Дорога Део
Часть 17. Я двадцать лет ношу эту сталь.
Сорок вторые сутки на земле Литерии начались без рассвета.
Точнее, солнце где-то там, за зубчатыми спинами Кряжа Скорби, наверняка оторвалось от горизонта, но в узкую каменную щель Пограничного разлома его лучи не попали. За ночь ветер с востока усилился, пригнав со стороны стийских горных заводов такую плотную, низкую пелену угольного смога и серного тумана, что видимость упала до полусотни шагов. В этом вязком, буро-сером сумраке очертания скал, железных мачт канатной дороги и далёких крепостных башен казались размытыми тенями на дне мутного омута.
С неба больше не сыпал снег — вместо него в воздухе висела мельчайшая, жирная на ощупь водяная взвесь, пополам перемешанная с пеплом коксовых печей. Она оседала на ресницах, скрипела на зубах горькой железной пылью и покрывала базальтовые выступы скользким чёрным налётом, похожим на ружейное масло.
В заброшенной штольне под четвёртой опорой с самого утра шла безмолвная подготовка.
Никто не тратил слов впустую — всё было сказано и вымерено вчера у смотровой щели.
Эл сидел на пустой железной бочке у стены, обнажив торс до пояса, и с помощью Кристофера заново перетягивал правое плечо.
За двое суток покоя и припарок из горного железняка страшная, выжженная изнутри рана под ключицей стянулась плотным багрово-синим рубцом. Трупная гниль «вдовьей слезы» отступила окончательно, но старый сотник не строил иллюзий: мышцы вокруг лопатки потеряли былую эластичность, и при каждом резком замахе вверх плечо отзывалось тупым, рвущим прострелом. Чтобы сустав не выбило в горячке схватки, ветеран велел мальчишке туго, крест-накрест через грудь и подмышку, спеленать плечо длинными полосами плотного льняного полотна, смоченного в крутом соляном рассоле и подсушенного у углей, превратив повязку в подобие жёсткого панцирного корсета.
— Тяни сильнее, малец, не жалей, — глухо командовал старик, уперев здоровую левую руку в колено и глядя прямо перед собой в каменную стену, пока Кристофер, упёршись сапогом в бочку, со всей силы затягивал узел на его могучей, иссечённой десятками старых шрамов спине. — Если на мосту или в сарае рука вильнёт хоть на палец — мне конец, и вам за мной следом. Пусть лучше ребра трещат от тряпки, чем ключица разойдётся.
Закончив с перевязкой, Эл натянул через голову рубаху, надел поверх неё плотную суконную куртку и взял в руки свой двуручник.
Брезентовый чехол, в котором пятифутовый клинок проделал весь путь от южных лесов и канализаций Вальдкреста, старик бросил в угол штольни на кучу старой пакли. Прятать оружие больше не имело смысла — там, куда они спускались, их больше не примут ни за каторжников с вырубки, ни за золотарников с черпаками. За спину ветерана легла лишь старая кожаная перевязь с открытым железным крюком у плеча и широким кольцом у бедра, позволявшая выдернуть тяжёлый меч на замах одним движением корпуса.
Эл встал посреди штольни, широко расставил ноги и взял рукоять обеими ладонями.
Кристофер, стоявший в двух шагах с мотком оставшегося бинта в руках, внимательно следил за лицом старика.
Ладони паладина — правая, всё ещё чуть бледная от перебитых жилок, и левая, набрякшая тяжёлыми венами, — сомкнулись на потёртой коже черена. На миг брови Эла сошлись на переносице: он мысленно нащупывал ту тонкую, знакомую только ему одному грань между долгом защиты и запретной яростью против бывших братьев.
Сталь в его руках не шелохнулась и не отторгла хват. Тяжёлое полотно с тусклым матовым отблеском послушно качнулось в воздухе, описав короткую, бесшумную восьмёрку под самым сводом пещеры, от которой пламя догорающей на камне жировой плошки метнулось в сторону.
— Держит рука, — коротко бросил ветеран, оправляя меч в наспинное кольцо, и повернулся к юноше. — Теперь ты. Снимай куртку.
Кристофер молча подчинился.
Исцелённая вчера вечером правая кисть слушалась прекрасно: он свободно сжимал и разжимал пальцы, и лишь на месте сращённого перелома под кожей прощупывался твёрдый костный валик. Но главной заботой оставалась грудь.
Две расколовшиеся половинки десятифунтового свинцового щитка Горна, которые они четыре дня назад в предгорьях наскоро скрутили внахлёст медной проволокой, больше не годились для глухой круговой обороны. Если оставить их прикрученными намертво, то внизу, в тесноте перецепного сарая, где в руках у вожака гончих открыто полыхала «Слеза Скат'илраса», Кристофер окажется беспомощным куском мяса — резонанс камня всё равно пробьёт кривую щель в свинце и вдарит по мозгам, а сам он не сможет ни сбросить металл, ни ответить огнём.
Поэтому Эл и Каин за утро переделали крепления упряжи.
Вместо глухих медных скруток старик пробил шилом по четыре отверстия вдоль обоих краёв разлома и продел сквозь них гладкий, натёртый салом кожаный шнурок с деревянной чекой на конце — точно такой, каким в обозах крепят быстросъёмные постромки на крутых спусках.
— Смотри сюда, Кристи, — Каин подошёл сбоку и ткнул пальцем в деревянную палочку-чеку, которая теперь торчала прямо у ворота рубахи юноши, над верхней кромкой свинца. — Пока мы ползём по горе и катимся в бадье по канату, шнур держит обе половины внахлёст. Но как только мы влетим под крышу сарая к нашему одноглазому другу — ты левой рукой выдёргиваешь эту деревяшку вверх. Правая створка свинца тут же откинется на нижнем ремне вниз, к пузу, открывая твой сердечный узел. Отработал свои два удара сердца, пустил кровь — и сразу хлопаешь свинцом обратно к груди, прижимая его локтем. Понял механику?
— Понял, — Кристофер сам попробовал пальцами левой руки гладкий хвостик деревянной чеки, проверяя, не заедает ли шнур в свинцовых дырах, а затем поднял взгляд на бессмертного: — Только не вздумайте в сарае снова бить меня сапогом по рукам или выворачивать плечо раньше времени. Я сам закрою заслонку на втором счёте.
Каин криво ухмыльнулся, затягивая на своих плечах трофейную ременную портупею с двумя кривыми стийскими клинками и приторачивая к бедру взведённый двухзарядный самострел Шена:
— Слово чести, мальчуган! Никакого рукоприкладства без крайней нужды! Но если я увижу, что твои глазки опять наливаются золотым бульончиком, а ты начинаешь декламировать стихи про величие Фёрстерна посреди боя, — не обессудь, приложу обухом по кумполу по-родственному!
К полудню они уничтожили последние следы своего пребывания в штольне, доели без остатка всю оставшуюся солонину с овечьим сыром, чтобы не тащить на себе лишнего веса, и оставили заплечные мешки в каменной нише.
При себе оставили только оружие, один бурдюк с водой на троих да засунутый за широкий кожаный пояс Эла плоский свинцовый футляр с пурпурным бархатом внутри — будущую клетку для «Слезы Скат'илраса». Саму же круглую бронзовую бляху судьи третьего ранга, от которой зависела их жизнь на том берегу пропасти, Кристофер повесил на крепком сыромятном гайтане себе на шею, спрятав её под рубахой чуть выше свинцового щитка.
За два часа до заката сорок вторых суток троица бесшумно выскользнула из штольни в густой, вонючий смог горного склона и начала спуск к нижнему ярусу скал.
Это было медленное, выматывающее нервы сползание по отвесному краю бездны.
Они не шли по старой обходчицкой тропе — там, на открытых серпантинах, даже в тумане то и дело мелькали тени парных дозоров из внешнего лагеря гончих, а снизу со стен заставы «Врата Света» за склоном следили зоркие глаза стрелков Галахада.
Вместо этого Эл вёл их прямо по крутому, почти вертикальному жёлобу сухого камнепада, который проходил под самыми мачтами канатной дороги.
Кристофер полз на животе и четвереньках по мокрому, скользкому от угольного налёта сланцу, цепляясь пальцами обеих рук за выступы породы и стараясь не уронить вниз ни единого камешка.
С каждым десятком саженей спуска воздух вокруг становился всё горячее и тяжелее — не от погоды, а от того чудовищного напряжения, которое сгущалось внизу на пятачке перед мостом.
Под свинцовыми пластинами на груди юноши творилось нечто невообразимое.
Справа и чуть впереди, за белыми стенами предмостной крепости, в двухстах пятидесяти шагах от них стоял Главный Рубежный Столп Бдения. Его колоссальное подавляющее поле ощущалось даже здесь, на горе, как ледяной обруч, сжимающий череп и вызывающий во рту вкус старой меди. А прямо под ними, на каменистой террасе рудного двора у перецепного сарая, неистовым багровым костром металась и звала к себе «Слеза Скат'илраса».
Два противоположных полюса — мертвящий лёд храмового закона Килтера и яростное пламя древней крови Первого Круга — сходились на груди Кристофера, как два жернова.
Скат'илрас внутри черепа больше не спал.
Древний архимаг чувствовал свою Слезу так близко, что по внутренней стороне свинцового щитка то и дело пробегала мелкая, сухая дрожь, а в висках юноши без всяких слов звучал один и тот же низкий, требовательный гул: «Ближе... Ещё сто шагов вниз... Я чувствую, как этот однорукий червь пытается греть свой жалкий ветер об мою кровь...»
«Сиди тихо, — мысленно, сквозь стиснутые зубы отвечал ему Кристофер, вдавливая подбородок в мокрый чёрный сланец и отмеряя дыхание холодными квадратами. — Раньше колокола ты не получишь ни капли. Дернешься на скале — мы сорвёмся в пропасть, и камень достанется паладинам Галахада».
Архимаг понимал этот резон не хуже самого мальчишки и послушно придерживал ярость у самой кромки ключиц.
За полчаса до заката они наконец достигли намеченной точки.
Это был узкий, заваленный обломками старых крепежных брёвен и ржавым железом скальный карниз прямо под последней, первой от низа промежуточной мачтой канатной дороги.
Отсюда до покатой тесовой крыши длинного бревенчатого сарая перецепной станции на нижнем рудном дворе оставалось не больше ста двадцати шагов по крутому уклону.
Толстый стальной трос, провисая под тяжестью висящих на нём пустых чугунных бадей, проходил здесь совсем низко над камнями — всего в полутора саженях над их головами, — чтобы затем круто нырнуть вниз, прямо в широкое квадратное окно под коньком крыши сарая.
Они залегли в глубокой промоине между гранитными валунами и основанием железной опоры, накрывшись сверху грязными, вывалянными в угольной пыли войлочными плащами.
Под ними, на расстоянии доброго выстрела из лука, как на ладони лежал внешний лагерь гончих и площадка перед закрытыми воротами заставы.
В сером предвечернем сумраке на рудном дворе горели четыре костра из старых смолистых шпал, чадящих густым чёрным дымом. Вокруг огней и на штабелях рудного камня сидели и прохаживались дознаватели и пограничные егеря в тёмных стёганках — двенадцать человек снаружи у входов и ещё четверо или пятеро внутри самого длинного сарая, чьи широкие боковые ворота были наполовину распахнуты.
Внутри сарая, сквозь дверной проём, виднелись подвесные рельсовые стрелки, груды железнякового камня и тусклый багровый отсвет — там, у самой горловины нижнего мостового прогона, на перевёрнутой вагонетке в ожидании добычи сидел сам вожак гончих, не спуская глаз с горного склона.
А в двухстах шагах левее, за глубоким сухим рвом и белокаменной стеной «Врат Света», над зубцами бастионов неподвижно чернели силуэты часовых сотни Галахада и тяжёлые плечи крепостных стреломётов.
Время потянулось мучительно медленно.
Каждая минута на ледяном мокром камне под холодным смогом казалась часом. Кристофер лежал между Элом и Каином, чувствуя, как от неподвижности начинают неметь пальцы на ногах в рваных, подвязанных верёвками сапогах, а сердце глухо и размеренно колотится в свинцовую преграду.
Раз... два... три... четыре.
Тучи на западе над невидимыми хребтами Литерии из грязно-бурых постепенно стали багрово-сизыми, а затем начали стремительно наливаться свинцовой ночной чернотой.
Наступал час заката сорок вторых суток.
Эл, лежавший слева от юноши, медленно подобрал под себя ноги, упираясь носками сапог в каменный уступ, и положил левую руку на плечо Кристофера:
— Приготовиться. Смотритель на колокольне уже взялся за верёвку била. Порядок помните: в первой бадье за этим роликом иду я — принимаю на себя первый удар стрелков у входа под крышей. Во второй через тридцать шагов — Каин. В третьей — ты, малец. Прыгать на край бадьи только тогда, когда заревёт паровой свисток за рекой, чтобы лязг железа утонул в шуме троса!
— А если наши серые друзья внизу решат пострелять по ведёркам ещё на подлёте? — тихо прошептал справа Каин, уже держа в зубах один кривой нож, а второй сжимая в левой руке, чтобы правая оставалась свободной для перехвата железной дуги подвеса.
— Внутрь бадьи с головой не лезьте — у чугунного котла борта в палец толщиной, никакой арбалет с земли не пробьёт, если прижаться спиной ко дну, — ответил старик. — Слушайте колокол!
И словно в ответ на его слова, в густом, пропитанном копотью воздухе над ущельем тяжело и властно дрогнула тишина.
На высокой белокаменной колокольне заставы «Врата Света» качнулся трёхпудовый бронзовый язык.
БОМ-М-М!..
Первый удар вечерней поверки гулкой медной волной прокатился от скалы к скале, заставив вздрогнуть и осыпаться мелкую каменную крошку на карнизе.
Внизу, за зубчатыми стенами крепости, со скрежетом распахнулись кованые двери казарм. На каменные плиты внутреннего плаца под свет факелов высыпали восемь десятков рыцарей в белых плащах, на ходу выстраиваясь в три нерушимых квадрата вокруг восьмигранного Столпа Бдения.
БОМ-М-М!.. — ударил второй раз колокол.
На стенах заставы дежурные стрелки у баллист по уставу отступили на шаг от тетив, обнажая головы и поворачиваясь вполоборота к внутреннему двору, где в центр каре уже выходил командор Галахад со свитком павших.
А на внешнем рудном дворе у перецепного сарая пограничные егеря Инквизиции, не связанные рыцарским уставом Ордена, лениво зашевелились у костров — кто-то потянулся за котлом с вечерней похлёбкой, кто-то переступил с ноги на ногу, поглядывая на темнеющий склон.
БОМ-М-М!.. — третий удар.
И в ту же секунду с противоположной, восточной стороны Пограничного разлома, из чёрного чугунного чрева стийского бастиона «Железный Зуб», ударила струя ослепительно белого пара, и ущелье разорвал пронзительный, режущий уши вой заводского парового гудка.
Далеко внизу под мостом глухо застучали огромные паровые цилиндры, провернулись пудовые маховики, и стальной трос над головами затаившейся на карнизе троицы с резким, звонким лязгом натянулся, стряхивая с себя капли чёрной воды и ржавчины.
Чугунные ролики на мачте над ними жалобно взвизгнули, и вереница подвесных рудных бадей, качнувшись над обрывом, со скрипом тронулась вниз по крутому уклону — прямо к чёрному квадрату тросового окна под коньком перецепного сарая.
— Пошёл! — коротко выдохнул Эл.
Как раз в этот миг из тумана сверху над их карнизом выплыла первая пустая бадья — приземистый, заляпанный красной рудной глиной и тавотом чугунный котёл на массивной кованой дуге с двумя бегущими по тросу блоками.
Старый сотник выпрямился из-за камня во весь рост, сделал два широких разбежных шага по скальной полке и с кошачьей для своего веса точностью прыгнул вверх, обеими руками вцепляясь в железный край проплывающей бадьи. Трос ощутимо просел под его семипудовой тушей, ролики наверху высекли сноп искр, но ветеран уже мощным рывком подтянулся на руках, перевалился через чугунный борт внутрь котла и мгновенно скрылся в серой мгле уклона.
Кристофер с колотящимся в горле сердцем смотрел вверх, считая секунды, пока над головой со свистом и скрежетом бежал промасленный стальной канат.
Двадцать шагов пустого троса. Тридцать.
Из дымной пелены вынырнула вторая железная люлька.
Каин даже не стал разбегаться — бессмертный просто оттолкнулся носками сапог от гранитного валуна с места, взлетел в воздух как рыжая тень, одной правой рукой на лету ухватился за саму верхнюю стальную дугу подвеса над котлом и с беззвучным смешком закинул ноги на край чугунной бадьи, уносясь в туман вслед за стариком.
Осталась третья.
Кристофер подобрался на самом краю скального уступа. Под его ногами зиял стосаженный провал к крышам рудного двора. Руки стали влажными от пота, но он быстро вытер ладони о суконные штаны.
Сверху из смога со скрипом несмазанной оси показалось чёрное брюхо третьего котла.
Трос в этом месте после прохода двух гружёных людьми бадей сильно раскачивался вверх и вниз; люлька шла быстрее прежних, набирая ход на крутом скате.
Когда чугунный край поравнялся с валуном, юноша со всей силы оттолкнулся ногами и выбросил обе руки вперёд.
Пальцы со звоном ударились о ледяной, скользкий от машинного масла и угольной жижи чугунный борт.
Рывок оказался таким резким, что Кристофера с непривычки едва не оторвало от железа — ноги взметнулись в пустоту над пропастью, вывихнутое позавчера правое плечо обожгло острой болью, а правая ладонь со свежим костным швом начала неумолимо соскальзывать с мокрого закруглённого края.
Сцепив зубы до хруста, юноша на весу перебросил левый локоть внутрь котла, намертво заклинивая руку за внутреннюю заклёпку крепежной скобы, подтянул колени к самому подбородку и с глухим стуком перекатился через борт на узкое, засыпанное мокрой рудной крошкой днище бадьи.
Вокруг него сомкнулись холодные чугунные стенки, пахнущие ржавчиной и сырым камнем.
Кристофер приподнял голову на палец над передним бортом, глядя вперёд и вниз сквозь секущий лицо угольный туман.
Они летели с горы с пугающей скоростью.
Впереди в тридцати шагах маячила тёмная корма второй бадьи, на дуге которой, пригнувшись к самому тросу, словно горгулья на соборном шпиле, сидел Каин, а ещё ниже уже влетала в пелену дыма над крышами рудного двора первая люлька с Элом.
До тёмного квадратного проёма тросового окна под коньком перецепного сарая оставалось не больше пятидесяти шагов по воздуху.
Снизу, сквозь вой парового гудка за рекой и грохот бегущего по роликам каната, доносился мерный, торжественный голос полкового чтеца с плаца заставы, читавшего через медный рупор первые десятки имён погибших братьев Ордена. Часовые у костров на рудном дворе даже не подняли голов на привычный вечерний скрежет пустых бадей — для них это был обычный десятиминутный прогон смазки, который повторялся здесь каждый вечер годами.
Сорок шагов до крыши сарая. Двадцать пять.
Кристофер понял: пора.
Сидя на корточках на дне летящего чугунного котла, юноша запустил левую руку за ворот куртки, нащупал холодными пальцами деревянную чеку на груди и одним резким рывком выдернул её вверх.
Натёртый салом кожаный шнур со свистом выскочил из отверстий. Правая половинка десятифунтового свинцового щитка тяжело отвалилась вниз, повиснув на поясном ремне, и холодный горный воздух сквозь рваную рубаху ударил прямо в обнажённую, покрытую шрамами грудь над сердцем.
В ту же тысячную долю секунды мир вокруг Кристофера вспыхнул добела.
Никакого постепенного пробуждения не было — здесь, в тридцати шагах от открытой «Слезы Скат'илраса» и в двухстах шагах от Главного Рубежного Столпа Бдения, его освобождённая кровь взорвалась с мощью прорвавшей плотину горной реки.
«СВОБОДА!!» — торжествующий рев Скат'илраса ударил изнутри груди, пытаясь сходу, одним исполинским скачком залить сознание мальчишки жидким золотом до самых краёв и захватить обе руки.
Но Кристофер больше не был тем перепуганным пареньком у ворот Вальдкреста.
Ещё до того, как золотая волна дошла до горла, юноша мысленно опустил прямо на уровне своих ключиц и плечевых суставов тяжёлую, выкованную за дни тренировок со стариком ледяную заслонку. Он буквально зажал собственный энергетический поток в кулак, отсекая верхнюю половину волны и пропуская в расширенные каналы рук ровно тридцать пять долей чистой, послушной только его собственному зрению силы.
«Не сегодня, старик. Сегодня рулю я».
И всё же сам факт того, что в двухстах шагах от крепостной стены под открытым небом обнажился источник восьмидесятидольной крови Первого Круга, не мог остаться незамеченным.
Слева, за зубчатой стеной заставы «Врата Света», прямо посреди коленопреклонённого строя восьмидесяти паладинов, пятисаженный мраморный обелиск Главного Столпа Бдения вдруг содрогнулся от основания до вершины.
Созвездие огромных кристаллов живого Део в его навершии, минуту назад мерцавшее спокойным голубым светом под слова вечерней молитвы, в одно мгновение налилось густым, слепящим кроваво-багровым пламенем. И над всем ущельем, перекрывая и вой паровой машины Стии, и голос чтеца, и грохот реки, разнёсся чудовищный, похожий на рёв раненого дракона низкий стеклянный гул боевой тревоги.
А внизу, под крышей перецепного сарая, на железной перчатке вожака гончих осколок «Слезы Скат'илраса» рванулся вверх, к потолку, с такой бешеной силой, что едва не вывернул ищейке зажатую в лубки левую руку из плеча, озарив полумрак сарая багровыми молниями.
— Сверху!! На канате!! — диким, нечеловеческим голосом взревел вожак гончих внутри сарая, вскакивая с перевёрнутой вагонетки и указывая стальным штырём своей правой культи прямо в квадратное окно под коньком крыши!
И в эту самую секунду первая чугунная бадья с Элом на полном ходу влетела с улицы в тросовое окно под потолком сарая.
Внутри длинного, сложенного из толстых лиственничных брёвен перецепного ангара царил полумрак, освещаемый лишь тремя подвесными масляными фонарями да багровым сиянием камня на руке вожака.
Трос с горы входил сюда на высоте трёх саженей над деревянным помостом, где на чугунных рельсах стояли перегрузочные тележки, а затем круто снижался к разгрузочной стрелке.
Пятеро ищеек и пограничных егерей, находившихся внутри сарая вместе с вожаком, по крику командира мгновенно вскинули взведённые арбалеты и сеткомёты к верхнему окну.
Но Эл не стал ждать, пока его бадья доедет по тросу до нижней площадки под расстрел в упор.
Едва его чугунный котёл пересёк линию крыши и оказался над деревянными стропилами сарая, старый сотник вынырнул из бадьи во весь свой исполинский рост. Левой рукой он перехватился за поперечную дубовую балку под потолком, а в его правой руке — забывшей и про боль в стянутом холстиной плече, и про слабость, — уже сверкнуло выдернутое из наспинного кольца пятифутовое полотно двуручника.
Под ним у деревянных стоек помоста стояли люди с арбалетами и сетями. Сбоку через открытые ворота со двора с рёвом бежали ещё десятеро егерей от костров.
Эл не смотрел на их лица и не видел храмовых блях на их стёганках.
В его прищуренных, холодных как лёд глазах существовали только четыре сосновых подпорных столба, державших навес над рельсовой стрелкой, железные рычаги переводного механизма и натянутые стальные цепи подвесных фонарей.
«Снести подпорки. Отрубить ворота. Расчистить рельс до нижнего каната».
Под эту железную команду ветерана благословлённый клинок Килтера взвыл в воздухе с яростью сорвавшегося с гор обвала.
Эл отпустил потолочную балку и камнем рухнул с двухсаженной высоты вниз — прямо в гущу вскинувших оружие егерей на помосте.
В самом воздухе старик закрутил своё тяжёлое тело в немыслимый винтовой разворот, используя падение и пудовый вес меча как единый крутящийся маховик. Два арбалетных болта, пущенных снизу навскидку, со звоном отскочили от широкой, размытой от скорости стальной полосы меча, уйдя в брёвна крыши, а само лезвие Эла в момент приземления наискось, от края до края, врубилось в центральный деревянный столб, подпиравший галерею над стрелкой.
Вековая сосна в два обхвата разлетелась со взрывным треском.
Не останавливая бешеного звериного вращения ни на мгновение, Эл по инерции круга пронёсся сквозь строй ошеломлённых стрелков: одному он на развороте со страшным хрустом впечатал левый локоть в горло, второго сбил с помоста на рельсы ударом кованого сапога в грудину, а на выходе из витка его двуручник с певучим звоном перерубил пополам два взведённых стальных лука арбалетов вместе с древками глеф прямо в руках нападавших.
А сверху в квадратное окно под крышей с интервалом в три удара сердца уже влетали вторая и третья бадьи.
Каин спрыгнул с дуги своего котла ещё на лету — прямо на плечи двоих егерей, вбегавших в сарай со двора через боковые ворота.
Бессмертный врезался в них сверху, как рыжий метеор: обоими коленями он с ходу сломал хребет первому стражнику, в падении выстрелил из зажатого в правой руке двухзарядного самострела вдоль дверного проёма, пригвоздив бронебойными болтами ещё двоих на пороге, а затем перекатился по доскам к огромным дубовым воротам сарая и одним взмахом кривого стийского ножа перерубил пеньковый канат противовеса.
Тяжёлая окованная железом створка ворот с грохотом захлопнулась прямо перед носом бегущей от костров остальной стаи, и Каин тут же намертво заклинил внутренний железный засов обломком стального лома, отрезая сарай от внешнего двора на драгоценные две минуты.
Третья бадья с Кристофером со скрежетом пролетела по наклонному тросу вниз и со звоном ударилась об отбойный брус у самой перецепной стрелки, где горный канат заканчивался, а в двух шагах ниже начинался второй — мостовой трос, уходящий сквозь пролом в дальней стене сарая прямо под железное брюхо пограничного моста.
От удара о стопор чугунный котёл резко качнуло, и Кристофер перемахнул через борт прямо на дощатый настил помоста.
Внутри запертого ангара уже кипела свалка.
Снаружи в заклиненные ворота с воплями рубили топорами оставшиеся во дворе егеря; у входа в сарай Эл, крутясь волчком в своём страшном, безостановочном танце инерции, громил двуручником деревянные козлы, опрокидывал на наседавших ловчих гружёные рудой вагонетки и ударами кулаков вбивал в пол каждого, кто пытался обойти стальную мельницу его клинка; а со стороны плаца крепости уже неслись отчаянные крики часовых и рёв сигнальных труб — увидев багровый пожар на Главном Столпе Бдения, командор Галахад понял, что добыча пошла на прорыв, и поднимал сотню с колен.
Но путь к спасительному мостовому тросу в дальнем конце сарая преграждали трое.
Там, прямо перед открытым проёмом над пропастью, где на нижнем канате покачивались готовые к отправке в Стию бадьи, стояли двое последних гончих первой руки с тяжёлыми сеткомётами и сам вожак в помятой железной маске.
Кристофер оказался лицом к лицу с ним на расстоянии десяти шагов.
На груди юноши правая половинка свинца болталась внизу на ремне; через открытую, вздымающуюся от быстрого дыхания грудину свободно, но в строгих берегах тридцати пяти долей текла горячая, золотистая сила. Он держал её сам — ровно до уровня ключиц, не пуская ревущего в глубине Скат'илраса ни к голосовым связкам, ни к сухожилиям пальцев.
На левой же руке вожака гончих осколок «Слезы Скат'илраса» бесновался так, что багровые искры жгли кожу самого ищейки сквозь прорези железной перчатки, заливая весь дальний угол сарая кровавым заревом.
— Живьём его!! — сорванным, булькающим от ненависти голосом взвыл вожак, указывая стальным штырём своей правой культи на мальчишку. — Сетями по ногам! Камень сам выпьет его силу вблизи!
Оба ловчих по бокам от вожака синхронно нажали на спуски своих широкораструбных сеткомётов, а сам старший гончий с шага выбросил вперёд левую руку с багровой «Слезой», срывая с перчатки чудовищный, скрученный в тугую спираль серп уплотнённого воздуха, который со свистом рассёк доски пола и полетел прямо в грудь Кристофера, чтобы сломать ему рёбра и вмять в стену.
Две стальные проволочные сети с пудовыми гирями и крючьями распахнулись в воздухе справа и слева, смыкаясь вокруг юноши без единой лазейки для прыжка.
Обычный человек погиб бы или оказался спелёнут через полвздоха.
Но Кристофер в это мгновение видел зал глазами своей древней крови.
Он не стал тратить драгоценные два удара сердца на огонь — против летящих пудовых гирь и воздушного тарана пламя было бесполезно.
Вскинув обе руки ладонями вперёд и чуть в стороны, юноша на два коротких, мощных удара пульса открыл заслонку у ключиц и выплеснул перед собой чистый, неразбавленный импульс пространственного отторжения — тот самый грубый телекинетический щит Первого Круга, которым он когда-то вслепую раскидал бандитов у реки, но теперь сжатый в упругий, управляемый клин.
Удар сердца — раз. Удар сердца — два.
Воздух перед грудью Кристофера уплотнился до твёрдости гранитной скалы и с глухим, сотрясающим стропила сарая басовым гулом рванулся навстречу удару!
Летящие с боков стальные сети с пудовыми грузилами, наткнувшись на эту невидимую стену в двух локтях от юноши, словно врезались в каменный бык моста: их отшвырнуло обратно с такой силой, что собственные крючья и свинцовые шары со звоном хлестнули по лицам и нагрудникам стрелявших ловчих, сбивая обоих с ног.
А встречный воздушный серп вожака гончих, столкнувшись лоб в лоб с телекинетическим клином Кристофера посреди помоста, взорвался оглушительным вихрем! Деревянный настил под их ногами разлетелся в щепки, масляные фонари под крышей погасли разом, и обоих — и юношу, и однорукого ищейку — отдачей отбросило назад на три шага.
Едва спина Кристофера коснулась борта стоявшей позади вагонетки, его правая рука дёрнулась было сама собой, пытаясь на третьем ударе сердца выпустить вдогонку вожаку неконтролируемый вал белого пламени — это Скат'илрас внутри рванулся перехватить разгорячённый канал.
Но Кристофер был начеку.
Не давая архимагу ни единого мгновения, юноша с силой захлопнул внутреннюю заслонку у горла, одновременно левым локтем прижав висящую половинку свинцового щитка обратно к груди и прикусив губу до крови.
Золотая вспышка в его глазах мгновенно погасла, возвращая чистый человеческий взгляд. Рука осталась его собственной.
И в эту же секунду мимо его плеча, перепрыгивая через развороченные доски настила, в пробитую брешь метнулся Каин.
Бессмертный шёл на вожака гончих напрямую — без обманных финтов, в полном, ледяном молчании, держа оба кривых стийских клинка наготове.
Один из сбитых собственной сетью ловчих попытался с колена перехватить Каина за сапог, но Шут даже не взглянул вниз: на бегу он наступил каблуком прямо на горло лежащего гончего, вдавливая его кадык в рельс с сухим хрустом, и в один длинный прыжок оказался вплотную перед вожаком.
Шрамированный охотник в прикипевшей к лицу маске не дрогнул.
Понимая, что перезарядить воздушный заговор через «Слезу» он не успеет, вожак использовал сам древний кристалл как щит и таран: он выставил закованную в железо левую руку с багровым осколком прямо навстречу левому клинку Каина, а правой культёй с примотанным к ней длинным трёхгранным стальным штырём с размаху ударил бессмертному прямо в грудь, метя пробить лёгкое рядом с чёрным камнем Джастора.
Вспыхнула короткая, ослепительная схватка на ножах в упор.
Когда левый нож Каина со звоном чиркнул по железной оправе перчатки в дюйме от «Слезы Скат'илраса», а багровое поле древнего камня столкнулось на расстоянии ладони с мертвящей чернотой камня Воздаяния в груди бессмертного, между ними с сухим грохотом проскочила дуга чёрно-золотых молний, от которой воздух запахло озоном и палёным железом.
Вожак гончих рассчитывал, что рыжий уклонится от удара стального штыря в грудь и разорвёт дистанцию.
Но Каин и не подумал уклоняться.
Бессмертный намеренно шагнул грудью прямо на встречный удар. Трёхгранный стальной штырь на культе вожака со страшным хрустом пробил суконную куртку и вошёл на целую пядь в левое подреберье Шута, выйдя остриём из спины в клубах чёрного пепла и тёмной крови.
Вожак попытался выдернуть застрявшее в живых рёбрах оружие для нового удара — и понял, что попался в капкан.
Каин левой рукой намертво перехватил кожаный стакан его правой культи, удерживая пронзивший его собственное тело штырь внутри себя, чтобы ищейка не мог отскочить назад, и приблизил своё залитое пеплом, бледное лицо на расстояние дыхания к изувеченной железной маске врага.
— Долго же ты за нами бегал, одноглазый, — тихо, почти ласково прошептал Каин прямо в прорезь маски, глядя в расширившийся от ужаса зрачок охотника. — Пора и отдохнуть.
Правая рука бессмертного с зажатым в ней восточным кривым клинком описала короткую, молниеносную дугу сверху вниз и наискось.
Бритвенная стийская сталь с одного страшноготяжёлого взмаха врубилась в левое плечо вожака гончих чуть выше деревянных лубков шины, перерубая кость и сухожилия пополам, а вторым коротким движением снизу вверх второй нож Каина вошёл точно под нижний обрез прикипевшей к скуле железной полумаски — прямо в гортань и основание черепа.
Вожак гончих судорожно дёрнулся всем телом, захлебнувшись кровью под железом маски. Его глаза закатились, и он грузно повалился на колени у самого обрыва мостовой шахты, а отсечённая левая рука в железной перчатке с зажатым в серебряных лапках багровым осколком «Слезы Скат'илраса» со стуком упала на доски помоста у ног Кристофера.
Времени праздновать победу не было ни секунды.
В том конце сарая, у ворот на рудный двор, под ударами снаружи с треском разлетелась верхняя петля дубовой створки — егеря Инквизиции уже прорубали себе путь внутрь! А главное — снаружи со стороны крепости «Врата Света» земля уже дрожала от топота десятков кованых сапог и копыт: вечерняя поверка была прервана, и сотня Галахада на полном бегу неслась к мосту и рудному двору.
— Камень в коробку! Быстро! — проревел от ворот Эл, который только что последним круговым взмахом двуручника обрушил на пролом дверей целый штабель крепежных брёвен, заваливая вход изнутри, и теперь широкими прыжками бежал по помосту к ним, на ходу срывая с пояса плоский свинцовый футляр рима Шена и бросая его Кристоферу. — У нас осталось две минуты до остановки каната за рекой!
Кристофер упал на колени перед лежащей на досках железной перчаткой.
Едва его пальцы приблизились к открытому осколку «Слезы Скат'илраса», древний камень полыхнул так ярко, что у юноши перед глазами на миг поплыли золотые круги, а внутри черепа Скат'илрас издал протяжный, жадный стон: «Возьми её голой рукой, мальчик! Не прячь в свинец! Одно касание — и мы сметём эту крепость в пропасть!»
Но Кристофер даже не подумал касаться кристалла голой кожей.
Намотав на правую ладонь полу своего толстого войлочного плаща, юноша ударом рукояти ножа отбил подплавившиеся серебряные лапки оправы на перчатке мертвеца, через двойной слой грубого войлока схватил обжигающе горячий, бьющийся в пальцах как живое сердце багровый камень и с силой вложил его прямо в пурпурное бархатное гнездо раскрытого свинцового ларца.
Щёлкнули две тугие стальные защёлки крышки.
И в то же мгновение багровое зарево в сарае погасло.
Свинцовые стенки стийского футляра толщиной в палец с рунной прокладкой внутри сработали безупречно: неистовый зов «Слезы», сводивший с ума всю округу, оборвался как отрезанный ножом. Кристофер тут же вставил деревянную чеку обратно в свой собственный нагрудный щиток, стягивая обе половинки свинца на груди, и сунул тяжёлый ларец за пазуху куртки.
— На нижний трос! — Каин, уже выдернувший из своих рёбер стальной штырь мёртвого вожака и отшвырнувший его в сторону, подскочил к рельсовой стрелке у открытого проёма над пропастью.
Но стоило им взглянуть в квадратный провал в восточной стене сарая, откуда под нижний технический ярус Железного Моста уходил второй, мостовой канат, как выругался даже невозмутимый Эл.
Уехать под мостом в железных бадьях было больше нельзя.
Во время недавней схватки, когда сбитые телекинетическим ударом Кристофера ловчие с сеткомётами отлетели назад, один из пудовых свинцовых шаров сети угодил прямо в чугунную шестерню переводного ролика у самой стрелки. Стальная проволока сети намертво зажевалась между зубьями колеса и мостовым канатом; трос со стороны Стии всё ещё пытался тянуть, гудя от чудовищного напряжения и высекая снопы искр из заклиненного ролика, но сами подвесные бадьи стояли намертво, перекосившись над бездной.
А через тридцать ударов сердца, почуяв перегрузку на линии, стийские механики на том берегу и вовсе ударили по тормозам: с восточной стороны разлома донёсся тревожный свисток, и канат со звоном встал.
За спиной же в заваленные брёвнами ворота сарая уже летели горящие смоляные факелы — оставшиеся во дворе егеря решили попросту выкурить их из деревянной ловушки огнём.
— Трос мёртв! — крикнул Каин, оглядываясь по сторонам в наполняющемся едким дымом ангаре. — Где твой запасной выход, сотник?!
Эл не растерялся ни на долю секунды. Старый ветеран подскочил к боковой каменной стене сарая, которая вплотную примыкала к первому береговому быку самого Железного Моста, и указал мечом на узкую, обитую листовым железом дверь для путевых смазчиков:
— Туда! Эта калитку выводит по каменной лестнице прямо на верхнее полотно моста, за спиной у первой воротной решётки заставы! Вышибай замок!
Два бронебойных болта из перезаряженного самострела Каина в упор разнесли стальную скважину замка, а следом Эл с разбегу, как таран, ударил в железную дверь подошвой кованого сапога.
Ржавые петли с визгом вырвало из каменной кладки. Дверь рухнула наружу, и все трое, кашляя от дыма горящего позади сарая, выскочили по крутой узкой лестнице наверх — прямо на широкую каменную эстакаду верхнего яруса Железного Моста.
Они вывалились на продуваемую ледяным ветром брусчатку моста как раз между первым и вторым береговыми быками, в пятидесяти шагах впереди от главных надвратных башен литерийской крепости «Врата Света».
Кристофер огляделся на бегу, и дух у него захватило от сурового величия этого места.
Под ногами, между двумя низкими зубчатыми парапетами из тёсаного известняка, лежала прямая как стрела каменная дорога шириной в четыре повозки, повисшая над стопятидесятисаженной бездной Пограничного разлома. Далеко внизу в клубах тумана и угольного дыма ревела белая от пены река.
Впереди, в ста саженях на восток, каменные арки литерийской половины моста заканчивались, переходя в ажурную, почерневшую от копоти и машинного масла клепаную стальную ферму стийского пролёта.
Там, на середине над пропастью, прямо перед опущенным разводным крылом моста, была проведена широкая белая полоса извести на чугунном настиле — государственная черта границы. И за этой чертой, у стальных амбразур бастиона «Железный Зуб», в неверном свете газовых рожков уже выстраивалась по тревоге смена стийских пограничников в воронёных кирасах со знаком Весов и тяжёлыми многозарядными арбалетами на сошках.
Сто саженей по прямому мосту до белой черты. Две минуты бега.
— Вперёд! Не оглядываться! — крикнул Эл, на бегу подталкивая в спину задыхающегося от тяжести свинца под рубахой Кристофера.
Но пробежать эти сто саженей без боя им было не суждено.
Позади них, в массивной белокаменной стене заставы «Врата Света», поднятая на треть кованая решётка главных ворот со звоном пошла вверх, и из-под гулких сводов барбакана на предмостную площадь вырвался передовой конный разъезд Ордена.
Пять огромных боевых гунтеров в стальных налобниках неслись галопом по каменным плитам моста, высекая подковами снопы рыжих искр из мокрого булыжника.
Конница обгоняла бегущих пешком путников с каждым прыжком — через десять секунд передний всадник в белоснежном плаще и воронёном панцире командора, скакавший на три корпуса впереди своих оруженосцев, настиг их у второго каменного быка, круто, на полном скаку обошёл троицу вдоль левого парапета и одним мощным рывком поводьев развернул взмыленного коня поперёк мостового пролёта, намертво отрезая им путь к стальной ферме Стии.
Четверо других конных паладинов осадили жеребцов в двадцати шагах позади, но в схватку не вступили — по властному знаку поднятой руки своего командира они остановились полукругом, опуская копья и отсекая подход со стороны горящего перецепного сарая.
Командор Галахад медленно спешился с боевого коня, бросив поводья на луку седла, и шагнул на середину каменного моста.
Он снял стальной шлем с золотым гребнем Солнца и отбросил его к парапету. Ветер с пропасти шевелил его короткие седые волосы, а глубокий старый шрам через левую щёку казался вырезанным на сером граните. За спиной старого рыцаря покоилась точно такая же открытая кожаная перевязь с тяжёлым уставным двуручным мечом Ордена, какая висела на плечах у Эла.
Взгляд Галахада скользнул по залитому копотью и собственным пеплом Каину, по стоящему сзади бледному мальчишке, прижимающему к груди свинцовый ларец, затем переместился за их спины — туда, где над крышей перецепного сарая поднимались клубы чёрного дыма и где больше не горел багровым светом проклятый камень ищейки, — и наконец остановился на лице седого великана в рваной куртке возчика.
Над ревущей пропастью повисла долгая, звенящая пауза.
— Три зимы, Ланселот, — негромко, но так внятно, что каждое слово пробило шум ветра и далёких паровых машин, произнёс Галахад. — Три зимы каждый вечер на закате мой чтец выкликал твоё имя первым в списке павших сотен у монастыря Святого Праведника. И три зимы я ставил за упокой твоей души восковую свечу у алтаря, веря, что лучший меч приграничья сгорел дотла, но не изменил присяге.
Эл остановился в восьми шагах от него, медленно выдвигаясь вперёд и заслоняя собой Кристофера и Каина.
Лицо старого сотника «Алых крыльев» было спокойным и суровым.
— Не жги воск понапрасну, Галахад, — глухо ответил Эл. — Тот человек, за которого ты молился на поверках, действительно сгорел три года назад в восточном крыле вместе со своими ребятами, которых ваши чистенькие столичные епископы заперли снаружи на засов и обложили смоляной соломой. А я — просто старик, который ведёт пацана за реку. Дай нам дорогу. Ищейка в маске получил своё в сарае, его камень заперт в свинце и больше никогда не вернётся в Литерию. Ваша охота кончена.
— Охота ищейки кончена — и да судит его Свет за кровь брата Гавейна, которую он пролил ночью в моём лагере, — голос Галахада зазвенел чистой, непреклонной сталью. — Но мой долг перед Порядком стоит не на интригах епископов, Ланселот! Ты меня сам этому учил двадцать лет назад под Деорией, когда вытащил раненым из-под копыт и вложил мне в руки первый меч! Ты говорил: «Люди наверху могут сгнить, но рубеж должен стоять, иначе мир рухнет в хаос Первых»! А теперь ты сам ведёшь через мой рубеж древнего Предателя и сосуд с кровью Скат'илраса?!
Старый командор правой рукой в латной рукавице взялся за длинный черен своего двуручника за плечом, и с тихим, певучим шелестом широкая полоса безупречной храмовой стали вышла из кольца, опустившись остриём на мокрые плиты моста:
— Ты не пройдёшь за белую черту, брат. Сдай мальчишку и камень под стражу Капитула. Я клянусь тебе своим именем и честью сотни: его не отдадут на пытки гончим — я сам довезу его до суда Патриарха в честных цепях! А тебе дам уйти в Стию одному, без выстрела в спину, в уплату за мою старую жизнь под Деорией!
Кристофер за спиной Эла невольно сжал кулаки.
Он видел, что этот седой рыцарь в белом плаще не лжёт — он действительно верил в каждое своё слово и предлагал своему бывшему спасителю единственную милость, какую позволял его железный кодекс. И юноша видел, как тяжело сейчас давит на плечи Эла его простреленная, стянутая грубыми тряпками правая ключица.
Каин рядом тихо шевельнулся, перехватывая в левой руке кривой стийский нож для броска из-за спины старика:
— Давай я просто пущу ему железку в горло поверх твоего плеча, Ланс, и пойдём пить пиво? С этими правильными дураками разговаривать — только время терять, сейчас из ворот вся его сотня вывалит!
— Не смей, паяц! — не оборачиваясь, так грозно рявкнул Эл, что даже бессмертный замер с занесённым ножом. — Дернешься хоть на полшага или тронешь его своим железом — я сам сброшу тебя с этого моста в реку вместе с камнем мальца! Это мой счёт!
Эл повернулся к Кристоферу и Каину вполоборота, не сводя глаз с застывшего в боевой стойке командора:
— Оба — бегом за мою спину, к стальной ферме Стии! До белой черты сорок саженей! Доставай бронзовую бляху Шена, Кристофер, и кричи стийскому сотнику пароль, чтобы опустили разводной пролёт! Я задержу Галахада здесь на три минуты и отойду следом!
— Эл, у тебя правая рука после яда еле держит, а твой меч не пойдёт против него! — в отчаянии выкрикнул Кристофер. — Он же паладин Ордена! Твой клинок онемеет при первом же ударе!
— Иди, малец! — голос старого сотника не оставлял места для споров. — Я двадцать лет ношу эту сталь. Я знаю, с чем иду. Живо к границе!
Каин секунду колебался, глядя на две седые фигуры на мосту, но затем его глаза наткнулись на ворота заставы в пятидесяти шагах позади: оттуда на мост уже высыпали пешие десятки паладинов с арбалетами и щитами, которых пока сдерживал только приказ Галахада не вмешиваться в его поединок.
— Пошли, Кристи! — бессмертный жёстко схватил упирающегося юношу за воротник куртки и силой рванул его по мосту назад, мимо коня Галахада, в сторону чернеющих в тумане стальных ферм Стии. — Не мешай двум старым баранам бодаться на узкой доске — если они за тридцать лет не наговорились, тут уж медицина бессильна!
Они побежали вдоль парапета к середине разлома, а на каменной арке моста остались стоять только двое.
Галахад даже не повернул головы вслед пробежавшим мимо его стремени мальчишке и рыжему: он знал, что на середине моста перед стийским бастионом разводное крыло поднято на цепях на три сажени вверх, и пока беглецы будут договариваться с чужеземной стражей у обрыва, всё решится здесь, на этих десяти шагах мокрого булыжника.
— Значит, сталь, Ланселот, — тихо сказал командор, поднимая двуручник в высокий уставной замах у правого плеча.
Эл молча выдернул свой меч из наспинного кольца.
Кристофер был прав: положение бывшего сотника казалось безнадёжным.
Перед ним стоял не просто рядовой латник и не полуслепой ищейка с сетями. Галахад был лучшим мечом действующей армии Литерии, закованным в полный миланский панцирь из калёной стали, в то время как на Эле была лишь рваная суконная куртка да повязка на выжженном трупным ядом правом плече.
Но самым страшным врагом Эла на этом мосту был его собственный клинок.
Стоило ветерану взглянуть в открытое, благородное лицо человека, которого он сам когда-то вынес из боя мальчишкой и который сейчас стоял перед ним без капли личной корысти, защищая лишь свою клятву и родину, — как кожаная рукоять двуручника в ладонях Эла мгновенно стала холодной и чужой.
Древнее благословение Килтера узнало в Галахаде идеального, беспримесного сына веры. Направь Эл хотя бы тень мысли на то, чтобы рассечь этот белый плащ или пролить кровь бывшего ученика, — и его пальцы обратились бы в мёртвый камень раньше, чем сталь прошла бы полпути.
И Эл закрыл сердце на глухой замок.
Он перестал смотреть на Галахада. Перед его внутренним взором на этом мосту больше не было ни старого друга, ни командора сотни.
Там, посреди дороги к границе, двигалась лишь одна вещь — длинная, откованная в столичных кузницах полоса казённого железа в чужих руках да стальные заклёпки на панцирных ремнях, которые мешали Кристоферу успеть опустить разводной мост за его спиной
«Я не трону человека. Я сломаю его меч. Железо об железо».
Пальцы на рукояти сомкнулись со стальным хрустом.
Галахад пошёл в атаку первым — широко, мощно, по всем правилам высокой храмовой школы: длинный выпад с шагом и сокрушительный диагональный разруб от плеча до бедра, способный перерубить пополам конного всадника вместе с седлом!.
Уходить в глухую оборону и принимать такой удар на жёсткий блок с раненой правой ключицей для Эла значило лишиться руки с первого же скрещения клинков.
И старый сотник «Алых крыльев» противопоставил правильной рыцарской школе свою дикую, звериную круговерть инерции.
Вместо того чтобы пятиться или поднимать меч навстречу, Эл низко, почти касаясь коленом мокрой брусчатки, нырнул вперёд и влево — прямо под свистящее лезвие Галахада.
Тяжёлый двуручник в руках Эла пошёл не в блок, а по пологой восходящей спирали снизу вверх, сам докручивая корпус ветерана вокруг опорной ноги. Сталь ударила плашмя снизу по сильной части клинка Галахада, с оглушительным колокольным звоном и снопом белых искр забрасывая меч командора высоко вверх, в пустоту, и раскрывая его грудь.
Любой другой боец в это мгновение вогнал бы острие в подмышку открывшегося противника.
Но Эл не мог колоть в плоть.
Продолжая неистовое вращение корпуса за улетевшим в сторону собственным мечом, старик на полном ходу врезался левым, здоровым плечом и локтем прямо в стальной нагрудник Галахада, а каблуком сапога с размаху ударил по голенищу его латного поножа.
Страшный таран семипудового тела сбил командора с шага; латы громыхнули о каменный парапет моста, но Галахад устоял на ногах и уже через полвздоха, перехватив свой двуручник в полумеч, коротким обратным движением полоснул стальным яблоком эфеса в висок разворачивающегося Эла.
Эл едва успел подставить под удар стальное перекрестье собственной гарды у самого лица.
Лязг металла о металл прозвучал над пропастью как удар кузнечного молота. От чудовищной отдачи в правом плече Эла под тугой соляной повязкой что-то горячо и влажно хрустнуло — свежий рубец под ключицей лопнул, заливая грудь под рубахой липкой кровью.
От острой боли в глазах старика на долю секунды потемнело, и в груди непроизвольно вскипела короткая волна ответной солдатской ярости.
И тут же пальцы правой руки на рукояти двуручника онемели.
Хват ослаб прямо посреди клинча. Галахад мгновенно почувствовал эту слабину: мощным рывком своих закованных в сталь рук командор отжал непослушный клинок Эла вниз и с разворота нанёс сокрушительный рубящий удар лезвием поперёк груди бывшего сотника.
Эла спасло только то, что левая рука всё ещё помнила инерцию падающего меча: буквально на одном темляке и пальцах левой кисти он дёрнул своё тело назад за тяжестью уходящего к земле двуручника. Острие меча Галахада лишь на полпальца достало до груди ветерана, со свистом распоров суконную куртку и рубаху от ключицы до пояса и оставив на коже длинную, но неглубокую алую борозду.
Эл откатился по мокрым камням к правому парапету моста, тяжело дыша и зажимая рану взглядом.
Позади него, в тридцати саженях на середине разлома, у белой известковой черты перед поднятым стальным пролётом Стии уже стояли Каин и Кристофер. Юноша высоко над головой поднял бронзовую бляху судьи Шена, отчаянно крича сквозь грохот водопада слова пароля стийскому сотнику, который свесился с клепаного бастиона на той стороне щели.
Внутри чугунной башни «Железного Зуба» глухо загремели стопоры цепной лебёдки — стийцы услышали пароль, и тяжёлое стальное крыло разводного моста со скрежетом начало медленно опускаться через пропасть.
Но опускаться ему предстояло ещё не меньше минуты, а сзади по мосту от ворот заставы к месту поединка уже бегом приближались первые шеренги пеших паладинов с арбалетами.
Галахад видел, что мост за спиной противника опускается.
Лицо командора исказилось суровой решимостью: он понял, что больше нельзя фехтовать по правилам дуэли — ещё минута, и добыча уйдёт на чужую землю.
С коротким боевым кличем во имя Килтера старый рыцарь бросился на стоящего у парапета Эла, вкладывая всю мощь своих плеч и вес стального доспеха в один вертикальный, рубящий сверху вниз удар от самого неба — удар, который должен был разрубить и выставленный меч отступника, и его седую голову до самого седла.
Эл стоял у зубчатого края над стопятидесятисаженной бездной. Бежать было некуда.
Он посмотрел вверх, на летящую с неба широкую сверкающую полосу стали в руках Галахада.
В голове бывшего сотника «Алых крыльев» в это последнее мгновение не осталось ни боли в разорванном плече, ни страха смерти, ни обиды на человека перед ним. Осталась лишь абсолютная, кристальная пустота и одна-единственная точка в пространстве — середина падающего сверху вражеского клинка, там, где три года назад столичные кузнецы допустили крошечную перекалку металла у дола.
«Сломать эту сталь. Чтобы пацан дошёл».
Благословлённый самим Килтером двуручник в руках Эла вдруг вспыхнул изнутри незримым, гудящим жаром согласия — таким чистым и полным, какого ветеран не испытывал за все двадцать три года своей проклятой службы.
Обе руки старика — и здоровая левая, и истекающая кровью правая — слились с рукоятью в единый монолит.
Эл не стал подставлять свой меч под падающее лезвие Галахада горизонтально. Вместо этого он с низкого приседа выпрыгнул навстречу удару всем телом, закручивая свой пудовый двуручник снизу вверх и наотмашь по крутой диагонали — вкладывая в этот встречный маятник и вес собственных семи пудов, и дикую инерцию разворота, и всю нерастраченную силу своей старой души.
Два великих клинка Литерии встретились в воздухе над пропастью лезвием в лезвие, под острым рубящим углом.
От удара такой чудовищной, нечеловеческой мощи над мостом словно ударила молния: ослепительный сноп бело-голубых искр брызнул во все стороны на пять саженей, а грохот столкнувшейся стали перекрыл рёв горной реки на дне ущелья.
На долю секунды оба меча замерли в воздухе, выгнувшись тугими дугами.
А затем уставная казённая сталь Галахада не выдержала встречи с клинком, которого когда-то коснулась рука самого бога.
Раздался сухой, оглушительный, как пушечный выстрел, звон лопнувшего металла.
Двуручный меч командора Галахада переломился ровно посередине полотна. Три фута отсечённой, сверкающей стали со свистом взмыли вверх и, кувыркаясь в клубах бурого смога, полетели через парапет вниз, в чёрную бездну Пограничного разлома.
Продолжая неостановимое движение своего победного витка, Эл не опустил лезвие на безоружного командора — в последний миг он довернул кисти и со всего размаху, плоской голоменью своего широкого меча, как железной лопатой, ударил Галахада по стальному наплечнику и грудине.
Удар сбил старого рыцаря с ног, как кеглю, и опрокинул навзничь на мокрую брусчатку моста, выбив дух из лёгких и заставив обломок эфеса вылететь из его латной рукавицы.
А секундой позже тяжёлое острие двуручника Эла с глухим каменным хрустом вонзилось на два вершка в гранитную плиту мостовой — ровно в полупальце от седого виска лежащего на спине командора Галахада.
Подбежавшие сзади на двадцать шагов пешие паладины с арбалетами как один вкопанно замерли на месте, не смея пустить болт, пока их командир лежал под клинком старого сотника.
А в сорока саженях позади Эла тяжёлое стальное крыло разводного моста со стороны Стии с оглушительным железным грохотом наконец легло на каменный уступ прямо за белой пограничной чертой, соединяя два берега пропасти.
Часть 18. Я открою этот ларец на своих условиях.
Над серединой Пограничного разлома стоял только гул ветра в стальных фермах да глухой, непрерывный рёв невидимой на дне пропасти реки.
Остриё пятифутового двуручника Эла уходило на два вершка в мокрый гранит мостовой — в полупальце от седого, испачканного каменной крошкой виска командора Галахада. По широкому, иссечённому старыми зазубринами полотну меча сверху вниз, от самой гарды, медленно ползла тонкая алая струйка: это капала кровь самого Эла из разорванного рубца под правой ключицей и свежей борозды на груди, смешиваясь с дождевой изморосью и угольной копотью.
На самом лезвии чужой крови не было ни капли.
В двадцати шагах позади, со стороны распахнутых ворот заставы «Врата Света», вкопанно застыли три шеренги пеших паладинов и четверо конных оруженосцев. Десятки тяжёлых арбалетов смотрели прямо в широкую спину бывшего сотника «Алых крыльев», пальцы стрелков лежали на спусках, но ни одна тетива не смела щёлкнуть: одно рефлекторное движение рук старика на рукояти — и тяжёлая сталь вошла бы в череп лежащего на брусчатке командира раньше, чем болт пролетел бы половину пути.
А в сорока саженях за спиной Эла, сразу за широкой полосой мокрой белой извести, очерчивающей предел земель Килтера, уже неподвижно лежал опущенный через воздушную бездну стальной пролёт стийского разводного моста.
Там, на чугунных площадках бастиона «Железный Зуб», в жёлтом свете газовых рожков грозно поблёскивали широкие раструбы стационарных многострельных баллист и выстроились в два ряда стийские арбалетчики в глухих воронёных шлемах, прикрывая стоящих у самого края Кристофера и Каина.
Галахад лежал на спине в своём помятом миланском панцире, глядя снизу вверх вдоль серой стальной полосы меча прямо в осунувшееся, залитое потом и гарью лицо Эла.
Старый командор не пытался потянуться к поясу за кинжалом и не отводил головы от лезвия. В его суровых серых глазах не было страха смерти — только глубокое, мучительное потрясение старого солдата, который впервые за тридцать лет столкнулся с тем, чего не мог объяснить его железный устав.
— Почему... не рубишь, Ланселот? — тихо, одними побелевшими губами спросил Галахад так, что слышал только склонившийся над ним ветеран. — Твой удар прошёл сквозь мою защиту. Ты мог снести мне голову вместе с клинком... а вместо этого повернул меч плашмя в последний миг.
Эл тяжело, со свистом в надорванной груди дышал, опираясь обеими руками на перекрестье своего меча, как на костыль. Правую руку под разорванной курткой било крупной, неудержимой дрожью от перенапряжения, но хват не слабел.
— Ты и сам знаешь почему, Галахад, — глухо ответил старик, глядя сверху вниз в глаза своему бывшему ученику. — Тот, кто коснулся этой стали двадцать три года назад, связал меня по рукам крепче любых кандалов. Мой меч не идёт в братскую плоть. Даже если эта плоть гонит меня на плаху через всю страну по приказу столичных подлецов.
Взгляд командора скользнул по чистой, без единого кровавого пятна режущей кромке у своего виска, вспомнил рассказ молодых рыцарей у взорванного бункера на Чёрной реке — и его седые брови дрогнули.
Священный клинок Килтера не отверг своего хозяина.
По всем канонам Церкви, если паладин преступал клятву, впадал в ересь или поднимал руку на неправое дело, благословлённая сталь должна была обратиться в мёртвый, неподъёмный груз в его ладонях. Но меч Ланселота только что в честном бою перерубил пополам клинок действующего командора Ордена, защищая беглого мальчишку. Значит, в глазах самой высшей воли, вложенной в этот металл при сотворении, старый изгнанник в рваной куртке возчика был чище тех, кто подписал приказ о его казни.
— Пацан никому в Литерии зла не сделал, Галахад, — тихо добавил Эл, пока командор молча переваривал эту страшную для его веры истину. — И камень Скат'илраса, за которым вы гнались, больше никогда не попадёт ни на ваши алтари, ни в руки ищеек. Мы уносим эту беду с вашей земли за хребет. Не заставляй меня ломать об твоих ребят последние кости.
Эл с коротким усилием здорового левого плеча рванул рукоять вверх, с каменным скрежетом выдёргивая остриё двуручника из гранитной плиты моста.
Он не стал пятиться спиной вперёд, прикрываясь мечом или держа побеждённого командора на мушке.
Старый сотник «Алых крыльев» просто закинул тяжёлый клинок на плечо, повернулся к застывшим в двадцати шагах рядам арбалетчиков своей широкой, окровавленной спиной и ровным, тяжёлым шагом усталого пехотинца двинулся прочь по мосту — к белой известковой черте, где у края стального настила его ждали Кристофер и Каин.
В рядах паладинов позади него мгновенно прокатилось железное движение.
Два десятка стальных луков поднялись выше, беря на прицел незащищённый затылок и лопатки уходящего старика. Молодой сотник во главе первого ряда, видя, что командор больше не под клинком, набрал в грудь воздуха и вскинул руку:
— Первая шеренга — целься в отступника!..
— Опустить самострелы!! — громовой, перекрывающий шум водопада голос Галахада ударил снизу от парапета, как удар бича.
Командор тяжело поднялся с мокрой брусчатки на одно колено, придерживая латной рукавицей помятый наплечник, и посмотрел на замерших стрелков таким взглядом, что арбалеты в руках молодых рыцарей сами собой дрогнули и поползли вниз.
— Брат-командор?.. — растерянно обернулся к нему сотник, указывая мечом на удаляющуюся в буром тумане фигуру Эла, которой до белой черты оставалось уже не больше пятнадцати шагов. — Они же уходят за границу! Мальчишка и дезертир! Если мы не дадим залп сейчас, стийцы поднимут мост!
Галахад медленно выпрямился во весь рост у края пропасти. Ветер трепал его испачканный углями и каменной пылью белый плащ, а у сапог лежал перерубленный пополам клинок.
— Сотник Ланселот пал три года назад при пожаре в обители Святого Праведника, — холодно и раздельно, глядя прямо перед собой в серую мглу разлома, произнёс старый рыцарь. — Его имя занесено в поминальный список нашей сотни и закрыто печатью Капитула. А стрелять в пустой стийский туман через пограничную черту без объявления войны Совету Мастеров я не приказывал. Оружие к ноге! Подберите убитых в рудном сарае!
Ни один паладин в строю не посмел возразить.
Эл услышал эти слова за своей спиной, когда до белой полосы извести оставалось пять шагов.
Старый ветеран не обернулся и не сбил шага — лишь его седая голова чуть заметно склонилась вперёд в коротком, безмолвном поклоне человека, принявшего последний долг от старого товарища.
Ещё три шага по мокрому тёсаному известняку. Два. Один.
Подкованный каблук его рваного рудничного сапога наступил на размытую дождём белую полосу и перешагнул через неё, с глухим металлическим звоном опустившись на рифлёный чугунный настил стийского пролёта.
Литерия осталась позади.
— Поднимай крыло!! Стопори цепь! — рявкнул сверху в медную переговорную трубу стийский офицер в воронёном полудоспехе, едва все трое беглецов переступили край разводной секции.
Внутри скального бастиона «Железный Зуб» с оглушительным шипением открылись паровые клапаны, в ответ загрохотали пудовые шестерни лебёдок, и толстые, смазанные чёрным тавотом якорные цепи по бокам пролёта натянулись как струны.
Чугунный настил под ногами Кристофера, Эла и Каина вздрогнул и плавно пошёл вверх.
Юноша стоял, схватившись рукой за холодную клёпаную балку перил, и не отрываясь смотрел назад, сквозь поднимающуюся стальную стену моста — туда, где на той стороне стопятидесятисаженной пропасти, в сером мареве угасающего дня, неподвижно белела одинокая фигура старого командора у парапета, а за ним темнели квадратные башни заставы «Врата Света» и угасал багровый огонь на далёком Столпе Бдения.
Спустя полминуты многопудовая стальная рама разводного моста с глухим, сотрясающим скалу ударом встала вертикально, намертво перекрывая амбразуру бастиона и отсекая западный берег вместе с его колоколами, молитвами и кострами.
Два железных засова толщиной в бревно со скрежетом вошли в каменные пазы по бокам.
Они стояли внутри приёмного каземата крепости «Железный Зуб».
Кристофер огляделся вокруг, тяжело дыша, и ему показалось, что он попал внутрь гигантского заводного механизма.
Здесь не было ни единого куска белого камня, ни одной фрески или позолоченного диска. Над головой смыкались низкие своды, целиком обшитые толстыми листами клёпаного серого чугуна с рядами крупных гранёных заклёпок. Вдоль стен в железных кожухах тянулись горячие медные трубы паропроводов, от которых в каземате стоял густой, тёплый дух разогретого машинного масла, каменного угля и мокрой окалины; под потолком в сетчатых железных плафонах ровно шипели белым светом рожки газовых светильников.
А прямо перед ними, полукругом ощетинившись взведёнными шестизарядными арбалетами с коробчатыми магазинами сверху, стоял десяток стийских пограничных пехотинцев.
Солдаты были невысокими, коренастыми — вперемешку коренные восточные римы со скуластыми желтоватыми лицами и потомки переселенцев с севера. На всех были одинаковые, пригнанные по фигуре кирасы из матовой воронёной стали без единого лишнего украшения, кроме выбитого на груди строгого геометрического знака: равноплечих Весов, опирающихся на остриё короткого меча.
Ни у одного из двадцати человек в каземате на шее или оружии не было ни малейшего осколка Део.
И Кристофер вдруг почувствовал это отсутствие всем своим существом.
Исчез тот постоянный, изматывающий душу ледяной зуд в основании черепа, которым четыре с лишним десятка дней его давила незримая сеть литерийских Столпов Бдения. Здесь, за саженной толщей чугунной брони и базальтовой скалы Стии, воздух был абсолютно пустым, сухим и свободным от чужого магического надзора. Даже запертая за пазухой в свинцовом футляре «Слеза Скат'илраса» молчала, как обычный булыжник.
Из-за спин арбалетчиков вышел начальник караула — сухопарый, чисто выбритый сотник средних лет с седыми висками, в воронёном нагруднике и с тяжёлым чеканным знаком войскового судьи-дознавателя на стальной цепи поверх воротника. В левой руке он уже держал ту самую круглую бронзовую бляху Шена, которую Кристофер перебросил ему через щель моста минуту назад.
Сотник внимательно переводил острый, лишённый всяких эмоций взгляд с личной печати Тайной Канцелярии в своей ладони на троих оборванных, залитых кровью и сажей пришельцев, вышедших со стороны вражеской заставы.
— Знак подлинный, — сухо, с отчётливым жёстким выговором восточных гор произнёс офицер, сжимая бляху в кулаке. — Личная печать старшего дознавателя третьего ранга Шена из Первого стола Совета Мастеров. И слово «Пепел в чаше весов» соответствует прямому предписанию Комитета Обороны от прошлого месяца. Но самого дознавателя Шена я перед собой не вижу. Зато вижу троих людей с литерийского берега, за которыми только что гналась вся пограничная сотня Ордена Килтера. Оружие к осмотру. Кто вы такие и где владелец знака?
Каин, стоявший на полшага правее Кристофера, при виде стальной цепи с Весами Джастора на груди офицера странно, едва заметно передёрнул плечами.
Бессмертный не улыбался. Он исподлобья, с тяжёлой, затаённой неприязнью смотрел на чеканное изображение равноплечих Весов на стене над внутренними воротами каземата, и его левая рука под рваным плащом непроизвольно сжалась в кулак, словно здесь, на земле бога Справедливости, незримая тень у его левого плеча стала вдвое тяжелее и холоднее.
Вперёд на полшага выступил Эл.
Старый ветеран, несмотря на кровоточащую грудь и мертвенную бледность, держался перед стийским командиром с тем спокойным, несокрушимым достоинством человека, который сам всю жизнь водил людей в бой и знал язык военных приказов не хуже любого судьи.
— Дознаватель Шен остался на конспиративной явке в Среднем городе Вальдкреста, господин сотник, — ровно и глухо ответил Эл, не опуская глаз перед направленными на него дулами магазинных самострелов. — Пять дней назад его связной с юга погиб в Медной лощине, а сам груз, за которым охотился Первый стол Совета, попал в руки старшего гончего Инквизиции. В Вальдкресте группа Шена попала под облаву Галахада, его напарник Коршун погиб. Чтобы груз не ушёл в Столицу Литерии, Шен передал нам свою печать, свинцовый контейнер и приказал прорываться с объектом через перевал напрямую к вам, пока он сам отводит слежку в городе.
Стийский сотник сузил узкие тёмные глаза: — Объект у вас?
Эл молча повернул голову к Кристоферу: — Покажи край коробки, малец. Но защёлки не трогай.
Кристофер расстегнул верхнюю пуговицу своей прожжённой суконной куртки и на два пальца выдвинул из-за пазухи угол массивного свинцового футляра с казёнными стийскими клеймами экранирования на крышке.
Офицер узнал работу оружейных мастерских Совета с первого взгляда. Он коротко поднял руку в кожаной перчатке, и десяток пехотинцев за его спиной синхронно, с единым металлическим лязгом, приподнял стволы арбалетов вверх, ставя храповики на предохранитель.
— По инструкции Тайной Канцелярии для особо опасных вложений первого класса вскрывать контейнер внутри пограничного бастиона запрещено, — отчеканил сотник, мгновенно переходя на сухой деловой тон устава. — Вы должны сдать опечатанный футляр мне под расписку в сейф комендатуры, а сами будете препровождены под караулом в нижний карантинный барак до прибытия курьеров из столицы или самого судьи Шена.
— Не выйдет, сотник, — спокойно, но с металлом в голосе отрезал Эл, и его левая ладонь чуть плотнее легла на рукоять двуручника у плеча. — Ты не хуже меня знаешь, что лежит внутри этого свинца. У тебя на заставе восемьсот человек гарнизона, пороховые погреба и паровые котлы под давлением. Если этот камень останется у тебя в сейфе без живого носителя, который умеет держать его резонанс в узде, или если твой писарь сдуру приоткроет крышку на полвершка для описи, — от твоего «Железного Зуба» к утру останется только оплавленная воронка в скале.
Стийский офицер нахмурился, переводя острый взгляд на бледное лицо Кристофера, из-под рваного ворота которого виднелся край прокованного свинцового нагрудника. В Стии не любили и боялись дикой магии Первых не меньше, чем в Литерии, — только здесь к ней относились не как к религиозному греху, а как к непредсказуемому взрывчатому веществу, которое лучше держать подальше от механизмов и пороха.
— Что вы предлагаете? — холодно спросил сотник. — Шен в своём предписании не указывал особого порядка конвоирования.
— Шен выйдет к границе через двое-трое суток, когда спадёт оцепление в Вальдкресте, — сказал Эл. — Мы не пойдём внутрь вашей крепости и не станем спускаться по главной военной дороге в долины, чтобы не тащить эту пороховую бочку через ваши заводы. Дай нам сухой паёк на три дня, чистые бинты, мазь от ожогов и пропусти через обходной штольневый рукав на восточный склон хребта, к старому рудничному тракту у Чёрных сосен. Мы встанем лагерем на открытом камне в пяти верстах от бастиона. Когда Шен перейдёт мост — пришлёшь его к нам за футляром и печатью. И твоя голова перед Советом будет цела, и бастион не взлетит на воздух.
Сотник пограничной стражи думал ровно десять секунд, взвешивая на внутренних весах риски упустить груз против риска запереть в собственной пороховой крепости троих отчаянных головорезов с древним артефактом Высшего Круга, которые только что на его глазах прорубились сквозь сотню отборных паладинов Литерии.
Наконец он резко кивнул и вернул бронзовую бляху Кристоферу:
— Разумно. Предъявите этот знак внешним разъездам, если к вам выйдет патруль на склоне. Сержант Тао — выдать им из цейхгауза три дорожных пайка, перевязочный пакет, кремень и флягу спирта, после чего провести по шестому вентиляционному штреку за внешний периметр форта! На выход даю полчаса.
Переход сквозь каменное чрево «Железного Зуба» занял у них меньше двадцати минут, но за эти двадцать минут Кристофер увидел больше чудес кузнечного дела, чем за всю свою прежнюю жизнь.
Хмурый стийский сержант с коротким шестизарядным самострелом у пояса и газовым фонарём в руке вёл их по длинным, вырубленным прямо в толще чёрного базальта подземным галереям, которые прорезали горный массив насквозь, выводя с обрывистого берега Пограничного разлома на пологие восточные склоны.
Здесь всё двигалось, стучало и работало без участия человеческих рук или магических заговоров.
По потолку в чугунных подвесах с тихим шелестом бежали бесконечные стальные цепи приводов от главной водяной турбины, установленной где-то на дне водопада; каждые сто шагов в боковых штреках гудели массивные цилиндры воздушных насосов, гнавших свежий воздух в нижние казематы, а по узким железным рельсам на полу сновали самоходные грузовые платформы с углём и ящиками арбалетных болтов, приводимые в движение тугими спиральными пружинами в человеческий рост.
И при этом нигде не было слышно ни криков надсмотрщиков с бичами, ни унылого бормотания молитв, какие сопровождали любой труд в Литерии. Рабочие в пропитанных маслом кожаных куртках и медных защитных очках у горнов переговаривались между собой коротко, свободно и по делу, поглядывая на большие круглые часы со стрелками, висевшие на перекрестках тоннелей.
В конце шестого вентиляционного штрека сержант остановился перед тяжёлой железной дверью с винтовым затвором, вручил Каину плотный парусиновый мешок с прессованными мясными галетами, крупой, салом и перевязочной ветошью, крутанул чугунный маховик запора и распахнул створку наружу:
— Тропа вниз до старой сосновой засеки свободна. Ближе пяти вёрст к казённым плавильням в долине без сопровождения судьи Шена не спускаться — стрелки на вышках бьют без предупреждения. Справедливого пути.
Троица шагнула через железный комингс порога наружу, и за их спинами глухо ухнула захлопнувшаяся стальная дверь, окончательно отрезав их от пограничной суеты.
Кристофер остановился на каменистой тропе и полной грудью вдохнул ночной воздух.
Они стояли на восточном склоне Кряжа Скорби.
Высокие зубчатые пики хребта, за которыми остались Литерия, Вальдкрест и сотня Галахада, теперь возвышались за их спинами гигантской чёрной стеной, заслоняя отсюда и вой ветра в Мёртвом ущелье, и дым пограничной заставы.
А впереди и внизу, под высоким, расчистившимся от туч звёздным небом сорок третьей ночи, расстилалась совсем другая земля.
Склон здесь спускался не отвесными безднами, а широкими, поросшими густым вековым сосняком и кедром каменными террасами. Далеко внизу, за десять или пятнадцать вёрст от гор, в темноте широкой долины багровыми гроздьями светились огни больших стийских литейных заводов и кузнечных посадов, откуда ветер лишь изредка доносил слабый запах каменного угля, но прямо вокруг них, на горной террасе, пахло чистой мёрзлой хвоей, смолой и талой родниковой водой.
И главное — вокруг стояла настоящая, живая лесная тишина, в которой не гудел ни один дозорный камень.
Они спустились по тропе ещё на три версты вниз, пока железные бастионы перевала окончательно не скрылись за каменным гребнем, и вышли на широкую, защищённую от ветра тремя гранитными скалами поляну у чистого горного ручья, где среди старых кедров чернели остатки давно заброшенной углежогной ямы.
Эл, шедший последние полверсты уже только на чистом упрямстве и тяжело опиравшийся левой рукой на плечо Кристофера, остановился посреди поляны и с глухим выдохом опустился на поваленный кедровый ствол.
Двуручник со стуком лёг на мох у его сапог.
Кристофер по привычке торопливо огляделся в поисках глубокой расщелины под корнями или каменного навеса, куда можно было бы забиться в темноте, чтобы не светить лицами, но старик вдруг поднял на него глаза и устало махнул здоровой рукой в сторону сухого бурелома у края поляны:
— Натаскай сушняка, малец. Побольше, чтоб до утра хватило. И смолистых веток на растопку не жалей.
Кристофер замер на месте, не веря своим ушам: — Сушняка?.. Ты хочешь развести костёр прямо здесь, на открытом месте?! А если дым или зарево увидят с вершин?!
Эл посмотрел на него долгим, странно потеплевшим взглядом, откинулся затылком на шершавую кору кедра и впервые за последние две недели тихо, почти беззвучно усмехнулся в седую бороду:
— Оглянись вокруг, Кристофер. Над нами нет больше ни вышек лесной стражи, ни конных разъездов Ордена, ни ищеек с сетями. А стийским стрелкам за горой плевать, кто жжёт сучья в старом лесу за их периметром. Разводи огонь. Большой, в полроста. Хватит нам жрать сырое мясо в волчьих норах.
Несколько секунд юноша просто стоял посреди поляны, осознавая смысл этих простых слов.
Сорок три дня. Сорок три бесконечных дня и ночи с того самого утра, когда они переплыли Белую реку и выпороли катрийские нитки из его куртки, огонь в их жизни означал только одно — предательство, погоню и верную смерть. Они грелись собственным дыханием в ледяных каменных щелях, давились мёрзлыми сухарями в темноте угольных трюмов, а любое пламя — даже искра на его собственных пальцах — было врагом, которого следовало тут же забить грязью и снегом.
Кристофер молча повернулся, пошёл к бурелому и принялся обеими руками ломать и стаскивать к ручью сухие, звенящие от смолы кедровые ветви и толстые сосновые плахи.
К нему, не говоря ни слова, присоединился Каин: бессмертный одним пинком сапога перешиб пополам сухостойное бревно в обхват толщиной, приволок его к середине поляны и сложил поверх кучи хвороста настоящий таёжный костёр.
Кристофер достал из стийского пайка тяжёлое стальное кресало, кремень и кусок пропитанного селитрой трута.
Два резких удара камнем по стали — и сноп горячих оранжевых искр упал на сухую кедровую бересту.
Пламя занялось не робким, воровским язычком, какой они прятали за камнями в тупиках штолен, а сразу взметнулось вверх широким, гудящим золотым столбом. Сухая хвоя радостно затрещала, стреляя в чёрное звёздное небо роями красных искр; вокруг по мёрзлому мху и заснеженным валунам разлился круг яркого, живого света и такого густого, ласкового тепла, что у Кристофера от одного этого вида защипало в глазах.
Он стоял в двух шагах от ревущего костра, протянув к огню обе свои израненные, покрытые старыми шрамами и свинцовой гарью ладони, и чувствовал, как от пальцев до самых плеч уходит въевшаяся в кости за полтора месяца вечная ледяная стужа Литерии.
Через час на перекладине над огнём уже вовсю булькал жестяной котелок с густым, наваристым кулешом из стийской крупы и копчёного сала, а на плоских камнях у углей шипели и подрумянивались толстые ломти мясных галет.
Первым делом Кристофер с Каином занялись ранами Эла.
При ярком свете костра грудь и правое плечо старого паладина выглядели так, словно его протащили сквозь железную борону: косой порез от меча Галахада, к счастью, оказался поверхностным и лишь рассек кожу над рёбрами, но старая воронка от отравленного болта под ключицей снова разошлась и кровила. Впрочем, дурной трупной черноты в ней больше не было — шла чистая, здоровая красная кровь.
Каин без лишних церемоний плеснул на обе раны казённым стийским спиртом из фляги — отчего старик лишь глухо крякнул и сжал в кулаке кедровую кору, — густо смазал края порезов тягучей жёлтой мазью из смолы и воска, выданной сержантом, и наложил свежую, чистую повязку из сухого льна.
Когда с перевязкой ветерана было покончено, Эл, привалившись здоровым боком к прогретому огнём валуну и приняв из рук мальчишки дымящуюся кружку с горячим варевом, кивнул на его грудь:
— Снимай и ты свою сбрую, малец. Насовсем снимай.
Кристофер опустил взгляд на свою грудь, где под рваной суконной курткой на сыромятных ремнях всё ещё висели две стянутые кожаным шнуром половинки десятифунтового свинцового щитка старого Горна.
Юноша медленно стянул куртку и рубаху, расстегнул окислившиеся от пота и крови железные пряжки на спине и обеими руками снял с себя тяжёлую, изломанную и оплавленную посередине свинцовую броню, положив её на камень у костра.
Ощущение было таким, словно с его грудной клетки сняли мельничный жёрнов.
Он сделал первый за три недели по-настоящему глубокий, полный вдох всей грудью — так что хрустнули расправившиеся рёбра и ключицы. Кожа над сердцем, сплошь покрытая бугристыми розовыми и белыми рубцами от вскипевшего олова и трения металла, жадно впитывала тепло живого костра.
И в ту же секунду, стоило свинцовому экрану опуститься на землю, мир вокруг Кристофера снова распахнулся во всю свою бездонную глубину.
Он услышал тихое, сонное дыхание вековых кедров вокруг поляны; почувствовал, как под мёрзлой землёй бьются в гранитных жилах тёплые подземные ключи; ощутил живое биение человеческого сердца Эла в двух шагах слева и ледяную, неподвижную пустоту чёрного камня в груди Каина справа.
А из глубины его собственной крови, больше не сдерживаемой ни единым золотником свинца, плавно и мощно поднялась знакомая горячая волна.
Скат'илрас внутри черепа расправил плечи.
Но Кристофер не испугался, не схватился за голову и не начал судорожно искать глазами железку, чтобы обжечь себе пальцы.
Юноша просто спокойно опустился на скрещённые ноги перед костром, положил ладони на колени и, даже не закрывая глаз, выстроил внутри своей груди — ровно по той незримой черте чуть ниже ключиц, которую нащупал за дни горного перехода, — плотную, спокойную запруду собственной воли.
Он не гнал древнюю кровь прочь и не пытался сделать вид, что её нет. Он признавал её тяжесть, её тысячелетний жар, текущий по его собственным жилам, но держал этот поток в берегах так же уверенно, как берега Пограничного разлома держали ревущую горную реку.
Давление за висками мягко уперлось в этот внутренний барьер, покачнулось и остановилось, превратившись в ровное, покорное гудение силы на дне груди.
Эл, внимательно наблюдавший за лицом паренька поверх края своей кружки, увидел, что зрачки Кристофера в отблесках костра остались чистыми, тёмно-карими, без единой золотой искры, и удовлетворённо кивнул:
— Держишь без железа?
— Держу, — спокойно ответил Кристофер, беря ложку и пододвигая к себе котелок с горячим кулешом. — Здесь в горах нет Столпов, которые давят на голову со всех сторон, и никто не гонит в спину. Пока я спокоен, он не перешагнёт черту у горла. А эти два куска свинца... — юноша посмотрел на лежащие на камне расколотые пластины со следами молота одноногого кузнеца из «Волчьих выселок», — я не выброшу. Заверну в тряпку и положу на дно мешка. На память о Горне.
Каин, который устроился чуть поодаль от яркого круга света, прислонившись спиной к стволу сосны и положив на колени свой двурядный стийский самострел, не притронулся к еде.
Бессмертный сидел, подперев кулаком подбородок, и задумчиво смотрел не на костёр и не на своих спутников, а на лежавший посреди поляны между ними плоский свинцовый футляр рима Шена с защёлкнутыми стальными замками.
С тех пор как они перешли мост и оказались на территории Стии, с Шутом происходило что-то неладное. Вся его обычная дорожная болтливость словно замёрзла на том продуваемом ветрами пролёте над пропастью; в глазах стояла тяжёлая, колючая настороженность человека, вернувшегося в дом, где когда-то вынесли смертный приговор всей его жизни.
— Свинец Горна можешь хранить хоть под подушкой, Кристи, — наконец негромко заговорил Каин, указывая кончиком ножа на закрытый свинцовый ларец у огня. — А вот что вы, два великих стратега, собираетесь делать через два дня с этой коробочкой, когда из Вальдкреста по нашему следу притопает её законный заказчик — господин дознаватель Шен из Тайной Канцелярии?
Эл перестал жевать, отложил деревянную ложку и хмуро посмотрел на свинцовый футляр.
В самом деле: в горячке прорыва через мост и переговоров со стийским сотником у них была одна задача — вырвать камень из рук вожака гончих и унести ноги за пограничную черту. Но теперь, в тишине ночного леса, главный вопрос встал перед ними во весь рост.
— Уговор с Шеном в подвале Марты был ясный, — медленно проговорил старый сотник. — Мы не даём «Слезе Скат'илраса» уйти в Столицу к Патриарху и отбираем её у ищейки, а взамен Тайная Канцелярия открывает нам границу и даёт свободный проход в Стию. Свою часть сделки рим выполнил: без его бляхи и пароля мы бы сейчас лежали на том мосту под арбалетами Галахада.
— И поэтому ты, как честный солдат своего слова, через два дня лично вручишь этот свинцовый ларец с поклоном в лапки стийских судей? — в голосе Каина впервые за вечер прорезалась знакомая едкая, ледяная насмешка. — Святая простота, Ланс! Ты хоть понимаешь, что сделают мастера Стии, когда получат в свои кузницы кристалл Высшего Круга с живой кровью Скат'илраса внутри?
— Шен сказал, они хотят лишить Литерию главного оружия перед войной, — нахмурился Кристофер.
— Ох уж эти мне сказки для маленьких детей! — Каин резко подался вперёд к костру; отсветы пламени заиграли на его высоких скулах и в прищуренных глазах. — Если бы Совет Мастеров хотел просто лишить Килтера игрушки, они бы сбросили этот камень на дно Пограничного разлома под сто саженей воды и гранита — и дело с концом! Но Шен пёрся за ним через две границы со специальным экранированным ларцом! В Стии нет своих сильных магов, Кристи, у них порода сухая, как железная стружка. Зато их инженеры в центральных арсеналах уже полвека строят машины, которые выкачивают ману из кристаллов Део механическим путём — через медные катушки и соляные кислоты, без всяких заговоров!
Бессмертный ткнул ножом в сторону багрового зарева стийских заводов далеко внизу в долине:
— Отдайте им «Слезу Скат'илраса» послезавтра — и через год эти праведные поклонники Весов Джастора поставят её в свой главный котёл, перейдут мост с огнемётными трубами и выжгут до чёрного шлака не только твоего друга Галахада, Ланс, но и все деревни отсюда до самого Вальдкреста во имя высшего равновесия! А главное — как только Шен получит камень и доложит наверх, что рядом с камнем гуляет живой шестнадцатилетний мальчуган, от которого этот камень заводится с пол-оборота, — как ты думаешь, отпустят они нашего Кристи гулять на все четыре стороны?! Да они запрут его в соседнем чугунном каземате под тем же самым предлогом государственной необходимости!
На поляне у костра повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском горящих кедровых сучьев.
Эл мрачно буравил взглядом угли. Старый ветеран «Алых крыльев» слишком хорошо знал изнанку тайных приказов любых государств, чтобы спорить с очевидным: бессмертный был прав в каждом слове. Для Совета Стии Кристофер в связке со «Слезой» был точно такой же бесценной деталью оружия, какой он был для вожака гончих и столичного Капитула.
А внутри самого Кристофера, стоило ему посмотреть на свинцовый футляр у своих ног, за плотиной у ключиц мягко, вкрадчиво шевельнулся голос предка.
На этот раз Скат'илрас не давил силой и не грозил — он говорил как старший, умудрённый опытом советник, обращающийся к равному:
«Предатель впервые за тысячу лет говорит дело, мой мальчик, — прошелестела мысль в глубине сознания юноши. — Ни жрецам Килтера, ни кузнецам Джастора нельзя доверять то, что принадлежит нашей крови. Но и таскать эту свинцовую коробку за пазухой по чужой стране ты долго не сможешь — при первой же проверке на внутренних заставах Стии её найдут. Решение проще, чем ты думаешь. Откинь защёлки прямо сейчас. Коснись камня голой рукой и втяни мою старую силу обратно в наши жилы. Камень обратится в пустую серую пыль, которую ты завтра отдашь этому риму в коробке, а вся мощь останется внутри нас — там, откуда её не вырвет ни один вор!»
Предложение звучало так логично и заманчиво, что пальцы правой руки Кристофера на колене невольно шевельнулись.
Действительно: выпить силу из камня, превратить его в мёртвый мел, как те выгоревшие куски породы в кузнице Горна, и навсегда избавиться от проклятого маяка, который тянул за ними погоню через весь материк.
Кристофер поднял взгляд от свинцового ларца и посмотрел прямо на Каина:
— А что будет, если я прямо сейчас открою футляр и сам заберу силу из «Слезы» в себя, чтобы камень погас и стал пустым? Он ведь говорит, что тогда стийцам достанется просто кусок мела.
Каин услышал это и тихо, беззвучно рассмеялся, покачав рыжей головой:
— Ох, старина Скат! Ну до чего же шельма, а? Даже сидя под замком у ключицы, умудряется торговаться как портовый меняла!
Бессмертный поднялся из-под своей сосны, подошёл вплотную к костру, присел на корточки перед юношей и посмотрел ему прямо в зрачки своими холодными, тысячелетними глазами:
— Слушай меня внимательно, Кристи, и не верь ни единому слову этого старого лиса. Знаешь, почему в этом камне до сих пор бьётся его сила и почему три столичных магистра Литерии выжгли себе мозги, когда попытались взять её? Потому что в «Слезе» залита не просто чистая мана Део. Там впечатана третья часть его собственной прижизненной души и памяти в момент полной силы! Сейчас вы с ним внутри твоей черепушки боретесь почти на равных только потому, что он в тебе — всего лишь пробудившийся зов крови из старых генов, а тело твоё принадлежит тебе с рождения.
Каин ткнул пальцем в свинцовую крышку ларца:
— Но если ты сейчас, со своими шестнадцатилетними смертными жилами и неокрепшей головой, приложишь ладонь к этому осколку и пустишь его содержимое в себя — этот довесок его подлинной души влетит в тебя как раскалённое ядро в пороховой погреб! Твоё собственное «я», твой остров Катри, твоя матушка и все твои «четыре грани» сгорят в одну секунду без остатка! На этом бревне у костра останется сидеть живой, стопроцентный архимаг Скат'илрас в новом молодом теле, а от мальчика Кристофера не останется даже воспоминания! Вот чего он от тебя добивается!
За внутренней заслонкой в груди юноши на миг воцарилось ледяное, злое безмолвие разоблачённого игрока — Скат'илрас даже не стал отрицать правду, понимая, что Каин видит его замысел насквозь.
— А разбить его кузнечным молотом или утопить в реке? — глухо спросил Эл от валуна.
— Обычным железом камень Первого Круга не расколоть, Ланс, — покачал головой Каин. — Чтобы разбить его, нужен удар такой же высшей магии или твой благословлённый двуручник на полном маху — да только если вы расколете «Слезу» с полной зарядкой здесь на поляне, взрыв снесёт полгоры вместе с нами и тем стийским бастионом наверху. А утопишь на дне реки без свинца — через месяц вся рыба на сто вёрст вверх брюхом всплывёт, и искатели по фону достанут его баграми за два дня.
Кристофер сидел перед огнём, переводя взгляд с сурового лица старого паладина на бледное лицо бессмертного, а затем опустил глаза на тяжёлый свинцовый футляр у своих сапог.
Внутри него больше не было ни прежней детской растерянности, ни желания переложить решение на чужие плечи.
Сорок три дня его гнали через этот жестокий материк как дичь, пытаясь сделать то безмолвным рабом в храмовом подвале, то сосудом для чужого воскрешения, то разменной монетой в войне больших держав. Но он выжил. Выжил благодаря старику, который закрывал его собой от стрел, благодаря кузнецу, оставшемуся в кандалах у Чёрной реки, и даже благодаря этому безумному рыжему убийце, который тащил их мешки через ледники.
Юноша протянул правую руку — ту самую руку со сросшимся переломом пясти, которую вчера пытался украсть у него предок, — и спокойно положил ладонь поверх холодной свинцовой крышки закрытого ларца.
— Значит, эту коробку не получит никто, — твёрдо и негромко сказал Кристофер. — Ни стийский судья Шен, ни столичные епископы, ни тот, кто сидит в моей крови.
Эл с интересом приподнял седую бровь: — И что же ты надумал, малец?
— Мы не будем ждать здесь Шена два дня, чтобы отдавать ему оружие для новой войны, — Кристофер поднял голову, и в отблесках большого свободного костра его осунувшееся юношеское лицо казалось удивительно взрослым и спокойным. — Долг за его бляху и проход через мост мы уже заплатили сполна: мы спасли ему жизнь в Вальдкресте, убили вожака гончих и не дали камню достаться Литерии. Этого с его Совета Мастеров хватит. А «Слезу» в этом свинцовом ларце я понесу с собой сам.
— Зачем она тебе, если ты не можешь её открыть? — прищурился Каин.
— Сейчас не могу, — ровно ответил юноша, и за его внутренней преградой у ключиц древняя кровь невольно притихла, вслушиваясь в стальные нотки его голоса. — Сейчас он сильнее меня и сожжёт мою голову, если я коснусь камня. Но так будет не всегда. За эти шесть недель я научился держать его за горлом и брать тридцать долей без потери памяти. Через год или два, когда мои собственные жилы станут крепче камня, а я сам научусь управлять тем, что течёт во мне с рождения, — я открою этот ларец на своих условиях. И заберу из камня силу так, что сгорит в нём память старика, а не моя!
На поляне у ручья стало совсем тихо — только трещали смолистые ветви в огне да шумела вода на перекатах.
Каин смотрел на шестнадцатилетнего парня снизу вверх, и постепенно на губах древнего Предателя расплылась широкая, совершенно искренняя, лишённая всякого яда улыбка — пожалуй, первая настоящая улыбка за все дни их знакомства.
— А знаешь что, Ланс? — тихо сказал бессмертный, поворачиваясь к старому паладину. — Кажется, из нашего островного найденыша и впрямь вырастет такое чудовище, что нам с тобой на старости лет краснеть за него не придётся! Обокрасть разом и Инквизицию Килтера, и Тайную Канцелярию Стии, и собственного тысячелетнего прадедушку в своей башке — да за такой план я готов таскать его мешок ещё полгода бесплатно!
Эл допил из кружки остатки горячего варева, поставил её на камень рядом со своим двуручником и с тяжёлым, но каким-то светлым вздохом потянулся здоровым плечом:
— Значит, завтра до рассвета снимаемся со стоянки, пока Шен не перешёл мост и стийские разъезды не начали искать нас у Чёрных сосен. Уйдём по старым угольным тропам на север, в вольные предгорья за трактом, где нет ни заводских вышек, ни судейских постов. А бронзовую бляху рима оставим здесь на видном камне у кострища — пусть знает, что мы живы и расчёт закрыли.
Утро сорок пятых суток встретило их на высоком скалистом уступе восточного отрога гор, в двадцати верстах от пограничного бастиона.
Они вышли с ночной стоянки за час до света, оставив на плоском валуне у потушенного кострища круглую бронзовую печать судьи Шена — ровно посередине круга из серого древесного пепла, как немой ответ на его пароль «Пепел в чаше весов».
Сейчас в чистом, морозном воздухе горного утра над далёким восточным горизонтом разгоралась широкая алая полоса восхода.
Кристофер стоял на самом краю каменной террасы, поправляя на плечах лямки потяжелевшего заплечного мешка. На самом дне этого мешка, завёрнутые в старую холстину, лежали две расколотые половинки свинцового щитка кузнеца Горна, а поверх них, надёжно укрытый войлочным плащом, покоился тяжёлый свинцовый ларец с запертой внутри «Слезой Скат'илраса».
На груди же самого юноши под простой суконной рубахой больше не было ни фунта чужого металла.
Ветер с востока свободно бил в его грудь, и под кожей в такт ровному, спокойному дыханию мерно и глубоко текла его собственная, горячая кровь — опасная, древняя, ждущая своего часа, но покорная руке своего хозяина.
Справа от него, опершись здоровой левой рукой на эфес стоящего у ноги двуручника и подставив изрезанное шрамами лицо первым лучам солнца, стоял Эл. Слева, на краю обрыва, закинув ногу на камень и сдвинув на затылок серую повязку с огненно-рыжих волос, щурился на дымные долины Стии Каин.
Впереди, уходя уступами вниз от подножия хребта, расстилался огромный, незнакомый край: тёмно-зелёные моря таёжных лесов, серебряные ленты быстрых горных рек, дымящие трубы далёких железных городов и сотни вёрст открытых дорог, где никто не ждал их с готовой петлёй у межевого столба.
Кристофер посмотрел на своих спутников, затем перевёл взгляд вперёд, на залитую утренним светом долину, и сделал первый шаг вниз по каменистой тропе:
— Пошли. Нам ещё далеко идти.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
