Дорога к саду камней 2 книга из серии "Геймер"

Глава 1

Геймер 2

Дорога к саду камней

Увидишь Будду – убей Будду.

Дзен

Глава 1

Тайная книга

Человек, исполненный решимости способен контролировать свой последний момент и провести его с честью. Поэтому, если такому человеку даже внезапно отрубят голову, он все равно останется какое-то время стоять на ногах. В этом мне видится великая доблесть.

Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, из династии Фудзимото

– Многие спорят, как правильно отрубать голову, чтобы она падала наземь, или оставалась висеть на тоненьком куске кожи. Приверженцы последнего метода считают, что отсеченная полностью голова сразу же покатится в сторону от тела, и может… шутка ли сказать, докатиться до высоких гостей присутствующих на сэппуку.

Это обстоятельство может испортить впечатление от увиденного, опозорив самурая, которому было положено следить за порядком проведения церемонии.

Если совершающий сэппуку[1] владетельный даймё[2], для проведения ритуала, ему следует отвести помещение в замке.

Это не относится к тому случаю, если поступило распоряжения свыше, считать приговоренного к сэппуку даймё изменником и предателем.

Предатель если он является представителем древнего рода и князем – по высочайшему повелению должен окончить свою жизнь в менее почетном месте, в саду, на лужайке возле замка, где для этой цели будет сооружен специальный настил.

Если, согласно приговору, он должен совершать сэппуку в одиночестве. Для него могут воздвигнуть небольшую беседку, или отгородить настил ширмами.

На церемонии обязательно должен присутствовать самурай, совершающий кайсаку[3], то есть, помогающий даймё расстаться с жизнью, а также как минимум три наблюдателя. Один из которых может быть самурай, приготавливающий церемонию.

Наблюдатели необходимы для того, чтобы доложить о произошедшем во всех подробностях, и доставить голову покойного в качестве доказательства смерти.

Впрочем, я начал говорить о том, как именно следует отсекать голову, так чтобы она не была до конца отделена от тела и повисала на куске кожи, или полностью была отсечена от шеи.

Точного ответа на этот вопрос не существует.

Что же до меня, то я всегда рубил головы отсекая их полностью. – Произнеся это Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, член Совета регентов Японии из династии Фудзимото, глава даймё-христиан Японии кивнул, как бы еще раз подтверждая сказанное и поклонился, коснувшись циновки лбом, когда его собеседник склонился перед ним в поклоне преисполненном благоговейного почтения.

– Я надеюсь, вы все записали верно, Такеси-сан? – Кияма снова сел на пятки выпрямив спину, рыжий отблеск закатных лучей освещал его неподвижное лицо, делая даймё похожим на статую медитирующего Будды. В такой позе он мог находиться часами, при этом ни один мускул лица не двигался, тело оставалось в полном покое.

– Все до последнего слова, – Такеси засуетился напротив своего сюзерена, мелко кланяясь. – Не извольте беспокоиться. Потомки будут благодарны вам за эти разъяснения.

– Я хотел бы попросить тебя, поработать со мной над еще одной книгой. – Кияма прикрыл веками глаза, заранее предвкушая удивление своего секретаря. Долгие годы проведенные рядом с этим человеком сделали свое дело, и Кияма мог не смотреть на старого Такеси, для того, чтобы в точности воссоздать выражение его лица с запавшими щеками и глазами на выкате, как у выброшенной прибоем на берег рыбы. И то, как неловко он смахивает с лица пот своей безобразной культей похожей на рачью клешню.

Гости Кияма и его челядь неизменно приходили в восторг от однорукого секретаря, умудряющегося выводить идеальные по своей красоте и гармонии иероглифы левой рукой, в то время как большинство знакомых Кияма не могли похвастаться и третью талантов однорукого.

– Но мы еще не закончили «Наставления для отроков воспитывающихся в самурайских семьях»? – Худенький, тщедушный Такеси должно быть наконец-то разозлился, Кияма втянул ноздрями воздух с явственным запахом свежего пота.

Повисла пауза.

– Неужели вы хотите бросить сей труд, которого ожидают его высочество, а так же великий сёгун? У вас был шанс составить свои «Наставления» первым, обессмертив, свое имя… – Такеси невольно прикрыл ладонью рот, опасаясь, что наговорил лишнего.

– Мы будим работать над двумя рукописями одновременно, – Кияма снова замолчал, смакуя наступившую тишину. – Я бы хотел попросить тебя помогать мне в составлении тайной рукописи. Рукописи, о которой никто не будет ничего знать кроме нас с тобой.

– О, это великая честь для меня. – Такеси снова поклонился, ткнувшись лбом в белоснежное татами, и застыв в этой позе полной покорности.

– Признаться, я и затеял писать свои «Наставления» только для того, чтобы никто не подглядел, чем мы занимаемся на самом деле. Шпионы без сомнения сообщат нашим врагам, что мы продолжаем работать над текстом «Наставлений», в то время, как мы будим делать две книги одновременно. Как тебе такой план? – Кияма открыл глаза, весело поерзав на седельной подушке.

– Прекрасный план, господин даже убедил других даймё написать аналогичные книги, так что теперь, все будут уверены, что вы поддерживаете состязания, в то время как… а о чем будет ваша тайная книга?

– Не о чем, а о ком. – Кияма улыбнулся уголками губ. Признаться, я долго думал, приглядывался к тебе, прежде чем решился, посвятить тебя в курс дела.

– Семь поколений моих предков честно служили роду Фудзимото, – захлебнулся в обиде Такеси. Его лицо побелело, а затем словно налилось кровью, на лбу выступила испарина.

– Да, да, я знаю, твои предки и ты сам во все времена были безупречными воинами, – произнося это, Кияма старался не смотреть на культю секретаря, уперев взглядв прислоненную к стене китайскую ширму с пионами, – но, не скрою, я все же не мог довериться тебе без особой проверки. Поэтому сорок лет назад я и взял тебя в секретари. Сорок лет – не малый срок для проверки верности. Не так ли? – Он усмехнулся, хлопая себя ладонями по коленям.

– Вы знаете меня всю жизнь, господин. Не сорок – а шестьдесят лет. Позволю себе напомнить, что я единственный из детей обучающихся вместе с вами владению мечом, оставшийся после этих уроков в живых, и, не будучи при этом сильно искалеченным. – Лицо Такеси из красного сделалось почти черным, так что Кияма невольно подумал, а не случится ли с его секретарем удар.

– Простите меня, господин, мне кажется, я наговорил лишнего. – Такеси снова утер пот со лба.

– Да, да, действительно шестьдесят лет. – Впервые Кияма казался растерянным. – А я признаться и не вспомню, каким ты был ребенком. Кажется, что всю жизнь ты был старым тощим дурнем, таскавшимся за мной со своим письменным прибором. – Даймё усмехнулся, – извини за старого дурака, но я давно уже думаю о тебе как о друге.

– Это великая честь для меня! – Заерзал Такеси. – Признаюсь, я опасался, что вы действительно сочтете меня старым и сошлете в одно из ваших отдаленных поместий. Работа над «Наставлениями» подходит к концу, а я так привык к вашей милости, что лучше уж без разрешения совершу сэппуку, чем соглашусь добровольно покинуть вас. – Такеси снова низко поклонился. – Я обучал грамоте вашего сына, и надеялся, что, вы доверите мне обучение внуков. Как раз сегодня я хотел просить вас об этом. Но теперь, когда мы будим работать сразу же над двумя книгами, я снова чувствую себя молодым и сильным, я…

– Кстати, все хотел спросить тебя, почему ты не женился?

За седзи мелькнула тень, и тут же кто-то поскребся у входа.

– Заходи Хана-тян[4], – Пригласил служанку Кияма.

Девушка бесшумно открыла дверь и, войдя в комнату, утвердила перед даймё и его секретарем крошечный столик, на который другая служанка молча поставила бутылочки саке и чашечки. Встав на колени Хана, налила хозяину и затем Такеси. Вопросительно поглядев на даймё.

– Можете идти. Не дети, сами справимся. – Кияма проводил служанок взглядом. Дождавшись, когда девушки прикроют седзи.

– Так, почему ты не женился, старый хрыч? Неужели тебе жалования мало? Или всю жизнь собирался чужих детей грамоте обучать? Теперь, небось, поздно тебе обзаводиться семьей. Силы уж не те, да и твой стручок, поди, давно уже не тот, что в молодости. Признайся, небось, уже давно и что делать-то с ним позабыл? – Кияма отпил из своей чашечки, с удовольствием потягивая напиток. – Впрочем, ученые занятия ревнивы, они не допускают, чтобы человек расходовал себя на жену и детей.

– Ваша правда, – Такеси снова низко поклонился, оставаясь в таком положении, и украдкой смахивая слезу. – А о чем ваша новая книга? Точнее о ком?

– Я хотел бы написать о человеке прошедшем через время и появившемся здесь, в чуждой ему стране, чужом времени, чтобы изменить ход истории или… – Кияма задумался.

– Что значит прошедшим через время? – Не понял Такеси.

– Я буду диктовать тебе о человеке, пришедшем из будущего.

– Но так не бывает! Простите меня, – Такеси подавился саке, и был вынужден откашляться. – Наше учение говорит о том, что нет будущего и нет прошлого, одно сплошное настоящее.

– Я посвящу тебя в тайну, о которой сейчас знают только в ордене «Змеи[5]». – Кияма перешел на шепот, его лицо по прежнему оставалось почти что неподвижным, но рука сделала движение изображающее в театре змею.

Такеси кивнул, вытаращив на господина глаза.

– Как ваш секретарь я разумеется, слышал об этом ордене, но не знаю…

– Орден «Змеи» – это люди умеющие проникать в любое время и любое место на нашей земле. Они могут заслать своего воина в древний Китай, где он поддерживаемый членами ордена, живущими в том времени, будет представлен ко двору императора. Впоследствии он займет важный пост, и будет влиять на политику страны.

– Но откуда в древнем Китае возьмутся люди ордена? – На краткий миг Такеси показалось, что господин тронулся рассудком.

– Я же уже сказал, они пронизывают мир вдоль и поперек, и если им необходимо подготовить государственный переворот в какой-либо стране, они ищут человека, который сможет стать во главе бунта. И если его нет в той стране, его берут из другой. А если его нет ни в одной другой стране, его берут из другого времени. «Змеи» есть повсюду.

– Но может ли быть представлен ко двору императора, человек явившейся из другого времени? – Усомнился Такеси, – его старые ноги давно уже устали, но он не смел подняться или поменять позу.

– Ты смотришь в самый корень. – Кияма довольно крякнул, подливая себе саке. – Посторонний никогда не сможет встать у власти, где все места распределены между сыновьями правящей элиты. Но для того и орден, чтобы взявшийся неведомо откуда чужестранец был бы принят в один из влиятельных домов и назван сыном и наследником. После чего он уже может явиться ко двору императора.

– А куда девается их наследник? – Такеси все еще не мог поверить в реальность происходящего.

– Наследник может умереть от болезни или быть убитым во время путешествия. Обычно берут человека никому не известного, например, воспитанного где-нибудь в провинции. Много ты знаешь юношей, которых родители впервые представляют ко двору сегуна? Ты знаком со всеми домочадцами мелких даймё? Конечно же, нет.

– О ком вы собираетесь писать? – Такеси налил себе немного саке, не зная, как скрыть внезапно охватившее его возбуждение, его руки ходили ходуном, голова старчески тряслась.

– Я назову его имя чуть позже. – Кияма проникновенно посмотрел в глаза Такеси. – о нем, и еще обо мне. – Он снова замолчал, ожидая вопросов, и поскольку Такеси ничего не спросил, затравленно глядя на своего господина, продолжил.

– Ты не можешь владеть мечом, потому что сын твоего господина, будучи еще ребенком, случайно покалечил тебя.

– Вы отсекли мне кисть, если быть точным, – Такеси кивнул, – но все это в прошлом. Вы мой господин и я должен…

– Потом, когда тебе и сыну твоего сюзерена было по шестнадцать лет, он изнасиловал твою невесту, и она покончила с собой. – Темные глаза Кияма впились в хлипкую фигурку секретаря.

– Я просил тогда разрешение у вашего благородного отца совершить сэппуку, но он отказал мне. Решил, что одной рукой я не смогу правильно вспороть себе живот. Так что нет смысла и позориться. Он был великим знатоком традиций.

– А потом в двадцать я взял тебя к себе секретарем, и мы стали, наконец, друзьями. Так или нет?

– Да, и я очень благодарен вам за это.

– Ты никогда не думал поквитаться со мной за то горе, что я тебе причинил?

Такеси молчал.

– Значит, думал. – Кияма бросил на пол чашку, и она покатилась по татами. – Почему не убил?

– Вы мой природный господин, мы все в вашей власти. – Машинально произнес Такеси. Его огромные на выкате глаза при этом застыли, сам он, словно прибывал в трансе. – Все что ни сделает господин – правильно. И наше дело принимать с покорностью и смирением.

– Ты мог жить рядом с чудовищем, искалечившим тебя и убившим твою любовь?! – Кияма на секунду отвернулся.

– Я и сам не знаю, как это произошло... Я очень виноват перед вами господин. Я достоин смерти. – Такеси поставил на столик свою чашку. – Вы испытывали меня, господин, и я оказался недостойным ваших милостей. Теперь я готов признаться, что после смерти Эрики, я целыми днями молился, чтобы вы умерли. А потом вы и вправду заболели, и я испугался, что вы умрете, и ваш род прервется.

Я и сам был готов умереть вместе с вами или еще лучше за вас. Я чувствовал свою вину, видел, как вы страдаете. И ничего уже не мог сделать. Когда проказа покрыла ваше лицо и руки, когда… – он задохнулся закашлявшись. – О, я мечтал умереть вместе с вами. Как мечтал! – Лицо старика осветилось, глаза сияли. Я бинтовал себя вашими бинтами, я пил из вашей чашки и ел вашими палочками. Но не заболел. – А потом, вы приняли христианство и заставили всех нас креститься. Мне было больно чувствовать себя изменником Будды и его бодхисатв. Но, я понял, что принесу жертву, отказываясь от веры наших предков. Христос велел прощать, и я искренне простил вас.

И вот вы не только поправились, а и изменились!

Ваша мать не так могла прочувствовать изменения, произошедшие с вами, ваши женщины не так поняли это, как ощутил это я. Вы предстали перед нами совершенно другим человеком. Вы стали христианином, вы перестали убивать и насиловать направо и налево. Вы стали заботиться о своей земле, о своем доме, о славе предков!

Вы взяли меня, калеку своим секретарем и ни разу не унизили меня тем, что я не могу поднять меча. Вы стали совершенно другим человеком, не проклятием рода Фудзимото, как называли вас за глаза с самого детства, а его благословением. Вы стали другим…

– Я и есть другой. – Кияма поспешно поднялся, успев заткнуть ладонью рот Такеси и повалив его при этом на пол. – Молчи, пожалуйста, молчи, или я буду вынужден убить тебя на месте. Сейчас я уберу руку, и ты будишь молчать и выслушаешь мою исповедь. – Такеси моргнул в знак согласия.

Медленно Кияма убрал руку, готовый в любой момент перерезать секретарю горло, откуда-то взявшимся у него ножом когай[6].

[1] Сэппуку – ритуальное самоубийство, путем вспарывания живота. Провинившийся вассал должен был по приказу своего сюзерена покончить с собой. Этот же приказ в качестве признания заслуг, мог получить, проигравший сражение враг. Совершить сэппуку – значит, с честью уйти из жизни.

[2] Даймё – удельные князья. Право на звание даймё имели феодалы, чей доход от имений был не менее 10000 коку.

[3] Кайсаку – на ритуальном самоубийстве сэппуку, рядом с самоубийцей должен присутствовать человек, который обезглавливает его в тот момент, когда самоубийца пронзает себе живот. Это делается для того, чтобы совершающий сэппуку меньше страдал, и чтобы его страдания не испортили впечатления для присутствующих на сэппуку.

[4] «тян» или «чан» приставка позволяющая создавать уменьшительно, ласкательный эффект. В этом случае «хана» цветок, или «нос», хана-тян – цветочек или носик.

[5] Змея – по-японски будет «хэби». В дальнейшем тексте будут использованы и японский, и русский вариант, а зависимости от контекста.

[6] Когай – маленький ножик располагается на ножнах катаны, используется в хозяйственных целях.

Глава 2

Испытание длиною в сорок лет

Если кровь ударила тебе в голову, смочи слюной верхнюю часть уха, после этого к тебе вернется спокойствие, и ты сможешь более здраво мыслить.

Это средство следует

держать втайне от других.

Тода Хиромацу «Секреты школы Голубого тигра»

– Так вот, я воин ордена «Змеи» родившимся в далеком будущем в стране, о которой ты ничего не слышал. Я не японец и не имею никакого отношения к славному роду династии Фудзимото. Поверь мне – это правда. Бывают самозванцы на престол, но самозванцы, утверждающие, что не имеют ни каких прав на этот престол, самозванцев на нищету или лютую смерть… – Он улыбнулся, все еще готовый в любой момент наброситься на Такеси. – Наш орден заменил меня на скончавшегося от проказы настоящего Кияма. Волей судьбы я действительно очень похож на покойного, да и его лицо слишком долгое время скрывали бинты и маска, чтобы домочадцы успели забыть, каким он был. Христианство была ловкая отговорка, с одной стороны, чудо, с другой, ты сам сказал, что после моего «волшебного исцеления» я изменился и стал другим человеком.

Я развелся с женой, так как почти невозможно обмануть женщину, разделявшую с тобой ложе, и прогнал всех наложниц, я должен был заменить всех ближайших слуг, так как они могли узреть различия и заподозрить неладное, но я пожалел одного тебя, калеку. Так как узнал, что мой предшественник сделал с тобой и твоей девушкой. Я не мог вернуть тебе любимую, не мог излечить твою руку, и я, конечно же, боялся, что ты захочешь отомстить мне. Но я так отчаянно нуждался в друзьях…

Теперь ты знаешь, что настоящий Кияма умер в мучениях, как ему и следовало за его злодеяния. Я же совсем другой человек – считай началом нашего знакомства день, когда выздоровевший Кияма впервые покинул самостоятельно свою комнату. И не обращай внимание, что я так похож на твоего обидчика. Я не он – он не я.

– Значит вы не Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми? Настоящий Кияма член Совета регентов Японии, глава даймё-христиан Японии скончался? Так? – Старик выглядел растерянным, но необыкновенно заинтересованным. Это был хороший знак.

– И так и не так, – фальшивый Кияма погладил черную с проседью похожую на серебряную дорожку луны бороду, – Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, из династии Фудзимото – действительно умер в двадцать лет. Но вот членом Совета регентов Японии и главой даймё-христиан Японии стал не он, а именно я. Так что какая-то польза роду Фудзимото от меня все же была. Что же до тебя, друг мой, то, признаюсь, я все время пытался как-то загладить его вину перед тобой. Но, что тут сделаешь?..

– Вы могли заставить меня жениться. – Подумав, сказал Такеси, – теперь он не сидел на пятках, а полулежал там, где его оставил лже-Кияма. – Я бы высказал протест, но не посмел ослушаться. А потом, быть может, я привык к своей жене, и у нас сейчас были дети и внуки.

– Не знаю. – Лже-Кияма пожал плечами. – Я думал, что ты верен своей возлюбленной.

– Если вы пошутили надо мной господин. Выдумали сказку, чтобы я раскрыл перед вами свое сердце, считайте, что вам это удалось. – Такеси вздохнул, – признаюсь, это я и только я повинен в том, что вы… или тот настоящий Кияма заболел проказой. Считаю своим долгом признаться, что это я купил у прокаженного некоторые его вещи и подсунул вам. То есть, вам или тому, настоящему, Кияма, – Такеси выдержал взгляд господина. – Я действительно отомстил обидчику. Отомстил подло и очень жестоко. И нет мне прощения ни на этом, ни на том свете.

– Понимаю, ты не мог поднять меча и…

– Мог! – Лицо секретаря из пунцового сделалось бледным. – Моя левая рука натренирована не менее, нежели была правая. Много раз я думал, как рубану сверху вниз, и тело молодого господина развалится на две части. Я во второй раз совершил предательство. Мне не следовало так думать, не следовало травить господина. Я должен был служить роду Фудзимото, как служили ему семь поколений моих предков. Но я ничего не мог с собой поделать, я подумал, что меч это очень быстро. И что вы, то есть, он умрет, не мучавшись. Я хотел, чтобы он страдал, невыносимо страдал…

Убейте меня, господин!

– Ты поступил правильно. – Кияма ухмыльнулся. – И я рад, что все, наконец, разрешилось. – Ты отомстил, убив обидчика, я же твой друг. И в доказательство дружбы, я посвящу тебя в тайны и сделаю одним из нас, одним из членов ордена «Змеи». – Даймё плеснул в чашку секретаря саке, но поскольку руки старика сильно тряслись, заботливо поднес напиток к его губам.

Немного успокоившись Такеси пошатываясь, вышел из покоев своего сюзерена.

– Вам не здоровиться, – остановила его принесшая столик служанка.

– Просто выпил лишку. – Улыбнулся Такеси. – Наш господин он сильный как Суса-но-о-но микото[1], а я слабый, ветхий, пара чашечек могут с ног свалить.

За его спиной зашуршало и первая заметившая хозяина девушка почтительно встала на колени.

– Отдыхай, старый пьяница, – добродушно похлопал его по плечу Кияма, – через несколько дней я соберусь с мыслями, вызову тебя в замок и расскажу о нем. Даймё повернулся ко все еще коленопреклоненной служанке, и когда та подняла голову, погладил ее по щеке. – Позови ко мне мою младшую наложницу, – весело попросил он, все еще вглядываясь в почти, что черные глаза оробевшей перед ним девушки. И когда та поспешно поднялась и убежала исполнять приказание, Кияма вплотную приблизился к лицу своего секретаря.

– Через несколько дней ты узнаешь, кто тот другой, что явился сюда из грядущего, из… – Он махнул рукой и вернулся в свои покои, оставив ошарашенного Такеси в одиночестве.

Деревья не спят над рекой

Если стоя дома у окна тебя распирает помочиться на прекрасный вид сада, или горизонт, в этом нет ничего постыдного. Нельзя мочиться в сторону дома. Это невежливо по отношению к собственному жилью, и великое оскорбление для человека в сторону дома которого вы мочитесь. Все зависит от выбранного направления.

Тода Хиромацу «Книга наставлений»

Как же прекрасны ночи в Японии, боже, как же они прекрасны! Луна нынче похожа на лодочку с бойко задранным носом, джонка да и только. Плывет она в черном пречерном море в окружении прекраснейших в мире звезд. А звезды все как на подбор огромные, окруженные какими-то чудными ореолами, точно лики ангелов небесных нимбами.

В такие ночи ясно понимаешь, что бог действительно есть. Не важно японский это бог или какой еще. Кто-то ведь должен был создать всю эту красоту.

Капельки росы на кустах светятся в лунном или звездном свете. В каждой свой оттенок, своя история, своя тайна. Внизу поблескивает вода. Змеится черно-серебряная шкура величественной змеи-реки, выгибается, вьется, унося в неведомые дали наши сны и мечты, все, о чем думают люди, смотрясь в ночные реки.

Царица ночь закрывает бархатной накидкой Хоро[2] мир, чтобы влюбленные могли наконец остаться в одиночестве.

В богатых домах еще горит свет, отчего сами дома кажутся прозрачными, за их стенами – театр теней. Разыгрываются величественные драмы этого времени.

В прошлый раз, в прошлой далекой жизни, в недосягаемом сейчас прошлом, или будущем, если смотреть отсюда из семнадцатого века, Ал бывал в Иокогаме в составе русской делегации. Тогда река была украшена синими огнями, расположенными в ночи во всю длину набережной, подобно удивительным бусам. А вот там по правому берегу тянулась аккуратненькая аллейка с деревьями ветви и стволы которых были перевиты гирляндами с белыми лампочками. Под деревьями в гранитной набережной были сооружены крошечные квадратные прудики с красными карпами. Прудики соединялись канальчиками, что давало возможность огромным рыбам переплывать из одного насиженного местечко в другое.

Ночь, а деревья не спят над рекой.

Их одели в костюмы из горящих лампочек.

Красиво.

Молодежь тусуется,

поет под гитару, пробует брейк.

Но только не спится старым,

видавшим виды деревьям

над рекой.

Сейчас весь правый берег покрывал густой лес, а не те хиленькие деревца…

Ал снял с головы кожаную тесемку, позволяющие держать волосы в подобии самурайского пучка, помотал головой с длинными светлыми волосами.

Когда-то давно – шестнадцать лет назад, он двадцатидевятилетний питерец, жил себе не зная забот. Играл в компьютерные игры, тусовался с игровиками и инсталляторами, занимался конным спортом, дзю-до, учился владеть холодным оружием. И мечтал, страстно мечтал оказаться однажды в Японии начала семнадцатого века, в период становления третьего сегуната Эдо бакуфу – сегуната великого Токугава, о котором писал в свое время Джеймс Клавелл.

Говорят же – бойтесь желаний своих, ибо они исполняются. Впрочем, Ал не боялся. Не боялся брать у мужа сестры сомнительный эликсир, якобы способный перенести его в эпоху своего кумира, не боялся затем делать первые шаги в этом мире. На шее его висел амулет с обратным билетом, поэтому он не боялся почти ничего.

То есть, наоборот, теперь, когда Ал обжился и привык в Японии, он боялся как раз возвращаться. Он любил и был привязан к своей растолстевшей от частых родов жене Фудзико, обожал четверых детей, двое из которых были его родными.

Боялся оставлять их одних, боялся, что кто-то, видя его счастье, может попытаться разрушить его. Смертельно боялся за жену, когда вдруг начались преждевременные роды, и тройня застряла у нее поперек живота. Тогда, ходя вокруг дома, и пытаясь по отдельным звукам понять, что же у них там на самом деле происходит, Ал мучительно страдал оттого, что больно ей. В этот момент он с охотой поменялся бы местами с любимой женщиной, но бог – ни японский, ни русский, не дал ему такой возможности.

Потом вышел замковый доктор и предложил выбрать из двух одинаково ужасных вариантов один, либо он достанет детей из чрева, разрезав их внутри, на куски и спасет этим самым Фудзико, либо вскроет ей живот и вытащит еще живых детей, но тогда уже не будет возможности спасти любимую.

Умирая от жалости к еще не рожденным, но уже таким дорогим им детям, Ал все же приказал спасать любимую женщину. И, чудо, по кускам удалось вытащить только двоих первых девочек, третьего пацана доктор аккуратно повернул, после чего Амакаву благополучно появился на свет божий, а Фудзико осталась жива.

С тех пор они стали жить всемером, не считая слуг и частенько наведавшегося проведать внучек и правнуков деда Фудзико и Тахикиро Хиромацу. Семеро это – он сам, Фудзико, старший приемный сын Минору, дочка Гендзико – оба ребенка на самом деле дети Фудзико от первого брака, официально его дети, дочка Марико, сын Амакаву, и наложница Ала и одновременно с тем сводная сестра Фудзико Тахикиро. Крепкая и дружная семья.

Еще один ребенок, родившийся на следующий год после Марико умер в младенчестве. И о нем почти не вспоминали.

Ал отлично знал, что готов жизнь отдать за своих домашних, и даже за старого брюзгу и убийцу каких мало Хиромацу, но одновременно с этим он не переставал думать о возможности возвращения.

Сад наслаждений

Самурай может быть образцом смелости на поле боя, но к чему он при дворе, если не умеет держать себя в обществе, и не знает правил хорошего тона?

Токугава-но Дзатаки (Из записанных мыслей)

Госпожа Осиба склонила красивую головку на грудь спящего юноши. Ее новый любовник был поистине прекрасен, стройный и обворожительный точно женщина, вакасю[3] обладал потрясающим голосом, и исполнял женские роли в театре Кабуки. Осиба погладила нежную кожу юного красавца, устраиваясь удобнее. Прошлая ночь была волшебна, и они творили настоящие чудеса. Светила луна, благоухали пионы под окном, в саду пели птицы, а в соседнем домике спала ее крохотная дочь, которую не могли не привлечь доносящиеся из беседки звуки.

Когда госпожа Осиба была маленькой, она всегда подсматривала за матерью и старшими сестрами. А смотрела ли Юкки? В какой-то момент ей показалось, в домике напротив кто-то подвинул амадо, но она не была уверена. Ночь любви могла заставить маленькую больную Юкки выбраться, наконец, из своего чудного сна, проснуться и вновь стать нормальным ребенком.

– Нет! – Осиба, выругала себя, – нельзя думать о Юкки, как о ненормальном ребенке. Нет, ее Юкки не дурочка, не умалишенная. Она заколдованная принцесса, которую обязательно расколдуют не сама мама, так какой-нибудь святой человек, к которым Осиба время от времени возила Юкки, но пока все было безрезультатно.

А ведь еще совсем недавно, буквально два года назад Юкки была таким красивым и живым ребенком! Такой красивой, что многие считали, что вскоре она перещеголяет родную мать.

Госпожа Осиба вздохнула. Теперь уже не мудрено и перещеголять, после несчастия с дочерью, она потеряла почти половину своих некогда роскошных волос, утратила сон и аппетит, была вынуждена покинуть свет и уединиться с маленькой Юкки в отдаленном имении мужа.

Нет, не смотря на свои сорок семь лет, она все еще блистала красотой и о ней помнили, как о возлюбленной самого Тайку и матери его наследника Хидэёри. Ее муж Дзатаки, которому после отъезда любимой жены хоть и пришлось делить ложе с многочисленными наложницами, до сих пор был неравнодушен к Осибе. Время от времени навещает ее, или просит приехать хотя бы ненадолго в Эдо, где он должен был находиться вблизи своего брата сёгуна Токугава-но Иэясу.

При воспоминании о сыне, Осиба невольно сжалась, чуть было не разбудив любовника. Ее сын, ее ненаглядный Хидэёри так и не получил наследство своего великого отца, а ее нынешний муж не мог поднять мятеж с целью возвращения власти сыну Тайку, так как дал клятву сегуну Токугава-сан, став его преданным вассалом.

Не мог помочь и орден «Змеи», в котором госпожа Осиба состояла с самого детства. Не хотел помочь сыну Хидэери, так как считал его недостаточно сильным и способным удержать власть в своих руках, и не мог, или не хотел помочь последней надежде Осибы Юкки.

Впрочем, с орденом всегда было не просто общаться, они выходили на связь когда хотели сами, и чтобы ни делала Осиба, ей не удавалось по своему желанию выманить их на разговор, а как бы славно было.

Хотя, воины Хэби[4] могут оказаться где угодно, в любой провинции, под любым именем, под любой личиной. А значит, почти невозможно предположить, что они не знают о несчастье постигшим девочку из правящей династии. Возможно, они чего-то выжидают, у них пока нет возможности вмешаться, или их посланцев следует ожидать с минуты на минуту.

Осиба услышала шаги в саду и поняла, что служанка готовит ванну для Юкки. Осиба не боялась оставлять дочь одну, так как ее личная служанка спала на пороге домика, в котором постелили на эту ночь Юкки.

[1] Хэби (яп). – змея.

[1] Суса-но-о-но микото – герой японского эпоса. Другие имена Хая-Суса-но-о-но микото, Такэхая-Суса-но-о-но микото. Упоминается в «Кодзики».

[2] Хоро – накидка похожая на европейский плащ. Обычно плотная хлопчатобумажная или шелковая накидка, нижний конец которой заправляли за пояс так, чтобы при быстрой скачке на лошади она раздувалась подобно парусу.Обычно хоро делалась ярких цветов и даже полосатые, но в нашем случае хоро ночи естественно черная. По мнению некоторых исследователей, она также служила защитой от стрел, поскольку легкие японские стрелы, сделанные из бамбука, в ней застревали. Подобный защитный элемент не был известен более нигде, кроме как в Японии. К XVI в. хоро стали натягивать на каркас из китового уса, чтобы она казалась развевающейся на ветру, в этом случае она явна теряла свою защитную функцию.

[3] Вакасю – похожие на девушек юноши (театральные представления Кабуки).

[4] Хэби (яп). – змея.

Глава 3

Одна мудрая монахиня, к которой Осиба возила дочь, предположила, что девочку могли бы пробудить к жизни прекрасные вещи, такие, от которых замирает сердце и хочется плакать, смеяться, хлопать в ладоши или танцевать. Девочку следовало поразить чем-нибудь необыкновенным.

Поразмыслив над советом святой женщины, Осиба пришла к выводу, что такое лекарство могло бы действительно излечить Юкки, после чего мать начала приглашать в дом известных музыкантов и танцовщиц, садовники наполнили сад изумительными цветами, и легкокрылые бабочки разведенные здесь китайским мастером садов, порхали с цветка на цветок, вдруг раскрываясь перед глазами изумленных людей сверкая лазурью своих огромных крыльев. В ручейках плескались золотые и алые рыбы, и черные черепахи высовывали свои змеиные головы из воды в поисках подачки.

Не смотря на то, что Осиба уже месяц как жила во всем этом великолепии, ее сердце то и дело замирало при виде прекрасного цветка или севшей на рукав кимоно стрекозы с огромными глазами и прозрачными крыльями. Ее душа то взлетала к небесам, то толкала прекрасную женщину писать любовные стихи, но вся эта красота, все эти чудеса совершенно не трогали маленькой девочки, для которой собственно и затевалось все это.

Юкки жила в этом чудесном месте не видя, не понимая, не осознавая окружающей ее красоты. Ее хорошенькое личико оставалось безучастным и к изысканным лакомствам и к роскошным шелкам кимоно. Ее не радовала музыка, не интересовали танцовщицы, не забавляли представления театра. Ее вообще ничего не интересовало в этом мире. Да и видела ли она что-нибудь из того, чем окружила ее любящая мать?

Два года в этом аду. Два года с дочкой, больше напоминающей роскошную дорогую куклу, чем шестилетнего ребенка. Осиба была в отчаяние.

Два года назад, когда она и Юкки отправлялись в храм Канон на белой горе, на них напали разбойники. Мать и дочь ехали в одном паланкине, и Осиба пыталась закрыть собой девочку, мешая ей разглядеть происходящее. Но Юкки все равно все видела. Один за другим падали их самураи, сраженные разбойниками. Их паланкин сначала несколько раз тряхнуло, после чего он завалился на землю и загорелся. Мать вытащила дочь и вместе они бросились к ближайшей канаве, откуда и наблюдали за происходящем.

Двое самураев из их личной охраны бились около брошенного паланкина, который вдруг запылал, отменяя ночь. Осиба слышала, что это родные братья, должно быть от этого их движения и казались такими слаженными и точными. Один наносил разящий удар сверху вниз, и другой тут же прикрывал его, обрушивая свой меч на подоспевших негодяев, носильщик попытался бежать, но получил стрелу между лопаток, другие валялись под кустами, в ужасе глядя на картину побоища. Начальник охраны, стоя посреди поля боя, отстреливал ронинов из лука, Осиба пожалела, что рядом с отважным героем нет никого, кто мог бы прикрывать его щитом.

Где в этот момент были их служанки, Осиба не знала, да и не хотела знать.

Один из разбойников обошел мать и дочь с тыла, метнув в них пику, но в последний момент, один из братьев ловко прыгнул к ним, успев принять смертельный удар на себя. В это же время пораженный смертью брата самурай пропустил удар меча разрезавший его живот. Осибе показалось, что она слышит, как вывалившиеся кишки шлепнулись к ногам смертельно раненного охранника.

В этот же момент их начальник охраны был сражен стрелой в спину. Он беспомощно выгнулся, пытаясь вытащить острие, но ему это не удалось. Отчаявшись справиться с настигшей его бедой, самурай выпустил в разбойников еще две стрелы, после чего упал в дорожную пыль.

Казалось, что уже ни что не сможет спасти их, когда вдруг неожиданно на помощь пришли самураи клана Касиги совершающие ежевечерний обход территории. Кто-то помог Осибе подняться, не веря в собственную удачу, она прижимала к сердцу, как ей казалось тогда, сомлевшую от страха, четырехлетнюю дочь. Их вместе с уцелевшими самураями и двумя служанками доставили во владение Касиги, к тогда еще здравствующему Ябу-сан, где они могли отдышаться, и провести время, пока муж Осибы Дзатаки не пришлет за ними.

Всю дорогу Осиба несла девочку сама, не доверяя никому своего сокровища и не чувствуя усталости. Когда они вошли в просторную залу, и обступившие Осибу служанки приготовили футон[1] для малышки, девочка впервые открыла глаза, но не произнесла уже ни единого слова, не узнала матери.

Осмотревший Юкки местный доктор не обнаружил ни каких видимых повреждений и предположил, что девочка вскоре оттает сама собой, но вот уже два года, как Юкки оставалась прежней – замороженной или заколдованной. Она ходила, когда ее брали за руку, ела, когда кормили, покорно позволяла одеть или помыть себя, но при этом ее хорошенькие глазки оставались пустыми и безучастными, ручонки были холодными, а в крошечном тельце, казалось, еле-еле теплилась жизнь.

Напрасно монахи возносили молитвы Будде, напрасно колдуны пытались извлечь ее душу из бездны, куда та угодила, девочка так и не очнулась для жизни и счастья.

Теперь Осиба пыталась всколыхнуть разум дочери по другому, каждую ночь она приглашала к себе юношей, с которыми она и ее служанки переплетали ноги, музыка перемешивалась с любовными стонами, страстный шепот переходил в крик, услышав который кошки начинали интенсивно флиртовать друг с другом, рыбы и черепахи высовывали свои удивленным морды из озера, а ночные птицы слетались на крыши, наблюдая за хитросплетением ног, танцев на футонах.

И одна только маленькая девочка продолжала хранить ледяное молчание, по-прежнему не видя и не слыша ничего вокруг.

Голова на мосту

Однажды к Будде пришли философы, которые прослушали его проповедь, и остались очень недовольными услышанным.

– Почему вы не коснулись в своей проповеди вопросов устройства мироздания, или того, что есть пустота, и что есть путь? – Спросили они у Будды.

– Когда вас укусит змея, вы будите выяснять откуда пришел к вам врач, где жила змея, и как принято лечить змеиные укусы в других странах? – Спросил Будда.

– Конечно нет! И кто поступает так, тот скорее всего умрет! – Ответили ему.

– Все люди отравлены, – печально ответил Будда.

Из историй даймё Кияма. Взято из сборника притч «Для воспитания юношества»

Распрощавшись с Кияма, Такеси выбрался из замка, и направился к себе домой. На самом деле, он мог заночевать и в самом замке, где у него были две крохотные комнатки, но, сегодня, он спешил как никогда, остаться наедине со своими мыслями.

Дома не было еды, да и служанка должно быть уже сделала уборку и ушла к своему полюбовнику гончару, но Такеси не волновали такие мелочи, как голод.

Он спешил, бежал прочь из замка, так что рукава его кимоно развивались по ветру.

Машинально он раскланивался со знакомыми, отвечал на приветствия и снова спешил, бежал без оглядки, прося Будду и Христа лишь об одном, чтобы те помогли ему, как можно скорее покинуть эти места и остаться совершенно одному наедине с собственными мыслями.

Когда Такеси бежал через мост, на нем начали было ссору два служивших в замке самурая, оба в голубых кимоно с белыми крестами[2], они уже обнажили клинки, и встали друг напротив друга в угрожающих позах, когда мимо них громко топая деревянными гэта[3] пробежал сухопарый старик в развивающимся на ветру кимоно и смешно выныривающими из-под него тощими коленками.

Зрелище так увлекло одного из драчунов, что он, забыв обо всем на свете, обернулся, разглядывая странную, смешную картину. Мгновение, и его голова продолжала ухмыляться, гулко стукнувшись о доски моста, и покатившись в сторону бежавшего Такеси, словно все еще продолжала любопытствовать, с чего это обычно такой степенный секретарь самого даймё нынче ведет себя точно умалишенный.

Такеси невольно подпрыгнул, перескакивая через голову, и буркнув что-то себе под нос, побежал дальше не мало не беспокоясь о все еще стоящем с окровавленным мечом убийце.

Тот же не нашел ничего более уместного, как вежливо поклониться секретарю, пробормотав традиционные слова приветствия.

Меж тем к мосту уже спешила стража, но даже это не заставило Такеси остановить свой сумасшедший бег. Перебежав через мост, и сунув пропуск под нос начальника стражи, Такеси закашлялся, и, привалившись к будке стражников, потребовал немедленно вызвать для себя паланкин. Обычный паланкин, в котором он мог бы немедленно отправиться домой.

При слове «обычный» лицо начальника стражи просветлело, и он тут же велел растолкать носильщиков, чтобы немедленно доставить высокого начальника, куда тому заблагорассудится. Дело в том, что в распоряжении стражи на тот момент был как раз только самый обычный паланкин, в то время, как секретарю великого даймё, без сомнения, полагался паланкин парадный, украшенный христианским крестом Кияма и синтоистскими охранными надписями. И прикажи Такеси-сан подать ему роскошный паланкин, начальнику стражи пришлось бы не сладко.

Забравшись в паланкин, Такеси плотно задернул занавески, оставшись, наконец, наедине с самим собой.

Вокруг слышались привычные для этого времени суток уличные звуки. Расхваливали свои товары торговцы, зазывалы приглашали горожан посетить дешевые чайные домики, звенели струны сямисэна[4].

Такеси обхватил голову руками, пытаясь слиться с мирным покачиванием, равномерным стуком шагов и представляя себя сидящим в ореховом додзё[5] дворца, зал который он особенно любил.

Без всякого сомнения, следовало успокоиться и все как следует обдумать.

Итак, сегодня был очень насыщенный день, одна новость громоздилась на другой, и Такеси следовало разобраться, какая из них более важная и нужная в данный конкретный момент. Он продышался, слегка успокоив сердцебиение.

Итак, господин оказался фальшивкой. – Это первое, что сейчас следовало принять. – Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, член Совета регентов Японии из династии Фудзимото, глава даймё-христиан Японии оказался самозванцем, которого следовало сдать властям, с тем, чтобы последние могли судить его и казнить.

Такеси кивнул своим мыслям. Получалось, что теперь его первейший долг написать донос сегуну или принцу.

– Но, если меня вызовут в суд, как я докажу там свою правоту? Мое слово против слова этого лиса-оборотня. Кому поверят? Ясно кому – лже-Кияма и поверят. – Такеси сжал единственный кулак. – Бесполезно. Кто станет слушать старого калеку, у которого нет ни каких доказательств, кроме его самурайского слова?

Что делать? – Такеси напрягся, стирая с лица выступившую испарину, за закрытыми занавесками становилось душно. – А кто помогал лже Кияма занять место настоящего господина? – орден «Змеи». Вот если бы изловить несколько «гадов» и допросить их с пристрастием, явно кто-нибудь проболтается о том, что произошло на самом деле в доме Фудзимото. И тогда проклятый оборотень не избегнет справедливой кары.

И тут Такеси застонал, словно от боли. С новой убийственной силой до него дошло то, во что он не посмел поверить, находясь вблизи фальшивого Кияма, то, что он убил своего природного господина, которому служили семь поколений его Такеси предков.

Много лет Такеси благословлял Будду и ставил свечи в христианском храме Христу, за то, что те спасли от лютой смерти Кияма. За то, что они не позволили его слепой ненависти погубить молодого господина.

Такеси снова застонал не в силах справиться с охватившим его отчаянием.

– Господин погиб из-за меня! Не просто из-за меня. От моей руки, будь она проклята!!!

Неожиданно паланкин остановился, носильщики аккуратно поставили его на землю, один из них отодвинул занавеску, и осведомился, не заболел ли господин? Должно быть, Такеси вскрикнул так громко, что его услышали на улице.

– Все нормально, живот немножко крутит. – Нашелся Такеси, вновь сделав непроницаемое лицо. – Поторапливайтесь ребята, да смотрите, не уроните меня, а то, плохо вам всем будет.

– Не извольте беспокоиться, до вашего дома рукой подать. – Паланкин качнулся, носильщики быстро водрузили его себе на плечи, и вскоре Такеси снова слышал равномерный стук их соломенных сандалий.

Остановившись у дома Такеси, носильщики помогли секретарю выбраться из паланкина, после чего один из парней осведомился, не нужно ли вызвать доктора, и, получив отказ, и несколько мелких монет, ребята откланялись и убрались прочь.

Пустой дом встречал Такеси недружелюбно задвинутыми внешними седзи амадо. Уходя, служанка всегда закрывала их, дабы не искушать воришек.

У порога Такеси сбросил гэта, даже не подумав поставить их на специальную полочку. В одних носках таби[6] он прошел в дом, где первым делом разобрался с амадо, открыв их и давая доступ свежему воздуху.

Теперь можно было обдумать создавшееся положение. Конечно, после того, как Такеси признал, что убил господина, ему оставалось – покончить с собой. Но, если он покончит с собой прямо сейчас, никто не узнает о чудовищном заговоре! И фальшивый Кияма продолжит занимать место главы династии Фудзимото. И именно этого старый Такеси ни как не мог допустить.

Следовало раскрыть заговор, узнать имена всех «змей», и передать их властям. А для этого Такеси хош не хош придется продолжать жить, изображая из себя верного служаку, секретаря и помощника.

Такеси поморщился от такой перспективы, но был вынужден признать, что это лучшее, что он сможет сделать. Только работая над тайной книгой Кияма, у него появится возможность выяснить имена всех заговорщиков, проникнуть в суть их измены, вызнать, кто из владетельных даймё еще кроме рода Фудзимото растит в своих семьях коварных змеенышей.

И тут Такеси осенило, ведь как раз об этом и собирался поведать ему лже-Кияма, он хотел рассказать о каком-то человеке, прибывшим из далекого будущего, который явился в Японию для того, чтобы повлиять на ход ее истории. Человек, по всей видимости, более значимый для ордена «Змеи» нежели сам фальшивый Кияма. Человек способный изменить самою Японию!

Такеси задохнулся, представляя масштаб заговора, который ему предстоит раскрыть.

Даже если проклятый Кияма и разгадает раньше времени его план, день за днем, он будет переписывать страницы новой книги подменщика и передавать их надежному человеку, когда же Кияма прикажет арестовать старого секретаря, его единственная рука сумеет упредить супостата нанеся ему сокрушительный удар, или он убьет себя. Как убьет? – об этом Такеси подумал заранее, нет, он не тешил себя мыслью, что ему дадут время совершить сэппуку, разрезав себе живот, как это принято у мужчин, поэтому год за годом тренировался, как с быстротой молнии проткнет себе горло, как это делают женщины.

Пусть такая смерть для мужчины и самурая будет менее почетной, но все же это лучше, чем сгинуть в пыточном подвале замка.

Теперь Такеси был почти что счастлив. Он расстроит планы ордена «Змеи», раскрыв их заговоры, и тем самым хотя бы немногосможет оправдаться перед своей совестью за убийство господина.

Главное теперь делать вид, будто бы ничего не произошло, помогать лже-Кияма, записывая под диктовку его признания. Главное узнать имя главного шпиона в Японии. Не известного никому и опасного члена ордена «Змеи».

[1] Футон – одеяло.

[2] Кимоно самураев приблизительно в это время начали украшать родовыми гербами их господ. Но даймё принявшие христианство вместо своих родовых гербов ставили на одежду своих слуг кресты.

[3] Гэта – деревянная обувь похожая на табуретку.

[4] Сямисэн – трехструнный музыкальный инструмент.

[5] Додзё – зал для медитации и для упражнений в традиционных самурайский воинских искусствах.

[6] Таби – очень плотные носки в которых большой палец находится отдельно от остальных.

Глава 4

Дорога к саду камней

Если хочешь получить просветление, тебе придется прыгнуть. Просветление приходит мгновенно. Если разбежаться и прыгнуть, есть шанс перелететь через пропасть, хотя, можно и упасть в нее. Придется рискнуть.

Ведь если ты не перепрыгнешь пропасть, как ты собираешься перейти ее мелкими шагами?

Тода Хиромацу писано 1610 году в Эдо

Идею вылечить Юкки, показывая ей лучшие из известных и знаменитых садов камней, высказал настоятель дзенского монастыря Канон, господин Дзагару, находящегося недалеко от усадьбы, в которой Токугава Осиба жила теперь с дочкой.

– Странно, почему именно сады камней? – Попыталась ухватиться за слабую надежду госпожа. На самом деле ей было необходимо встретиться с несколькими даймё, которые вполне могли поддержать войну ее старшего сына против власти сегуната, а расположенные в известных монастырях сады, как всем известно, наилучшее место для таких встреч. Неужели старый Дзагару-сан каким-то образом пробрался в ее тайные думы, и теперь пытается подстроить Осибе хитроумную ловушку. – Почему именно сады камней?

– Дело в том, что настоящий сад камней содержит в себе целую вселенную, – настоятель лучезарно улыбнулся посетительнице, отчего той вдруг показалось, что даже его бритая голова вдруг засветилась подобная полированному шару. Вообще настоятель нравился Осибе, нравились его оранжевые шелковые одежды, и золотистая вечно лоснящаяся кожа, которая казалась бы уродством у кого угодно, но только не у этого невысокого, шустрого человечка с мечтательными рыбьими глазами и тощими, вечно суетящимися ручонками. Казалось, что Дзагару-сан рос только до тринадцать, четырнадцать лет, после чего вдруг сразу же стал старым и святым. Впрочем, Осиба прекрасно знала историю монаха, который прежде служил Тайку, курируя шпионов и контролируя работу доносчиков в Осаке.

Когда-то его слава гремела, и многие поговаривали, что вскоре доход начальника шпионов превысит 10000 коку, после чего нечестивцу придется кланяться точно природному князю. Но чуда не свершилось, сначала умер Тайку, и куратор доносчиков поступил в распоряжение коменданта оскского замка господина Исидо, и затем, когда в 1603 году император назначил Токугава Иэясу сёгуном, Дзагару-сан был вынужден бесславно оставить дела и удалиться в монастырь.

Где он, правда, в самые короткие сроки, получил сан настоятеля.

Впрочем, Осибе было безынтересно копаться в грязных делишках бывшего ищейки. При этом она регулярно отправляла подношения храму Канон, в котором он служил, и время от времени посещала сам храм или принимала у себя господина настоятеля.

– Да, сад камней хранит в себе вселенную, и если мы сумеем достучаться до вашей прелестной дочери, и она примет в себя сад, вместе с ним она примет в себя целую вселенную. – Какое-то время оба молчали. Каждый думал о своем, а на ветках карликового клена заливалась невидимая глазу птица.

– У нас в Японии сады камней впервые появились в префектуре города Нара в VI-VII веках. Он называл даты на европейский манер, как со времени начала правления Токугава вошло в моду. – Кашлянув со значением, продолжил господин Дзагару. – Тогда как сама традиция разведения садов камней пришла к нам из Китая.

– Китай – весь мир. – Прошептала Осиба, после чего слова настоятеля еще какое-то время звенели где-то вне ее, точно капли дождя по крыше. Не желая слушать более, Осиба продолжала вежливо улыбаться, время от времени кивая головой в знак согласия, а на самом деле удаляясь все дальше и дальше, закрываясь от собеседника семислойным занавесом.

Вчера ее муж Дзатаки прислал письмо, в котором просил оставить, наконец, Юкки на попечение преданных служанок или добрых монахинь и вернуться к нему в Эдо. При этом чувствовалось, что супруг теряет терпение, пытаясь по хорошемувразумить жену, оставить больного ребенка с тем, чтобы продолжать жить с ним, и поскорее родить долгожданного наследника, который привнесет смысл в их беспросветную жизнь и продолжит род.

Разумеется, от Осибы не укрылся тайная угроза, сквозившая из письма как дыра оставленная влетевшей стрелой. Дзатаки хочет получить мужского наследника, раньше говорил, что единственное его желание иметь ребенка от нее, от любимой женщины, теперь, когда он стареет… а она – законная жена проводит время в их поместьях, Дзатаки не теряет времени, вокруг него полно ловких, наглых, готовых пойти на любую подлость, лишь бы сделаться матерью наследника Дзатаки-но Токугава, брата и правой руки самого сегуна баб. «Не глупи Осиба! – Кричал за правым плечом ее личный ангел-хранитель. Орал так, что уши закладывало. Но не доорался же».

Привычным движением Осиба отстранилась от ангела, желавшего ей только добра, но тот еще успел предостеречь ее, мол, была уже красавица Осиба наложницей самого Тайку и матерью его наследника. Жаль просчиталась, отец умер рано, ребенок родился поздно, так поздно, что не успел войти в возраст, чтобы принять под свое крыло все, что собрал для него, воюя за каждый жирный или худой кусок незабвенный Хидэёси – Тайку.

Потом, судьба снова улыбнулась ей, или ангел-хранитель всесильный кудесник подсобил, наслал на брата Токугава-но Иэясу любовный дурман. Как наслал? Зачем? Осиба ни сном, ни духом не знала, не ведала. Да только вновь повезло ей выйти замуж за второе теперь уже лицо в государстве. Родить ему дочь, прекраснее которой свет не видел, и теперь.

По уму теперь же следовало надавать по щекам служанкам, чтобы ленивицы быстрей собирали ее пожитки, накричать на вечно полусонных носильщиков, забраться в паланкин и лететь к своему законному супругу, пока одна из его сук не ощенилась долгожданным приплодом. Пока не отняли у нее право называть себя единственной женой и любимой женщиной Дзатаки.

Все так и следовало делать, а не ставить на кон свою уже раз разбитую и собранную по частям жизнь. Но, отказаться от Юкки! – при одном воспоминании о проклятом письме Осибу пробивал озноб, а руки непроизвольно сжимались в кулаки. Оставить дочь, как неудачную попытку счастья? чтобы вновь оказаться в его постели! Чтобы рожать ему других – здоровых детей! Чтобы улыбаться и больше уже никогда не вспоминать о несчастном ребенке?! О заколдованной девочке?! О маленькой Юкки, дороже которой у прекрасной Осибы, не было ни кого на целом свете.

Осиба так побледнела, что настоятель был вынужден чуть тронуть ее за плечо.

– Что-нибудь не так Осиба-сан? – Участливо поинтересовался он, снизу вверх заглядывая ей в глаза.

– Простите меня, это солнце… – Осиба попыталась, было раскрыть веер, но он неловко соскользнул со шнурка и полетел на землю. Настоятель оказался проворнее, подхватив драгоценный веер, он вернул его прелестной хозяйке, незаметно дотронулся до ее пальцев. Рука прекрасной Осибы была холодна, точно лед.

Через пару дней они собрались в дорогу, так как госпожа Осиба уверяла, что совершенно здорова, и господин Дзагару, посчитал за честь сопровождать ее в путешествие по своим самым любимым садикам. Почему не тронулись в путь сразу же? Глупый вопрос – ну надо же было дать шанс гонцам доставить как можно быстрее письмо с нижайшей просьбой о встрече нужным людям.

В паланкине супруги даймё Токугава-но Дзатаки хранились две шкатулки с дарами, которые Осиба собиралась передать храмам, в которые они явятся на поклонение богам. Кроме того, самураи тащили несколько рулонов замечательной шелковой ткани, которая должна была порадовать строгих настоятелей, чьего расположения желала добиться прекрасная паломница.

К радости Осибы, старый монах не вел себя с маленькой Юкки, как с больным ребенком, как раз, наоборот, вместо того, чтобы спокойно ехать в своем паланкине, Дзагару-сан, шел рядом с паланкином, в котором сидели Осиба и Юкки, и, не сводя глаз с хорошенькой девочки, рассказывал о садах камней.

Юкки глядела сквозь монаха погасшими глазами, но, казалось, каким-то образом, слышала его. Несколько раз Осибе почудилось, что девочка даже кивнула монаху, так, как будто, пыталась участвовать в разговоре.

– По началу «сады камней» разбивались вокруг естественных озер, иногда они включали в себя похожие на зеркала рисовые поля, – учил он Юкки. – Маленькая госпожа знает, что зимой божества обитают в горах, а летом, поддерживают своей силой рис? – Он весело рассмеялся и состроил Юкки рожу. Но девочка осталась безучастна.

– Существует несколько школ построения садов камней, – продолжал, как ни в чем не бывало, настоятель. Одна из старинных рукописей дошедших до нас, утверждает, что сад не сад без горбатого, китайского мостика, лучше нескольких, и скальной насыпи, символизирующую гору Сумэру! – Настоятель вдруг защелкал соловьем, бросая уморительные взгляды на безучастную малышку. – И встретившись глазами с Осибой продолжил, весело семеня рядом с паланкином. – Когда в Японии появился буддизм, эталоном красоты начали признавать неяркую, как бы подернутую дымкой красоту, нежную точно сон и естественную как небо, солнце, крылья бабочки. – Он отвлекся на секунду, пытаясь поймать соломенной шляпой кумагаи голубую в крапинку бабочку омурасаки, как раз в этот момент вздумавшую кружить вокруг старого монаха, и даже усевшуюся на его посох. – Причем высшие идеалы красоты и гармонии мастера искали именно в природе и ее единением с человеком. – Закончил он фразу, в каком-то изумительном прыжке достигнув, наконец, цели, и сцапав беззащитное насекомое. – Маленькой госпоже, пояснил он, раскрывая ладонь перед безучастной Юкки и выпуская на волю лазурную бабочку, одну из тех, которые, согласно легенде, способны сотворить целый мир. Ведь это только так считается, что мир сотворил бородатый или наоборот бритый мужчина, очень ему это нужно. Мир иллюзий сотворила движением своих крыльев, постоянным неуловимым перелистыванием своих волшебных крыльев, словно страниц летящей, невесомой книги, крошечная бабочка омурасаки. Когда по глазам вдруг хлестнула легкокрылая лазурь, вылетевшая из рук маленького монаха, у Осибы екнуло сердце, а один из носильщиковподвернул ногу, отчего паланкин резко дернулся, теряя и тут же восстанавливая равновесие.

– Здесь дорога достаточно широкая, и вы могли бы сесть в свой паланкин, – вежливо предложила Осиба, когда их, наконец, перестало болтать, и носильщики остановились, опустив его на землю, и спешно подзывая смену. – Здесь мы могли бы проехать рядом, не прерывая столь замечательной беседы.

– Ваша правда, ваша правда, ах ноги, ноги… – засуетился Дзагару-сан, после чего он велел носильщикам подать его паланкин. Отодвинув задние шторки, Осиба увидела, как к ним приближаются четверо новых носильщиков. Тело уже достаточно занемело от долгого сидения, поэтому Осиба решила немного размяться.

Выбравшись из паланкина, мать и дочь присели у дороги пописать, и настоятель встал рядом с ними, распахнув полы кимоно и отодвинув набедренную повязку он извлек оттуда тщедушный членчик, и не мало не смущаясь скудностью своего орудия, пустил веселую золотистую струйку. Лицо его при этом сделалось мечтательным, тем не менее, даже писая, он ни на секунду не останавливал свой увлекательный рассказ.

– Благодаря философии буддизма, менялись не только рисунки на кимоно, и прически придворных дам, менялись не только стихи, но и облик садов! – Закончив писать, настоятель вернул на место набедренную повязку и, запахнув кимоно, весело подмигнул все еще тужившейся девочки. –Рядом с насыпью появились три камня, – доверительно сообщил он красной от напряжения Юкки, – большой, средний и малый, символизирующие буддийскую триаду – их наличие делало сад, не просто местом времяпрепровождения, но и способствовало медитации.

Что же вы, дети мои, все не насретесь, да не насретесь! Даже совестно, – обратился он, наконец, с назиданием к присевшим в нескольких шагах от господ, носильщикам и охранникам. – Стыдно смотреть. Господа давно уже сделали свои дела, а слуги гадят так, словно едят в несколько раз больше, нежели благородная супруга даймё! Или настоятель храма Канон! – Он состроил озабоченную гримасу. – Не хорошо, дети мои. Не хорошо в присутствие тщедушного старца хвалиться своей способностью к очищению организма, в то время как он заметно мучается геморроем.

Хотя… молодость, молодость… – Он махнул рукой. – Отдыхать не будем, до города Нара, куда мы собственно и направляемся, каких-нибудь, он посмотрел на небо, – два часа пути. – Так что детушки, не томите.Не успеете до захода солнца, придется заночевать прямо на дороге…

Амакаву

Истинный самурай должен служить господину, не заботясь о своих нуждах, так словно его собственное тело уже давно умерло.

Даймё Кияма из книги «Полезные нравоучения» рекомендованная для отпрысков самурайских семей в Хиго

Прощание затягивалось, поочередно Ал поговорил сначала с пятнадцатилетней Гендзико. Должно быть, предвкушая разлуку с отцом, девочка могла по целым дням сидеть на берегу крошечного искусственного озера, тихонько водя кисточкой по листу рисовой бумаги. Тонкая, нежная и неизменно грустная Гендзико напоминала печального молодого лебедя, который не успел еще познать радость полета, а уже тоскует по чему-то призрачно утраченному.

Девочка писала стихи, и, как утверждал дед Хиромацу, весьма приличные стихи. Впрочем, Ал не планировал для дочери карьеру придворной дамы. Что же до настоятельных просьб Фудзико подумать о замужестве старшей дочери, он их и слушать не хотел. Ну, выскочит малышка в пятнадцать, следовательно, в шестнадцать или около того родит первенца, а потом пошло поехало, каждый год по ребятенку, а в результате истощение организма, болезни, преждевременная старость и смерть,где-нибудь в возрасте тридцатника.

Второй, уже по традиции, к отцу подлетела Марико, милашка, толстушка с вечно стоящими дыбом волосами, и большим отцовским европейским, а не японским носом и битыми коленками. Рядом со строгой, прекрасной Гендзико, девчонка как будто бы и не собиралась прощаться с буйным детством. Веселая и беззаботная, словно птичка, Марико носилась по деревне с другими ребятишками или скакала на коне, рядом с наложницей Ала Тахикиро, которой тоже дома не сиделось.

Расцеловавшись с дочками, Ал велел им позвать всех домочадцев и слуг. Когда же все собрались и, поприветствовав хозяина дома, чинно расселись на подушках и просто на полу, Ал сообщил, наконец, зачем звал.

– Как вы знаете, в горах появилась новая банда, которая нападает на крестьян и отбирает у них рис. Я не вмешивался, пока дело касалось только соседей, но вчера, как вы знаете, пострадали амбары наших крестьян.

Все согласно кивнули. Лица слушателей казались напряженными. Еще бы, земля принадлежит крестьянам, а все что на ней произрастает – господам. Стало быть, не защитишь крестьянские амбары, самому придется подтягивать поясок.

– Поэтому я отправляюсь прямо сейчас на поиски разбойников, оставляя присматривать за нашими самураями Тахикиро-сан. – Ал повернул голову в сторону сидящей на пятках наложницы, и та с готовностью поклонилась ему, ткнувшись лбом в циновку.

В комнате становилось душно, и хозяйка дома была вынуждена отправить двоих служанок полностью раздвинуть внешние ставни амадо.

– Да простит меня господин муж, но не хотите ли вы сказать, что вы отправляетесь один против целой шайки головорезов? – Фудзико смотрела на мужа, как на идиота, нервно покусывая нижнюю губу. – Хозяйка чайного домика в Иокогаме, мама Микаку, которая приезжала на прошлой недели торговать у рыбаков двух красивых девочек – сестренок шестилеток, и зашла поприветствовать меня, рассказывала, что новая банда не похожа на обычных разбойников, что крадут все что плохо лежит, – Фудзико обмахивалась бумажным веером с изображением рыбок, ее лицо взмокло от пота и сделалось красным. – Мама-сан конечно лично не видела этих новых разбойников, но несколько ее клиентов, которые видели их собственными глазами, рассказывали, что те одеваются в черные или темно-серые одежды, их лица и кисти рук замотаны тряпками, сандалии стерты до такого состояния, что их шагов совершенно не слышно. Кроме того, в отличие от местных головорезов, эти все на лошадях, которым они перевязывают морды, чтобы те не ржали в ночи. И заматывают копыта тряпками, чтобы шли тихо.

Они нападают на деревни только в глубокой ночи, сразу же забираются в дом к старосте, и он уже отдает им весь запас риса, шелка, и вообще всего, что только есть в деревне. Все знают, что старосте грех перечить. Вот все и слушаются.

– А если крестьяне откажутся отдавать рис по требованию старосты? – Обгрызая ноготь среднего пальца, поинтересовалась Марико.

– Тогда их убьют, а кто же хочет быть убитым.

– Самурай не отдал бы разбойникам зерна, ведь рис – собственность господина! – Перебил мать Амакаву.

Глава 5

– Все так, – Фудзико сокрушенно покачала головой, обижаясь на своевольного отпрыска, – но в том-то и дело, что крестьяне и самураи – это как день и ночь. – Она посмотрела на Ала, ища в нем поддержку, и вдруг сама смутилась тем, что первая перебила мужа.

– Я беру с собой десяток Хироши-сан, вместе с ним самим. – Кивнув жене, продолжил Ал. – Остальные находящиеся в деревне самураи должны продолжать тренировки, и охранять вас. Думаю, мы провозимся не больше пары недель, так что не стоит беспокоиться.

– Возьмите с собой хотя бы одного повара, и пару массажистов, – не выдержала супруга, – кроме того, за две недели вам ни один раз понадобятся услуги цирюльников и возможно даже… – но она не закончила остановленная протестующими жестами мужа.

– Повара ладно, но все остальное… – Ал возмущенно повел плечами, я беру с собой самураев, а не разнеженных тростниковых женщин. Зачем нам массажисты и парикмахеры? Вы бы еще сказали взять с собой музыкантов и танцовщиц!

– Господин совершенно прав, – Фудзико отвесила поклон мастера словесных баталий, – самураю не достойно мечтать о роскоши, но он обязан думать о своем сюзерене. А вашему сюзерену Токугава-сан вы можете понадобиться в любой момент, причем живым и здоровым. Должно быть, господин еще не забыл, как мучался со спиной, после того как заснул в прошлом году на голой земле у ручья? Что же до цирюльника, то в городе или деревне самураи должны оставаться самураями. Тем более самураи господина!

При воспоминании о проклятом радикулите Ал поморщился.

– Хорошо Фудзико-сан. Вы совершенно правы. – Кивнул он ей после минутной паузы, ради нашего сегуна, ради даймё Токугава, которому я верно служу… В общем, давайте ваших массажистов и… – он затравленно глянул на молча торжествующую жену, – и цирюльников, что б их.

Отчего-то во всех словесных битвах неизменно побеждала она – внучка и дочка даймё, самурай из рода Усаги, его жена Фудзико.

Ал встряхнул головой, словно скидывая с себя овладевший им морок.

– Я собрал вас для того, чтобы объявить, что в мое отсутствие, я поручаю наш дом и всех, кто в нем находится, заботам моего сына Амакаву. Вчера ему исполнилось тринадцать лет, и я хочу, чтобы все слушались его, так, словно это мои собственные распоряжения.

Все согласно поклонились Алу, и затем Амакаву.

Говоря это, Ал избегал встречаться глазами со старшим Минору, официально являющимся его приемным сыном и не имевшим право наследовать за Алом. Но на самом деле, давным-давно уже, ставшим дороже его родных детей. Много раз, ругая себя за то, что не в состоянии любить всех одинаково, Ал снова и снова ловил себя на том, что своим врожденным благородством, верностью и готовностью пожертвовать ради приемных родителей, своей жизнью и честью, Минору превосходит всех, кого он знал.

Это был удивительно красивый и статный шестнадцатилетний юноша, носивший два меча у пояса и уже принесший клятву верности своему сюзерену. С детских лет Минору был лучшим другом Ала, они вместе охотились, тренировались на плацу, брали коней и уезжали на всю ночь куда-нибудь к реке, где разбивали с самураями небольшой лагерь. Неизменно в отсутствие Ала, Минору находился подле матери, помогая ей следить за младшими детьми и управляться со слугами, и вот теперь, Ал невольно предавал своего лучшего друга, любимого, хоть и не родного сына.

Впрочем, Минору всегда знал, что все будет именно так. И наследником Ала окажется не он, а Амакаву. Знал, и безропотно принимал это.

Когда Ал со свитой удалились, Амакаву толкнул плечом Минору, так, что тот качнулся, нечаянно ступив ногой в лужу.

– Какой же ты неуклюжий, Минору. – Он смерил брата презрительным взглядом. – Надо быть аккуратнее с хозяйским добром. Сначала тзори[1] в грязи, затем кимоно… – Амакаву поцокал языком. – Вот что, братец, сдай-ка ты для начала оружие.

Минору побледнел, но подчинился. Отец был уже далеко и не мог вступиться за него, к тому же Ал приказал во всем слушаться Амакаву. А значит, Амакаву теперь главный, и по японским законам, имеет право сделать с ним – Минору все что угодно.

Нехотя он вытащил из-за пояса оба меча и с поклоном протянул их брату.

– Ты еще и не обучен хорошим манерам. – Амакаву торжествовал. – Встань на колени и протяни мечи так, как это и подобает слуге.

Минору опустился на колени и, не поднимая глаз на брата, протянул оружие. В груди его при этом горело, сердце бешено случало. Точно пьяный он оставался какое-то время в коленопреклоненной позе, мечтая только об одном, не свалиться в обморок, опозорив себя.

– Что ты делаешь Амакаву?! – Наконец не выдержала Гендзико. – Зачем ты унижаешь Минору. Он самурай, а самурай не может показаться без мечей! Вот приедет отец, я ему все расскажу!

– Отец сказал, что теперь главный здесь я. – Амакаву прищурился, смакуя ощущение вседозволенности.

– Я все равно расскажу маме. – Гендзико невольно покраснела, ежась под взглядом брата и для чего-то сильнее запахивая на груди кимоно, словно хотела завернуться в него полностью, спрятать не только шею, но и голову.

– Мама мне не указ. – Амакаву рассмеялся, его колени начали дрожать, и это ему не понравилось. – А ты Гендзико, пойдешь со мной. – Он облизал губы и, подойдя к девочке на негнущихся ногах, обнял ее за талию.

– Не трогай меня. Ты – недомерок! – Гендзико попыталась оттолкнуть брата, но Амакаву вцепился в нее точно клещ. – Я хозяин дома – ты должна мне подчиняться.

– Оставь ее! – рука Минору инстинктивно скользнула к поясу – оружия не было. – Пожалуйста, Амакаву, не трогая Гендзико! – Минору сжал кулаки, все еще не решаясь поднять руку на вдруг обретшего божественную власть младшего брата.

– Не бойся, я не сделаю ей больно. – Амакаву отступил, увлекая за собой сестру. Рядом с высокой, тонкой Гендзико, он выглядел как неказистый краб, рядом с изящной рыбкой. – Вы все – обязаны сохранять молчание. Никто не должен узнать, что сейчас произойдет. Это приказ, за ослушание смерть.

Марико заплакала, Минору подскочил к Амакаву и с силой вырвал из его рук плачущую сестру.

– Покушение на сюзерена! – Взвыл униженный Амакаву. – Я приказываю тебе Минору Грюку, отправляться в казарму, и сидеть там вплоть до дальнейших моих распоряжений! Понял?!

Амакаву хотел бы сослать брата в яму для преступников, но, как на зло, Ал не держал в деревне ни каких тюрем, так что пришлось ограничиться казармой.

– Отправляйся немедленно, или опозоришь свою семью и приемного отца во веки веков. – Процедил сквозь зубы Амакаву.

Минору потоптался еще какое-то время на месте и был вынужден удалиться. Все его существо при этом протестовало. Следовало поднять шум, позвать Фудзико, отправить гонца вслед за отрядом Ала, но все это было вопиющимся нарушением установленных правил.

Хотя, что бы это дало? По опыту общения с Амакаву, Минору знал, что спорить с братом бесполезно. Что же до мамы, то отец сам передал всю власть в руки своему сыну, и попадись теперь Фудзико под горячую руку Амакаву, возможно, тот приказал бы обезглавить и ее.

Приказ

Перед боем сконцентрируй свое внимание на определенной цели. Заранее выбирай того, кого собираешься поразить или взять в плен. Он-то и будет твоей целью. Если влетать в сражение с готовностью сражаться со всеми, ничего хорошего не выйдет, ты потерпишь поражение.

Для тебя не должно существовать никого кроме твоего противника. В этом залог неизбежной победы.

Тода Хиромацу «Секреты школы Голубого тигра»

Испытывая душевные страдания от того, что вынужден оставить свою семью в час опасности, и еще от того, что идет по деревне без мечей, Минору как-то добрался до казармы, где забился в угол, стараясь предаться медитации.

Трещали цикады, от жары в домах были раскрыты не только внешние ставни амадо, но и внутренние фусима. Хотя даже это не спасало от духоты. Минору лежал на футоне, думая о том, что еще приготовит для него, вдруг получивший неограниченную власть, брательник.

– Ну и пусть я умру, – думал юноша, подложив под голову кулак. – Моя смерть докажет отцу мою преданность. Я сумею умереть с честью, не опозорив ни его, ни своего имени. Хотя, поймет ли отец?

Не смотря на то, что Ал воспитывал Минору, чуть ли не с его рождения, и юноша вполне привык называть отцом голубоглазого, как сиамская кошка, светловолосого иноземца, которого многие за глаза называли Золотым Варваром, он все же понимал, на сколько сильно самурай и хатамото[2] самого великого сёгуна Токугава, Арекусу Грюку, отличается от настоящих японцев. На самом деле отца звали Алекс Глюк, но практически никто в Японии не мог произнести иноземную букву «л», вот и получалось неблагозвучное Арекусу Грюку. В отличие от остальных, Минору произносил имя отца чисто, кроме того знал английский и немного понимал родной язык отца, на котором тот обычно разговаривал, думая, что остался один. Знать родной язык своего приемного отца, Минору считал делом чести, так как отец мог заскучать без родной речи, и тогда он – Минору высказал бы перед ним свои скромные познания.

Отец же был действительно странным, например, будучи хорошим воином, он не любил лить человеческую кровь запросто так. И в то время, когда другие отцы посылали своих детей тренироваться в искусстве отсекания голов, практикуясь на узниках, Ал отослал Минору учиться в Такамацу Иаи, так называемому, искусство внезапного нападения. Дело конечно хорошее и с главой рода не поспоришь, но только в то время, когда друзья по играм уже отсекали головы своим первым собакам и воодушевленно посматривали в сторону пленников, он Минору Грюку еще и курицы не обезглавил!

При неприятном воспоминании, Минору передернуло.Конечно, уважая рост Минору и его нехилое телосложение, никто не осмеливался сказать гадость ему прямо в лицо, но за спиной наверняка шептались.

В ночном воздухе носились похожие на крики чаек, голоса стражи. По заведенному обычаю, время от времени они громко окликали друг дружку. Причем, не смотря на то, что сейчас семья Алекса Глюка жила в деревне, а самураи охраны привыкли дежурить на стенах замка, в деревне они не оставляли этого обычая, чинно прогуливаясь по чистеньким улицам с таким видом, словно дежурят на стенах неприступной крепости замка сера Глюка, на высоте самой луны…

Минору уже засыпал, когда сменившийся стражник разбудил его, потрепав за плечо.

– Минору-сан, Минору-сан, очнитесь, пожалуйста. Амакаву-сан приказал передать, что на второй день молодой луны вы должны совершить сэппуку.

Минору сел, протирая глаза. Но принесший дурную весть самурай не собирался исчезать, как это и положено странным или страшным снам.

– Амакаву хочет, чтобы я покончил с собой? – Минору попытался скрыть охвативший его ужас, но, по всей видимости, не смог.

Самурай сочувственно покачал головой. Теперь Минору признал его, это был молодой недавно поступивший на службу к отцу самурай из весьма уважаемого рода, которого рекомендовал ему письмом сам даймё Кияма – глава даймё-христиан. Юноше было около двадцати, и он был последователем Христа.

– Я могу что-то сделать для вас? – Он казался смущенным и растерянным, пожалуй, не меньше, нежели Минору.

– Спасибо. Ничего. – На самом деле Минору хотелось потребовать, чтобы этот парень сейчас же, немедленно скакал к отцу, но такая его реакция на происходящее, могла обесчестить и его и принесшего весть самурая. Поэтому Минору решил смириться с судьбой и не пытаться искать спасения. – Пусть будет, что должно быть. – Произнес он, отвернувшись к стене.

– Могу ли я хотя бы пойти к вашей уважаемой матушке, чтобы доложить о происходящем ей? – Самурай был явно озадачен отсутствием желания спасти себя. – Приказ, конечно, отдан, но формально, он отдан не главой рода. Еще можно бороться, – попробовал он убедить Минору.

– Если бы заместитель вашего господина приказал вам совершить самоубийство, вы сделали бы это? – Лежа спиной к собеседнику, Минору было проще скрыть свои чувства.

– Конечно. – Самурай-христианин размашисто перекрестился, но это движение осталось незамеченным Минору.

– Отец говорил, что Христос не одобряет самоубийства.

– А мой отец говорит, что мы сначала японцы, а потом христиане. – Высокомерно изрек самурай. – Мы молимся в католических соборах, мы исповедуемся и носим крест. Но при этом мы ни чем не отличаемся от остальных верноподданных нашего императора и нашего сегуна.

– Отец еще говорил, что христианство не разрешает иметь наложниц и любовниц, что христиане не спят с мальчиками, что…

– Наш священник тоже говорил все это, но он еще добавлял, что никто и даже он сам не святы. Все мы грешим. И они грешат… – Он запнулся. – Так я того, схожу к Фудзико-сан, или?..

– Спокойной ночи. – Минору не хотелось оставаться в одиночестве, но, столь спокойно, чинно и благородно отпуская слугу, он был почти счастлив уже из-за того, что сумел в такой тяжелой ситуации сохранить свое лицо.

[1] Тзори – плетеные сандалии.

[2] Хатамото – личный особо приближенный слуга. Первоначальное значение знаменосец.