружу – и, конечно, защитить склад. Других задач у нас нет.

«И только попробуйте что-то вякнуть», - думал он, оглядывая толпу. – «Только попробуйте, овцы паршивые, меня спровоцировать – и я вам покажу, что такое данные императором полномочия. Освежу память, раз уж забыли, на чём империя держится.»

Он давил их взглядом до тех пор, пока не заглохло даже шуршание одежды, пока не замерло последнее шевеление.

- Никто и шагу не ступит за ворота без моего приказа и позволения. Вы все – на службе у императора, так послужите ему, раз уж выпал удобный случай. Вас волнует, что происходит? Я знаю, что происходит, и каждый здесь это знает. На складах диверсия. Кто-то пробрался внутрь и убивает людей. Мне неизвестно, кто это делает и зачем, но мне известно, что Коррэновы склады – важнейший объект, защитить который нужно любой ценой. Тут кто-то болтал про демонов? Мне плевать. Демон, человек или нелюдь – мы найдём его и прикончим.

Повернувшись к своим, Анеран понизил голос.

- Вренд, Арьен – скачите в казармы Красного кольца и поднимите два сайгэта пехоты. Пусть берут лошадей и будут здесь так быстро, как только смогут. Передайте старшему офицеру, кого застанете – гарнизону тревога, диверсия в городе. Это его пришпорит. Эгдирн, Шэо – в Третью опорную, известите Стражу вплоть до Кариса Форгла. Пусть командует, как сочтёт нужным. До ворот бегом и не оглядываться!

Четверо выбежали в ночь, провожаемые десятками взглядов.

- Вентра, держись рядом и следи за моей спиной.

- Местным не доверять, агир?

- Ни на грош. Кто-то из них может оказаться врагом или просто опасным трусом. Я сейчас прижгу субсидиариям задницы – посмотрим, что из этого выйдет.

«Восемнадцать. И нечто, разделавшее восьмерых – без последствий, видимо, раз нашло возможным аккуратно рассадить их в кружок. Бывало и хуже, а?»

Его так и подмывало запереться в конторских залах, дождаться прибытия гарнизона, окружить склад и прочесать его частой гребёнкой – основательно, как положено. Он потерял уже одиннадцать человек – не считая несчастного Кегера, ставшего первой жертвой – и не добился ничего ровным счётом. Кто-то засел в темноте коридоров и галерей, загнал хозяев в нору, словно кот – крысу, и фактически захватил огромный склад в самой имперской столице. Мысль об этом заставляла Анерана внутренне корчиться от гнева и собственного бессилия. Всем нутром он чуял, как эта неизвестная погань хозяйничает в хранилищах, которые Внутренняя стража должна бы защищать ценой жизней, и на ум приходили самые мрачные варианты того, что именно творится сейчас там, в ночи, среди запасов провианта, накопленных после начала войны на севере.

«Солдаты прибудут не раньше, чем через час. На это время империя должна если не удержать склады в своих руках, то хотя бы оспорить в них чужое господство.»

- Гарнизону и Внутренней страже – построиться!

Два крохотных отряда: десять солдат и шестеро экзекуторов. Первые, бряцая металлом, споро выстроились в две шеренги. Вторые сформировали коротенькую колонну, как привыкли на службе.

- Старший логист Сиорэ! Подготовить факелы.

- Но агир! – позабыв про страх, возопил чиновник. – Открытый огонь! Нельзя!

- Здесь я решаю, что нельзя, а что можно. Здания каменные, риск пожара не так велик. Остальные! Кто готов поквитаться за убитых товарищей? Я не жду от вас чудес, но если кто-то имеет голову на плечах и задницу достаточно крепкую, чтобы не обосраться от страха – становись в ряды! Становись в ряды, а не жди своей участи, забившись в угол, как последний раб у последнего, сожри его тьма, шиварна!

Они смотрели. Опускали головы. Мялись. Прятались друг за друга.

Выходили вперёд.

Одиннадцать человек – ровно столько, сколько успел потерять за эту ночь Анеран Гвирэ, квигсцэр Чёрной палаты. Одиннадцать аттрейцев, готовых с топорами и факелами выйти против тьмы, которую так часто поминали в проклятиях. Молодые, старые, бритые, со щетиной, низкие и высокие – одиннадцать мужчин в простой одежде, выбравшие свою судьбу.

Анеран Гвирэ больше не сомневался.

- Сейчас мы отправимся в хранилища, чтобы найти и прикончить врага империи. Мы идём туда убивать и умирать, чтобы Аттрея жила и побеждала. Все, кто вернутся, получат следующий ранг или звание. Кто сложит голову за империю – будь уверен: семью не оставят в беде. За мной, и да помогут нам Отец с Матерью!

Отряд вышел в ночь. Дверь за ними захлопнулась, лязгнул стальной засов. Темень дышала влагой, туманная дымка глотала огоньки развешанных вдоль двора фонарей. Анеран достал свисток, резко и ритмично выдул армейский сигнал. Таиться не было смысла: пусть лучше стаэт Мальвэ на воротах знает, что происходит. Ответный свист долетел немедля: услышал, держу оборону, жду, всё спокойно.

Они спустились вниз, прошли мимо конюшен, мимо дальнего склада, вновь протопали по каменной лестнице и миновали цистерну. Вход на второй этаж зернохранилища был открыт и зиял непроглядной тьмой. Теперь, перед лицом угрозы, разношёрстному воинству нельзя было давать ни мгновения на собственные страхи и мысли: солдат, кем бы он ни был, должен быть загружен исполнением приказов так, чтобы ни на что иное не осталось у него времени. Так учили квигсцэра многие годы назад: так и сам учил он тех, кому лишь предстояло командовать.

- Стаэт! Первый полудесяток – вперёд, мечи наголо!

Солдаты встали во главе колонны. По обнажённому оружию скользили отблески пламени.

- Экзекуторы! В две линии следом, я и Вентра – между вами, мечи – наголо!

Короткий топот: старший надзиратель Синталь Лойкеран возглавил своих людей.

- Добровольцы! Следом за нами – по трое! Второй полудесяток – в арьергард, мечи наголо, следить за тылом!

Ещё раз оглядел своих людей: смотрят напряжённо, но прямо, глаза не бегают.

- Строй держать, факелов не бросать, смотреть в оба! Шагом – вперёд!

Пламя впилось во тьму. На миг Анерану показалось – сейчас увязнет в ней, сгинет, не осветив даже пола, но нет: факелы вырвали у мрака участок каменной кладки, отбросили на стены сонм дрожащих теней, явили уходящий в никуда участок галереи. Люди ритмично топали, выдерживая шеренги по трое – как раз столько, чтобы не толкаться плечами.

На галерею выходили запертые проходы, через которые можно было попасть на разные уровни башен-хранилищ: для обслуживания или загрузки. Там стояли вороты и лебёдки, и Анеран, проходя мимо, проверял каждую дверь: надёжно ли она заперта.

- Стой!

Идущий в центре первой шеренги стаэт поднял руку с факелом, и квигсцэр тут же подхватил команду:

- Стой! Следить за тылом!

Он протиснулся вперёд. Поднял факел и встал рядом со стаэтом, имени которого узнать так и не удосужился.

Перед ними лежал труп. Анеран уже знал, чего ожидать, но всё равно сглотнул: даже ему видеть что-то подобное приходилось отнюдь не часто.

Склизко блестела груда кишок, лежащая аккурат между ног убитого. Вместо живота – какое-то кровавое месиво, рёбра вывернуты наружу, словно подобие уродливой клетки, лицо содрано целиком. Обнажённый череп, весь в тёмных ошмётках, слепо скалился в пустоту. Кто-то выложил эту композицию ровно посередине галереи, проявив изрядную аккуратность: руки трупа были раскинуты с стороны, ноги, напротив, сведены вместе и уложены ровно.

Задерживаться в этом месте было нельзя, но и ступать прямо, перешагивая тело, явно не годилось. Присмотревшись, Анеран заметил кровавый след.

- Его тащили. Готов поспорить – тащили специально для нас. Можно сказать – хороший знак, - повысил он голос, чтобы слышали задние ряды. – Тот, кто ставит на наш испуг, не так уж и уверен в себе.

Убитый оказался одним из пропавших смотрителей. Солдаты кое-как оттащили тело к стене, накрыли плащом.

- Агир, вы слышите?

- Слышу что? – спросил квигсцэр, по примеру стаэта поднимая лицо. Вскоре он тоже различил странный звук – тихое шуршание, летящее отовсюду и ниоткуда. Шуршание казалось механическим – словно размеренно тёрли друг о друга гладкие камни или сыпали сквозь сетку песок.

- Все в строй! Шагом – вперёд!

Далеко уйти им не удалось. Факелы выхватили из тьмы ещё один кровавый сюрприз – уложенное спиной вверх тело с поджатыми под ним руками и ногами. Тело лежало ступнями в сторону отряда, а на спине покоилась ободранная голова – пустые глазницы, из которых сочились склизкие дорожки, уставились на людей.

И снова Анеран, под прикрытием солдат, осмотрел труп. Тот, как и первый, принадлежал смотрителю. Шея под обезображенной головой выглядела так, словно её отхватили тупой пилой.

Он разглядывал это свидетельство чьей-то больной жестокости, когда галерею наполнил голос. Голос просочился отовсюду и ниоткуда – как до того шуршание, и заставил бойцов вскинуть оружие, озираясь по сторонам.

- Они семенят, - сказал кто-то глухо и неестественно ровно, без какой-либо интонации. – Их части шевелятся. Шевелятся-шевелятся-движутся, странно-странно.

Слова едва заметно вибрировали – на одной ноте. Так могла бы говорить кукла – живая кукла, созданная чьим-нибудь волшебством или искусством мастера.

Квигсцэр выругался.

- Тело в сторону! Продолжать движение, держать интервалы!

Следующий труп сидел, скрючившись, лицом вниз и разведя руки в стороны, словно пьяный. Экзекуторский плащ не оставлял сомнений в его принадлежности, а голос, на время умолкший, снова сказал:

- Они делают искусство. Распространяются. Делают изменчивость. Зачем они?

Четвёртый не удивил уже никого. Несчастного экзекутора оставили в такой позе, что не оставалось сомнений: конечности его сломаны во всех суставах. Плечи торчали назад, предплечья были сведены за спиной вместе и перекручены, голова неестественно запрокинута к потолку. Кое-где из под восковой кожи выпирали сломанные кости. Вывернутые в коленных суставах ноги покоились на груди.

- Здесь они близко к предназначению. Здесь они расположены удобно. Хорошо-темно-узко: как велит память, как хочет память.

Лица бойцов стали белее белого. Солдаты держались, экзекуторы стискивали зубы – Анеран видел блеск пота на лицах. Молчали – и трудно было сказать, от страха ли, от решимости. Пол под ногами был густо измазан кровью – они шли по этому следу, зная, что он приведёт их к цели. Пламя танцевало, потрескивало, дарило людям ощущение чего-то яркого и живого, столь ценное в царстве тьмы.

Трупы. Каждый – в уникальной, изломанной, извращённой позе, ровно посередине прохода. Головы, зажатые между ног, внутренности, намотанные на шею, тела, разделанные целиком и частично, кожа, спущенная, словно чулок. Каждую находку сопровождал бесцветный, едва вибрирующий голос, говоривший будто бы сам с собой – и казалось Анерану, что не коридором зернохранилища они следуют, а погружаются в неведомую бездну, где людям нет места и откуда возвратиться нельзя.

- Агир, - шепнул на ухо Вентра, - вы заметили? Они все очень симметрично разложены. Этот бормочущий ублюдок всех словно по линейке укладывал, чтобы ни один палец в сторону от остальных не торчал.

- Заметил, - буркнул Анеран. – А ещё я заметил, что болтает он ровно тогда, когда мы останавливаемся возле трупа. Одним богам ведомо как, но он за нами следит.

- Они для нас, - шуршал голос. – Всегда должны быть для нас.

Отряд миновал галерею и вышел к лестнице, ведущей на третий уровень. Квигсцэр оглянулся, следя, чтобы колонна не растянулась.

- На лестницу – шагом!

«Скоро мы с тобой встретимся, шептун поганый. Тогда и поглядим, кто здесь и для кого.»

Для него ясно уже было, что их ведут. Насмехаются, приглашают, запугивают – и ждут неизбежной развязки, в чём бы она ни состояла. Здесь не было хитрости, не было уловок и обмана, с которыми Анеран привык встречаться по долгу службы. Только две воли – и неизбежное столкновение. Всё, на что он мог теперь повлиять, всё, что надеялся ещё сделать – это ударить так, чтобы все его неполные три десятка стали одним клинком, чтобы не поддались душному страху и ожиданию неминуемой жуткой смерти. В этой битве он не сумел примерить роль полководца – но сумеет, хотя бы, послужить хорошим стаэтом. Если повезёт – и гатрэном.

- Держаться вместе! Мы аттрейцы, а не какая-то шваль!

Ноги слаженно топали по ступеням, красные отблески факелов взбирались всё выше. Первая шеренга солдат, держа мечи наготове, развернулась поперёк прохода в новую галерею, за ней поднялись стаэт с пятым бойцом, следом – первая шеренга экзекуторов и квигсцэр в сопровождении Вентры. Остальные всё ещё поднимались, когда в темноте мелькнуло что-то светлое, неясное, быстрое – и крайнего правого солдата с огромной силой дёрнуло в галерею. В последний миг тот успел схватиться пальцами за выступ арки, заорал страшно – и двое других ухватили соскользнувшую руку. Не раздумывая, бросился вперёд стаэт, дёрнулся Анеран, углядывая в неверном свете шевелящуюся массу теней и рук, а потом человеческий крик забился в агонии – и солдаты выдернули назад измочаленную конечность, неровно срезанную в плече.

Мельтешение в коридоре сгинуло, будто нырнуло под покров непроглядно-чёрной воды, а вместе с ним сгинул затухающий вопль.

- Вперёд бегом! – проревел квигсцэр, оскалив зубы. – В атаку, сукины дети, за нашим братом!

Стоило промедлить, стоило только задуматься – как им настал бы конец. Ужас перед неведомым съел бы их сердца, сделал слабыми и медлительными, а кого-то и вовсе лишил бы сил. Анеран знал это. Знал, что страх побеждают гневом, и сделал единственно возможное – бросил отряд в атаку, не давая никому ни шанса остановиться.

Они рванулись вперёд. Рванулись солдаты, экзекуторы – и, как мгновением позже понял он с дикой радостью – даже чиновники-добровольцы. Послушали приказа. Не подвели.

Лязгала сталь, вздымались факелы, сзади вопили что-то нечленораздельное. Анеран раздувал собственную ярость, гнал кровь по жилам, орал, подбадривая людей и глядя лишь вперёд, во тьму, куда уходил свежий кровавый след. Меч в его руке сделался невесомым, дыхание с шумом вырывалось из горла. По стенам мельтешили беспорядочно пятна света, впереди покачивались спины экзекуторов и солдат.

Так – бухая сапогами, гремя доспехами и прогоняя криками страх – влетели они во тьму. Стены и потолок будто намазали чем-то чёрным – свет факелов перестал до них доставать. Не тонул, не рассеивался – исчезал, как срезанный. Живая тьма текла вокруг бойцов, взбухала, напирала со всех сторон – но не могла приблизиться к горячему огню, шла волнами, расточалась, стоило лишь качнуть языком пламени в её сторону.

В середине ожившей тьмы гнездилось оно.

Никогда, ни в одном кошмаре, не видел Анеран ничего подобного. Надежда на то, что склад атакован каким-то кровавым безумцем, что теплилась до последнего в его душе, истаяла без следа. Существо не пряталось больше, напротив – красовалось перед ними во всём своём извращённом великолепии, и люди оцепенели, наконец-то узрев врага.

Руки.

Восемь длинных, многосуставчатых, бледных рук чудовищным цветком перегородили всю галерею, вцепившись когтями в каменную кладку. Две нижние по-прежнему сжимали тело солдата – и продолжали рвать его, выдёргивая влажные куски плоти. Руки вырастали из бочкообразной короткой туши, и квигсцэр видел, что сзади туша оканчивается таким же цветком из восьми конечностей, растопыренным от пола до потолка.

Сама туша, складчатая и скользкая, распахнулась спереди двумя губами, которые влажно поблёскивали в неверном свете. Внутренняя сторона губ непрестанно шевелилась, словно по ним ползала орава червей. За губами пряталось нечто, похожее скорее на механизм, чем часть живого существа – три пары костистых челюстей, усаженных кривыми пластинками. Челюсти тёрлись друг о друга, издавая тот самый шелест, что озадачил Анерана в самом начале, и казалось – не рвать и не кусать они предназначены, а пилить. Он вспомнил и оторванную голову, и руку солдата, понимая теперь, что именно с ними сделали.

И всё же не мерзейший облик и не смертоносный ротовой аппарат заставляли Анерана холодеть. Там, между челюстей, где должно было быть глотке, он видел белесое лицо, гротескно напоминающее человеческое. Лицо пузырилось и выглядело мягкой маской, натянутой внутри твари на склизких отростках-ниточках. Оно то взбухало, выпирало наружу, натягивая свои жилки – то снова пряталось назад, становилось почти что плоским. Большие глаза смешно и часто моргали – лишённые зрачков, они полнились молоком и тьмой. Прорезь рта обнажала острые чёрные зубы, между которыми то и дело что-то мелькало, а щель носа оказалась бы под стать черепу.

- Как тогда, - раздалось со всех сторон. – Как тогда, - повторил мёртвый голос, лишённый даже проблеска интонаций. – Сладость мига длится вечно, вечность эоров осыпается прахом. Важны только сладкий сок и моя всеобщность.

Четыре руки метнулись вперёд, в мгновение ока ухватив двух солдат. Голова первого, тут же отгрызенная, полетела в сторону, брызнул, пятная всё вокруг, фонтан крови. Второй, извиваясь и непрерывно вопя, постарался полоснуть тварь мечом, но та просто разорвала его пополам, вывалив на пол груду требухи.

- Как тогда, - повторила она, подхватывая упавшую голову и поднося её к пузырящейся маске. Раздалось протяжное чмоканье, когда внутренний рот обволок лицо.

Люди замерли. Болтались в руках демона три обезображенных тела, всюду стекала кровь, а они стояли, словно околдованные этой картиной, стояли, как уготованный к бойне скот, и не могли оторвать глаз от своего мясника.

Первым очнулся Анеран.

Рот его распахнулся. Глаза готовы были вылезти из орбит, а то, что заклубилось внутри, не нуждалось ни в осознании, ни в названии. Напрягая каждую мышцу, чувствуя разлившийся по жилам огонь, квигсцэр исторг вопль, в котором едва ли можно было узнать приказ.

- Руби! – проревел он так, что дрогнули стены, и криком своим стёр все остатки здравомыслия, сбросил тупое оцепенение, освободил своих людей для одной лишь цели – умереть самим и убить врага.

Солдаты, экзекуторы, смотрители и логисты – живая стена топоров, мечей и огня ринулась вперёд, исторгая рёв.

Тварь метнула вперёд три своих костлявых руки, ухватила кого-то рядом с квигсцэром – кровь плеснула по сторонам, липкая и горячая. На лапы тут же обрушились удары мечей – звук пошёл, словно рубили дерево, но совершенно озверевший стаэт опустил клинок с такой силой, что жуткая конечность повисла на лоскуте кожи, а две другие вдруг отдёрнулись, прижимаясь к туше. Демон запоздало выпустил добычу, вновь забросил удилища рук в толпу, останавливая порыв – аттрейцы, словно не замечая этого, бежали мимо падающих товарищей, вздевая оружие.

Анеран со стаэтом прорвались к туше. Стаэт рубанул её, оставив длинный разрез, тут же засочившийся чёрной жижей, а квигсцэр увидел прямо перед собой механическую дрожь челюстей и вслед за ними – протяни руку – омерзительное лицо, вылупившее на него осклизлые буркалы. Он поднял повыше факел и, не задумываясь, швырнул его прямо в рожу. Увидел ещё, как пылающая головка врезается в дрожащую плоть, как тонет в ней с протяжным шипением – а потом костяные пилы отхватили его руку у локтя.

Раздался визг. Металлический, дребезжащий на одной ноте визг, от которого заложило уши. Кровь хлестала из обрубка руки, но Анеран лишь отшатнулся и с безумной гримасой вонзил меч в дряблую белесую плоть. Что-то длинное и твёрдое наотмашь хлестнуло его, отбрасывая к стене, и настала тьма – теперь уже неживая.

***

Разбудили меня до света – небо только-только начинало сереть. Скутар, проклятье на его голову: кто ж ещё. Мрачная рожа аттрейца маячила за дверью, когда я наконец оделся и выбрался из своих роскошных покоев.

- Ну? Что такое? Или я теперь должен заступать на службу прямо с утра?

Язвить, как прежде, Скутар не стал.

- Ночью на Коррэновых складах случилось побоище. Такое, что без мага не обойтись.

«Да хоть бы все склады обратились в пепел! Какое мне дело до ваших побоищ, убийств и прочей возни? Какое дело мне до аттрейцев, которые...»

Здесь я оборвал самого себя. Во-первых, до аттрейцев есть дело магистру – и с этим надо считаться. Во-вторых, я сам, даже познакомившись с тёмной стороной империи, не могу отрицать – полторы тысячи лет живой культуры что-то да значат в мире, где каждый стремится урвать у каждого. Попади я в орденские подземелья Денлинга или Тайный приказ стреблинского монарха... Лучше не думать, что бы тогда случилось. Высокая культура пытки – тоже культура, а?

На ум пришли блестящие инструменты, аккуратно разложенные поверх белого полотна. Что и говорить – повезло...

- Почему нельзя обойтись? – наконец спросил я, устраиваясь в скромном экипаже, который подали ко дворцу. – Без мага?

- Сам увидишь, - буркнул Скутар. Потом взглянул на меня и добавил мягче: - Я не шучу. На это лучше самому взглянуть, чем чужие рассказы слушать.

Остаток пути проделали молча. Коррэновы склады – сами размером с крепость – встречали нас мрачными стенами без окон, конными патрулями и стальными воротами, которые не висели, по обычаю, на петлях, а разъезжались в стороны по рельсам. Торчащие кованые брусья на каждой половинке ворот входили в пазы на другой половинке, так что выбить их было делом практически невозможным.

У Скутара проверили и медальон, и пароль. Мне хватило и медальона: подделывать Башню Гарморы дураков мало.

Двор превратился в подобие военного лагеря. Здесь и там стояли пикеты солдат – полностью снаряженных, в латах, с алебардами и мечами. Я бы не удивился и опущенным забралам, но до такого всё-таки не дошло. Повсюду виднелись чёрные плащи экзекуторов – эти сновали, как муравьи, ныряя в какие-то лазы и проходы, выныривая назад и создавая ощущение суматохи. На крышах виднелись силуэты стрелков.

Пока мы шли сквозь эту суматоху, я легкомысленно вертел головой. Что бы тут ни случилось, было оно проблемой имперской власти, а не моей. Я прямо-таки чувствовал тяжесть, давившую на Скутара и остальных, а потому сам шагал легко и почти что весело – чем бы дело ни кончилось, мне от этого ни жарко, ни холодно.

Склады и в самом деле были огромны. Двор оказался таким длинным, что каменные громадины по сторонам ощутимо давили – и это при том, что здесь свободно разъехались бы пять гружёных возов. Веса постройкам добавляло и отсутствие окон – одно дело улица, где монотонность стен разбавляет множество проёмов самых разных форм, украшенных ставнями, карнизами, переплётами, и совсем другое – мощёная площадь, стиснутая бесконечными нежилыми постройками, самое большое украшение которых – узенькие бойницы, да и те – редкие. Место вселяло некую тревожность, становившуюся тем сильнее, чем ближе мы подходили к дальней части двора, широкой перекладине, венчавшей длинный проезд. Там стояла частая цепь солдат гарнизона, а позади неё виднелось что-то большое и коричневое – не то шатёр, не то загон для скота.

Пройдя за кордон, я наконец рассмотрел это сооружение: деревянный каркас, поверх которого натянули дерюгу. Это и в самом деле походило на загон без крыши, достаточно высокий, чтобы внутрь не попал посторонний взгляд. Вокруг витал скверный запах: тянуло тухлятиной и ещё чем-то трудноразличимым – кровью, плесенью, сырой гнилью. Я едва сдержался, чтобы не плюнуть.

- А вот и вы.

Карис Форгл вышел из-за дерюжной стены и сделал приглашающий жест рукой. Его улыбка наверняка была фальшивой, но встреть я этого человека впервые – мог бы счесть располагающим и приятным. На щеке у экзекутора багровел знак – свежая память о нашем сомнительном «примирении».

- Мастер Алессан, у тебя крепкий желудок?

Он обратился ко мне «мастер», но назвал по имени – вариант не слишком привычный. Оскорбления в том не было: имперцы весьма вольно обращаются с именем и фамилией – с тех пор, видимо, как истребили родовую аристократию. С другой стороны, квигсцэр едва ли станет делать хоть что-нибудь просто так...

- Достаточно, мастер Карис, - я подчёркнуто принюхался, возвращая ему вежливую улыбку. Будь я проклят, если этот пёс услышит от меня подобострастное «агир».

- Вот и ладно. Но предупреждаю – готовься к худшему.

Квигсцэр проигнорировал издёвку, хотя Скутар смерил меня недобрым взглядом. Втроём мы обошли дерюжную загородку сбоку и вошли внутрь через прорезанный в ней полог.

Форма Рё мгновенно встала перед глазами. Распахнулся канал, потускнели цвета, а зрение обострилось до самой крайности. Краткий миг я колебался на границе безумной вспышки, а затем выдохнул, стёр форму и отпустил канал. Удержавшись, я немедленно устыдился, но и стыд прошёл почти сразу – едва ли много людей наберётся во всём Аоре, кто остался бы спокоен при виде открывшегося мне зрелища.

Посмотреть здесь было на что. Вонь внутри загородки была сильнее, но мгновенное потрясение заставило о ней позабыть. Перед моими глазами лежало то, что до сих пор я видел лишь на гравюрах, древних смутных картинах и барельефах – и всё же не узнать такое было нельзя.

Склизкое. Испятнанное чёрной жижей и багровыми потёками. Отличное от всего, что ходит, бегает, летает или плавает в толще вод. Некогда было оно живым: теперь стало расчленённой надвое тушей. Некогда было оно смертельно опасным: теперь стало трупом самого чуждого создания из тех, что можно себе представить.

Преодолевая отвращение, я взял деревянный кол из сложенных рядом деталей каркаса и принялся осматривать дохлую тварь. При жизни она обладала бочкообразным туловищем размером с быка, в смерти же оказалась разделена надвое почти ровно посередине. Изнутри торчало и сочилось такое, что мне пришлось прибегнуть к помощи Знака, дабы сохранить самообладание – человеческое тело ничего подобного не содержит. Влажные белесые покровы, мягкие, но довольно толстые, шли складками и буграми.

С каждой стороны тело распирали не то кости, не то хрящи, переходящие в массивные суставы, а к суставам, в свою очередь, крепились руки – числом по восемь. На «лицевой» стороне все они были отрублены или почти отрублены, на тыльной – сохранилось две почти целых: очень костистых, с тремя «локтевыми» суставами. Рука оканчивалась крупной кистью, вооружённой шестью когтистыми пальцами, по четыре фаланги в каждом. Сложно было даже вообразить, как такое хозяйство могло бы двигаться – а ведь оно явно двигалось, и, судя по нанесённым повреждениям, двигалось довольно активно.

Морда существа – если только эту мешанину странных деталей можно было назвать мордой – тоже оказалась иссечена и местами обожжена: там, где бледную плоть лизнул огонь, она чернела и отслаивалась пластами. Толстые губы, покрытые изнутри острыми бугорками, вяло свисали по сторонам, ротовой аппарат, описать который взялся бы разве что завзятый естествоиспытатель, торчал наружу, внушая ужас и отвращение. Позади него виднелась мешанина мягких тканей и слизи.

Ни глаз, ни чего-то напоминающего слуховой и дыхательный аппарат я при беглом осмотре не обнаружил.

- Что скажешь? – спросил Форгл, когда я бросил испоганенный кол и повернулся к нему.

- Пока – ничего. Откуда это взялось и кто нанёс такие... серьёзные повреждения?

- Откуда это взялось – надеюсь, ты нам подскажешь.

Форгл не шутил и не улыбался. Смотрел серьёзно – так, что завидовать тому, на кого направлена эта серьёзность, я бы не стал, будь он хоть банкиром, хоть королём.

- А вот о том, что случилось, - квигсцэр вновь натянул маску обходительности, - лучше поведают свидетели недавних событий.

Свидетели отыскались неподалёку – в просторной зале, наполненной запахами вина, каких-то пряностей и свежей выпечки. Числом девять, все – до странности измождённые, с ввалившимися глазами, бледными лицами, покрытые ссадинами, ушибами и порезами, частично уже перевязанными. Они сидели здесь и там, кто-то – прикрыв глаза, кто-то – бездумно раскачиваясь, а кто-то – уплетая булочки под стакан вина. Одного осматривала парочка медиков, а за конторкой трудился скриптор в форме Внутренней стражи.

Весь рассказ занял до получаса. О том, с чего началось ночное безумие, поведал сам квигсцэр, а подробности нам рассказали экзекутор и два солдата – все рядовых званий, ибо ни один командир ту бойню не пережил.

- Не знаю, как жив остался, - глотая вино, рассказывал крепкий пехотинец с обмотанной головой. Из-под повязки торчали слипшиеся пряди чёрных волос, от грязной льняной рубашки разило потом. Доспехов поблизости я не видел, но меч в ножнах лежал у него под рукой, и рука эта то и дело гладила рукоять.

- Но мы аттрейцы, верно? Как агир Анеран пал, мы себя от ярости уж не помнили. Я вам, мастер, хоть наизнанку меня выверните, не скажу – что я делал, как дрался, да что по бокам творилось. Просто не вспомню. Помню, как орал во всю глотку, да рубил что есть сил – а вокруг мельтешение, тени пляшут и рёв стоит.

На лице солдата играла улыбка – да такая, что я бы поостерёгся. Что-то просвечивало в ней из самых глубин души – кровавый, хищный восторг пополам с безумием.

- Оно убежать пыталось. Ровно сраный паук – руками за стены ухватилось и побежало. Жопой вперёд, - зачем-то добавил он. – Только мы его к тому времени так угостили, что с передней стороны оно держаться уже не могло – волочилось тряпкой. Догнали, - он снова хищно осклабился, - и отплатили уже за всё. Визжала эта тварь непрерывно, даже когда на пол рухнула – мы кромсаем, она визжит. Потом по ней словно судороги прошли, волнами – там выпирать стало, там прогибаться, кое-где ровно черви наружу лезли – одна культя вдруг хлыстиком таким отросла, да я его мечом отхватил. Стали факелами жечь, как господин квигсцэр нам показал, прими Отец с Матерью его душу – и тут добили эту дрянь окончательно. Потом подумали – и надвое разделали для надёжности. Мерзко было – сил нет, потому как внутри там такое, что просто не описать, и всё-таки постарались. А как издохла она – тут и колдовская тьма враз рассеялась.

Девять выжило – только девять... В бой пошли двадцать девять человек, включая важную персону – самого квигсцэра Чёрной палаты Внутренней стражи. Остались четверо добровольцев, четверо солдат и один-единственный экзекутор. Поневоле преисполнишься уважением – какой же храбростью надо обладать, чтобы во тьме ночной, продравшись сквозь кровавый кошмар, с мечами наголо атаковать это?.. Я с новым чувством оглядел зал – такое в самом деле легенд достойно. Боюсь лишь, не все из них теперь к нормальной жизни вернутся – было что-то во взгляде каждого, кто вообще встретился со мной глазами. Что-то такое... Грусть, безумие, гнев – а позади холодная пустота. Если не заполнить её ничем – считай, пропал человек.

Под взглядами Скутара и Форгла я взял со стола сдобную булку, отгрыз кусок и налил себе вина из кувшина.

- Что такое? Не завтракал я ещё.

Скутар сначала нахмурился, потом мотнул головой и тихо так рассмеялся. Квигсцэр отвесил мне шутливый полупоклон.

***

- Это третье нападение – самое серьёзное и самое фатальное по своим последствиям. Подверглись угрозе Коррэновы склады, где хранятся крупные запасы продовольствия. Убиты квигсцэр Чёрной палаты и три десятка человек вместе с ним. Всего тридцать два трупа, если уж совсем точно. О двух других случаях ты уже знаешь – неприятно, но... не так неприятно. Нынешнее может привести к большим проблемам, поэтому мне нужны ответы. Нужны немедленно.

Я вновь подошёл к останкам, старательно игнорируя рвотные позывы. Форгла, кажется, обстановка совсем не трогала.

- Это Первый. Первое Дитя, - добавил я в ответ на поднятую бровь квигсцэра.

- Первые?..

В его голосе сквозило такое сомнение, что я поморщился. Доказывать очевидное – не самое любимое мной занятие.

- Да, и я это знаю точно. Или у тебя есть другие предположения?

Форгл задумчиво посмотрел на тушу.

- Я, конечно, вижу, что такое по лесам в округе не бегает... Творение колдунов? Призванный искусством креста демон?

- Такое сотворили единожды в истории. Помнишь, кто? Отец с Матерью.

Теперь настала очередь аттрейца досадливо морщиться.

- Я бы всё же хотел услышать обоснование.

- Так изволь. Во-первых, его строение: все Первые Дети имеют свой, уникальный облик. Таких существ, как оно, в этом мире попросту нет. Во-вторых, его речь: только Дети творения обладают способностью говорить, а по свидетельству выживших – оно болтало, как предсказатель на ярмарке. В-третьих, оно пыталось трансформировать свою плоть – лишь Первые Дети были способны менять самих себя, соответствуя желаниям и потребностям. Все эти черви и отростки, о которых рассказывал тот солдат – не черви вовсе, а ткани самой твари, изменяющие структуру и форму. Знаешь, что я скажу?

- Сейчас узнаю, если только ты закончил упражняться в драматических паузах.

Я мстительно посмотрел ему в глаза.

- Вам удивительно, фантастически повезло. Из того, что я слышал, можно заключить: оно было слабым, глупым, полубезумным. Впрочем, чего ещё ожидать через столько-то тысяч лет... Какой-то крестомант выдрал эту штуку из спячки, небытия или где оно там ещё пребывало, и отправил в качестве диверсанта. Когда-то Первые такого размера обладали интеллектом и силой. В их роду бывали и пострашнее, но вот такое, будь оно в полном здравии, могло бы истребить сотни людей. Сотни, квигсцэр – прежде чем его удалось бы остановить. Может быть даже, тысячи.

- И много ещё таких... слабых и глупых мы имеем шанс повстречать?

- Вряд ли много. Найти и подчинить даже одно-единственное Дитя – большая удача для крестоманта. Как мы знаем из истории, сильнейшие из них повелевали только несколькими, а те, что послабее, за всю жизнь могли не встретить ни одного.

- Но гарантии нет?

- Гарантии в этом деле никто не даст. Почти всё, что касается Первых – легенда. Для Благоверы они – демоны, а сорвалле поклоняются Первым Детям, словно богам. И то, и другое даёт мало настоящего понимания.

- Но у магов оно, конечно же, есть?

Мы вышли наружу и отошли подальше, вдыхая чистый воздух. Я покосился на экзекутора, но по его лицу едва ли можно было что-то прочесть.

- Конечно же есть. Первые Дети, как и учит нас Благовера, есть падшие творения Отца с Матерью. За тем лишь исключением, что не падшие, а просто... скажем так, неудачные.

Экзекутор воззрился на меня с новым интересом – что не добавило мне спокойствия. Как понять, болтаю я сейчас, по выражению магистра, лишнее – или просто удовлетворяю своё самолюбие вполне безопасным образом? Речь, конечно, не о магии – но в какой-то мере о магах...

- Так ты хочешь сказать, что боги ошиблись? Что Аргу и Энги, которым мы поклоняемся, как родителям и творцам, несовершенны, раз несовершенными оказались их собственные творения? Что они ошиблись, словно подмастерье, которому не хватило опыта?

Прищуренные глаза источали угрозу. Неужели этот человек столь религиозен, что готов обвинить меня в ереси? Даже здесь, в терпимой, по меркам Аора, Аттрейской империи?

Мне захотелось призвать какую-нибудь боевую форму. Не так давно по приказу Форгла я был подвергнут пытке: кто знает, что случится, если его хитроумный интеллект даст трещину в слабом месте? И всё же остановиться я не мог: только не теперь, только не перед ним. Квигсцэр Внутренней стражи никогда не увидит мой страх и мои сомнения.

- Поклоняться богам? Зачем? Какой в этом смысл?

Он заговорил чуть громче, чем прежде.

- Творцы – те, кто даровали нам жизнь. Неужели маги не чтят родителей?

- Маги не знают своих родителей. Большинство учеников – сироты.

- Но люди – знают.

- И что с того? Быть может, мы зовём себя детьми богов лишь для того, чтобы потешить своё самолюбие – как тебе такая идея, аттреец?

«Интересно, что будет, если нас услышит кто-то другой? Скутар, помнится, довольно чувствителен в вопросах веры, он может и не стерпеть. Да и Штаркхен наверняка не простит мне антицерковной проповеди посреди имперской столицы, если до него дойдёт подобная весть.»

- Ты отвергаешь божественное происхождение?

Казалось, Форгл искренне удивлён. Живое выражение лица так сильно контрастировало с его обычной неуловимо-фальшивой рожей, что я невольно задался мыслью – не есть ли это проявление его собственных, личных чувств, которые обычно заслоняет маска грозного квигсцэра?

- Лишь низвожу его. Дети – плоть от плоти своих родителей, но разве боги рожали нас? Нет, они, если следовать Благовере, нас сотворили – как мы творим инструменты или скульптуры. Каково отношение творца к творению его и каково – родителя к своим детям?

- Я знаю примеры того, как детей своих продают, а творение – защищают ценою жизни.

- Теперь бы узнать, каковы наши боги на самом деле. Я не знаю ничего о богах. Не видел я их, не слышал. Знаю только тех, кого мы зовём первыми их детьми: если и вправду они их дети, то на что должны быть похожи родители, сотворившие подобную мерзость?

- Они и нас сотворили, маг! – воскликнул он, пожалуй, с нотками гнева.

- Потом, если верить мифам. Зачем же их изображают похожими на людей, когда мы – лишь попытка исправить первую ошибку творения?

Он покачал головой.

- Это знает каждый ребёнок, усвоивший основы веры. Облик богов – это облик, который мы придаём им в своих молитвах. Джинрай поклоняются Отцу и Матери в облике языков пламени, мы – в облике Начал, а шерти – в облике исконных родителей и творцов. Это символы, маг: символы, с помощью которых наш слабый разум пытается объять необъятное.

- Необъятное? Да кто вообще придумал, что боги – непознаваемы? Даже если боги и в самом деле создали нас, а теперь – следят за нами с небес, они остаются такими же ограниченными, как мы. Разница между богом и человеком – в одном лишь могуществе. Обрети его – и сам станешь богом, но твоя тюрьма никуда не денется. Она просто станет немного больше.

- О какой тюрьме твоя речь?..

- О Великой несвободе, экзекутор. О тюрьме разума. Подумай сам: кем бы ты ни был, божеством или человеком, вокруг тебя всегда есть предел. Предел тому, на что ты способен, предел тому, что ты можешь вообразить, предел пространства и предел времени. Любое существо, обладающее мышлением, заключено в несокрушимую тюрьму лишь за то, что существует на свете. Так с какой стати я, узник этой тюрьмы, стану молиться и бить поклоны другому узнику?

- Воистину дерзкие слова. Даже для мага дерзкие.

- Что с того? Опять потащишь меня в подвал?

Экзекутор взглянул искоса, обозначил лёгкий поклон.

- Подвалы рождают истину, когда дело касается власти и денег. Богов ищут в небесах, а не под землёй.

- Похвальная мысль.

- Откуда тебе знать, что у могущества богов есть пределы? – продолжил он.

- У всего есть пределы. Если представить Абсолют, вмещающий всё сущее, то как способен он изменяться? С чем он станет сравнивать себя, экзекутор? А ведь то, что неспособно измениться, неспособно и мыслить. Абсолют совершенен и неизменен, а значит, не может быть действующим началом. Отсюда следует, что если боги существуют и мыслят – они ограничены самой природой своего бытия.

- Почему же ты решил, что Абсолют неспособен изменяться в самом себе? Я тоже читал кое-что из логики и философии – хотя бы труды Аллафри и Монтоса – и требую от тебя ответа: откуда следует твоё утверждение?

- Ты можешь улучшить совершенство? Налить две бочки вина в одну? Моя логика очевидна: абсолют вмещает всё, а значит, в нём нет места ничему новому.

- Но это не значит, что он не может изменяться внутри себя.

- Даже если и так – что это будут за изменения? Вечный и абсолютный самоповтор?

Некоторое время мы оба стояли молча. Слышались команды, топот копыт и лязг колёс по брусчатке. Где-то за стенами звонко пела незнакомая птица.

- Значит, маги не веруют... – задумчиво проговорил Форгл. – Все до единого – не веруют, не ждут спасения, все до единого... одиноки? Подумать только, я и не знал...

Он поднял голову и поймал мой взгляд, словно надеялся найти в нём ответ. Я нахально поклонился и тут же ощутил боль – свежие шрамы ещё тревожили.

- Для чего же вы живёте, если у вас нет никакой надежды?

- Надежда – первый шаг на пути к разочарованию, экзекутор. Для чего живёшь ты сам, если смысл твоей жизни лежит за её пределами? Мы – творим и тем утверждаем своё бытиё в этом мире. А ты? В чём смысл земной жизни, если она столь ничтожна перед вознесением души? Есть ли смысл шевелиться тому, кто ждёт жизни вечной в объятьях Аргу и Энги?

- Есть, маг. Жизнь – это способ доказать им своё достоинство.

- А кто сказал, что они достойны его оценивать?

- А кто вообще достоин оценивать человека?

- Те, кто ему наследуют. Новые поколения, они и только они. Все наши жизни, наш с тобой разговор, свершения и победы – не более, чем память ещё не рождённых. Всё – ради того, чтобы занять в ней скромное место. Это единственное доступное нам бессмертие.

- Как, в таком случае, ты поймёшь, что вообще существуешь? Может, и сейчас ты – лишь память о невообразимо далёком прошлом?

- Значит, помять обо мне хорошо сохранилась. Что до вопроса... Можно, например, одолеть границы. Узнать то, что знать невозможно. Попасть туда, где не был никто – разве это не доказательство реальности бытия?

- Больше похоже на стремление выдать желаемое за действительное, - проговорил он без всякой издёвки. - Так ты всё-таки не соврал, когда говорил Скутару про Леннелей?

Я лишь молча взглянул на экзекутора – чувствовал, что если открою рот, выставлю себя дураком. Имя наёмника обожгло не хуже, чем воля наставника, наносившего мне клеймо.

- Ты и в самом деле веришь, что есть такой город?

- Не верю, экзекутор. Знаю.

- Вот как. Я ошибался: маги всё-таки веруют. По крайней мере, тот, что стоит сейчас передо мной.

- Я же сказал, что...

- Не важно, что ты сказал, - быстро перебил аттреец. – Важно, что тобой движет. Если ради своих убеждений ты идёшь в сказочный город мёртвых, собираясь одолеть Запретную стену – ты веруешь, и веруешь крепко. Что ж, дам тебе небольшой совет.

Он тепло улыбнулся, отступил на пару шагов, повернулся боком и плавно обнажил меч. Сделал несколько движений – медленных, совершенных, перетекая из позиции в позицию. Потом вдруг нанёс удар – такой быстрый и неожиданный, что я и заметил его с трудом.

- У тебя хорошая школа меча, мастер Алессан. Добрые основы, сложная техника. Увы – тебе фатально недостаёт практики, и это подведёт тебя в настоящей схватке. Там, где противник не станет действовать, как задумано. Там, где он хочет тебя убить, а не выиграть поединок. Помни об этом, когда в следующий раз повстречаешь незнакомого наглеца.

***

- Значит, ничего не нашли?

- Пусто, - бросил Скутар, не глядя. – Да и не знаю я, что мы ищем. Рисунки, палочки, пепел? Такое узнать-то сложно, если оно в глаза не бросается.

Лже-наёмник, как выяснилось, имел во Внутренней страже немалый чин и теперь занимался тем, что обеспечивал мне поддержку и общение с имперским бюрократическим аппаратом – что не доставляло удовольствия нам обоим.

- Я тоже не знаю. Следы ритуала могут быть любыми, а могут и вовсе – не быть. В чём я почти уверен – так это в том, что крестоманты зовут Первых детей из небытия, становятся чем-то вроде маяков – а значит, твари эти пробуждаются неподалёку от крестомантов.

- Хочешь сказать, что его вызвали здесь, на складе?

- Не обязательно. Но, скорее всего, где-то поблизости – иначе эта штука должна была неследить в городе. Оно ведь не дрессированная собачка и чужой воле подчиняется только в самых общих пределах.

Кабинет, который мне предоставили для работы, находился здесь же – при Коррэновых складах. Вернуться к своей мягкой постели, как я втайне мечтал, не вышло – Форгл ожидал, что выделенный ему маг окажет непосредственную помощь в поиске и поимке злонамеренного колдуна, а магистр, в свою очередь, ждал, что я окажу имперцам всяческую поддержку. Выхода, увы, не было.

- Все, кто был на складах в эту ночь – вы как-нибудь их проверили?

Я обречённо вздохнул, пытаясь придумать хоть что-то полезное, но мысли сами собой возвращались к вязкой сонливости и апатии.

- Обижаешь. Не просто проверили – все они по-прежнему тут, под охраной, и с каждым работают дознаватели.

- И как оно?

- А никак, - буркнул аттреец, которому, похоже, передалось моё апатичное настроение. – Приличные горожане – хоть сейчас в священники. Но, может, ещё найдётся какая перчинка – только ведь приступили.

- Гм, - сказал я. – Гм, гм. А эти чиновники и прочий народ – они тут что, днями и ночами сидят?

- Да почему же. Сменяются временами, старший логист и большая часть его писак в конторе вообще не ночуют – отправляются по домам. Обычно тут ночью пара чинуш дежурных, да смена складских смотрителей. Ну и охрана, само собой.

- А вы всех этих сменных, конечно же, задержали?

Он тупо уставился на меня, не выпуская кружки чая из рук.

- А это ещё к чему?

Всю сонливость из меня вымело. Я выпрямился, чувствуя возбуждение и даже негодование – и на себя, и на тупых экзекуторов. Громко хлопнул в ладоши, выпуская эмоции, потом встал. Мне вновь хотелось что-нибудь делать, и желательно – без задержек.

- Первое убийство случилось ночью, Скутар, не так ли? Но кто сказал, что чудовище объявилось на складах в ту же ночь? Оно могло сидеть в одном из здешних подвалов довольно долго. Его могли призвать заблаговременно, а спустить с цепи – лишь вчера. Возможно, твой квигсцэр уже додумался сам, но всё равно проверь и если надо – сделай, что я скажу.

Он кивнул. Новый Скутар был непривычно покладист – ну да плевать, что там у него в голове.

- Разыщите всех, кто работал на этом складе. Отконвоируйте их сюда, если кого не отыщете – узнайте, куда он делся.

Я едва успел насладиться поздним обедом - цветочный чай от щедрот квигсцэра, жареная колбаса и сыр – от Субсидиария, сладкое печенье – от местных сонья. Выставить себя самым умным не получилось: Форгл, как и ожидалось, успел позаботиться о розыске всех сотрудников, так что первые экипажи прибыли раньше, чем я сжевал последнее печенье и допил ароматный чай.

Потом начались допросы. В Аттрее такие действия именуют «исследованиями в отношении неких лиц либо событий», а состоят эти «исследования» из процедур дознания, слежки, выемки документов, вскрытия писем и, временами – пыток. Единственной новостью в перечне инструментов, одинаковых при всякой власти, была беспримерная тщательность, с которой имперская бюрократия ковырялась в жизни и делах своих граждан. На каждый вопрос имелся вполне ясный регламент, на каждый результат – заверенный и полный отчёт. Я узнал, что существует подробнейшая инструкция, в которой указаны методы применения пыток и поводы к оному – впрочем, весьма секретная, так что ознакомиться с этим интересным документом на предмет соответствия недавним событиям не удалось. Выяснил, что размер экзекуторских пайков установлен указом Даньена Кайнэ, основателя династии, и с тех пор корректировался дважды: при нынешнем императоре Алевине Кайнэ, а также во времена Коррэна, властителя весьма деятельного и не чуждого любви к тайным службам. При этом указ возрастом в полторы сотни лет отменять не стали – внесли отдельными статьями поправки, озаглавленные так витиевато, словно легендарный император мог восстать из мёртвых и возмутиться дерзким тоном наследников. В этом были все аттрейцы: решительно и без страха внедряя новое, они зачем-то тащили из прошлого даже камень, о который споткнулся очередной исторический персонаж, выйдя по нужде среди ночи, а потом тщательно укладывали этот камень в фундамент посвящённого былым победам сортира. Впрочем, терпеть такую маниакальную страсть помогали два обстоятельства – скорость работы архивов, отлаженных как часы, и реальная возможность отыскать что угодно, если это что-то хоть раз побывало в цепких ручонках скрипторов.

Наряду со множеством ненужных фактов выяснялись интересные обстоятельства. Заросший бородой смотритель, имевший больше сходства с пустырником-лесорубом, чем со столичным горожанином, рассказал мне о недавней инвентаризации на складе съестных припасов – тот самом, что располагался напротив зернохранилища. Изъяснялся он при этом такими чёткими фразами, что вполне мог оказаться философом, подавшимся на склад от надоедливой мирской суеты. Инвентаризация велась всю последнюю неделю и пожирала большую часть времени персонала – а закончилась лишь сутки назад. Многих тогда отпустили к семьям, так что в злополучную ночь людей на складе было меньше обычного.

Удалось начерно составить распорядок, которому следовала местная жизнь. Складской комплекс, как маленькая страна, имел устоявшиеся обычаи, а профессиональные касты его обитателей давали почву к соперничеству и всякого рода слухам. Кто-то умудрился привести шлюху, другой – отлынивал, притворяясь больным, пару логистов подозревали в мужеложстве – впрочем, без конкретных доказательств – а солдаты, вне всякого сомнения, убили и выбросили в канализацию собаку, которую прикормила смена смотрителей. Всё скопом именовалось «подбросить крысу» - по имени старинной забавы, чьё название полностью соответствовало содержанию. Дохлых крыс в чью-то кружку или постель здесь давно уже не клали, но традиция жила, так что мелкие гадости – реальные или мнимые – были делом вполне обычным. Единственное, чем местные обитатели, судя по всему, не грешили вовсе – так это воровством. Ознакомившись с имперским правосудием на личной шкуре, я догадывался о причинах подобной честности.

С разрешения Форгла я дотла спалил останки чудовища. Сделал это демонстративно, зрелищно, пышно – мгновенно поднял температуру до такой точки, что на месте зловонной кучи вспыхнул светящийся шар. В ту же секунду он схлопнулся, громыхнуло, а ветер захлопал плащами зрителей. Там, где только что стояла временная загородка, взметнулось яркое пламя.

Представление сработало: старший логист Сиорэ, отягощённый высоким рангом и немалой строптивостью, разговаривал со мной более чем почтительно.

- Я слышал, здесь только закончился учёт товаров? Не было ли каких-нибудь недостач?

- Нет, мастер, - логист не удержался от снисходительного тона, - все потери исключительно санитарного характера и в пределах установленных норм. Система учёта, которая у нас налажена...

- Да, конечно. Но я не имперский чиновник, так что оставим этот вопрос. Припомните, агир – возможно, ваши люди докладывали о каких-то странных находках, следах, о чём угодно не вполне обычном? Или просто болтали между собой? Я, разумеется, уже спрашивал об этом других, но вдруг вам известно нечто такое, что было мною упущено?

Логист поправил свою шапочку – совершенно дурацкую, зачем-то украшенную кистями. Потёр остренький подбородок. Мой временный кабинет был почти пуст, если не считать стола с парой стульев, а Сиорэ явно не привык к такой обстановке – ему было не на чем задержать взгляд. То ли дело я сам: смотреть в одну-единственную воображаемую точку любой маг способен часами. А если эта точка расположена на лбу собеседника...

- Вы знаете, не могу припомнить что-то такое. Если бы вы сказали мне, что конкретно ищете... если оно только есть на складе, я вам это найду.

- Это не есть что-то конкретное, к сожалению. Следы, агир, всего лишь следы: я полагаю, что кто-то совершал здесь нечестивые ритуалы. Те самые, без которых невозможно призвать чудовище, - тут я кивнул за окно, где недавно устроил знатный костёр. – Следы золы и пепла. Рисунки на полу или стенах. Необычные предметы. Быть может, запах?

- Увы, но ничего такого найдено не было.

- Тут вы ошибаетесь.

- А?.. – логист, до того скрючившийся на стуле, распрямился, сразу сделавшись выше меня. – Что вы имеете в виду?

- Было найдено, - лаконично ответил я. – Просто надеялся, что вам известно что-то ещё. Особенности колдовства таковы, что, обнаружив его признаки, можно уверенно встать на след. Чем больше признаков – тем лучше, но мне довольно и тех, что уже в наличии.

- Так вы сумеете их найти? Тех, кто всё это... тут устроил?

- Наверняка сумею. Вообще-то, я подозреваю, что у колдуна имелись сообщники – хотя бы потому, что кто-то помог ему проникнуть внутрь. Можете быть уверены – они поплатятся за всё зло, которое причинили вам и вашим людям. Такие случаи попадают в юрисдикцию Гарморы, а Гармора, - осклабился я не без театральности, - имеет богатый опыт в играх плоти и разума.

- Будем надеяться, - пробормотал он. – Всё это слишком ужасно...

- Кстати говоря – у вас ведь собственный экипаж?

- Да, мастер. Точнее, экипаж принадлежит Субсидиарию – но закреплён за мной согласно рангу. А что вам угодно знать?

- Им мог воспользоваться кто-то другой?

- Исключено. Я сам распоряжаюсь каретой, она, так сказать, в исключительном личном пользовании.

- Ясно. Тогда всё проще. Что ж, не смею больше задерживать, но если вы что-то вспомните – можете обращаться в любое время.

- Разумеется, мастер.

Я посмотрел вслед его худой фигуре и протяжно вздохнул. Кем надо быть, чтобы любить допросы? По всей видимости, ублюдком вроде Кариса Форгла.

***

- Если то, за чем мы туда идём – крестомант, вам придётся забыть о собственных методах и слушать меня.

Я с вызовом смотрел на экзекуторов, но, судя по лицам, оставался для них кем-то вроде навязанного со стороны контролёра. На меня почти не обращали внимания.

- Мастер Алессан имел дело с колдунами. Одного прикончил у меня на глазах, так что засуньте свои привычки в свои тощие задницы и слушайте, что он говорит.

- Спасибо, сударь Мадро.

Кивок, ответный кивок – горький привкус и приторные улыбки. Я вновь повернулся к экзекуторам, которых выделил квигсцэр. Сброд, да и только: одеты не в форменное, так что от бандитов не отличить. У крайнего справа шрам поперёк носа и глаза такие, что спиной поворачиваться не станешь, ещё один – едва заметно качает головой, словно под неслышную для других мелодию. Либо в самом деле лучшие, так что странности им прощают, либо мусор, который отдать не жалко.

- Надеюсь, вы последовали совету и засунули строптивость в свои задницы, толщину которых я оценивать не берусь.

Ответили мне вполне утвердительным бурчанием. Ненавижу иметь дело с людьми такого рода, ненавижу говорить на их языке – всё равно выходит натужно, если не хуже – но деваться попросту некуда. Магистр бросил своего мага в воду: надо барахтаться.

- Правила простые: держаться по одному, ничего, по возможности, не трогать, действовать быстро и без предупреждения, при виде странных явлений – бежать.

- Бежать, мастер? – спросил тот, что со шрамом на носу. – Нас ведь не затем посылают.

- У тебя есть имя, экзекутор?

- Конечно есть, мастер! – улыбнулся тот неожиданно широко. – У нас у всех тут имена есть!

Никто не засмеялся. Даже Скутар.

Изо рта шутника вдруг повалил пар, а сам он дёрнулся, беспокойно замотал головой. Стоящие по соседству резво отшатнулись.

- Мне показалось, что здесь было немного жарко. Я не слишком перестарался?

Иней, успевший украсить его брови, быстро таял. У меня наготове была ещё парочка форм: на случай, если экзекуторы решат продолжить конфликт.

Не решили.

- Я же пошутил, мастер! Каннис меня зовут. Каннис-бродяга, если угодно.

Вот это остальные почему-то сочли смешным – как видно, чувство юмора во Внутренней страже претерпевает изменения, недоступные посторонним. Понять могу: маги тоже не всегда смешно шутят.

- Слушайте, Каннис и все прочие бродяги, какие есть. Я могу заморозить, зажарить, испепелить или разорвать на части каждого в этой комнате, не сходя с места. Могу выборочно вскипятить мозг в голове, выжечь глаза, расплавить кожу, чтобы она слезала пластами. Это не угроза, а просто констатация факта. Я действительно мог бы это сделать – если бы захотел. То, что может сделать с вами крестомант – хуже. Хуже намного. Это доступно вашему пониманию?

- Доступно, мастер, - пробурчали сразу несколько голосов.

- Вот и ладно. Мне плевать, что вы обо мне думаете, но мне нужно, чтобы вы делали то, что я вам скажу. Ваша личная храбрость мне не нужна: в чём я нуждаюсь – так это в ловкости, сноровке, мозгах и умении быстро бегать. Воевать буду я, а вы сделаете так, чтобы мне никто не мешал. И если надо – ударите врагу в спину.

Когда мы рассаживались по экипажам, Скутар наклонился и прошептал мне на ухо:

- Эти – добровольцы из Чёрной палаты. Той, где покойный Анеран Гвирэ квигсцэром был. Будь уверен: не подведут.

Я хотел было ответить, но промолчал. Подведут или нет – волноваться стоило раньше. Спонтанная идея потыкать иголкой в старшего логиста Сиорэ принесла неожиданные плоды. Не то, чтобы у меня в самом деле имелись доказательства его вины – однако совпадений я не пропускаю. Совпадения подозрительны, а подозрения – проводник истины, в этом я вполне согласен с псами-аттрейцами.

Сперва – внезапная инвентаризация, которая отвлекла почти всех смотрителей из зернохранилища. Потом – странные приказы, отданные в роковую ночь, практически разобщившие оказавшихся на складе людей. Наконец, единственный экипаж, который не подвергался полноценному досмотру солдатами на воротах – а логист, добрая душа, временами подвозил кого-нибудь из работников.

Один из которых, как назло, пропал и до сих пор найден не был.

Цементировал мои подозрения факт, о котором я предпочёл имперцам не сообщать: крестомант, связанный с Первым, и есть единственное и необходимое условие для призыва. Он должен был проникнуть на склад, он был там, и скорее всего – заранее, когда зернохранилище лишилось присмотра.

Вот только найти какой угодно «след» колдовства я совершенно не в состоянии. Не знаю даже, есть ли он – этот след. И старший логист Сиорэ – не знает. Не знает, но почему-то нервничает и отправляет оборванца-посыльного в лабиринт бедняцких кварталов. Посыльного, конечно, схватили – быстро, аккуратно и незаметно. Теперь вместо него приду я.

«Интересно, на что купился логист? Деньги, шантаж, обиды? Что заставило успешного чиновника изменить присяге? Уверен, Карис Форгл тоже хочет это узнать и узнает наверняка. Как знать, не поделится ли со мной?»

К притону мы подходили пешком, по одному-двое, с разных сторон. Экзекуторы и впрямь оказались хороши: кто-то прикинулся забулдыгой, кто-то – вошёл в соседнее здание, будто по делу. Ни один не подпирал стену и не прохаживался взад-вперёд с подозрительным видом – каждый, словно актёр, стал незаметной и естественной частью улиц. Я и Скутар направились прямо внутрь, накинув робы грузчиков и потрёпанные плащи.

Трёхэтажный домище переживал не лучшие времена. Большой и обшарпанный, внутри он оказался лабиринтом тесных коридоров и комнатушек. Ночлежка для тех, кто может позволить себе относительное уединение деревянных перегородок или даже настоящую комнату – третий этаж отводился как раз под них. Лампа у стойки освещала скудное убранство, состоящее из пары циновок и грубо сколоченного шкафа. Тот, кто маячил за стойкой, даже не шевельнулся – безразличный, словно корова, он глядел на нас в ожидании.

- Мы к Фэнтаросу, прохвосту, - сказал Скутар. – Дело обговорить. Он весточку прислал – дескать, в здешних апартаментах свой хвост морозит. Куда пройти?

Блестящая лысая голова повернулась, но выражение на широченной морде сидело, как намалёванное. Безгубый рот едва приоткрылся и снова схлопнулся.

Скутар фыркнул и брякнул по стойке мелкой монетой. Вялая лапища сгребла её вниз, щель рта снова приоткрылась и выдала свистящим голосом:

- Третий этаж, слева от лестницы, последняя комната. Сделаете проблему – сломанные ноги.

На этой тираде его красноречие исчерпалось, а взгляд потух.

Лестница жаловалась на жизнь с первой до последней ступеньки. Темнота съедала пролёты, перил не было и в помине, а я слушал, слушал и слушал огромный дом, наполненный шорохами, скрипами, смутным бормотанием, вдыхал спёртый воздух бедности и готовился убивать. Где-то там, во тьме, ждал меня крестомант – чудовище в человеческом облике, гнилой разум, глотнувший из колодца соблазнов. Мне представлялись чёрные нити, подвешенные в воздухе, невесомая паутина, оседающая на коже, ползущие по стенам пятна, скрюченные лапки, торчащие из дверных проёмов – но мы поднимались, а я не замечал реальных признаков колдовства. Их могло и не быть – но я мог их просто не чувствовать, шаг за шагом погружаясь в ловушку. Будь моя воля – ударил бы снаружи, снёс целый дом, но воля была чужая, а не моя.

Не доходя пары ступеней до третьего этажа, я остановился и вновь прислушался. Здесь было тише, чем внизу – только сзади шелестело дыхание Скутара.

- Аттреец, - прошептал я ему.

- Что, маг? – дохнул он мне почти что в затылок.

- Я думал – не сделать ли так, чтобы некий Скутар Мадро погиб в бою с колдуном. Это было бы очень просто, ты так не думаешь?

Дыхание прервалось, а я продолжил:

- Однажды ты спас мне жизнь – в удивительно похожей ситуации. Сейчас я вернул тебе этот долг. Посмотрим, что будет дальше.

«Жаль, не увидеть его лица.»

До дверей Фэнтароса я шагал небрежно, словно к старому другу. Шагал по теням, разбавленным скудным светом. Мир отодвинулся на второй план, стал хрупким, словно стекло. Вся жизнь моя была – как стекло.

Дверь исчезла, стала трухой и прахом. Смерть вошла впереди меня, зазвучала, готовая воплотиться, пожелай я – и сокрушила бы кладку стен. В длинной, как вечность, паузе меж двумя ударами сердца мои глаза искали цель, мой разум играл на струнах реальности, способный сжечь сам воздух передо мной – но сердце снова пошло, а ночь так и не вскрикнула под лезвием палача.

Комната. Пустота.

Какое-то время я беспомощно озирался, распятый меж страхом и облегчением, но вскоре не испытывал уже ничего, кроме разочарования. Пустота и в комнате, и в душе. Лунная белизна по капле сочилась в грязное окно и стекала на доски пола. Грубая кровать, такой же шкаф, стол и табурет – и ни одной, ни единой вещи. Никаких признаков того, что в этом помещении кто-то жил.

Скутар зажёг небольшой фонарь и посветил в окно, подавая сигнал окружившим здание экзекуторам. Отошёл, осматривая углы.

Ничего. Либо нас изящнейшим образом обманули, либо крестомант почуял охоту и теперь найти его станет решительно невозможно. Форгл, конечно же, попытается – пустит мелкими полосками шкуру Сиорэ, выявит все контакты, какие были, вырвет приметы – но пока он будет всё это делать, колдун спокойно уедет из Альда в сторону ближайшей границы – если только уже не едет.

«Впрочем, может статься и так, что не уедет.»

Эта мрачная мысль породила цепочку новых. Что, если неудачная диверсия на складах стала лишь пробой сил? На что вообще способен сильный колдун, затерянный, словно плевел, посреди столичного многолюдства? Истории о великих крестомантах прошлого содержали целый перечь ужасающих ответов на мой вопрос, однако хронисты склонны преувеличивать, а те записи о старых войнах, что вела Школа, были сознательно исправлены во имя её собственных интересов – в том и сомневаться не приходилось.

Звякнуло выбитое окно. Я и дёрнуться не успел – что-то пронеслось рядом с моей щекой и звонко ударило в стену. Падая на пол, я уже знал, что это такое – не видел, но угадал по характерному звуку, с которым отточенный стальной стержень таранит дерево.

Болт, выпущенный из арбалета.

Смерть дохнула в лицо, но породила не ужас, а злую ярость. Прикрытый стеной Ва-ишт, я выбил раму, высунулся наружу и заорал, не заботясь о маскировке:

- Окно напротив! Только живым!

Мелькнуло и пропало искушение шарахнуть по неизвестному стрелку чем-нибудь убийственным. Соседний дом стоял очень близко – доплюнуть можно, но за тёмным проёмом наверняка уже не было ни души. Вместо этого я протиснулся в окно и шагнул с третьего этажа.

Земля дёрнулась навстречу, сердце сжалось в груди, но подушка уплотнённого воздуха погасила скорость, не позволив мне сломать ноги. По переулку загулял ветер. Рискованный трюк – да только кто из молодых магов не расшибался, стараясь доказать свою смелость?

Экзекуторы не подвели – были уже внутри, когда я сам ринулся в открытую дверь. Были внутри и добычу не упустили.

Скрученное тело бережно подняли в ту самую комнатушку, где до сих пор валялся разряженный арбалет. Человек ещё дёргался, ещё не отошёл после краткой схватки, шипел и вращал глазами. Обычный детина: не молод, но и не стар, основательно бородат, меж толстыми губами – крупные зубы. На колдуна решительно непохож, да только внешность – самая лживая вещь на свете.

После шлюх и дипломатов, конечно.

Не было ни гнева, ни жалости – некая гадливость, и только. Не так уж давно я бы взбеленился от одной только мысли о покушении, но что-то внутри меня обточилось, обломалось и загрубело. Остались задача, инструменты её решения да немного мрачного тщеславия в глубине.

Стоя над хрипящим убийцей, я равнодушно прижёг ему щёку. Ухо. Левую бровь.

Башня Гарморы качалась у меня в кулаке – блестящим напоминанием о расплате. Добившись понимания и ужаса на лице, я опустился рядом с ним и шепнул:

- Расскажешь, кто – будешь жить.

- Пощады, мастер!

Бородач выпучил глаза, тяжело дыша. Омерзительное зрелище. Коричневые зубы, грязные волосы, подлая работа – и при этом крысиное желание жить. Для чего? Зачем?

- Скажи мне, кто тебя послал.

- Я всё скажу, мастер, только не убивайте! Я делал это за золото! Золото! Я не враг вам!

- Не слишком ли быстро ты предаёшь хозяина?

- Он мне не хозяин! Я не клялся в верности, не обещал ему жизнь!

- Тогда говори. Если мне понравится, что ты скажешь – сможешь ещё пожить.

- Вы обещаете, мастер?!

- Обещания – деньги нищих. Зачем они тебе?

- Я слышал, я знаю – маги всегда держат слово. Если пообещаете отпустить, клянусь, расскажу вам всё, до последней мелочи!

- А потом? Продолжишь убивать?

- Клянусь, взгляда на вас не брошу, руки не подниму!

«А на других? Тех, кто должен будет умереть ради звонкой монеты в твоём кармане?»

- Да будет так: обещаю, что если ты искренне поведаешь о том, кто и при каких обстоятельствах тебя нанял – я тебя отпущу.

- Да осветят боги ваш путь, мастер! Да осветят боги ваш путь!

Он и вправду заговорил – сбивчиво и перебивая сам себя. Имя – Бегер, делишки – тёмные, прошлое – выгребная яма. Не настоящий мастер кинжала, нет – крыса с городского дна, которая ничем не гнушается и ничем не желает жертвовать. Упитанная, серьёзная крыса: несостоявшийся убийца успел приподняться над массой прочих отбросов, по головам вскарабкался выше – и был замечен. Жесток со слабыми, подобострастен с теми, кто силён. Знает, когда говорить, а когда молчать. Он мог бы выйти на покой, этот Бегер, завести плохонькую лавку или пивную, войти в круг приличных горожан, тщательно подтерев хвосты и запивая былые делишки пивом – но, как девяносто девять из ста своих сородичей, оступился. Пошёл на манящий звон денег, забыв про нюх – и вот результат.

Его наняли. Разыскали в закоулках городского дна и предложили работу. Скутар шепнул, что «приличным лисам», как он выразился, такое обычно не предлагают – убийство падает на всю стаю. Дело пахло дерьмом, заказчик пах им ещё сильнее, но деньги перевесили здравый смысл и Бегер взялся за арбалет. Кое в чём, однако, разум ублюдку не изменил: вместо того, чтобы слепо бросаться в омут, он выследил нанимателя и удостоверился, что тот не провокатор из псов и не кидала, загребающий жар чужими руками.

Человек с кошёлём серебра отчётливо пах дерьмом – однако не слишком скрывался, не слишком выделялся и не слишком правильно себя вёл.

Этого хватило Бегеру – этого хватило и мне.

Человек возле моих ног умолк, захлебнувшись своим признанием.

- Вы довольны, мастер? Довольны?

Померкни мои сны, если он не испытывает радости. Радости от того, что сумел угодить нынешнему хозяину своей жизни, что выкрутился в очередной раз и сохранил никчемную шкуру. Слезящиеся глаза смотрят на меня едва ли не с обожанием, а в них отражается моё лицо – и мои собственные глаза. Я не могу их разглядеть, но знаю, что там, на самом дне – холодная тьма.

- Вполне.

Я улыбнулся и положил руку ему на лоб. Кинжал вошёл под нижнюю челюсть, слева, одним движением – а сам я отодвинулся в другую сторону, чтобы не выпачкаться в крови. Бегер дёрнулся в последний раз – и замер, запечатлев предсмертное изумление на поганой роже.

- Интересно маги держат слово, - сухо заметил Скутар с непроницаемым видом.

- Слово Гарморы крепче гор, - в тон ему проговорил я, вытирая кинжал об одежду убитого. - Но Гармора никогда не давала слова подобной швали.

- Служить шиварна это вам не мешает.

- Шиварна Фашьяр – одна из мирских властей, нравится тебе это, или нет. Они вправе нанимать магов, покуда соблюдают Договор. А такие, как этот… - я невольно скривился, - не вправе рассчитывать ни на что.

На душе было погано. Не от казни подонка Бегера – тут я был в своём праве по всем законам – но от нескольких его слов. Скутар, конечно, едва ли понял – хотя кто знает эту хитрую бестию – а вот я встревожился не на шутку.

Фэнтарос, как бы его ни звали на самом деле, имел ожог. Аккуратный ожог на левой щеке – почти идеальный прямоугольник.

***

Копыта гремели по мостовой.

Там, где прошёл Алессан Драйа, остался след. Широкий след стихии, сорвавшейся с поводка.

Обломанная вывеска – гнутый железный стержень одиноко торчит из стены.

Телега, словно попавшая под ногу великана – разбитый кузов и четыре колеса по бокам.

Сорванная со стены штукатурка – оголённые рейки, как рёбра, торчат наружу.

Тут и там были разбиты бочки, ящики или окна, попалась дохлая кошка, разорванная практически пополам, в паре мест Форгл заметил вырванную брусчатку – раздробленные булыжники валялись беспорядочной россыпью.

В воздухе летал запах пыли. Маг, судя по всему, щадил город – следы огня попались экзекутору лишь однажды, но уж там почерневшая земля источала такой жар, что лошади шарахнулись в сторону.

Магистр Штаркхен обогнал его ненамного. Алую вспышку заметили все, кто смотрел под утро в тёмное небо, и вот – бешеный лай собак, вспоротая криками ночь, испуганные голоса и взгляды обывателей, мимо которых пронеслась сама смерть. Экипажи, всадники, лязг металла...

Форгл оглядывал следы боя и размышлял – хватило бы ему решимости провоцировать мага теперь, после осознания его мощи?

Почти в центре квартала Возничих стояла карета магистра. Там же торчали несколько экзекуторов самого дикого и потрёпанного вида, а Штаркхен, Алессан и Скутар стояли вокруг чего-то, лежащего на земле.

Когда Форгл быстрым шагом приблизился, ему не сказали ни слова – только Алессан со Скутаром посторонились.

Человек, обмотанный верёвкой почти полностью, повизгивал и стонал. Кожа на левой стороне его лица была содрана и обожжена, густая тёмная кровь сочилась из трещин, глаз слипся, почернел и не ясно, уцелел ли вообще. Справа виднелись только грязные разводы и ссадины, зато ухо едва держалось на лоскуте кожи. Левый глаз налился кровью, слезился и незряче таращился в пустоту. Одежда свисала клочьями, а левая нога выглядела подвёрнутой неестественным образом. Форгл готов был поклясться, что с рёбрами тоже не всё в порядке – уж слишком странно и прерывисто несчастный дышал.

- Кто это?

- Некий Фэнтарос, крестомант, повинный в убийствах и нападении на город, - сухо ответил Штаркхен, отчего-то морща лицо.

- Не знаю насчёт убийств, а нападение на город выглядит... впечатляюще. Полагаю, гарнизон уже поднимается по тревоге.

- Скажите спасибо, что дело обошлось парой обделавшихся лавочников, - буркнул Штаркхен. – Благодарить за это нужно мастера Алессана, который умудрился взять крестоманта живьём, не разрушив при этом ни единого здания.

- Что ж, спасибо мастеру Алессану, - покорно согласился Форгл.

Магистр кольнул его острым взглядом.

- Я не шучу, квигсцэр. Всё могло окончиться куда хуже. Ну, грузите его – у вас ведь ещё остались тайные тюрьмы, куда можно доставить этот кусок дерьма?

Через полчаса они уже спускались по узкой лестнице, ведущей на третий подземный этаж Палат внутренней стражи. Штаркхен, с искажённым от напряжения лицом, следовал рядом – казалось, это не экзекуторы, а он сам несёт крестоманта на вытянутых руках. Ввалившись в допросную, они споро прижали пленника к широкому деревянному столу.

- Прибейте ему руки! – каркнул маг, не отводя взгляда от исконного врага своей школы. Форгл кивнул.

Помощники палача повиновались безмолвно. Две массивные фигуры отделились от стен, звякнуло извлекаемое из ящиков железо. Какое-то время в комнате слышалось только шумное дыхание десятка ко всему готовых мужчин, потом раздался стук молотка и под каменными сводами прорезался тонкий, жалобный вопль.

Глянув краем глаза на крестоманта, Форгл снова перевёл взгляд на магистра. Тот занимал его куда больше страшного отступника, занимал так сильно, что экзекутору на мгновение захотелось поменять мага и крестоманта местами.

«Обычные люди – как булки, в которые пекарь поскупился накласть изюма. Много мягкого теста и самую малость мелких секретов, которые так легко извлечь с помощью ножа. Но ты ведь не таков, господин Штаркхен? Ты весь – один огромный секрет, одна тайна, упрятанная в прочную скорлупу. Я бы, наверное, обломал зубы, пытаясь её разгрызть – но как заманчив результат, какие трофеи для императора...»

Он заставил себя прервать бесплодные мечтания и сжал челюсти. Сейчас было важно совсем иное.

***

На солнечный свет Форгл выбрался поздним утром, чувствуя себя усталым и грязным. То, что осталось от крестоманта под конец допроса, сгорело в волшебном пламени, но в памяти до сих пор вставало лицо магистра, похожее на туго натянутую бумагу, из-под которой вот-вот прорвётся что-то невероятно злобное и опасное. Экзекутор, несомненно, знал толк в пытках и без колебаний подвергал им врагов империи – но та лихорадочная целеустремлённость, с которой Штаркхен ковырялся в теле пленника, покоробила и его. Маг не просто причинял боль – он стремительно перерабатывал живое существо в нечто, не поддающееся описанию, и делал это, вне всякого сомнения, с удовольствием. Не просто пытал ради сведений, но увечил врага с настоящей звериной ненавистью – так, как никогда не позволил бы себе ни сам Форгл, ни самый последний из аттрейских палачей.

Не допрос, не пытка, но казнь – ни единого связного слова пленный так и не вымолвил.

Наверху обнаружился Алессан – серый после бессонной ночи, в окружении тарелок с кашей, сыром и колбасой. Судя по количеству съеденного, весь последний месяц он только и делал, что голодал. Заметив Форгла, маг старательно прожевал кусок, вытер губы и встал.

- Добавьте в экзекуторский паёк чего-нибудь сладкого, и потомки вас не забудут.

- Уж не решил ли ты податься на службу?

Маг взглянул на него с вежливым удивлением, но смолчал. Потом протянул Форглу кусок колбасы, и тот машинально взял.

- Я, в общем-то, уже составил отчёт. Мадро его унёс. Ждал тебя.

- Меня? – удивился Форгл. – Мне казалось, нас связывают не настолько приязненные отношения, чтобы...

- Плевать мне на отношения. Просто хотел спросить про того логиста – чем его совратили? Почему предал? Не засну, пока не узнаю.

- Это не подлежит разглашению.

- Зато содержимое моей головы – подлежит. Думаю, в какой-нибудь столичной таверне с удовольствием послушают о моих сегодняшних похождениях.

Некоторое время они мерили друг друга взглядами, а потом Форгл махнул на мага колбасой и присел за стол.

- У него была дочь.

- И?

- Больная, - нехотя ответил экзекутор. – От умершей жены. Для Сиорэ она стала сокровищем. Догадаешься, что было дальше?

- Появился тот, кто пообещал её вылечить. Кто и в самом деле смог дать надежду.

- Верно. Только благополучие родных – не повод для предательства, так что логист пойдёт на виселицу. Низкую виселицу.

Форгл не испытывал к предателю ни капли сочувствия. Сиорэ поставил личные чувства выше долга – и теперь его шея познакомится с петлёй. Низкая виселица – забавная штука: вместо того, чтобы выбить опору из под ног, осуждённого подтягивают за шею вверх. Смерть не бывает слишком быстрой и милосердной. Многие перед этой казнью предпочитали ничего не пить и поститься, потому что не желали пачкать штаны в свой последний час.

Маг снова принялся за еду. Глотнул чая и вдруг сказал:

- Маги не имеют родных. Мне сложно представить, чем родственник отличается от всех остальных людей.

Он допил свою порцию, потянулся за чайником и снова спросил:

- А дочь? Что с ней всё-таки стало?

- А дочь умерла два дня назад. Его предательство вообще не имело смысла.

- Так обычно и бывает, когда имеешь дело с крестом. Я бы посоветовал сжечь тело, на всякий случай.

- Уже сожгли. Скажи, маг... если бы крестомант действительно захотел – он сумел бы спасти девицу?

Алессан развёл руками.

- Не знаю. Думаю, нет. То, что они делают, противно жизни, а для того, чтобы лечить, нужно следовать законам всего живого. Спасибо за еду.

Форгл подвинул к себе тарелку.

***

Каменное зеркало пола полнилось призраками реального мира. Чёрный и белый: только два цвета, разбавленные бледным сиянием, льющимся в открытые окна. Шёлк занавесок нежно трепетал на ветру.

Высшие должностные лица империи традиционно обзаводились двумя кабинетами: одним – для официальных встреч, другим – для конфиденциальных переговоров и создания доверительной обстановки. Император располагал пятью – не считая двух личных, куда посторонние вовсе не допускались. Тот, который он выбрал для беседы с магистром Школы, предназначался для бесед доверительных, укрытых плащом тайны, но вовсе не абсолютной: то была тайна официальная, не скрывающая самого факта своего бытия.

Немаловажной особенностью кабинета была и его акустика, так что стрелки, следившие за императорскими гостями из скрытых бойниц, не могли услышать ни слова.

- Семьдесят три мага, владыка. Шестьдесят из них будут сражаться в боевой линии, а прочие займутся вопросами поддержки и врачевания.

«Непроницаем, учтив, настойчив, полон достоинства и чрезвычайно хитёр.»

- Страшно представить такую мощь.

«И такую щедрость, если на то пошло».

- Это и наша война, владыка. Особенно теперь, после того, что случилось в городе...

- В городе, но не на полях сражений. Враг явил нам много необычного – однако ничего сверхъестественного. Более того, враг просит переговоров и готов идти на уступки. К чему, если он настолько силён?

- Потому что не видит нужды меряться с империей силой. Всё, что им нужно – время: получив свою торговлю назад, Кристогле продолжит кормить гнусных тварей, которые свили гнездо в её землях. А уж они – я знаю, о чём говорю, владыка – вполне способны выплеснуть хаос наружу и без такого посредника, как война.

Стол, стоявший между ними, помнил две сотни лет: к нему прикасались пальцы прежних властителей, а порой на благородное дерево, пропитанное драгоценными маслами, падали такие слова, что могли сокрушить и целые страны. Страны пали – стол уцелел. Императору остро, до боли захотелось узнать – сколько его потомков увидят этот предмет, коснутся его, поставят бокал с вином или чашу ароматного чая. Вспомнит ли кто-то из них Алевина Кайнэ, глядя на чёрную плиту, бывшую когда-то могучим древом?

Император медленно отхлебнул из стоявшей перед ним белой чашки – фарфор такой выделки стоил своего веса в золоте. Чашка магистра была точно такой же формы, но имела чёрный цвет – дань убранству кабинета и в то же время ненавязчивый намёк на их роли.

- Значит, сейчас ты уверен в нашей победе?

- Нет, владыка.

Бровь Алевина Кайнэ едва заметно приподнялась.

- Ни в чём нельзя быть уверенным, когда в деле замешано искусство креста. И всё же я полагаю, что если мы ударим без промедления – победа более чем вероятна.

- Более чем что? – спросил император, вытирая губы салфеткой.

- Чем поражение, разумеется, - с выверенной дерзостью сказал Штаркхен. – Увы, ответь я по-иному – стал бы ничем не лучше шарлатанов, зрящих судьбу по звёздам.

Император заполнил паузу ещё одним глотком чая.

- Кажется мне временами, что в целом мире только вы, маги, мыслите вероятностями. Лорд скажет – мы сокрушим их, священник скажет – так было, мастеровой скажет – так правильно, и только маг им всем ответит – возможно.

- Возможно, - улыбнулся магистр, - в том и есть наша задача: срезать с людей излишнюю уверенность, как скульптор срезает лишнее с камня.

- Неблагодарное ремесло. Кто же похвалит за то, что поколебали его сердце?

- Тот, кто достаточно мудр, быть может?

Алевин Кайнэ сдержанно рассмеялся.

- Теперь я должен либо выразить благодарность, либо признать себя глупцом. Выберу третий путь и спрошу: почему то, что ты называешь крестомантией, должно мешать взаимовыгодным договорам?

«Посмотрим, какую версию этой сказки ты мне расскажешь.»

- Крестомантия противостоит разуму. Мы, маги, вносим свои правки в мир, подчиняясь законам мироздания. Адепты креста рушат эти законы, они подобны преступникам, сеющим хаос внутри страны. Эту болезнь можно лишь выжечь, владыка. Выжечь, пока она не заразила всю землю.

- Если крестоманты обходят закон, значит, закон не абсолютен. Мирские законы устанавливают люди. Законы мироздания – боги. Люди могут обойти законы людей, но люди, как выходит из твоих слов, могут обойти и божественные установления. Как же так, магистр? И почему сами боги не карают тех, кто покушается на их законы? Не выходит ли, что крестомантия столь же угодна или безразлична богам, как и твоё искусство?

Магистр вздохнул и опустил взгляд – впервые с тех пор, как переступил порог кабинета.

- Истинно так, владыка. Магия столь же безразлична богам, как проклятое искусство креста, потому что проклято оно – людьми, не богами.

- И за что же?

- Известно ли тебе, владыка, о великом изъяне всякого мыслящего существа? О том изъяне, который не возник по воле творцов, а существует уже потому, что существует сам разум?

Император шевельнул головой, приглашая мага продолжить.

- Этот изъян – понимание того, что всякий разум подчинён бытию, в котором вынужден пребывать, ибо сам является частью бытия. Фишшар Эрехна – а он был мудрейший человек – называл это «великой несвободой». Вот проклятие, довлеющее над мудрецами и магами: проклятие знания. Нам ведомо, что, как ни бейся, как ни ищи выхода из тюрьмы, ты лишь пробьёшь дыру в соседнюю камеру. Что король, что крестьянин не вольны в своей жизни.

- И всё же лучше быть несвободным во дворце, чем в крестьянской хижине.

- Лишь до тех пор, пока не поймёшь, что с высоты небес разница между ними невелика. Мы ищем ответ на вопрос о причине бытия, а всё, что находим – ржавые цепи да исполинские стены.

- Не крестоманты ли мечтают о том же? Они отвергли скованные магами цепи.

Магистр вскинулся, подобрался, как хищный зверь. Глаза его засверкали, но их пламень быстро угас: перед императором снова сидел почтительный гость.

- Они попали в тюрьму худшую, - мрачно ответил Штаркхен. - Нет самоограничения – нет и выбора. Кто принял Крест – принял вседозволенность, кто принял вседозволенность – из человека обратился в животное. Всякий колдун рано или поздно приходит к тому, с чего начинается его падение: играм души и плоти. Как может душа ускользнуть от суда, как может продлить своё мирское существование? Зацепившись за своё тело. Тела людей несовершенны...

- Так захотели Отец и Мать.

- Истинно, владыка. Но хотят ли они, чтобы так и оставалось – вот в чём вопрос. Крестомантия даёт на него ответ. Её адепты пытаются создать жизнь, новую жизнь, не связанную с богами, и так обрести бессмертие. На деле – обретают заёмное существование, псевдо-бытиё, ради поддержания которого нужно, как в топке, сжигать других. Им недоступно истинное творение, и они высасывают его из живых тел. Это и есть один из старейших грехов крестомантии – попытка обмануть смерть за чужой счёт.

- Но они не обретают бессмертия, - заметил император. – Никогда и никто.

- Потому что чужая жизнь – не напиток, который так просто выпить. Тот, кто мог прожить ещё полвека, продлит существование крестоманта на несколько дней, быть может – на жалкий месяц. И с каждым разом выигрыш сокращается, ибо душа отторгает греховный займ. Плоть предаёт и приходит в расстройство разум – а затем наступает расплата за всё содеянное. Но до этого – до этого их могущество начинает угрожать всем и каждому, ибо каждый для колдуна – лишь глоток, утоляющий безумную жажду освобождения.

- Почему же они не пытаются овладеть сначала страной, а потом и всеми землями мира? С таким-то количеством дров для своего костра хоть один, да сумеет ускользнуть от судьбы.

- Их интересует могущество, но не власть, владыка. Всегда, если доводилось им обрести какое-то подобие собственных владений и подданных, крестоманты обращали их не на дальнейшие завоевания, а на удовлетворение совсем иных, отнюдь не мирских амбиций. Единственным исключением был Кирренрод Извратитель, но, боюсь, он просто дольше других сохранял здоровый рассудок. Крестомант не будет строить: вместо этого он разрушит всё, до чего дотянется, и сделает это не ради служения демонам, не ради воплощения собственных идеалов, даже не ради извращённого удовольствия – всё будет брошено на алтарь желания, сосредоточенного исключительно на самом себе. Крестомант – тот, кто убьёт мир, чтобы пережить его хоть на час.

***

Новое утро застало Форгла в кабинете собственного дома. Страсти временно улеглись, и он наслаждался мнимым покоем – чай, мягкое кресло, книги в дорогих переплётах... Одна из них лежала на столе, раскрытая в середине: не привычная бумага, но дорогой пергамент отменной выделки. Правую страницу занимала гравюра, натуралистично воспроизводящая нагое вскрытое тело. На левой располагались подробные пояснения.

Форгл, по обычной привычке своей не делать ничего слишком явного, затребовал сперва «Полную и достоверную анатомию клютов» Драуге, потом «Кодекс восьми плетей», составленный Арвааром из Дази, а переведённый и дополненный – знаменитым кастельским хирургом Орканием Штрейбуром, и под конец – «Полное жизнеописание народа сонья», выпущенное в Ноймгвире лет тридцать назад: на фоне его толщины две другие книги смотрелись подозрительно скромно. Предметом его истинного интереса был исключительно «Кодекс восьми плетей» - один из редких трудов, посвящённых народу молокаров и при том считавшийся довольно правдивым.

Уютно шелестели страницы. Из распахнутого окна дул тёплый ветерок, приносивший запах листвы и далёкие звуки города. Пальцы экзекутора отбивали рваный ритм по столешнице.

«Среди иных благ, дарованных народу молокаров от милости Отца и Матери, есть такое, что позволяет каждому из них быть владетельным господином для чувств и страстей своих. Так, они способны подвигать себя на должные поступки, пусть даже те внушают им сильный страх или отвращение: потому среди молокаров нет трусов, а их воины не бегут с поля боя, но могут оставить его единственно по команде военачальника, иначе станут биться насмерть в любом положении.»

Он пролистал «Кодекс», пропуская пространные рассуждения о метафизических свойствах нелюдских душ и отличии таковых от человеческих. Сжевал ореховое печенье.

«Свидетельствую, что наблюдал мужчину сего народа, которому в храме Саартли ампутировали правую руку, поражённую ядом эбеновой ящерицы. Яд этой ящерицы причиняет сильнейшие страдания, заставляя живую плоть опухать и разлагаться, однако молокар признаков боли не выказывал и вёл учтивую беседу с врачами и толкователями. После же, когда ему предложили дурманящее зелье, отказался и во время операции пребывал в сознании, сохранял спокойствие, глаз не закрывал. Также свидетельствую, что этот мужчина выжил.»

Живо вспомнилось, как Аэри с полнейшим равнодушием проткнула иглой свой палец, демонстрируя невосприимчивость к боли. Форгл отказался помогать ей в жутковатых «проверках», и девушка обошлась без его помощи. Кровь на её бледной коже притягивала взгляд своим ярким цветом.

«Мужские и женские органы их подобны человеческим, но безволосы, как у ребёнка.»

Форгл отогнал от себя мысль о проверке этого утверждения. Девчонка наверняка разделась бы по первому его слову – но именно поэтому он не смог бы заставить себя отдать ей такой приказ.

«Жаль, что я не завёл служанку женского пола: это могло бы стать отличным решением.»

«Жизненный путь молокара простирается вплоть до трёх веков, иногда и более. Взрослеют они позднее людей, а старость к ним более благосклонна, не отнимая ясности ума и верности движений.»

Это упоминание не дало ему ничего, зато следующее заставило глубоко задуматься.

«Поразительное внешнее сходство молокаров и человека даёт незрелым умам повод утверждать о нашем родстве. Первым и главнейшим доказательством того, что утверждения сии – не более, чем пустопорожняя болтовня, является то, что всякий союз этих двух народов обречён остаться бесплодным. Известны и будут перечислены достоверные случаи, когда человеческие женщины и мужчины молокаров, равно как и человеческие мужчины и женщины молокаров, вступали в запретные браки либо подвергались насилию. Несмотря на физиологическую возможность таких союзов, ни один из них не закончился беременностью, а история не знает ни единого надёжного упоминания о полукровках, рождённых от двух народов.»

Аэри упоминала, что невозможность забеременеть – полезное качество в цветнике. Более того, не было ни малейших признаков того, что у неё случаются женские кровотечения, хотя здесь Форгл вступал на зыбкую почву предположений.

От Штрейбура в книге имелись точные анатомические подробности, хотя в том, откуда он их получил, хирург напускал тумана. Писал Штрейбур чётко и по существу, не позволяя себе отступлений, свойственных Арваару.

«Чтобы достоверно отличить молокара от человека, сделай следующее. Осмотри всё тело его: должно ему быть безволосым, с гладкой и бледной кожей, которая отторгает загар. Те волосы, что растут на голове, тонки, на ощупь шелковисты, держатся прочно. Цвет их заключён в гамме от белого до угольно-чёрного, и никаким иным быть не может. Все они худощавы и хорошо сложены, дряблых жировых складок не имеют, а мускулатура более подобна мускулатуре бегуна, нежели силача. Если этих признаков недостаточно, испытай его болью: молокар вытерпит её спокойно, не выказав ни одного признака страданий, которые выказывает человек. Также вскрой грудную клетку: сердце будет располагаться...»

Форгл отложил «Кодекс». Вскрывать Аэри он не планировал, а прочие признаки вызывали обоснованные сомнения. Красивая девушка-подросток, свободная от тяжкой работы, вполне могла подойти под все описания, а что до невосприимчивости к боли – экзекутор повидал всякого. Своей рукой он выдирал ногти у безумца-единобожника, а тот лишь смеялся ему в лицо, радуясь собственному страданию. Своей рукой – будучи ещё чёрным экзекутором – казнил Красного зверя, имевшего привычку разделывать женщин, оставляя их скальпы и кишки свисать с потолочных балок, и мускулистый детина не проронил ни звука, когда с него живьём обдирали кожу, и даже лицо его, казалось, выражало тупую скуку – пока палач не сделал изувера безлицым.

Молокары бывали прекрасны столь же часто, как и уродливы. Большие глаза, острые подбородки, удлинённые черепа – каждая из этих черт по отдельности могла принадлежать человеку, но, соединяясь воедино, давали они картину существа воздушного, изящного, как тонкий клинок, заточенный для разрезания не прикрытой доспехом плоти. Иногда эта утончённость превращалась в гротеск, наполняла облик чем-то птичьим и чуждым, иногда – создавала прекрасные лики, достойные кисти лучшего из художников. В отличие от сонья, которых всегда выдавали их родовые признаки, молокар, при должной привычке, мог бы затеряться в толпе – что они не раз и проделывали, засылая в человеческие страны убийц и шпионов.

Так кто же такая Аэри? Жертва – или нелюдской шпион, столь изощрённо посланный войти к нему в доверие? Была ли встреча в цветнике обычной случайностью? Привлечь к делу имперских врачей? Невозможно. Оставить всё как есть?..

Он взмахнул рукой, но не ударил о стол, как собирался, а плавно опустил её вниз. Работать стоило с фактами, а факты составляли простой набор: девушку подсунул ему Фиан, в котором Форгл был уверен настолько, насколько можно быть уверенным в лисах. Двойной игры тот не вёл, либо вёл настолько утончённую, что её заранее можно было считать проигранной. Ожидать, что квигсцэр заберёт её к себе в дом, пройдоха не мог тем более – это решение экзекутор принял спонтанно и предсказать его было сложно. Аэри действительно выросла в Альде – это удалось подтвердить – но и сам этот факт мог быть частью сложного плана. Тем не менее, доказательств в пользу её вранья или работы на кого бы то ни было Форгл не обнаружил, зато косвенные доказательства в пользу честности – раскопал. Наконец, оставались её картины, нарисованные так, как никогда не рисовал человек. Оставалась её полная отчуждённость – Аэри ничуть не интересовалась делами, не пыталась сноситься с людьми за пределами дома, не пыталась его соблазнить или, того хуже, причинить ему какой-нибудь вред.

«Я рискую стать жертвой собственных подозрений.»

Когда он валялся, притворяясь тяжело раненым, она ни разу не спросила, что с ним, но заботилась по-настоящему и усердно.

«Так и попадаются на крючок, а, квигсцэр Внутренней стражи?»

Форгл отложил книгу. Всё, что у него было – пустые подозрения и столь же пустая вера. Скорее даже, желание верить – крохотный огонёк, так и не погасший за годы предательств, интриг и путешествий по гнойникам империи. Ни цинизм, ни расчётливая жестокость, ни участие в пытках и страшных казнях так и не убили в нём стремление к чему-то искреннему и тёплому. Стремление, почти смертельное для человека на его месте. Доверял ли он Уанду? Доверял, но не настолько, чтобы открыться. Доверял ли Шеренгу? Доверял, но в строго отмеренных дозах, необходимых для работы. Доверял ли магистру Кельво? Доверял, но как любовнице, а не другу.

Это непреодолимое «но» всегда стояло на пути его потаённых желаний, всегда служило крепостью рассудка и долга, всегда было твердо, как скала... и вот – грозило рассыпаться при столкновении со странной девчонкой, которая и человеком-то, наверное, не была.

Карис Форгл, квигсцэр Внутренней стражи имперского Дома справедливости отчётливо понимал, что его непреодолимо влечёт к бывшей проститутке, извлечённой из цветника. Влечёт не физически, не романтически даже, но духовно. Влечёт, как к глотку чистой воды посреди степей. Он хотел говорить с ней о том, что никогда не покидало его сумрачных мыслей, хотел позабыть о вечной необходимости играть словами, выстраивая хитрую паутину, хотел слышать её холодные фразы, откровенные, словно сталь.

То, что годами копилось внутри, выло, царапалось и рвалось наружу, почуяв волю.

Он вздохнул. Этот бой оказался проигран давным-давно: оставалось лишь признать поражение.

***

Священник прибыл в тот же вечер – не местный, но из храма Небесной выси, от знакомого настоятеля. Трое обитателей дома собрались в холле.

Форгл и Аэри стоят бок о бок: экзекутор – в форменном доэре и при мече, девушка – в простом коричневом платье. В стороне, прямой и хмурый, замер Уанд.

Серая хламида служителя Тассо скрадывает движения, отчего кажется, что он неспешно плывёт над полом – тихий, как призрак.

Плеск воды в чаше. Омытые руки бережно поднимают двойную серебряную звезду и маленькую коробочку Рассветного дара.

Шелест: Тассо выступает вперёд. Голубые глаза смотрят пристально и пронзительно, лицо – подобно лику старинной статуи. Священник суров и собран, но губы едва заметно шепчут молитву, а мраморная твёрдость прячет отеческую улыбку.

- Кто пришёл под руки Отца и Матери? – вопрошает он звонким голосом.

- Карис Форгл, гражданин Аттреи.

Пауза. Ещё немного – и станет слышно, как бьётся сердце.

- Аэри Геладо, гражданка Аттреи.

- Признаёте ли вы Благую веру, двуединый символ её и поручительство над вами Рассветной церкви?

Два голоса сливаются в один:

- Признаём.

Аэри с Форглом склоняют головы. Священник подходит ближе, зачерпывает Рассветный дар – синюю, как небо, мазь, приготовленную из горных цветов – и чертит полоску на лбу у каждого. Форгл чувствует, как по телу бегут мурашки. Медленно и глубоко дышит, позволяя аромату небесной выси заполнить всё его существо.

- Признаю вас, чада, добрыми детьми Благой веры. Желаете ли свидетельствовать пред ликами Отца Аргу, Матери Энги и мной, скромным поборником воли их?

- Желаем, - вновь произносят Аэри и Форгл в один голос.

- Клянётесь ли блюсти чистоту и не пятнать себя грязью лжи?

- Клянёмся.

- Иортэ[6]. Я, Тассо, служитель храма Небесной выси, готов принять ваше свидетельство.

Исчезает коробочка с мазью: вместо неё священник снимает с пояса небольшую книгу, окованную полированной сталью.

Форгл делает вдох. Что-то внутри него бушует, как ураган, беззвучно рушатся стены замка и ветер играет камнями, словно песчинками. Обновление – вот что это такое. Шаг навстречу новому дню.

- Я, Карис Форгл, желаю взять в жёны Аэри Геладо и принять её, как равную, в храме своей души.

На лице священника не видно эмоций, но взгляд его холоднее льда.

- Нет ли в твоём желании презренной корысти, Карис Форгл?

- Нет, праведный. Я говорю искренне и презренных умыслов не держу.

- А уверен ли ты в своей твёрдости, Карис Форгл? Не легковесно ли твоё желание, как сухой листок на ветру?

- Уверен, праведный. Моё решение не легковесно и не поспешно.

- Я верю тебе, чадо.

Тассо оборачивается к Аэри, и Форглу стоит большого труда не сделать того же.

- Я, Аэри Геладо, желаю взять в мужья Кариса Форгла и принять его, как равного, в храме своей души.

Её голос, как и прежде, бесцветен – но это не свинцовая серость, а прозрачность звонкого хрусталя.

- А нет ли в твоём желании презренной корысти, Аэри Геладо?

Пауза. Сердце Форгла пропускает удар.

- Я так не думаю. Не больше корысти, чем в желании разумного существа обрести своё место в мире.

- Но и не меньше, чадо?

- Да. Но это не презренная корысть.

Любопытство в голосе священника едва заметно – как серебряная нить среди золотых. Шелест и тихий звон.

- А нет ли принуждения в твоём выборе, Аэри Геладо?

На этот раз она отвечает сразу.

- Любой выбор уже является принуждением, потому что мешает нам пройти двумя дорогами сразу.

- Но совершила ли ты его по собственной воле или же по воле чужой?

Служитель Тассо говорит мягко, и не понять – что он видит в странной девчонке, дающей ему ответы.

- Этот вопрос таит в себе противоречие, как и прежний. Меня не принуждали силой или обманом, но даже сейчас мы принуждаем друг друга к мыслям и выводам. Каждое слово – уже принуждение, хотим мы этого, или нет.

- Что ж, приму и такой ответ. А уверена ли ты в своей твёрдости, Аэри Геладо?

- Да.

Она отвечает коротко и стремительно, и Форгл готов поклясться – Тассо всё-таки удивился.

- Я верю тебе, чадо.

Напряжение развеивается. Тассо возвышает голос:

- Кто выступит свидетелем для мужчины и женщины, которые хотят стать мужем и женой пред ликом богов?

- Я, Уанд Бардис, буду свидетелем и клянусь не пятнать себя грязью лжи.

- Иортэ! Золь наму Дэрос до Иртэс, именами Отца и Матери объявляю, что Карис Форгл и Аэри Геладо отныне муж и жена пред ликом богов и пред законом Аттреи!

Скрипит перо: в книгу ложатся строчки, меняющие привычный мир.

«Вот она – книга заклинаний из сказок», - думает Форгл. – «Маги творят волшебство силой мысли, но простые люди управляются и силой чернил. Даже не возьмусь сказать, что сильнее.»

Он пока не знает, что ему чувствовать.

***

Тассо покинул дом, унося с собой запись о свершившемся браке. Его уход оставил Форгла с ощущением странной пустоты, будто выдернули изнутри что-то значимое – вот только никак не вспомнить, что именно. Особняк казался брошенным и слишком большим для трёх человек – а ведь ничего подобного экзекутор раньше не замечал.

«Что, если бы у меня и в самом деле была семья? Настоящая жена, дети, несколько доверенных слуг? Друзья, что приезжают летним днём, наполняя комнаты смехом? Чопорные обеды в компании степенного тестя?»

Он поразился тому, насколько сказочной и фантастичной выглядела эта картина. Цветная страничка воображения, намертво укрытая стеклом реальности от случайных прикосновений, манила своей недостижимостью.

Губы Форгла сжались в полоску.

«Текущее состояние – следствие целой череды выборов. Мог ли я совершить иные? Нет, даже если боги снова позволят мне пережить прошлое – я сделаю то же самое. Моя жизнь просто не могла быть иной – а значит, не о чем сожалеть.»

Аэри подошла к нему, словно тень – только шорох платья выдал её присутствие.

- Ты что-то хотела?

Прежде чем повернуться к девушке, он тщательно стёр с лица следы нелепых эмоций.

- Да.

- Не скажешь? – спросил Форгл, когда молчание затянулось.

- Скажу. Сейчас, подожди.

Она помолчала ещё немного, глядя в никуда с отрешённым видом.

«Словно советуется с богами», - подумал он, невольно вздрагивая.

- Я хочу тебя поблагодарить. Мне редко доводится такое делать, поэтому я долго размышляла, чтобы не ошибиться.

- Ты ведь благодарила меня и раньше.

- Не так. Не признание, что ты сделал для меня что-то хорошее, а что-то действительно хорошее – что-то внутри меня. Это сложное чувство, приходится много... исследовать. Внутри. Трудно объяснить лучше.

Он хотел сказать, что ей не нужно о таком беспокоиться, но вовремя себя оборвал. Что, если это те самые чувства, которые начали возвращаться после апатии, порождённой цветником? Листья на мёртвом древе, важнее которых для Аэри сейчас и быть ничего не может? Но что тогда? Что можно ответить человеку...

«Молокару, ты имеешь в виду?» - подсказал холодный внутренний голос.

Глаза, потемневшие в сумерках, уставились на экзекутора так пристально, что он замер. Это было не ожидание, не вопрос, не оценка даже – но какая-то форма беззвучного диалога. Диалога на языке, которого Форгл ещё не знал.

Молча, без предупреждения, Аэри схватила его за руку, подняла её к губам – и быстро укусила. Форгл подавил желание дёрнуться, остался неподвижен, чувствуя медленно уходящую боль.

- Это всё... это всё, что я могу тебе дать.

Он смотрел. Смотрел – и пытался вообразить, чего ей стоило прикоснуться к другому человеку по собственному желанию.

«Другому человеку. Не могу думать о ней, как о нелюди.»

- У меня почти ничего нет, - прошептала девушка. - Я думала про ласку – но не нашла её. Думала про картины – но они мёртвые. Я ничего не нашла, кроме кусочка боли. Вот, отдала тебе.

Не обнимать. Не прикасаться. Даже дышать – и то осторожно. Так осторожно, словно перед ним – крепость из полосок бумаги.

- Значит, ты всё же чувствуешь? Чувствуешь боль, раз можешь её отдать?

- Да. Теперь – чувствую. Могла бы её убить, но мне совсем не хочется этого делать.

- Тогда твой подарок очень ценный, - улыбнулся он. – Я рад, что его получил.

- Я тоже... рада. Что смогла тебе что-то дать.

***

Визитёр объявился позже: нежданный и нежеланный. Альд погружался в сон, добрые горожане, помолившись, укладывались в постели, горожане менее добрые засиживались в кабаках и тавернах, а тысячи иных, напротив, трудились в поте лица, чтобы колёса города не перестали вращаться. Крались в ночи прикормленные Форглом лисицы, забавлялся в борделях люд, имевший на то желание и монеты, рабочие мануфактур готовили к отправке ящики, тюки и бочки с товаром. По мостовым стучали копыта запряжённых в дорогие кареты коней, топали сапоги чёрных экзекуторов и шуршали башмаки саннэрат, помогающих обездоленным. В лабиринте особняков, дворцов и поместий – Форгл не сомневался – ткал свою паутину магистр Штаркхен. Солдаты гарнизона, облачившись по-боевому, заступали на дежурство – и хмурился где-то седой стаэт, внимательно глядя в ночь.

Тот, кому вовсе не стоило беспокоить квигсцэра, постучал в ворота особняка. Сказал в окошко два слова. Терпеливо подождал, пока слуга доложит самому Форглу. Позволил могучим рукам Уанда обшарить себя с головы до ног и спокойно отдал простой нож, висевший у пояса.

Теперь он сидел на стуле в привратницкой и демонстративно игнорировал меч в руке экзекутора.

Спокойный, светловолосый. Плоское лицо – как истёртая руками монета: ни характера, ни примет. Коричневый плащ, дорожная одежда, всё – простое, добротное и неброское. На стол перед собой он положил массивные золотые часы с гравировкой – вещь слишком дорогую для человека простого.

- Значит, передать лично мне? – спросил Форгл, не притрагиваясь к часам. – Неожиданно. Оригинально. Только вот, - сделал он невинное лицо, - слишком уж примитивно. Что там? Ядовитая игла, порошок Леморра под крышкой или молотые струпья больного серой горячкой?

- Сластари тьенко полнгас[7], - сказал гость без всякого выражения. – Много чести с тобой возиться.

- Так возились ведь. Но как-то, знаешь, не сложилось – то на виселицу угодят, то в яму с известью. Просто напасть какая-то.

Незнакомец скривился, словно хотел плюнуть.

- То не мы. Жаль, что не мы, - добавил он мгновением позже. – Да только не затем я здесь, чтобы подставлять тебе шею с такой глупостью. Там, в часах – письмецо. От господина Вармакойты Доринса Эгстасьена. Такого знаешь?

- Знаю, как же не знать. А что, к примеру, могло понадобиться этому господину?

- Так прочитай, верске[8]. Тебе письмо предназначено, а не мне. А чтоб ты быстрее думал – скажу, что господину Вармакойте это письмо стоило его жизни.

Форгл краем глаза посмотрел на часы. О том, что творилось в Кирсглеве, он понятия не имел, да и знать хотел не особо. Гравировка и вправду была знакомой.

- Открой сам и достань письмо. Положи его на стол, а часы убери в карман. И пока будешь этим заниматься – попробуй объяснить, для чего мне вообще читать послание из Кристогле.

Агент потянулся к часам и отщёлкнул крышку. Раздался мелодичный звон.

- Два достойных человека умерли, чтобы оно попало к тебе, предатель. Господин Вармакойта счёл скверну, которая поразила Кирсглев, худшим злом, чем ты, но это не означает, что ты прощён.

- Вот уж поверьте: прощение с вашей стороны – это последнее, в чём я мог бы нуждаться. И тем не менее – я уважаю Вармакойту Доринса Эгстасьена, поскольку всегда полагал его мудрее прочих советников. Рад видеть, что я в нём не ошибался. Я так понимаю – переворот?

- Хуже.

Ловкие пальцы ощупали толстую крышку, потом – шарнир, на котором она держалась, что-то повернули и пару раз надавили. Крышка разделилась надвое, изнутри выпал свёрнутый клочок тончайшей бумаги. Крист благоговейно поднял его и положил на стол.

- Моего господина погубили чёрным колдовством. Не только его – плохие вещи творились в Державе весь этот год. Когда имперские еретики перекрыли нашу торговлю, кое-кто углядел в этом шанс. Шанс для Державы... и для самого себя, видно, тоже. Но господин Вармакойта думал, что Кристогле это погубит. Думал собрать единомышленников, да опоздал.

- И я, предатель на службе еретиков – лучше, чем этот неведомый кое-кто?

Крист смерил его тяжким взглядом. Вздохнул. Ответил самым обычным голосом – без деланного презрения.

- Ты человек, и я тебя понимаю. Не прощаю, но понимаю. То гнильё, которым запахло в Кирсглеве – не от людей и не от богов. Оно сожрёт нас изнутри – так, что и памяти не останется. Если ваша империя победит – тогда, быть может, они не смогут. Пусть мы проиграем, пусть выплатим контрибуцию – но мы останемся. Потом – возродимся. У Аттреи не хватит сил, чтобы оккупировать Кристогле. Но если мы сейчас победим...

Он сглотнул. По лицу пробежала мучительная гримаса.

-...Если мы сейчас победим – это будем уже не мы. Будут должники силы, что хуже еретиков.

***

«Карису Форглу. Ради людей Державы.»

Мелкие неровные буквы падали, цеплялись друг за друга, теснились так, что разобрать было сложно. У человека, который их выводил, дрожала рука, но он всё равно втискивал слова на крохотный листок слово за словом – без полей, с обеих сторон. Ни вступления, ни пожеланий в конце – только перечень сведений, за которые любой гражданин Кристогле подвергся бы публичному потрошению, как изменник.

Имена. Агенты Столпов совета. Финансовые активы. А главное – краткий рассказ о том ужасе, который угнездился в Кирсглеве. Вармакойта ни разу не упомянул своего имени, но сомнений не оставалось: описанное испытал на собственной шкуре. Указал имя крестоманта, его методы и те возможности, что были раскрыты. Ни о чём не просил: фраза «ради людей Державы» и без того звучала красноречиво.

«Ради людей. Он и в самом деле верил, что эти люди для меня ещё что-то значат?»

Темнота глядела в окна кабинета, прямо на замершего в кресле экзекутора. Форглу редко приходилось спрашивать себя о желаниях и мотивах, и каждый раз, когда всё же приходилось – он испытывал лёгкое замешательство. В последнее время это чувство посещало его всё чаще.

Бездна тропинок и решений, что раскинулась перед ним, пугала. Маршрут сквозь эту бездну не допускал погрешностей и ошибок, нуждался в тщательной подготовке – но и времени на подготовку не оставлял. Будущее наступит с неизбежностью смерти, и если ты не выберешь в нём дорогу, эту дорогу выберут за тебя.

Что для него страна, в которой он родился и вырос? В которой познал предательство, отчаяние и солёный привкус свершённой мести? Упоминания о Совете, об этом многоголовом пауке, заседавшем посреди кирпичного города, вызывали у Форгла лишь гримасу враждебности и презрения, но Совет – ещё не Держава, как бы ни желали того почтенные советники. Можно ли сокрушить храмы ложных богов, перебить вероломный тельвинг и вылепить из оставшихся масс что-то новое – такое, что станет хоть чуточку лучше прежнего? Можно ли вообще загнать целую страну в форму своих собственных идеалов?

Нет, конечно нельзя. Дело для богов, не для слабого человека.

Но что тогда? Квигсцэр Сайфат рэ Тарм не определяет имперскую политику. Не влияет на вопросы войны и мира. Его долг – сделать так, чтобы никто не мешал императору вести Аттрею верным путём. Что такое «верный путь», Форгл знал: тот самый, на котором люди становятся чище, а страна – процветает ради каждого её жителя. Укрепляя и оберегая власть Алевина Кайнэ, экзекутор помогал наступлению этого идеала – и не сомневался, что так будет лучше и для аттрейцев, и для прочих народов мира.

Экзекутор широко улыбнулся, выныривая из собственной памяти. Всё, что он может сделать ради людей Державы – не жалея сил служить императору. Помочь человеку, доказавшему свою праведность, и через то помочь каждому, кого эта праведность коснётся вместе с поступью имперских законов.

«Моё служение выше моих сомнений и страхов. Моя благодарность не может быть исчерпана. Я встряхну это болото так, что со дна всплывут скелеты былых веков – и тогда посмотрим, уцелеет ли пёс, решивший кусать нерадивых слуг.»

Война на севере превратилась в череду вылазок и бесплодных манёвров, но Форгл чуял: пламя готово вспыхнуть, спутав любые планы. Император не может стерпеть нанесённое оскорбление, он обрушит на кристов своё возмездие – и когда это случится, его глаза не должна застить пелена интриг, сплетённых магами и квигсцэрами Домов. Империя не может быть орудием в чужих замыслах.

Что можно сделать ради этого?

Можно всё.

***

В столице творилось неладное. Сразу и не скажешь, что именно, но если успел хоть немного изучить повадки города, если проникся его повседневным ритмом – сразу поймёшь, когда что-то пошло не так.

На перекрёстках, точно чёрное вороньё, слетевшееся к дурным новостям, стояли наряды экзекуторов. Тут и там виднелись группки людей, у которых, верно, хватало работы – но вот, стоят, словно ждут каких-то событий. Даже уличный гомон звучал приглушённее, чем обычно – город казался не то чумным, не то осаждённым, и только я, чужак, всё не мог разглядеть ту крышку, что придавила его кипящее жизнелюбие.

Оставаться Велброзом на маскараде[9] мне не хотелось, так что решение пришло быстро. На улицах шептались вполголоса, зато в таверне «Речная отмель» языки мололи так, словно от этого зависело будущее империи.

Отмелью, конечно, здесь и не пахло – текущая через Альд речушка, не то Риндель, не то Риндира, давно и прочно оделась в камень – зато пахло чесноком, жареными колбасами, пивом и очень странными новостями.

Местечко было довольно милым. Каменный двухэтажный домик на узком спуске, посетителей – полон зал, публика небогатая, но приличная. Весёлые подавальщицы разносили подносы, полные простой и сытной еды, сверкали улыбками и шутили с завсегдатаями. Кто-то пиликал на скрипке – мелодия раз за разом повторялась, но народ не обращал на это внимания.

- Вина со специями! - крикнул я статной девице, поймав её взгляд. Она разглядела Башню у меня на груди, игриво подмигнула, наклонилась, выставив объёмистый крепкий бюст – густые чёрные волосы едва не задели моё лицо.

- Какого вина, мастер? – голос хрипловат, а глаза смеются. – Хорошего, наилучшего или такого, что прям огонь?

Девчонка была так близко, что можно поцеловать. Когда на меня в последний раз смотрели пусть не с нежностью – хотя бы с таким задором? Когда я вообще в последний раз был с женщиной? Неужели ещё в Дази, считай, что на другом краю света? Желание тепла и ласки всколыхнулось так сильно, что едва не вывернуло наизнанку весь мой внутренний мир. Магистр, экзекуторы, империя и солдаты – пропади они все во тьме! Почему их проблемы болтают меня, как лодку без руля, отбирая обычные житейские радости?

Да потому что я маг, вот почему. У всего на свете своя цена.

Не поцеловал, не коснулся – всего лишь улыбнулся в ответ.

- Наилучшего, милая. Красного, словно кровь.

- Сию минуту, мастер!

Отвернулась, качнула бёдрами – не понять, то ли шутила, то ли предлагала всерьёз и теперь раздосадована отказом.

Одолев кубок вина, я снова оказался на улице, отвязал Телену и двинулся в сторону Внешнего города. Подумать было о чём. Слухи катились, как валуны по горному склону: где упал один – понеслось ещё десять. Кое-что общее у них было: всюду фигурировал недоброй памяти Карис Форгл, квигсцэр палат Внутренней Стражи имперского Дома справедливости. В остальном общего было не так уж много.

Форгл изменник: поднял бунт и пытался захватить власть.

Нет, Форгл раскрыл изменников, готовивших заговор против императора.

Ничего подобного: Внутренняя стража пошла войной на Судейский корпус, потому что их квигсцэры сцепились из-за собственных полномочий.

Всё ложь – просто экзекуторы ловят кристов-шпионов с их приспешниками-колдунами, вот и подняли бучу.

Самым экзотичным слухом был следующий: Карис Форгл сам оказался шпионом кристов, но сознался, покаялся и теперь ждёт суда императора.

Я попытался представить, что из этого может оказаться правдой, но быстро зашёл в тупик. О дрязгах внутри имперских Домов власти мне никто не докладывал, хотя дрязги, как таковые, наверняка имели место – иное просто невозможно при такой сложной системе власти, какая устоялась в Аттрее. Шпионы и колдуны столичной жизни тоже не гнушались – в этом я успел убедиться лично. Заговор против императора? Случалось в империи и такое, впрочем, довольно редко.

Единственное, во что не верилось ни на сэт – так это в предательство и раскаяние самого Форгла. Не тот человек, чтобы предавать – и совсем не тот, чтобы каяться. Впрочем, что я знаю о предателях? Разве то, что будь они предсказуемы – жить стало бы куда проще.

Дорога вела за стены, в расположение Двадцать девятого альдского пехотного сантарма второй линии – одного из тех, что наполнялись сейчас живой кровью резервистов и новых рекрутов. Первый сайгэт второго дэтайна – моё место в этом формировании.

Магистр приказал вступить в армию, чем привёл меня в бешенство. Потом, когда гнев улёгся – поверг в уныние. Я успел побывать шавкой Внутренней стражи: теперь предстояло стать псом на службе аттрейской армии. Гармора, от великих щедрот своих, послала десятки магов помочь империи. Не на контракты, нет – мы шли формальными добровольцами, а значит, должны были рисковать головами, не рассчитывая на обычную в таких случаях плату золотом.

К полудню я добрался до военного лагеря, примыкавшего к внешней границе города. Солнце, отыгрываясь за все дождливые дни, жарило беспощадно – над плацем стояла пыль, в которой ворочались коробки латников, трещали древки учебного оружия и раздавались трели свистков.

Обогнув солдат по дуге, я направился в канцелярию. Разговоров тут не ценили. Часовые передавали меня с рук на руки, пока узкий коридор не привёл в заставленную шкафами каморку где-то под крышей: из окна виднелся всё тот же плац. Военный чиновник просмотрел мои бумаги, задал несколько вопросов о здоровье, возрасте и навыках, тщательно записал все ответы, а потом выдал назначение – бумажку с подписью и печатью, удостоверяющую, что некий Алессан Драйа, вольный маг в Хартии Гарморы, отныне является солдатом Империи.

Пехотинцем.

Только уладив все формальности, чиновник поднял на меня блеклые глаза. В каморке было пыльно – падающий из окна поток света казался материальным, искорки плыли в медленном танце, слишком праздничные для такого скучного места.

- Вам во второй сайгэт, сударь маг. Не беспокойтесь: это ветераны, мучиться не придётся. Советую представиться гатрэну прямо сейчас – к вечеру их полусотня отправится на манёвры. Офицер толковый, расскажет вам, что к чему.

Он снова опустил голову к бумагам, но я стоял неподвижно – этот старик не удосужился даже сказать мне, где разместился гатрэн! Когда он сообразил, что я чего-то жду, мне стоило больших усилий не превратить документы на его столе в пепел.

- Вы не сказали, куда идти.

Видно, в голосе моём что-то было: седые брови сдвинулись, меж ними появилась глубокая складка, да и в остальном лицо сидящего передо мной человека стало явственно жёстче. Был он, верно, каким-то офицером и к такому обращению не привык – зато и с магами, похоже, дел не имел.

- Первый этаж, там спросите. В одиночку ходить не стоит, кто-то из наряда вас проведёт.

- Благодарю.

Я вышел, не удержавшись напоследок от шалости: уже закрывая дверь, сотворил порыв ветра, разметавший пачку бумаг.

***

Казарма встретила говором, перестуком фишек, запахом железа и кожи. На меня не обратили никакого внимания: тут был особый мир, где свои – братья ближе, чем братья по крови, и где чужие делятся на две категории – те, что за спиной, и те, что маячат в прорези шлема.

Ветераны, гордость Аттреи.

Все солдаты были похожи, будто и в самом деле братья: крепкие, жилистые, без огромной, напоказ, мускулатуры, но с такими лицами и глазами, что даже я подумал бы трижды, прежде чем вставать у любого из них на пути. Клинками в ножнах – вот кем они представлялись, железом, упрятанным под одежду.

Разыскав глазами гатрэна – тот, как и положено, сидел в сторонке от суеты – я направился к нему. Запахи и звуки казармы тревожили, заставляя в любой момент ждать подвоха: не люблю мест, где всё пропахло оружием и желанием его применить, не люблю, когда кругом так много людей, умеющих убивать.

Наверное, и меня по тем же причинам не любят – только не здесь: здесь меня пока игнорируют. Не представился командиру – значит, не существуешь.

Деревянные нары в два ряда и в два этажа, каменные стены, балки потолка и ряд небольших окошек – вот и всё убранство. Возле нар – сундуки для личного снаряжения, в дальнем конце – стол и отдельная кровать командира.

Я шёл размеренной походкой, почти не глядя по сторонам. Гатрэн, без всякого выражения, смотрел, как я приближаюсь. Рядом с ним стояла большая оловянная кружка.

Мы встретились взглядами и я протянул листок с назначением. Тот принял, внимательно прочёл и вернул назад. Ни один из нас не сказал ни слова, и это начало меня тяготить.

- Могу я узнать ваше имя?

- Конечно, - по загорелому лицу гатрэна скользнул намёк на улыбку. – Тебе это пригодится. Маэдан Лайва.

- Наверняка мне пригодится знать что-нибудь ещё.

- Наверняка. Ты ходил в строю?

- Нет.

- Будешь, - сказал он с фатализмом пророка. – А убивать тебе доводилось?

- Да.

Улыбка стала чуть заметней.

- Вот повезло. Про новобранца никогда не скажешь – то ли на меч напорется, то ли блевать начнёт. Теперь, главное – под меч не лезь, раз уж блевать не станешь. А точно не станешь?

- Будь уверен.

- Ну, посмотрим. Ты не подумай, маг – я знаю, что такое иметь кого из ваших на своей стороне. На рубежах бывал, видел. Но и ты меня пойми: война – дело ни на что не похожее, хоть ты маг, хоть деревенщина, который дерьмо за коровами убирал. Заранее не скажешь, кто и как себя поведёт.

- Война, значит, точно будет? – спросил я и тут же осознал, какую глупость изрёк. Гатрэн посмотрел на меня взглядом, каким награждают скорбных головой.

- Война совершенно точно уже идёт, - терпеливо ответил он. – И ваши – маги, то есть – на ней успели отметиться. В числе потерь, я хочу сказать.

Я приоткрыл рот – да так и замер. Вид, должно быть, был идиотский.

- Это когда? И как?..

- Слушай, - он потёр подбородок и поднялся на ноги, - присядь на стул. Я рад, что у нас будет маг, да ещё с каким-никаким, но опытом – да только радость мою омрачает твоя... неосведомлённость о том, что творится сейчас на севере. Нас, к примеру, в город не отпускают – так ты скажи: это у тебя мало интереса к происходящему, или гражданам мало чего рассказывают?

- Вести доходят в самых общих чертах. Известно только, что имперские войска на севере потеснили, но теперь они стоят крепко, а кристы не решаются идти дальше.

- Потеснили?! – изумился гатрэн. – Это называется потеснили?

Он принялся расхаживать передо мной, хмуря выбритое лицо. Истинный аттреец: хоть сейчас ваяй с него статую. Чёткий подбородок, высокий лоб, нос – прямой, как стрела, даже чересчур острый. Глаза упрятаны глубоко, а щёки впалые и худые.

- Армия встретила кристов на полях под Ральдсваном. Два пехотных сантарма и один конный – Мадрэнский тяжёлый, да один дэтайн инженеров, да ещё три дэтайна местного ополчения. Двенадцать тысяч пехоты и две с половиной – прекрасных всадников. Я знал кое-кого из мадрэнской кавалерии, и пусть Аргу познакомит мою душу с вечной тьмой, если они не были истинными воинами Аттреи. Заняли позицию между лесом и краем города, укрепили – тот стаэт, что об этом рассказывал, копал наравне со своим десятком едва ли не до утра, а после было часа четыре, чтоб выспаться. Ждали трудного боя, но не боялись – ведь с ними было три мага, а кристы, как болтали солдаты, разбегутся, едва из Кленны двинется помощь.

Гатрэн тяжко опустился на скамью, глядя сквозь меня. Видно было, что рассказ даётся ему с трудом: аттреец не привык к поражениям и не знал, на кого излить жаждущий выхода гнев, скопившийся в душе. Я благоразумно молчал, ожидая, когда он решит продолжить – подгонять этого мрачного человека сейчас не стоило.

- Кристы начали со стрел. У нашей пехоты были арбалетчики, но враг имел гораздо больше стрелков. Слишком много. Стрелы сыпались градом, солдаты укрывались за щитами, пытались стрелять в ответ из укрытий. Маги тоже подняли свои щиты, чтобы остановить стрелы в воздухе...

Ва-ишт. Уплотнённый воздушный слой, движущийся вперёд.

- У них получилось?

Взгляд офицера блеснул неприкрытой злобой.

- О да, у них получилось. Конечно, три мага не могли прикрыть весь фронт, но они защитили свои подразделения, остановили стрелы в полёте. А кристы – те узнали об их местоположении. Потом... Стаэт говорил так: в рядах кристов раздался будто бы слабый гром, и на наши порядки упали большие чёрные стрелы. Эти стрелы падали, убивая людей, а потом разрывались огнём и дымом – и убивали ещё больше. Маги не смогли отразить эту напасть, она пробивала невидимую защиту. Все трое погибли, когда кристы стали целенаправленно обстреливать их позиции. Всё было кончено. Без магов, ошеломлённых, их просто смяли. Мадрэнцы полегли почти все, пытаясь прикрыть отступление.

Он снова взглянул на меня – так, будто я сам был виноват в поражении.

- Достаточно, маг? Или желаешь услышать ещё какие-нибудь подробности?

- Он говорил что-нибудь про эти стрелы? Далеко ли они летели? Какого были размера? Из чего сделаны?

- Большие, как дротики, из дерева и металла, с толстым наконечником вроде жестяной банки. Некоторые не разорвались, их видели.

- Забрали хоть один с собой?!

У меня перехватило дыхание. Если да, то...

- Что ты мелешь, маг! Они не могли забрать своих раненых, какие, сожри тебя бездна, снаряды?!

Солдаты отрывались от дел, поворачиваясь в нашу сторону. Вспышка командира в их глазах наглядно доказывала мою вину, а тот, кто вызвал гнев гатрэна – неизменно почувствует гнев его сайгэта. Пятьдесят тренированных убийц в замкнутом помещении – вполне достаточно, чтобы напугать кого угодно, и прежде, чем офицер махнул рукой, успокаивая своих людей, я пережил несколько неприятных мгновений, прикидывая, успею ли сжечь всю толпу до того, как меня порвут на клочки.

- Из металла, - повторил гатрэн, демонстративно забыв о моей ошибке. – Наконечник... размером вроде пивной кружки или больше. И били не меньше, чем на четверть линии. Говорят, их пускали из каких-то невиданных метательных машин, но это чистые слухи. Ну как, ещё готов идти на войну?

- Ещё? Я впервые услышал хоть что-то, что может вызвать к этой затее мой интерес.

Гатрэн осклабился.

- Тогда поздравляю – теперь ты его удовлетворишь.

***

Назад я возвращался пустым, как котомка нищего. Все мысли, желания и сомнения высыпались где-то по дороге, и вот – сидит на лошадке маг, а в голове у него гулко и летает пыль, похожая на золотистые искры. Год назад Алессан Драйа отправился в путь к сказочному городу Леннелей, чтобы понять, наконец – есть ли хоть немного смысла в его драгоценной жизни. Иной бы сказал, что это слишком сложный способ самоубийства, но мысль о том, чтобы убить себя, ни тогда, ни теперь не приходила мне в голову. Конечно, на Запретной стене голову сложить легче, чем плюнуть по ветру, но и там я не собирался жертвовать собой с упорством фанатика. Для начала на эти горы стоило... посмотреть.

Увы, моя воля – это одно, а воля тех, кто привёл в движение глыбы стран и народов – совсем иное. Ослушаться магистра можно, но только раз. Зато выжить на войне, тем более магу – довольно просто. Гатрэн хоть и поведал весьма интересные подробности о новом оружии кристов, но если знает он – знает и Штаркхен, а больше беспокоиться не о чем. В конце-концов, догадаться о том, что прилетело на головы моим безымянным коллегам, теперь несложно, а если предупреждён, значит – вооружён.

Одно повергает меня в уныние – время. Месяцы, а может и годы времени, которые я, словно марионетка, потрачу на исполнение чужих замыслов. Пустые, бесполезные дни.

Я подумал о том, что именно предстоит мне делать. Имперская пехота – не какие-то презренные кнехты, не собранный откуда придётся сброд и даже не наёмные банды. С тех самых пор, как сапог простого пехотинца раздавил мятеж Карминных знамён, именно он, пехотинец, стал хребтом аттрейской армии, её главной ударной силой. Тяжёлая кавалерия сколько угодно могла гордиться своей мощью и бронированными конями, но была она лишь доброй прибавкой к главному блюду – отрядам латников, которые своей выучкой затмевали иных гвардейцев из стран поменьше. То, что меня определили именно в пехоту – не случайность и не позор. Магу сложно управляться и с формами, и с конём, да и тактика кавалерии не слишком для нас подходит. Вдобавок, конный маг куда заметнее для противника – а скрытность есть залог нашего выживания. Нет, мы шагаем в рядах пикинёров, алебардистов и щитоносцев, и служим для них тараном, что вскрывает вражеский строй. Этому придётся научиться – но за навыками дело не станет.

Скорее всего, я лично убью сотни людей, которых никогда не видел в лицо. Беспокоит ли меня это? В той мере, в какой я нахожу это занятие лишённым всякого смысла.

При въезде на Вознесение стояли отряды личной императорской гвардии. Доспехи, украшенные чеканкой и отполированной до блеска латунью, сверкали в лучах заката. Меня пропустили без особых формальностей, но я кожей чуял взгляды стрелков, расположенных за множеством бойниц – и явных, и тщательно скрытых от случайного взгляда. Внутри цитадели было непривычно людно – маршировали команды всё тех же гвардейцев, бегали посыльные и чиновники, удалось заприметить даже синий плащ альда – птицы настолько редкой, что до сих пор я не видел ни одного. Я наткнулся взглядом на молодого логиста – вид их шапочек запомнился накрепко – и окликнул его, соскочив с Телены.

- Эй, господин логист!

Он едва не пробежал мимо, когда я цапнул его за рукав. Юноша с возмущением вырвал руку, но увидел мою Башню и чуть расслабился.

- Что такое, мастер? Если вы здесь по делу, то можете спросить любого гвардейца...

- Пара минут погоды не сделает, верно? Да и вид у вас такой, что отдохнуть не мешало бы.

- Увы, но день сегодня тяжёлый. Так чем я могу служить?

- Вот я и хотел спросить – что сегодня за день. Я армейский маг, так что...

Что это должно было означать, я и сам не знал, но многозначительный тон, похоже, подействовал.

- А, да пропади оно пропадом, - простодушно брякнул логист. – Квигсцэр Внутренней стражи – Карис Форгл, слышали о таком? – сегодня схватил двух своих коллег – тоже квигсцэров – и приволок их прямиком на суд императора, да и себя заодно отдал на его милость. Вот так вот прямо и приволок – пешком. Дело неслыханное, пахнет заговором, так что Вознесение стоит на ушах. На всякий случай гвардия заблокировала палаты всех Домов власти, а мы вот, - он скромно поклонился, - пополняем запасы и готовимся неизвестно к чему.

Лицо моё, видно, выражало такой нескладный букет эмоций, что логист тихонечко фыркнул. Я не выдержал и рассмеялся в ответ.

- Чего только не случается в этой жизни. Ну, спасибо, что просветил – и пусть будут радостны твои сны.

- И ваши, мастер.

Логист умчался быстрее, чем я сообразил задать второй вопрос: так чем же кончилось дело?

Возле собственных комнат я наткнулся на Келешу. Сонья примостилась в уголке и выглядела точь-в-точь как раньше – только дорожный мешок стал куда солидней, а обтрёпанный серый плащ сменился таким же серым, однако новым.

«А я ведь так и не озаботился ни словами магистра, ни советом Скутара насчёт неё.»

Чувство вины кольнуло неожиданно больно. Эта девчонка-нелюдь сделала всё, чтобы меня спасти – не ради какой-то выгоды, а просто отвечая добром на добро.

Келеша сидела, обхватив свой мешок руками, и, похоже, спала. Когда я подошёл ближе, она дёрнулась, подняла голову и дёрнулась ещё раз – да так сильно, что приложилась затылком о стену. Зашипела, схватилась ладошками за больное место и мешок повалился на пол. Я поднял его, удивившись изрядному весу.

Пару раз открыл рот, но слова не шли. Что я должен сказать? Вернее даже – что я хочу сказать? Поблагодарить? Прогнать, как советовал мне Скутар? До сих пор все мои желания касались лишь меня самого, так что внезапный груз ответственности за чью-то жизнь вверг моё сознание в ступор.

Сонья пришла в себя первой.

- Алессан! Плохой человек Скутар говорил, ты будешь воевать далеко!

«Лучше бы этот плохой человек провалился куда поглубже. И как она вообще сумела его найти?..»

- В кои-то веки он не соврал.

Она вскочила, потянула за свой мешок. Я отдал.

- Чтобы воевать, человеку-магу нужно... нужен... кто-то помогать. Делать еду, делать еду для лошадки, всё остальное делать. Я хочу поехать и помогать.

- Помогать?.. Да в своём ли ты уме? Ты что, хочешь наняться ко мне слугой?

- Нет, наняться плохо. Помогать. Не за деньги. Так хорошо?

Захотелось опуститься на пол – там, где стою. Мало того, что эта девчонка навязала мне участие с собственной судьбе – она предложила бескорыстную помощь. Бескорыстную помощь мне! Магу! Человеку, выкованному для того, чтобы подняться выше прочих – и оттого стоящему в стороне от прочих. До сих пор каждый человек, которого я встречал, видел во мне либо деньги, либо моё положение и способности – но никто, никогда, ни разу не был ко мне добр просто потому, что я – это я.

Я ведь и сам никогда не проявлял доброты.

Эти мелочи казались лишними, примитивными, утешением для простолюдинов, что копошатся в рутине своих скоротечных дней – но что, если сама эта мысль была лишь утешением для меня? Быть может, я сейчас не спускался со своей башни – а поднимался к тем, кого привык всю жизнь презирать?..

Долгая дорога на север. Грубые солдаты, незнакомые высокомерные маги, дорожная пыль и грязь. А в перспективе – убогая смерть на поле боя, и одна только строчка в бесконечной Гарморской хронике. Меня не будут оплакивать жена, невеста или родители, мне на прощание не повяжут ленточку, обо мне вообще не вспомнят – потому что весь след, который я оставил в этом мире, не глубже борозды в поле.

Я должен выжить. Выжить, чтобы не умереть безвестным магом, фишкой императоров и магистров. А чтобы выжить...

- Ты уверена, Келеша? Будет непросто.

Сонья кивнула, а её тёмные глаза словно вспыхнули изнутри.

- Хорошо. Но только не слугой: моим строевым помощником. С имперским жалованьем и содержанием – уж это я у них выбью. И ещё...

Мы встретились взглядами – человек и нелюдь, маг и простолюдин, а возможно – просто друзья.

- Я очень рад, что ты здесь.

***

Два тела лежали на богатом ковре. Крови было почти не видно: лишь кое-где алый ворс казался темней обычного. Маски на лицах превратились в маски посмертные, руки так и не выпустили мечей.

Этих двоих успели расстрелять из пневморужей и арбалетов – но с двумя другими так просто не получилось. Третья тень, жестоко изрубленная, сползла по белой стене, оставив за собой грязный след. Трое экзекуторов, погибших почти мгновенно, валялись неподалёку, четвёртый, лишившись руки, умирал достаточно долго, чтобы измазать кровью дорогой паркет и сорвать штору, за которую хватался в агонии. Пятый, наскоро перевязанный, мог надеяться выжить.

Последний телохранитель столкнулся с Форглом и Шеренгом. Первому это стоило рассечённого подбородка, второму – сломанного ребра и колотой раны в бедро. Тень быстро поняла, что на противниках надеты кольчуги, и удары наносила наверняка.

Ещё пятеро экзекуторов погибли при захвате остальной части особняка, но даже с ними потери оказались скромны. Дело решил удачный залп: окажись обе пары теней не там, где их ждали – всё могло обернуться страшной резнёй.

Только теперь, глядя на тела в масках, Форгл осознал, что обратной дороги нет. Он знал об этом, планируя операцию, он содрогался от страха и предвкушения, но полностью осознал – сейчас, когда отправил к богам четверых Теней императора. Четверых преданных Алевину Кайнэ людей, храбро выполнявших свой долг.

«Не в первый раз невинные гибнут по моей воле. Можно ли надеяться, что в последний?»

«Можно», - ответил он сам себе. – «Если меня казнят по обвинению в государственной измене, что кажется вполне вероятным.»

Когда к его ногам приволокли Вионэ Грайдо и Анерима Шэри, Форгл даже улыбнулся – так смешно и неестественно это выглядело. Грузный квигсцэр Дома торговли молча смотрел в пол, и только побагровевшие складки на шее выдавали его истинное состояние. Грайдо шипел, как змея, грозя страшнейшими карами, но экзекутор пнул его по зубам, испытав при этом почти экстатическое наслаждение. Пинал не сильно, чтобы не повредить – права на суд и приговор в этом деле у него не было.

Квигсцэров застали в особняке Анерима Шэри, в компании видных коммерсантов и нескольких чиновников рангом пониже. Встреча была неформальной и даже не деловой, но о ней было известно заранее – что и позволило экзекуторам нанести удар. Банкиров и торговцев отпустили почти сразу – взяли только письменные показания обо всём, чему те стали свидетелями. Не собирался задерживаться и Форгл: время играло против него.

На Шэри и Грайдо надели стальные ошейники, на руки – кандалы. Квигсцэр Дома торговли подчинялся нехотя, но спокойно – широколобое лицо хранило то особое выражение, с которым люди сильные встречают очередную чёрную полосу в своей жизни. Судья кривился, скалил зубы и слизывал кровь c разбитых губ – взгляд его белых глаз метался по полотняным маскам, скрывавшим лица бойцов, и неизменно останавливался на Форгле. Обладай Грайдо хоть толикой магических способностей – наверняка прожёг бы в нём дырку.

Экзекутор удостоверился, что дом не покинули ни один слуга и ни одно доверенное лицо – эксцессы по дороге были совсем некстати. Из рук помощника он принял две длинные цепочки и грубо дёрнул. Вионэ выругался.

- Вы оба сейчас пойдёте со мной. Пойдёте, не сомневайтесь. Ты тоже пойдёшь, рыбоглазый выползень – иначе я сломаю тебе нос и все пальцы на руках в каждом суставе – и ты будешь скулить, как последняя псина, умоляя, чтобы я прекратил.

Он подождал, пока оба квигсцэра не поднялись на ноги – и тот, кто походил на мрачную тучу, и тот, кто казался злобной морской тварью, вытащенной на сушу.

- Мы направляемся на суд императора. Там у вас будет возможность обвинить меня во всех преступлениях и грехах, в каких только пожелаете – но для того, чтобы эта возможность стала явью, вы должны сохранить зубы, языки и прочие органы. Вы их сохраните – если до той поры будете послушными псинами. Ну, договорились – или сперва устроим маленький сеанс дрессировки?

- Договорились, - подал голос Анерим Шэри. – Не разливайся соловьём, Форгл. Я знаю, по каким правилам ты играешь.

- Вот и ладно. А ты, падаль?

Челюсти Вионэ сжались так, что казалось – затрещат зубы. Лицо стало белым, будто снег, глаза, напротив, покрылись сеточкой лопнувших сосудов. Он медленно, с усилием кивнул.

- Отправляемся!

***

Едва ли что-то, испытанное им прежде, могло сравниться с нынешним маршем. Едва ли что-то вообще могло с ним сравниться.

С чистого неба палило солнце, древние камни Альда впитывали тепло, словно песок – воду, и не было кругом ничего, кроме шумящей в голове свободы. Казалось, что выпил он бутылку золотого вина, самого лучшего, старого, вобравшего в себя сладость самого лета, и ветра его, и дожди, и небеса – прозрачные, как стекло. Тучи, бродившие на душе у Форгла, рассеялись без следа. Всё сделано: сделать больше никто не в силах.

Прохожие стояли, разинув рты. Замирало движение на улицах, останавливались кареты, возничие натягивали поводья, а кухарки ставили наземь свои корзины. Люди прикладывали ладони ко лбу, прикрывая глаза от яркого света, высовывались из окон, валили из дверей трактиров. Молчали. Даже собаки, почуяв что-то, не дерзали подавать голос, и только дети, порой, теребили старших, дознаваясь, почему все стоят.

Впереди вышагивали шестеро экзекуторов – чёрные плащи, шляпы, высокие сапоги и рукояти мечей.

Следом за ними шёл Форгл, держа в руке цепи, на которых вёл за собой двух мужчин – грузного, одетого в домашний мягкий камзол, и стройного, в штанах и белой рубахе. Грузный смотрел вниз, но не под ноги, а куда-то в паре линий перед собой. Стройный – вперился взглядом прямо вперёд, в одному ему видимую точку.

Замыкали колонну шестеро пеших экзекуторов, и ещё десяток – на лошадях. Два десятка стражей шагали по сторонам, внимательно оглядывая толпу.

Ещё утром, до начала операции, Форгл разослал по городу ручных лис и собственных агентов, раздав каждому по горсти монет. Они торговались на рынках, выпивали в тавернах, играли в таблички – и между делом распускали слухи, паутина которых неспешно накрывала весь город. Чтобы слова не оставались пустой болтовнёй, подразделения экзекуторов устроили облаву на агентов Кристогле, о которых стало известно из письма Вармакойты.

Когда слухи окончательно стали явью, горожане были уже готовы.

У него было не так много доказательств, чтобы отправить на пытку квигсцэров Домов власти. Не так много, чтобы император увидел заговор, рождённый в самом центре империи. Последнее доказательство Форгл создавал в этот самый момент – и тысячи взглядов были его свидетелями.

Стучали по брусчатке тяжёлые подошвы сапог. Цокали копыта лошадей эскорта – посреди замершей улицы этот звук разносился неожиданно далеко. Тихо звенели цепи. Откуда-то тянуло свежей мясной похлёбкой, вдалеке раздавался надрывный плач, каким все младенцы выражают своё право быть маленьким центром мира.

Форгл шёл к Вознесению.

Арестуй он квигсцэров тайно, препроводи их в тюрьму – беспорядки поглотили бы империю, как лавина поглощает горную деревушку. Дома власти, ревностно следящие за лоскутными областями своих полномочий, ополчились бы один на другой – и сильнее прочего на Внутреннюю стражу во главе с кристом-выскочкой. Сам он стал бы обвиняемым в узурпации власти, и неважно, какие сведения могли быть представлены на суд: все они были бы сметены волной враждебности и сомнений. Не оставалось времени, чтобы сидеть и скромно копать, накапливая нужную массу свидетельств, дабы формально представить её перед Имперским советом. Императору нужно было открыть глаза здесь и сейчас – а потому Форгл сделал так, чтобы верность его и правоту никто не смел подвергнуть сомнению.

Квигсцэр палат Внутренней стражи имперского Дома справедливости шёл отдать себя на милость императора, сознаться в содеянном и ждать приговора.

У врат Вознесения процессию встретили сайгэты гвардейцев и двенадцать теней в серебряных масках. Серебряные звёзды, Галайтис айву – личные экзекуторы императора. Вместе с ними вперёд выступил гвардейский крайм[10] – без шлема, но в роскошных латах, отполированных до зеркального блеска.

Форгл остановился. Поднял левую руку – и его собственные экзекуторы отступили назад, построились походной колонной. Гвардейский офицер хранил безупречную выдержку – ни следа эмоций на красивом, гладком лице. Эта гладкость стоила дорого: остаться без шрамов, дослужившись до его звания, в гвардии было совсем не просто. Маски Галайтис айву и вовсе не обладали мимикой: казалось, под ними скрываются ожившие куклы, а не создания из плоти и крови. В плавных линиях фальшивых лиц отражались сам Форгл, его пленники, небо и панорама Альда – искажённые и нелепые. Он помедлил, ожидая чьих-нибудь слов, потом отстегнул перевязь с мечом и протянул её одной из теней. Те, в какой-то мере, были его коллегами, а сдаться гвардии означало признать себя пленным, а не преступником. За мечом последовали оба кинжала. В тот момент, когда оружие переходило из рук в руки, Вионэ рванулся на собственной цепи.

- Освободите нас! Карис Форгл – государственный преступник, поправший закон империи! Я и квигсцэр Анерим Шэри были захвачены...

Рука Форгла со всей силы дёрнула цепь, Вионэ дёрнулся вслед за ней, кандалы помешали удержать равновесие, и он упал на каменные плиты, едва сумев сберечь голову.

Квигсцэр Судейского корпуса кое-как поднялся на колени, растрёпанный, с лицом, измазанным кровью. Огляделся, словно не понимая, что происходит. Ни один человек не шагнул к нему. Никто не приказал освободить пленников. Закусив губу, Вионэ встал и снова выпрямился.

Форгл снял шляпу, чтобы лицо его было хорошо видно.

- Я, Карис Форгл, квигсцэр палат Внутренней стражи Сайфат рэ Тарм, признаю себя виновным в превышении своих полномочий и нарушении имперского закона. Указанные преступления совершены мной не ради корысти и предательства, но затем лишь, чтобы раскрыть заговор против императора Алевина Кайнэ и уличить повинных в нём изменников. Сим отдаю себя на милость императора и готов безропотно принять любое наказание, какому он сочтёт нужным меня подвергнуть.

***

Струна арфы издала нежный звон. Алевин Кайнэ подождал, пока звук окончательно угаснет, растворится в тишине и молчании – и тронул следующую.

Ещё одна струна.

И ещё.

Музыка творится из гармонии упорядоченных по высоте и длительности звучания нот, извлекаемых в соответствии со строго определёнными интервалами времени. Если смешать их порядок – мелодия превратится в хаос. Если растянуть его – рассыплется, словно камни из порванного ожерелья.

Император чувствовал, как музыка событий, и без того напряжённая, сминается, а её место занимает нестройный шум, в котором уже нельзя найти ни смысла, ни красоты. Чувствовал – и аккуратно прикасался к струнам, словно их хрустальные голоса, отделённые друг от друга, могли остановить время.

Он привык к тому, что сам задаёт звучание этой музыки. Привык играть, а не отзываться на чужую игру, привык ставить выбор, а не стоять перед ним. Ныне всё было по-другому. Играли свою партию северяне, играл магистр Гарморы, а квигсцэр Внутренней стражи, верный и неусыпный пёс, ставил хозяина перед выбором – и отказаться от выбора он не мог.

Усилием воли император оторвался от арфы. Всё, что он делал с тех пор, как Форгл пришёл и сдался, было не более, чем попыткой потянуть время, уйти от навязанного решения.

Вот – экзекутор: верность, строптивость, неуживчивость и мёртвая хватка.

Вот – имперский совет, который ждёт решения императора.

Вот – имперский закон, который был всенародно попран человеком, поставленным на стражу закона.

Вот – два квигсцэра, вина которых... впрочем, об этом позже.

Он повернулся к столу – тому самому, за которым принимал Штаркхена. Посмотрел на сидящего за ним человека.

Верность.

Император хорошо помнил, как юноша со стальным взглядом опустился перед ним на одно колено. Сколько было слухов, сколько недовольных, сколько советов! Подумать только: беглый крист – на службе империи!

Прошли годы. Юноша не то, чтобы возмужал – скорее, его внешняя форма пришла в соответствие с содержанием. С тем содержанием, что было выковано уже тогда. Черты лица стали резче. Взгляд научился прятать сталь в ножны обходительного внимания. Появилась едва заметная морщинка между бровей, а кожа натянулась и огрубела. Русые, выделяющиеся среди аттрейцев волосы, кажется, слегка посветлели, да ещё сделались гораздо короче.

Было ли ошибкой принимать клятву и службу этого человека? Едва ли. Самый скромный среди квигсцэров высшего ранга, не имеющий ни союзников, ни друзей, ни богатств – он стал жемчужиной императорской коллекции, в которую тот собирал людей, преданных ему лично. Сперва это было прихотью, развлечением. После – стало инструментом власти, существующим параллельно закону. Вторым скелетом, проросшим сквозь тело имперских организаций.

Поначалу Форгла презирали. Потом – ненавидели. Чуть позже – стали бояться. Под конец к страху добавилось уважение, и на этой позиции квигсцэр нерушимо стоял до настоящего дня. До настоящего дня, когда он сам, публично, объявил себя имперским преступником.

«Что же ты натворил, чего ты хотел добиться, разоблачая сразу два Дома власти перед народом? Неужели не нашёл способа сделать то же самое тихо?»

- Обвинения, которые ты выдвинул, беспрецедентны. Самовольное провоцирование войны есть узурпация императорской власти, что означает измену. Более того, совершение сего по сговору с третьей стороной есть измена и предательство наихудшей формы. Наказание за подобное преступление – ледяная смерть, в том числе – для членов семьи, или же приравненная к ней казнь.

Император внимательно смотрел на Форгла, но тот сидел прямо и неподвижно, почтительно склонив голову. Формальный этикет требовал, чтобы всё было наоборот, и экзекутор стоял перед сидящим императором, но в личном кабинете Алевин Кайнэ сам устанавливал правила этикета. Ему нравилось пользоваться свободой перемещения, в то время как посетитель был прикован к своему креслу.

- Но и это ещё не всё. Ты утверждаешь, что в случившемся повинны маги Гарморы, а такое обвинение может поставить под угрозу саму империю!

Голова экзекутора шевельнулась и он позволил себе коротко взглянуть на императора.

- Именно потому последнее обвинение я не предал огласке, мой император.

- Огласке, или?..

- Вся полнота сведений известна мне одному. Выводы я изложил вам.

- Выводы не являются доказательствами, экзекутор. Похвально, что ты выявил неизвестную ранее шпионскую сеть, но связь этой сети с магами строится на одних лишь предположениях. Ты поверил полученным под пыткой словам о подкупе, но не установил факт подкупа в отношении обвинённых тобой квигсцэров. Я готов согласиться с тем, что некие имперские чиновники, имена которых тобой установлены, получали деньги от банкиров и коммерсантов. Я готов согласиться с тем, что банкиров к этому побуждали агенты третьей стороны. Но я не готов признать, что действиями агентов руководили маги, а целью этих действий была провокация державы Кристогле. Отравленная свеча и слова наёмника не могут являться в таком деле серьёзными доказательствами. Ты имеешь сказать что-нибудь ещё в своё оправдание?

Форглу не предложили никакого питья, что служило указанием на немилость, но и не сковали ни рук, ни ног: это означало, что судьба его под вопросом. Наказанием за проявленное самоуправство могла быть казнь: добровольная сдача и признание вины позволяли заменить казнь бессрочной каторгой. Тем не менее, экзекутор держался так, словно по-прежнему служил императору на своём посту – эта манера заставляла Алевина Кайнэ внутренне улыбаться. Преступив закон в большом, Форгл по-прежнему педантично следовал ему в малом. Он и в самом деле не был ещё разжалован, и, похоже, ничуть не кривил душой, когда заявлял, что безропотно примет любую кару.

«Уверенность в своей правоте: такая уверенность, что может привести или к эшафоту, или к великой славе.»

- Имею, мой император. Недавние события, отчёт о которых я предоставил в вашу личную канцелярию, выявили подозрительный факт. Я не стал доверять этот факт бумаге. Как известно, в городе действовал крестомант, опасный колдун. Для оказания содействия в его поимке магистр Штаркхен выделил мага по имени Алессан Драйа. Во время расследования этого дела маг учинил допрос пойманному наёмному убийце, а мой агент стал свидетелем допроса и услышал одну интересную подробность. Убийца выдал крестоманта и его приметы: среди них значился ожог или печать на левой щеке в форме чрезвычайно аккуратного квадрата. Что характерно, на том же месте Алессан Драйа носит метку, состоящую из двух слов: такая метка у магов означает что-то вроде специфического наказания. Как видите, теперь и я ношу такую метку – я позволил Алессану Драйа поставить её в качестве платы за нанесённое мной оскорбление. Когда маг всё-таки схватил крестоманта, левая щека того, по странному совпадению, пострадала так сильно, что никакого ожога разглядеть было уже невозможно. Наконец, магистр Штаркхен, получивший крестоманта в своё распоряжение согласно Договору, вёл его допрос таким образом, что в очень короткие сроки лишил жизни. Учитывая изложенное, я полагаю, что пойманный крестомант был магом. Возможно, отступником. Понимаю, здесь тоже нет строгого доказательства, и всё же – слишком много совпадений, чтобы я мог их проигнорировать.

Желание вернуться к арфе стало таким сильным, что император принудил себя говорить – хотя именно говорить хотелось меньше всего. Пусть никто и не посмеет обвинить его в уклонении от долга – но как он сам посмотрит на себя в зеркало? Решения, которые нужно принять – как лягут они на страницы не написанных ещё книг?

«Именно этого ждали от меня альды, когда я присягал на верность империи. Символ на троне – второстепенная роль, пыль в глаза для восторженных простаков. Настоящим императором я стану только сейчас – и я действительно стану, потому что маска давно уже сильнее меня.»

- Тебе придётся ответить за свои слова, квигсцэр. Посмотрим, сумеешь ли сделать это перед лицом главного обвиняемого.

- Перед магистром, мой император?

- Верно. Я призову Штаркхена для беседы. От результатов этой беседы будет зависеть твоя судьба. Открывать рот станешь только по моему приказу. Полагаю, это можно тебе доверить?

- Можно, мой император.

- Тогда готовься.

***

Чёрная мантия. Что надето под ней – секрет: обыскивать мага нет никакого смысла. Он сам – оружие во сто крат более опасное, чем всё, что можно пронести под одеждой. По краю рукавов и воротника змеится едва заметная золотая нить – единственное отличие парадной одежды магистра от повседневной. Обычно Иргьен Штаркхен носил перчатки, так что открытым на его теле оставалось только лицо, но в присутствии императора снял их, демонстрируя особенную почтительность.

Алевин Кайнэ не любил встречаться с магистром. Штаркхен был единственным, кто вёл себя как равный, а не проситель. Его безукоризненные манеры не могли скрыть безмерной властности и уверенности в себе, из его глаз смотрело что-то тёмное и смертельно опасное, а его походка казалась движением не человека, но пламени.

«Чёрное пламя Гарморы. Сколько в этом прозвище чужого уважения, а сколько – его собственной актёрской игры?»

Тем не менее, император встречался с магистром при каждой возможности. Ни разу не отговорился делами или здоровьем, ни разу не пошёл на поводу у своих желаний. Он воспитывал свою волю, закаляя её столкновением с волей человека, который взглядом подчинял других, словно легендарный Таграль.

Теперь пришла пора одолеть в этом необъявленном поединке. Демарш, предпринятый Форглом, лишь усилил подозрения, давно питавшие императора. За магами, что прибывали в столицу, следила отнюдь не только Внутренняя стража – этим занимались Тени и это же, в обстановке глубокой тайны, было поручено Дому имперской воли, секретной службе, что никогда не действовала публично и гласно. Алевин Кайнэ знал, что Гармора замыслила нечто весьма значительное, знал хотя бы потому, что маги начали стягиваться в Альд давно и едва ли по воле случая.

Пора. Штаркхен не мог не обратить внимание на молчаливого квигсцэра: пусть гадает, для чего тот здесь, в компании самых могущественных людей Аора.

- Я решил вернуться к нашему последнему разговору, магистр. В тот раз ты дал мне немало пищи для размышлений: полагаю, будет правильным рассказать об их результате.

- Весьма польщён, владыка – и всегда рад послужить тебе в качестве собеседника.

- Взаимно, магистр: я тоже весьма ценю твою мудрость. Ты предложил империи семь десятков и ещё троих магов, чтобы сражаться против общего врага – это очень щедрое предложение, но я вынужден его отклонить.

«Ах, какое безупречное выражение удивления. Как аккуратно поднялись брови, как изогнулись – самую малость – губы! Ну же, спроси: я жду!»

- Могу я узнать о причине такого решения, владыка?

- Для этого ты и здесь. Интересы империи требуют, чтобы я принял предложение Столпа Почтенного совета Вольной державы Кристогле, Ренсдаса Эверста. Аттрея принимает мир, который он предлагает.

- Мир с крестомантами, владыка?..

«Ты переигрываешь, магистр. Твоё изумление поддельно, позади него прячутся гнев и что-то ещё – что-то очень похожее на презрение.»

- Мир с государством сорвалле. Как видишь, здесь присутствует квигсцэр Внутренней стражи: ему удалось выяснить, что за решением об установлении несправедливой торговой блокады стоят изменники. Они принимали золото от торговцев, мечтавших устранить сильного конкурента – и таким образом спровоцировали войну. Я признал возмущение Вольной державы законным, а возврат к прежним условиям торговли и мира – не несущим урона нашей чести. Армия Кристогле добровольно очистит имперскую территорию. Война окончена. Ты можешь отозвать из Альда оторванных от своей практики магов.

- Но владыка!..

«А, вот и оно. Неужели треск твоих тщательно продуманных, длящихся годами планов столь неприятен? Неужели этот звук способен нарушить даже твоё хвалёное самообладание? Или это тоже – игра?»

Император приподнял бровь.

- Ты не согласен, магистр?

- Я не вправе противиться решению императора, но если мне будет позволено высказать своё мнение...

- Тебе будет позволено, - перебил Алевин Кайнэ человека, который явно не собирался ждать разрешения. – Говори свободно.

Щека магистра едва заметно дёрнулась.

- Я прошу обдумать это решение ещё раз, владыка. Не мне судить о нуждах и выгодах имперской политики, но я могу лучше, чем кто бы то ни было, судить о тех силах, что стоят за спиной Кристогле.

- И что нам до них, магистр?

- Вам до них – ничего, владыка. Но им есть дело до всего мира. Если отступить сейчас, когда они нанесли удар, когда посмели проникнуть в сердце Аттреи – новый удар не заставит себя ждать и будет куда страшнее.

- Державой пока что правит Совет, а не крестоманты.

- Я не так уж сильно в этом уверен.

- Так значит, ты хочешь войны, магистр?

Штаркхен замолчал. Эмоции, которые начали незаметно проступать на его лице, растворились в холодном безразличии.

- Я не желаю войны, владыка, потому что я не безумен. Но бывает так, что война неизбежна, и лучше нанести удар первым, чем ждать, когда удар нанесут тебе.

- И бросить в огонь десятки, если не сотни тысяч моих подданных, ради одних только подозрений? Ради колдунов, которых прикормили в Державе?

- Они, сами того не ведая, готовы возродить на земле царство древнего зла! Крестоманты призывают в мир Первых детей, но кто встанет против них с Сайваргом в руке?

- Сайварг, - император растянул губы в искусственной улыбке. – Меч, что был выкован молотом Безымянного кузнеца. Не странно ли, что первые магистры Гарморы тоже звались безымянными? Не странно ли, что нынешний магистр так хочет начать войну, что отдельные банкиры и главы торговых домов услужливо пляшут под его дудку, давая к этой войне отличнейший повод? Не странно ли, что маги начинают прибывать в Альд ещё до того, как на севере начались военные действия, а безымянная шпионская сеть, которая не служит ни одному из мирских владык, едва не поставила под контроль богатейших людей империи? Не странно ли, наконец, что наши войска атакованы мощным оружием, о котором до сей поры не было известно никому, даже мудрецам из Гарморы, которые знают на свете всё?

- Владыка...

По лицу магистра бежали тени. Казалось, ещё немного – и оно исказится, превратится во что-то совсем иное. На мгновение Алевину Кайнэ почудилось, что перед ним сидит не человек, а одна из тех древних тварей, что способны принимать любое обличье – и вот-вот откроет истинный лик.

- Но Сайварг утрачен во тьме веков, и вы решили империю сделать своим оружием. Своим нерассуждающим клинком. Ты зашёл слишком далеко, магистр!

Они упёрлись друг в друга взглядами, властитель и маг: белая ярость Аттреи, чёрное пламя Гарморской школы.

- А ты не слишком-то учтив, владыка, - тяжёлым голосом заметил Штаркхен. – А меж тем, я не один из твоих вассалов. Не решил ли ты, что больше услуги Гарморы тебе без надобности?

Бледная маска императорского лица дрогнула. Пополз вверх левый уголок губ.

- А не решил ли ты, маг, что можешь мне угрожать? Здесь, в моём доме, в моей стране?

Молчание повисло грозовой тучей. Лицо магистра становилось твёрже и твёрже, превратилось в кусок старого дерева, император же продолжал усмехаться – криво, не отводя взгляда. Одна искра – и всё обратится в пепел. Одна искра...

- Нет, владыка. Я бы не посмел проявить такую неслыханную дерзость.

Маг стоял, бросив свой незримый клинок. Лоб его избороздили морщины усталости.

Голова императора дрогнула в едва заметном кивке.

- Ты расскажешь мне всё – и тогда я приму решение.

Штаркхен кивнул.

- Будет лучше, если эти сведения...

- Квигсцэр останется, - оборвал его император. - Он рисковал жизнью, чтобы открыть мне глаза: теперь заслужил право услышать обо всём из уст самого магистра.

***

Императорский фарфор поднесли для всех: кабинет наполнился цветочными ароматами. Белая чашка для Алевина Кайнэ, чёрная – для магистра и небесно-голубая – для квигсцэра. Это тоже было прихотью – маленькой прихотью человека, вынужденного подчинять свои желания государственным интересам. Император подбирал посуду и столовые приборы для своих гостей лично: под эту коллекцию во дворце была выделена отдельная кладовая.

Форгл молчал, лишь иногда вежливо прикасаясь губами к чашке. Штаркхен, чуть постаревший и утративший обычную остроту черт, как ни в чём ни бывало отхлёбывал чай. Когда он признал поражение, признал все безумные обвинения – император едва не утратил контроль над своими жестами и словами. Он ожидал жестокой битвы, ожидал даже катастрофы – но удар достиг цели неожиданно быстро. В этой лёгкости таился вопрос: не ждал ли магистр именно такого развития событий? Не готовился ли он к поражению, чтобы демонстрацией слабости выиграть настоящую битву? Ответа не было.

- Что ж, признаю: мы действительно держали в Альде тайную сеть. Не Школа, как таковая, но лично я и мои доверенные соратники. Подобные вещи едва ли кого-нибудь удивят: иметь своих агентов в чужих столицах стало правилом хорошего тона среди владык.

- И лишь Гармора, как водится, вне политики... – покачал головой император. – Просто её магистр завёл собственную тайную службу в качестве личной игрушки.

- В качестве инструмента, владыка.

Штаркхен не отреагировал на выпад – но и не смутился ни капли. Едва ли он вообще был способен на смущение или стыд.

- Этот инструмент был создан, когда стало очевидным, что Школа совершила ошибку. Позволила выжить нескольким отступникам, затерянным, казалось, в безвестности. Когда стало ясно, что маги, отвергнувшие Хартию, обосновались в Кристогле, достать их мы уже не могли – но и оставить в покое не могли тоже. Предатели вступили в союз с врагами рода людского: об этом имелись достоверные сообщения.

- Позволь, я угадаю: к решению проблемы вы подошли со всей возможной решительностью?

- Именно. Мы... хотя в большей степени лично я... решили уничтожить рассадник зла целиком. Нашего врага вполне устраивала возможность свободно укореняться на севере – но эта возможность не могла устроить нас. Стоило промедлить пару десятков лет – и гнездо могло разрастись до такой степени, что мир получил бы шанс припомнить войны Древней эры. Да, владыка, ты прав – мы решили империю сделать своим оружием. Сделать так, чтобы она сокрушила Кристогле – а уж мы позаботились бы о том, чтобы выжечь всю расплодившуюся там мерзость. Кто мог знать, - магистр отвесил в сторону Форгла полупоклон, - что этот достойный человек сумеет так быстро вскрыть наши планы. Я проиграл в тайной войне и признаю своё поражение. Несмотря на весь объём знаний, мне попросту не хватило опыта, который в достатке имелся у Кариса Форгла.

Экзекутор посмотрел в сторону Алевина Кайнэ, получил молчаливое разрешение и вернул магу поклон.

- Не прибедняйтесь, магистр. Вы всё-таки сумели начать войну. Если бы я остановил вас раньше – то мог бы говорить о собственном превосходстве, но не теперь. Полагаю, в вашей игре вы и не думаете признавать поражение?

- С чего бы? – фыркнул Штаркхен, демонстрируя полоску белых зубов. – Верно, война уже началась. У меня не вышло водить вас за нос, но я попробую убедить императора в необходимости её продолжать.

«Поразительная наглость. Вор, которого поймали за руку, торгуется с хозяином краденого!»

- Попробуешь? – вкрадчиво спросил Алевин Кайнэ. – Или ты уверен, что я соглашусь, потому что уже не имею выбора?

- Я бы не хотел показаться неучтивым, владыка. Скажу так: ссора между империей и Школой не нужна ни империи, ни Школе. Да, я пытался использовать Аттрею, как инструмент – но не во вред Аттрее. Империя ведь тоже не сидит, сложа руки? Мне доподлинно известно, что за каждым магом там, где это возможно, установлена слежка. Не удивлюсь, если там, где я полагаю это невозможным, она тоже ведётся. Мы не враги, владыка – и я готов это доказать.

- Доказать.

Император встал. Усталость от разговора боролась в нём с холодной яростью. Штаркхен, вроде бы проигравший, разгромленный, признавший свою вину, продолжал диктовать ему, что правильно, а что нет. Хуже того: император и сам понимал, что войну невозможно остановить, не пошатнув династию Кайнэ и всю Аттрею. Признать это – означало признать правоту магистра, а такая капитуляция перед обнаглевшим магом была противна его природе. Штаркхен действительно загнал его в ловушку, выйти из которой можно было, лишь разломав всю её конструкцию. Перейдя на другое поле.

- Первое.

Он бросил это слово, как камень, и подождал, пока магистр поднимет взгляд.

- Я хочу знать, каким образом и кого именно подкупили или запугали твои агенты. Всё, абсолютно всё, без малейших умолчаний – я имею средства проверить это. Второе: я хочу знать, какое оружие применила армия Кристогле в битве под Ральдсваном. Уверен, магам оно известно. Третье: я хочу знать, кто такие эти «отступники» и как они связаны с Гарморой. Четвёртое: Гармора подпишет новый договор с Аттрейской империей, согласно которому допустит имперских дипломатических представителей на свою территорию, откажется от любых тайных действий на территории империи, выплатит компенсацию, размер и состав которой будет определён позднее, и обеспечит бессрочное, непрерывное и добровольное присутствие не менее, чем восьми магов, на Северном рубеже в качестве жеста доброй воли.

От его взгляда не укрылось, как дрогнули губы квигсцэра.

«Я бы поставил два своих меча и весь фарфор против кухонного ножа и глиняной миски на то, что он хотел рассмеяться. Увы, здесь некому принять эту ставку.»

Некоторое время магистр сидел неподвижно. Потом, как ни в чём ни бывало, пожал плечами.

- Требования обременительные, но справедливые. Аттрея – по своей воле или же нет – сделала то, чего мы хотели. Гармора должна сделать то, чего хочет Аттрея.

Форгл немного переменил позу, в которой сидел.

- Да, квигсцэр?

- Могу ли я тоже задать магистру один вопрос? Уверен, он не покажется ему обременительным.

Алевин Кайнэ повернулся к Штаркхену.

- Магистр?

- Разумеется. Агир Форгл заслуживает свою награду, а зная его пристрастия – лучшей наградой для него будут ответы. Так почему бы и не мои?

- Благодарю, - сдержанно кивнул Форгл. - Вам известно имя «Келиас Бледносвет», магистр?

Штаркхен снова пожал плечами.

- Не думаю. Но я знаю, кто носит такие имена, - холодным тоном добавил он.

- Это имя человека, который стоит за крестомантами Кристогле. Стоит за спиной Совета.

- Откуда это известно?

- Неважно. Если вы не знаете, кто он...

- Подожди, - магистр недобро улыбнулся. – А знает ли Внутренняя стража какие-нибудь приметы, по которым можно опознать этого таинственного Бледносвета?

- Знает.

Форгл взглянул на императора. Тот кивнул.

- Выглядит молодо, но вряд ли особо молод. Лицо женственное, волосы чёрные и длинные. Говорит мягко. Способен подчинять людей своей воле и управлять ими, как марионетками.

- Судя по всему, не сорвалле?

- Нет, магистр. Возможно, из племён кимвлод.

- Кимвлод... – протянул магистр, будто пробовал слово на вкус. – То, что не сгорело в огне... Я знаю, о ком ты говоришь, квигсцэр. Не о конкретной личности, но о том, что он такое. Откуда взялся. В знак своей доброй воли – равно как и для того, чтобы между нами не осталось недопонимания – поведаю тебе, владыка, и тебе, квигсцэр, одну легенду. Именно легенду, так о ней и стоит судить. Вам, должно быть, известно, что гарморская школа была основана ещё в Древнюю эру? Конечно, поначалу не звалась она ни гарморской, ни даже школой, но корни этой истории лежат там – в глубине веков и тысячелетий.

- Нам и в самом деле это известно, - ответил за двоих император.

- А известно ли вам, что Гармора не всегда была единственной школой магов?

Он посмотрел на них так, как смотрит фокусник, показавший коронный трюк.

- Древняя эра – эпоха великих войн. Войн с нелюдями за место под солнцем и войн с Первыми детьми, что не оставили человека в покое. Люди нуждались в оружии, защите и наставлении – а потому искали их везде, где могли найти. Магия стала очень эффективным оружием, и владению этим оружием учились и учили многие. Таким же оружием оказалась и крестомантия.

Чашка в руках магистра описала небольшой круг.

- Принципиальная разница стала ясна лишь позже, и когда это случилось – война обрела ещё одно измерение. Война магов, исповедующих чистоту Искусства, с магами, готовыми использовать любую силу, что попадёт в их руки. Как вы понимаете, первые победили – а победив, озаботились тем, чтобы на прополотом поле не взошло новых сорняков.

- И всё же они взошли, - сказал император. – Неужели те, кто заботились о полях, стали слишком уж нерадивы?

- Этот упрёк я принимаю со смирением, ибо не могу сказать, что он совершенно несправедлив. Безымянные магистры убили многих, но, конечно, не всех. Остались затаившиеся крестоманты. Остались те, кто не принял философию пуризма и проповедовал синтез: они ушли на север, в дальний и неласковый край по соседству с юрга – к Ванадис Гвиэн, Сияющим Пикам.

- Кимвлод, - кивнул Алевин Кайнэ. – Дикари, отшельники, горцы восточного хребта. Народ, о котором, по его отдалённости и ничтожности, редко упоминают даже в трактатах об устройстве земель.

- Как оказалось, мудрость этого народа вовсе не соответствует мнению об их ничтожности. Они пронесли сквозь века философию и знание родом из забытой ныне эпохи. Гармора же, напротив, слишком долго пребывала в мире и блеске славы, более заботясь о приумножении знаний, доходов и прочих благ, чем о чистке дальних пределов Аора от угнездившейся там плесени. Хуже того: мы позволили сомнениям зародиться в наших собственных рядах – и некоторые из отрёкшихся смогли уцелеть. Я, да простится мне некоторое бахвальство, возвращаю Школу на пути, что были ей заповеданы тысячи лет назад. Не все байки, которые обо мне травят – выдумка, но и не все достоинства, которые мне приписывают – правда. Сейчас, давая Аттрейской империи обещания, которые многим в самой Школе покажутся немыслимыми, я признаю собственную слабость – и делаю это для того, чтобы исполнить свой долг, как мага и как магистра.

- Значит, Школа не всегда была единственной, но хочет навсегда таковой остаться?

- Да, владыка. Этот бастион я не готов уступить даже тебе, иначе всё потеряет смысл. Не только имена первых магистров остались тайной: из летописей вымарали даже войны, в которых пеплом развеялись иные школы, гнёзда крестомантов, а то и целые племена. Но маги Гарморы всегда служили человечеству, владыка. Не отделяли себя от людей, даже если и пытались их направлять. Я помню об этом, я не забыл наставления Безымянных магистров – как и все, кто возглавляли Гармору до меня. Поэтому я стою перед тобой, как твой меч, и моя гордыня мне не помеха.

- Хотел бы я знать, что и после войны она не станет помехой в исполнении твоих обещаний. А ты, Форгл? Как ты полагаешь, должна ли империя идти до конца, как убеждает нас магистр Штаркхен?

Квигсцэр не шелохнулся.

- Мне сложно судить о большой политике, мой император. Но я опасаюсь, что увязнув на севере, Аттрея оголит если не свои границы, то свои интересы на юге и на востоке. В то время, как мы будем связаны войной, Сантра, Ольвандар, Шиварна Фашьяр и прочие больше не станут считаться с нашим мнением. В лучшем случае, могут вспыхнуть новые войны за передел границ и всяческих привилегий. В худшем...

- Худшее случится, если мы увязнем надолго. Но пока имперские войска будут одерживать победы – никто не вмешается. Будут стоять и смотреть, как полыхает Север, и втайне злорадствовать, потому что устали бояться и почитать нашу мощь. Более того: куда выгодней им всем стала бы победа сорвалле, ибо те – далеко и никогда не сумеют объединить народы Благоверы, а империя – близко, и сильнее, чем древних демонов, боятся короли, что аттрейцы однажды пошатнут сложившийся порядок вещей. Так и шиварна: глаза их станут смотреть на запад, станут собираться хаштары и табуны, и если всеотец решит, что старинный враг ослабел – его полчища снова перейдут Гортраву, а край небес потонет в дыму. Магистр прав: нас лишили выбора, квигсцэр. Мы должны не просто воевать, но воевать успешно и быстро. Видишь, - вновь обратился он к Штаркхену, - я тоже откровенен с тобой, хотя именно ты повинен в том, что произошло.

Магистр медленно встал. Взглянул в глаза императору – и вдруг поклонился. Не обозначил поклон, не кивнул – склонился неспешно, приложив руку к груди, с уважением и удивительной грацией. Сделал то, на что, казалось, была неспособна его спина.

- После этой войны мир будет уже не тем, что прежде. Если Аттрея победит...

- Если? – перебил его император.

- Если, владыка. Я не отступаю от своих слов, но не могу предугадать, как обернётся столкновение с тем, что свило гнездо на землях Кристогле. Если империя, как я надеюсь, одержит верх – у неё не останется соперников во всём Аоре. Тогда – клянусь в том именем Школы – Гармора присягнёт на верность тебе. Маги вернутся в мир, от которого отстранились.

- Если, значит.

Алевин Кайнэ на миг задержал дыхание. Ставки выросли, да так резко, что воздух показался ему разрежённым, словно высоко в горах. Теперь ему предлагали весь мир – это было так же очевидно, как и настоящая заинтересованность магистра в тотальной войне до полной победы. Словно наяву он увидел грань, на которой вдруг оказался: неверный шаг – и в пропасть рухнет не только император, но, быть может, и весь народ. Зато в конце тропы... Если боги и вправду лишь единожды ставят каждого человека перед выбором – то над Алевином из династии Кайнэ прямо сейчас простёрты их длани. Стать в один ряд с легендарными императорами прошлого, с Алевином Гройдэ, в честь которого зовётся он сам, и с Даньеном Кайнэ, родоначальником нынешней династии – великий соблазн и великий вызов. Но куда больший соблазн – перекроить весь мир, заложить основы для будущего, полного сиянием порядка и человеческого достоинства.

Если только он не оступится.

- Против нас будут сражаться маги-отступники? – сохраняя внешнее равнодушие, спросил император.

- Как маги они не годятся даже на то, чтобы чистить мне сапоги. Без Школы, что веками оттачивала мастерство и дисциплину ума, они способны лишь на жалкие трюки или неконтролируемый выброс силы. Нет, опасаться стоит в первую очередь крестомантии.

- И метательного оружия огромной силы.

- Мы знаем, что это. Я обещал рассказать – и я расскажу.

«Я уже попался. Я ищу не причин отступить – но поводов принять предложение. Видят боги, он это понимает.»

Мрачная улыбка осветила лицо императора.

- Ты искусил меня, магистр. Да будет так! Сорвалле. Народ, отвергнувший Благоверу и поклонившийся древним тварям. Почему бы и нет? Почему бы и нет, если ты дал повод мне в руки? Мы выступим против кристов. Выступит вся империя – слишком долго её мечи оставались в ножнах.

Он посмотрел на квигсцэра.

- Я ценю содеянное тобой, Карис Форгл, белый экзекутор, квигсцэр палаты Внутренней стражи Сайфат рэ Тарм. Преданность не останется безвестной, совершённое да удостоится награды.

- Я ничего не успел сделать, мой император.

- Если бы люди умели обгонять время, квигсцэр... Но решение принято, и решение будет исполнено. Маги заплатят цену за совершённый обман, а кристы заплатят цену за осквернение аттрейской земли. Ты раскрыл заговор, и мы больше не подобны слепым детям – а значит, никто иной не присвоит плоды нашей победы. Карис!

От звука своего имени, произнесённого голосом императора, экзекутор вздрогнул.

- Да, мой император.

- Отныне и до конца войны, ты – квигсцэр Сайфат рэ Тарм со всеми его палатами. Твои должность и полномочия приравниваются к полномочиям сандэроса, для чего своей властью я ввожу степень и звание алого экзекутора и присваиваю эту степень тебе. Озаботься придумать себе новый форменный плащ.

***

Люди и голоса. Малиновый закат льётся сквозь высокие витражи. Человек на троне прям, недвижен, бесстрастен.

Тронный путь освещает тысяча ламп. Это традиция: пока император восседает на Квигсцэс рэ Дан, тьма не имеет власти.

Человек на троне знает, что тьма многолика и лампами её не сдержать. Ему хочется оглянуться, увидеть изваяния Отца Аргу и Матери Энги, посмотреть в их нечеловеческие глаза и найти там хоть немного поддержки.

Нельзя. Император не оборачивается.

Седобородый альд в синем, отороченном мехом плаще поверх старинных лат выступил вперёд, за линию гвардейцев, окруживших ступени трона. Оглядел собрание, взглядом заставляя умолкнуть.

Офицеры, чиновники, дипломаты. Камзолы, платья, мундиры. Коротко стриженые головы военных и серебряные нити в причёсках дам.

Глаза. Множество глаз, за которыми пляшут огоньки беспокойных мыслей.

Человек на троне встаёт, поднимает руку. Старик в латах повторяет его жест мгновением позже, хотя стоит спиной к императору.

- Осиянный принял решение.

Альд не договорил, но под сводами зала, от одного человека к другому, летел уже многоголосый шёпот, и всё отчётливее звучало в его волнах биение одного лишь слова: война. Оно меняло лица, стирая с них всякое подобие улыбок, заражая каждого, чьих ушей коснётся, выдавая себя поджатыми губами, твердеющими скулами, остывающими глазами. «Война...» - шептали величавые старцы, «война» - роняли суровые мужи, «война!» - восклицали юноши, «война» - тяжко вздыхали жёны.

Раздался громкий удар древками алебард о камень – это гвардейцы, требуя уважения к альду, слитно опустили оружие.

- Аттрея не станет требовать восстановления границы – ни мечом, ни словом.

Собрание вздрогнуло, как пронзённый стрелой олень, но вестник всё ещё не закончил.

- Все императорские домены призываются исполнить Единую клятву. Всякий, попытавшийся уклониться, объявляется изменником, клятвопреступником, отверженным от милости и закона, и подлежит ледяной смерти. Тронный клинок покидает ножны, и не войдёт в них до тех пор, пока кровь не искупит кровь, сталь не повергнет сталь и пламя не вернётся туда, где было разожжено!

Распахнулись двери на другом конце залы. Колонна гвардейцев промаршировала внутрь, оттесняя людей с прохода. За ними внесли Тронный клинок – одну из древних регалий, что были изготовлены ещё при прошлой династии.

Бархатное ложе меча торжественно несли двое альдов, ещё один шёл следом за ними, на его вытянутых руках покоились ножны. Сталь сияла под светильниками – яркая серебряная полоса поверх алой ткани, неожиданно простая, украшенная одним лишь синим камнем в навершии.

Всё так же медленно, шаг за шагом, меч пронесли к подножию трона. Альды поднялись по ступеням и преклонили колена. Рука Алевина Кайнэ сомкнулась на рукояти.

- Мы выступим и заставим демонопоклонников поклониться истинным богам и аттрейской звезде!

Аргу и Энги по сторонам трона бесстрастно взирали на вскинувшую руки толпу.

***

Военная машина империи приходила в движение, и никто не смог бы сказать, будто её шестерни плохо смазаны. Мчались, сменяя лошадь за лошадью, чёрно-белые императорские гонцы – птицы беды и гнева. Приходили в движение гарнизоны. Формировались обозы, распахивались двери складов, отряды кавалерии и пехоты маршировали по дорогам, сливаясь в полнокровные сантармы. Хмурые стаэты с лицами, иссечёнными стальным ветром, ходили по домам, выкликая имена солдат второй линии.

Мужчины шли на войну.

Я вышел из Альда вместе со своим сайгэтом. В лагере стоял весь дэтайн – десять укомплектованных полусотен, частью – ветераны, частью – призванные в армию резервисты. Очень скоро отряд разросся до размеров небольшого корпуса, и я восславил свою судьбу за то, что не стал ни офицером, ни логистом в имперской армии. Дирижировать такой массой лошадей, людей и телег, не позволяя ей ни остаться без снабжения, ни застрять в каком-нибудь городке, должны были люди с железной выдержкой, памятью счетовода и способностью обходиться без сна по нескольку суток.

Армия маршировала на север. Протискивала своё стальное тело сквозь артерии имперских дорог, заползала в подготовленные лагеря, гремела колёсами, говорила свистками и барабанным боем. Основные силы уже развернулись под важной крепостью Кленна, окопались и заперли оккупированный кристами ланберат. Я, магистр и несколько магов сопровождали последние подкрепления: пехотный сантарм второй линии, три тяжёлых конных дэтайна, отдельный дэтайн стрелков и обоз с военным снаряжением, недостающим на армейских складах. Семь тысяч бойцов и не меньше тысячи приписанных к ним помощников – кузнецов, швей, шорников, хирургов, плотников – все они вращали колёса механизма, скованного волей империи.

Марш через центральную Аттрею был лёгок. Городки и деревни здесь стояли так тесно, что жильё никогда не пропадало из виду, а дороги были устроены лучше, чем в любой из виденных мною стран. Пехота маршировала налегке: вслед за каждым сайгэтом катились четыре повозки, гружёные доспехами и прочим скарбом. Свои повозки были и у дэтайна, а позади сантарма двигался основной обоз.

Я, по своему положению, ехал на Телене. Маэдан Лайва, гатрэн моего сантарма, был не очень доволен такой дерзостью, косился неодобрительно, но молчал – магов хоть и включили в пехотные подразделения, хоть и заставили формально подчиняться имперским офицерам, однако к рядовым приравнивать и не думали. Оно и к лучшему, поскольку едва ли я даже под угрозой кары со стороны магистра согласился бы готовить кашу и мыть котлы наравне со всеми.

Когда бы мы ни вступали на улочки, застроенные плотными рядами домов, когда бы ни проходили мимо деревни, сгрудившейся вокруг шпиля местного храма – к армии выходили девушки и хозяйки. В белых, до пят, платьях, какие аттрейские женщины надевают на церковные праздники, выносили они кувшины сидра, ягодные пироги, караваи свежего хлеба или корзины яблок. Многие, подбегая, повязывали солдатам ленточки на удачу – белые, красные, голубые. Иногда ленточки были простые, а иногда именные – с вышивкой.

Ветеран, которого я спросил об этом обычае, громко фыркнул и рассмеялся, глядя поверх зелёных полей.

- А это, господин, маг, издавна принято: какая девушка повязала ленточку с именем – значит, обещает выйти замуж за этого человека. Если потом откажется – будет большой позор.

- Но тот, кто получает такое предложение, он что – тоже обязан на ней жениться?

Мы оба посмотрели на идущего впереди новобранца – на его плече красовалась шитая золотой нитью повязка, завязанная девичьими руками едва ли половину часа назад.

- Да нет, конечно – как вам такое в голову взбрело, мастер? Это как вексель: хочешь – к уплате предъяви, а хочешь – забудь.

- И многие... предъявляют?

- А чего бы не предъявить? – усмехнулся он. – Считай, готовая жена, ни сговариваться не нужно, ни ещё чего. Многие, кто жениться не прочь и кому девчонка по душе пришлась, вернутся наверняка.

Тут на широкое лицо солдата наползла туча.

- Если живы останутся, - сказал он совсем тихо, чтобы не услышали остальные. – Говорят, когда с шиварна рубились, ни один на войну без ленты не уходил. Теперь вот вспомнили о таком, беду отвести хотят...

Мне, конечно, ленточек не досталось – ни именных, ни даже обычных. Зато достался пирог с клубникой от пышной и краснощёкой дамы, которым я с аппетитом подкрепился на привале. Келеша тоже уплетала за обе щеки: мясо, предмет сакральный для любого вояки, для неё было несъедобно и отвратительно – зато выпечку, фрукты и овощи сонья поглощала в большом количестве и без всякого вреда для фигуры.

Место моей спутнице нашлось сразу. Она то ехала со мной на Телене, то шла пешком, то болтала ногами, сидя в телеге и глядя по сторонам. Армейский устав запрещал ехать на повозках сайгэта всем, кроме возниц, больных или раненых, но Келеша мгновенно приглянулась солдатам и для неё сделали молчаливое исключение – тем более, что она-то вовсе не гнушалась готовить, чинить всякие мелочи и ухаживать за лошадьми, от страха перед которыми давно избавилась. Порой казалось, что солдаты и вовсе не прочь отобрать у меня это беспокойное чудо – вот только чудо никак не хотело отбираться, а потому я поглядывал на аттрейцев свысока и кормил Келешу из своего усиленного пайка.

Монотонный марш утомлял – не столько физически, сколько своим размеренным однообразием. В конце дня командовали стать лагерем, и тогда солдаты брались за топоры, лопаты и молотки. Утром лагерь снимался, а войска выстраивались к походу – колонна за колонной, и так – насколько хватало взгляда. Вся эта масса людей общалась командами, свистками, сигналами труб и рокотом барабанов, умудряясь не сбиваться в толпу. Иногда на глаза мне попадались другие маги – унылые фигуры верхом на лошадях, что двигались рядом со своими сайгэтами. Пару раз мы встречались на привалах – знакомые незнакомцы, все – из разных посвящений, скрывающие собственную тревогу за высокомерием и отвлечёнными разговорами. После того, как я понял, что мои коллеги всё меньше говорят и всё больше пьют, желание участвовать в таких встречах окончательно испарилось. Иногда мы помогали солдатам – разжигали сырые дрова да лечили мелкие болячки – но в основном болтались при армии, как пугала при пшеничном поле. Наше время придёт потом.

На вечерних привалах гатрэн и стаэты учили меня строевым командам. Невольно вспоминалась Школа: методы обучения высокому искусству магии оказались удивительно похожи на те приёмы, что призваны вдолбить в голову новобранца хоть толику разумения.

Разумеется, нынешнее положение давало мне серьёзные послабления. Мага нельзя наказать хлыстом, словно рядового солдата, мага нельзя привлечь к хозяйственным работам, к магу положено обращаться с уважением, «достойным его персоны». Последний пункт неукоснительно соблюдали все старшины и офицеры: называя меня «червём-переростком» или «хвостом собачьим», каждый армейский ублюдок исправно добавлял вежливое «сударь маг».

Я, конечно, их понимал. Быстрое перестроение в бою – залог жизни, а посторонний внутри отлаженной машины пехотного подразделения – словно камешек в зубчатой передаче. Каждый солдат хотел быть уверен, что я буду для них поддержкой, а не обузой.

Мне выдали доспехи: стандартные латы пехотного образца, прекрасно ухоженные и хорошо подогнанные. К латам прилагались совершенно новая стёганая ринада[11] и такие же штаны. На марше это добро ехало в телеге, приписанной к моему сайгэту, но вечером Скутар помогал мне облачиться и с улыбочкой провожал на новый урок.

Скутар. В последнюю очередь подумал бы я о том, что этого лицемера отправят следить за мной даже в армию – но его отправили. Бритый череп и стриженая бородка, а между ними – ухмылка, от которой скривиться хочется, словно от незрелого яблока. Эта постылая рожа бросилась мне в глаза сразу, как только я прибыл к последнему построению, оттеснив всё прочее куда-то назад. Аттреец тоже глазел на меня, нимало не смущаясь, и по лицу его было видно, что уж он-то ни капли не удивлён. Я отвернулся – не видел смысла о чём-то с ним говорить.

На первом же привале Скутар подошёл сам, улыбнулся зашипевшей Келеше и присел напротив.

- Вот и свиделись, сударь маг. Видно, сами боги ведут нас одной дорожкой.

Бровь моя поползла вверх.

- Не слышал, что Карис Форгл успел обрести божественность.

Шпион рассмеялся.

- Нет, ему до божественности ещё пару ступенек пройти придётся. Пока агир стал всего-то алым экзекутором – первым и единственным. Оказался выше, чем квигсцэры Домов власти. Он и меня за собой утянуть пытался, да только неуютно простому солдату в таких высях, на землю хочется. Вот я и подумал – чего б со старым знакомцем на войну не пойти? Платят хорошо, а добровольца из армии даже агир Форгл не сразу вытащит. Так что я, выходит, начальству нос утёр и начальство оттого немало серчает.

Ложь была настолько безыскусной, что мне даже возражать ему не хотелось. Форгл не вытащит из армии обычного добровольца? Он ночной горшок из-под задницы Всеотца вытащит и заставит признаться, что у хозяина каждую неделю запор.

- Кончай разыгрывать спектакль, Скутар. Или ты по природе своей неспособен говорить правду, даже когда она очевидна?

- Ну вот, - покачал он головой, делая вид, что крайне обижен. – Когда я вру, ты мне веришь, а когда говорю чистую правду – оказываюсь лжецом.

- Сам виноват. Кто начал с обмана – обманом же и закончит. Если тебя приставили за мной следить – не знаю уж, за какие мои заслуги – то и следи себе, только не морочь голову.

- А я не вру, - серьёзно сказал Скутар. – Не было приказа приглядывать за тобой: такое, если надо, есть кому поручить – не заметишь даже.

- Охотно верю. А чтобы уж точно не заметил – рядом будет другой шпион, для отвода глаз.

- Эх... Ладно, что нет мне веры – то вина моя и только моя, здесь и возразить нечего. И что приглядывать я за тобой буду – чистая правда. Только не по приказу – сам так решил. Я ведь всё какую-то тяжесть на душе чуял: вроде и плохого не сделал, стране служил – и всё равно, нет-нет, да вижу за собой грех. Чужое доверие предать – оно и без того непросто, а ты, уж прости, наивный был, что олень, волков не видавший. Вот я и сходил в храм... покаялся. Священник меня выслушал, сказал – грех деянием искупается. Тогда и решил: надо, чтобы с тобой кто-то хитрый был, на твоей, то есть, стороне. Форгл сердился, но отпустил. Агир в таких вещах понимает...

Закончив до странности сбивчивый рассказ, он замолк. Я тоже молчал, пытаясь переварить услышанное. Религиозное чувство? Для меня это пустой звук. Скутар был наёмником, а значит – отпетым грешником, но кто его разберёт? Отца и Мать он изрядно чтил – по-своему, конечно, но чтил. Что до меня, то нет за моей спиной ничего такого, чтобы приставлять персонального шпиона или убийцу. Захотят прикончить – прикончат прямо в бою, для того найдётся сотня возможностей. С другой стороны – кто видит лучше, чем вырядившийся в маску друга? Шпиону со стороны бывает непросто, зато тот, кто втёрся в доверие, может быть рядом везде и всюду. Вынюхивать секреты Школы, наблюдать, делать выводы...

- Я не верю тебе, Скутар.

Разговор меня тяготил. Келеша сидела рядом, тихая и серьёзная.

- И не надо, сударь маг. Я, считай, для тебя урок: пусть поганый, зато полезный. Заодно – растолкую, как армейская жизнь устроена. Ты ведь ни знаков различия, ни команд пока что не разумеешь? С этим я помогу.

- Келеша, видишь этого человека?

- Ага! Плохой человек Скутар.

- Если вдруг понадобится делать что-то тяжёлое или грязное, поручи ему. Но к еде не подпускай и ничего ему не рассказывай. Хорошо?

- Хорошо, Алессан!

Я взглянул на шпиона.

- Ну, искупай свой грех. Посмотрим, насколько хватит твоего искупления.

Привыкнуть удалось даже к этому. Скутар в самом деле оказался полезен – знал о том, что означают многочисленные сигналы, где и как получить что-то из снаряжения, не потратив при этом пачку бумаги, банку чернил и месяц времени, а также что, в каком порядке и в каком случае надевать из доспехов. Его знания простирались даже в такие области, как военные приметы и тайная покупка отпечатанных типографским способом непристойных картинок – запрещённых, но неизменно популярных среди солдат. Одну такую книжечку я даже просмотрел – начиналась она невинно, с девушки, едва обнажившей ножку возле ручья, а заканчивалась задорным соитием на конюшне, причём три женщины изображали лошадок в стойлах. Келеша, заглянувшая через моё плечо, приобрела вишнёвый цвет, замерла, а потом сбежала. Дар речи вернулся к ней часа через два.

В тот день я с ужасом осознал, что наслаждаюсь жизнью, где можно ничего не решать – наслаждаюсь самым страшным своим кошмаром. Война по-прежнему казалась мне чем-то непередаваемо глупым, мерзким, бессмысленным – но в то же время я ждал её. Ждал битвы, в которой можно испытать себя самого, радовался отсутствию постоянных забот, даже смерти боялся отвлечённо, словно досадного недоразумения, которого легко избежать.

Аттрейцы шли воевать, и вместе с ними шёл я. Из-под синих небес центральной империи – всё дальше на север, всё ближе к свинцовому горизонту. От зелёных равнин, холмов, перелесков – к мрачным стенам древних лесов. Мимо дорожных колоколен – маленьких каменных башенок, стоящих на каждом перекрёстке, где ветер возносил молитвы Отцу и Матери. Мимо крепостей, усадеб и деревень – туда, где другая армия готовилась повернуть на юг.

По ночам мне снился Леннелей – цветной, сверкающий и пустой.

[1] Чёрная дорога – обычное место проведения казней в Альде. Примыкающая к внутренней городской стене площадь, оборудованная каменными эшафотами и восьмьюдесятью стационарными виселицами. Все восемьдесят заполняются повешенными крайне редко, однако неизменно поддерживаются в полном порядке, как символ неотвратимости наказания.

[2] Гарант – почётное звание членов старшего круга Ковенанта Альдов. Именно гаранты осуществляют судебную власть ордена и взаимодействуют с имперскими институтами.

[3] Ланберат – самоуправляемая территория в составе провинции.

[4] Стаэт – «призванный» – командир глента, или десятка. Назначается вышестоящим офицером из числа наиболее опытных солдат. Звание стаэта примерно соответствует сержанту и не требует дополнительного подтверждения в виде аттестации.

[5] «Именами Отца и Матери, да свершится так, что зло и тьма будут очищены!» Религиозная формула. Форма высказывания подразумевает, что указанное событие – очищение – уже свершилось в будущем, грамматически утверждает неизбежность его наступления.

[6] Иортэ – да будет так. Религиозная формула.

[7] «Оближи грязные ноги» – традиционное ругательство у народов сорвалле.

[8] Верске – «собака» в языках сорвалле.

[9] «Велброз на маскараде» – сюжет популярной пьесы, в которой герой попадает на устроенный людоедами маскарад. Велброз – единственный участник, кто ничего не знает о происходящем. В зависимости от варианта пьесы, иногда он догадывается о сути маскарада и спасается, но чаще оказывается съеден.

[10] Крайм – «предводитель», звание командира дэтайна, то есть подразделения из пятисот бойцов.

[11] Ринада – аттрейская стёганая куртка, надеваемая под латы. Имеет завязки и ремешки для подгонки по фигуре и обычно укреплена кольчужным полотном в области подмышечных впадин и воротника.

Глава 14. Кристогле, дорога.

Когда к тебе никто не привязан, ты никому не сделаешь больно.

Когда ты ни к кому не привязан, никто не сделает больно тебе.

Но почему тебе всё равно больно?..

Мыслитель Фишшар Эрехна, "Сожжённые мудрецы"

Пыль под ногами. Вечно грязные руки. Сыр, солонина и сухари. В доме господина Веспроса слуги всегда ели горячее, вдоволь было свежего мяса и овощей – теперь Вилстис вспоминала те трапезы, словно сказку. Глэр, казалось, едва заботился об их пропитании: что удавалось раздобыть по дороге – то и ели, и плевать было магу, сидят они в таверне за чашкой куриного супа, или грызут чёрствый хлеб под деревом. Одной радости было – чай. Его-то Глэр заваривал при каждой возможности, пил сам и Вилстис поил. К чаю у него находились то сушёные ягоды, то кусочки каких-то вяленых фруктов, отчего напиток становился на удивление ароматным.

Маг вообще не много внимания уделял удобствам, а уж прислуживать ему оказалось проще простого. Постирай при случае да сыра нарежь – вот и весь труд. Вилстис, засыпая, порой ворочалась: для чего-то он её взять согласился? Говорит мало, обходится малым, даже магию творит самую мелкую – дрова разжечь, если сыро.

Поначалу непривычной к долгой ходьбе девушке приходилось плохо. Ноги стирались в кровь и болели, так что по утрам и на сапоги смотреть было тошно. Потом приноровилась, благо, что к границе они шли окольными путями и не особенно при этом спешили. Пробирались ложбинами меж холмов, иногда могли сделать крюк, обходя какую-то деревеньку, а иногда – напротив, покупали у крестьян провиант и ночевали на сеновалах.

Будущее Вилстис страшило. Было тёплое место – не стало ничего. Было какое-никакое, а жалованье – остались только припасённые монеты в мешочке. Была надежда на замужество, пусть даже не по любви – не стало и этого: кто бродяжку к себе возьмёт? На Глэра она надеяться и не думала: уцепилась, за что пришлось, но куда её заведёт колдун-еретик? Когда решит, что Вилстис – одна обуза, да бросит, где придётся? Такой, как она, две дороги только останется – или в работный дом, или просить крестьян, кто позажиточней, на чёрную работу принять. Может, и возьмут – только волк медведя не ласковей.

Радость от чудесного своего спасения прошла быстро. Высыпалась, ровно крошки из дырявого кармана, и осталась гнетущая пустота, и дорога ещё осталась – иди, Вилстис, пока идётся, там видно будет.

А если нет?

Бывало, что маг чудил. Давал ей какие-то щепки, камешки, нитки – порой их надо было бросить через плечо, а порой – просто уронить себе под ноги. Она дивилась, но делала, тщетно пытаясь уловить хоть какой-то смысл. Глэр ничего не объяснял, а сама Вилстис только дивилась на такое неказистое колдовство. Правда, иной раз ей казалось, что кончики пальцев чувствуют брошенный мусор, будто он к ним привязан незримой нитью, но чего не выкинет воображение, измученное тревогой и страхом!

Когда под ноги лёг тракт, ведущий строго на север, её вдруг охватил настоящий ужас. Вспомнились солдаты, насилующие Кериссу. Солдаты Кристогле, что пришли вместе с госпожой Чиаланой и принесли зло на своих плечах. Каждый миг Вилстис представляла, как хватают её грубые руки, как волокут куда-то, как появляется из тьмы приторная улыбка ведьмы и мир снова сжимается в одну точку, из которой не сбежать уже никогда. Вечером она не смогла заснуть и лежала тихонько, раздумывая – не удрать ли, пока не поздно?

Не решилась. Задремала почти под утро, а утром встала такая измученная, что едва ноги переставляла. Такой она и запомнила последнюю ночь в Форсталле: колючее сено, вздохи коров за стеной, ровное дыхание мага где-то поблизости, да собственная тревога.

Солнце едва доковыляло к зениту, когда тракт упёрся в заставу.

Дорога была не королевская, местная – но достаточно широкая, чтобы шли по ней и вереницы возов, и конные. Кто-то, как они с Глэром, ногами топал – в основном, мастеровые да коробейники, а может, и бродяги, что притворялись рабочим людом, лишь бы не привлечь внимание патрулей. Сердце у Вилстис сжалось.

Застава – добротный сруб, склады и конюшня – казалась чьим-то подворьем. Солдат виднелось десятка два, чиновного люда – с полдесятка, звучала ругань, звенел кузнечный молот, мычал перегоняемый скот. От вида чёрных кирас и военных шляп ноги Вилстис слабели, а в животе разливался холод, но вскоре она заметила, что лица у вояк совсем не хмурые, во взглядах – ничего общего с теми цепкими и колючими взорами, что бросали на неё люди Чиаланы, а ругаются они громко, изощрённо и ничуть не стесняясь. Были они живыми, обычными и не особенно страшными.

Чиновник в суконном кафтане просмотрел бумаги Глэра, взял с него несколько медяков и чёркнул что-то на разграфлённом листе бумаги. Вилстис он и взгляда не удостоил: девушка стояла поодаль, не поднимая глаз.

Так, спокойно и буднично, миновали они границу. Дорога сделалась шире, вывела в городок с кирпичными домами, окружённый пастбищами и огородами. Люди в городке одевались скромнее, чем горожане Склансы, зато дома казались новее и основательней. Глэр оставил девушку на торговой площади, наказав ждать, а сам куда-то ушёл. Вилстис, чтобы не приняли за бродяжку, поторговалась и купила себе кое-каких вещей – валяную шапочку взамен соломенной крестьянской шляпы, немного жертвенного масла, кусок дешёвого мыла и пирожок.

Возле крохотного сквера, служившего единственным украшением площади, отдыхали несколько крестьян. Товар свой они сбыли уже давно – немного того товара в первые дни лета – и теперь ждали, пока жёны почешут языками на рынке да закупят соль, цветные нитки для рукоделия и прочие мелочи, нужные всякой женщине.

Мужчины тоже вели беседу – шляпы чинно лежали на коленях. Неспешно, со знанием дела, обсуждали погоду, осторожно – налоги, с надеждой – виды на урожай. Говор у них был грубоват, но вполне понятен, а на Вилстис хоть и обернулись, но с тем же непоколебимым спокойствием.

- Можно ли присесть, отцы? – спросила она с лёгким поклоном, дождалась ответных кивков и примостилась на краю лавочки со своим пирожком. Не так уж и страшно оказалось в другой стране!

- А ты, ферне[1], с кем пожаловала? – обратился к ней сосед, чья кряжистая фигура навевала мысли о старом дубе. Руки у него были грубые, мозолистые, твёрдые даже на вид, но голос тёплый, словно он кота гладил.

- С дядькой, отец, - ответила она, не раздумывая. – На север едем, в городе работать.

- На север? – переспросил другой крестьянин, с висячими усами, довольный, что можно обсудить ещё что-то, кроме набивших оскомину деревенских дел. – Это вы, конечно, зря такое надумали. Да ещё в город!

- Отчего ж зря?

- Так ведь война, ферне, - ответил кряжистый. - Советники на проклятых аттрейцев пошли, на еретиков, значит. Разбили их в битве, вот как дело повернулось. Только солдат кормить надо, вот и гляди – хлеб и прочее в цене вырастут, а в городе торговцы и без того всегда дерут в три цены.

- Зато нам теперь-то легче дышать станет, а? – вторил ему усатый.

- Почему – легче?.. – снова спросила Вилстис, не вполне понимая, о чём идёт разговор.

- Да ведь потому: врага разбили, торговля всякая вырастет, денег прибавится, а денег прибавится – то и налоги ослабнут, так надо думать.

Она едва не рассмеялась. Ну что за чудак, наивная деревенщина! Разве налоги могут ослабнуть, да ещё во время войны? Когда это богачи, которые всем заправляют, деньгу хоть малую из рук выпустят? Вилстис уже было открыла рот чтобы пояснить простаку все его заблуждения – а потом взяла, да захлопнула. Это она, счастливица, книжек три десятка прочла – а крестьянин что? Крестьянину староста королевский листок читает. То, конечно, в Форсталле, но в Кристогле, хоть и без короля – а порядка больше. Наверняка и тут такой листок есть, а может, ещё чего. Сиди да молчи, глупая, тогда за свою сойдёшь. Молчи, головой кивай, да запоминай, что сказано.

- Врага разбили, Вилкос, - всё так же степенно проговорил сосед Вилстис, - да на то и война – один раз ты побьёшь, другой раз тебя побьют. Вон, Северную погибель сколько раз бивали – а рубежи как стояли, так и стоят, солдаты на них как сидели, так и сидят.

- Сказал тоже – Северная погибель! На то она и погибель, что против неё рубежи стоят. А имперцы – другой разговор, они хоть еретики, а человечьим языком изъясняются. Раз побьёшь – потом и поговорить можно.

- Посмотрим, - хмыкнул кряжистый. – А вообще – не нашего ума это дело. С Катусского хутора сына Керста по набору взяли, вернётся, милостью Великих имён – скажет, как дело было.

- А ты, значит, с юга, ферне? – спросил ещё один крестьянин, сидевший от Вилстис дальше всех. – Говор у тебя такой, как у южных.

- С юга, отец. Из Форсталле.

Рассказывать о себе ей не хотелось ни на медяк, но крист, по счастью, и сам был рад поболтать.

- Тогда, может, и верно, что сюда вы с дядькой своим подались. На юге порядка нет: был кёльг без разумения – теперь и того не стало. А тут не пропадёте, коли работать приучены. Дядька-то твой ремеслом владеет?

- Писарь он, да счислять хорошо умеет, - ответила она с некоторым стыдом. Легенда о родственнике обрастала нежелательными подробностями.

- Ну, может, и не зря, - вторил вислоусый. – В город, то есть, идёте. Где ж ещё счислять всякое, как не там. У нас-то по-простому: должен мне Венсик трёх гусей – то вся округа и знает, - усмехнулся он добродушно. – А, Венсик? Гуси-то подрастают?

- Подрастают, - отозвался кряжистый. – Самых вредных сажей измажу да тебе ночью на двор подброшу. То-то жена твоя заголосит, как до отхожего места выйдет!

Все трое рассмеялись. Улыбнулась и Вилстис.

Завидев, наконец, мага, она наскоро попрощалась с добродушными кристами и скорым шагом пошла к нему. В какой-то момент ей начало казаться, что Глэр оставит её тут насовсем, отправившись по своим делам, так что завидев его хищный профиль, Вилстис словно мешок с плеч сбросила. Маг оглядывал площадь и был похож на сытого коршуна среди куропаток. Вилстис он лишь кивнул, тут же устремившись прочь по улице.

Густая тень Глэра лезла ей под ноги.

***

Неторопливое, тягостное путешествие из ниоткуда в никуда сменилось лихорадочной спешкой. Изменился и Глэр: был отрешённым и равнодушным, был холодным и презрительным – теперь же ни минуты не тратил даром, слова если и бросал – то отрывисто, как собакой командовал. Глаза его и вовсе превратились в две яркие искры, за которыми виднелся пожар.

Больше не шли пешком, словно нищие: в Гафлине, первом из крупных городов Державы, до которого они добрались, маг купил им места в конном экипаже.

Теперь-то, сидя возле крохотного окошка, Вилстис вспомнила рассказы о северных чудесах – раньше и подумать не могла, что увидит их своими глазами. Скажи – фургон, и на ум придёт унылая колымага с посеревшим от времени тентом, запряжённая крестьянской кобылой. Если ты успел повидать хоть что-то – вспомнишь фургоны странствующих артистов, похожие на домики с колёсами – медленные и неуклюжие, но при этом яркие и весёлые. Фургон, в котором ехала Вилстис, не имел ничего общего ни с первыми, ни со вторыми. Снаружи – чёрный, как ночь, округлый и вовсе не тяжеловесный. Изнутри – обитый войлоком, с лавками вдоль бортов, и не голыми, как можно ожидать – мягкими, словно мебель господская. Стёкла в окошках были прозрачные, а рамы, в которых они сидели, уплотнили кожей, чтобы не дребезжало и не задувал ветер. Когда все расселись, захлопнулась дверца и фургон тронулся, Вилстис затаила дыхание. Она видела рессоры на карете господина Веспроса, но сама ездила разве только в телеге – и теперь дивилась, как плавно катится повозка, как мягко подбрасывает её на буграх и кочках.

Днём, пока снаружи проплывали луга и перелески, мысли становились ленивыми, уплывали куда-то вдаль, за берёзовые рощи, за насупленные ельники, тут и там подступающие к дороге, за реки с горбатыми спинами каменных мостов, за городские башни и стены. Уплывали почему-то на север – туда, где сгинул отец, где высился необоримый пик Рестакленгсфельма, где жили дикие юрга и где когда-то обитало людское племя, опекаемое богами. К вечеру, по устоявшейся уже привычке, в разум Вилстис вползали тьма и тревога.

Теперь ясно было, что у мага есть какая-то цель, что он спешит в какое-то место – и это в Кристогле, где магам уготована одна смерть! Вилстис умела складывать числа – и с удивлением обнаружила в себе способность складывать поступки, чтобы угадывать невидимый пока результат. Чего он хотел от неё поначалу? Да ничего. Подобрал, как собачку, из жалости или ради удобства. Что-то вынюхивал и путал следы, не от людей – от колдовства чёрного. Заставлял её саму делать какие-то колдовские обряды, а когда получалось – бывал доволен. И теперь, когда между далёкой империей и Державой случилась война – он вдруг спешит, и прятаться не думает, и Вилстис тащит с собой – хотя какая от неё теперь польза?

Маг продолжал меняться. Чисто выбритый, умытый, в новой одежде, он уже совсем не казался странным бродягой. Серые волосы отрасли, стали мягче, с лица сошли тени, а обильная еда, похоже, сгладила острые грани, составлявшие лицо Глэра.

«Словно бывалый волк помолодел и отъелся, войдя в лучшую свою пору», - думала она, вспоминая рассказы отца о серых лесных зверях.

К тому времени, как по сторонам дороги выросли предместья Снорскамма, приелось даже путешествие в экипаже – но теперь Вилстис крутила головой по сторонам, как последняя деревенщина. Всё здесь было громадным – и башни под черепичными крышами, невесть зачем стоящие вдалеке, и тяжёлые, кирпичные, и сами словно кирпич здания складов, почти без окон, зато имевшие сразу несколько широких ворот. Вокруг этих исполинов теснились дома поменьше – конюшни, лавки, харчевни, мастерские и прочие, назначения которых она никак не могла узнать. Въезд в сам город находился под широкой, массивной аркой, стиснутой по сторонам круглыми башнями, возле которых стояли солдаты в чёрных кирасах. Дорога была широка и солдаты даже не думали останавливать проезжающих.

Широки – не в пример Склансе – оказались улицы в самом городе. Здания теснились и там, но не выпирали вперёд, не нависали верхними этажами, а чинно вытягивались в высоту. Многие имели по нескольку этажей, с рядами аккуратных окошек, с распахнутыми деревянными ставнями и блеском дорогих стёкол. Народ на улицах показался Вилстис совсем простым – пока экипаж не подкатил к постоялому двору. Только выйдя наружу, девушка поняла, что платья на горожанах хоть и невзрачные, но весьма добротные, без рванья и грубых заплат, что пошли на них не самая грубая шерсть и не самый дешёвый лён, и что нет кругом грязных нищих, без которых трудно представить себе всякое скопище народа, не то, что огромный город.

«Красный дуб» едва ли был самым дорогим постоялым двором в Снорскамме, но и он показался Вилстис невероятно роскошным. Весь отделанный гладким деревом, с баней и общим залом на первом этаже, с отдельными комнатами на втором и третьем, со сценами охоты на резных дубовых панелях и со слугами, которые к ней – к ней! – обращались не иначе, как «госпожа» - без подобострастия, но ведь и без издёвки! Впервые после того, как Вилстис бежала из дома господина Веспроса, ей удалось по-настоящему вымыться – не в холодном ручье или заросшем тиной пруду, а в настоящей бадье, среди пара, запахов мыла и душистых трав.

В комнате на верхнем этаже её ждал ещё один сюрприз: новая одежда. Две льняных рубашки, длинное тёмно-синее платье из тонкой шерсти, курточка, подбитая оленьим мехом, серый дорожный плащ. Глэр сидел за столом и что-то чертил на куске пергамента – будто нарочито рваном, с необрезанными краями.

- Старую одежду сними и брось за дверью.

Он поднял голову, глядя на Вилстис без всякого выражения. Она так и не научилась понимать, что за мысли обитают в голове мага: если тот не желал – на лице его не отражалось ни единого чувства.

- Чего ждёшь? – спросил он мгновение спустя, потому что Вилстис от неожиданности застыла на месте. – Эта дрянь тебе не понадобится.

Лицо безудержно краснело. Хорошо хоть, вечер был на дворе: при свечах и лампе не так заметно. Вот и вся «госпожа»: началась, да тут же и кончилась. Она представила, как отвешивает самой себе оплеуху: неужто позабыла, как на всё была готова, напросившись в услужение к магу? Да и чего стыдиться, когда от дерьма в одном ручье отмывались?

Вилстис припомнила госпожу Чиалану. Припомнила жуткое лицо Кериссы. Ни стыда, ни страха как ни бывало – память о пережитом ужасе смыла их, ровно дождь смывает пыль со стекла.

«Не будет со мною страха, а будет свет: лучше в огонь пойду, чем во мрак», - думала она, сбрасывая одежду.

- Подойди.

Она покорно подошла к столу: маг смотрел на какие-то безделушки, разложенные поверх пергамента. Тот был покрыт рисунком насыщенных чёрных линий – тревожным, лишённым стройности и единства, зато безупречным по исполнению. Все начертания казались идеально ровными, чёткими – ни единой кляксы или кривоватой фигуры, словно настоящий каллиграф рисовал. На чертеже, без видимой задумки, лежала всякая дребедень. Человеческий зуб, косточка, кусочек дерева, камень, свинцовый шарик и совсем уж непонятные вещи, вроде латунной трубочки с надрезом, проволочного паучка и бесформенных чёрных комков, неизвестно из чего сделанных.

На один из них, что поближе к центру, Глэр указал пальцем:

- Возьми его.

Колдовские опыты были ей знакомы, так что Вилстис без колебаний протянула руку и подняла кусочек что-то твёрдого и лёгкого.

Лёгкого?..

Ей вдруг показалось, что вслед за чёрной дрянью потянулся сам стол. Что вся дубовая столешница вместе с куском пергамента непостижимым образом изогнулись и дёрнулись, повинуясь движению её руки, будто не хотели отпускать взятое. Комната вокруг потемнела. Всё, кроме стола, разъехалось по сторонам и скрылось в тенях, и только чёрные линии на бледной выделанной коже стали ощутимыми, как верёвки, натянулись – и покинули своё вместилище, поднялись над пергаментом.

- Не отпускай! – рявкнул Глэр страшным голосом, и девушка сильнее сжала чёрный комок, напряглась, отдирая его от чего-то незримого, вязкого и тяжёлого. Представила, что тащит край простыни из кучи мокрого белья после стирки: пусть поддаётся плохо, но она сильнее, и злее, и вообще, она... она Вилстис!

Сила, державшая её руку, разом исчезла. В жилах играла пьяная, звенящая лёгкость, комната собралась назад, снова вылезла из теней, а пальцы сжимали кусочек тьмы, вслед которому вились длинные чёрные шнуры – тонкие, совсем невесомые. Вилстис повела головой, изумилась, когда мгновением позже всё вокруг тоже двинулось, будто хотело следовать за её взглядом, готова была упасть – но ноги держали крепко, и не слабость ощутила она, но силу. Казалось, вели она – и мебель пустится в пляс, а крыша дома сорвётся и взлетит прямо в небо. В воздухе вокруг плавали полупрозрачные, неясные фигуры – позади них всё плыло, а глаза не могли ухватить ни формы их, ни точного положения – будто каждая была и близко, и далеко. Девушка собралась уже сделать шаг, представила, как мир вокруг сминается и движется вслед за ней, но раздался громкий хлопок и она снова ощутила себя – собой.

Тело стало привычно тяжёлым, и тяжесть эта, ранее незаметная, теперь тяготила. Комната вновь приобрела твёрдость и неизменность – осталось только чувство сожаления о восхитительно-изменчивом мире, словно оборвался чудный, сказочный сон.

Вилстис смотрела прямо перед собой. Рисунка на пергаменте больше не было.

- Хороша. Очень хороша, - сказал маг, и она дёрнулась, вспомнила, что стоит перед ним совершенно голой, и внезапная похвала звучит более чем двусмысленно. Что он имел в виду? А главное – что он с ней сейчас сделал?!

Глэр встал и подошёл к ней почти вплотную. Он был чуть выше – ненамного, Вилстис и сама была рослая – но казался неимоверно сильным. Стоящие за магом тайны и возможности смотрели из его насмешливых светлых глаз, подавляя всякую волю к сопротивлению. Жёсткие пальцы Глэра ощупали её грудь, сжали почти до боли, пробежали по бёдрам, вернулись назад и ухватили за подбородок. Вилстис не отвела взгляда, не попыталась вырваться – надеялась только, что сумеет сдержать свой страх. Маг, проникая, кажется, в её душу, смеялся. Беззвучно, не меняясь в лице, смеялся, и от этого становилось жутко.

Он подтолкнул её в сторону кровати, опрокинул, а затем неспешно разделся. Вилстис не закрывала глаз, только немного смежила веки и отвела взгляд, чтобы не видеть ни Глэра, ни того, что с ней происходит. Когда он взял её, было больно, но она всё равно не проронила ни звука, не пыталась его оттолкнуть и не спряталась внутрь себя. Словно летописец, выводящий на бумаге то, что видит своими глазами, она записывала происходящее в памяти, наблюдая отстранённо и холодно. В какой-то миг, когда тело мага двигалось на ней, а его бёдра совершали нескончаемые толчки, Вилстис захотелось заплакать, но она снова себя сдержала. Её слабостей никто не увидит. Она сама предложила ему свои услуги: знала, что дойдёт и до этого. Не такая уж большая цена за своё спасение. Так она и станет жить дальше – ставя на весы своё выживание, и как раньше – в мечтах – уже ничего не будет.

Её глаза остались сухими даже в ту минуту, когда маг закончил и вышел из комнаты, оставив Вилстис, как использованную игрушку. Услужливая память подсунула наивные желания юной дурочки: любимый, свадьба, венки и танцы, и, конечно, жаркие поцелуи, от которых... она не знала, что бывает от поцелуев: невинности её лишили прежде, чем хоть кто-то поцеловал. Вилстис скривила губы в усмешке и стёрла цветные фантазии, словно грязь.

***

Путь лежал сквозь сердце Державы. Конные станции, сёла и городки: опрятная, устроенная страна. Не видно было ни бедности, ни богатства: кристы равно порицали и убогость, и расточительность. Нет, богатство конечно было, Вилстис хорошо это понимала – но это было не богатство роскошных дворцов и вычурных костюмов, не выставленное напоказ золото, а молчаливая, угрюмая мощь железа и кирпича. Каждая мануфактура, каждый склад, каждая дорога, засыпанная мелкой щебёнкой или мощёная гладким камнем, хранили отпечаток той силы, из которой складывается могущество всей страны. В Кристогле не видно было пришедших в упадок деревень, обветшалых зданий, неустроенных улиц – всё казалось созданным лишь недавно, по велению какого-то бога, и всё вертелось, как один механизм.

Вилстис смотрела и запоминала.

Ещё несколько раз маг проводил свои странные опыты, но уже без такого сильного эффекта – и ещё несколько раз пользовался её телом, в бане и на постоялых дворах. Она думала об этом, как об очередной обязанности, не особенно приятной, но и не такой уж тяжёлой.

Смотреть и запоминать.

Глэр спешил. Улыбался теперь не только глазами, но и губами: улыбался самому себе, а не Вилстис. Она же, сбросив апатию, казалась себе ожившей, полной сил и готовности сделать всё, что потребуется – но выжить. Маг в её планы выживания уже не входил. Ясно было, как день, что девчонка из Форсталле для него стала чем-то иным, нежели подобранная на дороге служанка – но не человеком, а полезной вещью. Для чего полезной? Вилстис не знала. Ей довольно было вспомнить его глаза, чтобы понять: нет для Глэра никакой разницы, кто она и что чувствует. А раз так – и она ему ничем не обязана.

Что волновало её всерьёз – так это странные силы, которые явственно пробуждались где-то внутри. Колдовские экзерсисы Глэра не прошли бесследно: он словно разворошил нечто спавшее в ней, и если поначалу оно снова засыпало, как только заканчивался опыт, то теперь шевелилось само по себе, даже без внешней помощи. Всё чаще Вилстис замечала, что видит краем глаза какие-то образы, фигур и тени. Смутные и неясные, они пропадали, стоило перевести на них взгляд, но вскоре опять возникали где-то сбоку. Хуже того, она стала чувствовать аромат – не настоящий запах, но нечто, чему не смогла дать лучшего названия. Временами она явственно ощущала, что поблизости находится нечто – как человек ощущает дуновение ветерка, запах свежескошенной травы, тень от высокого дерева – но ощущала это не зрением и не кожей, а словно бы чутьём. Знала: оно рядом, стоит протянуть руку – но это было другое «рядом», такое же нечеловеческое, как и новое чувство странного. Рядом – но отделённое от неё завесой, проникнуть сквозь которую девушка не могла.

Не могла без помощи мага.

Она не говорила об этом Глэру. Не мотала головой и не менялась в лице, понимая, что лишь сильнее распалит его любопытство и горящую в глазах нездоровую алчность. По-прежнему была кроткой и безотказной служанкой, довольной уже тем, что кто-то могущественный заметил её и не бросил подыхать на дороге.

Когда пассажирский фургон – уже третий, и ещё более роскошный, чем первый – добрался до пересечения двух широких дорог, произошло кое-что, окончательно уверившее Вилстис в том, что Глэр совсем не тот, за кого себя выдавал. Не то, чтобы он объяснял ей суть своих заданий или занятий, но девушка точно знала: был магом. Только маги, страшные маги Гарморы, обладали теми силами, что явил он в подземельях Склансы, расправившись с чудовищем Чиаланы. И магам, твёрдо знала она, всякий путь в Кристогле заказан. Держава не подписала великий Договор, навязанный всем прочим владыкам – и маги, худшие враги Старших детей, не могли найти в её пределах ни безопасности, ни пристанища. Глэр же... Глэр открыто богохульствовал в её присутствии, называя старших чудовищами и демонами. Она и сама уже не знала, верить этим его речам или следовать прежней вере, да и не старалась понять, а потому – зависла где-то посередине, уже не такая Верная, как была, и ещё не еретичка, готовая отвергнуть богов сорвалле. Боги не откликнулись и не пришли к ней на помощь, а настоящих знаний было так мало, что судить о чём-то казалось теперь решительно невозможно. И всё же драгоценных знаний хватало, чтобы понять: магу, еретику и богохульнику нечего делать там, куда они успели забраться.

Перепутье оказалось совсем уж ни на что не похожим. Дороги, которые здесь встречались, назывались «опорными трактами» – что это такое, спросить было некого, но Вилстис догадывалась: так зовутся дороги, наиважнейшие для всей Державы, за которыми та смотрит с тщанием и особой строгостью. Задолго до приближения к перекрёстку бег фургона начал замедляться, а вскоре лошади перешли на совсем уж медленный шаг и стало ясно, что движутся они среди многих других повозок. Некоторые то и дело отваливали в стороны, останавливались на утрамбованных участках земли, присыпанных сверху каменной крошкой, или заезжали в огромные дворы, где виднелись островерхие крыши.

Вопреки ожиданиям, не оказалось там никакого города – зато стоял обширный, приземистый форт, да тянулись на огромном поле ряды складов, контор и конюшен, ограждённые высоким забором. В каждую из сторон путь преграждал шлагбаум, всюду виднелись рвы для отведения воды, а у застав роились чиновники и солдаты. Ещё дальше, в стороне от дорог, гостеприимно распахивали ворота постоялые дворы, курились дымками печные трубы, стояло множество возов, фургонов и даже карет – но везде соблюдался строгий порядок, а стража в плащах с яркой красной оторочкой, в высоких валяных шапках со значками, следила, чтобы никто не создал затора. Из окна Вилстис видела, как стражники эти подбежали к зелёной, видавшей виды карете, о чём-то переговорили с кучером и вдруг распахнули дверцы, выволокли наружу мужчину, да потащили его куда-то под руки. Полы кафтана и ноги несчастного волочились по земле. Мужики на телегах и прочий люд глазели совершенно спокойно – то ли дело в Склансе, где арест любого проходимца городской стражей непременно собрал бы толпу зевак!

Вкатившись меж двух бревенчатых загородок, фургон встал, а пассажиры начали выходить наружу, разминая ноги. Вилстис подождала, пока Глэр последует за ними, и тоже вышла. Воздух у заставы казался свеж, несмотря на запах свежего навоза и тянувшего откуда-то дыма: спёртая атмосфера внутри фургона давала о себе знать. Слышались гомон, звон кузнечного молота и взвизгивания солдатских дудок. За забором слитно топали чьи-то ноги.

И впереди, и сзади стояли здоровенные телеги, запряжённые мощными серыми лошадьми, непривычно мохнатыми и очень спокойными. Гнедым, которые тащили фургон, такое соседство было не по душе, и они раздражённо фыркали, мотая головами в разные стороны.

У шлагбаума черно было от солдат.

Вилстис осталась на месте. Шагнуть назад хотелось, очень хотелось – а ещё больше хотелось юркнуть во чрево фургона и забиться там в уголок. Знала, что едва ли что-то ей угрожает, но память о пережитом страхе была сильнее, и грубые, громкие голоса вызывали дрожь.

Проверяли. Груз в телегах, тюки, какие-то бумаги – быстро, но внимательно и цепко, покрикивая на нерасторопных возниц. Вилстис отродясь бумаг не имела: только запись в книге городского совета да в приходском Списке имён. Полагалась лишь на Глэра, который уже провёл её через пограничную заставу. Ждала терпеливо своей очереди, стараясь не выделяться, но вдруг увидела, что маг проталкивается вперёд – туда, где офицер в шляпе ругался с какими-то негоциантами, а солдаты потрошили мешок за мешком, явно что-то выискивая. Что именно там произошло, Вилстис не слышала: далеко. Зато видеть – видела хорошо. Офицер обернулся к Глэру с надменным видом, что-то сказал, похлопывая по эфесу меча, потом, с видимой неохотой, принял протянутый конверт. Осмотрел и сломал печать, раскрыл, достал оттуда желтоватый листок, вчитался – а потом переменился в лице. Надменность куда-то делась, зато появились сосредоточенность и – Вилстис была уверена – затаённый страх. Солдаты засуетились. Мешки побросали на телегу, а саму телегу, и следующую за ней, и ещё одну, быстро убрали куда-то в сторону, под охрану. Тех, кто пытался спорить, утихомирили быстро, не церемонясь. Фургон со всеми его пассажирами досмотрели так споро, словно бичами кто подгонял, а на девушку даже и не взглянули.

Колёса уже громыхали по дороге, а Вилстис всё вертела в голове одну мысль: кто такой, Баглин его пронзи, этот маг? В какие жернова снова тянет её судьба, если офицер Державы – не десятник ведь, ленту она видела, хоть и не знала, какому рангу соответствует её цвет – так суетится, стоило Глэру показать одно-единственное письмо? Куда он спешит и что это значит для неё, девчонки безродной? Может, силу колдовскую в ней углядел? Что-то углядел, верно – да разве от этого стало легче? Лучше бы, как раньше, не замечал, чем терпеть такое внимание.

Через несколько дней пути стало ясно, что маг едет вовсе не в столицу, как она раньше думала. До того продвигались к северу – теперь свернули на запад. Дороги стали хуже, и уже нельзя было найти удобный экипаж – путешествовать пришлось абы как. В конце-концов Глэр раздобыл двух лошадей – большую серую для себя и мелкую неказистую для Вилстис. К езде верхом она была непривычна, ноги болели, но кобылка оказалась дружелюбная и спокойная, а ухаживать за животными девушке приходилось и раньше.

По утрам Вилстис видела свою длинную тень, скользящую впереди, а по вечерам розовеющее солнце заглядывало им в лица, лишний раз напоминая, куда именно они едут.

К реке Столь.

К имперской границе.

К полыхающей там войне.

***

Обозы катили с северо-запада, вздымая пыль. Мычали быки, блеяли овечьи отары, а если у какой телеги ломалась ось или слетало колесо – то без долгих разговоров стаскивали на обочину и двигались дальше. Отряды всадников скакали вдоль дорог и следили, чтобы никто не задерживал движение, а обозные комиссары, отмеченные красными нарукавными повязками, поддерживали дисциплину среди своих подопечных. Вилстис отчего-то думала, что из-за войны западный край будет совсем безлюден, но вышло наоборот: толчея стояла такая, словно вся округа спешила на ярмарку. Проходили воинские отряды, скакали гонцы, крестьяне с окрестных деревень свозили провизию, чтобы прямо у трактов продавать её интендантам. Не раз и не два их с Глэром останавливали, требуя назваться и указать своё дело – таинственные полномочия мага всякий раз помогали, а потом, в крупном лагере, устроенном рядом с полевыми армейскими складами, он получил подорожную, куда вписал их обоих. Каждый разъезд или постоянный пост указывал там имя своего начальника, время и место встречи, а также ставил печать – если, конечно, она была.

К переправе они приблизились рано утром. Заночевали рано, а потом Глэр, ещё до зари, растолкал Вилстис и сунул ей сухарь – единственный завтрак, который, вдобавок, пришлось грызть на ходу. Спешка стала понятна уже через час: обозники тоже вставали рано, а задерживать их движение даже ради сколь угодно важных персон едва ли было возможно. Проезжая мимо стоянок она видела, что комиссары и возницы уже начинают готовиться к переправе, и порадовалась, что не придётся толочься среди телег, животных и злых солдат – но вскоре выбросила эти мысли из головы, почуяв запах воды.

Переправа открылась её взгляду разом и вся. Лошадь выехала из ложбины на гребень прибрежного откоса, и у Вилстис сжалось сердце: так внезапно оказалась она перед этой вехой, отделяющей всё, что было прежде, от того, что таилось в будущем. Половина жизни, казалось ей, проведена в дороге – и думалось, что будет так всегда, что серая лента под ногами не найдёт своего конца. Мысли были глупые, дурашливые, подходившие больше той, прежней Вилстис, мечтающей по вечерам о всяких житейских радостях и не знающей, какие беды таятся за порогом. Всякая дорога, сказал она себе, имеет конец: разница лишь в том, куда этот конец приведёт.

Пограничная река Столь спешила к югу меж каменистых склонов, валунов и торчащих кое-где скал. Не слишком широкая, но быстрая: тёмные воды выдавали немалую глубину. На аттрейском берегу поднимались крутобокие взгорья, утыканные поверху соснами-часовыми, а к северу, теряясь в утренней дымке, виднелись зелёные спины гор. Берега переправы – вытоптанные, обезображенные неисчислимым количеством колёс и копыт – покрывала грязь. В самом низком месте протянулся от берега до берега деревянный мост, каких Вилстис раньше в глаза не видела. Вместо опор в нём было множество больших палубных лодок, заякорённых против течения, поверх которых лежал широкий деревянный настил. На обоих берегах стояли десятки столбов с намотанными канатами, продетыми другой стороной в массивные кольца на носовых оконечностях лодок. Вилстис не поняла сперва, зачем это нужно, и лишь заметив, что мост скрипит и слегка покачивается, колышимый своенравной Столь, сообразила: он покоится на воде! Огромное строение длиной в небольшую улицу не опиралось на дно, а плавало, словно корабль, и держалось поперёк реки лишь якорями да паутиной толстенных канатов. На берег, минуя плескавшую по камням воду, спускались длинные сходни.

Лошадь, неуверенно фыркая, вступила на доски настила – девушка вела её в поводу, всем телом чувствуя, как плавно, едва-едва, качается мост под её ногами. Маг шёл рядом – переправляться верхом не рискнул и он, хотя ширины настила хватило бы и не на такое. Позади уже взвизгивали сигнальные дудки, от воды, журчащей меж валунов, тянуло холодной свежестью. Вилстис, по заведённой невесть как привычке, поздоровалась со своей тенью – ведь та шла впереди неё и первой должна была коснуться аттрейского берега. От этой мысли она вдруг улыбнулась. И утреннее солнце, и весёлые воды Столь, и даже чужие, незнакомые берега шептали ей о том, что нет больше поводов для сомнений или для страха, что всё минувшее – в прошлом и стало прахом, а всё, что ещё не наступило – значит и того меньше, что она, Вилстис – живая только сейчас, в этот самый момент, и что шаги её по плавучему мосту – и есть то единственное, из чего состоит сейчас её жизнь. Шёпот стихий снял камень с её души, свежий воздух наполнил грудь, а рука едва не бросила надоедливые поводья.

Вилстис повернулась к магу и будничным тоном, без всякого подобострастия, спросила:

- Куда мы едем?

Ей показалось странным, что она до сих пор не задала ему этот вопрос, словно простые слова были чем-то для неё запретным и недоступным. В какой момент она привыкла быть игрушкой и безмолвной служанкой?..

Глэр тоже повернул к ней своё лицо. Освещённое с одной стороны солнцем, оно как никогда казалось похожим на лезвие топора. Прозрачные глаза уставились на девушку, но так и не обрели какого-то выражения. Через мгновение он бросил:

- Увидишь.

- Увижу что?

Губы мага обозначили улыбку, но жёсткие черты не желали складываться в этот символ приязни, и потому улыбка вышла жутковатая – как на полотне неумелого рисовальщика.

- К одному человеку. Он будет тебе рад. Ты ведь уже поняла, да? Ухватилась именно за ту соломинку, которая не сломалась в твоих руках.

- Я...

- Молчи! – тут же прошипел он. – Поначалу я прихватил тебя просто так, из обычного любопытства, и была ты – дешевле, чем уголёк в костре. Погаснет – и не вспомнят о нём. Но ты сумела стать чем-то. Стоишь того, чтобы тебя заметили. Подняли с земли. Смахнули и пыль, и грязь. Радуйся, молчи и готовься к тому, чтобы остаться такой же, какой ты стала. Это, - он снова покривил губы, - едва ли будет легко.

«К одному человеку? Вот как? Собрался меня продать, словно найденный на дороге золотой слиток? А заодно – попользовался сам, я ведь теперь заметная, а не просто случайная замарашка?»

Она поняла уже, чем был вызван внезапный интерес мага – и плотский, и колдовской. Понимала давно, но окончательно сложила все детали только теперь, и внезапно непроницаемый, таинственный и пугающий образ Глэра рассыпался перед её внутренним взором на ворох искорок, а потом собрался снова – но это был совсем другой образ, прозрачный, словно стекло. Непроницаемость стала надменностью, таинственное молчание происходило от чудовищного презрения к тем, кто, не обладая волшебными дарами, ползал у его ног, равнодушие к удобствам превратилось в лихорадочную приверженность цели, перед которой меркло всё остальное, а его отношение к ней было чем-то вроде алчности купца, который в невзрачном камушке узнал неогранённую драгоценность. Будь она бесталанна, останься той, кем была всю жизнь – служанкой, простолюдинкой и сиротой – бросил бы он её на первом попавшемся перекрёстке, а то и сдал бы в работный дом. Но маг выявил в ней какую-то силу, что привлекла его и распалила алчность, мрачное удовольствие обладания, и даже телом её он овладел потому, что это заставляло его полнее чувствовать свою власть над чем-то по-настоящему ценным. В могущественном незнакомце и спасителе Вилстис увидела торгаша, и невольное уважение к Глэру рассеялось, как дым на ветру.

Что ж, в Кристогле ей делать нечего. Чиалана, проклятая ведьма, была родом именно из этой страны, а значит – не так уж и плохо попасть в Аттрею. Пусть еретики – что с того? Она уже позабыла, когда с благоговением вытаскивала из мешка фигурку семейного божества, когда натирала её жиром и возносила скромные молитвы. Слышал ли их кто? Богам, наверное, и дела нет до людей – а может, и того хуже: играют они ими и радуются чужим несчастьям. Глэр презирал богов – он презирал вообще всех, но боги ничуть не пытались наказать его за хулу. Пока маг разбирался с проездом через заставу, пока выбирались они на новую дорогу, уже на другом берегу – Вилстис вспоминала, что она знает об империи и о начавшейся войне. Выходило, что знает мало, да и то – всё больше слухи да страшные, как ясно было теперь, сказки. Наверняка есть в империи простые горожане и землепашцы: что скажут они, послушав её историю? Не сочтут ли ужасной небылицей, или наоборот - подтверждением, что сорвалле – люди, знающиеся с демонами и чёрным колдовством? Верно, и об Аттрее ей говорили лишь то, что сочинила молва, наполненная страхом перед могучими чужаками. В книгах, правда, встречалось иное, и если подумать – была империя всего лишь страной, где правил властитель, что больше обычного короля. Возможно, что и деспот – но уж явно не жестокий тиран. Были там искусные мастера, были маги, были города из камня, что полнились колокольным звоном, и храмы, в которых люди дерзали взывать к самим творцам. Что же в том страшного? Едва ли творцы говорят с людьми охотней, чем Имена. Едва ли богов вообще волнуют муравьишки, что строят большие дома в их честь.

Она скосила глаза на мага. Тот смотрел прямо перед собой, слегка покачиваясь в седле, и, казалось, был мыслями далеко. Он-то едва ли везёт её к аттрейцам. Сбежать? Без бумаг, без Глэра её мигом схватит первый же разъезд. Маг вез её в армию – это было ясно, как день. Получив известия о войне, он стал спешить, а немалые полномочия говорили о том, что есть у него серьёзные причины так поступать. Нужно ли это самой Вилстис? Кто ждёт его там – военачальник, неведомый сановник, подельник? Или...

Колдун.

Тот, кому служит и сам Глэр. Тот, кому пригодится девка, обладающая таинственной силой. Тот, кто послал мага «приглядывать» за Чиаланой, но не имел ничего против её ужасных деяний.

«Вот оно как», - подумала она. – «Вот оно как. Все они одного поля ягоды, а уж если я им нужна – то не затем, чтобы вести беседы или стирать бельё.»

Ей вдруг очень захотелось улыбнуться – совсем как маг: криво, жёстко, надменно. Но нет, нельзя. Утренними расспросами она и без того могла его насторожить – теперь же, когда твёрдо решила, что пришла пора идти своей дорогой, нельзя было демонстрировать свои чувства.

Ночь провели на маленькой армейской заставе, в простой палатке, под окрики часовых, пляску теней и факельного света на полотняных стенках, под звяканье оружия и храп лошадей. Вилстис спала урывками, не понимая, где явь, а где сумбурные, мимолётные сны. Утренний холод и миска горячей каши показались ей благословенными дарами.

Ветер шелестел ветвями сосен. Хвойный аромат наполнял лёгкие, напоминая о свободе и пьянящем чувстве власти над собственной жизнью.

Разъезды попадались теперь всё чаще – но стали они крупнее, подозрительней, а всадники носили доспехи. Армия была уже где-то рядом: со дня на день мог показаться лагерь, а тогда уже будет поздно что-то предпринимать. Теперь Вилстис думала о войне: как далеко та зашла, для чего ведётся и кто теперь побеждает? Ничего определённого она об этом не знала – кроме того, что подслушала здесь и там. Болтали вполголоса о торговле, о каких-то пошлинах и переговорах. О выигранном сражении, в котором была разбита хвалёная аттрейская армия, и о том, что империя готова принять законные требования Вольной Державы. Это, конечно, были слова – а слова, как знала Вилстис, имеют вес не когда произнесены, а когда услышаны. Для неё они имели вес шелухи, влекомой случайным вихрем – нельзя было узнать, где правда, где выдумка, да и пользы от них не было никакой.

Кое-что знала она сама – и такое знание уже было куда весомей. Во-первых, именно Держава перешла границу, именно её армия вторглась в империю, и, раз уж до сих пор находилась там – значит, с аттрейцами до времени совладала. Едва ли, конечно, разбила: тогда войска должны были идти вглубь страны, развивая успехи, захватывая города – а они топчутся здесь, на севере. Карту Аора Вилстис видела лишь единожды и размеры стран представляла смутно – но долгое путешествие подсказывало ей, что размеры эти – огромны, а людей повсюду обитает великое множество. Только в сказках исход войны могла решить единственная сеча. Всё, что Вилстис наблюдала до сих пор, говорило о долгой, изнурительной кампании с неясными результатами, где важнее были не бесстрашные воины в прекрасных доспехах, а обозы с провиантом и возницы на телегах.

Значит, империя войну по крайней мере не проигрывает: зачем иначе гнать через переправу столько грузов и подкреплений, да иметь вблизи от неё столько застав и патрулей? Встречные солдаты тоже не выглядели, как победители: в доспехах, с оружием наготове, насторожённые – так ведут себя вблизи от врага, а не в захваченной и покорённой стране.

От этой мысли ей почему-то сделалось веселее. Странное дело – желать победы еретикам, которых вчера боялась и почитала за непонятных, диких людей. Вот только с ними она думала связать свою жизнь, они пока не сделали ни ей, ни её народу никакого зла – зато за спиной оставалось такое, о чём и до конца дней уже не забыть.

Следующей ночью они остановились в маленькой аттрейской деревне. Вилстис сперва вертела головой – очень уж было интересно, как живут имперцы, богаты или бедны? Ничего особенного она не увидела: добротные дома, где деревянные, а где – сложенные из грубо обработанного серого камня, с такими же острыми крышами, как в Кристогле, только что без фигур, изображающих Имена. Жильё, конечно, разнилось – но разница эта не казалась чем-то особенным. Узкие окна, смыкающиеся домиком в верхней части, отличались от простых прямоугольных проёмов, принятых на восток от границы, с непривычно выступающих балок свисали какие-то замысловатые украшения, зато не было крашеных и резных столбов, какими украшали свои дворы крестьяне-сорвалле. Казалось, что деревня выглядит не такой приземистой – словно те, кто жил в ней, любили, чтобы больше было выступающий частей, заострённых коньков у крыш, чтобы сами скаты их были круче, а печные трубы – повыше. Единственную улочку замостили едва оглаженным диким камнем, по которому звонко цокали конские копыта.

«Не бедствуют», - подумала Вилстис. – «Полей в округе немного, а жильё какое доброе: значит, иные промыслы есть.»

Через минуту она поняла, что деревня пуста. Голоса детей, звуки, издаваемые всякой живностью, звон кузницы, песни женщин, сидящих за выделкой полотна – где они? Тихо, мертво, пустынно. Сбежали местные сами, или выгнал их отряд кавалеристов, что занял несколько домов – а только мрачное это было зрелище.

«Хоть не пепелище – и то ладно. Может, и не убили здесь никого.»

Маг переговорил с солдатами и выбрал для ночёвки просторный дом – тот стоял незапертым, но с бережно притворёнными дверьми и ставнями. Темнота Вилстис тяготила, так что она, не спрашивая позволения, затопила очаг найденными здесь же дровами. Поискала свечей или лампу – не нашла: должно быть, кто-то успел забрать всё мало-мальски ценное. Осмотрелась так, при огоньке лучины. Крохотный коридор на входе вёл в просторное помещение, где располагался каменный очаг с дымоходом. Оттуда можно было пройти в три другие комнаты – одна служила кухней и кладовой, две других – наверное, спальнями. Мебель простая, но основательная, такая не одному поколению прослужит, а утвари – почти нет. С другой стороны дома тоже имелся выход – в небольшую пристройку, а из неё – на двор. Вилстис выглянула, не сходя со ступенек. Позади двора начинался длинный, пологий склон – в долинке темнел кустарник, и, как видно, бежал ручей. Ещё дальше земля снова поднималась, одетая густым лесом – в сумерках не различить было отдельных деревьев, и вершины холмов грозно шумели. Девушке казалось, что земля гневается на незваных пришельцев, а из тьмы смотрит на неё кто-то недобрый и древний. Тут она вспомнила последние ночи в доме господина Веспроса, вздрогнула и плотно затворила дверь, оставшись со своей лучиной в брошенном доме.

Перед сном она долго перекладывала свой невеликий багаж, гоняя по кругу табунок мыслей. Потом разделась и легла на чужую постель, прислушиваясь к звукам, доносившимся из большой комнаты. Глэр не спал. Сквозь приоткрытую дверь падала полоска красноватого света и время от времени мелькала тень мага – тот, кажется, вставал из-за стола и снова садился. Вилстис почти позволила ласковым водам сна сомкнуться над головой, но задумалась и снова открыла глаза. Она не спала, но не было и чувства, что бодрствует: всё вокруг казалось лёгким, ненастоящим, а мысли текли легко и свободно.

«Вот оно!»

То самое состояние, та самая лёгкость тела – как в памятный вечер, когда явилась ей истинная мощь колдовства. В этот раз маг не вёл её за руку, не руководил и не использовал таинственные предметы – она сама чувствовала то неуловимое, что являлось ей на краю зрения и мучило своей недостижимостью. Теперь – тем самым, необъяснимым чувством – она объяла эти странности, знала, что они всюду вокруг неё, как призрачные ленты, вьющиеся в пространстве, и казалось – можно коснуться их.

Можно подчинить весь мир своей воле.

Как встала с кровати – не поняла и сама. Вот – лежала, раскинув руки, а вот – уже стоит на ногах, не чувствуя пола. Оттолкнёшься – взлетишь, а захочешь – весь дом закружится вокруг тебя. Вилстис всё ещё не смела коснуться незримых, окружающих её лент, боялась очнуться от наваждения, если вдруг не сумеет, а потому прикрыла глаза, стараясь представить всё, что напрасно пыталось ухватить её зрение.

Хаос!

Мир, до того послушно исчезавший, стоило ей сомкнуть веки, остался на месте. Он просто поменялся, и то, что выглядело реальным, обратилось лёгкой дымкой, а то, что казалось призрачным, внезапно обрело плоть. Теперь она в самом деле видела те... странности, что давно её окружали. Видела неописуемое, струящееся вокруг – изгибы самого бытия, что принимала она за ленты, его колеблемую поверхность и те режущие внутренний взор точки, в которых с тканью мира что-то происходило, настолько яркие и чёткие, что уж к ним-то – она была уверена – можно прикоснуться руками.

А потом ей почудилось, что совсем рядом это волшебное море вспучивается, как вода, сквозь которую всплывает чудовище из мрачных глубин. Девушка повернулась. Чёрные нити – чернее, чем царящая вокруг бесцветная тьма – появлялись из ниоткуда и впивались в одну точку, за которой шевелилось что-то большое. Вилстис они напоминали пальцы, которые пытаются сделать дыру в куске ткани – ломкие, тонкие, неуклюжие. Раз за разом они рассеивались лёгкой дымкой, обрывались, снова, как живые, устремлялись вперёд, а то, что ворочалось в глубине, то всплывало ближе к поверхности, то снова проваливалось назад, становясь почти незаметным.

Вилстис открыла глаза.

Она смотрела прямо в щель, за которой виднелась комната с очагом. Язычки пламени лениво плясали на прогоревших почти в уголья дровах, освещая хищное лицо мага, выдававшееся вперёд из глубокой тени. Лицо было словно каменное – губы растянуты в жутком напряжении, щёки ввалились, взгляд устремлён в одну точку – зато руки, не замирая ни на единый мир, танцевали в воздухе. Казалось, они играют со змеями или ткут какую-то паутину – и тут Вилстис поняла, что он делает. Нити. Те самые чёрные нити, которые она видела, возникали из движения его рук.

Глэр едва слышно пел. Вёл тихую-тихую, заунывную мелодию, построенную на одной ноте, и хоть с открытыми глазами не видать было плодов его действий, суть их была ясна. В ужасающем волевом усилии маг тянулся к недоступной для него стороне реальности, пытаясь извлечь оттуда нечто.

Нечто...

«Да ведь он желает вызвать оттуда Имя».

Кощунственная прежде мысль показалась ей даже забавной – словно Глэр был рыбаком, тянущим из воды упрямую рыбу. Вот только рыба...

Свет очага замерцал и съёжился. Он не гас – но сами тени стали толще, охватили язычки пламени, наползли со всех сторон, погасив оставшиеся скудные краски. Прямо перед Глэром сгустилась тьма. Шевелилась, жила, вздрагивала – даже источала запах, от которого у Вилстис запершило в горле.

«Нет. Нет, колдун, не должно быть такого, что тебе желается.»

Мысль была прямой и ясной – как нож.

«И не выйдет у тебя ничего».

Вторая мысль оказалась похожа на злорадное предсказание – тьма, такая реальная и густая, понемногу стала рассеиваться. Руки мага заплясали ещё быстрее, но девушка знала, что сила ускользает из его пальцев. Бесшумно притворив дверь, она легла на постель – и отпустила колдовское наваждение, к которому так стремилась ещё недавно. Казалось – её заставили обойти городскую стену Склансы, поднимаясь и спускаясь по каждой лестнице с мешком зерна за плечами. Сердце неуверенно вздрагивало и никак не могло войти в свой привычный ритм. Одни только мысли – всё такие же ясные и свободные – текли сквозь неё холодной рекой.

Вилстис помнила всё.

Когда распахнулась дверь и на пороге спальни появился маг, она не удивилась. С той стороны погас всякий свет, но теперь это была обычная темнота, а дыхание Глэра угадывалось так ясно, будто он назвал себя вслух. Она представляла его фигуру – тощую и высокую, чуяла его досаду и гнев, и знала даже, для чего он явился – успокоить свою надломленную гордыню, забыть о неудаче, утверждая свою власть над девушкой, владевшей чем-то, недоступным самому магу.

Жёсткие пальцы облапали её тело, больно сдавили грудь, задрали подол рубашки. Левая рука мага сомкнулась на её шее, правая – сжала Вилстис между ног. Она слышала, как его дыхание с шипением вырывается сквозь сжатые зубы. Вспоминала свет, которым он сжёг чудовище в подземельях Склансы. Как можно променять свет на тьму? Как можно соблазниться таким негодным обменом?

Вилстис подождала, пока он ляжет на её сверху, обвила за шею левой рукой, чувствуя, как тот напрягся от неожиданности, правой достала из-под одеяла свой нож и резким движением всадила его в горло мага. Вспомнила рассказы отца и надавила на рукоять, двигая клинок в ране.

Забулькало. Глэр не успел произнести ни слова, только дёргался конвульсивно, а изо рта его текла кровь – горячая и густая. Рубашка намокла и прилипла к груди, а Вилстис слушала бульканье и ужасный, сиплый хрип, с которым из мага выходила жизнь. Потом напрягла все силы и столкнула с себя тяжеленное тело.

То, что осталось от её спасителя, провожатого и насильника, с глухим стуком упало на пол.

Она встала. Сделала шаг назад. Ещё один и ещё. Повернулась, чтобы бежать, но встряхнула головой и выругала саму себя. Ноги готовы были сорваться с места, нести её в темноту – а она упорно стояла, глядя на едва заметное чёрное пятно рядом с головой Глэра. Чеканная твёрдость, бывшая с ней так долго, испарилась, и Вилстис, служанка из дома Веспросов, снова осталась один на один с собой. Все силы ушли на исполнение задуманного, а когда оно наконец исполнилось – не осталось никаких сил.

Повалилась на пол. Отдышалась. Чувствуя липкую мокроту, содрала с себя рубаху и пошла отмываться. Снова зайти в комнату, где валялся труп, оказалось не так-то просто, но Вилстис запалила новую лучину и отогнала видения, в которых оживший мертвец поджидал её за порогом. Вошла, осмотрелась. Мёртвый маг лежал, где лежал, почти чёрная при тусклом свете кровь мерзко поблёскивала. На полу валялась измаранная рубашка, на кровати виднелись пятна. Просто труп – уже не первый в её жизни. Может, и не последний.

Вилстис подошла ближе и принялась аккуратно собирать вещи. Свои жалкие пожитки сложила в мешок, а вещи мага вытряхнула и просмотрела, отбрасывая в сторону всё непонятное. Одежду, инструменты и те вещички, что казались ценными, взяла себе. Забрала еду, потом, стараясь не запачкаться снова, перевернула тело и осмотрела пояс. Пошарила по карманам, проверила, не висит ли на груди какой-нибудь медальон. Добычей стала горсть монет – не слишком много, но и не мало для простой бродяжки – да старинного вида кольцо с молочно-серым, полупрозрачным камнем.

Подумав, Вилстис ухватилась за рукоять своего ножа и вытащила его из трупа. Тщательно вытерла, убрала. Этот нож был с ней со времени побега, вкусил чёрной крови посланного по следу упыря, а теперь вот – прикончил настоящего мага. Знал бы о том кузнец, что сковал нехитрую железку для кухни – из штанов бы выпрыгнул от испуга!

Знал бы о том отец... что дочь его – не тёлкой послушной стала, а волчицей. Что не опозорила род охотника. Что, может, и загонят её – да убьют как лесного зверя, а не глупую скотину на бойне.

И слёзы эти – пусть в землю уйдут, пусть отыщут Стурса Тамлента Лифооре и расскажут ему о Вилстис.

***

Голоса не умолкали ни на минуту. Гул ввинчивался в уши, стоило лишь о нём вспомнить – и снова отвлечься на что-то иное становилось неимоверно сложно.

Проклятые голоса.

- Ох.

Она встала с постели, на которой провела уже восемь ночей, и поёжилась – в шатре, несмотря на летнюю пору, было холодновато. Всё было б ничего, спи она в одежде, как привыкла – но ложиться одетой казалось постыдным, когда ей предоставили не какой-то тюфяк, набитый соломой, а настоящую кровать, пусть даже узкую и разборную.

Латунный таз, как водится, стоял на своём месте, а рядом – такой же начищенный – горшок для низменных надобностей. Вилстис воспользовалась сперва вторым, а потом и первым, тщательно умывшись стылой водой. Носить ей подогретую, видимо, сочли уже чрезмерной роскошью – а может, хозяин шатра просто не обращал внимания на такие мелочи. Закончив с умыванием и расчесав волосы, она оделась. Льняное бельё, простое, но из полотна тонкой выделки. Чулки бордовой крашеной шерсти, такие мягкие, что хотелось потереться о них щекой. Нижняя рубашка – тоже льняная, с зелёными и синими узорами у воротника. Поверх она натянула красно-коричневое платье до лодыжек, такое же простое с виду, как и бельё, но изящное и тонкое, со скромной вышивкой на рукавах. Довершили дело сапожки из мягкой кожи и небольшой капюшон того же цвета, что и платье. Зеркала в шатре не имелось, но Вилстис и без него ощущала себя красавицей – такой хорошей одежды у неё не было ещё никогда.

«А выгляжу, наверное, страх как смешно – деревенщина в господских одёжках.»

Она помнила, что девицы из знатных семей одевались в Склансе куда богаче. Были у них и атлас, и тафта, и кружево, не говоря уже о серьгах, браслетах и украшениях для волос, но в таких нарядах Вилстис себя и вообразить не могла. Простолюдинки же, напротив, одевались скромнее – в той одежде, что была теперь на девушке, чувствовались разумная умеренность и практичность, соединённые с определённым благородством: две ипостаси, редко шедшие рука об руку.

- Оделась, эгра? – спросил из-за полотняной «двери» весёлый голос. – Может, поесть захочешь перед началом дня?

- Может, и захочу, - против воли улыбнулась Вилстис. – Заходи, не укушу.

Внутрь просунулась черноволосая женская головка. Тугая коса свесилась через плечо.

- Истинно ли?

Лицо девушки сморщилось, словно она сказала смешную шутку и готова была сама над ней посмеяться.

- А ты проверь.

- Ха! Киннемелис уже проверил, мне за ним проверять негоже.

Шатёр, в котором жила Вилстис, внутри был, как целый дом. Одна из комнат, отделённых тугими загородками из плотного полотна, принадлежала ей. Было ещё три таких же, да главный зал, где имелись стол, лавки, пара кресел и поставцы для посуды и прочей утвари.

Линкана уже накрыла на стол – свежий каравай из пекарни, травы и кусочки солёных овощей в масле, творог, также сдобренный какими-то травами, и немного холодной говядины. Сама тоже села, подпёрла голову рукой и уставилась на Вилстис, загадочно улыбаясь. Эта её привычка молча смотреть в лицо поначалу злила, смущала и заставляла двигаться неловко, словно кукла – пока Вилстис не поняла, что для народа Линканы такое поведение – самое что ни на есть обычное дело. С посторонними черноволосая девчонка так себя не вела, а значит – принимала Вилстис за свою. В конце-концов это начало даже льстить: всегда приятно, что из множества чужаков кто-то выделяет именно тебя.

Только вот есть под таким взглядом всё равно было неудобно.

- Не пялься, дырка будет, - сказала Вилстис, наливая ягодного настоя в оловянный кубок. К дорогой посуде она не вполне привыкла: раньше-то с глиняных мисок ела!

- Какая дырка? – удивилась Линкана. Обычные присказки порой ставили её в тупик, выдавая происхождение.

- А вот, гляди, - Вилстис протянула свой кубок, приглашая заглянуть внутрь, и внезапно ухватила девушку за нос. Та обиженно надула губы, а потом обе расхохотались.

- Какой недостойный обман!

- Это чтобы меньше смотрела. У меня под твоим взглядом кусок в рот не лезет.

- Не лезет?... А, снова обман? Вот что же за язык, в котором говорят обманами?!

Линкана сокрушённо помотала головой. Кончик её косы едва не влез в тарелку, но девушка не обратила внимания.

- Что за мир, в котором обманами живут? – вопросом на вопрос ответила Вилстис. Хорошее настроение испарилось, она снова вспомнила, где находится.

Собеседница тут же заметила произошедшую в ней перемену, нахмурилась.

- Снова винишь киннемелис?

- А что, не должна?

Внутри опять сжалось что-то твёрдое, холодное, злое. Линкана опустила плечи, потупилась.

- Нет должного – есть истинное, - почти прошептала она. – Я только одно скажу, ладно? Знание не есть подчинение. Оно как окошко: чем шире распахнёшь – тем больше увидишь. Ты можешь видеть. Может, увидишь больше, чем я, будет хорошо... Ты главное – смотри, не отворачивайся. Может, увидишь больше, чем... он.

Последние слова Линкана произнесла совсем тихо.

***

Времени было – не дольше, чем до утра. Утром командир стоящего в деревне отряда захочет узнать, почему вчерашние путешественники не спешат продолжить свой путь, и найдёт труп Глэра. Быстро поймёт, что случилось, и организует погоню. Наверняка оповестит и прочие силы кристов, а одинокая девица, да без бумаг – ровно цветастое пугало на сжатом поле, со всех сторон видать.

Она бежала. Выбралась через двор, таясь, спустилась в ложбину, прошла по ней на юг, вслушиваясь в ночь и едва различимое журчание ручейка на дне, потом перебралась на другую сторону и поднялась к лесу. Бегства её никто не заметил, и когда кругом сомкнулся сосновый бор, Вилстис немного отдышалась и успокоилась. Бор не дал бы хорошего укрытия, днём он и вовсе станет почти прозрачным – зато по нему хорошо идти, а идти нужно быстро и далеко. Когда ясно стало, что едва различимые белые пятна, которыми Вилстис ощупывала дорогу, вновь обрели форму рук, сосны вокруг уже сменились густым осинником, а идти стало куда сложнее. Молодой подрост цеплял за ноги и подол, да вдобавок появились камни, почва стала неровной.

Присела под деревом, напилась. Сжевала кусочек сыра. Лес, такой неудобный при ходьбе, казался уютным: тут-то её никто не найдёт. Может, следопыт или собаки, но откуда им тут взяться? Солдаты воевать обучены, а не по лесу беглецов искать. Завернувшись в одеяло, Вилстис подремала, пока солнце не стало различимо над кронами, а потом продолжила путь. Вспомнив рассказы отца, нашла звериную тропку и пошла по ней, стараясь не думать о медведях или волках. Старалась держать дорогу на запад и забирать к югу, когда была такая возможность, но, неожиданно для себя, вышла к опушке леса. За последними деревьями виднелся луг, над которым опять начинало хмуриться северное небо. Через луг, вдоль края леса, шёл просёлок, вдали – едва видно – снова темнела стена деревьев.

Вилстис вернулась назад, забралась поглубже. Людей она не заметила, но понимала, что выходить на дорогу – сущая глупость. Казалось, что деревня уже далеко, но и про это помнила: на деле ушла от неё едва-едва. Огромный, пустой край окружал её, пугал, таил в себе невесть сколько опасностей. Главная – конечно, солдаты, но и звери, и даже сильный дождь могут её погубить, а что будет, когда закончится вся еда? Где в этом краю аттрейцы, где кристы, как отнесутся к ней крестьяне – не убьют ли, как ненавистную чужачку – и что сделают аттрейские разъезды, если выйдет она на них? Бегство теперь казалось глупым и непродуманным – да разве было у неё время всё продумать и подготовиться? Раздобудь она даже карту, что уже было бы немыслимым чудом – как поняла бы, где находится?

Переждав вечер, спрятавшись под кустами от надоедливого дождика, Вилстис выбралась на дорогу. Сперва, конечно, огляделась, прижимаясь к деревьям – всё ли кругом пустынно? Над головой мчались туши облаков, меж них, дразня серебряным блеском, то и дело проскальзывала луна. Небесные скитальцы держали путь назад, на восток, и ветер тоже дул в лицо Вилстис, колыхал разнотравье, по которому ползли громадные тени.

Наконец она решилась, быстро перешла полоску вытоптанной земли и двинулась через луг. Трава тут же замочила ей ноги. Кругом было пусто и очень страшно, а луна всё так же бросала на землю равнодушные взгляды, словно проверяя: идёт ли странная девчонка? Не вздумала ли скрыться от её ока?

Тут-то и раздался за спиной пронзительный, долгий свист.

***

«Всего только день и была свободной».

Что такое день? Мелочь, рассказать не о чем. А вспомнить, сколько у неё таких дней было – так пальцев на одной руке хватит пересчитать и ещё останутся. Выходит, дорогой это был день, серебра он стоил, а то и золота.

Её изловили быстро, как неосторожного кролика. Следили за дорогой – а как иначе? Топот копыт позади, глупый, отчаянный, бесполезный бег, безжалостные руки егерей, верёвка и лошадиная спина, запахи железа, кожи и пота.

Два дня, проведённые, как в бреду – словно мешок снимали её на привалах с лошади, развязывали иногда руки, давали в руки миску с похлёбкой или кашей, но никогда не оставляли одну. О чём-то говорили между собой. С Вилстис не говорили, ничего у неё не спрашивали.

Чего она ждала? Позорного столба, плетей – до крови по голому телу, перекладины с верёвкой под хмурым небом и равнодушными взглядами незнакомцев. Может, гогочущих насильников в каком-то сарае. Мыслями о бегстве себя не тешила. От этих – не убежишь.

Что ей досталось? Военный лагерь – такой большой, что конца и края не видно от проездов, палаток, высоких шатров с флажками, от мощёных деревянными плашками улиц и коновязей. Всё это промелькнуло и скрылось, потонуло в глазах человека, который только и сказал:

- Ну, привет тебе, немеркнущая.

- Кто?.. – только и пролепетала она.

- Та, кто не угасает. Ненависть и решимость: словно факел во тьме. Я давно уже тебя заметил – неделю, может и дольше. Всё время то разгоралась, то съёживалась, как маленький огонёк – но не угасла ещё ни разу. Значит, немеркнущая.

- Я Вилстис! – сказала она яростно, будто чувствовала, что незнакомец хочет отобрать её имя. – Вилстис Тамлент Лифооре, дочь Стурса Тамлента Лифооре.

- Вилстис Немеркнущая... – задумчиво произнёс он. – На том и сойдёмся, а?

Она ощутила, как гаснут внутри вопросы. Где она? Для чего? Что с ней будет? Кто этот незнакомец?

Не задала ни одного. Где она – и так ясно: в армейском лагере кристов. Лишь слепой и глухой бы того не понял. Что с ней будет, узнает и так. Куда спешить, если будущее ей уже начертали? Кто перед ней? И это ясно, как день. Достаточно в глаза заглянуть.

Глубокие, чёрные, непроглядные. Большие – утонуть можно. Уголки приподняты.

Как он смотрит...

Вилстис много взглядов уж повидала – холодных, злых, похотливых, пустых, как у Глэра, или наполненных ужасающей мутью, как у госпожи Чиаланы – но все казались другими. Любопытство? Да, наверное, любопытство. Участие? Пожалуй, и оно есть. Веселье? Проглядывает что-то такое. Но всё – как рябь на воде, а под рябью этой – глубина неописуемая, и что в этой глубине – о том сказать невозможно.

Это было даже не страшно. Вернее, страшно, конечно, но тем страхом, с которым смотришь в бездну ночного неба. Высоким, неземным страхом.

Волнующим.

«Так вот кому ты служил», - подумала Вилстис, обращаясь к мёртвому магу. – «Думал, наверное, награду за меня выручить? Валяйся теперь в безвестной могиле, если кто-то закопать тебя удосужился.»

- Не спросишь, кто я такой?

- И без того знаю.

Он поднял брови – так, что ясно было: не сердится, а играет. Склонил голову – густые пряди волос свесились на плечо.

- Колдун. Глэр меня к тебе вёз – да не довёз.

Так лучше. Сразу всё прояснить – и потом уж не беспокоиться ни о чём. Всё равно ведь дознаются, если спросят со всем старанием. Что-то в ней изменилось, в хорошую сторону или дурную – но изменилось. Сперва она убила в гневе, потом – расчётливо и сознательно, но ни капли не сожалела ни о первой смерти, ни о второй. Пожалуй, гордилась даже – потому и теперь с вызовом смотрела в невозможные глаза колдуна.

- А, этот. Жаль, что умер, но вдвойне жаль – что так и не понял, из-за чего.

- Ты знаешь?..

- Конечно знаю, милая. Когда человек желает одного, а делает совершенно иное, смерть – лишь следствие его заблуждений. Умереть во власти заблуждений – это ли не худшая участь?

- И тебе безразлично, что я прикончила твоего слугу?

- Убила ренегата? И что с того? Я не владел его жизнью или его душой, чтобы предъявлять тебе счёт.

- Не ты – так кто-то другой.

Она взглянула на свои запястья, где ещё виднелись следы от верёвок.

- Об этом не беспокойся. Тот, кого ты убила, был для человеческих законов никем.

- И ты, выходит, не человек?

- Я – крестомант, - просто ответил он. – Включает ли данное понятие в себя понятие «человек» - вопрос дискуссионный и малоосмысленный. Главное, что я – это я, а ты, разумеется – это ты.

Вилстис вздрогнула. Прижала к себе руки, чувствуя, как снова – в который раз – затвердевает что-то внутри.

- Там, в Склансе, - выдохнула она, чувствуя, что слова даются всё тяжелей, - была такая же, как ты. Госпожа Чиалана. Она ела людей. Ела нас.

- А, старая Чиала... Ещё одно прискорбное заблуждение.

- Так ты её всё-таки знаешь?! З-зачем? Зачем она к нам приехала?!

- Я прислал.

Он сказал это таким будничным тоном, что колдовство его взгляда разом растаяло. Вилстис сжалась и ощетинилась.

- Ты!

Она готова была выдрать его спокойные, непроглядные глаза – глаза, в которых не было отражений.

- Я. Нашим людям в Форсталле требовалась поддержка... пусть даже такая неаппетитная.

- Так это из-за тебя... – прошептала Вилстис. – Керисса и остальные... из-за тебя. Та тварь, и проклятый Глэр, и весь этот путь – всё было из за тебя?!

Разум кричал ей остановиться, придушить свою ненависть, найти дорогу к спасению, которую обещал спокойный тон этого странного незнакомца, но всё впустую. Гнев полыхнул так, что обожгло щёки.

Вилстис кинулась на него, молча и яростно. Рвать была готова, кусать, царапать – но не вышло ничего ровным счётом. Крестомант опрокинул её на кровать, сжал руки с невероятной силой, приблизил лицо к её лицу – и она словно рухнула вглубь его глаз, обмякла, разжала зубы.

- Всё уже произошло, - шепнули ей на ухо. – Хочешь изменить – меняй будущее.

Потом он крикнул что-то на незнакомом языке, и, откинув дверной полог, вошла девушка – тоже черноволосая, невысокая и стройная, с пухлыми губками и выражением обидчивого удивления на лице. Длинные рукава её тёмного платья были закатаны выше локтей, а в руках она держала тазик, поперёк которого лежала доска с какими-то инструментами.

- Линкана и я о тебе позаботимся, - как ни в чём ни бывало сказал колдун. – Меня зовут Бледносвет, а ещё меня зовут Келиас, и мы тебе кто угодно, но не враги.

Девушка, названная Линканой, неуверенно приблизилась и опустила свою ношу на табурет.

- Ты Вилстис, да? Ты не бойся. Здесь, в гэррет – всё по-иному, чем ты привыкла.

- Где?..

- Гэррет – это общность, - объяснил Келиас. - Гнездо, наша семья. Не та семья, которая связана лишь родством, но такая, в которой все связаны и поддерживают друг друга.

- Но я не ваша...

- Зато мы – твои, - рассмеялась Линкана, и стало ясно, что обидчивость её – показная. – Раздевайся, - она потеребила Вилстис за воротник. – Надо твои ссадины обработать.

Время, проведённое с Глэром, отучило её стесняться. Легко, даже бравируя, Вилстис скинула одежду, оставшись голой под двумя взглядами. Ну, что теперь скажете?

Не сказали ничего. Даже не усмехнулись. Линкана обтирала её травяным отваром с резким, бодрящим запахом, а Келиас наложил несколько повязок там, где ветки и земля при падении разодрали до крови кожу. Длинные прохладные пальцы прикасались к ней умело и осторожно.

- Вам нужна моя колдовская сила, да? – спросила Вилстис, пока за ней ухаживали. – Вы поэтому обо мне так заботитесь?

Келиас вздохнул.

- Нам нужна ты. Ты и твоя сила – это не два независимых предмета, а одно и то же. Силы без человека не бывает: только стихия.

Вилстис стало смешно. Она думала сдержаться, но потом хрипло рассмеялась.

- После всего зла, которое случилось из-за тебя, ты всерьёз думаешь, что я тебе помогу? Вот уж правда – чудные люди в других странах живут.

При этих словах Линкана недовольно насупилась, но Келиас только пожал плечами.

- Я бы предпочёл, чтобы ты помогала сама себе. Что до остального – думаю, да, после всего, что случилось из-за меня, надеяться на твою помощь было бы разумно.

Мокрый лён скользил по её телу, ароматные капли скатывались вниз.

- Ты потеряла прежнюю жизнь, но обрела новую. Тебе решать, достойна ли замена, но разве не стоит хотя бы оценить то, что ты получила?

- Бегство, чтобы спасти свою жизнь? Страх, от которого не всякий раз и уснёшь? А может, того, кто мной попользовался, как вещью? Такие у крестомантов дары?

- Иногда – именно такие, - спокойно согласился он, совершенно сбив её с толку. - Ты, вслед за напыщенными магами, полагаешь, что крестоманты – безумцы, сеющие смерть ради смерти? У них в самом деле есть основания, чтобы изображать нас в подобном виде. Мы убиваем – ради наших целей. Мы убиваем чаще, чем обычные люди. В этом разница – но и только. Разница в количестве, а не в качестве. Жизни тех, кого мы используем – наши ступеньки на пути к цели. Инструмент и средство, Вилстис, не более.

- Значит – вы и есть зло, как в книгах о вас и пишут.

- Зло? Злом люди именуют всё, что им не нравится. Клеймо для отделения вреда от пользы – вот что такое «зло». Но польза – ты должна понимать – не одна на всех. Кот ловит мышь – себе на пользу. Мышь ест крестьянское зерно. Сорняк душит посев. Крестьянин рубит деревья. Каждое зло – чья-то выгода, каждая выгода – чьё-то зло. А что остаётся, девочка?

- Ничего.

- Правильно. Ни-че-го. Потому что нет ни добра, ни зла. Есть дети, что следуют своим желаниям и нуждаются в оправданиях.

Он закончил накладывать повязки и снизу вверх взглянул на неё.

- Видишь? Я честен с тобой и не пытаюсь притвориться кем-то другим. Есть цель. Есть дела, которые приближают меня к ней или отдаляют меня от неё. Больше нет ничего.

***

Слова. Прикосновения. Сплетение одного с другим, дней – с ночами, собственных чувств – с чужими. Он в самом деле обладал чувствами, этот колдун без возраста – но его чувства оказались безмерно сложны. Куда там Глэру, который распался на кубики, стоило взглянуть на него широко распахнутыми глазами. Иногда Келиас казался отвратителен и даже не пытался скрыть своих пугающих взглядов, но в другой раз он был теплее, искренней и прекраснее всех людей, каких она успела узнать. Боялась, что он такой же, как Чиалана – но не вокруг нашла и намёка на омерзительные тайны или запах страха. Хотела отыскать в нём что-то знакомое – но и этого не нашла. Крестомант был такой, как есть: ни на кого не похожий, не следующий чужому поведению, вольный, увлечённый, грустный, насмешливый, равнодушный – но даже в своём равнодушии не становился надменным.

Красивый.

Вилстис в первые в жизни поняла, что мужчина в самом деле привлекает её – как мужчина, а не одно лишь обещание чего-то неясного и чудного, как бывало давным-давно. Привлекал – и отталкивал. Она ненавидела его, боялась его, не доверяла ему – и ещё больше ненавидела себя, когда понимала, что ей хочется его прикосновений, внимания, похвалы.

Он действительно прикасался к ней – но эти прикосновения больше напоминали странную пытку. Ритуал, урок, предостережение и насмешка – и как ей было понять, что именно скрыто за всем этим, какие бездны или прозрения ждут обычную девчонку из Склансы, если она решится узнать чуть больше?

- Сколько чудовищ прячется в моей тени, а?

Лампа, заправленная дорогим маслом, горела ровно и почти не давала дыма. Лагерь ещё шумел, но шум отдалялся, уплывал куда-то, оттеснённый потоком мыслей, чувств и видений.

Вилстис собрала волю в кулак и сфокусировала взгляд.

- Плевать я хотела на твою тень.

- Плюй. Ты не сумеешь убежать от своего страха – он всегда быстрее. Повернись к нему лицом, рассмотри каждую чёрточку на его оскаленной морде. От страха не скрыться, его можно лишь одолеть.

- Я должна взглянуть в твою тень?

- Да. Найдёшь свои страхи там. И не только свои, не только. Сколько чудовищ скрывается в моей тени, а? Правильный ответ – все. Сколько их ни есть в этом мире.

То, что она лежит перед ним совершенно обнажённая, Вилстис ни капельки не смущало. С некоторых пор она стала гордиться своим телом, его изгибами и даже окрепшими мышцами, которые среди женщин в Форсталле считались скорее позором, чем украшением. Она знала, что колдун смотрит на неё – но не могла понять, с каким выражением. Влечение? Если и так – то какое-то особое, словно влечение к языкам пламени, способным обжечь.

Не снимая перчатки, крестомант медленно провёл плотно прижатой ладонью вдоль всего её тела – сверху донизу. От холодного прикосновения по груди побежали мурашки: откуда-то изнутри, сквозь страх, прорывалось желание податься навстречу, задержать чужую руку на своей коже.

Вилстис стиснула зубы.

Отстранившись, Бледносвет взглянул на свои пальцы, словно ожидал, что они окажутся испачканными.

- Как странно, - пробормотал он, обращаясь к самому себе. – Как манит аромат желания, как оно пробуждается внутри – живое, как требует подчинения, словно я не хозяин, а лишь слуга.

- Все люди чего-нибудь, да желают. Ведь не камни мы, так? Даже боги чего-то хотели, создавая своих детей.

Напрягся. Это она уже замечала – стоит упомянуть богов, и лицо Бледносвета неуловимо меняется, приобретая едва заметное брезгливое выражение. Она хотела сказать совсем иное и ждала чего-то иного, но всё-таки не сказала.

- Люди слишком часто обозначают одним и тем же словом совершенно разные вещи. Вот почему язык кимвлод так сложен для посторонних: в нём мой народ пытался бежать от множества ложных смыслов. Грех крестомантов – не фаэто, что влечёт нас к прекрасной цели, а леммали – желание обладать. Худшее случается с нами, когда мы поддаёмся зову... владеть.

Произнося последнее слово, Бледносвет зашипел от отвращения. Оскалился, но тут же взял себя в руки, и лицо его снова приняло отстранённый, ничего не выражающий вид.

- Трава растёт из земли, но она не владеет землёй. Птица летит в небесах, но небеса не принадлежат ей. Такая тонкая, такая аппетитная грань.

Рука вновь скользнула по телу Вилстис, задержалась, играя с напрягшимся соском.

- Смотри, - он наклонился и лизнул кончик её уха, заставив девушку вздрогнуть, - всегда есть соблазн, не так ли? Купить новый инструмент – или напиться вина в таверне, думает какой-нибудь плотник. Крестоманта искушает его искусство. Крестомантия обещает власть и обладание, силу и наслаждение – и много ль тех, кто устоят на пути к свободе? Они кончают так, как ты видела – так, и ещё тысячью разных способов.

Она тряхнула волосами, снова пытаясь отвлечься от его прикосновений. Это было непохоже, совсем непохоже на то, что делал с ней Глэр, но это не было и тем, что должно происходить между мужчиной и женщиной. Келиас словно испытывал их обоих – её тоже, но в большей степени – самого себя.

- Пока ты пользуешься – ты свободен. Но стоит лишь пожелать обладания, как сомкнётся вокруг тебя сеть слабости. Ты думаешь, что контролируешь мир – но на самом деле позволяешь ему властвовать над собой, ведь мир неизмеримо больше, чем маленький человек. Крестомантия разрывает узы взаимного подчинения – и в том её истинная, недоступная красота.

- Нельзя быть сильным, если у тебя ничего нет.

- Разве? Ты видишь силу, как меру своего воздействия на сущее, но что, если видеть её, как меру воздействия сущего – на тебя?

- Я не понимаю тебя. Ты или можешь поднять камень, или не можешь. Что я должна увидеть?

- А если ты сделаешь так, что у тебя не будет нужды поднимать его? Если сам мир сделает шаг в сторону, когда тебе понадобится пройти? Мы слабы. Слабость – это пустота, а пустоту нельзя уничтожить, но можно заполнить, ведь так? Не пытайся победить свою слабость, ибо как можно победить то, чего нет? Победить отсутствие силы?

- Да что же ты имеешь в виду?! Отсутствие слабости не есть ли то же самое, что присутствие силы?..

- Нет. Нет, нет, нет.

Бледносвет встал и стремительно прошёлся по шатру – два шага туда, два обратно, словно птица метнулась в клетке.

- Сила – вне слабости. Думай о ней, думай о силе, а том, что слаба – забудь. Слабость – пустота. Всё, что не пустота, будет наполнять тебя. Выбирай, будь привередливой: хлам – отбрось, знание – оставь. Пусть маги трясутся над своими недостатками, пусть тратят бесценное время на борьбу с самими собой – мы же пройдём мимо, невесомые, словно тени. Мы отвернёмся от себя, чтобы стать другими. Воля крестоманта – это не способ изменить мир. Это способ измениться самому – так, чтобы мироздание утратило свою власть.

Фитиль в лампе обуглился на целый палец: ещё немного – и придётся подкручивать. Вилстис ощутила холод и завернулась в одеяло. Никаких чудес: просто очень сложные, едва доступные её пониманию игры власти и колдовства.

- Зачем ты здесь? Зачем я тебе нужна?

- Я? Здесь?

Келиас наигранно осмотрелся.

- Да, действительно – здесь. Наверное, потому, что сегодня – это лучшее для меня место. А ты – лучший для меня человек. Вместе мы куда лучше справимся с тем, что от нас хотят – а заодно и мы станем ближе к тому, чего сами хотим.

- Какая уверенность, - Вилстис позволила себе толику иронии. – Какая прозорливость. А ну как ты, - она выделила это слово, - сделаешь то, что от тебя хотят, а сам окажешься не у дел? Нередко и такое бывает. И мне-то что с того? Что достанется никому не известной девке?

- О, не такой уж я и простак.

Келиас вернул ей усмешку.

- То, чего они хотят, имеет свойство никогда не заканчиваться так, как они хотят. Чем сильнее они увязнут в этой войне – тем нужнее мы для них станем. Ты, Вилстис, сбросишь чужую власть и станешь сама собой. Подчиняй или подчиняйся: этой глупостью короли с богачами сковали сами себя.

- Так ведь и ты... подчиняешься? А я? Разве я не должна теперь подчиняться тебе? Ты опять хочешь обмануть?

- Не хочу, - улыбнулся Бледноствет. Лицо его осветилось: так наивно и открыто мог бы улыбаться только ребёнок. – Я играю. Сегодня я играю слугу, но это не имеет значения: ведь я делаю это лишь затем, чтобы высокомерные властители помогли исполнить мои мечты. Если завтра эти мечты уведут меня на другой край света – да будет так.

- Ты совсем не боишься, что я донесу... кому-то из этих? Расскажу, о чём ты на самом деле думаешь?

- Не боюсь. Во всех смыслах не боюсь.

Он помотал головой, глядя на Вилстис с печальной нежностью и сочувствием. Потом поднялся.

- Ты тоже не должна подчиняться мне. Если у тебя и есть долг – то только перед собой. Раздвинуть прутья своей тюрьмы, стать сильной и настолько вольной, насколько сможешь. Наши дороги сейчас ведут в одном направлении: завтра они разойдутся, но что с того?

- Значит,могу встать и уйти? – бросила она гневно. – Вот так вот взять и уйти из лагеря?

- Можешь. Но не захочешь.

***

После завтрака она немного побродила по лагерю. Не по тому огромному, который, как она теперь знала, был всего лишь одним из целой цепочки лагерей, вмещавшей армию кристов – а по отдельному уголку, в котором стояла гэррет Бледносвета. Этот крохотный лагерь-в-лагере окружала загородка с оранжево-синими лентами, солдаты внутрь не заходили, офицеры не командовали, и жизнь здесь текла своя.

В голове у Вилстис царил чудовищный беспорядок.

Она так привыкла к своему страху и своей ненависти, что предложение отказаться от них звучало кощунственно и глумливо. И всё же ненависть, которая теперь, после знакомства с крестомантом, обрела своё зримое воплощение, теряла силу, когда Вилстис уступала холодным и расчётливым мыслям.

Что она потеряла? Место служанки в чужом доме? Подруг, которые при первом же случае стали шептаться у неё за спиной? Может, брак – с тем, кого подобрали бы господа? Девственность? Вот уж велика ценность! Взамен ей предлагали силу и власть. Силу, которая была бы только её, и власть над своей судьбой. Линкана звала её «эрга» - слово это не имело аналогов на совурасе и очень приблизительно значило «ученица моего господина». Кимвлод – странный народ, к которому принадлежали все из гэррет – этим словом говорили «ты другая, и я вполне понимаю это, но вместе мы делаем одно дело и уважаем одного и того же человека, и я радуюсь за тебя». Все слова, что Вилстис успела выучить, были такие же: многогранные, сложные, очень точные. Келиаса именовали киннемелис – и снова не было перевода, и жалкое «господин-наставник» едва ли соответствовало той сложной иерархии, которую люди кимвлод вкладывали в это понятие.

Волей неволей она уже начала учиться – хоть и признавалась себе в этом с большим трудом. Крестомант не требовал подчинения – он вообще ничего не требовал, только предлагал – но подчинения требовали сами правила запутанной игры, в которую надо было сыграть. Вилстис вернули всё – даже нож и деньги, краденные у мага, словно говоря этим: тебе никуда не деться. Келиас Бледносвет ловил её на крючок откровенности, силы и любопытства. Невозможно было питать злобу к весёлой, заботливой, подвижной Линкане – та была словно бурундучок, доверчиво подбежавший к руке человека. Сам Бледносвет не имел ничего против чужой ненависти – но та скатывалась с него, как вода, не оставляя следов. Он был ужасен – и ужасающе притягателен в своей непостижимой простоте.

«Не верь», - напомнила себе Вилстис. – «Не верь и сама не лги: так и грязь к тебе не пристанет.»

Глупо было притворяться перед собой и дальше. Кругом расстилался целый мир, перед котором у Вилстис не было даже имени – потому что твоё имя что-то означает только тогда, когда его помнят другие люди. Этот мир готов был заметить лишь того, кто достаточно силён, чтобы обратить на себя внимание.

Она хотела стать сильной. Хотела быть той, кто сама решает, а не подчиняется чужой воле.

«Но тьма?!»

А это – зависит лишь от неё самой. Бледноствет назвал её Немеркнущей, имея в виду пламя воли и гнева – но Вилстис видела в этом имени иной смысл. Немеркнущая – та, кто не позволит запятнать себя тьмой, через что бы ни пришлось ей пройти.

Она возьмёт у него силу – и сделает своей собственной.

***

Серый плащ, растянувшийся над городом, пятнали прорехи. Там, за облаками, пребывал блистающий мир, изливающий вниз свою благодать. Из распахнутого окна виднелись острые крыши Ральдсвана. Над ними кружила стайка домашних голубей, что вспыхивали белыми искрами, попадая в потоки света.

Ренсдас Эверст Кристогле раздражённо махнул рукой, едва не уронив со стола чернильницу. «Слишком мирно», - подумал он. – «Слишком уж нарочитая картина. Скоро этот негодный холст срежут с рамы.»

Город не грабили – только сняли колокола с повсеместных башенок, да конфисковали имперскую собственность и собственность магистрата. Колокола, звон которых почитался еретиками за молитву, вывезли в Державу на переплавку, а в здании магистрата устроен был армейский штаб.

Горожан на улицах осталось немного. Часть людей успела бежать после проигранного империей приграничного сражения, прочие – старались не попадаться на глаза солдатским патрулям и сидели тихо, как мыши. Ренсдасу казалось, что аттрейцы угнетены осознанием поражения – очень уж давно империя не проигрывала – а ещё больше тем, что город их захватили проклятые сорвалле, северные варвары, которые только и способны, что бить поклоны своим ложным богам.

«Варвары» сбили с аттрейцев спесь, но отнюдь не выбили дух.

Он откинулся на спинку кресла, в котором не так давно восседал имперец из ральдсванского магистрата. Хотелось ему иного: уронить голову, прижать ладони к лицу, отрешиться от мыслей хотя бы на полчаса – а лучше и вовсе откупорить бутылку сантрийского вина, позаимствованную из запасов какого-то чиновника.

Ни того, ни другого он позволить себе не мог.

Когда с юга пришло известие о том, что имперская армия, сидевшая под Кленной, словно барсук в норе, неожиданно и быстро пришла в движение, Ренсдас ощутил, как валятся вокруг него каркасы планов, до того казавшихся едва ли не законченными строениями. Долгие, обстоятельные и обставленные глубокой тайной переговоры с имперскими дипломатами шли вязко и тяжело, но они шли и постепенно оформлялись в наброски будущего договора, способного прекратить войну и вернуть Державе её права. Более того – закрепить эти права в новом соглашении между странами, где Аттрея наконец-то признает своего соседа, как равного.

В последний раз посланники увезли уже не просто набросок, а длинный перечень приложений, устанавливающий виды, размеры и порядок взимания пошлин. Даже малая война, тлеющая к северу и югу от Ральдсвана, почти стихла, обещая грядущее перемирие.

Ренсдас сжал зубы. Стыд, какого он не испытывал с юности, едва не заставил его застонать от злобы и собственного бессилия. Будучи главой рода, советником и Столпом, он понимал, в какой момент допустил ошибку. В тот самый, когда убедил себя самого, будто император желает мира и готов пойти на уступки. В тот самый, когда решил, что войну можно использовать, будто ложку: зачерпнуть желанный кусочек, а после отложить в сторону. Череда успехов – вот что подточило его рассудительность. Череда успехов – и желание идти к цели самым быстрым, самым кратким путём.

О, привести вассалов рода к покорности было не так-то просто. Непросто было и ввести Эверстов, прежде стоявших в разумном отдалении от власти, в узкую группу тех, кто принимает решения, потеснив другие роды, ещё более древние и знатные. На этой дороге он обрёл и союзников, и врагов, но должность Столпа совета подтвердила и закрепила его успех. Теперь успех обратился в яд: то, что было хорошо внутри Державы, за её пределами оказалось пустыми играми. Кристогле исстари вела торговлю, а не политику. Не столь уж давно из рыхлой кучи владений выросла сплочённая мощь страны. Не столь уж давно северные кланы обнаружили, что нашествие шиварна прошло стороной, открыв перед ними новые возможности – и с тех пор крепили именно то, что принесло им успех: ремёсла, мануфактуры, торговые связи, единство знатных семей. То, что раньше решалось грубой силой, стало предметом политических интриг, то, что отдавалось на откуп одной лишь древности рода, оказалось подвластно новообретённому богатству и крикунам, прельщавшим народ.

Но империи, королевства и княжества, сумевшие простоять по тысяче и более лет, пережившие религиозные войны, вторжения шиварна и бесчисленные междоусобицы, оказались делом иным. Здесь уже было недостаточно ни богатства, ни грубой силы, ни интриг в привычном кругу, а знатность северных родов на юге вызывала лишь смех.

Смех. В самом деле, впору было расхохотаться над самим собой, но невесёлая улыбка – единственное, что он мог себе позволить, даже находясь в одиночестве.

«Я как провинциал, наловчившийся на других деревенщинах и севший меряться силами со столичными игроками в башни».

Признать это было горько. Не признать – нельзя. Зная свои недостатки, человек может выправить положение. Тот, кто во всём винит обстоятельства, падёт в бесчестии – это непреложный закон.

Аттрейцы и не думали признавать чьё-то равенство. Аттрейцы и не думали всерьёз прийти к соглашению: они потешались над северным варваром, подсовывая ему подробнейшие пункты договоров и торгуясь за каждый ферксталь золота, проходящий мимо казны – и достигли своего. Сбили с толку, заставили поверить, будто мечта реальна.

«Что за оправдания, Столп совета! Именно ты так уверовал в эти планы, что позволил ослепнуть своим глазам. Нет крепче морока, чем тот, который сам более всего желаешь увидеть.»

Мучительный стыд терзал его, не отпуская ни на минуту.

Скоро придётся встать. Скоро придётся выйти из комнаты, встретиться с маршалом Столхестом и выдержать убийственную вежливость, с которой тот поинтересуется дальнейшими планами. Маршал с самого начала предлагал развивать наступление, пока империя не собралась с силами: теперь же, не позволив себе ни единого упрёка, он лишь напомнит о том, что положение стало не столь выгодно, как прежде – и каждому, кто это услышит, будет понятно, из-за кого «не столь выгодное» положение обернётся теперь смертями тысяч солдат.

Хуже того: придётся написать письмо Тромеру. Второй Столп, оставшийся контролировать совет после официального ареста Вармакойты, потребует компенсации за просчёт. Компенсации, которая в его случае может быть выплачена одной лишь монетой: властью. Ренсдас всерьёз беспокоился усилением союзника, но тот согласился взять на себя оправдание их шаткого дуумвирата перед советом – дело непростое и очень хлопотное. Единственное, что можно было противопоставить теперь обвинениям совета – военную победу. Разгром имперской армии в решающем сражении, который перечеркнёт все допущенные ошибки.

Увы, но Ренсдас не чувствовал уверенности в исходе грядущей битвы. Не видел он такой уверенности и в Лимелле Столхесте, что командовал всеми силами Державы к западу от границы. После разгрома пятнадцатитысячного аттрейского корпуса оба они упивались своей победой, но продлилось это недолго. Реальностью стала вязкая и мучительная война малых кавалерийских отрядов – засады, рейды, дозоры, отвлекающие множество сил. Наблюдение за южными крепостями и продвижение к северу продемонстрировали решимость аттрейцев сражаться, и сражаться весьма умело. В следующей битве противник уже не будет ошеломлён внезапностью нападения, он соберёт куда больше сил, и при этих силах будут не два-три мага, а десятки проклятых выходцев из Гарморы. Даже при том, что армия Кристогле больше не беззащитна перед ними, даже при том, что армия эта – вышколена, мотивирована и оснащена не хуже имперской, она не имеет такой истории войн и побед, как её противник. Этой армии только предстоит занять своё место на страницах военных хроник, и какое это будет место – должно решиться вот-вот.

- Я должен, - прошептал он. – Не для того проделан весь этот путь, чтобы дрогнуть в самом конце.

Его личная слава – да, он жаждал её! Судьба Державы. Жизни солдат, мастеровых и крестьян. Род, который окажется ввергнут в ничтожество в случае его поражения.

Он не хотел. Видят боги, он не хотел выполнять обещания, данные союзникам и привлекать силу, на плоды которой успел вдоволь налюбоваться. Поначалу эти плоды казались отличным подспорьем, удачной находкой, преимуществом перед незадачливыми врагами – но чем дальше Ренсдас заходил в использовании колдовского искусства, чем чаще прибегал к помощи своего почтительного слуги – тем больше ужасала его открывающаяся бездна. Он не был неженкой и знал, как достаётся власть. Кинжал в спине соперника не заставил бы его испытать хоть каплю вины – но то, что они сотворили с несчастным Вармакойтой... Всё чаще Ренсдас примерял эту участь сам на себя.

Теперь же предстояло совершить поистине невозможное. Призвать на помощь такие силы, перед которыми содрогалось даже его черствеющая душа. Как можно заставить богов сражаться?! Пусть Келиас и утверждает, что они вовсе не боги, а подобие их, столь же отдалённое, как собака или кошка – подобие человека, так ли это на самом деле? И даже если так – то, чему свидетелем был он сам, не внушало к подобным существам ни доверия, ни приязни.

«Но ты ведь уже решился? Несомненно решился, хоть и боишься пока признать. Перед виной и стыдом, перед горечью поражения и крушением всех надежд ты ухватишься за любой шанс, чтобы вытянуть себя из пучины.»

Ренсдас позвонил в колокольчик, отдал распоряжения и стал ждать. Небо затянуло сияющие прорехи, голуби скрылись, а крыши города потемнели.

«В вышине нет границ между странами», - подумалось вдруг ему. – «Мы сами чертим их, сами умираем за них и сами приписываем богам заботу о выдуманных вещах. Может, мы и всё прочее просто выдумали, а боги – они как небо, такие же вечные, безграничные и равнодушные к тому, что копошится здесь, на земле?..»

Мысль о том, что Столп совета, ведущий войну с еретиками, сам окончательно впал в ересь, показалась ему ужасно смешной.

- Мой господин?

Звук голоса заставил советника вздрогнуть.

- Келиас? Заходи.

Крестомант чёрной тенью проскользнул внутрь, бесшумно притворил дверь.

- Как твои люди?

- Благодарю. Они имеют всё необходимое и прекрасно размещены.

Келиас вежливо склонил голову. Ренсдас махнул рукой.

- Оставь.

Несколько мгновений он рассматривал своего помощника, припоминая, всегда ли тот выглядел именно так – бледное, почти светящееся лицо посреди пятна тьмы. Конечно, всё дело в сумерках – чёрный плащ и длинные чёрные волосы сливались воедино, превращая крестоманта в подобие призрака, прекрасного и жуткого одновременно. Но вот глаза...

- Ты знаешь, что нам предстоит сражение.

- Да, господин.

Пальцы Ренсдаса попытались сами собой сплестись в нервном жесте, но он заметил это и медленно расцепил их.

- Там будут маги. Множество магов, которым я должен что-то противопоставить, иначе сражение превратится в бойню.

- Именно за этим я здесь, господин.

- Да. За этим.

Советник вскинул голову, уставившись прямо в глаза своему слуге.

- Те, кому ты служишь, помогут нам?

- Я никому не служу, - скучным голосом отозвался крестомант. – Кроме вас, разумеется, почтенный Ренсдас из рода Эверстов. Старшие откликнутся – если вы желаете, чтобы я их о том просил.

[1] Ферне – девица, вежливое обращение к молодой женщине у сорвалле. Так называют тех, чей социальный статус собеседнику неизвестен или неважен, но примерно соответствует его собственному.

Глава 15. Аттрейская империя.

Война всегда найдёт себе поручителей, а мир вынужден побираться, как презренный бродяга. Но не спеши горевать: война промотает заёмное, и бродяга обернётся святым в глазах кающихся. Не спеши и радоваться: память людская коротка, и война опять найдёт себе поручителей.

Цайсан, «Путешествие в Леннелей»

Кроваво-красная брешь, пробитая в облаках у западного горизонта, медленно гасла, погружая лагерь во тьму. Какой-то солдат споткнулся о растяжку палатки и тихо выругался. Судя по голосу – Мордрейг: высокий южанин с удивительным для вояки багажом знаний. За время марша я успел запомнить их всех: имена, привычки, внешность – даже маленькие секреты, которые они хранили друг от друга, но почему-то выдавали чужому магу. Меня, кажется, считали чем-то вроде талисмана на удачу – вместе с Келешей. А заодно – священником, фокусником и новобранцем в одном флаконе. Правдой было лишь последнее, но солдат это не особенно волновало.

Только теперь, день за днём проводя среди аттрейской пехоты, я стал понимать, как выглядят маги в глазах обычных людей. Сам себя я привык считать аристократом истины – единственного владыки, что действительно достоин служения. Маг естественным образом стоит выше простолюдина: это привилегия его жертвы, жестоких лет обучения и знаний, которые позволяют ему видеть и понимать гораздо больше, чем обычному человеку. Сила – лишь продолжение этих знаний, финальный штрих на знамёнах нашего превосходства. Когда глядишь на мирскую жизнь с такой башни, тебе кажется, что она сливается в один шевелящийся ковёр страстей и бессмысленной суеты. Когда миряне в ответ глядят на тебя... Что ж, они видят высокомерного колдуна, мало что понимающего в настоящей жизни и не очень-то в ней полезного. Магия для обычного человека – странный и опасный фокус, а не плод вырванных у вселенной знаний. С магами связано множество суеверий, причём самого презренного свойства: никаких проклятий или влияния на судьбы, только хромота лошадей, скисание пива, благосклонность девчонок и тому подобная ерунда. Да что там – большинство людей живого мага в глаза не видели.

И вот теперь они удивляются, что я помню их имена, имена их любовниц, имена их бывших командиров и даже набившие оскомину строевые команды. Что мне можно шепнуть о застарелой болячке, и я не только сохраню это в секрете, но помогу дельным советом, а то и каким магическим фокусом. Что я взглядом заставляю вспыхнуть безнадёжно отсыревшие дрова, а мечом – пусть и бесполезным с их точки зрения «вертелом» – владею лучше, чем иной офицер. Что происходит дальше? Они просто вписывают меня в свой мир, выделяют мне особое место в иерархии и назначают некоторую ценность.

Солдаты, что с них возьмёшь.

- Хэй, поросята! Старый Кабан посылает желудей и водички, чтобы мы до завтра не заскучали!

У гатрэна удивительно мелодичный голос, которым он владеет с глумливым талантом придворного шута – не так уж много я встречал тех, кто легко и непринуждённо оскорбляет собеседника одной только интонацией, да так тонко, что и придраться не к чему.

Солдаты отозвались одобрительной бранью. Забавно, но в поле она им разрешена, зато в казарме за такие слова можно и плетей заработать. Поросята – это мы: четвёртый Альдский пехотный сантарм с кабаном Сумрачных гор на знамени. Старый Кабан, конечно – прозвище Шэнно Исгардэ, санкрайма, что командует пятью тысячами этих железных «свинок». Насколько я могу судить, прозвища считаются почётными, но только в кругу своих: посторонний за такое обращение может поплатиться своим здоровьем.

Я теперь тоже – свой. Ещё безымянный, просто маг, а не Алессан – до первый битвы, как и любой другой новобранец. Аттрейская бюрократия озаботилась и пайком, и снаряжением, и жалованьем – скромным, но регулярным. Строевые маги шли на эту войну волей магистра, а значит – без контрактов, сулящих много звонкой монеты, и формально являлись союзным контингентом при регулярной имперской армии. Тем не менее, по факту нас зачисляли в состав армейских подразделений, чтобы не нарушать единообразия организационной структуры – потому ставили на довольствие таким же образом, как обычных солдат. Жалованье за первый месяц выплатили сразу, и кошелёк мой пополнился восемью ройтами – обычной платой пехотинца первой линии. Ветерану полагалось десять, гатрэну – шестнадцать, но даже эти скромные деньги тратить было всё равно не на что.

Пока Маэдан Лайва с двумя помощниками раздавали подарки – сладкое печенье в холщовых мешках и кувшины сидра – я чёркал в тетради, подсвечивая себе с помощью Ири-ир. Келеша нашу долю ни за что не упустит, а минуты покоя в этом хаосе выпадают редко. Размышления о природе естественных сил и действительной сущности их обратного преобразования постоянно заводили в тупик. Проблеск общего принципа, который можно было бы распространить и на силу земного притяжения, и на сущность света, и на прочие фундаментальные явления, который посетил меня после памятной беседы с магистром, затерялся в густом тумане. Поток рассуждений не выстраивался. Вместо него рвался внутрь совсем другой – бесплодный и нежеланный, но поддержанный всей мощью моего прискорбного бытия.

Война.

Два дня назад имперская лёгкая кавалерия атаковала заслоны кристов и опрокинула их – по крайней мере, такие вести донесли до простых солдат. О том, что кристы и не пытались упорствовать, а отступили после первых стычек, командиры предпочли умолчать. Я их понимаю: незачем сообщать такие мелочи рядовым. Только вот магистр посчитал нужным донести это до своих собственных солдат, рассыпанных по телу армии щепотью золотого песка.

Почему он это сделал? Почему мы вообще здесь – не на контрактах, а по воле самой Гарморы?

Я не знаю. Просто не знаю. Магистр переступил через самый глубокий страх Школы, страх, что мирские властители решат, будто маги встали на чью-то сторону. Мир изменится. Если пакт Власти и Договора рухнет, и владыки усомнятся в нашем нейтралитете... Наступит хаос. Они схватятся за крестомантию, как отчаявшийся крестьянин хватается за дубинку, и дубинка эта, будучи пущена в ход, не пощадит никого.

Ири-ир погасла сама собой. Тетрадь, обёрнутая несколькими слоями вощёной кожи, отправилась в походный ранец. Бесполезно: иногда даже тренированный разум мага не может справиться с обычной тревогой. Можно загрузить его Знаками, превратиться в бесчувственного истукана, но это лишь отстрочит момент встречи с самим собой.

Завтра. Не когда-нибудь в будущем, через месяц, неделю, через три дня – нет, никаких отсрочек. Завтра армия идёт в бой и я иду вместе с ней. Стоит лишь представить – и кажется, что падаешь в какую-то бездну, и будущее схлопывается, оставляя видения шагающих войск, безумной ярости и торчащих алебард, пик, мечей, которые целят мне в глаза. Всё, что я теперь могу – с замиранием сердца думать о завтрашнем дне, который катится навстречу огромным валом, застилающим горизонт.

Знакомое чувство. То же самое, какое бывает перед важнейшими моментами жизни, только усиленное в десяток раз. Справиться с ним смогу, избавиться – никогда.

«Но завтра я пойду в бой, и страх не будет надо мной властен.»

Солдаты сгрудились у небольшого для такой оравы костра. Скоро всех, кроме часовых, погонят спать, но пока что они поют, шутят и беззлобно ругаются. Небо затянуто облаками, звёзд не видно, и, наверное, весь имперский лагерь сейчас – как россыпь звёзд во тьме. Тысячи костров, фонарей и факелов, рассыпанных по равнине. Если бы можно было подняться над землёй...

А ведь можно!

Я почти сделал это однажды, сумею сделать и снова. Преобразовать Уразашту, оттолкнуться и взлететь вертикально вверх... Оглядеть с высоты, доступной лишь птицам, поля мерцающих огней среди моря тьмы, взглянуть дальше, на восток, где цепочка холмов украшена огоньками армии кристов, вдохнуть холодный воздух и устремиться выше – туда, где над пологом холодного пара в упор посмотрят на меня настоящие, огромные звёзды, свет которых равнодушно пронзает душу.

У меня перехватило дыхание, руки сжали край одеяла и пучки травы. Падение в бездну показалось на миг таким реальным, что я содрогнулся. Можно подняться ввысь – но как потом вернуться назад? Что за участь – затеряться в холодных пространствах, расчерченных звёздным светом?

Быстрая тень шмыгнула от костра и затаилась рядом со мной. Немного посидела, сжавшись в клубок, потом развернулась, скинула капюшон и превратилась в Келешу.

- Алессан! Еда.

Она протянула мне мешочек с печеньем и поставила рядом флягу.

- А сама?

Келеша с гордостью показала ещё один мешочек. Достала печенье и принялась аккуратно грызть. Я последовал её примеру. Печенье было твёрдое, сладкое, запечённое с кусочками фруктов – такое готовили и выдавали по особым случаям, чтобы поддержать силы и дух солдат. Называлось оно по-разному: пшеничной монетой, милостью императора, а иногда – и жалованьем смертника.

Вкусное, ничего не скажешь.

Во фляге оказался превосходный яблочный сидр – не какая-нибудь тухлятина, которую выдают за него проходимцы в городских тавернах и винных лавках.

Мне захотелось что-нибудь сказать, но в голову, как назло, лезли всё те же мысли о завтрашнем дне. Что станет с девчонкой-сонья, если меня убьют? Мне не придётся рубиться в первых рядах, но битва есть битва, она не разбирает привилегий и не уважает ничьих желаний. Если те чудные снаряды – это то, о чём я думаю, то их действие едва ли стоит испытывать на себе.

- Келеша, у тебя есть то, что ты хотела бы сделать?

Она замерла. Задумалась.

- Оставлю печенье для Телены. Можно? Ей понравится!

Я не удержался от смеха.

- Ей-то понравится, но я имел в виду другое. Что-то большое, важное. Не сегодня или завтра, а в жизни.

К моему удивлению, Келеша ответила почти сразу.

- Есть! Хочу быть, как человек-маг. Знать хорошо. Думать далеко. Думать обо всём: о небе, о лошадках, о людях, о том, почему случается разное. Я уже пытаюсь так делать!

Веселье угасло, как залитые водой угли. Те слова, сказанные на палубе корабля – неужели они так много для неё значили? Что она имеет в виду, собираясь «быть, как человек-маг»? Нелюдей никогда не обучали искусству, не знаю даже, возможно ли это в принципе, но если речь идёт о познании... Возможно ли такое, что она в каком-то смысле – мой ученик?

Улыбка окончательно сползла с моих губ. Опасные мысли. Такие опасные, что даже страх перед битвой разом померк. Нет, конечно же нет: я ведь ничему не учил её, кроме общеизвестной доктрины преодоления Великой Несвободы, да ещё делился обычными сведениями о природе вещей. Это тоже небезобидно, но если не сообщать никаких специальных знаний... Ретрограды всё равно могут обвинить меня в нарушении Хартии, но как можно не делиться хоть малой толикой понимания с другим человеком?! Тем более с тем, кто сам тянется к этому пониманию?

«Ты забыл? Келеша не человек.»

Да, в самом деле. Но есть ли разница? Мы оба дышим, едим, разговариваем и понимаем друг друга. Оба знаем, что такое благодарность и дружба – хотя я, кажется, додумался до смысла этих понятий только недавно. Вся разница между людьми и сонья – в пищеварении и неспособности иметь общее потомство. Есть ли вообще эта пропасть в мышлении, что делает их нелюдями, или вся проблема состоит в том, что нам спокойнее видеть сонья чужими, а не такими же, как мы? Иначе ведь можно заняться сравнением, и не всегда оно будет в пользу человека. Кафтерош уже делал это в своей скандальной пьесе «Король-сонья», и что же? Был отравлен, как говорят. Впрочем, этого человека можно было травить за любую из его пьес, с таким бесстрашием он бил в больные места и сильных мира сего, и обычных простолюдинов.

- Думаю, это прекрасное желание.

Я протянул руку и погладил Келешу по голове. Она моментально замерла, отвердела, будто хотела притвориться мёртвой, но потом всё же взглянула на меня – искоса, как обычно. Волосы под моими пальцами были невероятно гладкими, словно полированными – таких и в самом деле не бывает у людей.

- Прости. Всегда тянет тебя погладить.

- Почему?

В её не было слышно страха, так что я немного приободрился.

- Твои волосы невероятно красивые и мягкие. Лучше, чем джинрайский шёлк.

На ум пришло сравнение с какими-то волшебными зверушками с чудной шёрсткой, но я затолкнул его подальше – не хватало ещё обидеть это славное существо.

«Человека.»

Да, человека.

- О! Совсем не знаю про шёлк. Дорогой, у нас не было.

Задумавшись, она вдруг дёрнулась. Я убрал руку.

- Значит, я дорогая?

Кажется, Келешу озадачила эта мысль. По крайней мере, из её уст подобные слова звучали без тех жеманных интонаций, что свойственны многим женщинам.

- Ты не товар, так что не дорогая, а бесценная. Нельзя купить, нельзя продать. Сокровище, одним словом.

- И ещё какое! – брякнули из темноты. – Наши на неё молятся, как на святую. Говорят, с кем она едой поделится – того взыскание обойдёт и девки будут любить. Только со мной строга – ничего пока что не выпросил, уж как ни старался.

- Алессан сказал не давать еды плохому человеку Скутару! – возмутилась сонья.

- Лучше б он о девках думал, вместо еды, - буркнул шпион, присаживаясь по другую сторону от меня.

- В твоих интересах, чтобы я думал о еде. И ещё – о кристах. Потому что тебе день без набивания брюха только на пользу, а мне на голодный желудок дорогу вам не расчистить. О девках завтра вечером будем думать.

- Ну и дурень, - Скутар сокрушённо покачал головой. – О девках надо думать всегда, потому как за ними ещё побегать. Это кристы сами тебя найдут. И то сказать – что ж за люди такие – маги, если все мысли у них только о душегубстве?

- Алессан – хороший человек-маг, - вмешалась Келеша.

- Для тебя-то хороший, а кто посреди дороги косо на него взглянет – у того и потроха вон.

Правду говорят: старый враг дороже любовника. Негодяй, предатель, паскудная рожа – а ругаться с ним уже в привычку вошло и даже веселью духа способствует.

- И что тебя не устраивает, наёмный ты лжец?

- А то, что Отец и Мать заповедали с добром по жизни идти, а не с шестопёром. Люди-то в целом – не такие уж и злодеи, а? Есть, конечно, ублюдки, но у тебя ведь по-другому выходит – отдельные жемчуга в огромной навозной куче.

- Отец? Мать? Скутар, ты когда-нибудь изучал историю?

Он насупился.

- Что такого в твоей истории, про что в «Деяниях Императоров» и «Рождении блага» уже не сказано?

- Да всё, практически. Ты дальше имперской истории и носа не совал, потому и пребываешь в неведении. В Древнюю эру, в Эру деспотий, даже в Смутную эру – было ли убийство преступлением? Нет, Скутар, не было. Сильный побеждал, слабый подчинялся – никому и не вздумалось бы говорить, что убивать других людей – нехорошо само по себе. Нехорошо проигрывать, нехорошо – терять честь, нехорошо – утратить своё право повелевать. Нехорошо убивать меня, быть может – моего друга или жителя моей деревни, моего раба, но людей в целом? А что такое эти «люди в целом»?

- Да что ж ты за безбожник такой! Закон не для всех ли нас установлен?

- Законы вещей устанавливают боги. Законы людей устанавливают люди. Это мы запрещаем убивать – и мы же разрешаем. Вчера мужеложца сажали на кол, сегодня – изгонят из общества, завтра над ним лишь посмеются, а послезавтра – сожгут. Ни один закон не вечен, а значит, и жизнь людская имеет ту цену, что мы ей положим.

- Нельзя купить жизнь, будь ты хоть король, хоть банкир. Боги не торгуются.

- Зато смерть – ходовой товар. Ты как-то сказал, что я убийца, не так ли?

- Ох и злопамятный ты, как я погляжу. Не дело это – перед боем друг на друга обиду держать. Прости уж за недоброе слово.

Я только рассмеялся, глядя ему в лицо. Весело ведь – смотреть, как всё меняется и течёт, словно мокрый песок, зачерпнутый со дна реки. Вот он был в ладони – и вот он ускользает сквозь пальцы, вот ты хотел его удержать – и вот улыбаешься, сжимая пустоту в кулаке.

- Ты был прав, Скутар. Я он и есть. Убийца, выкованное для смерти оружие. Глупо отрицать то, что есть.

И пока эта осточертевшая, но уже почти родная рожа моргала глазами наподобие немой рыбы, я хлопнул его по плечу – так, как иногда поступали другие солдаты.

- Завтра буду делать то, чему меня научили. Как и ты. Ничего зазорного в этом нет.

Некоторое время мы молчали. Келеша тихонько хрустела печеньем, я отдал должное фляге сидра, а шпион кажется, глубоко задумался. Потом хмыкнул, но как-то по-доброму, словно соглашался со своими же мыслями.

- Вот скажи, Алессан... в Раваненди, на дороге – почему ты в ту стычку влез?

Лицо внезапно стало горячим.

- Да ведь ты её и подстроил!

- Подстроил-то я, - тихо сказал Скутар, - но вмешался ты своей волей. Мог ведь мимо проехать – мага редкие душегубы посмеют тронуть.

- Башня – это тебе не пропуск. Не хватало показывать её всякой швали.

- Гордость?

- Я бы, может, их и не тронул – но, к сожалению, один из тех бандитов потянулся за оружием. Мне хватило, чтобы вынести приговор.

- Ты их что, выходит – жалеешь?

- Не их, дубина – себя. Я бы проехал мимо, тебя зарезали под кустом, - при этих словах Скутар загадочно усмехнулся, - и сейчас у меня было бы полно времени, чтобы созерцать Запретную Стену. Впрочем, нет – от воли магистра легко не скроешься. Зато не пришлось бы знакомиться с имперскими палачами.

- Сдаётся мне, Алессан, что ты чуточку добрее, чем хочешь казаться. Что б ты там себе не напридумывал – а путника в беде не оставил. И девчонку свою не оставил, хотя уж там ничто не мешало проехать мимо. И колдуна ловил со всем прилежанием, и даже меня не прикончил, хотя тебе это было раз плюнуть – насмотрелся я тогда на твои таланты. Может, ты и убийца – но убийца добрый и без причины зла не творящий. Значит – богам угоден.

Я рассмеялся.

- Страшный человек. Теперь думает, как бы мои грехи в добродетели записать. Келеша, хоть ты его урезонь, так ведь и протолкнёт меня в святые, опомниться не успею. А там и сама вознесённой станешь, на ужас церкви Всеблагих Созидателей, а нам на радость и удивление.

Девчонка догрызла печенье, посмотрела на меня, на Скутара и помотала головой.

- Алессан не хочет идти в церковь. Он хочет идти в Леннелей, я знаю. Тоже пойду туда.

Скутар только рот открыл.

- В Леннелей? – переспросил он. – Ты?

- Да, - подтвердила сонья. – Может, и ты пойдёшь.

***

- Проснись.

Голос каплей упал на гладь пруда, в глубине которого плавала Вилстис. Ей было тепло, легко и уютно, а сверху пробивались нежные солнечные лучи. Мягкие листья водяных растений ласкали её щёки и скользили вдоль тела.

Кап.

Капля, похожая на прозрачный драгоценный камень, медленно ударила по воде – и вода неспешно разошлась, обнажая свою спящую дочь.

Вилстис открыла глаза.

Серый утренний свет заглядывал в шатёр и освещал лицо Бледносвета, стоящего рядом с её постелью.

- Пора?

Она потянулась, сбрасывая последние осколки сна. Села на кровати и повела плечами: холод не трогал её, хотя Вилстис чувствовала, что должна мёрзнуть.

- Пора, - сказал крестомант, глядя до странности отрешённо. Ей хотелось, чтобы он улыбнулся, но само это желание казалось жалким и бесполезным. – Армия уже начала движение.

- И какова наша роль в представлении? – спросила Вилстис, надевая рубашку.

- Сделать то, чего от нас ждут. Мы не можем обмануть ожидания аттрейцев, кристов и магов.

- Даже магов?..

- Конечно. Их там несколько дюжин, и все – ради нашего представления. Сцена выбрана, актёры и музыканты на местах, цензоры готовятся обрушить на нас потоки проклятий, а друзья – плюнуть нам в спину.

- Пусть их. Главное, чтобы гонорар оказался стоящим.

Крестомант лишь покачал головой.

- Он будет, Немеркнущая. Сегодня ты станешь сильной.

***

Казалось, я и не спал вовсе: одно касание чьей-то руки – и калейдоскоп сумбурных снов разлетелся вдребезги, а глаза открылись навстречу новому дню. Засыпал плохо, видения мешались со звуками лагеря и сотней тревожных мыслей, так что ночь пролетела в одно мгновение.

Неестественная бодрость тут же сменилась дрожью – и не только от утреннего холода, который заполз в открытый полог палатки. Снаружи едва начало сереть, но уже топали ноги, раздавались команды и тянуло дымом костра. Келеша сбежала по каким-то своим делам, так что я, превозмогая капризы плоти, умылся ледяной водой из бочки и отправился на запах еды.

По всему лагерю уже дымили костры. Над котлом нашего сайгэта поднимался густой пар – там варили солдатскую кашу с сушёными овощами и свиными колбасками. Есть не очень-то и хотелось, но опытный кашевар Вендль привык к моим обычным аппетитам, навалил в миску целую гору еды и одобрительно усмехнулся, полагая, что делает одолжение. Вендль вполне прилично готовил и отличался добрым нравом, не слишком подходящим для ветерана северных рубежей, так что я сделал вид, что оценил по достоинству его жест.

Съесть действительно придётся всё – и кашу, и сыр, и даже галеты. В моей кожаной сумке уже ждали несколько кусков сахара, ломтики сыра и вяленого мяса – запас на день, который наверняка ещё пригодится. Маги должны наедаться впрок.

В этот раз никто не мыл за собой посуду. Никто не зубоскалил насчёт устрашающего храпа своего соседа по палатке или пускавших ветры засранцев, подражающих ночным птицам. Едва я бросил миску в общую стопку, как наш гатрэн, подойдя к кострищу, рявкнул:

- Двадцать третий четвёртого Альдского – вздеть доспех!

Сам он был уже в латах, но без шлема, и голос его казался таким же холодным, как облекавший тело металл.

В этот момент я понял, что ослушаться уже не могу. Не потому, что Маэдан Лайва стал вдруг невероятно властным – я всё ещё был сильнее него, сильнее солдат вокруг меня и куда дороже, чем все они, вместе взятые – но время, когда я мог следовать только своим желаниям, закончилось. Отступление в этот миг станет не просто трусостью, но дезертирством перед лицом неприятеля, покроет позором и меня, и саму Школу, и, наверное, навсегда разрушит мечту добраться до Леннелея. Не то, чтобы мне всерьёз хотелось бежать, но само отсутствие такой возможности казалось чем-то новым и неприятным. Я слишком привык ни от кого не зависеть и не брать на себя обременительных обязательств. Даже война казалась чьей-то глупой игрой, но вот – игра закончилась, а война начинается после завтрака. Неожиданное открытие.

Команда Лайвы сработала так, словно была наделена каким-то неведомым колдовством. Мгновение назад солдаты сидели, негромко переговаривались, рылись в своих вещах – а в следующий миг все до единого пришли в слаженное движение. Без паузы, без попыток окончить начатое, они просто оставили все занятия и принялись разбирать комплекты доспехов. Во имя камней Гарморы, они даже не сбились в кучу и не толкались локтями! Опомнившись, я вскочил вслед за аттрейцами и бросился к телегам – благо, ринаду и стёганые чулки додумался надеть сразу. Тяжёлые, лязгающие мешки, подписанные именами владельцев, сгружали с телег и передавали в ждущие руки. Тот, на котором значилось «Алессан Драйа», сунули мне под нос ещё до того, как я успел проронить хоть слово. Отойдя в сторону, я опустил ношу наземь и принялся разбирать её, вспоминая заученные инструкции. Сперва – щитки для стопы и голени. Потом – двустворчатый набедренник, соединённый с защитой колена в единую конструкцию, которую полагается прицепить к ринаде сверху, к щитку для голени – снизу, а с задней части бедра застегнуть ремнями. Короткая кираса из двух частей: к ней, спереди и сзади, нужно подвесить нижние пластины, соединённые с латной юбкой. Следом – защита предплечий и локтей, она защёлкивается, словно футляр, а сверху – крепится на ринаду специальными ремешками. Далее следует пристегнуть округлые наплечники, прикрывающие вырезы кирасы спереди и сзади, а сбоку состоящие из сегментов, позволяющих двигаться руке, и наконец – «ожерелье праведника», которое защищает шею. Сверху это великолепие должен увенчать гельд – шлем с высоким куполом и выступающим вперёд забралом, закрывающий голову целиком. Доспехи кавалеристов, которые я видел раньше, были ещё массивнее и сложнее, но даже эти, пехотные, поражали – не столько хорошей выделкой, сколько мощью страны, которая могла обеспечить ими десятки тысяч бойцов.

Солдаты помогали друг другу, сноровисто затягивая ремни. Надевая доспехи, они читали молитвы – многоголосый шёпот плыл над лагерем и гасил все прочие звуки. Туманная дымка, молитвенный покой и негромкий лязг отполированной стали – так закончился для меня этот завтрак.

Скутар подошёл тихо, будто и не было на нём тяжёлых пехотных лат. Не усмехался по всегдашней своей привычке: без единого слова стал помогать мне облачаться в броню. Минуту он молча застёгивал пряжки на моих ногах, опустившись на одно колено, словно перед лордом, потом серьёзно проговорил:

- Заключая в доспехи плоть, обороняешь тело своё, а душу облекаешь молитвой. Она суть латы души – потому аттрейцы молятся, вздевая сталь на плечи свои.

- Хочешь, чтобы я помолился?

- Нет. Всякому своё: будь лишь крепок в бою, а за тебя я сам помолюсь – чтобы и нам помог, и сам жив остался.

- Я пережил бой с крестомантом, подвалы Альда и гнев магистра – и остался жив. Глупо будет после этого погибнуть от какой-нибудь ерунды.

- От ерунды обычно и погибают, - не приняв шутки, сказал Скутар. По мере того, как он крепил на меня стальные пластины, я начал чувствовать не только их вес, но и странную уверенность – словно броня действительно меняла что-то в человеке, принимая на себя часть его сомнений и страхов. Прохлада сменилась теплом, и я знал, что вскоре мне станет жарко.

- Скутар.

- Чего?

- Я не стану за тебя молиться – да и за себя тоже – но эти железки такие тяжёлые, что мне неохота тащить в бой хоть что-нибудь, кроме них. Я прощаю тебя за всё, что ты сделал, полагаешь ты себя виновным или же нет.

Он внимательно посмотрел мне в глаза, а потом спокойно произнёс на классическом аттрейском:

- Эору ист-сэнди, анта ист-аэрэнди[1].

Закрепил поверх лат перевязь с кройгером[2], флягу и сумку, и отошёл в сторону, не сказав более ни слова.

Я глубоко вдохнул. Доспех подогнали специально под мой размер, но даже так казалось, что он стискивает грудь и мешает воздуху проникать в лёгкие. Поначалу это ощущение даже пугало, но после нескольких тренировок я научился с ним справляться, дышать глубоко, размеренно и спокойно – по крайней мере, пока не приходилось бежать. В бою, как мне говорили, бегать не полагается, потому что на врага аттрейцы наступают шагом под барабан, а враг от них бежит сам – но это не мешало гатрэну и паре ветеранов гонять меня до изнеможения, так что линий двести я мог бы и протрусить, гремя, как тачка жестянщика. Сражаться после этого был не в силах, но таких подвигов от меня, по счастью, даже не ждали.

Что-то легонько коснулось моей щеки. Я повернул голову и увидел Келешу, тихо подошедшую сзади. Сонья казалась очень сосредоточенной – не замирала, но и не подрагивала от возбуждения, и оттого ещё больше походила на человека.

- Алессан.

Янтарь её глаз, обычно приглушённый и дымчатый, вдруг вспыхнул. Келеша смотрела прямо, не отводя взгляда – как не делала почти никогда.

- Не знаю, что надо говорить, когда такое. Но мне надо сказать, придумать. Нет, придумать – неправильно, правильно – превратить в слова.

Ещё мгновение поколебавшись, она осторожно прикоснулась к моему нагруднику. Вздохнула.

- Я хочу, пусть Алессан останется живой и снова вернётся. Я буду ждать, чтобы так случилось.

Она дважды сказала «я»: слово, едва ли попадавшее ранее в её речь.

- Спасибо. Присмотри за Теленой, пока я... Нет, мне не это стоит сказать.

Я хотел снова её погладить, но латные перчатки не оставляли такой возможности.

- Келеша, я рад, что ты стала моим другом. Думаю, со мной ничего не случится, но в крайнем случае – забирай Телену, она тебя послушает – и мои вещи: солдаты помогут. Держись Скутара и возвращайся на юг. Мою тетрадь отдай любому магу, какого встретишь, и расскажи, где её взяла. А пока... до встречи.

- Ага! До встречи, Алессан!

Когда гатрэн скомандовал строиться, я уже держал в руках алебарду. Оружие мне без надобности, но маг не должен выделяться в строю, а щит не столь удобен и требует больше навыков во время перестроений.

- Двадцать третий четвёртого Альдского! За мной!

Лязгнула сталь. Пятьдесят человек шагнули вслед за своим командиром и взметнувшимся вверх значком. Вскоре их было уже сто, потом – двести, пятьсот, тысяча – отталкивая от себя плоть Аора, оставляя позади лишь вытоптанную, голую землю, пехота Аттрейской империи маршировала навстречу рассвету, и мир вокруг вздрагивал в такт её тяжёлым шагам.

***

Мелдорат Юзо поморщился, вставая из-за столика, за которым завтракал. Он съел пару варёных яиц, кусочек белого хлеба с маслом и несколько орехов, запивая трапезу разбавленным вином – такая еда была сытна, но не могла повредить его здоровью. Сандэрос всегда заботился о мелочах и сам посмеивался над этой своей привычкой: происходила она из старинного случая, когда он ослаб желудком перед манёврами. Подобного более не случалось, но страх остался, и Юзо чувствовал себя уверенней, если этот страх получал небольшую жертву. Колено хрустнуло, заставив его покачнуться, но сандэрос тут же выпрямился, не давая слугам повода к беспокойству. В свои полвека он чувствовал себя крепким и полным сил, никогда не болел, любил женщин и регулярно упражнялся с мечом – но проклятое богами колено, повреждённое при падении с коня, мешало чувствовать совершенное удовлетворение жизнью. Юзо воспринимал этот изъян как напоминание о собственном несовершенстве: каждый укол боли убивал в нём ростки тщеславия.

Выйдя из палатки, он на минуту остановился, приложив ко лбу руку. Солнце вставало впереди и справа: неприятно, но властью менять ход светила сандэрос не обладал. Вчерашние тучи убрались куда подальше, почва осталась сухой, а небеса – чистыми: хотя бы в этом Отец благоволил его армии.

Офицеры штаба выстроились в короткую шеренгу, сверкая полированными кирасами. Их задачей была работа с донесениями и картами, но превратности битвы таковы, что иногда и конюх вынужден взять оружие. Доходили вести, что в Сантре высшие офицеры из дворянства почитают ношение доспехов уделом простых солдат: Юзо, узнав об этом, трижды восславил богов за то, что родился аттрейцем, а потом ещё трижды – за то, что аттрейцы решили дворянский вопрос весьма эффективным образом.

Поодаль стояла другая шеренга – заметно длиннее: майстворги[3] в полных латах рядом со своими конями. Они тоже считались частью штаба и доставляли приказы на поле боя.

Третья группа – знаменосцы и барабанщики – выстроилась по правую руку.

Все они – и офицеры, и майстворги, и сигнальщики – служили музыкантами его оркестра, игравшего до того лишь в провинциальных театрах. Теперь предстояло сыграть симфонию самой взыскательной публике – врагу, который превосходил численностью, не уступал выучкой и один раз уже разбил имперские войска в поле. Сандэрос мысленно скалился от удовольствия, предвкушая столь славное дело – и ни тревога, свойственная всякому перед битвой, ни кровь, что готова была пролиться, не мешали ему с наслаждением вдыхать прохладный утренний воздух. Боевой слуга помог Юзо надеть кирасу и затянул ремни, а сам остался поодаль с открытым шлемом в руках.

Первый тактик-магистр подошёл в тот же миг, когда Мелдорат Юзо повернулся к своим офицерам. Отсалютовал – без лишнего усердия, но и без небрежения – и встал рядом. Личные тени Юзо плавно сдвинулись, освобождая пространство для офицера.

- Сандэрос, армия начала развёртывание в соответствии с план-схемой. Первый дэтайн Индольских стрелков занял позиции в роще у Пастушьего холма. Второй дэтайн Индольских стрелков прикрывает правый фланг, расположившись вдоль переднего края леса. Шестой дэтайн витраннских стрелков углубился в лес, чтобы упредить возможные попытки врага провести там свою пехоту. Кавалеристы Ланноварда держат дальнюю и ближнюю завесы в тылу. Что касается разведки, то у них были стычки с неприятелем около двух часов назад по всему фронту, но отряд крайма Шэнналя докладывает, что холмы на северо-восток пусты как минимум на две линии, и в том он ручается головой.

- Время? – бросил Юзо, махнув рукой, чтобы ему подвели лошадь. – Кайро, ты волнуешься? – тут же добавил он, заметив, что тактик непроизвольно потянулся к часам, свисающим с его пояса.

- Немного, сандэрос, - честно ответил тот. – Я испытываю те же чувства, что школяр на испытании, когда не находит ни одной ошибки и оттого боится, что они проскользнули мимо его внимания.

- Хорошее сравнение.

Юзо похлопал коня по морде, здороваясь с животным. Тот слегка пританцовывал – почти чёрный, но с рыжеватой грудью и стройными ногами, очень привязанный к своему хозяину и не такой красивый, как можно было ожидать от коня сандэроса. Зато именно такой, в котором тот нуждался: резвый, выносливый, понимающий с полуслова, а главное – терпеливый. Военачальник редко скачет во весь опор, а если и скачет, то ничего хорошего это не предвещает.

- Мы выйдем на исходные менее, чем через час, - продолжил меж тем Кайро, оставив серебряные часы в покое. - Санкраймы со своими полевыми штабами следят за развёртыванием, отстающих нет.

- Значит, пора и нам.

Юзо подошёл к коню с правой стороны, по привычке сберегая больную ногу, и чётким движением бросил себя в седло. Важно было сделать это уверенно, но без показной удали – ровно так, как проделывал множество раз на виду у своего штаба. Многие из офицеров ещё не видели настоящей, большой войны: чем больше знакомых примет будет у них перед глазами, тем лучше.

Командный пункт расположился позади левого фланга армии. Позиция скорее вынужденная, нежели удобная, но ничего лучшего в распоряжении аттрейцев не было, а Юзо не имел обычая жаловаться на фигуры при плохой игре. Пастуший холм, как окрестили его в штабе, приподнимал свою плоскую макушку над окружающими деревьями. В утреннем свете он производил ещё более удручающее впечатление, чем днём – низкий и бесформенный, словно оплывший кремовый пирог. Подготовленную с вечера наблюдательную площадку со всех сторон окружали кордоны стрелков, пехоты и лёгкой конницы. Армия разбросала свои передовые дозоры на много линий, но люди остаются людьми, а Юзо не желал погибнуть от глупой случайности и ещё меньше желал попасть в историю как полководец, проигравший последнее сражение в своей жизни. Он представил, как душа Алевина Кайнэ явится к престолам Отца и Матери, браня его на чём свет стоит, и громко фыркнул. Такого исхода точно стоило избежать.

Позицию противника, и без того едва различимую с холма-недомерка, затягивала лёгкая дымка. Армия Столхеста не стала пассивно ожидать имперского наступления, но выступила навстречу и заняла гряду холмов, сквозь которую шла дорога на Ральдсван и дальше, к переправам через Мьёльву. Вести манёвренную войну, располагая лишь ограниченным для того пространством, маршал не рискнул, но вместо того решил принять генеральное сражение на своих условиях. Предложил аттрейцам атаковать.

Сандэрос подавил гримасу раздражения, не желая, чтобы она выдала подчинённым его чувства. Давать бой на чужих условиях он почитал глупостью, но и отказаться от боя никак не мог. Северная армия была укомплектована и снабжена теперь превосходно, собственные фланги – обеспечены, и ничто не мешало усиливать давление на фланги кристов, вынуждая тех отходить всё ближе к границе, на открытые равнины возле Ральдсвана. Это заняло бы месяц или немногим более, зато уже он сам диктовал бы, когда и где состоится битва. Увы, яснее, чем первейшие законы логических суждений, Юзо понимал, что месяца у него нет. Любое промедление рушило аттрейские позиции в южных странах, подрывало авторитет армии, а с ним – всё то, что составляло вековую суть имперской политики. Император ждал, сколько можно, и теперь нуждался в победе – решительной победе и как можно скорее. Сандэросу придётся её обеспечить, оплатив жизнями своих солдат.

Маршал кристов, ожидавший со своими войсками с той стороны долины, представлялся ушедшим в оборону игроком, заготовившим план удара по зарвавшемуся противнику. Аттрейская военная наука – а с ней и Мелдорат Юзо – почитали высшей формой ведения войны активный манёвр и с некоторым презрением смотрели на тех военачальников, которые отдают инициативу противнику или уповают на крепость своих позиций. Теперь же, глядя в наблюдательную трубу на поле предстоящего боя, сандэрос отдавал должное своему незримому оппоненту, размышляя, насколько тот сам связан узами политической необходимости и трезвой оценкой вверенных ему сил.

- Как ты полагаешь, Кайро, насколько этот Столхест уверен в своих солдатах?

Первый тактик кашлянул, опуская собственную трубу. Маленькие глаза на пухлом лице не мигая смотрели вдаль.

- Вполне уверен.

- Поясни, - потребовал Юзо.

- Он испытывал их на северных рубежах Державы и в стычках с племенами Великих равнин, а в битве под Ральдсваном они с честью выдержали последнюю проверку. Этого достаточно и он это понимает.

- Под Ральдсваном он применил свои новые метательные машины.

- Но там были маги, столкновений с которыми кристы раньше всячески избегали. Он уверен в своих солдатах, но не уверен в самом себе.

- Поскольку не знает, как поведёт себя механизм армии в таком масштабном сражении?

Юзо бросил ещё один взгляд в долину.

- Именно, сандэрос. А в наступательных действиях легче потерять нити управления и допустить возникновение хаоса. Наступление сильнее, но оборона твёрже.

- «Тем скорее армия утрачивает организацию, чем дольше она пребывает в движении и чем более сложную задачу решает», - процитировал Юзо. – «Отсюда ясно, что военачальник, который дерзает атаковать врага, должен превосходить его искусством и восполнять со всей энергией утрату войсками управляющего начала». Я, конечно, помню Найтрэ, но такая тактика не позволит ему использовать численное преимущество.

- Зато позволит измотать нас, имея короткое плечо для ввода своих резервов.

- Если мы, в свою очередь, позволим ему это сделать, - закончил Юзо.

Он обернулся к штабной группе, которая уже приняла несколько докладов и сгрудилась возле походного стола с рисованной от руки картой местности.

- Джалайт, мне нужно, чтобы четвёртый Альдский принял на двести малых линий влево не меняя построения, а шестой Витраннский – на двести малых линий вправо.

- Да, сандэрос!

Пока офицер составлял приказы для санкраймов и поручал их майстворгам – благо, времени на это ещё хватало – Юзо мельком подумал, что столь молодые лица внушают ему тревогу. Империя давно не воевала всерьёз, а чем меньше войн – тем старше командиры, и от такого положения дел проистекает мало хорошего. Сам он заботился о том, чтобы младшие набирались боевого опыта вместе со старшими именно потому, что боялся постареть вместе со своим окружением и стать слишком уж осторожным. Аттрейцы не выигрывали войн осторожностью: они наносили удар за ударом, методично расчленяя противника.

У Юзо имелась уверенность и в себе, и в своих солдатах. Не было уверенности лишь в исходе сражения, но и об этом не слишком-то волновался. Знал, что делает для победы всё, что может сделать в данный момент.

Главный тракт, ведущий на Ральдсван, изгибался к северо-западу, и вскоре после изгиба забирался в седловину меж двумя грядами невысоких холмов. Холмы, зелёные волны которых плавно стекали к фронту аттрейской армии, оседлала армия кристов, опираясь правым флангом на густой лес, в котором перепады высот сходили на нет. Левый фланг, издалека казавшийся почти открытым, защищала бугристая и местами заболоченная равнина, тянувшаяся вплоть до местной речушки. Северный край: Юзо уже не раз проезжал его, следуя к Рубежу или фортам на Мьёльве, и привык, что перелески, неровности и луга сменяют здесь друг друга с удручающей частотой, вынуждая армию держаться немногочисленных дорог. Сам он тоже имел по правому флангу лес, но не столь густой, а главное – обрывавшийся слишком рано, чтобы прикрыть позицию развёрнутой армии. Слева – и тоже слишком далеко от первой боевой линии – находилась его нынешняя ставка, Пастуший холм. Подножие холма скрывала обширная роща, где теперь засели стрелки. Между двумя армиями пролегала узкая – менее имперской линии – долина, изумрудная от свежей травы.

«Пока ещё изумрудная», - подумал он отстранённо.

Долина оказалась не слишком ровной, но разведчики, которые ползали по ней всю ночь, не нашли ни канав, ни ям, что могли бы помешать кавалерии или нарушить ряды пехоты. Конечно, кристы могли выкопать что-то вблизи от своих позиций, но об этом Юзо не беспокоился, поскольку штурмовать холмы он не собирался. Столхест, разумеется, знал, каким будет этот бой, и знал, почему – так что даже обороняясь, ему придётся сойти навстречу аттрейцам.

И вот тогда...

Как бы ни были хороши глубокие манёвры, которые прославили Дэлин Гэтра и которым отдавал предпочтение сам Юзо, славу свою аттрейская армия стяжала в кровавых битвах лицом к лицу, где манёвр значил совсем иное – быстрое, точное и своевременное движение подразделений на поле боя. Именно такими точными ударами, железной дисциплиной и механической слаженностью она издревле громила врага, который не хотел или не мог добиться от своих воинов столь же выдающегося искусства. Многие могли послать войска в бой, но не многие могли управлять ими в бою с ловкостью имперских военачальников.

Юзо оглядел свою армию. Ручейки людей в блестящих доспехах спешно формировали широкие прямоугольники, отмеченные знамёнами и значками. Казалось, что состоящая из крохотных кусочков металла мозаика сама собой собирается на куске зелёного полотна, образуя странный геометрический рисунок. Две линии пехоты, небольшой резерв и три сантарма тяжёлой кавалерии: чуть больше пятидесяти тысяч людей, обученных убивать. Целый город, для чего-то снявшийся с места.

С другой стороны долины тоже блестела сталь. Там строились полки маршала Лимелле Столхеста, лица которого Юзо никогда не видел и едва ли когда увидит – разве что маршал окажется столь любезен, что позволит захватить себя в плен. Всё это напоминало ему абсурдный, грандиозный, жестокий театр, представление в котором разыгрывал какой-то безумный деспот. Спокойно, на виду друг у друга, две огромные армии обстоятельно готовились приступить ко взаимному истреблению. В этом было что-то категорически неправильное, даже мерзкое – но одновременно и болезненно притягательное. Чувство оказалось столь знакомо, что сандэрос даже забылся на мгновение, погружаясь в воспоминания. Чувство власти, азарта, превосходства, а сильнее всего – чувство прикосновения к чему-то запретному для прочих людей.

«По какой причине нечто подобное вообще стало возможным?» – спросил он себя и удивился собственному любопытству. Государи? Но император Аттреи не деспот и не может начинать войны по своей прихоти, а крикливый совет торгашей, что правит в Кристогле, едва способен договориться о том, как правильно подтирать задницу. Люди? Но ни один солдат в его армии – Юзо мог поручиться в том пред ликами Отца и Матери – не испытывал желания умереть. Сам он и вовсе выполнял чужую волю, не владея этим закованным в сталь муравейником, но являясь его составной частью – пусть и наиболее важной. И всё же множество людей работали, чтобы такое стало возможным, они выращивали ячмень для лошадей, ковали металл для оружия и доспехов, выполняли тысячи важных и мелких дел, без которых армия не доберётся даже до самой битвы... и ни один из них по-настоящему не хотел, чтобы эта война случилась.

«Боги?» - задал он крамольный вопрос. – «Неужели в самом деле они? Но если Отец и Мать так хотят покарать демонопоклонников, почему они действуют, как ярмарочные скоморохи, что пытаются сыграть серьёзную пьесу? Едва ли это божий промысел, если только боги не хотят развлечься или сотворить что-то совсем уж непостижимое.»

- Алчность есть корень всякой беды, - вполголоса произнёс Юзо, припоминая строчку из «Наставлений» Инненсора. – Вот – универсальный ответ.

Первый тактик посмотрел на него, но ничего не сказал.

«Все хотят получить то и это и не хотят за это платить. Никто из них не желает бойни, но желания, порождённые алчностью, множатся, сплетаются в один ревущий поток, и этот поток течёт в то русло, которое решит занять сам, и остановить его уже не властен ни один человек из тех, чьи желания породили бедствие. Война – это хаос, рождённый из людской природы и ограниченности, а я – песчинка в потоке, которая на мгновение осознала своё в нём место. Остановить его я не в силах, но повернуть подальше от своего дома – отчего нет?»

Эти мысли казались почти предательством, но Юзо не собирался делиться ими с кем-то, кроме богов. В конце концов, если сандэрос может усомниться в способности императора властвовать над событиями – в чём тогда сомневается сам император?

Ответ был слишком пугающим, и Юзо прогнал пустые мысли из головы.

***

Двадцать третий сайгэт Четвёртого Альдского пехотного сантарма. Значок – Сумрачный кабан, чёрные и золотые ленты. Сайгэт – это полусотня, в бою она ничего не значит и просто вливается в порядки дэтайна, подразделения из пятисот человек. Дэтайн действует, как единое целое: иногда самостоятельно, иногда – в составе крупной баталии, как сейчас.

Первая линия армии, третья шеренга – моё место в этом сражении.

Алебарда упирается древком в землю. Забрало поднято. Странная, невозможная тишина крадётся между рядами: тысячи людей стоят в полном молчании, и только металл дерзает иной раз звякнуть, напоминая, для чего мы все собрались на этом поле. Если немного наклониться в сторону – сильнее не позволяют дисциплина и плечо соседа – можно увидеть широкую долину, царство свежего разнотравья. Под ногами у меня – стоптанные стебли, на которых виднеются нежно-голубые и беленькие цветочки. Несколько травинок застряли в щелях между наголенником и сегментами, прикрывающими стопу: мне придётся нести их в бой, словно символ разрушительной силы магии.

Солнце восходит впереди и справа, так что край долины – это просто тёмная линия, вычерченная нетвёрдой детской рукой. Где-то там стоит враг, которого отсюда не разглядеть. Там наверняка трепещут флажки, блестят оружие и броня, стоят идеальные, как по линейке, ряды пехоты – совсем как здесь. Флажки, наверное, имеют другую форму. У них неправильные цвета.

Мне тяжело и скучно стоять на месте, поэтому смотрю по сторонам. Шлем изрядно мешает вращать головой, назад и вовсе не повернуться, но кое-что мне всё-таки видно, и этот вид останется со мной навсегда. Моя шеренга – это две с половиной сотни человек. Две с половиной сотни лиц в одной линии, которые смотрят в одном направлении и держат одинаковое оружие. С флангов, наверное, стоят щитоносцы, но со своего места я вижу только древки: целый лес, и все – торчат вертикально в небо. Впереди меня только две шеренги, а позади – целых семь. Потом небольшой промежуток и ещё десять.

Дальше – вторая линия армии. В двух линиях – шесть сантармов, всего – тридцать тысяч человек, и это не считая стрелков, пехотного резерва и кавалерии.

Грозная армия. Пожалуй, самая грозная во всём Аоре: аттрейская. Латы начищены. Отполированы алебарды и жала пик. Знаменосцы, офицеры и музыканты – все на своих местах, все – словно сошли с картинки. Блики света и суровая простота стали, яркость тяжких полотнищ и гордые начертания древних символов. Геометрия рядов и боевых построений.

Грозная армия.

Слишком чистая.

Я знаю, что аттрейцы умеют сражаться и не утратили боевого духа за годы мира. Верю в их подготовку, своими глазами видел, на что способен имперский солдат и на что – пять сотен таких солдат. Знаю, но не могу отделаться от чувства, будто передо мной – игрушка. Превосходная модель армии – но не армия. Не хватает в этом великолепии чего-то настоящего, грязного, циничного и простого. Не хватает... пролитой крови.

Ну, за этим дело не станет.

Стучат копыта. Пятеро всадников на великолепных конях выезжают перед строем, и солнце вспыхивает на зеркальной полировке доспехов. Офицерские плюмажи и золотое сияние превращают их в сказочных героев, сошедших к своим потомкам.

К сожалению, голосу санкрайма недостаёт божественной мощи, так что иллюзия развеивается, как только он начинает говорить. Жаль, но и так неплохо. Возможно, этот момент изобразят потом на картине, а полотна неспособны запечатлеть ни ветер, что лениво шепчет мне какую-то чепуху, ни звенящую металлом тишину, ни чеканные слова, брошенные в баталию, словно горсть золотых монет.

- Аттрейцы! Братья! Землю империи топчет враг! Этот враг – позади меня! Вы знаете, как с ним поступить, а потому – довольно слов! Мы – аттрейцы! Мы сражаемся вместе, умираем вместе и возносимся вместе! Мы – аттрейцы, слава этого мира!

Отрывистые слова разносятся над землёй. Им вторят голоса остальных санкраймов.

Старый Кабан вскинул руку – и в тот же миг зарокотали, отбивая готовность, военные барабаны. Взметнулись над рядами значки: десятки пик в руках бесстрашных иорэтов[4], ровняющих строй.

- На пле-чо!

Руки в два движения перехватили древко: правая держит снизу, левая – прижимает к наплечнику. Лес над головами в один миг стал выше.

- Забрала – опустить!

Вторая команда пронеслась по рядам, и тысячи рук поднялись в одном движении, закрывая лица солдат стальными масками. Мир сузился и остался снаружи, а я оказался внутри металлической скорлупы – наедине со своими мыслями, но на поводке поступающих снаружи приказов.

Взвыли голоса боевых труб, прервалась и вновь зазвучала дробь – и я едва не пропустил момент, когда тысячи солдат, все вместе, сделали шаг. Что-то внутри меня само собой двинуло правую ногу – колено вверх, почти на месте, ногу опустить, левую поднять, колено вверх, снова почти на месте – под медленный теперь ритм. С опозданием похолодело в груди – я ведь мог замешкаться, не выполнить команду, и что тогда?..

Бум, бум, бум, бум – удары барабана проникают в самые кости. Ритмичный лязг металла. Литой шаг тяжёлой пехоты, от которого вздрагивает земля. Запахи железа и кожи. Блестящий шлем идущего впереди воина – вот и всё, что вижу я в смотровую щель. Гладкая сталь ловит солнечные лучи. Латы давят на плечи, дыхание с шумом вырывается из-под забрала. Главное – не сбиться с ноги, не нарушить строй. Алебарда на плече, лёгкие работают по команде, вдыхая утренний воздух. Вся моя воля, тренированная годами учения, подчинена сейчас одной цели: удержаться в строю, протащить отягощённое бронёй тело до встречи с врагом – и выполнить свою роль. Роль передового мага, тарана, что откроет пехоте брешь во вражеском построении.

Вдох и выдох. Снова и снова. Когда пехота шагает в плотном строю, важны слаженность и устойчивость. Зазеваешься – выпадешь из общего ритма, собьёшь товарищей и подставишь их под удар. Потому – нельзя шагать, как попало: нога не выбрасывается вперёд, как при обычной ходьбе, а поднимается вверх и опускается почти вертикально вниз, ударяя в землю. При таком шаге легко идти вперёд и легко останавливаться, центр тяжести тела пребывает в равновесии, а скорость солдат уравнивается. Главное – чувствовать глухой и мощный ритм, в котором пять тысяч латников становятся одним целым.

Кажется, это безостановочное движение не закончится никогда.

Можно считать шаги, чтобы успокоить обгоняющее барабаны сердце. Можно прибегнуть к помощи Знаков, загоняя поток мыслей в ровное и узкое русло. Можно плотнее прижать к себе алебарду, вспоминая, какой ширины эта проклятая богами долина и сколько мне ещё терпеть странное, механическое движение, прежде чем случится хоть что-то.

Я здесь слишком чужой и единственное, чего я хочу – поскорее закончить свою работу.

Снова ревут чудовищные трубы позади нас. Я вскидываю взгляд, давно уже устремлённый в спину товарища, и понимаю, что бесконечный марш подошёл к концу. Земля под ногами начинает подниматься, превращаясь в очень пологий склон. Впереди – линий сто, не больше – темнеет вражеский строй. Чешуя зелёных щитов с изображением золотого колеса. Чёрные шлемы. Тяжелые знамёна в глубине баталий. Бесчисленные древки над головами.

Они не выставили перед собой ни кольев, ни иных преград, и я знаю, почему.

Улыбаюсь.

С неба начинают сыпаться стрелы. Одна попадает мне в плечо и я слышу резкий звук, с которым наконечник соскальзывает с брони. Бесполезно. Латников не остановит мимолётный обстрел. На таком расстоянии их не остановит ничто.

Я уже вижу латунные заклёпки на их шлемах. Вижу каждого отдельного человека, спрятанного, как и я, в прочной металлической скорлупе. Им сегодня не повезло. Им не достанется честного боя и шанса доказать свою храбрость. Им вообще ничего не достанется, кроме смерти – потому что из-под забрала на них смотрю я.

Когда маги вступают в бой, выглядит это не так уж и впечатляюще. Не отворяются небеса, не обрушивается на землю огненный шторм, не скрывается во тьме солнце. Для чего смертоносной силе подобная мишура, для чего ей тратить себя впустую? Когда маги вступают в бой, тому есть один достоверный признак: начинают умирать люди.

***

Фолинги сыграли Стурсвит Блансвельт[5] – старую мелодию, призывавшую бойца не посрамить отцов и родную землю. Вставало солнце, и тени холмов отползали к ногам полков первой линии. Тени боялись тех, кто следовал за ними: колючих бликов на рядах шлемов, обнажённых клинков и наконечников пик. Пламенеющая рать поражала взгляд.

Столхест нахмурился. Даже его, немало повидавшего на своём веку, впечатляла картина сияющего прилива, состоявшего из тысяч солдат. В геометрически правильных линиях, выстроенных из множества блестящих точек, чудилось что-то неземное, и маршал напомнил себе, что солнце – не союзник аттрейцев, а враг, который светит им в глаза и мешает смотреть прямо вперёд себя. Сердце хотело восхищаться открывшимся ему зрелищем. На какой-то миг он даже пожалел, что в Кристогле полагали более практичным воронить солдатские доспехи и меньше отвлекаться на глупости вроде полировки – но миг прошёл, и Столхест снова ощутил себя сорвалле, потомком клана Аггенфольт и маршалом Вольной Державы, которая возвысилась трудом и верой, а не фальшивым блеском.

- Сигнальщики – приготовиться!

Не оборачиваясь, он поднял правую руку. В спину ему сейчас смотрело множество глаз, но сам Столхест смотрел из бойницы бруствера вниз, где таяло расстояние между армиями – а с ним таяло и время до столкновения. Пехотные сантармы империи надвигались знаменитым аттрейским шагом, слитно, не изгибая строя. Стальные прямоугольники пожирали зелёную свежесть поля, и не группами людей казались, а удивительными машинами – страшными, монолитными, неживыми. Мерно покачивались значки, рокот барабанов задавал ритм.

Полоса ничейной земли сжалась до двухсот шагов. В рядах аттрейцев взревели трубы.

Стоявшие между линиями стрелки подняли арбалеты и дали залп. Чёрточки стрел хлестнули по наступающему врагу, не оказав никакого видимого эффекта – даже если кто-то и был сражён, ряды сомкнулись быстрее, чем Столхест успел заметить.

Рука, застывшая в напряжении, резко упала вниз.

Пронзительно загудели фолинги, сигнал прокатился по рядам армии, вырывая её из неподвижности, и первая линия – четыре полка пехоты – двинулась вниз по склону.

Там, посреди влажных от росы трав, две стальные машины встретились. Тяжёлая пехота, становой хребет лучших армий, закованные в металл солдаты и предмет зависти меньших стран, слишком бедных и отсталых, чтобы вывести на поле боя такую мощь. Отполированные до блеска латы аттрейцев и воронёные доспехи кристов. Силы, никогда ранее не сходившиеся грудь в грудь.

Зачастили барабаны и солдаты Аттреи перешли на быстрый шаг. Обнажённые мечи первого ряда легли на кромку щитов. Алебарды третьего опустились, целя остриями вперёд.

Когда тающая полоска травы меж отрядами вот-вот, казалось, исчезнет – что-то произошло. Строй солдат Державы вдруг надломился, чёрные фигурки валились наземь, как подрезанные колосья, задние ряды врезались в это месиво, кто-то упал, кто-то подался в стороны, чтобы не ступать по телам – и в этот миг аттрейский таран добрался до своей цели.

Удар. Треск. Щит в щит и броня в броню. Первая шеренга, словно заведённый мастером автомат, выбросила мечи в едином движении – короткие клинки кололи в забрала шлемов, снова и снова – механически и безжалостно. Рухнули вниз древки алебард.

Столхест вырвал смотровую трубу из рук адъютанта и быстро поднёс к глазам. Вдоль всего фронта, на котором столкнулись волны пехоты, он видел места, в которых чёрная линия солдат Кристогле изогнулась назад, заколебалась и стала тоньше. Снизу долетали крики, сигналы труб, фоновый рокот, с которым барабаны давали знать, что управление не потеряно, там давили и резали друг друга массы людей, но маршал сжимал зубы, глядя, как проклятые богами, укрывшиеся в массах солдат маги, словно отравленные клинки, рвут на части плоть его армии.

«Вот оно. То самое, чего боялись все осторожные голоса. Причина, по которой мы никогда не пытались перейти Столь.»

Где-то на левом фланге полыхнула огненная вспышка. В другом месте Столхест успел заметить страшный, светящийся жгут, пронизавший сомкнутые ряды. Сразу несколько бойцов рухнули, открывая брешь, в которую устремились имперские латники со щитами. Здесь и там над полем боя вздымался пар, означавший новые и новые смерти. Краем глаза маршал заметил, что его офицеры и адъютанты беспокойно зашевелились, и пробормотал пару родовых проклятий. Чего он ждал от еретиков? Честного боя? Под Ральдсваном нашли тела двоих, опознанных, как маги – но здесь их было не меньше, чем два десятка, и эти два десятка собирались выиграть битву, безнаказанно истребляя его солдат!

Он взглянул на равнину. Вторая линия имперской армии, разбитая на десять меньших баталий, готовилась ударить вслед первой. Она приближалась в полном порядке, маневрируя с такой лёгкостью, словно кто-то незримый двигал значки подразделений по крытому зелёной тканью столу. Часть баталий смещались к флангам, остальные – нацелились в бреши, оставленные тремя сантармами первой линии. Позади виднелись офицеры, гарцующие на конях в окружении музыкантов и знаменосцев, а промежутки заполняли цепи стрелков – множество их поднимало оружие, готовясь поддержать пехотинцев.

Все эти люди были уверены, что уже почти победили. Что он, Лимелле Столхест из Аггенфольтов, позволит им вырвать победу из своих ослабевших рук. Надменные и в мире, и на войне – те самые еретики, о встрече с которыми он мечтал.

- Ферст, немедленно на правое крыло с приказом к штатлихту[6] Форглуссу. Его кавалерия должна атаковать во фланг аттрейской пехоте, связанной боем, но пусть оставит гвардию в качестве оперативного резерва, чтобы прикрыть развёртывание. И пусть не забывает, что имперские клячи всё ещё позади.

Адъютант получил печать и вскочил в седло, а Столхест, бросив ещё один взгляд на поле, скомандовал второму:

- Станглюд, к штатлихту левого крыла. Пусть поддержит пехоту одним полком, а второй развернёт вперёд по фронту.

Лицо Станглюда не выражало ни страха, ни отчаянной решимости, как у Ферста: он был старше того на четыре года и воспитывался в роду, что когда-то был вассалом у рода Столхестов. Маршал оценил его спокойствие, слегка улыбнулся и похлопал по руке, передавая печать.

Затем рявкнул, вымещая накопившуюся злобу:

- Сигнальщики – приготовиться! Восьмой полк – атака! Тринадцатый полк – атака! Шестнадцатый полк – атака!

Снова завыли фолинги. Дублируя их, поднялись флажки сигнального семафора. Ряды полков во второй линии качнулись на месте, потом двинулись вперёд, набирая ход. Столхест убедился, что полковник восьмого задал правильное направление, укрепляя опасно провисший фланг, и снова обернулся к своему штабу.

Человек в сером кафтане с маленьким эмалевым значком твёрдо встретил взгляд маршала. Чисто выбритый, широколицый, в военной фетровой шляпе – но не солдат. Совершенно точно не солдат: и едва заметная вальяжность, и отстранённость, словно происходящее его не касается – всё это раздражало Столхеста, вынуждая тщательно следить за словами.

Авельс Эверст, командир обоза «специальных сигнальных приспособлений», а попросту – батареи орудий «Шламкрост». Тех самых «Огненных кистеней», что успели показать себя под Ральдсваном.

- Полковник, я хочу, чтобы ваши орудия накрыли вторую линию вражеской пехоты. Пусть они смешают их порядки прежде, чем развернётся кавалерия.

Тот даже не шевельнулся, отчего Столхесту понадобилось сделать усилие, чтобы удержать руку в стороне от рукояти меча.

- Вы уверены? У нас по два десятка снарядов на каждый «Кистень», а цели довольно мелкие. Накрытия будут, но не так плотно, как по неподвижному строю.

- Полковник, - прошипел маршал. – Немедленно исполняйте, иначе даже ваше происхождение не спасёт вас от приговора, который я лично приведу в исполнение. Сейчас же начинайте обстрел!

Авельс приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, потом отрывисто бросил «да, маршал!» и побежал назад, к позициям своих боевых машин. Столхест проводил взглядом его высокую фигуру, погасил эмоции и вновь обернулся к фронту. Аттрейцы сминали первую линию. Шум битвы долетал до самой вершины холма, опоясанной заграждением из наполненных землёй туров.

***

- Дави! – хрипели гатрэны своим солдатам, и те давили – стеной, напрягая все жилы, задыхаясь под безликими забралами шлемов. Напор был так велик, что трещали окованные металлом щиты, а воздух выдавливало из лёгких, и если кто умирал в первых рядах – то не падал под ноги, а продолжал стоять, и после смерти исполняя свой долг. Уже не бой – мясорубка, когда режут и кромсают изо всех сил, не помышляя ни о победе, ни о трусости, а стараются лишь дотянутся до врага, взреветь, подобно зверю, и стальными клыками впиться в чужую плоть. В ход пошли короткие мечи-кройгеры, тяжёлые шестопёры, клевцы: всё, что могло найти или сотворить брешь в доспехах, всё, для чего оставалось место в кошмарной давке.

Ярость и смерть смешались в густое варево, полное человеческих тел, и всё, что осталось мне – терпеть, да помнить про значки дэтайна, которых нужно держаться изо всех сил.

Не будь на мне доспехов – этот кипящий котёл уже перемолол бы меня на кровавый фарш, раздавил, словно жучка, попавшего в жернова мельницы, но и теперь моих стараний доставало лишь на то, чтобы оставаться на ногах, глотать драгоценный воздух и держать стену, отделившую разум от царящего кругом хаоса.

И время от времени – убивать.

Алебардисты, как заведённые, вздымали своё оружие, чтобы обрушить его на головы врага – гигантская молотилка, под ударами которой бойцы выпадали из строя, как зёрна из колоса. Когда солдат справа от меня снова поднял своё оружие, в его забрало ударил болт. Алебарда выпала из ослабших рук, но человек ещё пару мгновений простоял, как металлическая статуя, и вдруг рухнул, исчерпав до дна свою жизнь. Его место немедленно занял кто-то из заднего ряда: кровавая работа не должна прерываться, единство строя – не должно рушиться.

Я представил, как стрела вонзается мне в лицо, и чуть склонил голову, подставляя непробиваемый купол шлема. Впереди меня сражались всего две имперские шеренги – неровные, вцепившиеся во врага, а за ними я видел бесчисленные ряды воронёных шлемов, украшенных латунью, и какое-то знамя, и офицера подле него – красно-зелёный плюмаж колыхался, когда тот поворачивался, отдавая неслышные отсюда команды.

Грохот. Лязг. Глухие удары и бессвязный рёв толпы, идущей на смерть.

Клевец обрушился на щитоносца в жалкой линии от меня – вороний клюв острия пробил шлем и выбил солдата из строя. Вперёд тут же бросился латник с колесом на щите, но аттреец из второй линии шагнул ему навстречу, встретил удар ударом и с ужасающей лёгкостью вонзил свой короткий меч в смотровую щель криста. Окровавленный клинок вышел обратно, и ещё одно тело, сдавленное щитами, медленно сползло под ноги. С той стороны надавили, аттрейцы качнулись назад, а вражеская пехота взревела какой-то клич, пытаясь прорвать наш строй.

Вечность. Целая вечность в этом аду: вперёд и назад, словно на деревенском празднике, где парни, сцепившись локтями, пытаются опрокинуть молодцев из другого села. Я знаю, что не прошло, наверное, и получаса, но кажется, будто сражение длится весь день и никогда не закончится.

Знак Снежинки отвлекает меня от усталости, от пота, покрывшего тело, от запаха крови, от криков и от страха перед врагом. Канал протягивает чёрную нить к обратной стороне мира и соединяет бытиё с веществом творения, наделяя мою волю властью изменять мир. Старая, добрая форма Рё: диск толщиной в линию, чтобы сэкономить силы, как раз на высоте головы. Дистанция до центра – пять малых линий, радиус диска... пусть будет три. Температура – два пара. Этого вполне хватит.

Канал пропускает порцию хаоса в воображаемый чертёж формы, на миг мне кажется, что реальность содрогается в муках, а потом...

Десятки солдат перед фронтом дэтайна валятся на землю, исходя паром из-под доспехов. Пар идёт у них отовсюду, и счастье, что под сталью не видно плоти, заживо сварившейся от действия магии. У них свернулась кровь, лопнули глаза, вскипели мозги – я видел это вблизи и не хочу видеть снова. Запах выворачивает наизнанку, но у меня нет времени, чтобы блевать, и воля в очередной раз торжествует над слабой плотью.

Наши щитоносцы врываются в проделанную брешь, с двух сторон от неё кристы подаются назад, что-то кричит офицер у знамени, размахивая своим протазаном, но я не хочу упускать момент, и офицер, а с ним знаменосец и ещё несколько человек тоже валятся, как варёные креветки в железных панцирях.

Строй неумолимо тащит меня вперёд и сопротивляться этому движению невозможно. Спотыкаюсь и едва не падаю. Под ногами что-то мягкое и неровное – лишь мгновением позже я понимаю, что это трупы и раненые: кое-кто до сих пор шевелился! Дэтайн не останавливается, а идти, наступая на человеческие тела, столь неудобно, что все силы уходят на необходимость устоять: падение в такой давке означает мучительную смерть от удушья под ногами сражающихся солдат. Кристы отчаянно пытаются выровнять строй, чёрные фигуры сдвигаются вместе, те, кого застаёт аттрейский прилив, пятятся, прикрываясь щитами, но таких сшибают наземь и топчут.

Треск, рёв, удары стали о сталь. Злобные голоса битвы, что сливаются воедино и давят со всех сторон.

Трубы? Нет, звук совсем не похож: позади нас всё ещё слышен размеренный пульс барабанов, который означает, что всё идёт так, как надо. Сигнал врага?

Кристы перед нами делают несколько быстрых шагов назад, снова выстраиваясь шеренгой. Почему я думал, что их без счёта? Теперь мне кажется, что это нас – несметное множество, а линия врага истончилась и вот-вот рухнет.

Над гулом битвы прогремел отдалённый гром. Потом ещё раз, уже ближе, а потом тяжёлые глухие удары просыпались так щедро, что едва можно было понять, откуда они исходят. Ещё несколько минут пехота пыталась вцепиться в горло врагу, не обращая внимание на гром за спиной, но вскоре зачастили барабаны, призывая слушать команду, а следом рявкнули боевые трубы – коротко, коротко, коротко. Я поднял голову, ища глазами значки иорэтов – те склонились, подтверждая приказ к отступлению.

Теперь уже аттрейцы слаженно сделали шаг назад – шеренга за шеренгой, словно механические игрушки. Я поспел вместо со всеми лишь потому, что смотрел не на врага, а по сторонам – мы продолжали отступать, не показывая спины.

«Только бы не споткнуться.»

Второй раз пройдя по чужим и собственным трупам, дэтайн оторвался от кристов, которые использовали передышку, чтобы восстановить ряды. Я видел, как их обескровленные роты сжимают шеренги, а между ними занимают места свежие, подошедшие из второй линии – чёрные и зелёные знамёна с золотым колесом торжественно колыхались над плотными отрядами латников. Снова ударили стрелы – им редко удавалось найти бреши в броне солдат, но движение под обстрелом изматывало и без того уставших людей, заставляя их оставаться в напряжении.

Наконец последовал приказ «обернуться кругом», и наш дэтайн двинулся уже как положено, лицом вперёд. Нестерпимо хотелось пить, лицо стянуло от засохшего пота, а плечи взывали о пощаде под тяжестью доспехов, но солдат в строю имеет меньше свободы, чем каторжник в руднике: без отдельной команды и шагу ступить нельзя.

Новую команду я пропустил – просто ткнулся в спину латника впереди себя. Дэтайн ещё раз обернулся кругом, стал сжиматься, образуя квадрат. Меня несколько раз пихнули, пока я смог занять правильное место в строю. Со всех сторон подпирали безликие стальные фигуры, что двигались по указу барабанов, труб, свистков и наклона значков. Огромные марионетки, среди которых невесть как затесался Алессан Драйа: живой, ослабший и бестолковый.

Что-то ударило меня по ушам, сверху посыпались комья земли, солдаты непроизвольно пригнулись и сам я едва не сел, чувствуя запоздалый страх. Ещё один удар и крики, полные боли. По рядам дэтайна пробежала судорога, означающая, что где-то происходит движение. Стоя на слабеющих ногах, я преодолел смятение и посмотрел в небо.

Высветленное встающим солнцем, непривычно блеклое, едва украшенное тонкими белыми мазками, оно казалось особенно далёким и равнодушным. Там, среди девственной чистоты, мелькнул тёмный росчерк. За ним ещё и ещё один. Я принялся считать, представляя себе баллистическую кривую, и на счёт «десять» раздался знакомый гром.

Вот оно. Вот оно что такое.

Первым моим порывом было бежать, вторым – сотворить ва-ишт. Бежать из строя невозможно, а защитить от того, что падало сверху, я смог бы лишь небольшое пространство вокруг себя, ещё сильнее истощив оставшиеся силы. Взрывы падающих снарядов звучали не так часто, как помыслилось мне сперва: не более двух десятков в залпе. Значит, машин, которые их пускают, не очень много, а попасть таким в конкретную точку совсем непросто. Опасность для моей жизни не так уж и велика.

Именно этим оружием кристы сокрушили аттрейский корпус в Ральдсванской битве. Взрывающийся порошок: один из мрачных секретов Гарморской школы, от изобретения которого маги старательно оберегали мирских владык. Было лишь делом времени, когда кристы обнаружат его секрет – только думал ли об этом хоть кто-то? Мы всегда защищали Аор от войн и разрушительного оружия – и вот, нас щедро угощают плодами того самого знания, от которого мы старались уберечь мир.

«И лучше не думать о том, что вместе с миром мы берегли свою роль решающей военной силы при дворах государей. Будут ли нужны убийцы вроде меня, если обычная мануфактура сможет делать боевые машины, перед которыми не устоит ни одна стена?»

Не о том ли думал магистр, выводя Школу в бой и рискуя крушением Договора? Глупый вопрос. Именно поэтому он повёл нас всех на войну.

Я, спрятанный солдатами в середине строя, едва ли мог разглядеть хоть что-то из творящегося снаружи, но резкие сигналы офицерского свистка говорили за себя сами: дэтайн развернулся навстречу новой угрозе. Рядовой в строю почти слеп – он не знает, что происходит за пределами баталии, не понимает, в какую сторону колеблются весы битвы и видит лишь то, что находится прямо перед ним. Зачастую это просто спина товарища.

Маг, лишённый зрения – это маг, лишённый рук. Зажатый в глубине дэтайна, я чувствовал себя беспомощным, как котёнок. Отвратительное чувство – ещё хуже, чем быть марионеткой на ниточках строевых команд. Чем меньше от меня пользы, тем хуже шансы всей аттрейской пехоты, а чем хуже для пехоты – тем опасней и для меня. Так уж мы теперь связаны, будь оно всё проклято.

«Оно и без того проклято», - злорадно подумал кто-то, удивительно похожий на меня. – «Уже по факту своего бытия.»

Наплевав на все правила, я поднял забрало и принялся вертеть головой. Мгновения текли сквозь меня – каждое из них казалось невосполнимой утратой. Наконец разглядел алый плюмаж крайма и стал протискиваться к нему, расталкивая солдат.

Быстрее. Ещё быстрее!

- Алдэро! Крайм Алдэро!

Офицер не слышал – он сам выкрикивал какие-то приказы, а то и просто проклятия, повернувшись ко мне блестящим затылком. Я хватил его по шлему латной перчаткой, дождался, когда бешеный взгляд воткнётся в моё лицо и прокричал, надрывая глотку:

- Я – маг! Мне нужно во второй ряд!

Его глаза мгновенно стали осмысленными. Наклонившись так близко, что я мог пересчитать щетину на его щеках, Алдэро заорал мне в лицо:

- Кавалерия! Сможешь остановить?!

Я лишь кивнул. Внутри – никакой уверенности, но предаваться сомнениям лучше в тихом кабинете с бокалом «Эррибанто», а не там, где значение имеют лишь действия. Меня пропустили вперёд, и вовремя – прямо на дэтайн двигалась живая стена.

Секундой позже я сообразил, что это такое: шеренга всадников на боевых огромных конях.

От представшего мне зрелища перехватило дыхание. Перед нами простиралось поле, перегороженное кавалерией, как забором. Её строй уходил и вправо, и влево – сотни пик смотрели в небо, едва заметно покачиваясь, а за этим частоколом виднелся ещё один, и ещё... Кони – в налобниках и нагрудниках, похожие на бронированных ящеров. Их наездники – в чёрных с золотом латах, по сравнению с которыми мои собственные доспехи казались неказистыми и дешёвыми. Знамёна с неизменным колесом Державы надменно вздымались над ровным строем.

Взвизгнули фолинги. Кавалерии перешла на рысь: обманчиво-неторопливо, но земля стала исчезать под копытами всё быстрее. Стоптанная шкура долины начала едва заметно подрагивать. Надо было выуживать из памяти зыбкие линии форм, готовить удар, открывать канал – но я мог только смотреть, чувствуя, как отказывают ноги и стремительно холодеет тело. На меня, сотрясая землю, катилась воплощённая смерть.

Последний сигнал: в галоп. Колено к колену, морда к морде – железным валом на скалу аттрейской пехоты. Несколько свинцовых мгновений – и эта волна разметает наш дэтайн, как соломенную крепость, построенную крестьянами для потехи. Я едва удержал в неподвижности свои ноги. Единственное желание, которое наполняло всё моё существо –бегство. Прочь этот ублюдочный шлем и стальную кирасу – надо бежать, пока есть хоть какой-то шанс!

Тускло блестит сталь. Темнеют узкие щели в забралах шлемов. Частокол кавалерийских пик склоняется вниз, острый металл парит над землёй, целя прямо в мои глаза. Не человеку останавливать эту силу.

Я слышал, слышал это не раз – и теперь на своём примере могу убедиться в правдивости чужих слов.

«Нет ничего страшнее, чем атака тяжёлой кавалерии в поле.»

Слабость разливается внизу живота, превращает мыщцы в желе, поднимается выше, вызывая мелкую дрожь. Латы кажутся нестерпимо тяжёлыми, и шагу не сделать – ловушка, в которую попалась моя несчастная плоть.

Кто-то, надрываясь, орёт: совсем рядом, но я едва могу различить слова.

- Маг! Если бесполезен, убирайся назад, ты мешаешь второму ряду!

Я? Мешаю? И голос рвётся из-под шлема – такой же низкий и хриплый, как у взвинченного крайма, прокладывая дорогу к чужим ушам.

- Не учи пламя гореть, аттреец!

Пехота уже упёрла древки алебард в землю, готовая встретить натиск. Я не один: мне надо лишь сделать так, чтобы железная лавина не смяла этих людей, не разметала их чудовищной массой своих коней.

Они хотят меня убить.

Насадить на острые пики.

Растоптать копытами – так, чтобы раскололся череп и мозг брызнул на землю, на радость забившимся в норы тварям.

Вдох. Спокойствие. Канал. Форма.

Я мог различить каждую деталь конской сбруи, каждую насечку на латах, когда перед стеной всадников, на уровне конских ног, протянулась сияющая белая линия. Голову сдавило от напряжения, и в следующий миг кристы накатились на струну разогретого до чудовищных температур воздуха. Лошади ещё не успели ощутить боль, но пережжённые сухожилия уже не держали огромный вес, и сотня кавалеристов первой шеренги рухнула, как подрубленная, покатилась по земле месивом из металла и плоти.

Ржание. Смертный вопль животных, грохот стальных доспехов. Копыта бьют воздух, всадники перелетают через головы лошадей и рушатся наземь, к ногам пехоты. Ещё через миг вторая шеренга налетает на первую и повторяет её судьбу.

Перед нашим строем образовался из лошадиных и людских тел. Кое-кто сумел перескочить через это жуткое укрепление, но никакого удара уже не вышло: отдельные кристы вломились в строй и были биты со всех сторон, их стаскивали алебардами с сёдел и тут же добивали без всякой жалости. Некоторые успели сдержать разбег и поворачивали назад.

Соседним дэтайнам повезло меньше. Я не мог видеть, что там происходит, но слышал грохот и треск, с которым всадники сминали ряды аттрейцев.

Солнце продолжало ползти в зенит.

***

Штабные скрипторы быстро и деловито заполняли свои тетради. Один – седовласый, сухой и очень спокойный – зарисовывал манёвры войск, аттрейских и вражеских. Второй, закусив губу, документировал события в тексте. Строчка за строчкой ложились на плотную бумагу, как только майстворги и наблюдатели прибывали с новыми донесениями. Скрипторы, как и тени, не подчинялись Юзо напрямую: они служили глазами императора вдали от столицы, а их обязанности перед имперским архивом считались не менее важными, чем воинский долг.

Сандэрос глотнул из фляги – никакого вина, только вода с лимонным соком, чтобы утолить жажду. Многие из его солдат в долине не могли сейчас рассчитывать даже на эту малость. Волноваться не было нужды, и Юзо не волновался – он просто чувствовал внутри себя странную пустоту, какая возникает, если в доме пропадает привычная вещь. Вся война и даже само сражение казались ему чем-то, не вполне подконтрольным человеческой воле – точно так бывает во сне, когда ты пытаешься ударить врага или написать письмо, а вместо этого делаешь смешной толчок или упорно рисуешь неведомые каракули. Конечно, этот задумчивый и даже равнодушный Юзо не смел показаться снаружи и явить себя офицерам штаба: он был слишком неуместен, а потому лишь скромно сообщал о своих наблюдениях сандэросу, железной рукой направляющему войска.

Там, вдалеке, две воли безжалостно толкали солдат на смерть. Значки и знамёна казались крохотными цветными пятнами, люди – густой шевелящейся массой, в которой едва угадывались очертания баталий.

Тяжесть доспехов на взмокшем теле, неумолчный шум битвы, пронзительные сигналы – всё это оставалось слишком абстрактным, слишком далёким, чтобы Юзо мог в полной мере прочувствовать реальность происходящего.

Он посылал их в бой, но не чувствовал никакого отклика в своей душе, и это было отвратительнее всего.

Древние, достойнейшие знамёна. Серебряный волк Первого альдского пехотного сантарма – с лентами алыми, словно кровь, и голубыми, как небо. Сумрачный кабан Четвёртого – чёрный и золотой. Снежный тур Восьмого гветлонского – белый и зелёный, цвета сурового севера. Крылатый клинок Редрайде – и поныне солдаты юга гордились правом нести на знамёнах герб княжества, сохранившего верность Алевину из династии Гройдэ.

Наследники древней славы оказались достойны предков. Три сантарма при поддержке магов едва не опрокинули первую линию кристов, но война не знает слова «едва», и теперь аттрейцы медленно пятились, теснимые вражеской пехотой с фронта и ударами кавалерии – с флангов. Полки второй линии кристов двинулись в бой, уплотнив их боевые порядки, а на закуску Столхест предложил имперской армии своё новое оружие, и падающие с небес огненные снаряды поколебали вторую линию самого Юзо.

У него, в отличие от кристов, не было третьей.

Быстрыми шагами подошёл Кайро.

- Сандэрос, на поле замечена конная гвардия. Судя по всему, тот самый полк, о котором докладывал Шэнналь. Знамя с колесом и тремя колоннами.

- Много?

- Если там все десять крыльев, то должно быть две тысячи, но наверняка сказать невозможно.

- Что с третьей линией на холмах?

- Третья пока стоит, но обстрел прекратился, когда нас атаковала кавалерия. Я бы сказал, что в бой втянулись две трети вражеских войск.

- Три кавалерийских полка и восемь пехотных, - вмешался второй тактик, сверяясь с собственными заметками. – Сандэрос, санкраймы уже второй раз просят разрешения отступить. В Первом альдском убиты четыре крайма и половина музыкантов, в них попал взрывающийся снаряд. Четвёртый едва держится, он обескровлен и фактически загнул фланг. У Шестого витраннского дела обстоят получше, но он понёс серьёзные потери во время атаки: их маги сработали не так успешно, как на левом фланге.

- Хорошо.

«Хорошо? В самом деле? И это всё, что ты можешь сказать о том, что твоя пехота умирает на поле боя?»

- Пусть Иримарланцы и Первый конный освободят фланги нашей пехоты. Как только начнут атаку – играйте смену линий. Я хочу, чтобы седьмой, восьмой и одиннадцатый держали позиции, даже если их будут рвать на части все демоны севера. Когда первая линия отойдёт за вторую, пусть приведёт себя в порядок и подопрёт её.

- Подкрепления? – спросил Кайро. Второй тактик, Ремблин, поддержал его кивком головы.

- Нет. Эти дэтайны – мой последний резерв.

Он понизил голос.

- И отправьте Джалайта... туда, где он сможет быть полезен, но при этом останется жив. Полагаюсь на вашу рассудительность.

- Это дрянной приказ, Юзо, - в тон ему отозвался первый тактик. Недовольство сквозило в его голосе наравне с иронией. – Перекладывать столь важную боевую задачу на плечи старого человека..

- И тем не менее, это приказ, а ты, старый тактик-магистр, выполнишь его хорошо и без проволочек. Юноше необходимо чувствовать свою значимость, но я не желаю рассказывать императору, как его сын намотал свои кишки на чей-то меч. Придумайте, куда его деть!

Кайро что-то буркнул и отошёл, поглаживая пухлые щёки. Вокруг обоих тактиков собрались целые группы майстворгов: несколько секунд – и они бросились к лошадям.

Столхест поспешил. Зрелище избиваемой пехоты заставило его бросить в бой половину своих резервов – ещё до того, как вторая линия имперской армии оказалась связана боем. Огромные массы людей смешались и покинули позиции на холмах, а проклятые метательные машины начали стрелять раньше времени – до того, как аттрейцы превратились в неподвижную большую мишень.

«Он никогда не видел столько смертей. Особенно от магии: это не может не впечатлять. Не выдержал и допустил ошибку, от которой витиевато предостерегал Найтрэ – тычок вместо удара, реакция на чужое действие вместо своего плана.»

Резервы должны применяться как средство реализации собственного плана сражения: Юзо намертво заучил этот принцип, полагая его ключом ко всякой победе. Маршал кристов отправил их поддерживать дрогнувшую линию и превратил из самостоятельного средства в инертную массу, укрепившую фронт, но бесполезную для решительного разгрома врага. Конечно, у него оставалась ещё одна линия пехоты, но в этом крылась всё та же принципиальная ошибка. Линия лишена манёвра, а значит, численное преимущество кристов сковано и сведено на нет. Пусть образуют огромные массы: прекрасная цель для магов и удобный противник для вставших насмерть сантармов.

«Утрата формы есть утрата действия. Утрата действия есть шаг к поражению.»

***

Наверное, боги остановили солнце: оно висит надо мной, издеваясь над чувством времени. Сколько прошло часов? Сколько дней? Почему никто не сказал, что битва – это усталость, от которой темнеет в глазах, промокшая от пота ринада и высохшая, как степь, глотка? Что это не удар и яростный бой, а множество ударов и множество отчаянных схваток, и бесконечное топтание вперёд и назад, и постоянные перестроения, когда все твои силы уходят на то, чтобы глотнуть густого воздуха и не свалиться под ноги собственного дэтайна?

Меня шатало. Хотелось лечь – куда угодно, хотя бы и на голую землю. Нельзя лечь? Тогда могу поспать стоя, я ведь не особенно привередлив. Желание избавиться от проклятого шлема и кирасы, сдавившей грудь, вызывало нервную дрожь. В какой-то момент полог отупляющей усталости прорвали медные голоса труб, вслед за которыми раздался грохот. Ему вторили множество криков, а потом заиграли музыканты четвёртого альдского: приказывали отступать, и отступать быстро.

Не вышло. Кристы вцепились в нас мёртвой хваткой, так что солдаты просто пятились, не теряя строя, а враг наседал, пытаясь разорвать эту спасительную геометрию и превратить организованный отход в беспорядочный. Меня хватило ещё на то, чтобы подогреть огромную массу воздуха впереди нас – не настолько, чтобы хоть кого-то убить, но достаточно, чтобы вызвать замешательство и упадок сил, и лишь тогда между двумя линиями войск появился долгожданный разрыв. Отступление прошло, как в тумане: двое солдат, то ли помнивших, что я маг, то ли специально назначенных офицером, буквально тащили меня под локти.

Я снова осознал себя в тот момент, когда чьи-то руки подняли мне забрало и приставили ко рту горло фляги. Почуяв эфемерную прохладу воды, я присосался к этому источнику жизни и не отпускал, пока не выпил всё, до последней капли. Потом открыл висевшую на мне сумку, нащупал ломоть сыра и принялся пожирать его с такой жадностью, словно голодал вторую неделю. Только покончив с сыром, вяленым мясом и куском сахара, я окреп настолько, чтобы обратить внимание на окружающий меня мир.

Нас отвели назад, в ближний тыл: впереди всё ещё ворочалась битва. Едва ли какая-то другая армия, кроме аттрейской, могла провернуть подобное – да и та совершила этот манёвр при поддержке магов, полагаясь на выучку профессиональных солдат. Теперь латники, насколько могли, приводили себя в порядок – утоляли жажду, передавали по рядам вновь наполненные фляги или что-то жевали – не в таких количествах, как я, разумеется. В голове вертелась тоскливая мысль, похожая на облезлую летнюю лису: скоро нас опять бросят в бой.

Бросили.

Рука имперского сандэроса подхватила россыпь значков, означавших четвёртый альдский пехотный, и швырнула его по нехитрой траектории, имея в виду удлинить фронт. Наверное, на картах этот манёвр представлялся изящной изогнутой стрелкой, выходящей во фланг врагу, но здесь, в котловине безымянной долины, он выглядел как бесконечная череда команд – «Нале-во!», «Прямо шагай!», «Левое плечо вперёд!», «На месте стой!» «Напра-во!», «Прямо шагай!», «На месте стой!», «Удвоить фронт!» – снова, снова и снова. Офицеры надрывались, дублируя приказы, барабаны заставляли считать шаги, а молодая синева неба пялилась на странных железных марионеток, не сумевших разойтись посреди широкой тверди Аора.

Мы действительно удлинили наш левый фланг – чтобы получить десяток громовых стрел и удар свежего полка Кристогле, успевшего сойти с холмов, словно чёрная саранча. Три снаряда воткнулись в поле прямо перед фронтом дэтайна: один так и остался торчать, два других взорвались, засыпав шеренги комьями чёрной, сухой земли. Ещё несколько упали прямо среди солдат, отрывая конечности и разбрасывая тела.

- Сомкнуть ряды! Сомкнуть ряды! – надрывались гатрэны, и живые затягивали бреши, попирая ногами своих мертвецов. Прямо по фронту, исторгая из себя взвизги фолингов, уже надвигалась вражеская баталия. Я смотрел на них из третьего ряда, сжимая в руках новую алебарду – старую бросил где-то на поле боя – и раздумывал, скольких смогу убить.

А ещё – скольких уже убил за этот нескончаемый день.

Шагом. Щиты на уровне глаз и прижаты к телу. Острия двумя рядами смотрят вперёд – латники держат оружие параллельно земле, над головами своих товарищей. Остальные древки торчат к небесам: неустойчивое равновесие, из которого так удобно падать на чьи-то головы. Эта коробка ползёт на нас медленней, чем идёт по улице почтенная мать со своей красавицей-дочерью, но её движение не прерывается ни на миг. Знамя горделиво плывёт над рядами пехоты – прямоугольник разделён наискось, верхняя половина – зелень, нижняя – пурпур, и поверх всего – неизменное колесо.

Они всё шли и шли, казалось – невероятно долго, но в этот день время шутило со мной свои поганые шутки, так что едва ли весь марш занял больше пары минут. Сперва я начал различать места, где воронение на их доспехах стёрлось от трения пластин и обнажился блестящий металл. Потом – понял, что вижу человеческие глаза в прорезях чужих шлемов.

Время снова обрело ход.

По рядам катится глухой стук. Сначала неуверенный, почти робкий, он немедленно обретает жёсткость – это древки алебард сталкиваются друг с другом и со щитами. Ещё немного – и стук сливается в какофонию. Ряды сближаются, третий и четвёртый ряды тоже вступают в дело, сталкиваются в коротком броске щиты, и вот уже две баталии, два многогласых стальных чудовища, слились друг с другом в извращённом экстазе.

Алебарда в моих руках поднимается над головой и слепо тычет вперёд – туда, где теснятся чёрные купола незнакомых шлемов. Не знаю, зачем я это делаю. У империи хватает алебардистов, и маг с этой нелепой железкой в руках – просто идиот во власти собственной прихоти.

Нет, наверное, знаю. Мне хочется дотянуться до них руками, ткнуть оружием во что-то материальное, ощутить, как оно встречает сопротивление, как скользит по броне или втыкается в чьё-то тело. Я хочу знать, что лично убиваю людей, я устал от магии, которая перекраивает мир, вытесняя из него жизнь.

Лес дерева и стали над моей головой шевелится, трещит, качается во все стороны, то и дело падая вниз. Кто-то бьёт меня по шлему – с такой силой, что на мгновение оглушает, и я стою, ни жив и ни мёртв, пока вновь не обретаю способность мыслить.

Наигрался. Пожалуй, этого хватит.

Форма Гьёрзд требует наличия двух полюсов. Я задаю один, ориентируясь на вражеский флаг, а в качестве второго выбираю криста с характерной вмятиной на шлеме. Пусть только поживёт ещё совсем немного...

Канал.

Сила бросается в чертёж формы, увлекая за собой мои внутренности. Тело становится слабым, жутко податливым – я всё-таки устал и это не проходит бесследно. Мир уже не обретает сверхъестественной чёткости, не тускнеет – он будто впрыгивает мне в глаза и дрожит там, как натянутая струна.

Резкий треск рвущегося полотна. От знамени с колесом до второго ряда врага протянулась ломаная линия молнии, синий свет заливает ряды латников и слепит взгляд. Древко знамени медленно, как подрубленное дерево, валится вниз, на головы кристов – молния уже угасла, и вместе с ней угасла жизнь десятков людей. С лязгом валится целый ряд – некоторые падают на товарищей, а один, рухнув на колени, какое-то время стоит в такой позе, и кажется, что это не мертвец, а грешник, который вдруг уверовал в милость неба.

Почти на секунду все, кто видит это зрелище, забывают о том, что заняты убийством друг друга. Потрясены не только кристы: даже аттрейцы вокруг меня застывают, чтобы тут же прийти в себя и воспользоваться плодами моих усилий. Ужасающих чудес магии никогда не хватит надолго.

Вражеская баталия выдержала удар. Снова поднимается знамя в чьих-то руках, а вместо страха... Что это? Ярость?

Кристы ударили так, что прогнули имперский строй. С глухим рёвом они буквально вклинились в первый ряд, так что и всем прочим пришлось попятиться, прямо передо мной началась отчаянная резня, и когда остриё алебарды едва не вошло в мой глаз, опасно скользнув по шлему, мне самому пришлось протиснуться назад – поступок, недозволенный простому солдату.

Это было только началом.

Нас подвинули ещё на шаг, потом – ещё на один. Чёрным дождиком просыпались стрелы, тут и там вырывая людей из строя. В какой-то миг пало сразу несколько человек в передних рядах, и я оказался на острие атаки – не было щитоносца, чтобы прикрыть меня от страшной чёрной фигуры в клювастом шлеме и с булавой в руке, которая, казалось, смотрит мне прямо в душу – но моя душа осталась при мне, а ярость пламени выплеснулась вперёд, опрокидывая доспехи с обугленными телами внутри. Кристы, похоже, поняли, что маг находится прямо перед ними, и атаковали, не зная устали. Сильнее страха за свои жизни было в них желание оборвать мою, солдаты Державы шли вперёд, когда иные могли уже побежать, а сам я, наконец-то ощутив личную ненависть к этим безликим тварям, посмевшим бросить мне вызов, не сходил со своего места, раз за разом выжигая, сминая, уничтожая всех, кто вставал напротив. Я вытягивал силу из канала, словно собственные нервы из плоти, в тяжёлой голове не осталось ничего, кроме чертежей, убивающих реальность вокруг меня, к горлу подкатывала тошнота, но и она была далёкой мелочью перед неистовым желанием остаться на месте и одолеть. Имперская пехота стала стеной вокруг островка моей упорной гордыни, и закопчённые, израненные солдаты отвечали громовым рёвом на каждую вспышку гнева, отправлявшую кристов в небытиё.

Трупы. Трупы. Множество трупов.

«Неужели это и означает – держать позицию?»

***

Великие Имена, неужели это – та самая война, которой не хватало ему, чтобы утвердиться в своих глазах? Вписать своё имя в исторические атласы и взобраться, наконец, на вершину башни, в которую он превратил свою жизнь?..

Столхест подвигал челюстью. Вдохнул и выдохнул воздух, полный резким запахом дыма, извергнутого «Шламкростами». Гнев, рождённый сомнением, требовал выхода, но рядом не нашлось никого, кто действительно заслуживал наказания: каждый исполнял свой долг со старанием и отвагой. Даже Авельс Эверст, командир спрятанной на обратном склоне холма батареи, оставил напускную вальяжность и носился в дыму, командуя расчётами – грязным и закопчённым он нравился Столхесту куда больше.

Но этого, увы, было мало. Воли и отваги, явленных войсками на боле боя, всё ещё не хватало, чтобы сломать хребет имперской армии, и маршал задавался вопросом: что ещё нужно бросить на весы, чтобы они наконец-то качнулись в нужную сторону? Почему, пронзи их Баглин, хорошего плана, отличной выучки и надлежащего исполнения всех приказов недостаточно для искомого результата? Неужели он, как полководец, не знает о секрете, которым обладали великие вожди прошлого, и теперь они потешаются над глупцом, глядя на него из посмертия?

Он выслушивал донесения, механически раздавал мало что меняющие приказы и неотрывно смотрел через бойницу, стараясь найти ответ в колеблющемся хаосе битвы.

На первую линию аттрейцев он обрушил кавалерию и пехоту, усиленную свежими полками, планируя смять её до того, как на помощь придёт вторая, поколебленная «Шламкростами». Своими глазами видел, как два тяжёлых конных полка обрушились на вражеский левый фланг, но вместо могучего удара в сомкнутых линиях рассыпались на несколько отдельных фрагментов, когда ненавистные гарморские маги проделали огромные бреши в их построении. Бронированные всадники на бронированных конях, цвет и гордость любого войска, рушились наземь, не успев забрать с собой ни единой жизни – и даже когда оставшиеся всё-таки смяли первые шеренги, имперская пехота не побежала, а своими телами остановила их порыв. Штатлихт Форглусс, вовремя осознавший происходящее, вывел поредевшую кавалерию назад, перестроил – а потом ударил снова, туда, где сопротивление казалось более слабым. На этот раз он почти опрокинул фланг, но только почти: на поле наконец-то появилась имперская кавалерия, и быть беде, если бы её порыв не остановили гвардейцы, которых Форглусс исправно держал в резерве. Две конные лавины столкнулись, немного не доезжая леса, однако часть аттрейцев, игнорируя сражение с гвардией, всё-таки ударила на расстроенную массу атакующих пехоту полков и отогнала их прочь.

Всадники сшибались и падали, лошади без седоков скакали по полю, маленькие группки, отколовшиеся от расстроенных порядков, сбивались вместе, чтобы снова атаковать врага. Копейная сшибка сменилась беспорядочной свалкой конных, где в дело пошли булавы и длинные кавалерийские кройгеры – аттрейцы наконец-то поддались, один за одним бросаясь в тыл, но дело успели сделать: первая линия их пехоты вырвалась из тисков и десятками отрядов отступила через промежутки второй. Если бы Столхест не узрел того своими глазами, он бы не смог поверить, что истощённая долгим сражением пехота способна так организованно отступить, находясь в соприкосновении с неприятелем.

Бой на левом фланге сложился и того хуже: располагая всего двумя полками, штатлихт Инглайве действовал далеко не столь решительно, а после того, как был атакован имперской кавалерией, просто вышел из боя и отошёл.

Восемь пеших полков Державы оказались перед тремя свежими сантармами аттрейской пехоты. Отводить их назад значило снова уступить инициативу, дать отдых магам, вновь нести безответные потери при сближении – и маршал не решился скомандовать отступление. Восемь баталий, перейдя на хороший шаг, ударили в блестящую сталью линию. Стиснув зубы, Столхест отправил два полка третьей линии для того, чтобы обойти противника с флангов. Аттрейцы сделали то же самое: успевшая передохнуть пехота, отошедшая прежде в тыл, выступила ровными крыльями, встречая его резервы, и долину перегородила линия, вдоль которой десятки тысяч людей пытались потеснить и уничтожить друг друга. Битва перестала быть организованным убийством и превратилась в рычащего зверя, решившего пожрать самого себя. Совершенно иного ожидал маршал, к иному готовился, об ином мечтал, но поводья, вручённые ему столпами совета, всё ещё лежали в руках, и бросить их не было никакой возможности.

Он видел, как отдельные дэтайны имперской пехоты подходят из глубины, занимают опасные промежутки между баталиями и дробят его фронт, словно серебряные гвозди под ударами молотка. Кавалерия, разбившись на роты, то пыталась поддержать пеших, то встречала аттрейские отряды, отбрасывала их, снова пыталась оказать помощь пехоте и снова отвлекалась на самоубийственные атаки имперских всадников. Магия вскипала над полем боя, выкашивая целые ряды – особенно на правом фланге, где молнии, огненные вспышки и какое-то бледное сияние раз за разом резали пехоту Державы. Девятый полк с упорством обречённых продолжал атаку, но первый успех обошёлся ему слишком дорого – поредевшая баталия готова была рассыпаться. Знамя падало уже трижды, и каждый раз поднимали его всё медленней.

«Шламкросты» прекратили стрельбу, однако маршал не мог винить в этом полковника Авельса. У того оставались ещё снаряды, но не осталось цели для них: бить по аттрейцам, не попадая теперь в своих, было попросту невозможно.

- Бойня.

Столхест покосился на стоявшего рядом Ренсдаса – тот, как и он сам, не выпускал из рук смотровой трубы. Обычно волевое и надменное, лицо столпа казалось теперь усталым и озабоченным. Подбородок всё так же смотрел вперёд, но опущенные уголки рта продолжились глубокими складками, а седеющие волосы выбились из-под шляпы и трепетали на слабом ветру.

- Это настоящая бойня, маршал.

«Болван! Как вообще член совета может произносит подобное вслух?! Эти самодовольные ублюдки усваивают, что длинный язык равен короткой карьере, раньше, чем попользуют свою первую шлюху!»

Ренсдаса Эверста, кажется, не волновали собственные слова, способные подорвать боевой дух офицеров штаба. Он даже не смотрел на маршала и потому не мог видеть ни его злобного взгляда, ни раздувающихся ноздрей.

- Мы знаем, что делаем, советник, - наконец сказал Столхест, понимая, что это ложь.

- Мы? – рассеянно отозвался тот. – Разве? Почему вы не прикажете атаковать гвардейской пехоте? Не подумайте, будто я пытаюсь вами командовать, но, кажется, настало самое время.

За спиной ухнуло, и на миг фигура советника скрылась в клубах белого дыма. Авельс решил, что может попасть в какую-то цель.

- Потому что эта пехота – последнее, что осталось, - мрачно отозвался Столхест. – И я не уверен, что она в состоянии решить дело. Если я брошу её в бой, но положение не изменится, это может стоить нам армии.

- А разве вся эта война не может стоить нам армии?

- Что вы хотите этим сказать?

Маршал понял, что уже не пытается скрыть резкость своего тона, но ему было безразлично. Пусть советник думает, что хочет: едва ли его недовольство что-то изменит.

- Я хочу сказать, что во всякой игре надо либо идти до конца, либо вовремя отступить. Пока войска ещё держатся, но сколько это продлится?

- И что дальше? – Столхест в упор глядел на советника. – Вы говорили, что у вас есть средство против магов, но это средство оказалось не столь уж и хорошо. Полезно, не спорю – но не настолько, чтобы их одолеть. Сейчас они устают – я вижу, что проявлений этого нечестивого искусства становится всё меньше и меньше. Дайте им отдохнуть – и второго столкновения нам, возможно, не пережить. Прикажете оставить Ральдсван?

Ренсдас быстро повернулся и встретил взгляд маршала. Губы сложились в презрительную улыбку – никогда раньше Столхест не видел, чтобы советник позволял своему лицу принять подобное выражение.

- У меня есть средство против магов, - с нажимом произнёс он. – И это вовсе не то средство, о котором вы думаете. Я ошибся, решив пойти на переговоры с аттрейцами, но эта ошибка научила меня, что колебания – вредны и опасны. Теперь колеблетесь вы, маршал – хотя пришла пора принимать решение.

***

Боль была не такой уж сильной. Поначалу и вовсе – никакой: просто в правом плече у меня появился арбалетный болт, а рука немного отяжелела. Болт прилетел слева, да так неудачно, что забрался под пластины наплечника – и на этом моё участие в бою кончилось. Я слышал ещё какие-то сигналы, но не обращал на них особенного внимания: просто бросил алебарду и покинул строй, держа в здоровой руке Башню Гарморы.

Странно, но я понятия не имел, что же мне теперь делать. В одиночку даже латы не снять, а когда ринада и ремень наплечника пришпилены к тебе стрелой – этот процесс становится и вовсе нетривиален. Я медленно брёл в сторону тыла, чувствуя, как рука наливается пульсирующей болью, и размышлял, не задеты ли крупные кровеносные сосуды. Кровь с меня пока не текла, но у неё было, куда впитываться, так что могло быть всякое.

«Висеть в альдском подвале куда больнее.»

Поганые воспоминания, но теперь от них даже легче.

К счастью, думать о дальнейших действиях не пришлось. Позади баталии дежурили санитары, которые, увидав раненого мага, тут же налетели со всех сторон. Статная светловолосая женщина лет тридцати сняла с меня шлем и приказала двум своим помощникам – парню и девушке – аккуратно отстегнуть остальные части доспехов, кроме наплечника. Груз железа стал настолько привычен, что освободившись от него, я ощутил настоящее блаженство. Лёгкость, прохладный ветерок, задувающий в расстёгнутую ринаду, жидкие облачка, затянувшие солнце над головой – всё казалось дивным и свежим.

- Можно мне воды? – спросил я у женщины, которая осматривала торчащее древко, словно прикидывала, что с ним всё-таки делать. – А если найдёте что-нибудь поесть, то я вас поцелую.

- Поесть? – удивилась она. – Прямо сейчас?

- Это не каприз. Магия отнимает очень много сил, так что голод угрожает моему здоровью сильнее, чем эта деревяшка в плече.

Она протянула мне открытую флягу, а сама принялась раздавать поручения санитарам. То и дело подбегали другие: большинство – совсем молодые, порой даже юные, некоторые – средних лет, но все крепкие на вид и уверенные в себе. Похоже, что саннэрат: не сказать, какой обители, в светлых холщовых накидках, перехваченных плетёными поясами, небольших шапочках и с объёмистыми сумками через плечо. Они без устали таскали носилки с ранеными, перевязывали раны и укладывали в сторонке трупы, предварительно сняв броню. Моя благодетельница выглядела совершенно спокойной, даже чуточку отрешённой: я залюбовался её правильным чертами, когда она повернулась, оглядывая свою команду. Прибежал парень, неся льняной свёрток: только тут я вспомнил, что в руке у меня фляга и делал большой глоток.

Вино.

Едва ли из Сантры или Террина – просто безымянное вино, вкуснее которого я в жизни не пробовал.

В свёртке оказались варёные яйца и пирожки. Еда перекочевала в мой желудок быстрее, чем я успел понять её вкус, но тягостное чувство пустоты и усталости отступило, сменившись разливающимся теплом.

Неподалёку я увидел ещё пару человек, жадно пожиравших какую-то снедь: выглядело это довольно смешно, если забыть о том, что минуту назад я сам точно так же уподоблялся голодному дикарю. Аппетит выдавал моих коллег по цеху вернее, чем любые другие признаки.

- Полагаю, вам нужно в госпиталь, - сказала женщина-саннэрат, принимая у меня изрядно полегчавшую флягу. – Я дам вам проводника и, во имя Матери, обещайте никуда сворачивать. Даже на кухню.

- Обещаю. Можно, я вас всё-таки поцелую?

- Вот уж не знала, что маги – такие прохвосты, - рассмеялась она. – Поступим всё-таки по иному.

С этими словами целительница сама поцеловала меня в щёку и махнула рукой, указывая направление. В следующий миг она уже бежала к солдату, чьё лицо покрывала кровь.

Ещё одна саннэрат – молоденькая послушница с очень серьёзным взглядом – проводила меня в тыл, минуя группы стрелков, стороживших телеги с оружием и припасами, конников, снующих взад и вперёд, логистов с неизменными кистями на шапочках и множество иного люда, трудившегося позади войска, чтобы оно ни в чём не знало нужды. Всюду стояли часовые и патрули, так что я вертел головой, пытаясь угадать, как же, всё-таки, повернулась битва.

Госпиталь раскинулся среди редких деревьев у подножия небольшого холма, увенчанного целой рощей знамён. Ряды огромных белых шатров отделяли от лагеря деревянные рогатки: рядом горели костры и грелась вода. У входа нас встретил эмиссар Гарморы – не маг, но медик Школы в заляпанном кровью фартуке, что-то спросил у моей проводницы, взглянул на Башню – и тут же повёл меня за собой.

Возле костров я вдруг заметил Келешу, тащившую какие-то свёртки. Она тоже взглянула на меня, глаза её расширились, ноги замерли – а потом сонья улыбнулась, радостно и так ярко, что я тут же улыбнулся в ответ и помахал здоровой рукой. Келеша постояла ещё чуть-чуть, кивнула, развернулась и убежала. Эмиссар посмотрел с любопытством, но заговорил совершенно официально:

- Всех раненных магов приказано немедленно передавать на попечение мастера Эннуария. Приказ магистра. Не беспокойтесь, вас осмотрят как можно скорее и со всем тщанием.

- Легион? – спросил я, глядя на его бритый затылок и шапку медика.

- Да, мастер.

Он не улыбнулся, да и вовсе, казалось, не умел улыбаться – дитя гарморской армии, воспитанный и вышколенный не хуже иного мага.

Хирург нашёлся в большом шатре, на грязном пологе которого угадывалась милосердная рука Матери. Даже подобраться к этому месту оказалось непросто. Всюду, кому повезло – на отрезах полотна, иные – на голой земле, лежали раненые и умирающие. С некоторых не успели даже снять броню, другие сидели, валялись, корчились уже разоблачёнными, покрытые пылью, кровью и копотью. Сотни изувеченных тел, исторгающих молитвы, проклятия и просто заунывные стоны. Солдат, у которого на месте бёдер виднелась кровавая бахрома, непрерывной кричал на одной вибрирующей ноте, уставившись в небо. Кто-то сумел остановить ему кровь, но едва ли этот несчастный имел шанс дожить до заката. Я перешагивал тела и конечности, не зная, есть ли в них ещё души, и старался не заглядывать в глаза, потому что нет ничего хуже, чем принять последний взгляд умирающего – взгляд, что пронзает насквозь легче клинка. Меня не поместили в эту очередь страданий, не оставили ждать, хотя ранение было лёгким. Легионер Гарморы получил приказ, в котором значилось, что жизнь и здоровье мага важнее, чем жизнь любого солдата, но как объяснить это тем, мимо которых я шёл, возможно, отбирая их собственное право на жизнь?

Нет, я не заглядывал им в глаза.

Увы, но то, что творилось около шатра, ничуть не подготовило меня к картине, открывшейся внутри. Сразу на десятке столов медики пилили, резали, зашивали кричащих и безвольных людей. Тяжкий дух мяса, крови, экскрементов, чёрная брань хирургов, тазы с руками и ногами, плавающими в кровавой жиже – разве можно быть готовым к такому?! Тошнота, разом подступив к горлу, заставила меня застыть истуканом, сражаясь с собственной слабостью. В спину толкнули, и я едва не отлетел в сторону: мимо протопали санитары с очередным телом.

В этом хаосе, сотканном из смертных страданий, лишь один царил небожитель: Эннуарий, целитель-маг, военный хирург при императорской армии с вечным контрактом, чьё имя знающие люди упоминали от Геделькара и до Гарморы. Суровый, восхитительно-грозный, неподвластный страху и гневу – таким он предстал в этот раз перед моими глазами. Бог-вершитель, отделяющий жизнь от смерти, с остриженной коротко седой головой и голыми руками, измазанными по локоть в крови.

Лучший хирург империи обрабатывал разорванный бок мужчины, закусившего свёрнутое в рулон полотенце и ухватившегося руками за край стола. Глаза раненого были закрыты, но лицо искривлено болью. Капли пота блестели в ярком свете формы Ири-ир, сотворившей крохотное солнце над головами. Под пальцами Эннуария вспыхивало сияние Гайараты, убивающий всяческую заразу, и после каждой вспышки он быстро делал стежки: рана сходилась на глазах. Судя по тому, что правая рука и нога аттрейца были уже крепко перебинтованы и закреплены шинами, досталось ему изрядно.

Мы дождались окончания операции, а потом мой проводник подошёл к Эннуарию и что-то шепнул. Тот, не глядя, вымыл руки прозрачной жидкостью, протёр лицо, бросил помощнику инструменты и достал со стеллажа новые. Лишь затем взглянул на меня, ничуть не изменившись в лице. Ловкость, с какой хирург срезал ремни наплечника и ринаду, казалась чудом. Могучие руки летали, как невесомые, не совершая ни одного лишнего движения, пока не обнажилась окровавленная кожа плеча.

- Будет больно, - спокойно сказал Эннуарий. – Но не сильно.

- Знаю. Не привыкать.

Он ничего не ответил – только продезинфицировал рану, поддел наконечник и вынул его одним-единственным плавным движением. Я почувствовал тепло: целитель явно управлял токами моей крови. Боль и в самом деле оказалась вполне терпимой – ничего общего с тем, что, наверное, переживали другие пациенты в этом шатре. Эннуарий смазал рану каким-то составом, перевязал и объяснил, как нужно за ней ухаживать – если только рядом не окажется врача с настоящим образованием. Всё это произносилось ровным, равнодушным, бесцветным тоном. Быть может, целитель презирал меня за то, что я отвлекаю его от спасения человеческих жизней, а может, он просто не видел необходимости тратить силы на демонстрацию каких-либо чувств. Говорят, что хирурги – самые спокойные из всех мастеров: легко могу поверить, потому что неспокойные должны от такой работы сойти с ума.

- Тебе повезло. Болт на излёте, прошёл сквозь кожаный ремень и попал в мягкие ткани, не задев серьёзных сосудов. В прошлый раз твоё состояние было хуже.

Я удивлённо поднял глаза, но Эннуарий уже забыл о моём существовании.

На выходе из госпиталя меня снова перехватили. Ещё один гарморец, и на этот раз – в цветах Школы, то есть чёрный, как сама тьма.

- Мастер Алессан?

Я поднял бровь.

- Судя по всему, это я, если только у нас здесь нет других Алессанов.

- Нет, - серьёзно ответил он. – Среди контингента магов при Северной армии есть только один с таким именем. Прошу вас следовать за мной: это приказ магистра.

«Штаркхен! Ядовитый брюзга, похоже, следит за всем, что происходит вокруг.»

Спорить бессмысленно: приказы магистра не обсуждаются. А если и обсуждаются, но лишь один-единственный раз.

Как оказалось, Штаркхен подготовил для магов что-то вроде лагеря в лагере: огороженный круг чёрно-золотых шатров, походные кресла, столы с едой и напитками, врачи, личная стража, и – демоны его забери – флейтистки! Флейтистки, что играли нежные мелодии посреди этого сибаритского уголка! Я вспомнил о том, что неподалёку уже умерли и продолжали умирать тысячи людей, и мне стало не по себе.

Не настолько, впрочем, чтобы отказаться от предложенных удовольствий.

Я умылся и переоделся в свежее, а потом отдал должное лёгкому вину, жареному мясу и фруктам. Ел уже не так быстро, как после боя, и посматривал вокруг, подмечая, что таких, как я, вернувшихся, уже почти два десятка. Ещё человек тридцать были совершенно свежими: магистр не отправил их в бой, придерживая, как свой личный резерв. Нескольких я знал по Школе, но подходить и здороваться не хотелось ни капли: что мне до них и что им – до меня? Если я сейчас встану и начну декламировать собственные стихи, и то вряд ли вызову какую-нибудь реакцию. Потом, возможно, так и поступлю – но только потом. Сейчас все мысли заняты другими вопросами.

Магистр вышел из большого шатра поблизости так тихо и незаметно, что я не сразу понял, кто это вообще такой. Изящные чёрные латы, отделанные золотом и покрытые лаком, издалека казались неброскими, но как только их обладатель подошёл ближе, стало ясно, какое искусство вложено в сей шедевр. Сбитый с толку разум опознал, наконец, насмешливое лицо Штаркхена, я встал и отвесил самый лёгкий поклон, какой только было возможно счесть приличным, а магистр в ответ изобразил что-то вроде благосклонного кивка, хотя с него сталось бы поджечь землю под моими ногами. Его доспехи не издавали никаких звуков, когда он двигался, словно были сотворены из какого-то волшебного материала. Возможно, так на самом деле и было: на вид они казались невероятно лёгкими.

Повернувшись к собравшимся, он довольно громко провозгласил:

- Армия Кристогле отошла на исходные позиции. Наша битва вот-вот начнётся и я жду от каждого, что он исполнит свой долг.

«Отошла? Битва вот-вот начнётся?..»

Маги зашевелились, вставая из-за столов, а Штаркхен снова посмотрел на меня.

- Алессан, ты идёшь со мной. Будешь вторым номером в моей шиве[7].

- За что мне такая честь, магистр?

- За твой длинный дерзкий язык. Будешь много болтать – получишь украшение на вторую щёку.

Рука дрогнула: я с трудом удержался, чтобы не погладить печать, выжженную на левой щеке. Проклятый упырь!

- Если я буду хорошо драться и выживу, вы меня помилуете, а если не выживу – то и угрозы мне не страшны. Лучше поболтаю, пока язык при мне.

- Всё ещё непокорен, - констатировал магистр. – А я-то думал, Альд научил тебя хоть чему-то.

- У меня был и другой учитель.

- Ах да, как я мог забыть... Ты сам хотя бы помнишь, что делать в шиве?

Мне и вспоминать не пришлось. Первый шагает первым, Второй – держится от него по правую руку и позади, третий – по левую и ещё более отстаёт. Шива – боевое звено, в котором маги прикрывают друг друга и могут, если надо, использовать составные формы.

- Я помню все уроки, которые вы мне преподали.

- И судя по тому, что творилось на левом фланге, даже не привираешь. Рука в порядке?

- Да, если только вы не заставите меня нести алебарду.

- Ты сам – моя алебарда. Моргенвельд! – окликнул он стоящего поблизости мага.

- Да, магистр!

- Познакомься: это Алессан Драйа, наш надёжный Второй.

Молодой и незнакомый: возможно даже, не полноправный маг. Гарморская кольчуга и льняной плащ цвета прошлогодней листвы. Светлокожий, черноглазый, обритый наголо.

Я улыбнулся Третьему, и он сдержанно мне кивнул.

- Выступаем, - буднично сказал Штаркхен. – Школа – за мной!

***

Ренсдас Эверст Кристогле смотрел на поле, где всё ещё валялись трупы солдат, сломанное оружие и конские туши. Зелёное сукно молодой травы стало грязно-бурым, словно в долине вдоволь повалялся огромный зверь. Вдалеке виднелась линия имперской армии, над которой колыхались многочисленные знамёна.

Ветер пригнал с севера стада линялых, грязно-белых облаков, и тщательно мостил ими небо, но материал оказался негоден и оставлял прорехи, сквозь которые небеса продолжали взирать на землю.

«Облакам не скрыть этого позора», - подумал советник, снимая шляпу. Он подставил голову ветру, чувствуя, как тот треплет его отросшие за время похода волосы.

Несколько часов две армии, не жалея сил, пытались вырвать друг у друга победу, но всё, что сумели сделать – стоптать траву и оставить на ней тысячи мёртвых тел. Это ли не насмешка богов над людской гордыней?

Ренсдас уже не знал, ради чего затеял эту войну. Он ужасался, вспоминая, как хотел войти в пантеон великих людей Державы, и сравнивал это выспренное желание с ценой, которую пришлось заплатить. Цена оказалась непомерна, победа – ускользала из рук, а собственные желания померкли и больше не увлекали за собой волю. Оглядываясь назад, он не видел в своих поступках ни пользы, ни величия, и это пугало, заставляя чувствовать себя пустой оболочкой. Что привело его на эти холмы? Зачем он прячется за бруствером, пытаясь найти внутри себя причину действовать дальше?

Оставались род Эверстов и Держава. Эверсты должны жить, не расплачиваясь за ошибки своего предводителя, и тем более должна жить страна, которую он так самонадеянно вырвал из долгой спячки. Победа уже ничего не значила для самого Ренсдаса, но в ней всё ещё нуждался народ, нуждались родные, нуждалась идея, вознёсшая Кристогле среди северных равнин и лесов.

Он вновь надел шляпу и тщательно утвердил её на голове. Старательно улыбнулся, разминая мимические мыщцы. Вернул лицу выражение, с каким выступал перед врагами и соратниками в Совете. Небрежно наклонился, словно его взгляд привлекла какая-то интересная деталь. Всё пришло в норму, и только желания упорно не хотели занимать своё место внутри машины, которая звалась Столпом совета Ренсдасом Эверстом. Теперь их заменила необходимость.

Шаги он скорее почувствовал, чем услышал: облегчение и тяжесть одновременно. Повернулся ровно в тот миг, когда шестеро поднялись на холм и прошли мимо гвардейцев, охранявших наблюдательную площадку. Столхест, уже полчаса как не проронивший ни слова, тоже обернулся, холодно глядя на протеже советника. Все они оделись в чёрное, словно приверженцы учения об истинном добронравии, но крой одежд привёл бы в шок любого ханжу: летящие полы и рукава, свободные капюшоны за спинами, а ещё – непокрытые длинные волосы у всех шестерых. Взгляд советника привлекла высокая девушка, шедшая вслед за Келиасом: у неё, единственной из всех, волосы были цвета свежих каштанов, а не воронова крыла. Девушка смотрела сквозь окружающих, едва заметная улыбка трогала её губы, а когда ветер приподнял подол длинного одеяния, Ренсдас увидел, что на её ногах нет ничего, кроме лёгких сандалий. Это показалось ему совершенно естественным, хотя ещё год назад вызвало бы высокомерное порицание.

Келиас подошёл к советнику, но слегка развернулся в сторону маршала, словно признавая за ним некоторую власть. Поклонился, тряхнув роскошными локонами: ветер тут же принялся играть ими, но крестомант не обратил на это никакого внимания. Ветер лишь подчёркивал его странную красоту: тонкую, почти женственную – но где-то в глубине холодную, словно лёд.

- Мы готовы, мой господин.

- Готовы к чему? – вмешался Столхест. – При всём уважении, советник, я не понимаю, что вы затеяли.

Уважения в его голосе не было ни на ферклинг, но Ренсдаса больше не волновало плохо скрытое презрение маршала.

- Эти господа, - сказал он, - владеют искусством, которое не уступает искусству гарморских магов. Я бы предпочёл не прибегать к такой силе, но раз обычных сил недостаточно для победы...

Маршал побледнел. Казалось, он готов схватиться за меч или приказать гвардии вышвырнуть посторонних прочь с командного пункта. Вместо этого Столхест преувеличенно спокойно спросил, не отрывая глаз от советника:

- Почему же к этой силе, если, конечно, она реальна, нельзя было прибегнуть до того, как битва зашла в тупик, почтенный советник?

- Позвольте, я отвечу, мой господин?

Столхест перевёл взгляд на крестоманта, и во взгляде его читалось желание прикончить проходимца, посмевшего вмешаться в разговор двух высших чинов Державы.

- Конечно, Келиас.

Тот снова поклонился – теперь персонально маршалу.

- Искусство, которым я имею честь владеть, опасно для тех, кто к нему прибегает. Оно сродни инструменту, который достаточно тяжёл, чтобы нанести смертельный удар, но предназначен совсем для иного и может при таком ударе ранить владельца. Всегда лучше, если эта сила молчит, а люди добиваются цели их собственными усилиями.

- Что это, Баглин вас пронзи, за сила? Я знал, что советник держит при себе свиту из людей кимвлод, но и предположить не мог...

- Это крестомантия, маршал, - прервал его Ренсдас. – Вы ведь читали о крестомантии?

Столхест, казалось, был готов рассмеяться.

- Что?.. Вы устроили тут спектакль, и всё ради того, чтобы попотчевать меня сказками?..

- «Шламкросты» тоже были сказками, маршал?

- Но это просто машины!..

- А это просто искусство. Можете поверить, я знаю о нём больше вашего и не привык бросать слов на ветер.

Ренсдас добавил в свою речь холода и с удовлетворением отметил, что маршал закрыл рот, будто вспомнил, с кем разговаривает.

- Командуйте атаку. В этот раз мои люди прикроют вашу пехоту.

И, не давая Столхесту опомниться, обратился к остальным:

- Делайте всё, что посчитаете нужным. С этого момента я хочу, чтобы ваша сила сокрушила аттрейских магов.

***

Армия разбилась на отдельные дэтайны: баталии по пятьсот человек, обращённые широким фронтом к противнику. Солдаты, сидевшие прямо на земле, заканчивали жевать, поднимались на ноги, и армия вырастала рядом со мной, как диковинный сад, составленный из металлических статуй. Приглушённый лязг металла катился со всех сторон, ряды выравнивались, словно сами собой, над головами вновь вырос частокол древок, а щитоносцы ограждали дэтайны сплошной стеной. Войска вновь выстроились в две линии: первая – плотная, с узкими проходами между соседними дэтайнами, вторая – свободная, и людей там было гораздо меньше.

Я снова шёл в первые ряды – но теперь не маршировал, поднимая колени и удерживая вертикально тяжёлую алебарду, а просто брёл вслед за магистром, проходя вдоль железных боков баталий. Казалось, что битва началась не сегодня утром, а несколько дней назад, и всё, что успело произойти, сдвинулось в сумерки прошлого, выпало на долю какого-то другого Алессана, а то и вовсе приснилось.

Мягкая, вытоптанная земля под ногами. Взгляды сотен простых солдат упираются в мою спину.

Ещё утром здесь была густая трава.

Мы выступили из надёжных шеренг пехоты – жалкая горстка людей, одетых кто во что горазд, почти без доспехов и без оружия. Со всех сторон раскинулось поле, на котором ветер кренил уцелевшие стебли мятлика. Из-за вырастающих впереди холмов наползали рваные облака, закрывшие всё небо своими стаями.

Я поёжился от внезапной прохлады. Возможно, стоило одеться потеплее или взять у кого-то новую ринаду, но...

Мысль была совершенно глупой. С этого места я уже не сойду и одежда не имеет никакого значения в том будущем, где моя жизнь окажется разменной монетой. Я мог бы согреться в любой момент простым усилием воли, я могу умереть через жалкие полчаса, но разум предпочитает жалеть о тёплой куртке и всеми силами хочет оттолкнуть неизбежное.

Штаркхен стоял впереди меня, не шевелясь и не оборачиваясь. Хотелось бы знать, о чём он думает, испытывает ли страх или неуверенность, или, наоборот – сверхчеловеческое презрение ко всему, что ждёт нас на этом поле. Увы, но проще выведать, какое бельё носят императорские наложницы. Иногда мне кажется, что магистру известно всё. Как разумный человек я понимаю нелепость такого предположения, но его способность вынюхивать то, что уже случилось и предсказывать то, что вот-вот случится, феноменальна и временами граничит с чудом. Он знал, что нам предстоит, знал совершенно точно, и не колеблясь вывел магов перед войсками.

Более того, теперь и я это знал.

Багровые нити, повисшие в воздухе. Ноющие виски. То, что я видел, не имело воплощения в материальном мире. До него нельзя было дотянуться рукой, оно игнорировало законы перспективы и положение наблюдателя, но оно существовало и повисло тонкой сетью вокруг моего сознания.

Точь в точь как в тот раз, когда я нашёл умирающую Келешу.

Вместе с ветром донеслись отдалённые взвизги фолингов. Чёрная линия, давно уже стоявшая впереди нас, слегка колебалась, следуя неровностям почвы. Войска Кристогле пошли в атаку.

Между ними и аттрейцами стояли мы – люди из плоти и крови, готовые умереть от жалкой стрелы или удачно брошенного в голову камня. Безмерно опасные, чудовищно хрупкие, высокомерные и мечтательные, честолюбивые, жадные, благородные и любопытные. Маги Гарморской школы.

Я сделал вдох. Алессана Драйа с его страхами и заботами больше не было. Остался пронизанный порывами ветра человек, что впервые выбрался наружу из подвала своей души. Великая несвобода на краткий миг раздвинула прутья клетки и я ощутил что-то, чему не имел названия: ту самую полноту истинного бытия, недоступную смертным людям.

А потом с меня заживо сняли кожу. Всё тело содрогнулось в пароксизме боли, каждый нерв завопил, обожжённый яростным пламенем, и я обречённо поднял руки, чтобы увидеть, как обугливается плоть, обнажая почерневшие кости.

Мои руки были целы. Как только этот факт пробился в охваченное ужасом сознание, стало легче, реальность раздвоилась и боль от смертельных увечий вошла в диссонанс с их очевидным отсутствием. Я вспомнил. Заброшенный дом, извращённый сад, поединок с крестомантом и те незримые иглы, что пронзали меня во тьме. Снова!

- Иллюзия боли! – грянул над полем голос магистра, подхваченный формой усиления звука. – Знак Ледяной Звезды, двоемыслие!

Всего лишь проба сил: за ней последует истинная атака. Знак дарует успокоение, навык двоемыслия – способность отделить одну часть своего сознания от другого. В этот раз постройка внутренней крепости далась мне гораздо легче, и ложная боль осталась снаружи, бессильная поколебать способность к мышлению.

- Что есть разум? – вскричал магистр.

- Разум – это зеркало мира, - отозвался я тут же и услышал, как другие голоса подхватили наш катехизис.

- Что есть мир?

- Мир – это свобода!

- Что есть свобода?!

Бешеный голос Штаркхена перекрыл и ветер, и тревожный рокот барабанов, и возгласы аттрейцев позади нас.

- Свобода – это иллюзия!

- Что есть иллюзия?

- Иллюзия – это тюрьма разума, - рявкнули мы в унисон.

- Что есть разум?!

- Разум – это зеркало мира!..

Пространство между армиями стремительно мутнело, всё становилось размытым и туманным, как при взгляде сквозь дрянное стекло. Отдельная часть моего сознания продолжала твердить катехизис, находя опору в его бесконечном цикле, а другая, свободная от эмоций, готовилась на силу ответить силой. Мы словно попали в прошлое: то далёкое прошлое, когда Безымянные магистры сходились в битвах с адептами крестомантии, сотрясая мир до самых основ.

Мутное стекло пространства порождало чёрные точки, которые стремительно набухали, повисая беспорядочной тучей. Между точками змеились тонкие размытые линии – кровеносные сосуды, соединившие эти призрачные нарывы. Достигнув поверхности земли, линии прилепились к ней и рванулись навстречу нам. Десятки гибких лент, рисованных на поверхности травы, идеально повторяющих каждую неровность почвы – проекция иного мира на ткань реальности.

- Пламя! – скомандовал Штаркхен, взывая к первейшему рефлексу каждого мага.

На пути рисованных линий вспыхнули костры, в которых горела сама земля. Я полоснул огнём поперёк тянувшейся к нам заразы, сообразив, что важно не само пламя, а смерть участков нашего мира при его сотворении. Вещество хаоса, вброшенное в чертежи форм, губило структуры всякого колдовства.

- Шива Рюнгорда – первый комплекс формы Ашвара, цель – вершина холма слева от дороги!

- Слушаюсь! – отозвался усиленный голос сбоку.

- Шива Онгса – второй комплекс формы Ашвара, цель – та же! – прокричал магистр, небрежно воспламеняя сотню квадратных линий несчастной долины перед собой.

- Есть второй комплекс, - звонко долетело с другой стороны. Я немного знал Онгса и легко представил его лицо: вытянутое, высоколобое, растянутое в безумной гримасе, которая появлялась в моменты напряжённой работы мысли.

- Шива Штаркхена – третий комплекс формы Ашвара, цель – та же!

Я принял команду, обращая ключевое слово в страницы памяти. Ашвара – комплексная форма, для неё нужно три и более мага, которые делят меж собой сложные физические процессы. Первый комплекс – давление. Второй – вакуум. Третий – температура.

Ашвара, огненный шторм.

Сквозь чад и вражеский морок прямо перед глазами угадывалась опоясанная бруствером вершина холма, над которой торчали палочки со штандартами. Я заставил дым взвихриться и прижаться к земле, распахнул канал так, как не делал со времён Испытаний, и заглянул в бездну обратной стороны мира.

Ложь.

Нельзя туда заглянуть.

Там нет ни света, ни тьмы, ни формы, ни направления – только неоформленное вещество, из которого боги вылепили всё сущее. Можно лишь охватить мыслью факт прикосновения к тому, что не является ничем и в то же время может стать всем, осознать, что ты проделываешь дыру между реальным и нереальным, касаешься того, что существовало до начала времён, и позволяешь ему стать продолжением твоей воли.

Вещество хаоса ринулось в проделанный мной канал, ударило в рамки формы, как вода ударяет в жёлоб мельницы, и провернуло колесо, обратившись колебаниями частиц воздуха, земли, дерева, одновременно закручивая их против часовой стрелки.

Движение и температура. Соединённые силы Штаркхена и Алессана. Рюнгорда и его Второго. Онгса с безымянным помощником. Шести магов, возжелавших уничтожить врага.

Вершина наблюдательного холма исчезла, растворившись во вспышке белого света. Я рухнул на колени, уверенный, что вместе с потоком силы выдрал собственные кишки, но всё равно не мог оторвать взгляда от взметнувшегося ввысь полотна, сотканного из чистейшей пламенной ярости. Свет озарил холмы, закрученный столб огня поднялся выше, чем вырастают корабельные сосны, вихрь подхватил древки, знамёна, крохотные фигурки людей, разметал их по сторонам и распался, утратив силу. Чтобы создать настоящий огненный ураган, нужны точные замеры радиусов и расстояний, но и того, что у нас вышло, хватило с лихвой. Холм полыхал, к небесам валил огромный столб дыма, чёрные опухоли, закрывшие фронт вражеской армии, лопались одна за другой...

Остатки ползущих линий взвились в воздух хищными лентами, изогнулись, подобно змеям, распались на сотни тонких волос и ударили в нас. Они уже не искали цель, как видно, утратив направляющую их волю, и просто били – в землю и в плоть.

Маг из соседней шивы истошно завизжал, когда двумерная змейка ударила ему в грудь, растеклась по одежде огромной кляксой, обесцветив вишнёвую ткань камзола, и добралась до живой кожи. Он рухнул на землю, не переставая визжать, и принялся кататься, раздирая пальцами грудь. Визг перешёл в глухое мычание, движения замедлились и человек замер вверх лицом. Вместо грудной клетки зияла дыра с почерневшими краями, которая продолжала расползаться во все стороны, пожирая плоть столь же стремительно, как пламя пожирает листок бумаги.

Кто-то сотворил костёр, сжигая эту мерзость, но со всех сторон раздавались новые и новые крики. Маги стояли редко и пострадали мало, а вот за ними... Многие ленты угасли в воздухе, исчезли, словно их и не было никогда, но многие – достигли рядов пехоты, собирая в них ужасную дань. Доспехи не спасали от порчи, только продлевая агонию, а тот, кто пытался помочь обречённым, сам же становился жертвой проклятия: кто-то уже тряс рукой, с которой осыпались чернеющие пальцы, и всё больше криков изумления обращались криками ужаса.

Протяжно заныли трубы: аттрейцы отшатнулись назад, оставляя множество тел. Поле перед нами покрывали проплешины, из которых тянулись унылые хвосты дыма. Там, совсем уже близко, в замешательстве остановилась пехота кристов.

Штаркхен расхохотался и по её рядам заплясали цветы огня.

***

Горело всё. Волна жара прокатилась по холмам, сбивая с ног, опаляя волосы, выжигая воздух из лёгких. Горячий ветер закрутил уцелевшие знамёна, заставляя их метаться, как занавески на сквозняке. Хлопья пепла носились над головами, оседая на шляпах, мундирах и усах остолбеневших офицеров.

Наблюдательную площадку на соседней вершине пожрал огонь. Столхест пропустил момент удара, но когда поднялся на ноги и взглянул, там не было ничего, кроме ревущего столба пламени. Ниже по склону, где стояли порубежные стрелки полковника Лооскана, валялись тлеющие обломки досок и бродили потерянные люди. Кто-то вопил, призывая санитаров, кто-то – надсадно выл от боли, офицер с непокрытой головой размахивал мечом и требовал, чтобы скорее спасли оставшиеся знамёна, а маршал медленно, не веря своим глазам, оглядывался вокруг, прижимая к голове шляпу. Разбежавшиеся мысли постепенно собрались в какое-то подобие рассудка и он понял, что чудом остался жив.

Все знали, что нечестивцы-маги способны уничтожать предметы на расстоянии. Для того им надо было видеть цель своими глазами, и командные пункты окружили брустверами, чтобы снизу никто не мог разглядеть офицеров и наблюдателей. По той же причине «Шламкросты» поставили вне прямой видимости, на чём и успокоились бы, но... Столхест, регулярно имевший дело с племенами Великих равнин и их ложными лагерями-ловушками, настоял, чтобы штаб расположился не на самой высокой и удобной площадке, а на соседней. Это сбивало с толку полковых ординарцев, привыкших ориентироваться на знамёна армии, но спасло жизнь маршалу с его штабом.

- Сломске стирвун пораас клюгтхен[8]! – выругался он злобно, когда осознал, чем вызван этот удар.

Крестоманты советника напали на магов при помощи своего колдовства. Это он видел сам: и призрачную, жутковатую стену, прикрывшую фронт нового наступления, и вспышки пламени, которым гарморцы оборонялись от чего-то незримого – и он даже радовался, глядя, как на стороне Державы выступает сила, способная бросить вызов силе проклятой Школы. В тот момент Столхест не утруждал себя раздумьями о теологической стороне вопроса: всё заслонила жажда отомстить врагу, безнаказанно убившему множество хороших солдат. Вот только маги оказались не так просты. В лучших традициях военной теории, они нанесли удар по источнику атаковавшей их силы. Промахнулись – благодаря его, Столхеста, осторожности! – но убили столько народа, что весь тыл пришёл в замешательство.

Хуже того: они добились, чего хотели.

Крохотные фигурки магов рассыпались по полю редкой цепью, состоящей из звеньев-троек. Без офицеров, без музыкантов и знаменосцев, какой-то жалкий сброд, преградивший дорогу армии – но армии, что лишилась своей колдовской защиты. Девять, тридцать... шестьдесят... Столхест ощутил холод. Сколько же их явилось на это поле, если утром насчитали не более двух десятков?!

Он почти лежал у бойницы, словно это могло спасти от нового удара, если бы тот последовал. Лежал и смотрел в долину, на лугах которой избивали его пехоту. По ровным, как по линейке, прямоугольникам бегали яркие огоньки. Там, где они вспыхивали, в строю оставались проплешины, а огоньки продолжали скакать с баталии на баталию, задорные и весёлые, и вот уже армия похожа на ковёр, поеденный молью. Столхест, сжав зубы, видел, как суетятся фигурки офицеров, как отряды стрелков храбро шагают вперёд и пускают стрелы, но те останавливаются в полёте и падают наземь, будто застряв в самом воздухе. Часть рот остановилась, часть – ещё пыталась идти вперёд, и там, где это происходило, молнии мешались с огнём, пожирая целые шеренги, и незримые косы валили латников наземь, как ребёнок валит оловянные фигурки солдатиков. Какое-то время армия, ценой отчаянных усилий ротмистров и полковников, что выходили в первые ряды и увлекали за собой остальных, ещё создавала видимость наступления, но это не могло продлиться долго и не продлилось.

Сперва одна фигурка с ярким плюмажем вспыхнула факелом в тот момент, когда кричала что-то неслышное, вскинув меч. Потом другую буквально смял невидимый удар: офицер отлетел в ряды собственных пехотинцев и едва ли уже поднялся. Полыхали и падали наземь полковые знамёна, умирали знаменосцы, фолингиты и барабанщики, самые храбрые командиры стали чадящими пятнами на тёмной земле, и обгорелая, дымная полоса между магами и армией Державы перестала сокращаться.

Столхест понял, что её уже не суждено одолеть. Линия рушилась, баталии начали таять – но теперь не от еретического искусства. То, что недавно выглядело монолитными фигурами, рассыпалось на множество тёмных точек. Целые роты обращались в этот чёрный песок, и, гонимые убийственным ветром магии, бежали обратно, к спасительным холмам, за которыми хотели найти защиту.

Всё, что у него осталось – два гвардейских пехотных полка и выжившая кавалерия, которую берегли в качестве последнего средства.

«Поражение. Нет, не просто поражение: такое называют разгромом. Если аттрейцы всеми силами перейдут в атаку, а они наверняка перейдут...»

Его лихорадочные мысли прервал немыслимый, звонкий хохот. Маршал поднялся, обернулся в замешательстве, и лицо его исказилось.

Чёрные бродяги смеялись!

Смеялись, стоя посреди устроенного из-за них хаоса, смеялись над тем, что в долине умирают тысячи отличных солдат Державы, смеялись над его, Столхеста, поражением! Остальные офицеры штаба, слишком уставшие от превратностей многочасовой битвы, отрешённо смотрели, как шесть человек в чёрном изображают бродячий цирк, совершая руками странные жесты и заливисто хохоча.

Едва не задохнувшись от бешенства, маршал шагнул к чёрным клоунам, собираясь вбить безумное веселье им в глотки, но наткнулся на осязаемый, совершенно безразличный и оттого невероятно страшный взгляд крестоманта.

Ноги не подкосились – просто замерли, отказываясь двигаться туда, откуда уже не будет возврата. Впереди был обрыв, бездонная пропасть – ровно такое чувство исходило от бледнокожего поганца с длинными женскими волосами. Тот разглядывал Столхеста с отрешённостью человека, решающего судьбу муравья, забравшегося на стол, но не было в этом взгляде ни капли человеческих чувств – просто лёгкий, на грани забвения, интерес.

Раздавить?

Сдуть наземь?

Проигнорировать?

«А ведь ему действительно всё равно», - растерянно подумал маршал. – «Так смотрят на рыбу, которую потрошат на обед. Ему же в самом деле безразлично, кто и в каких количествах здесь умрёт. И вот это существо выскочка Эверст сюда привёл? Вот на это он сделал ставку?..»

- Что вы делаете? – только и вымолвил он, потому что надо было сказать хоть что-то, сохранить лицо если не перед самим собой, то перед собственными людьми. – Что вы натворили, ублюдки?..

Бледносвет вопросительно поднял бровь, изобразив вежливое недоумение. Выглядел он при этом до того мерзко, что Столхесту захотелось сплюнуть. Крестомант издевался: весь его вид кричал о том, что маршал Кристогле – просто досадное недоразумение, которое зачем-то изволит тратить на себя его время – и в то же время выглядел настолько безукоризненно, что никто, кроме самого Столхеста, не сумел бы осознать этой истины.

Ответ расставил всё по своим местам.

- Мешаем вам полностью проиграть сражение, маршал. Хотел бы сказать, что помогаем выиграть, - тут он сокрушённо улыбнулся, - но в этом я не уверен. Похоже, войска бегут.

- Утром они не бежали, - сквозь зубы прошипел маршал. - Утром мы сражались на равных, пока вы...

- Ерунда, - беззастенчиво перебил его Бледносвет. - Всё, что вы видели утром – скромная прелюдия к главному спектаклю этого дня. Там не оказалось и половины магов, а те, что были – старались слегка помочь аттрейцам, а не выиграть за них битву. Если бы Школа с самого начала хотела перебить всех ваших солдат, у вас бы уже не было армии.

- Значит, из-за вашего проклятого колдовства она решила играть по-крупному!

- Маршал, - произнёс крестомант вкрадчивым голосом. – Вы всё ещё полагаете, что эта битва могла закончиться по-иному? Будьте спокойны: вы не виноваты в том, что здесь происходит. Вы никак не могли узнать, что вместо одного сражения здесь состоится совсем другое. И не одно. А теперь, прошу вас – не мешайте нам делать дело, порученное почтенным столпом совета.

В последней фразе не звучало угрозы – всего лишь констатация факта: Столхеста здесь терпят, но лишь покуда он помнит о своём месте.

Своё место. На своём командном пункте. Посреди офицеров своего штаба.

«Если этот человек станет помехой – он умрёт», - говорили равнодушные глаза крестоманта. Он обращался к Столхесту вслух, но не думал о нём, как о личности. Великие Имена, он вообще не воспринимал его живым существом!

В сердце маршала надломился какой-то стержень. Башня, на которую он взбирался, оказалась жалкой пристройкой к неведомой, высоченной крепости, и в этой крепости он был сторожем на воротах, а может – распорядителем в казарме для слуг. Из его пристройки не было моста на истинные башни и стены.

И пока Столхест отдавал бессмысленные приказы, рассылал с поручениями офицеров и ординарцев, старался слепить из бегущих солдат хоть какое-то подобие прежних полков и рот, из головы его никак не хотела убраться простая мысль:

«Если это чудовище только делает вид, что служит Эверсту – чему же оно служит на самом деле?..»

***

Хвосты дыма, и пепел, падающий, как снег, и люди, которые бегут, и другие – застывшие в неподвижности. Хор из множества голосов, которыми огромное чудовище смертельно раненой армии пытается докричаться до самого себя. Пятна света, яркие значки, щекочущий запах гари, дощатые ступеньки в склоне холма, вал с прорезанными бойницами – всё кружилось вокруг Вилстис, всё танцевало, пока сама она оставалась в блаженном покое, в центре мира, в окружении всех радостей бытия. Изгибы незримых лент, полотнища странных образов – теперь они легко давались ей в руки, повиновались её желаниям, и она тянула за них, пользуясь странным состоянием духа, рождённым из сплетения рук, из голоса, из зрячей слепоты закрытых глаз, из однотонных мелодий, льющихся в уши – даже из клинка своей ненависти. То, что ей надо было сплести, дрожало и расплывалось, каталось туда-сюда мягким клубком чёрных нитей, а Вилстис тянула ткань, из которой он вырастал, и направляла движение в правильном направлении. Её воля скользила под одеялом бытия, такая ловкая и такая неуклюжая, а бугры вздувались в реальном мире, искажая его картину.

«Вот она – крестомантия, вот она – власть над миром», - шептал ей восторженный голос девчонки, мечтавшей о чуде в позабытые времена невинности.

«Вот оно – уродство, которым колдуны и ведьмы оправдывают собственное отражение в зеркале», - отвечала Вилстис самой себе.

Её позвали сюда убивать: что ж, не новое дело. Двое или две тысячи – какая, в сущности, разница? Её позвали, потому что она могла сделать такое, чего не могли многие другие: а это, наоборот, было новым и волнующим ощущением. Потому что она – это она, и Вилстис видела ловушку в подобных словах и чувствах, но согласилась ступить в неё – ведь она была дочерью охотника и знала кое-что об уловках диких зверей. Охотник и жертва – две стороны монеты, а монета катится по столу, и роли меняются так, что не уследишь. Наверное, и это чувство было ловушкой, потому что гордыня всегда ведёт к поражению – она узнала о том сама, листая драгоценные книжки, а потом размышляя над тем, что извлекла из чужих историй.

Но самое главное – Вилстис хотела получить свою собственную силу. Сомкнуть на ней пальцы, как на рукояти верного ножа, и перерезать каждую верёвку, наброшенную на неё другими людьми. Сила – ключ к свободе и чистоте.

К очищению того, что не должно жить.

- Последний штрих, - звонко прокричал знакомый голос, искусно втискивая слова в сплетения четырёх напевов.

Вилстис вскинула голову, отбрасывая назад свою незаплетённую гриву, наслаждаясь силой, стройностью и грацией тела. Вокруг неё стиралась граница меж двух миров, восторг вливался в жилы, а реальность подчинялась одному взгляду. Руки плясали, выхватывали из воздуха песню, ноты превращались в движения, а движения – в цвет и запах, пока не стал кругом неё вихрь, послушный одному взгляду.

- Славно, славно, - кивал её искуситель. – Ты словно птица: взлетаешь навстречу ветру.

Ветер в самом деле усилился, растрепал чудесные волосы Бледносвета и омыл лицо Вилстис, заставляя её дрожать от экстаза. Слова разбудили в ней предчувствие полёта и знакомая уже лёгкость во всём теле обещала, что ноги вот-вот оторвутся от земли.

- Пусть оно сомкнётся, - шептал крестомант. Быть может – вслух, быть может – у неё в голове. – Пусть начало и фронт волны сгибаются кольцом, пусть вращается эор, пусть рассыплются звенья цепи, чтобы цепь стала всем, а многое – одним, и тот, что в кольце, кольца не избегнет, и то, что было в эоре – вечно пребывает в эоре...

Она совмещала. Совмещала нечто, находившееся в местах столь разных, что словами не описать. Не тянула, не пыталась вырвать силой – но делала так, чтобы то и это стало одним и тем же, совместилось в своём одномоментном существовании. Она сгибала кольцо, одновременно чувствуя, что так и должно быть, что кольцо хочет быть сомкнутым, что по-другому и быть не может, и слова Бледносвета обещали ей единство всего сущего в едином сущем: непрерывное, прекрасное, вечное.

Ужас ударил в неё волной. Отчаянный, безумный, злобный протест, тщетное отрицание того, что всё едино и всё – смыкается в круг, но ещё и злорадство, и смиренное торжество, и сотни других эмоций, которые невозможно было понять, потому что у Вилстис не было того, чем их можно понять – ни опыта, ни тела, ни знания. Она ощутила боль такую жестокую, что казалось – каждое сухожилие и каждый нерв в её руках, в её плечах, в груди и шее вытягивают щипцами искусные палачи, но боль тоже порождала в ней восторг и звенящий смех. Чудовищная тяжесть увлекала её сквозь плоть земли, сжимала в точку, крушила кости, сдавливала череп со всех сторон – но Вилстис не стала сопротивляться, потому что любое падение есть полёт, а любое давление – сила, придающая ему скорость. Закосневший мир трещал, стонал, выл на тысячи голосов, принимая свою истинную форму, в которой соединялось до и после, здесь – и нигде.

Она замкнула кольцо.

***

Снова наклонились вперёд знамёна аттрейцев. Армия перестраивала ряды, приготовляясь к атаке: в широком фронте возникали проходы, солдаты маршировали вправо и влево, формируя несколько огромных баталий. Вдалеке показались отряды всадников, идущие ходкой рысью, и вовсю перекликались сигнальные трубы, словно требуя - «Быстрее! Ещё быстрее!»

Мы сделали своё дело и остались живы, и я, наверное, буду теперь свободен – насколько может быть свободен человек, запертый в клетке смертного бытия. Мне даже было, куда вернуться – потому что впервые в жизни кто-то ждал моего возвращения. Ждал лично меня, а не исполняемую мной функцию.

Суета в имперских рядах уже ничего не значила: с разгромом кристов война едва ли продлится долго. Я повернулся к магистру, чтобы узнать у него о дальнейших планах, и...

Небо свернулось, как лист бумаги.

Облака потекли вверх, потом вниз, потом углы горизонта загнулись, и над нами проявилось чудовищных размеров кольцо – настоящая река, в которой клочья синевы мешались с клочьями серой ваты. Текли тучи, текли сами краски неба, текло, кажется, и пространство, изуродованное неведомой силой. Ветер заметался из стороны в сторону, бестолково и обречённо, вздымая пыль и срывая шляпы.

Багровые линии полыхнули в моих глазах, образуя настоящий клубок. Моргать стало невыносимо – вместо темноты закрытые веки обрекали меня на красные вспышки и дрожь висящего посреди нигде сплетения. Я заскрипел зубами, схватившись за голову: творил знак за знаком, чтобы только вогнать восприятие в рамки относительной нормы.

Изогнулась уже и сама равнина. Края устремились куда-то вверх, растянувшись, словно безумные мазки зелени, а в центре земля и небо смешались мутным стеклянным шаром, продолжая сжиматься в точку. Я оглянулся и тут же упал на колени, потому что на мгновение узрел, как ряды имперских латников стоят перпендикулярно вертикально вздыбившейся земле, и утратил способность понимать, кто из нас действительно держится головой вверх, а кто приклеился ногами к стене. Потом ближайшие окрестности успокоились: многие, как и я, не удержались на ногах и теперь растерянно поднимались.

Ветер сделался холоден, но кожа моя вспотела. Рубашка липла к спине, на лбу выступила испарина, дыхание участилось и с трудом приходило в норму.

Стихия. Я оказался лицом к лицу со стихией, масштабов которой не мог и вообразить. Какой-то безумец дёрнул за ниточки, из которых соткано само мироздание, и как мне, простому магу, хотя бы понять происходящее – не то, что противостоять этим силам?! Все мои умения, все знания, предмет и гордости, и гордыни, внезапно оказались жалким фиглярством, балаганными фокусами перед страшным горным обвалом.

Даже подвешенным на крюках я не чувствовал себя настолько беспомощным и ничтожным.

С левого фланга послышался стук копыт. Вместе с ним летели свистки, отрывистые команды и ржание испуганных лошадей. Реальность отвлекла меня от ямы, в которую всё быстрее скользил потрясённый разум, и ощущение огромной беды отодвинулось вовне – туда, где равнина сжималась в точку. Смотреть на это не было сил.

Вдоль фронта скакала пышная кавалькада: десятки гвардейцев на огромных конях, офицеры и трубачи. Развевалось сразу два знамени: имперский стяг со звёздами и мечом и личный штандарт командующего Северной армии – белое полотнище со встающим золотым солнцем. Впереди ехал человек в синей кирасе, украшенной серебряным травлением, и в таком же открытом шлеме. Над шлемом трепетал плюмаж из бело-голубых перьев, а чёрный жеребец всадника поднимал ноги с такой грацией, словно шёл в парадной колонне.

Они остановились рядом с группой музыкантов и пеших офицеров, и тот, кто ехал первым, легко спрыгнул наземь, не дожидаясь, пока коня возьмут под уздцы. Спешилась и половина гвардейцев: эти встали кругом, скрыв всю сцену от моих глаз.

Мимо промелькнула чёрная тень. Штаркхен стремительным шагом направился к новоприбывшим, а я бросился вслед за ним – отчасти из любопытства, а отчасти потому, что всё ещё был в его шиве и должен был прикрывать идущего первым. Махнул рукой растерявшемуся Моргенвельду: вдвоём мы образовали довольно жалкий эскорт за спиной того, кто едва ли вообще в нём нуждался.

Скорее, в этом нуждался я.

Магистр будто раздвигал перед собой толчею – ни разу он не замедлил шага и ни разу никто не преградил ему путь. В воздухе вокруг Штаркхена вспыхивали огоньки – то сгорали мошки, дерзнувшие подлететь к нему слишком близко. Гвардейцы расступились, и перед нами оказались два безликих человека в белых одинаковых масках с короткими клинками в руках. Мне доводилось уже встречать таких – в Альде, скромно стоявших за спиной Форгла. Тени, что служат самому императору.

- Пропустите его, - сказал хрипловатый голос, и шпионы-телохранители плавно скользнули в стороны. Я впервые увидел Мелдората Юзо, под началом которого формально служил.

Ростом чуть выше среднего, он не терялся даже среди гвардейцев: ощутимая властность выделяла его из свиты лучше, чем богато украшенные доспехи. Волевое лицо с чётким подбородком, аккуратная седеющая бородка, крупный нос – я бы дал ройт или два, чтобы увидеть, как этот человек улыбается, потому что не сумел представить такого сам.

Стоя за спиной Штаркхена, я чувствовал, что мне достаётся часть витавшего в воздухе напряжения. Юзо казался раздражённым, что при его малоподвижном лице могло означать и настоящее бешенство.

- Магистр, мне необходимо знать, что именно произошло за последний час. Донесения были настолько дикими, что я не смог составить внятного представления об оперативной обстановке. Я также хочу знать, что, - он едва заметно поднял взгляд, - происходит прямо сейчас.

Гвардейцы сумели сохранить неподвижность, но кое-кто из армейских офицеров и свиты самого Юзо всё-таки поглядел вверх, на чудовищное кольцо. Мне тоже стоило больших усилий не задрать головы, хотя вряд ли хоть один человек оценил подобную выдержку.

- Сейчас куда важнее другой вопрос, сандэрос. Вы должны...

- Я должен отвечать перед императором за вверенные мне войска и за ход войны! – рявкнул тот. – И я никогда, ни при каких условиях не должен выслушивать чьи бы то ни было распоряжения, если они не исходят от самого Алевина Кайнэ. В данный момент я понимаю в происходящем не больше, чем какой-нибудь конюх, - продолжил он совершенно спокойно, словно и не было вспышки ярости. – Потрудитесь изменить этот прискорбный факт, после чего, уверен, мне будет вполне очевидно, что именно я должен, а чего не должен предпринимать.

Я восхитился: сомневаюсь, чтобы магистр привык выслушивать подобные отповеди. Штаркхен, впрочем, не растерялся: в его голосе слышалось явное нетерпение, даже раздражение, но оно, похоже, предназначалось всему человеческому роду, а не конкретному военачальнику, пекущемуся о собственных полномочиях.

- Как вам будет угодно, сандэрос. Имею сообщить, что если ваши войска задержатся здесь сколько-нибудь надолго, их численность и боеспособность могут упасть самым катастрофическим образом.

Юзо пропустил его колкость, сразу ухватившись за суть:

- Мы должны отступить? Сейчас, когда враг бежит?

- Забудьте о кристах. С минуты на минуту здесь начнётся такое, что вы припомните легенды Древней эры, причём самого поганого свойства. Об остальном поговорим после. Отступайте! – прокричал он, игнорируя гневные гримасы штабных, развернулся и прошёл между мной и Моргенвельдом: губы сжаты в тонкую линию, глаза – как угли, а кожа – белым бела.

- Я оставлю для магов конное прикрытие, - бросил вслед нам Юзо без всякой злобы.

Сандэрос оказался скор на решения: сигнал к отступлению подали почти сразу. Его подхватили десятки труб и баталии лязгнули, когда тысячи солдат повернулись кругом, а потом шагнули на месте. В этот момент я больше всего на свете хотел снова оказаться среди них, маршируя в тыл.

Вот только армия теперь – это я. И первая линия – это я. И отрабатывать своё превосходство над простолюдинами – тоже мне.

Раненая рука отозвалась болью, когда я поднял её, чтобы протянуть к небу. Почему я решил, что там, над нами – кольцо? Это слово само собой пришло в мою голову, хотя развернувшийся в вышине хаос даже на тор походил с трудом – незамкнутые очертания больше напоминали попытку воплотить в реальности то, что физически не может в ней находиться. Наверное, в том и была причина тошнотворных ощущений, вызываемых этим зрелищем.

Армия медленно отползала по долине, которая казалась теперь вогнутой чашей, так что обернувшись, я мог видеть передний край войска. Кривизна играла с моими чувствами, то ещё сильнее скручивая пространство, то уступая напору реальности, желавшей вернуться к своему обычному состоянию.

Баталии не успели отойти и на полсотни шагов, когда точка перед нами окончательно сжалась в ничто, увлекая за собою весь мир. Я зашатался и закрыл глаза, чувствуя, что забываю дышать. Вселенная провернулась раз или два, содрогнулась в родовых муках – а потом аберрация схлопнулась и воздух снова наполнил лёгкие.

Мир одним рывком обрёл прежний вид – только для того, чтобы тут же треснуть.

Лопнул исполинских размеров кувшин, в который колдуны выплеснули кипящее от искажений пространство, и рвущий душу звук прокатился под небесами, сбивая с ног, вымывая дочиста мысли из головы. Великое кольцо сжалось неидеально и теперь посреди поля высилось то, что одним фактом своего бытия компенсировало разницу между состоянием до и состоянием после.

Раскат грома истаял в небе и тихий шорох – словно камнем водят по камню – незаметно влился мне в уши. Я помотал головой, но это не помогло. Шуршание не имело направления на источник, оно доносилось отовсюду, возникало в каждой точке пространства, отчего казалось, что шум – моя собственная слуховая галлюцинация. Я отбросил эту мысль, когда увидел, как Моргенвельд и маги из других шив точно так же крутят головами – растерянные и ещё не успевшие дать волю своему страху.

Камень о камень: мягко, непрерывно, неудержимо. Я почти видел мелкие песчинки, сыплющиеся вниз от этого беспрестанного трения.

То, что осталось от сжавшегося кольца, шевельнулось.

Потянулось вверх, воздвигая себя над полем.

Исторгло жуткий, механический вой.

Тоскливый, как песня смерти и увядания, на одной-единственной ноте, он не взлетал к небесам, но вместо этого стелился к земле, вытягивая из мира радость и яркий цвет. Оно выло и выло – так могла бы скорбеть невиданная машина, которая лишена потребности дышать или давать отдых голосовым связкам, скорбеть, покуда стоит мир и крутятся её механизмы.

Вой оборвался так же внезапно, как начался. Существо шевельнулось снова, расправляя складки своего тела.

Живой нечестивый храм в десяток этажей ростом.

Фальшивый бог сорвалле и демон из легенд Благоверы.

Древний враг рода людского, поверженный и восставший.

Первое Дитя в своей первозданной мощи.

Даже возжелай я отвернуться – не хватило бы на то сил. Даже возжелай убежать – не смог бы сделать и шага. Те жалкие останки, что показывал в имперской столице Форгл, ни в какое сравнение не шли с башней плоти, призванной в наш мир из неведомых глубин прошлого.

Казалось – кто-то начал лепить фигуру человека из белой глины, но остановился на полпути. Брошенную работу подобрал шаловливый ребёнок и доделал по своему разумению, сминая и коверкая то, что задумал скульптор. Капризные боги для чего-то вдохнули в их творение искру жизни.

Ребристые арки, скреплённые вздувшимися суставами, перетекали одна в другую, формируя фундамент этого ожившего здания. Из провалов растекались языки мягкой белесой плоти, врастая в землю сотнями ветвящихся отростков, похожих на кровеносные сосуды. Слепленное из отвердевших складок тело возвышалось над этим безобразием, словно башня, с вершины которой свисало несколько вялых конечностей, удивительно похожих на руки. Башню венчал огромный позеленевший шлем с Y-образным вырезом, из которого, непрестанно шевелясь, торчал целый лес ручонок поменьше. Каждый раз, когда эта мерзость шевелилась, под её складками обнажались склизко блестевшие мембраны.

Здесь и там, без всякого порядка, виднелись вросшие в тело куски металла: древняя бронза, чьи пластины наводили на мысль об исполинском доспехе, дополнявшем когда-то шлем. Грубые, лишённые любых украшений, они показались бы убогими даже в сравнении с самыми древними творениями человеческих мастеров, но их форма!..

Доспехи создавались в расчёте на тело, сходное с человеческим. Теперь их распёрла изнутри груда разросшихся тканей, и всё же когда-то они служили панцирем для существа, имевшего облик, подобный моему собственному.

Я знал о подобных ему. Я даже знал, что именно заставило их искать человеческого облика – и что повернуло трансформу вспять.

Почва под моими ногами дрогнула. Языки плоти вытекли из живых арок, впились в землю, и вся башня медленно скользнула вперёд на своей аморфной основе. Шорох камней начал складываться в слова и целые фразы, надёрганные, кажется, из десятка неведомых языков, и все они стремились набиться в моё сознание, достигнуть его глубин и навеки остаться там. То и дело мне чудилось, что я вот-вот разберу смысл отдельных слов, постигну нечто воистину сокровенное – и только рассудок, держа оборону внутри черепной коробки, кричал о древнем безумии.

Оно не ведает, что творит. Утратив целостность мышления, Первое Дитя утратило и контроль над собственной плотью, и ужасный шёпот его – это кровь, текущая из осколков разума.

- Что скажешь, Алессан? – вырвал меня из оцепенения спокойный голос магистра. Ласковой музыкой звучал он в моих ушах: настоящий, человеческий и живой.

Мои собственные слова оказались камнями, которые пришлось выталкивать из пересохшей гортани.

- Я думаю, надо убегать, магистр.

Мне удалось кривовато усмехнуться, и магистр ответил такой же кривой улыбкой.

- Я тоже так думаю. Но мы же меч, ты помнишь об этом?

- Я помню, магистр. Неважно, о чём думает меч. Важно, хорошо ли он рубит.

Он отворачивается, шагает вперёд, и белесый червь высовывает хищную головку из земли прямо передо мной. Четыре блестящих зуба, темнеющие на концах, раскрываются, отворяя зев, но червь вдруг чернеет, съёживается и опадает золой в траву.

Моргенвельд, с мечом в руке, скалится, словно волк – не разобрать, в улыбке или в гримасе ярости.

Ещё один червяк вырастает сбоку от нас, и я скашиваю его сферой жгучего света.

Первые Дети неспособны продолжать род, но, отделяя части собственной плоти, наделяют их признаками живых существ – бессловесных и неразумных. Говорят, что злоупотребив этим, они теряли части своего разума и сами могли обратиться в бессловесных тварей, но тот, кто перед нами, уже безумен: едва ли его занимает перспектива лишиться остатков самосознания. Едва ли он вообще понимает, что такое перспектива и будущее.

Слова магистра источают жуткую ненависть: фигура в чёрных латах кажется углём, вокруг которого вот-вот вспыхнет пламя.

- Пришло время нам разменивать свои жизни! Явился один из Первых, явилась мерзость, от века угрожавшая роду людскому! От Безымянных магистров до наших дней Гармора несла стражу против этого зла: теперь дождались. Не скажу – оставьте страх. Не скажу – будьте сильны. Мы здесь. Мы исполним свой долг, как меч человечества, иначе нам незачем будет жить!

Голос, усиленный формой, разносится над полем, перекрывая ужасный шёпот.

Фонтаны земли вспухают по широкой дуге: какой-то несчастный в сотне шагов от меня попадает под удар и его выжимает буйство незримых сил: фонтаны крови брызжут во все стороны, как вино из дырявого бурдюка. Меня задевает краем – всего-то левая щека, и висок, и ещё рука – обжигающее касание превратило одежду в клочья и стесало немного кожи. Это даже ударом назвать нельзя – скорее, кто-то отмахнулся от мух.

С ужасом вижу, как полоса вывернутого грунта миновала нашу цепь, протянулась на сотни малых линий и ударила в спину отходящей имперской армии, зацепив, наверное, десятки людей.

- Первые – бей! – гремит магистр и сам подаёт пример: исполинская зубчатая молния рождается над головой Первого дитя и бьёт ему прямо в шлем, заливая окрестности белым светом.

Вой. Движение. Вспышки пламени.

Черви и змеи, чьи тела до половины раскрываются зубастыми лепестками: твари лезут из-под земли, сперва слепые, но вскоре – с крохотными чёрными глазками, и уже падает кто-то, схватившись за горло, из которой точит извивающееся гибкое тело. Мы выжигаем землю у себя под ногами, и, сами того не замечая, идём вперёд.

Плоть чудовища бурлит, когда огонь стекает по её складкам. Бурлит, но не загорается, не распадается углями и пеплом: Первое Дитя поглощает энергию форм и походя искажает пространство, вырывая куски грунта размером с дом, перемалывая землю, деревья на холмах, человеческие тела... Как могли мои предки, одетые в шкуры, сражаться с подобными существами и одолеть их?!

Это уже не бой – взаимное избиение. В грохоте не слышен даже голос магистра, и управление шивами потеряно: каждая тройка теперь сама за себя. Во мне плещется удивительное, неведомое доселе чувство – знаю, что могу погибнуть в любой момент, знаю, что касание чужой мощи – дело слепого случая, и всё равно чувствую пьянящий восторг, и страх мешается с возбуждением, а хладное дыхание смерти – с уверенностью в бессмертии.

Я не умру. Все, но только не я. Я – Алессан Драйа, я человек, я...

...воля, направляющая поток.

Я – рука, что придаёт ему форму.

Я – разум, полагающий цель.

Я – маг.

Нет свободы: есть лишь тюрьма. Нет счастья: есть лишь иллюзия. Нет веры: есть лишь истина.

Страх – резец моего разума. Боль – инструмент моего прозрения. Смерть – граница моей личности.

- Я – маг! – кричу я в исступлении, и формы вертятся на острие моего сознания, как послушные мячи в руках у жонглёра.

- Алессан, ты ещё стоишь на ногах?! – кричит магистр, не оборачиваясь. Всё, что пытается напасть на него, вспыхивает и обращается в пепел, а летящий мусор он попросту игнорирует. Я знаю, что самые мощные удары, после которых Первый омерзительно воет – работа Штаркхена.

- Не хуже вас, почтенный магистр!

- А Моргенвельд?

Слова едва прорываются сквозь ураган взбесившихся сил. Я бросаю взгляд на третьего в нашей шиве: он взмок, но не выпускает меча из рук.

- Даже не ранен!

- Тогда сделай так, чтобы эта тварь отвлеклась на нас и дала аттрейцам уйти! Она видит перед собой армию и вспоминает, что это значит!

- А вы, магистр?!

- Мне надо подойти ближе! Я просигналю остальным шивам световым кодом!

Над головой Штаркхена вспыхивает и начинает пульсировать оранжевый светящийся шар. Я блуждаю взглядом по живой башне Первого: кажется, что целую вечность, на деле – доли секунды. Физиология этих созданий кардинально отличается от человеческой, убить их куда сложнее – но всё же можно. Надо только глубже достать...

Удерживать в фокусе сознания три формы – всё равно, что читать три книги одновременно. Меня уже не хватает на самозащиту, и вся надежда – что с этим справится Моргенвельд. Первая – преобразованная Ва-ир: таран, что пробьёт наружную оболочку. Вторая – недифференцированная Рё: пусть чудовище отвлечётся и поглотит её энергию. Третья – комбинация из Рё и Ва-ишт: раскалённый стержень сжатого воздуха, что ударит в открытую рану и разорвёт её изнутри.

Мысли разделяются на три слоя. Замолкает внутренний голос. Схемы белыми линиями вычерчены во тьме сознания. Дрожь канала разрывает реальный мир.

Формы заполняются силой и одна за другой обретают зримое воплощение. Моя воля собирает бессчётное число молекул воздуха и прессует их в невидимое копьё: оно ревёт, обгоняя ветер. Наконечник бьёт ниже оплавленного исполинского шлема, взрезая дряблую плоть – я вижу лепестки шкуры вокруг дыры и чёрную жижу, вспухшую изнутри. Пламенная сфера рождается и гаснет, ткани Первого ходят пузырями и кажется – готовы уже расплавиться, когда прут, сотканный из чистейшего белого света, вонзается в то же место. Сжатый со всех сторон, разогретый до чудовищного уровня газ наконец-то освобождается от оков.

Вспышка. Взрыв. Чёрные, бесформенные комья вылетают из тела Первого, как из гейзера. Оболочка кипит и стекает потёками белесого гноя. Вой перехлёстывает порог слышимости, заглушая все остальные звуки.

Этого слишком мало.

Рана зарастает у меня на глазах: черви-отростки формируются из её краёв, тянутся навстречу друг другу, сплетаются и сливаются вместе. Три руки, свисающие чуть ниже, разом всплёскивают – в каждой из них по три сустава и движения выглядят омерзительно. Я вижу, как прямо вокруг меня рождается сфера, готовая раздавить в кашицу дерзновенных людишек, причинивших боль божеству.

Вспыхивает так, что больно глазам: слёзы льются сами собой и щиплют ободранную щёку.

- Неплохо для строптивого недоучки, - хрипит где-то рядом Штаркхен. Голос у него такой, словно на магистра взгромоздили здоровенный мешок песка.

Зрение возвращается, и первое, что я вижу – округлую выемку, сожравшую половину шлема, венчавшего тварь. Края выемки светятся багровым.

- Жаль, что у него нет головы и мозгов, - добавляет магистр, откашливаясь. Он немного скособочен, но чёрные латы не дают разобрать – ранен или попросту выдохся. –- Алессан - прикрытие! Моргенвельд – жги эту тварь и не давай ей ни секунды, чтобы сосредоточиться! Всё, пошли!

Штаркхен кашляет, сплёвывает и что-то неразборчиво проклинает, шагая сквозь дым и пламя.

Второй раз за день я наступаю к безвестным холмам, которым выпало стать обителью горькой славы. Утром нас были десятки тысяч, теперь же – просто десятки. Мне больше не нужно шагать в ногу. Я сам – и армия, и оружие. В дыму бредут фигурки моих товарищей, а впереди грохочет, воет и чадит зловонной гарью крепость, обречённая на последний штурм.

Похоже на игру в башни – только здесь башня тоже может идти в атаку.

Три оранжевые вспышки; пауза; снова три вспышки. Сигнал «внимание» слева, а потом, с коротким запозданием – справа.

Вижу. Содрогаюсь. Скалю зубы – не хуже, чем Моргенвельд.

В дыму рождается дёрганое движение – один, два... пять уродливых силуэтов. Пришельцы из минувших эпох.

Не могу рассмотреть дальних, но то, что бежит ко мне... Нет, не ко мне – к магистру!

Ноги срывают меня с места. Первый удар рождается прежде мысли о нём – остановить, замедлить, не дать пройти! Ва-ишт должна смять проклятую тварь, но вместо этого лишь взметает тучу пепла, скрывая её от глаз. Бояться и думать некогда – я обгоняю Штаркхена, кромсая удушливый туман шипами света.

Оно.

В двадцати шагах: порождение больной фантазии, выползшее из тьмы. Огромная гротескная маска бугрящейся белой плоти, со щелями вместо глаз и широченным ртом, полным зубов-иголок, из-под которой стелются десятки отростков – гибкая суставчатая лоза, что оставляет на земле глубокие борозды. Эта лоза вздымается вверх – ловчие конечности, не иначе! – и падает на меня.

Рефлексы приказывают бежать. Разум толкает меня вперёд. Когти на концах отростков утыкаются в землю, лапы загибаются, чтобы подтащить меня к зубастой дыре, которая вдруг расплывается на пол-маски, но пламени подвластна любая плоть – даже та, что принимает самый гротескный вид.

- Мои предки давили таких, как ты, - шепчу я полыхающему костру, вокруг которого ещё скребутся тонкие ножки.

В стороне проносится что-то длинное, быстрое, с телом, параллельным земле. Маг, заступивший ему дорогу, не успевает среагировать – существо налетает на него, валит с ног и тут же, с какой-то запредельной алчностью, вгрызается челюстями, выедая горячие внутренности. Сгорбленная ребристая спина мелко дрожит, а голова целиком погружается в тело, расплёскивая тёмную кровь. Я пронзаю отродье струной огня, но этого не хватает: выдрав из жертвы морду, перепачканную ошмётками плоти, оно мгновенно бросается ко мне – чтобы разорваться на части, встретив копья уплотнённого воздуха. Челюсти содрогаются в последний раз и останки вспыхивают, когда Рё щедро одаривает их тепловой энергией.

Моя собственная шива пока цела. Штаркхен, всё ещё кренясь на одну сторону, упрямо ковыляет вперёд. Моргенвельд на пределе: лицо блестит от пота, несмотря на ветер и холод, плечи ходят ходуном, губы сжаты ломаной линией. Вот он спотыкается, падает на колени и упирается ладонями в землю.

- Не могу больше, магистр!..

Боль изливается из его глаз серым потоком.

- Надо!

И маг поднимается, встаёт на дрожащие ноги, снова открывает канал...

Сколько силы он уже переправил с изнанки мира в реальность? Моргенвельд, выполняя приказ, жёг Первое Дитя, не давая тому восстанавливаться, но то, что происходит теперь...

При виде неподвижных глаз, темнеющих на мраморном лице, картина, рисованная в моей голове неуверенными штрихами, обретает чёткость и завершение, словно воспаряя над холстом, впитывая объём реального мира – и становясь миром. Образы проступают из легенд, из седой древности, в которой первые магистры сражались против чудовищ и крестомантов, сливаясь с фигурами в плащах и тусклых доспехах, которые ещё утром чихали, умывались, пили горячий чай и покрикивали на слуг.

Кажется, я понял, как именно предки смогли одолеть чудовищ.

По лицу Моргенвельда, по молочно-белой, прозрачной коже, расползаются тёмные прожилки. Кое-где они выступают на поверхность и сочатся густой, почти чёрной кровью. Глаза мага, утратив всякую жизнь, смотрят сквозь меня, смотрят куда-то вдаль, в ту сторону, где высится Первое Дитя, смотрят в затянутое клочьями облаков небо, но не видят ничего. Человек, который продолжает держаться на ногах, уже мёртв, перешёл границу бытия и теперь неотвратно стремится дальше, быть может – в милосердные объятья богов, быть может – в логово вечной тьмы. Стремится – и тратит последние капли жизни, задержавшиеся в разрушенном теле, на исполнение полученного приказа.

- Алессан! Алессан, провались ты в бездну!

- Рано ещё в бездну, магистр!

- Нет, тупица, самое время!

Мир вокруг нас превратился в копию преисподней, как изображают её в самых ортодоксальных церквях Благоверы. Столбы дыма пачкают небеса, заслоняя солнечный свет. Осквернённая земля разворочена, исполосована, выжжена – горит всё, что только может гореть.

Штаркхен подобрался вплотную и опёрся мне на плечо. Тяжесть навалилась такая, словно его доспехи были сделаны из свинца. Покрытое сажей лицо постарело и утратило надменное выражение.

- Сейчас ты подготовишь и выставишь перед нами стену такой мощи, на которую тебя хватит. Если ты при этом умрёшь – плохо, но если стена окажется слабовата, тебя в любом случае не ждёт ничего хорошего. Мы уже достаточно близко: остальные бездари копошатся далеко позади. Нам...

Магистр закашлялся и опять выругался – кажется, на языке Кастеля.

- Нам пора заканчивать с этим, - договорил он твёрдо и выпрямился.

Я оглянулся: Моргенвельд лежал лицом вниз.

- Да, магистр.

Штаркхен уже позабыл обо мне – он обернулся лицом к врагу, и я ощутил толчок, с которым чужой канал пробил границу реальности. Пробил – и начал расти.

«Что он делает? Что, сожри его тьма, он делает?!»

Обожжённое, коптящее, но всё ещё живое Первое Дитя шевельнулось. Складки, слагавшие его башнеподобное тело, разошлись, обнажая склизкую суть – жабры? лёгкие? – и с грохотом сложились обратно. Одна из огромных рук с тремя суставами поднялась в нашу сторону и растопырила четыре пальца – почти человеческих, если сравнивать с бахромой, покрывавшей нижнюю часть конечности. Похоже, бахрома тоже состояла из множества ручонок – настоящий живой фрактал, порождённый древним безумием.

Растопыренные пальцы? Ладонь? Может ли это... жест?

На долю, только на долю мгновения я увидел перед собой не чудовище из древних времён, а разумное существо, выставляющее ладонь в отчаянной попытке заслониться от неминуемого удара.

Магистр засветился. В облаке нежного сияния его руки вытянулись вдоль тела, словно отталкивая притяжение земной тверди, лицо обратилось к небесам и он звонким, пронзительным голосом выкрикнул:

- Не вам, но выси небесной!

Стена сверхплотного воздуха отгородила нас широким полукругом, когда Штаркхен дал волю своему гневу.

Сила, которую он вырвал с изнанки мира, обрушилась в долину, предоставленная самой себе. Без направляющих тисков формы, без контроля над её воплощением она приняла тот единственный, простейший облик, который только могла принять.

Воплощённого разрушения.

Замещая собой материю, раздирая молекулы на куски, мгновенно нагревая вещество до солнечного сияния, она не ведала разницы между колдовской плотью, камнем и древней бронзой. Я пал наземь, не чувствуя даже боли, зажмурился, уткнулся лицом в ладони, но продолжал видеть нестерпимый свет, обретающий форму шара, в котором таяла живая башня проклятого дитя.

Земля дрогнула и попыталась стряхнуть меня со своей необъятной тверди. Вцепившись пальцами в оборванные стебли травы, упираясь руками и носками сапог, я отдавал все силы форме щита, а пробудившийся в недрах Аора исполин колотил палицей по сводам своей пещеры, и с каждым ударом мне казалось, что вот-вот меня бросит вверх, в объятия раскалённого урагана.

Всё это время – удерживая Ва-ишт, болтаясь, как щепка, в потоке сокрушительной мощи, почти не надеясь выжить – я видел. Не глазами – тем самым внутренним чувством, которое позволяло касаться изнанки мира. Я видел – не дрожащую струну канала, не её одну, привычную и родную, а десятки, сотни несообразностей, следов, не поддающихся описанию элементов реальности, россыпь нитей, объектов и червоточин, не существующих нигде, но проникающих всюду.

Я видел Изъяны – инструмент и суть крестомантии.

***

Если бы Лимелле Столхест позволил себе задуматься обо всём, чему стал свидетелем, то наверняка бы повредился рассудком – а этого он позволить себе не мог. Ужасающее чудовище было повержено, собственные войска отступали в панике и лишь добротные земляные укрепления сохранили жизнь маршалу с его офицерами: забыв про всякий стыд и достоинство, они вжимались в перекопанную макушку холма, пока сражение магов с демоном не закончилось. Теперь, в грязных мундирах, без шляп, они напоминали сборище дезертиров. На многих лицах читался страх.

«Сегодня утром у меня была армия в пятьдесят девять тысяч человек», - думал Столхест, оглядывая свой потрёпанный штаб. – «Будет ли у меня хоть какая-то армия этим вечером – станет ясно через пару часов.»

Войск, собранных Державой для этой битвы, хватило бы для захвата иного королевства. Столхест знал, что едва ли когда-нибудь ещё доведётся ему командовать такой силой, но не испытывал по этому поводу сожалений: его имя уже оказалось на скрижалях истории. Бесславное, пустое имя человека, который не знал, чего хотел и получил то, что заслужил: понимание своей роли в чужой войне. Фигурка пешего воина, которой приказали двигать другие фигурки, чтобы подготовить сцену для столкновения истинных игроков. Единственное, что заботило его ныне – долг перед людьми, которые видели в Лимелле Столхесте Аггенфольте их маршала и до конца выполняли полученные приказы.

О том, чтобы продолжить битву, не шло и речи. Маршал поискал глазами Ренсдаса, но советник вовремя покинул холмы – говорили, в сопровождении своих чёрных слуг. Пожелав им всем провалиться куда поглубже, Столхест со спокойным сердцем разослал уцелевших адъютантов с приказами к сохранившим подобие порядка полкам. Предстояло сформировать армейскую колонну, обоз и арьергард, отрядить отряды тыловой разведки, чтобы следить за манёврами аттрейцев, особо позаботиться о «Шламкростах», ни один из которых не должен попасть к врагу...

Полковник Авельс Эверст погиб во время битвы магов с чудовищем: ему раскроило голову вырванной из укреплённого вала толстой доской. Столхест приказал завернуть его труп в холстину и взять с собой – каким бы человеком тот ни был, но боевого поста не бросил. Увы, маршал не мог сделать того же для тысяч павших солдат: их оставят на милость аттрейцев и на поживу лесным зверям.

Уже спустившись с гряды холмов, он оглянулся: сломанные и обгорелые флагштоки, груды земли, окаймлявшие позиции «Огненных кистеней», лесенки, траншеи, клочья тряпья и обломки дерева – всё, что осталось от великих замыслов и ложных надежд.

Всё ещё в запачканном и порванном мундире, но уже в новой шляпе, отданной кем-то из офицеров, он сел на чужую лошадь и вскинул руку, прощаясь и с полем битвы, и со всеми, кто остался на нём лежать.

- Господин маршал!

Гвардейцы развернулись навстречу всаднику, выхватывая мечи. Конь под посыльным исходил пеной и шатался, да и всадник выглядел не лучше – в латах, но без шлема, с кровью на русой голове и дикими, сверкающими глазами.

Вид этого человека разбудил в Столхесте толику тёплых чувств: он не видел Станглюда с тех пор, как отправил его на фланг, и не очень-то ждал, что увидит снова.

- Станглюд?

Тот обессилено кивнул и сполз наземь. Кто-то подал флягу с водой, но вестовой оттолкнул её и выпрямился, глядя на маршала.

- Господин маршал, штатлихт лёгкой кавалерии Прут Свайкана имеет сообщить, что не менее трёх конных сантармов имперской армии обозначили себя у деревень Рардэна и Леннос и грозят перекрыть Ральдсванский тракт. В данный момент он собирает свои полки у Красного Городка, но имперские отряды уже просачиваются дальше – в том числе и на тракт.

Столхест нисколько не удивился. Неожиданно слабое сопротивление аттрейской кавалерии в битве нашло своё объяснение, а уж как еретики переправились через речку и болота – дело десятое. Ему, пожалуй, стоило разозлиться на то, что сандэрос имперцев был настолько в себе уверен, что заранее отправил часть войск на глубокий охват противника, но на злобу попросту не осталось сил. В случае победы Столхеста такой охват оказался бы досадной занозой, в случае полного разгрома – завершающим смертельным ударом. Вот только аттрейцы не демонстрировали готовности преследовать его армию всеми силами, а значит – впереди ещё один бой, который нужно выиграть, чтобы протолкнуть обескровленные полки к Ральдсвану. Быть может, не один бой, быть может – его ждут ещё десятки сражений, стычек, маршей и переправ, но роты сбивались вместе, фолинги снова наигрывали команды, маршировали несломленные солдаты и катились друг за другом телеги обоза – а значит, армия жива и армия выживет.

За спиной догорали остатки лагеря.

***

За впалыми скатами палатки торопливо снимался лагерь. Топали ноги, трещала ткань и глухо бряцал металл. Лошади оглашали округу протяжным ржанием, а ругань грозовой тучей висела в воздухе. Всё, что не успевали забрать – бросали: слышно было, как рубят колья, как офицеры клянут солдат и сбрасывают что-то с телег, как играют построение и надрывается охрипший ротный:

- Под флаг, мерзавцы! Под флаг!

Каждый звук буквально кричал о бегстве, но Ренсдасу они казались пустым спектаклем, доносящимся за кулисы театра. Он лежал на соломенном тюфяке, касаясь руками пола, и чувствовал холод земли под своими пальцами. В его собственном шатре лежали ковры, но простая солдатская платка не могла похвастаться такой роскошью. Глаза уставились в одну точку: на молодое лицо в обрамлении чёрных прядей, хорошо знакомое прежде – и совсем чужое теперь. Келиас, склонившись, тоже смотрел на него: безучастный взгляд и маска сожаления, за которой прячется пустота.

- Что... что ты сделал со мной, а? Почему... я так себя чувствую?

Крестомант вздохнул и покачал головой.

- Увы, но ваше сердце не выдержало тревоги за исход битвы, господин. Я пытался сделать всё, что мог, однако не сумел вас спасти.

- Ты!.. – только и смог выдавить Ренсдас, пока у него не перехватило дыхание. Тяжесть сдавила грудь, а ног он уже не чувствовал: холод подбирался всё выше.

- Я, - согласился Келиас. – Поверьте, я сожалею. Ваши мечты прекрасны. Я был бы рад, если бы их осуществление позволило достичь и моих целей – но увы. Здесь наши пути расходятся.

- Перкас, Вармакойта... Теперь и я. Стоило ожидать... Да, стоило... Может, это даже справедливо, что я закончу вот так, преданный своим... ха, своим... Ты всегда был сам себе господином, да, Келиас? Притворялся, угодничал... Что теперь?

Он попробовал углядеть в глазах своего убийцы хоть что-нибудь, он отчаянно хотел увидеть там отголоски мыслей, тень от чувства вины – и не видел решительно ничего.

- Мне приказано сделать вас послушной марионеткой, как Вармакойту – но в знак моей признательности за ваше расположение я, пожалуй, забуду об этом приказе. Ритуал оказался неудачен, а ваша воля была слишком крепка, чтобы подчинить её, и потому мне пришлось прибегнуть... к более грубым методам. Это всё, что я могу сделать, господин.

- Паттлас? – прохрипел Столп совета. – Этот старый демон, который так долго притворялся фанатиком, балансирующим на грани маразма?

- Вы весьма догадливы, господин. К сожалению, уже слишком поздно.

- Ха!

Ренсдас дёрнулся, словно хотел подняться, но руки не держали его. Лёжа, оскалившись в безумной ухмылке, он, задыхаясь, смеялся, глядя на крестоманта. Тот лишь поднял бровь: на бледном лице не отразилось ни единой эмоции.

- Ты... слуга многих господ, которые не больше, чем перчатки на пальцах твоей собственной воли... Я рад. Настанет день, и ты предашь проклятого старика так же, как предал теперь меня. За это... За это я благодарен. Я подожду его там... Подожду, и тогда по-настоящему посмеюсь.

- Надеюсь, вы и в самом деле сможете это сделать.

Наполнять лёгкие воздухом с каждым вдохом становилось всё тяжелее. Тупая, давящая боль расползалась по грудной клетке, но Ренсдас отказывался сдаваться, раздавливая в пальцах комки земли и отчаянно цепляясь за связность мыслей.

- Держава... Что будет с Державой...

- Боюсь, она погрязнет в войне, господин.

- Ты...

- Не мучайтесь, господин – она не стоит вашей боли. Вы и уважаемый Вармакойта Доринс Эгстасьен были единственными, кто действительно заботился о своей стране. Мне жаль, но господин Тромер думает больше о собственных амбициях. Для него война – это ступенька на пути к власти, а не инструмент политики. Я же, со своей стороны, позволил вам поверить в то, что империю возможно принудить к миру... Вам не кажется это глупым? Вы бы не допустили этой ошибки, не будь рядом с вами такого человека, как я... А это и есть ваша главная ошибка – взять на службу того, для кого мирские дела и войны между империями не имеют никакого значения. Я хочу лишь выбраться из тюрьмы.

Он снял перчатку и погладил лицо Ренсдаса своими длинными пальцами. Тот попытался заговорить, но не сумел выдавить из себя ни слова.

- Ну-ну, не волнуйтесь. Я побуду с вами до конца. Уже не долго осталось.

- За... м...

- Из уважения к вашим несомненным достоинствам. Мне безразлична Держава, но я уважаю сильных людей, умеющих подчинить своё естество высшей цели. Я ценю принесённую вами жертву.

Келиас ещё немного помолчал, а потом тихо проговорил, обращаясь уже не к советнику, а к самому себе:

- Мирские владыки так ограничены. Не видят разницы между словами «использовать» и «владеть». Крестомант, допускающий такую ошибку, живёт недолго и умирает плохо. Впрочем, крестомант всегда умирает плохо.

- И...

Из горла вырвался едва слышный хрип.

- Прощайте, господин. Тьма будет милосердна к вашей душе.

Глаза Ренсдаса Эверста Кристогле остекленели.

***

Свобода, думал я? Это что угодно, только не она. Свобода пахнет дождём и ветром, она блестит солнцем на салютующих клинках, проходит мимо тебя в парадных колоннах и звучит торжественной музыкой. Она не должна пахнуть горьким пеплом и кровью. Не должна принимать облик санитаров, мрачных солдат, волокущих брошенное оружие, и бесчисленных мёртвых тел.

Быть может, мы и победили, но глотку войны такой победой не затыкают.

Поле битвы всё ещё дымилось – чёрное, жуткое, с грудами трупов там, где людей настигла магия или ярость противоборства. Первые отряды разведчиков уже миновали долину, старательно объезжая дыру в земле, вокруг которой блестели полосы оплавленного грунта и курился ядовитый дымок.

Удар магистра не оставил от Первого Дитя ни куска извращённой плоти. Ярость освобождённой силы испепелила живое и неживое, выжгла огромный чёрный круг, на котором едва ли вырастет хоть травинка.

Увы, но этот удар оставил не так много жизни в теле самого Штаркхена. Магистр лежал головой на моих коленях, вблизи от линии, на которой огненный шторм упёрся в стену Ва-ишт. Позади идеально ровного полукружья оставались выгоревшая трава и наметённые клочья мусора, перед ним – только угольно-чёрный грунт и жирная сажа. Уцелевшие и здоровые маги выстроили вокруг нас редкую цепь, повинуясь приказу: не подпускать ни одного человека без знака Башни. Трудно сказать, каких усилий им это стоило, потому что сам я готов был упасть на месте и пролежать бревном сотню лет. Поодаль крутился выданный Мелдоратом Юзо эскорт, а собственные санитары Легиона, первыми вернувшиеся на поле, уже прибрали тела Моргенвельда и прочих погибших магов.

Штаркхен дышал с трудом, а выглядел и того хуже. Когда маг пропускает через себя слишком большое количество вещества творения, до предела распахивает канал и нагружает сознание непрерывным трудом по воплощению форм в реальность, тело не успевает восстанавливать свои силы. Перейди рубеж – и оно начнёт распадаться, как расползается изношенная ткань, и дороги назад не будет.

Свой рубеж магистр преодолел.

Устремлённые в небо глаза были красны от лопнувших сосудов, кожа побелела и пошла пятнами, а на губах то и дело выступала кровь. Он отказался снимать доспехи, отверг вино и воду, приказал врачам убираться, куда подальше, и остался там же, где принял последний бой – посреди смерти, золы и праха.

- Ты видишь, - сказал он тихим, но чётким голосом, по-прежнему разглядывая хмурый лик неба. – Я чувствовал это и раньше, но теперь знаю.

- Изъяны?

Отпираться не было ни сил, ни нужды.

- Да. Увидеть их – всё равно, что коснуться. Паутина задрожит, и другие это почувствуют.

- Может ли быть, что и вы, магистр...

- Конечно! – на миг в его словах снова зазвучала издёвка. - Все... хорошие маги видят это. Не только ты.

- Все?! Но крест...

- Да, дубина! Именно. Крестомантия. Вся разница только в методе. Мы прокалываем материю своими каналами, как иголками. Одна-единственная древняя лазейка, оставленная богами, фундамент Гарморы и её же проклятие. Воплощение силы в соответствии с законами окружающей нас реальности. Те, другие... они не утруждают себя трудами по овладению своим разумом. Хотят всего и сразу, думают, что эти изъяны сделаны специально для них... Вот потому-то крестомантия под запретом. Она манит глупых детей обещанием могущества здесь и даром, но потяни за одну из этих нитей – исказится целое полотно.

- Отступники. Мы из-за них вступили в эту войну? Маги, которые приняли искусство Креста?

- В том числе, Алессан. В том числе. Разумный человек понимает, что не сможет принять его и остаться самим собой. Чтобы получить всё, следует отказаться от всего. Таков закон – насколько убавилось в одном месте, настолько в другом прибавилось. Лишь тот сможет прикоснуться к искусству Креста и сохранить себя, кто лишён страстей и желаний. Но разве человек, лишённый страстей и желаний, всё ещё человек? Наблюдение за тем, сколь зыбок и неоднозначен наш мир, калечит человеческий разум. Древние магистры, чьих имён не осталось даже в скрижалях, решили, что единственного нарушения закона будет довольно: остального человек добьётся своим умом. Как видишь, они оказались правы. А теперь – хватит болтовни. К делу, пока я удерживаю свою душу в этой развалине.

- Вы всё-таки умираете?

Удивительно, как легко дались мне эти слова. Было ясно, что Штаркхену не выжить, но временами кажется, что самое страшное минует, если не сказать о нём вслух. Я сказал: обман, недомолвки и фальшивая вежливость утратили всякое значение. Магистр решил, что я ему нужен – довольно и этого.

- А ты думал, что я бессмертен и приду плюнуть на кучку твоего праха? Увы, увы. Слушай и запоминай: в другой раз ты не услышишь таких слов. Я вижу печать на твоей щеке – Згайтрэ и Наисторэ, Отрицание и Познание. Печать вины, ты думал, должно быть, печать смирения – но и знак, что разум твой жив, что воля твоя крепка. Из таких учеников порой выходят отступники, хуже того – отступники-крестоманты... Но не только они, не только.

Магистр прервался, задышал глубоко и хрипло. На бледной коже выступили крупные капли пота, и я вытер их рукавом. Штаркхен теперь казался лёгким, почти невесомым: седина, тронувшая волосы, выглядела пеплом в остывающем костре. Чёрное пламя Гарморы гасло, оставляя тёплые угли.

- Ты будешь магистром.

- Я...

- Молчи!.. Именем Гарморы повелеваю: молчи и слушай, и сделай так, как я скажу, пока не пойдёшь дорогой собственной воли. Ты о многом узнал уже от этого имперца... Верного пса императора, помочившегося на нашу гордыню... О многом, верно, догадывался и сам. От магистра к магистру, из века в век передаётся завет Гарморы: быть Мечом людей, живым воплощением Сайварга, покуда сам он не будет явлен из тьмы эпох. Мы властвуем, но не правим, направляем, но не владеем, бережём, но не подчиняем. Школа, как терпеливый слуга, раздувает огонь цивилизации, не даёт народам вцепиться друг другу в глотку... Мы учим полезным знаниям и скрываем опасные, искореняем варварство, насаждаем закон. Так завещали Безымянные магистры, стоявшие лицом к лицу со злом наихудшим, так завещали те, кто был до них... Но мы возгордились. Стоя за спиной королей, трудно оставаться всего лишь слугами! Я сам... был одним из тех, кто задумал и начал эту войну. Не только из-за отступников: я хотел поставить под контроль Договора народы сорвалле, чтобы они раньше времени не подарили человечеству лишних знаний. Поздно, как видишь...

- Гарморский порошок теперь не скрыть от империи.

- Да, не скрыть... И многое другое, я полагаю. Впрочем, они догадались бы, раньше или позднее... Если сейчас падёт наш авторитет, если рухнет Договор с мирскими властями, Аор погрузится в хаос. Аристократы схватятся за оружие. Тысячелетние усилия пойдут прахом. Без незыблемого могущества Школы, скреплявшего воедино аттрейцев, шерти, джинрай – вновь поднимут голову обиды прошлого, жажда наживы и жажда мести. Шестьдесят третий магистр Алессан Драйа должен удержать Школу и удержать цивилизацию на краю. Это завет твоего предшественника, шестьдесят второго магистра Иргьена Штаркхена!..

«Но я не могу!»

Крик и сотни вопросов теснились в груди, пока я заталкивал их обратно в глотку. Я всего лишь маг. Человек с обломком божественного инструмента в руках. Обычные люди обманули меня, предали, скрутили и даже подвергли пытке; я знаю об этом мире только одно: он мне не нравится и не понравится никогда, я не хочу становиться пауком в паутине и держать союз между народами на своих плечах!

- Я не гожусь, магистр! Это же я, тот самый Алессан, которого вы заклеймили своей проклятой печатью! Почему?! Ну почему я?..

Штаркхен оскалил зубы. Даже в объятьях смерти он всё ещё не терпел, когда ему перечат ученики.

- Ты годишься. Ты годишься, я говорю!.. Магистр должен... – Штаркхен натужно откашлялся, и я поддержал его, - должен владеть искусством легко, как дыханием – и ты владеешь им. Ты убивал крестомантов, познал предательство, терпел боль и сражался в битве против...

Он снова закашлялся, подставляя ладонь, на которую летели капельки крови. Посмотрел на них с кривой усмешкой и вновь уставился на меня. Тело магистра сотрясала дрожь, но взгляд оставался ясным и пронзительным – слабость плоти не могла затмить его разум.

- Неважно, - прошептал он. – Старики научат тебя остальному. Интриги, заговоры – в этом они преуспели, не беспокойся. Я обязан передать Школу человеку, способному... – тут он с неожиданной силой схватил меня за плечо, буквально впился в него железными пальцами, подтянулся так высоко, что почти коснулся губами моего уха и совсем уж тихо проговорил:

- Способному плюнуть в пресветлые лики богов, если те возжелают заявить права на своих детей.

Я вздрогнул.

- Повернись своей правой щекой!

Глаза магистра вспыхнули, как встарь, я послушно подставил щёку и ощутил резкую вспышку боли: моё лицо украсила новая печать. Та, что один магистр передаёт другому как символ своего выбора.

Вспышка истощила его последние силы, и человек, никогда не щадивший ни других, ни себя, тихо умер у меня на руках.

[1] «Боги услышали, человек возрадовался». Ритуальная фраза, означающая благодарность и похвалу за произнесённые слова.

[2] Кройгер – короткий меч, штатное оружие аттрейской латной пехоты. Кройгер имеет лезвия, но в основном предназначен для того, чтобы колоть в забрало и щели доспехов, протыкать кольчуги и добивать поверженных. Используется первой шеренгой в плотном строю, либо как запасное оружие.

[3] Майстворг – буквально «голос войны», в аттрейской армии это всадник, главной задачей которого является передача приказов от военачальника к офицерам на поле боя.

[4] Иорэт – «указующий». В аттрейской армии так называются солдаты, несущие специальные значки, по которым равняется строй подразделения.

[5] Стурсвит Блансвельт – «Храбрый Вояка».

[6] Штатлих – в армии Кристогле командир крыла или корпуса, под командованием которого находятся несколько полков.

[7] Когда маги Гарморы сражаются от имени Школы, они организованы в тройки, которые называются «шивами». В каждой шиве есть атакующий – Первый, прикрывающий – Второй, и отдыхающий – Третий. Изначально самый сильный и опытный маг занимает место Первого. Если бой затягивается, роли меняются: Второй становится Первым, Третий – вторым и так далее.

[8] «Пусть конь уестествит безродных шлюх». На самом деле маршал использует более грубое слово вместо «уестествит». Выражение «безродных» также является куда более оскорбительным, чем может показаться на первый взгляд: в культуре Кристогле это означает человека, действительно не принадлежащего ни к какому роду, то есть самого низкого, чьё существование лишено какого бы то ни было смысла или достоинства.

Эпилог

Жизнь – что нить, протянутая из тумана в туман. Мы требуем у богов показать нам её концы, но кто сказал, что боги держат эти концы в руках? Истина же в том, что люди желают видеть нить своей жизни в руках богов, потому что их страшит возможность узреть её лежащей в пыли.

Мыслитель Фишшар Эрехна, "Сожжённые мудрецы"

Стража в чёрном: у каждого перекрёстка, на каждой улице.

Солдаты в полном облачении у ворот и на площадях.

Гвардия стережёт Вознесение и Чёрную дорогу: восемьдесят каменных виселиц нашли себе постояльцев.

Не слышно городского шума. Молчат обёрнутые войлоком колокольчики. Таверны ломятся от народа, рынки и ярмарки – заполнены до краёв. Слова глашатаев летят из окон, грозно рушатся с эшафотов, раздаются перед церквями – даже в нищих уголках города слышна воля самой империи, и лисы не смеют показать носа из своих нор.

- ...виновными в узурпации императорской власти и сговоре с иностранными державами...

- ...своекорыстно присвоив указанные полномочия, заговорщики потворствовали врагам Аттрейской империи...

- ...враг отброшен от Ральдсвана...

- ...вероломные захватчики отступают к своим границам...

- ...не оставить безнаказанным чёрное колдовство и древнего врага человечества...

- ...осиянный светом зари, император Аттреи Алевин Кайнэ объявил войну до победного завершения...

Стража. Конные. Деревянные рамы на стенах города. В каждой из них распят человек: чиновник, банкир, судья. Ветер покачивает таблички:

«Вионэ Грайдо, изменник.»

«Людор Грайдо, изменник.»

«Анерим Шэри, изменник.»

«Кройт Регий, изменник.»

Изменник. Изменник. Изменник...

«Вот и сбылось её предсказание», - думает Карис Форгл, примеряя свой алый плащ.

***

Храм Великих имён утопает в закатном пламени. Серая башня таранит небо, уступы скалятся зубцами, изваяния Старших Детей взирают сверху на бескрайний ковёр толпы. Гулко бьёт Колокол севера и звон его растекается над всем городом. Кто-то показывает пальцем – и вот уже тысячи голов задраны вверх, где кружат длинные тени с перепончатыми крыльями: летучие змеи с пиков Рестакленгсфельма. Древние твари, будто смеясь, танцуют вокруг площадки, с которой полагается выпускать Знамённых воронов.

Птиц не видно.

Существо медленно выходит на середину площади. Сбрасывает мешковатый плащ. Взгляды толпы буравят грязно-серую шерсть. Тупая морда с широкой челюстью дёргается, нюхая вечерний воздух. Звериные уши прижимаются к черепу.

Кто-то сдавленно стонет, кто-то стискивает зубы, кто-то закрывает глаза. Топча могучими лапами брусчатку столицы, по Столетнему Кругу идёт знакомая всем от мала до велика напасть. Юрга. Северная погибель.

Бёдра чудовища закрывает фартук из толстой кожи. Торс опоясывают ремни: к ним крепятся ножны с тесаком, выкованным руками людей – но не для людских рук.

Не сводя глаз с человека, привязанного к столбу, юрга медленно, выставляя себя напоказ, идёт вперёд. Вармакойта Доринс Эгстасьен смотрит в глаза чудовища и улыбается: его страданиям наконец-то пришёл конец.