Дорога Бессмертного

Сад. 1

Я ощутил прохладу и открыл глаза. Первое, что я увидел – трава, лицом в которой я лежал, и несколько цветов в ней, которых я не знал. Это насторожило меня, поскольку я был весьма известным травником и знал на вид все растения родного Кадамора, да и окрестных земель тоже. Подняться я не мог – будто бы тело моё всё ещё спало. Вдруг увидел я, что надо мною стоит ребёнок, мальчик лет десяти, не более, в белой тунике с широким узорчатым поясом, темноволосый и меднокожий, как уроженцы Бентийского полуострова.

- Вставай, – сказал он мне радостно. – Вставай! У тебя получилось.

- Я умер? – спросил я.

Он на секунду смолк и хмыкнул.

- Глупец. Всё наоборот. Ты победил смерть. Вставай же!

Вдруг я ощутил, что тело моё начало мне поддаваться, и вскоре приподнялся, сев в траву.

- Молодец. Молодец! Добро пожаловать!

Я оглянулся было на его голос, но его уже не было – я был один. Моё подозрение о посмертных видениях только крепло. Подпитывало его и то, что я никак не мог вспомнить, что было до этого момента, и как я здесь оказался.

Я окинул окружение взглядом: были золотые сумерки, и находился я в некоем саду, обнесённом высокими белыми стенами с декоративными полуколоннами. Сидел я между двух крупных деревьев, которые тоже, к своему огорчению, не смог распознать, в довольно высокой траве с сочными зелёными колосьями, и рядом со мною проходила изгибающаяся дорожка из белых каменных плит. Ухватившись за дерево, я поднялся на ноги и зашагал к ней. Одним концом дорожка уходила куда-то за массивное изогнутое аркой дерево и ансамбль камней, а другим – оканчивалась беседкой из мраморных изваяний людей и животных, поддерживающих резную крышу с голубой черепицей, с фонтанчиком внутри.

Подойдя к этому фонтанчику, я взглянул на своё отражение в воде – верный способ узнать, живой ты или мертвец, ведь мёртвые, как известно, не имеют отражения. Тем не менее, отражение было, и было оно совершенно знакомым мне: высокий лоб, усталые серые глаза, впалые щёки и тонкий нос, и линия каштановых с проседью волос, которая за мои полвека успела подняться уже дальше темени. На мне была, как я понял, моя прогулочная туника с длинным подолом и коричневым плащом, но куда-то подевалась соломенная шляпа. Сандалии, впрочем, оставались при мне, что уже радовало. Порыскав по карманам, я не смог обнаружить при себе ни одного предмета, хотя обычно я никогда не выдвигался из дому без пригоршни монет и своей сумки. Словом, творилось что-то очень странное.

Я попробовал местной воды – она была довольно солона на вкус, подобно целебным источникам в горах Ведарии, и это навело меня на мысль, что я могу находиться где-то там. Выпив достаточно, чтобы не ощущать более жажды, я направился по белым плитам за согнутое дерево и дальше по саду. Представало мне всё больше удивительных растений, которых я нигде не встречал прежде, и всё сильнее пугало меня, что ни одного из них я не могу назвать – решительно ни одного, от былинки до дерева. Также тревожило меня, что не вижу я в этом саду ни души.

Но тут вдруг я услышал голоса, доносившиеся откуда-то сверху – с одной из стен сада, которая в закатном свете имела насыщенно-рыжий цвет, разбитый тенями колонн и деревьев. Дорога вела как раз туда – начинала она подниматься ступенями, выходила на приподнятую площадку с аркадой и поднималась дальше, пока, наконец, не выводила на саму стену. Поднявшись, обнаружил я, что стены моего сада были не заграждением, но лишь отделкой склонов котлована, в котором он располагался: теперь же я вышел на уровень земли, и раскинулся передо мной вид ещё более грандиозного сада, идущего, сколько видит взор, то вздымаемого холмами, то уходящего в низины, то проваливающегося в другие небольшие подземные зоны, подобные моей. Беседки, колоннады, аркады, дороги, лестницы испещряли этот пейзаж, и от него закружилась моя голова – никогда прежде не видел я столь огромного сада. Но затем, обернувшись, увидел я ещё более удивительную вещь: квадратная пирамида белого камня, составленная из восходящих всё выше террас, уходила в небо, и на каждой террасе виднелись всевозможные плодовые деревья и кустарники, цветы и травы, и потоки воды нисходили по специальным желобам с самой вершины бесконечными водопадами.

В чувство меня привёл металлический звон – мелкие удары молотка о металл. Я опустил взгляд на землю и увидел кузнеца. Это был плечистый высокий мужчина с сильным лицом, заметной щетиной и густыми усами, одетый в кожаный фартук и сгорбленный, вопреки всему своему внушительному росту, ниже меня, вокруг какой-то мелочи, которую держал он на небольшой наковаленке, вделанной в пень. Располагался он в углу небольшой квадратной мощёной площадки, на которую выходила лестница из моего сада. Рядом с ним под небольшим навесом стояла печь, сам же он работал под открытым небом. Выделывая деталь, он то и дело что-то ворчал, и я сразу же узнал голос его как тот, что слышал снизу.

- Приветствую тебя, почтенный! – обратился я к нему в надежде, что язык мой будет понят.

- И тебе не хворать, – ответил тот совершенно по-моему, так близко и понятно, как я и не ожидал услышать. Впрочем, поддерживать разговора он не стал, а лишь продолжил возиться со своим творением.

- Скажи, почтенный, что это за место? Где я? Уж не… – попытался припомнить я название тех гор, о которых только что думал, и вдруг удручился тем, что названия этого уже не могу нащупать в памяти. Это было похоже на то, как когда образы сна, только что яркие, исчезают из памяти, но уверенность в том, что они там, всё ещё сохраняется.

- Нет, – отрезал вдруг мой собеседник. – Этого места ты знать не можешь. Но добро пожаловать.

Ещё сильнее разлилась по мне тревога, и я не выдержал:

- Я мёртв? Скажи мне, добрый друг, я умер?

- С чего ты так решил? – не отвлекаясь от работы, спросил он. В голосе его слышалась лёгкая усмешка.

- Всё здесь как-то… Очень странно. И знакомо, и нет. У меня нет моих вещей, но я всегда ношу их с собой. Я не узнаю ни единого цветка, хотя я… Я… - Но кто я? Я уже не помнил этого. Это пугало меня всё сильнее, и я запинался всё больше в своих словах.

Но вдруг собеседник мой поддержал меня, не переставая звенеть наковальней:

- Ты решил, что ты умер, потому что ты очнулся невесть где и не можешь ничего понять.

- Да! Именно так! Быть может, всё это – видение, которое предстаёт моему медленно погибающему рассудку? Обрывки знакомых образов, людей и мест, которые носят на себе запредельные силы, вступающие в общение с моей истекающей кровью душой прямо тогда, когда я это говорю. Ты ведь очень похож на кого-то, кого я знаю! Во всяком случае… Во всяком случае, ты тоже человек!

Кузнец зубасто улыбался, звеня только громче. Он покачал головой.

- Что в жизни видел – то и в смерти видишь, известная история… Только вот это ложь. Хочешь, докажу?

- Прошу!

- Легче не бывает. Наверх посмотри. И только попробуй сказать, что ты такое раньше видел.

Я задрал голову к небу, не понимая, что такого я должен там видеть. Сперва увидел я звёзды: невероятную россыпь звёзд, столь ясную и пёструю, что и в темнейшую ночь прежде не мог столько разглядеть, а ведь это была не ночь – лишь сумерки. Это было странно, но страннее показалось мне то, что, куда бы я ни посмотрел, я не мог найти солнца – ни заходящего, ни восходящего. Откуда же шёл огненный свет? У меня закружилась голова от попыток найти его источник. Вдруг я увидел то, что походило на очень яркую горящую ленту в небесах – она колыхалась и ходила из стороны в сторону, как живая. Проследив за нею взглядом до её истока, обнаружил я, что уходит она в некую мерцающую массу, опускающуюся за горизонт и окружённую рыжими от света облаками. В какой-то момент масса эта изогнулась, и увидел я в ней нечто, что напоминало выгнутое змеиное тело, но состоящее из пламени. В этот миг овеяло светом всё вокруг, и понял я, что этот кровавый закат – от того, что сокрыто там, за горизонтом, и что пускает свои странные ленты через весь небосвод. От этого осознания ноги мои подкосились, а голова закружилась, как будто стоял я на краю обрыва в бездну и зачем-то посмотрел вниз.

- Вот-вот! – засмеялся кузнец.

- Это было весьма бестактно, друг мой, – послышался вдруг мелодичный голос из-за деревьев. – Как по отношению к нашему новому гостю, так и по отношению ко мне, ведь это я обыденно говорю им посмотреть на небо. Теперь же он упадёт в обморок, а я – затаю на тебя обиду.

Неожиданная речь эта, пожалуй, прервала падение моё в обморок, и я оглянулся. Меж деревьев стояла высокая фигура – очень высокая. Этот человек был выше меня и выше кузнеца, быть может, на треть его роста, если не на половину. Одет он был весьма умеренно – но не в том смысле, что скромно (даже решительно нет), а в том только, что почти не одет. На нём была набедренная повязка с поясом, в котором, кажется, переливались драгоценные камни, сандалии с ремнями до икр, также усыпанные камнями, и изукрашенное оплечье поверх голого торса, с массой мелких узоров или письмен, тоже с изрядным количеством самоцветов. Но более, чем весь вид этого наряда, удивил меня цвет его кожи – он был совершенно чёрным. Не коричнево-чёрным (такие народы были известны мне), но совершенно холодно-чёрным, с иссиня-серым отливом, и кожа его была совершенно гладка. Он напоминал статую из полированного чёрного камня, стройную и рельефную одновременно. Затем я увидел его лицо – оно показалось мне странным: было оно вытянутым сверху вниз, будто бы не имело губ, было по-странному ровным и пропорциональным. Можно было бы сказать, что оно красиво, – и даже очень красиво, – но это была не та красота, которая подкупает сердца, но скорее та странная холодная красота, от которой хочется скорее отвратить взгляд. Его волосы – ещё чернее и переливчатее, чем его кожа – были длинны и собраны в плотный хвост каким-то золотым кольцом. Также в кольцах из золота были все его длинные, тонкие, чёрные пальцы. Было же этих пальцев по четыре на каждой руке, а не по пять, как у людей. Золотыми были и его глаза.

- Напугал свинью ботвой! – расхохотался вдруг кузнец, и я вспомнил, где я. – Надо и другим иногда дать порезвиться. Но не волнуйся, я сейчас закончу и уйду, и следующий уже будет в твоём полном распоряжении.

- Как всегда, ты уходишь от беседы, как только она начинает быть интересной. Но ладно… – вдруг обратился этот великан ко мне. – Дорогой гость! Прошу, прости моему другу его бестактность. Мы оба весьма рады тому, что ты явился сюда. Прошу, скажи, как твоё имя?

- Я… – начал было я, но вдруг оборвался. Мои тревоги подтвердились – и имени своего я уже не помнил, как и названий земель, как и всего прочего. Это огорчило меня в глубине души, а на поверхности, видимо, привело в вид ужаса, всем легко заметный, и тут кузнец перехватил разговор.

- Нету у него ещё имени, не видно, что ли?

Видимо, теперь это было правдой. У меня снова закружилась голова.

- Восхитительно, – протянул чёрный человек. – Милый мой гость! Позволь мне назвать тебя.

- Назвать? – выдохнул я. Это уже было что-то совсем немыслимое. Получить имя заново? И от кого? И зачем?

- Да, – просто ответил он. – Я хочу дать тебе имя. Если ты согласишься, конечно, ведь всякое дело подобного рода может происходить лишь с согласия. Но, если ты согласишься, я назову тебе затем своё.

- Он же даже не знает, на что соглашается, – возразил кузнец.

- Ведь в этом же и вся забава, – улыбнулся ему чёрный человек. Затем обратился ко мне: – Друг мой, мне кажется, что ты любишь забавы. Неужто я ошибаюсь?

- Пусть лучше попросит меня ему объяснить, – снова возразил кузнец. – Вставать у нас надо на твёрдую ногу, друг. Иначе ошибок не избежать.

- Зануда, – ответил ему чёрный. – Милый гость, запомни раз и навсегда: у нас не бывает ошибок. Ошибки существуют лишь до тех пор, пока ты смертен, а для нас с тобой – да и для него тоже – есть лишь познание, бесконечное и прекрасное.

- Смертен? – выдавил я из себя. Я, казалось, слушал эти слова, и понимал каждое из них по отдельности, но ни во что общее они не складывались – решительно отказывались. Я будто бы потерял нить из рук, но при этом нить оставалась у меня в руке, и я забыл не о том, что это за нить, а о том, что такое рука.

- Познание! – выпалил кузнец, не помогая моему сосредоточению. – Это слова того, кому решительно плевать на других, вот что это такое. Ты посмотри на него: он совсем свежий. Он же вообще не понимает, что происходит, и где он находится.

- Как правило, когда кому-то слишком не плевать на других, это не кончается ничем хорошим ни для него, ни для них. А что свежий… Пожалуй, пожалуй. Хм… – чёрный человек замер, его расслабленная поза с опорой на дерево приобрела некую странную собранность. – Как тебе имя “Цал”? Нравится звучание?

- Тф, делайте что хотите, – буркнул кузнец и зазвенел молотком с новой силой.

- Действительно, – пропел чёрный. – Это ведь так ужасно – делать, что хочется. Чистое преступление.

- Что значит это имя? – спросил я.

В ответ на это чёрный звонко расхохотался, заглушив даже молот своего оппонента.

- Значит! Милый мой, имена пусты, они ничего не значат. Приписывать имени значение – значит, убивать его имянность. Есть только форма, сосуд, который наполнять будет уже его носитель. Тебе нравится этот сосуд?

Я помедлил. Слишком уж быстро всё это было. Но затем я увидел, что меня терпеливо ждали и не желали торопить, и, не имея никаких доступных мне доводов “против”, решил всё же подыграть.

- Этот сосуд… Звучит красиво.

- Именно, – засиял чёрный человек. – Он прекрасен, он мой шедевр. Ты берёшь это имя? Я придумал его, как только тебя увидел. Оно твоё, явно твоё!

Я снова запнулся. Тут придётся через что-то переступить.

- Да. Пусть будет “Цал”.

- Отлично! Цал, я приветствую тебя, – и он поклонился мне, стоя на прямых ногах, но удивительно низко опустив торс, как акробат или фокусник, и я слегка поклонился в ответ, в основном, головой. Когда он выпрямился, он продолжил: – Что же, как договаривались. Моё имя – Лим.

- А я – Мирдангор, – сказал кузнец.

- Да, он Мирдангор, – подтвердил Лим равнодушно. – И он очень горд тем, что сам придумал себе это имя.

- Сконструировал, – поправил Мирдангор.

- Одно и то же. Услышишь это имя – и поймёшь, каковы бывают издержки его “твёрдой ноги”. Мир-дан-гор… Я чувствую изнеможение, когда заканчиваю это произносить.

- Не вижу в этом несправедливости, – усмехнулся кузнец. – Чем молоть языком попусту, лучше объясни ему толково, что он и где он. Да так, чтоб больше в обморок он не валился. И где-нибудь не здесь. Вы мне мешаете.

- Что ж, я как раз намеревался пройтись. Не желаешь ли прогуляться, друг мой Цал?

Мои ноги страшно изводили меня болью, сколько я их помнил, но почему-то не теперь. Мир же вокруг начинал светиться для меня какой-то давно забытой прелестью, будто интриговал. Это, да ещё и в сочетании с прямым приглашением, привело к единственному ответу, который я мог здесь дать.

- Веди.

Сад. 2

Мы пошли по белой дороге вдоль ровных стройных деревцев, и какое-то время никто ничего не говорил. Я всё никак не мог смириться с тем, что все местные растения недоступны моему знанию, и не мог понять, оттого ли это, что я вдруг всё забыл, или же оттого, что эти растения мне неведомы. Впрочем, я начинал уже верить во второе, и на почве этого переставал огорчаться столь сильно. Любопытство побеждало во мне горечь с каждым новым шагом и каждым новым видом. Вновь прошёлся я взглядом по огненной ленте в небе, затем попытался приметить какие-нибудь строения среди сумеречных зелёных пейзажей, и, видя то башенку, то дом, то небольшую крепость, то огороженный участок сада, всё сильнее воспитывал я в себе удивление. Наконец, вновь взглянул я на заросшую белую пирамиду. Она была так огромна, что казалась обманчиво-близкой – но один точный взгляд на землю, из которой она вздымалась, и на превращающуюся в нить дорогу, что вела к ней, давал понять, что идти до неё весьма долго.

- Что это за пирамида? – спросил, наконец, я.

Лим улыбнулся.

- Это Висячие Сады, – ответил он. – Дом хозяина этого места. Его Творца.

- Бога?

- Нет-нет, всего лишь Творца. Среди смертных распространено совмещение всех этих фигур в одну, но на самом деле они кардинально различны. Творцы творят миры своими усилиями, а Боги их просто… Помышляют. Потому что мысли Богов – это и есть реальность, как мы её знаем.

- То есть, там живёт тот, кто… Построил этот мир?

- Да. Впрочем, это не совсем мир. Он слишком мал для мира. Мы просто называем его Садом, потому что это то, чем он и является. Здесь нет народов с их историей, нет цивилизаций, нет тысячеязычия… В общем-то, даже Смертных тут нет. А мир без Смертных далеко не всякий Творец счёл бы полноценным миром.

- Я всё же не могу отделаться от чувства, что я умер. Это очень странное место. Я никогда не читал ни о чём подобном в нашем писании, но я всем существом чувствую, что это не может быть жизнью. Оно за жизнью. Оно загробно.

- Твоё “существо”, Цал, пока ещё не может отделаться от сна, которым была твоя смертная жизнь. Это вечная беда смертных – всё, что им неизвестно, они сравнивают со смертью и понимают через неё. Ушли споры и войны? Это смерть пришла. Ушла боль? Точно умер. Прекратил страдать и мучиться мыслями от недостижимого? Мертвее не бывает. Но это всё вздор, мой друг, чистый вздор. Бытие бывает хаотично и упорядоченно, преисполнено энергий и лишено их, оно бывает приятно и противно. Ум, что слишком близко воспринял и перенял жажды смертных тел, неизбежно будет ждать дурного и рисовать его всё детальнее, ослепнув тем самым к другой половине бытия. И, когда она неизбежно приходит, – ведь хорошее тоже не может не прийти, как и плохое, – она воспринимается как знак ещё большего грядущего зла, или же как знак уже случившегося непоправимого зла. Но всё это иллюзии, Цал, и ты будешь постепенно от них освобождаться. Некоторые уйдут быстро, другие останутся надолго. Бессмертные редко полностью освобождаются ото всех уз Смертного ума. Я несвободен, и рад этому. Ещё менее свободен Мирдангор. Да и Творец наш…

- Он и вас сотворил?

- Нет, нет. Мы лишь гости его Сада, такие же Бессмертные, как и ты. Сам он воздерживается от создания существ крупнее букашки. Страсть его – растения. И, пожалуй, у него есть в этом вкус.

Пока Лим рассказывал, я вдруг заметил, что горизонт в том направлении, куда шли мы, стал по-странному близок.

- Неужто это край света? – со смехом спросил я.

- Да, – спокойно ответили мне, и я снова ощутил головокружение. – Как я сказал, это небольшой мир. Многие в Метакосмосе и вовсе возразили бы против того, чтобы называть это миром. Но не бойся, там есть перила.

- Они… Они… Высокие?

- Умеренно. Не бойся, друг мой, высоты тебе тоже бояться совсем ни к чему. И даже пустоты. Бессмертному нечего бояться.

- Но если я свалюсь за край мира, я же буду просто… Вечно… Падать? Я… Я не хочу вечно падать.

Лим хохотнул.

- Во-первых, друг мой, ты не будешь вечно падать – ты будешь парить в пустоте. Впрочем, если не научить тебя ходить сквозь неё, ты можешь весьма долго пропарить в ней до того, как поймёшь, что делать. Во-вторых же, в нашем Саду тебе не грозит и это – и всё благодаря Арцот.

Имя это сразу врезалось мне в ум. Оно было очень острым, или, возможно, обжигающим. Каким-то звонким и неудобоваримым. Будто само собою говорило оно с моим умом, только раз услышанное.

- Арцот? – переспросил я.

- Да. Это Нерождённый – тот самый, чей ореол питает своим светом растения нашего Сада. Ты уже видел его, частично. Он не даст тебе отплыть далеко, если ты сам того не избрал.

Я вновь посмотрел на горящую ленту в небе. Меня проняла дрожь. Теперь у этой ленты было имя, и я его знал - Арцот. И у того, к чему она шла где-то там, за горизонтом – это тоже был Арцот. И облака вокруг? Были ли и они Арцот? Я не знал, и уж точно не имел в распоряжении слов, которыми мог бы задать подобный вопрос.

Тем временем мы уже подошли к краю мира. Бездонная звёздная пустота предстала моему взору, столь яркая и пёстрая в своей не залитой лишним светом черноте, что дух мой перехватило, и я даже не сразу осознал, что стою на краю обрыва, выше которого ничего не может быть. От бесконечности меня отделяла белая балюстрада из мрамора или чего-то, что было очень на него похоже – балясины её представляли собой резные фигуры со всевозможными растительными мотивами, а поверхность перил была выделана под неровный древесный ствол с резным рисунком коры. Я решился посмотреть вниз и увидел ещё одну огненную ленту, которая опоясывала обрыв в бездну на протяжении всего, что мог я видеть.

- Арцот… – протянул я.

- Не стоит злоупотреблять именами Нерождённых, – предостерёг меня Лим. – Для них называние – почти физический акт, как если бы я взял тебя за твой плащ. Впрочем, наш Арцот весьма терпелив.

Вдруг услышал я флейту и, заозиравшись, увидел мальчика, что сидел на балюстраде, свесив ноги в бездонную пустоту, и играл. Это был тот самый мальчик, который приветствовал меня здесь.

- Это он. Я его видел! Он поднял меня, – заговорил я восторженно, как будто я сам ребёнок.

- Нет, друг мой, это не он, – ответил мне Лим с улыбкой. – Это всего лишь отражение. Он не слышит тебя и не ответит.

- Стало быть, тогда я видел его настоящего? Ведь он говорил со мной, он поприветствовал меня…

- Боюсь, что и там было только отражение. Видишь ли, отражения воспринимают лишь то, с чем им наказано работать, и, как только выполнят свою работу, исчезают без следа. Просто целью его работы в тот момент был ты сам. Здесь же его цель - Нерождённый. Он играет для него.

Музыка вскоре прекратилась. Мальчика уже не было. Не скажи мне это Лим, я решил бы, что он бросился вниз.

- Где же… Хозяин этого отражения?

Взглядом своим Лим показал на пирамиду.

- Он… И есть Творец?

- Верно. Желаешь направиться туда?

- Желаю. Но она далеко… Очень далеко.

- Она в самом центре Сада, а мы – на краю. Но позволь тебе кое-что показать…

Тут Лим одним шагом своей длинной ноги поднялся на балюстраду, после чего, стоя только на ней одной, повернулся ко мне и затем отнёс другую ногу в сторону пропасти. Будто бы поставив её вровень с первой, но на пустоте, оторвал он от балюстрады вторую ногу – и остался на месте. Так, не спеша, отходил он от Сада в звёздную пустоту – и улыбался. Я в этот миг не был уверен в том, что я чувствовал, но слова явно давались мне с трудом.

- Это… Как?

- Это очень просто, мой друг, – ответил он. – Бессмертного не определяют никакие Смертные узы, кроме его привычек. Ты привык к низу и верху, к бездне и к вышине, к падению и к взлёту. Но это правда лишь для мира, тебя породившего. Ты стоишь сейчас ногами на земле не потому, что какой-то закон заставляет тебя – здесь нет таких законов. Ты стоишь сейчас на земле лишь потому, что думаешь, будто это единственное, что ты можешь. Но это не так. Этому тебе предстоит учиться. И вот твой первый урок: встань на балюстраду.

У меня вновь резко закружилась голова, ноги ослабли. Лим, видя это, сказал:

- Сейчас в тебе бушует Смертное. Оно говорит тебе, что ты умрёшь. Но опасность грозит не тебе – а только ему. И то, чего оно страшится, для него неизбежно. Ибо удел всего Смертного – смерть. Ты же, Цал, иди ко мне.

Лим протянул мне когтистую свою окольцованную руку, но я не мог двинуться с места – или, во всяком случае, не мог поначалу. Я надеялся, что сейчас он бросит это, но он не двигался и ничего не говорил, и никто не мог бы сказать, сколько времени прошло – да и что такое здесь время? Я смотрел на эту руку, на эти когти и кольца, на эти звёзды, на балюстраду, и поначалу мысли гонялись в голове моей быстрее, чем мог я за ними уследить, но затем осели. Я перестал ощущать онемение в теле, и слабость стала поддаваться. Тогда я посмотрел в его глаза – эти золотые, по-странному строгие сейчас глаза, холодные в духе и яркие в цвете. И я понял: он не ждал ничего иного, кроме согласия. Он не допускал другого. Другого не существовало, и ни кузнец, ни Творец, ни этот Арцот не могли бы найти это другое, потому что все они выбрали не его – так что где уж там я, который ещё ничего в этом не смыслит?

Я протянул ему руку, и он помог мне взобраться.

- А теперь – ступай вперёд, – повелел Лим.

Я был уверен, что мне будет куда страшнее, что я сейчас опать впаду в ступор и спущусь с балюстрады на землю – но страха уже не было. Это было весьма странно.

- Я держу, – сказал чёрный человек. В его голосе совсем не было прежней насмешливости, и крупная рука его и впрямь весьма крепко сжимала мою.

И всё же я стоял какое-то время – не от самого страха, но потому, что ждал этого страха. Я дожидался ответа от своей души, хоть какого-то мановения. Но его не было. Было лишь то, что вокруг меня – Сад, Лим и бездонная звёздная пустота. И сам Лим, похоже, прекрасно это понимал, как и прежде, не пытаясь торопить нигде.

Наконец, вздохнув и выдохнув, я сделал шаг вперёд – и тут же полетел вниз, повиснув на руке чёрного человека.

- Ты обманул меня! – закричал я. – Что это за чертовщина! Чёртов злодей! Конечно, давай, доверься чёрному человеку! Чёрный человек всегда говорит правду! А с рогами ты что сделал, подпилил?! Боги, какой же я идиот! Какой идиот! Идиот! ИДИОТ!

Лим хохотал во весь голос.

- Похоже, я уже вижу настоящего тебя, а не этого робкого Смертного! – похвалил он. – Но да, победить страх – это ещё только полдела. Главные полдела, потому что остальное – вопрос техники. Во-первых, Цал, прекрати бить ногами. И руку мою перестань колотить.

Гнев мой унялся быстро. Правильные слова всегда унимают его мгновенно, ведь он, в отличие от страха, чистое проявление ума, а потому подчинён рассуждению. Держаться за его руку мне было совершенно не трудно, хотя я уверен, что в прежней моей жизни она бы уже отнялась у меня к этому времени. Вдруг, провисев на ней какое-то время в покое, я осознал, что могу держаться так сколько угодно, ничего не меняя. Осознание это привело меня к тому, что, по-видимому, ничто и не тянет меня вниз.

- Отпусти, – сказал я, и Лим разжал руку.

Я остался на месте. Лим расхохотался вновь.

- Ты учишься быстрее многих! Теперь двинь рукой. Ощути своё движение, но сначала – по частям. Тело всё ещё может захотеть удариться в панику разом. Не давай ему. Это не плавание в воде – здесь не утонешь. Эта привычка у нас тоже вредит.

Вскоре я уже понимал, как двигаться, и попытался выпрямиться. И это вполне получилось, однако стоял я как-то неровно относительно Лима, как будто под небольшим углом к нему – к тому же, я всё ещё был там, куда по старой привычке провалился, и не знал, как подняться обратно.

- Отлично, – сказал он. – Ты, похоже, победил все основные привычки, обыденно служащие преградами. Теперь же, Цал, тебе нужно вернуться к привычкам, потому что только через них ты начнёшь передвигаться в пространстве.

- Вернуться к привычкам?

- Да. Ты должен построить их заново на том чистом поле, которое только что создал. Представь себе, есть Бессмертные, которые никогда этого не сделали. Их порой можно встретить, гуляя по пустоте, в случайных местах. И далеко не все из них рады своему положению.

- Но… Что мне делать?

- Лишь вспомнить, как ходить.

- Вспомнить… Как…

И я пошёл – быстрее, чем смог повторить эти слова или полностью их осознать.

- Прекрасно! – воскликнул Лим. – Чтобы добраться до балюстрады, поднимись к ней, как по лестнице. Это наиболее привычный для тебя путь, но на самом деле можно избрать любой другой. Или изобрести свой. Иные предпочитают летать, воздевая руки, или нырять вперёд со скоростью, с которой обыденно падают. Всё имеет свои преимущества и недостатки, и по большей части оно всё смотрится крайне нелепо. Я сам слишком люблю изящное, чтобы прибегать к нелепому, даже если оно и впрямь эффективно.

Вскоре я уже был снова на балюстраде, и рядом со мной на ней стоял чёрный человек. Я всё ещё не мог целиком осознать, чему я только что научился, но к этому моменту я уже начал привыкать к своей неспособности осознавать вещи целиком. Никакие слова не приходили мне в голову – она была слишком занята мыслями о полученных мною возможностях.

- Так вот, дорогой мой Цал, о дороге, – прервал он вдруг мои размышления. – Как ты теперь понимаешь, она может быть и значительно короче, чем поначалу казалась.

- Пожалуй, по небу всё короче, – согласился я.

Сад. 3

Мы двигались по направлению к Висячим Садам, глядя на них с высоты птичьего полёта. То ближе, то дальше от нас видно было порой других Бессмертных – кто-то неспешно прогуливался по воздуху, кто-то – почти неразличимой смазанной точкой проносился мимо. Сами мы были ближе к первым.

- Все они, как и ты, Цал, победили смерть, – нараспев объявил Лим.

- И я никого не знаю из этих людей.

- Здесь не только люди. Миры порождают массу существ, и порой для жертвы вечности не нужно даже иметь человекоподобное разуменье. А, впрочем, людей и впрямь много повсюду, и ты скорее всего прав в том, что ты их не знаешь – ведь вряд ли кто-то из них происходит из одного с тобой мира, а если и происходит – то вряд ли из одного с тобой времени, и, если даже со временем совпадёт – почему должно совпасть с местом? Бессмертие вообще обретают нечасто, во всяком случае, в большинстве миров.

- Даже если бы они были из одного со мной места, даже если бы я их знал – вряд ли узнал бы. Ведь я не помню своего мира, я забыл даже своё имя оттуда.

- Это естественно. Память – продукт мира, и при выходе из него она остаётся там, как память сна остаётся во сне. Миры в каком-то роде и есть сны – ведь они менее реальны, чем то, что их определяет. Но это ещё не значит, дорогой Цал, что ты навек отрезан от своего дома. Если ты повстречаешь этот мир снова – ты узнаешь его. И, будучи Бессмертным, ты его уже не забудешь. То же – и с людьми оттуда. Даже имя твоё может вернуться – но тогда уже ты будешь решать, твоё оно или нет.

Любопытство моё в этот миг дремало – видимо, вид целого мира на ладони унимал его. Впрочем, вопросы у меня всё же оставались, и я решил озвучить хотя бы один из них.

- Но почему люди?

- Люди? – переспросил Лим, улыбнувшись.

- Да. Ты сказал, что их много повсюду, во всех мирах. Почему так? Не должны ли различные силы, питающие различные миры, порождать самых разных и необычных созданий вместо того, чтобы производить снова и снова подобных мне?

- Ах, это… И да, и нет. Здесь на самом деле весьма непростая история, и я бы даже сказал, в чём-то ужасная. Во всяком случае, я нахожу её бесконечно-печальной, и при этом некрасивой, что для меня даже хуже, чем просто нечто печальное. Видишь ли, Цал, существует один Бог. Боги – это скорее всего совсем не то, что понимаешь под этим словом ты. У Смертных всегда большая беда с этим – они называют так всё подряд. Но нет, Боги – это вполне определённые сущности, реальность которых на порядки выше реальности любых других существ. Они приближаются по своему статусу к самой Ясности, из которой и исходят.

- Ясности? – мой разум снова начал биться с мыслями из-за нахлынувшего потока предвечного знания.

- Я объясню, но всё по порядку. Пока продолжу. Итак, Боги – это Ясность, получившая определение мыслью.

- Мыслью? Чьей мыслью?

- Ясности, вестимо. Любые мысли, дорогой Цал, – это мысли Ясности. Твои и мои – тоже. Сам разум происходит от неё, но, в отличие от Богов, он определяется не мыслями, а законами. А вот законы – законы уже от Богов.

Я остановился посреди воздуха, пытаясь понять. Слова снова отказывались складываться для меня в цельную картину. Лим вздохнул.

- Ничего, это временно. Ты поймёшь. Пока позволь мне продолжить. И постарайся не останавливаться. Некоторые Бессмертные, слишком задумавшись, докапывались до старых привычек и начинали снова падать. И переучивать таких куда труднее, чем научить пустоте новичка.

Мы продолжили путь, и чёрный человек продолжил говорить.

- Так вот, как я уже начинал говорить, существует один Бог. Это весьма могущественный Бог и весьма своевольный. Он мыслит Себя человеком, а, так как мысли Бога – это реальность, то им Он, в сущности, и является. Во всяком случае, никто уж точно никогда не сможет этого опровергнуть для Него. И само это обстоятельство ещё вполне сносно, но беда, дорогой мой Цал, заключается в том, что одного этого Ему мало. Он мыслит миры. Множество миров. Все эти миры – люди. Они имеют форму людей и состоят из людей целиком и полностью. Люди-твердь, люди-деревья, люди-земля, люди-горы, люди-реки и люди-моря, люди-облака, люди-капли, люди-звери, люди-рыбы, люди-микробы, люди-атомы. Всё в Его мирах – люди, мыслящие себя людьми, вплоть до последней неделимой частицы материи, которая тоже наделена достаточным сознанием, чтобы мыслить себя человеком.

- Каково имя этого Бога?

- Имя? Умоляю, милый мой, у Богов миллионы имён в миллионах миров, эти имена ничего никому не скажут. Для Них имена – разменная монета, визитная карточка. Ну а если бы ты спросил Его Самого, и Он бы ответил тебе, то, думаю, Он сказал бы “Человек”.

- И что же, Он сотворил все миры с людьми в них?

- О нет, хвала Ясности, нет! Его собственных миров не так уж и много, но проблема в том, что создание миров – это весьма непростой процесс со множеством рычагов влияния. А Он, как я уже сказал, весьма могущественный и весьма своевольный Бог. Всякий Творец, попадающий под Его взор, если задумывает он создать мир, принуждается Им к тому, чтобы привнести в этот мир людей. Потому их и столь много в Метакосмосе.

- Это… Пожалуй, чудовищно.

- Пожалуй. Но не думай, что вся реальность бытия формируется только этим Богом. Их ведь тоже бессчётное множество, и Каждый, так или иначе, вносит Свою лепту. Впрочем, Иные из Них столь далеки от дел всех Рождённых, что мы даже не знаем об Их существовании.

Я уже понимал, что понимать здесь ещё было много, а потому не стал больше спрашивать. Пирамида была уже близка к нам, и мы начали к ней спускаться. Ещё с заметной высоты приметил я вновь того мальчика, что приветствовал меня – на сей раз нёс он два досчатых ведра, взбираясь по ступеням Садов между двумя громадными террасами, что утопали в зелени и венчались кронами невиданных деревьев. Мы же опустились на дорогу перед самым входом, оказавшись у громадных деревянных врат из отёсанных стволов насыщенного красновато-коричневого цвета, что обиты были множеством полос из меди по форме изогнутых ветвей. На каждой из полос было письмо, или, во всяком случае, какие-то знаки.

Ворота были широко открыты, и за ними виднелась тень огромной галереи. Множество других Бессмертных прохаживалось здесь, и трудно как-либо описать их общими словами, ибо все они были очень различны. Кто-то был человеком, кто-то – зверем, кто-то – зверочеловеком. Было и множество существ, подобных Лиму, в целом похожих на человека, но отличных от него габаритами или покровом. Но попадались порой и совершенно непонятные существа: видел я нечто вроде полупрозрачного вязкого сгустка с накинутым на него плащом, что сползал по ступеням к выходу, и ещё некий очень большой клубень с глазами и множественными ногами, который нёс на себе лестницу, видимо, для каких-то работ. Крайне удивительным показалось мне здесь то, что все они говорили на моём языке, причём в самом близком мне говоре, включая даже тех, чьи рты или пасти физически не могли бы, как мне казалось, произносить слова родной мне речи. Я не преминул обратиться по этому поводу к Лиму.

- Видишь ли, друг мой, то, что ты слышишь и понимаешь как свою речь, на деле не совсем она. Но в то же время и совершенно она, – погодя, он улыбнулся. – Я вижу, ты уже устал от парадоксов. Объясню проще: это не язык твоего мира, это язык Нерождённых. Он, как и сами Нерождённые, является продолжением самой Ясности, и он же – эссенция всякого понимания. Любое существо в любом мире, если одарено оно хотя бы частицей Ясности, поймёт этот язык. А Ясность присуща всем существам, ибо, как я уже говорил, входит в основу разума.

Мы вошли под тенистые своды за большими вратами. Воздух в галерее был напитан прохладной влажностью и нёс в себе запахи трав и какой-то ароматной древесины. Здесь было немноголюдно, но вдруг ко мне приблизился человек с головой волка, облачённый в полнорукавный тёмно-красный хитон и матерчатые туфли того же цвета.

- Добро пожаловать в Висячие Сады Калиодра, Бессмертный, – обратился он ко мне, слегка поклонившись. – Тебе повезло со спутником.

Выражения его лица я не мог понять, поскольку вместо лица у него была собачья морда, но тон его голоса был предельно чист и учтив. Я поклонился в ответ. Человековолк продолжал стоять передо мной, будто бы чего-то ожидая.

- Ах да, – вспомнил Лим. – Я рассказал тебе уже всё, что можно, а об этом забыл. Среди Бессмертных принято обмениваться именами. Полагаю, что наш новый друг именно этого от тебя и ждёт.

- Я Цал.

- Моё имя – Гингрос. Я рад этой встрече. Всегда радостно видеть новых Бессмертных. Скажи мне, Цал, есть ли у тебя цель?

Ни о какой цели я на тот момент, конечно же, не думал. Я даже ощутил что-то вроде огорчения или, быть может даже, отвращения к этому слову в тот миг – вероятно, во мне всё ещё играло то радостное опьянение свободой, которое я обрёл благодаря чёрному человеку.

- Не могу сказать, чтобы я думал об этом, Гингрос. Я, пожалуй, всё ещё только прихожу в себя.

- Что же, Цал, ты явно делаешь это весьма быстро. Как я уже говорил, тебе повезло со спутником.

Лим наблюдал за этой беседой с каким-то затаённым озорством. Когда Гингрос отошёл, он сказал мне:

- Он ещё подойдёт к тебе с этим вопросом. И не раз.

Устав от объяснений, я уже не пытался как-либо развеять эту интригу, но лишь спросил своего проводника:

- Что дальше?

- Можем навестить Творца. Можем перекусить.

- П… Перекусить? Бессмертные едят? Пищу?

- Для Бессмертного это, как и многое другое, вопрос выбора, друг мой. Одни стремятся уйти как можно дальше от любых вещей, которые связывают их с прежней жизнью, другие же вполне предпочитают оставлять то или иное. Тела наши совершенно живы, и им нипочём как любой голод, так и любой яд. Впрочем, сам я предпочитаю избегать как первого, так и второго, отдавая предпочтение хорошей и вкусной пище. В конце концов, то, что ты Бессмертный, ещё не освобождает тебя ото всех остальных последствий твоего выбора, – кроме смерти.

Тут я поймал себя на мысли, что совершенно не помню вкуса еды. Был ли я постником? Или бедняком? Может, я просто часто голодал? В любом случае, любопытство моё относительно того, чем могут питаться Бессмертные, пересилило в тот момент желание постигать сокровенные тайны у истоков бытия, и я согласился на трапезу. Чёрный человек провёл меня из галереи к ступеням, вновь под открытое небо, и мы поднялись на первую террасу. Это был настоящий густой лес на колоннах, с зарослями, в которых можно потеряться. Однако мы шли по одной из небольших белых дорожек – точь-в-точь как та первая, что вывела меня к фонтанчику – и пришли вскоре к крытому голубой черепицей мраморному прилавку. В поверхность его были вделаны глубокие круглые сосуды из серебристого металла, и от них шёл жар. Один из этих сосудов был полукруглым, другой – конусовидным, а третий имел плоское дно. Стоял за этим прилавком всё тот же мальчик.

- Нам что угодно, – обратился к нему Лим.

Запрос этот привёл меня в некоторое замешательство, но мальчишку ничуть не смутил. Он залил в конусовидный сосуд масло и бросил туда какие-то стручки, которые сорвал с ближайшего куста, затем – ещё что-то светлое, что было, кажется, предварительно нарезано, и, наконец, нечто вроде жирных листьев, которые успели только слегка подвялиться от жара, после чего вся смесь была переброшена глубоким черпаком в две миски с ложками и подана нам.

Мы уселись на некий камень, который, похоже, намеренно был стёсан под сидячее место, и принялись есть. Пахло маслом, каким-то кисловатым растительным соком и чёрным перцем. И, хотя я ощутил по отдельности и в удивительной выраженности вкус каждого входившего в это блюдо ингредиента, поразившись тому, что, оказывается, еда может сохранять столько вкусов, я всё же не смогу описать точно ничего, что я тогда съел. Никаких названий продуктов я не знал, а характеристики вкусов по аналогии с известными очень быстро перестали работать, потому что всё известное осталось в старой жизни, и, как только сознание моё дошло до этого участка моей памяти, он рассыпался, как рассыпается от прикосновения сухой цветок. Мне даже пришлось перечитать то, что было написано мною парой предложений ранее, и только для того, чтобы с огорчением осознать, что я уже не понимаю, что это был за чёрный перец.

- Ты будто бы был голоден, – сказал чёрный человек с улыбкой. Он всё ещё ел, когда я остался с пустой миской.

- А может ли тут быть мясо? – поинтересовался вдруг я. Вопрос этот осенил меня внезапно.

- В Саду – не может. Его Творец всех кормит зеленью. Однако, если тебе интересно, может ли Бессмертный вовсе есть мясо – да. Он же Бессмертный! Его ничто не ограничивает, кроме последствий его действий.

- Но откуда же он его берёт? Неужели от других Бессмертных?

- Такие случаи известны, хотя это и не затрапезные истории. Чаще всего, как и Смертные, Бессмертные получают мясо от животных из Смертных миров. Впрочем, среди нас немало тех, кто это осуждает, говоря, что это излишество и садизм ради садизма. В каком-то роде они правы: нам не нужно есть, чтобы выжить, и мы лишь следуем привычкам. Но я не из тех, кто согласен превратиться в ходячий скелет ради морального превосходства, и потому останавливаюсь на обыденной для Бессмертных середине – поедании растений.

Когда трапеза была окончена, мы оставили посуду на прилавке и направились обратно к основной лестнице, чтобы подняться к следующей террасе, и долго ещё ходили по Висячим Садам, поднимаясь всё выше и выше, пока, наконец, не достигли их вершины – террасы восьмой. Здесь, в окружении ягодных кустов, всё тот же мальчик крутил некое громадное колесо – но только теперь уже не один, а в числе двенадцати собственных копий.

- Настоящий… Кто-то из них? – спросил я.

- Нет. Это всё отражения. У Калиодра их сотни. Он весьма одарённый Творец.

- Обычно меньше?

- Большинство Творцов имеет не больше десяти. Многие – вовсе только одно или два. Отражения необходимы Творцам для их работы, но, видимо, Ясность по-разному определяет важность работы того или иного из них.

- Где же он сам?

- Там, – Лим указал взглядом на маленькую тростниковую хижинку на краю верхней террасы, что укромно ютилась между парой высоких деревьев.

- И что же… Мы можем просто зайти туда?

- Иди один. Я думаю, он ждёт тебя.

Звёзды. 1

Хижина была высотой с мой рост. Вход в неё был таков, что попасть внутрь у меня получилось только ползком.

Пол её был выстлан тростниковой циновкой, из мебели – деревянное ведёрко и две скамьи у противоположных стен. На одной из них лежали плед и подушка. Мальчик в белой тунике с узорчатым поясом сидел на циновке и деревянным стилусом выводил что-то на восковой табличке. Вторую скамью он использовал как стол – на ней было ещё несколько стопок таких табличек, свеча и какой-то надкушенный фрукт с тёмно-красной тонкой кожицей и светлой плотной мякотью, в которой отчётливо оставались следы зубов.

Тут вновь поймал я себя на том, что совершенно растерян. Что мне говорить? Что я делаю? Где я? Глаза мои говорят мне, что я влез в шалаш к ребёнку, потому что так мне сказал чёрный человек в золоте. Ум мой говорит мне, что я в доме создателя реальности. Сомнение моё говорит мне, что нигде здесь мне не место. Но что говорю я сам? Что мне сказать? Я не имел никакого понятия.

- Ты тут, – сказал вдруг мальчик.

- Да, – подтвердил я.

- Как тебя зовут?

- Цал. Я Цал.

- Цал? Странное имя.

Он рисовал какое-то время молча, потом – положил стилус и взял табличку в руки, видимо, оценивая итог своего творчества.

- Моё имя тоже странное. Я Калиодр.

- Странное? – переспросил я. Кажется, я хотел удивиться, или, возможно даже, возразить – но я уже понимал, как нелепо бы выглядело такое возражение. И всё же, я всё равно не имел понятия, что мне сказать. Я вспомнил слова человека с волчьей головой, слова эти вдруг отозвались во мне упрёком. Имей я цель – наверняка уж имел бы, что сказать. Но вышла нелепица. Я не мог понять, осуждает ли меня этот Творец, или это только я сам – вида он явно не подавал, но здесь ничто никакого вида не подавало. Было ли всё это ложью? Может, и впрямь это всё посмертие? Или даже нет – странный сон, дурное бессознанье. Светлое, но дурное…

- Как тебе? – спросил вдруг Калиодр, повернув ко мне табличку. На ней было удивительно детально нарисовано растение, которого я никогда прежде не видел: отлично виден был весь толстый корень его в виде гнутого серпа или полумесяца, травянистый ствол, длинные листья с тремя отверстиями в каждом, цветы, похожие на нечто среднее между пастью и корабликом, семена в пяти долях. Я рисовал очень похожие картины когда-то, а теперь их не помнил. На мгновение, казалось мне, я сейчас назову, что это такое – но только казалось.

- Это очень… Красивый цветок.

Я хотел прикусить себе язык за то, как косно и просто это было сказано. Я мог сказать гораздо больше, похвалить натуралистичность, сравнить с известным мне – если бы только помнил слова. Проклятые слова!

- Спасибо, – ответил Калиодр серьёзно. – Это для корнеедов.

- Для корнеедов?

- Да, – он показал на ведёрко.

Я приподнял голову и заглянул в него. Там копошились какие-то жуки с впечатляющими челюстями. Они грызли опилки и кусочки веток, а один пытался, кажется, прогрызть само ведро.

- Корнееды нужны, чтобы делать туннели для ползунов и прыготок. Так земля вспахивается без железа и дышит, чтобы дышали растения. Но корнееды слишком много их убивают. А теперь они будут есть это – потому что оно будет их любимой едой. И корень его будет насыщать их быстро и надолго.

- Я… Слышал о чём-то таком. Я был травником.

- Да, был. Ты правильно собирал травы. Это очень хорошо.

Моё сердце заходило ходуном. Он знал меня. Он знал о моём мире!

- Ты хочешь вспомнить? – спросил он, будто зная мои мысли. Наверное, он и впрямь их знал.

Но вдруг я замер. Хочу ли? Что мне делать с этой памятью? Почему вообще можно хотеть или не хотеть вспомнить? Чем может грозить эта память?

- Я… Не знаю.

- Похоже, что так.

Мальчик поднялся на ноги, зажав табличку подмышкой.

- Помоги мне с этим цветком. Если поможешь, я дам тебе его назвать.

- Хорошо. Что нужно делать?

- Возьми ведро. Только придерживай дно, они его почти отгрызли.

Я поддел ведро пальцами с циновки, не пытаясь взять его за верёвочную ручку, и аккуратно прижал к себе. Сквозь его стенки я чувствовал вибрации от хруста пожираемого дерева.

- Правильно, – сказал Калиодр, после чего взял табличку в обе руки, поднял её – и бросил в ведро. Вскоре хруст затих, и Творец заулыбался. – Им нравится!

- И что теперь? – спросил я.

- Идём со мной, – сказал мальчик и вышел из хижины.

Я последовал за ним. Очутились мы, как я и предчувствовал, уже не на вершине пирамиды, но в другом месте. Это было некое поле, посреди которого теперь стоял наш шалаш. Покрыто оно было не травой, а, кажется, мхом, и где-то в отдалении приглушённо слышался гром. Творец вытащил табличку из ведра и пошёл с ней куда-то, где моему взору не представало ничего, кроме того же, что было повсюду вокруг.

- Иди за мной! – крикнул он вслед.

Путь пришёлся несколько в гору, будто поднимались мы по холму из мха. Пока мы шли, – хотя скорее даже бежали, – я обратил внимание на то, к чему уже успел наметать глаз в Саду: горизонт с одной стороны поля был явно гораздо ближе к нам, чем с другой, и маршрут наш медленно приближал нас к нему. Двигались мы довольно долго, – мальчик с табличкой и я с ведёрком жуков, – и я не без удовольствия осознал, что старого меня за эту пробежку точно хватил бы удар. Наконец, Калиодр остановился на самой вершине холма, и я, нагнав его, понял, что мы стоим на своеобразном мысе над пустотой. Однако пустота эта была не той космически-звёздной пустотой в Саду – нет, это была воздушная пустота, полная света и голубой глубины небес. Где-то вдалеке посреди этой лазури были тёмные грозовые тучи – и шли они вертикально, двигаясь снизу вверх, как будто что-то внизу порождало и выдувало их, как воду из гейзера. Сполохи молний в складках этого огромного грозового тела то и дело заливали небо белизной, и были они разного цвета в зависимости от того, на какой высоте возникали. Также в глубине этой бездонной лазури видел я другие острова – они парили в воздухе, под нами и над нами, и всюду по кругу от этого грозового столба. Далеко внизу разглядел я пучок парящих древесных крон – небольшой летающий лес.

- Где мы? – решился спросить я.

- Это мой осевой мир, – ответил мальчик. – Осевые миры редкие, но очень красивые. Вот я и сделал себе свой.

- И то, что мы видим – его ось?

- Ага. Она задаёт миру верх и низ. Поэтому тут не полетаешь. Смотри не падай, перил тут нет.

Внезапно я вновь ощутил слабость в ногах.

- Но… Если здесь невозможен полёт, почему летает земля?

- Она не летает. Она распределена по законам логики.

- Л… Логики?

- Да. Дерево тяжелее мха, поэтому леса внизу.

- Вот как…

Я неспешно отходил от края острова и в какой-то момент попытался поставить ведро на землю, но Калиодр сказал:

- Нет! Они не любят мох.

Тогда я решил сесть на землю сам, держа их на коленях. Это слегка уняло головокружение. Мальчик же тем временем рыскал в моховом ковре вокруг, пытаясь что-то найти. Вдруг он извлёк оттуда длинную деревянную палку, почти в свой рост, а следом – ещё две такие же. Затем откопал он некий кольцеподобный механизм, в который воткнул все три палки и установил их, как три ноги, на землю. Затем закопался он ещё глубже в мох и извлёк оттуда две уже совсем неожиданные вещи: прямоугольную коробочку с маленьким отверстием на одной стороне и полупрозрачной промасленной бумагой вместо стенки на противоположном, и внушительных размеров лист полированной бронзы, слегка вогнутый. Коробочку он разместил сверху на трёхногой конструкции, с щелчком закрепив её на кольце и отверстием направив в сторону оси мира. Лист же он протянул мне.

- Возьми его. Держи перед камерой.

- Перед чем?

- Этим, – он указал на коробочку.

Я взял бронзовый лист так, чтобы задней стороной он надёжно прижимал ведро к моему животу, и аккуратно подполз ближе к краю обрыва. Калиодр подошёл и наклонил лист.

- Вот так. Сиди и не двигайся.

Затем он достал из-за пояса флейту – ту самую, что была ещё у его отражения в Саду – и начал играть на ней. К моему вящему ужасу, его ноты, которые разносились по бездонному небу, повторялись вскоре гулом бури. Столб грозовой тьмы стал медленно расширяться и приближаться к нам.

- Сейчас будет дождь! – крикнул он мне. – Накрой их плащом!

Но прежде, чем начался дождь, начался ветер – и ветер сильный. Я начал бояться, как бы меня не сдуло с этого холма куда-нибудь в бездну, и пятками попытался вкопаться поглубже в мох. Жуки, почуяв бурю, кажется, решили поскорее разгрызть всё, что у них оставалось.

- Не сдвигай бронзу! – крикнул он мне, поправив лист снова.

Стена из гремящей тьмы была к нам уже столь близко, что я потерял понимание о верхе и низе – были лишь мы, наш холм и эта стена, во сколько хватает глаз. Калиодр взял восковую табличку, перевернул её вверх ногами и поднял перед коробочкой.

- Давай! – крикнул он, и молния ослепила меня, а затем оглушила.

Когда я открыл глаза, то увидел, что мальчик снова копается во мхе, теперь под проливным дождём, где-то чуть за треногой.

- А, вот он! – крикнул он с радостью. – Смотри, Цал! Вот он!

В руке его был тот самый цветок, который он нарисовал – правда, был он крошечного размера, не достигая и длины его собственных пальцев.

- Всё получилось! Но этот слишком маленький, им никого не накормишь. Нужно больше.

Он снова бросился к треноге и наклонил коробочку вперёд, так, что бумажная её сторона смотрела чуть выше, чем раньше. Вновь занёс он табличку вверх ногами перед нею, вновь крикнул:

- Давай! Ещё раз!

На сей раз я успел закрыть глаза, а потому всего лишь оглох. Когда я открыл их, увидел, что мальчик с досадой смотрит куда-то вдаль за нами. Повернувшись, понял и я: где-то в лазурной дали, заливаемой дождями, под радугой виднелся тот самый цветок. Он вздымался между островами, тесня их и кроша землю своими титаническими листьями.

- Нет уж, этот слишком большой. Сейчас…

Творец принялся снова возиться с коробочкой и поправлять меня с моим листом.

- Накрой их лучше! Им же страшно, – скомандовал он. Затем он крикнул грозе: – Не тот цвет! Надо выше! Выше давай! Ещё… Ещё! Вот так! Теперь ДА-ВАЙ!

Я зажмурился и заткнул уши, держа лист коленями, а жуков замотал в свой плащ так, что им, должно быть, казалось, что они глубоко под землёй. Когда я открыл глаза, то увидел перед собой Калиодра и его цветок рядом с ним, почти одной с ним высоты.

- Всё ещё большеват, по-моему.

- А мне кажется, в самый раз! – зауверял я. – Им же нужно много еды, верно?

- Да, но…

- Конечно же, им нужно очень много корней, чтобы пропитать себя! Это идеальный размер! По-моему, всё отлично!

- От него будет много тени…

Я уже не знал, что тут ещё сказать, но, кажется, кто-то из Богов, или же, быть может, сама Ясность смилостивилась надо мной, потому что в следующий миг мальчик сказал:

- Ладно. Попрошу Арцот светить чуть сильнее. Вставай. Пошли в Сад.

Он извлёк растение вместе с подстилкой из мха, в которой оно коренилось, и понёс его к хижине. Я с несказанной радостью последовал за ним. Когда мы вернулись в хижину, я лил с себя воду на циновку, как будто был ходячей рекой. Ветер неплохо пронизал меня, и я дрожал.

- Честно говоря, я думал, что не могу замёрзнуть.

- Можешь, – отрезал Калиодр. – И заболеть тоже можешь. Но не в моих мирах – тут нет болезней.

Он поставил растение у входа, сел на циновку, отложил табличку в стопку к остальным и принялся греть руки у свечи. Я поспешил присоединиться к этому занятию.

- Ты уже придумал название? – спросил он вдруг.

Но я, признаться, совершенно не думал ни о каких названиях, пока молнии били в самый мой разум через глаза и уши, а ветер пытался доказать мне, что вниз – это на самом деле влево и немного назад. Потому я сказал первое, что пришло мне на ум:

- Быть может, цалия?

- Странное название.

- Наверное. Я не очень разбираюсь в названиях.

- Но красивое. Лиму понравится. Пусть будет цалия.

Семена растения Калиодр собрал и заложил себе за пояс, а само его посадил в ведро с корнеедами.

Звёзды. 2

- Что дальше? – спросил я Творца.

У Калиодра уже была свеженькая табличка и стилус наготове, глаза его сияли.

- В этот раз так хорошо вышло, что я прямо сейчас займусь новым. Я хочу большие корни, длинные, и чтобы они проходили сквозь землю и свисали с потолков подземных залов. И чтобы мерцали, и складывали рисунки!

Азарт его был заразителен.

- Тебе помочь и с этим?

Он махнул рукой.

- Это нескоро. Я долго рисую. Надо тени, объём… Воск снимать аккуратно.

Увлечённость Творца вновь оставила меня без ответа. Что же мне делать дальше? Я решительно не представлял. Стоит ли мне идти? Но куда я выйду? Я даже этого не знал.

- Найди себе какое-нибудь дело, – вдруг ответил мальчик моим мыслям. – Если будешь только помогать другим, забудешь свою волю. А у Бессмертного не так много есть, кроме воли. Она даёт ему форму. Или забирает её. У кого как.

- Дело… – проговорил я вслух.

- Возвращайся в Сад. Там сейчас утро. Днём он куда красивее.

Я вылез из шалаша – и действительно оказался снова в Саду, на вершине пирамиды. Лима здесь уже не было, но колесо с двенадцатью Калиодрами продолжало свой упорный ход. Свет теперь был ровным и слегка холодноватым, и вполне сходил он за дневной.

Взгляд мой ненароком упал на горизонт: весь Сад был виден мне с этой высоты, от одного края до противоположного, и понял я, что представлял он собою плоскость, ограниченную гранями и имевшую углы. Я попытался сосчитать эти углы, но, отвлекаясь на вид какого-нибудь светлого домика, башенки или дворца, сбивался и начинал заново – так было три раза. Наконец, когда я досчитал их, а затем пересчитал ещё раз, то стал более или менее уверен в том, что углов у Сада было двенадцать. По всем краям его белели полосы ограждений – и далеко не везде были это эфемерные балюстрады: одна из граней целиком закрыта была стеной, подобной крепостной, и ограничена по углам квадратными башнями. Кое-где строились по краю дома или дворцы, а в одном месте виднелся обширный зелёный лабиринт, чьи дальние стены упирались в край этого мирка.

В какой-то момент я оторвал взгляд от прекрасных далей, ибо чувствовал, что в противном случае рискую остаться тут навеки. Наверх посмотреть я не решался – там, очевидно, пребывал сейчас Арцот. Вместо этого принялся я изучать колесо. Звуки, порождаемые его движением, гулом отдавались под моими ногами и проходили через всю пирамиду. Но что это могло быть? Что делал этот механизм? Была ли у него приземлённая, объяснимая Смертным умом цель, вроде накачки воды для спуска её по водопадам Садов, или же, может, отсюда управлялся весь мир и движение его сквозь запредельную пустоту? А, быть может, всё сразу? Я вряд ли мог ответить наверняка, но для покоя ума решил пока что объяснить эту машину себе физически – и так стала она для меня просто рычагом для накачки воды.

Наконец, насмотревшись на всё великое, решил я перейти к частному и для того начал спускаться. На седьмой террасе было немало смотровых площадок и мало растений. Здесь также было весьма немноголюдно – за весь обход её по периметру повстречался мне только один Бессмертный: очень белый и очень худой человек, будто выцветший, облачённый в такой же белый, как он сам, хитон, седой и босоногий. Он мирно и очень неспешно прошёл мимо меня – скорее даже проплыл – и всё время блаженно смотрел полуприкрытыми глазами себе под ноги, улыбаясь то сильнее, то слабее.

На следующей, шестой террасе, уже было достаточно земли и зарослей, чтобы мог я их рассмотреть. Мысль заняться изучением местных растений формировалась у меня как-то странно и поэтапно, и до тех пор, пока она полностью не оформилась в этот самый момент, когда глядел я на какой-то торчащий из земли пучок зелёных стручков с дырчатыми листьями, оставалась она неизвестна мне самому. Но ведь это было так очевидно: я травник, а это всё – травы. Может, я потому и оказался здесь? Может быть, это Калиодр привёл меня сюда, чтобы я помогал ему с растениями, которые он так любит? Очень может быть. Ощутив прилив чего-то, что, видимо, приходит всегда, когда ты осознаёшь свою цель, я сошёл с садовой дорожки и присел среди растений, принявшись их рассматривать. У меня не было того, чем мог бы я зафиксировать свои наблюдения, и пока что я старался просто запомнить как можно больше объектов изучения в форме общего ощущения их сути и их отличий друг от друга (что не менее, а, может, и более важно, чем их суть).

В какой-то момент ко мне обратились. Это был тот выцветший человек, которого встретил я террасой выше. Голос его был крайне расслабленным, а речь – медленной и текучей, будто говорил он сквозь сон.

- Здравствуй, друг мой. Моё имя – Антасуло́н.

- Я Цал.

- Я безмерно рад этому знакомству, Цал. Прости мне моё вмешательство: видишь ли, прогуливаясь по этой террасе – так мне знакомой и столь мною любимой – увидал я вдруг тебя, согбенного среди трав, и овладело умом моим то любопытство, какое возникает обыденно у всякого, кто видит необычное в давно известном и столь милом ему. Мой друг, если не сочтёшь это слишком навязчивым, странным или неуместным, если не затруднишься, если пожелаешь – не мог бы поведать ты мне тайну своего действа здесь? Ибо истинно необыкновенным видится мне такое предприятие, что заставляет Бессмертного закапываться в былие и руки свои погружать в землю.

Эта удивительная смесь тяжеловесной навязчивости с невообразимой вежливостью слегка поколебала моё сосредоточение, и какое-то время я не знал, что мне сказать. Однако к моменту, когда он всё же закончил говорить – а было это весьма нескоро, потому что каждое его слово произносилось явно не одну секунду – я уже представлял, как мне ответить.

- Я изучаю растения, почтенный Антасулон.

- Это поистине необычайно и весьма удивительно, Цал. Во многих речах бывал я с теми, кто что-либо изучал. Знаю я тех, кто изучает цвета, и тех, кто изучает слова. Знаю я таких, что изучают звуки, по отдельности и вместе, и таких, что изучают металлы, и тех, кто постигает сиянье светил, и таких ещё, которые заняты изучением Нерождённых. Говорил я и с теми, кто постигал само движенье, и с теми, кто изучал числа и фигуры, и с такими также, которые изучают миры, и с теми, кто стремится познать как можно больше Богов. Также беседовал я с изучающими огонь и всяческое оружие, с изучающими землю и всяческое строение, и с механиками распада, и с геометрами просветления. Но никогда не видел я тех, кто предпочёл бы изучению чего-либо из всего этого многообразия столь невиданно-скромный, удивительно-частный предмет – растение. Любопытство моё, Цал, сводит меня с ума: если не сочтёшь слишком навязчивым, неуместным, вторгающимся, если не будешь замедлен или затруднён, если, наконец, таково будет твоё пожелание – не мог бы ты поведать мне, Антасулону, столь безнадёжно любопытствующему, какие тайны сообщают тебе эти зелёные создания?

- Признаться, немногие, почтенный Антасулон. Забота моя скорее в том, чтобы запомнить сочетания черт и форм всякого конкретного растения, дабы затем по ним различать их, ведь известно, что сущность всякой вещи не может быть выражена единичной её чертой, но выражается она вполне совокупностью всех черт её разом.

Я не ожидал от себя подобной речи, но собеседник мой, кажется, заразил меня своей рассудительной манерой.

- Как дивно сказано, Цал, мудрец форм и совокупностей! Сущность объединяет внешнее и внутреннее, форму и свойство, и потому, всецело познав внешнее, всецело и однозначно познаешь указание его на внутреннее. Это звучит весьма верно. Для случаев же, когда это не так, следует думать, что форма познана недостаточно цельно, как могу я догадаться?

- Быть может… Или же мы называем формой не всё, что ею является, и оттого ограничиваем своё познание словами.

- Сколь дивная, аккуратная оглядка! Действительно, ведь формою можно называть не только физическое тело вещи, но и всякую форму бытийности, что образуется вокруг неё в отношениях с окружающими вещами. Надо думать, одни цветы привлекают запахом, а другие – отталкивают, или, вернее сказать, привлекают кого-либо иного.

- Да, пожалуй. Или же одни растения опыляются прыготками, а другие – ползунами.

- Бесподобно, Цал, первейший из мудрых над природой зелёной жизни! Позволь же мне, Антасулону, поклониться тебе в твоей преисполненности, ибо не знаю я более никого, кто знал бы о растениях столько, сколько знаешь о них ты.

Этот поток похвалы, с одной стороны, весьма ободрил меня, но с другой – решительно выбил из того сосредоточения, которое дало бы мне запомнить хоть что-то из желаемого. Тогда я решил распрямить спину и перенаправить разговор в более полезное мне русло.

- Почтенный Антасулон! Ты, должно быть, знаешь эти Сады лучше многих.

- Ничтожно, хотя и не хуже иных, мудрейший друг мой.

- Не мог бы ты в знаньи своём приоткрыть мне, что, быть может, сам подмечал ты о травах и древах здесь? Как много их разновидностей существует? Сколь велики горизонты, о мудрый?

- Что за секущий вопрос, Цал! Сей блёклый глупец, коего сразил ты вопрошанием своим, несомненно, смешон и ничтожен будет в своём владении этой темой, ибо всё, что может сказать он, суть следующее. На всякой из восьми террас имеются как растения общие, так и растения уникальные. Каждая из них имеет свой цветок, свой куст, своё древо, а терраса пятая – даже три, а помимо террас существуют также и внутренние залы Садов, содержание коих не повторяет ничто из наличного вне их. В остальном же Саду растения перемениваются по секторам, и по близости к краевым граням, и по близости к определённым местам, а также по вышине земли и по её углублённости, и по близости к воде, и по близости к ночлегу Нерождённого. Помимо же этих ничтожных сведений, кои, право, мне стыдно было излагать тебе, Цал, я не могу сказать ничего, и в устыжённости своей желаю покинуть твоё дивное общество и окончить сей разговор. Прости мне, друг мой.

Завершив эту речь, он повернулся к дороге и побрёл по ней, как и прежде, с блаженной улыбкой глядя себе под ноги.

Я же, в свою очередь, покинул седьмую террасу и направился прямиком к пятой, заинтригованный её зелёными обитателями. Мне быстро удалось найти одно дерево – серая гладкая кора, сложносоставные листья с отверстиями (Калиодр явно любил давать всему дырчатые листья), мелкие жёлтые цветки и маленькие, твёрдые, круглые семена на черенках. Весьма радовало меня то обстоятельство, что растения здесь могли пребывать в любой из фаз своей жизни одновременно – рядом с цветущим можно было найти уже созревшее и ещё только просыпающееся ото сна. Как и по какому распорядку впадали некоторые из них в зимний сон? Я обязательно должен буду спросить Калиодра.

Второе дерево я обнаружил высаженным стройным рядом вокруг площадки с фонтаном – светло-серое, почти белое, тонкое, но удивительно жёсткое, с круглыми листьями и продолговатыми сухими плодами, разносимыми ветром. Ветви тех деревьев сплетены были друг с другом, образуя на удивление прочную ограду. Кто мог быть садовником, занимавшимся этим? Ещё один вопрос Калиодру. Третьего дерева, однако, я не смог отыскать, сколько бы ни обходил террасу. Закопавшись в густую часть зарослей и пребывая среди странных волдырчатых ветвей какого-то куста с кисточками мягких зелёных иголок, я услышал вдруг знакомую речь.

- Друг мой Цал! Признаться, я был уверен, что после встречи с Творцом ты сразу же поспешишь вновь отыскать меня. Но выясняется, что кусты и цветы – бо́льшие твои наставники, чем я, – Лим ухмылялся.

- А я, признаться, думал, что ты ушёл спать, потому что наступил день, – ответил я, вылезая из кустов.

- Сну я предпочитаю поиски красивого, а, впрочем, иные из Бессмертных и впрямь любители посмотреть сны. Это, как и еда, как и любая прочая Смертная деятельность, для нас вопрос выбора. Впрочем, это не та лекция, которую я хотел тебе сейчас прочесть.

- О чём же – та?

- О времени, друг мой.

- Признаться, я его здесь решительно не ощущаю. Как, похоже, и местные растения.

- В этом всё и дело, дорогой Цал. Мы не ощущаем его. Многие из Бессмертных относят время исключительно к Смертным мирам, однако я не согласен с ними.

- Почему же?

- Потому что не согласна Ясность. Идём, ты ещё успеешь налюбоваться травинками. Тебе стоит чаще ходить по пустоте – в конце концов, это навык. Пройдёмся до Врат.

Решив поначалу, что мы лишь спустимся ко входу в Висячие Сады, оказался я немало растерян, когда Лим повёл меня прочь от них, направившись в сторону той из граней Сада, что была закрыта стеной с двумя башнями. К одной из тех башен тянулась откуда-то сверху огненная лента Нерождённого, окрашивая вершину её в цвет пламени. Вид этот вдруг натолкнул меня на вопрос, решительности которого я удивился сам.

- Что есть эти ленты?

- Ленты?

- Огненные ленты, что опутывают Сад и застилают его небо по ночам. Вроде той, что у башни.

- Ах, это. Среди Бессмертных это принято называть “хвостами”, дружище. Они – неотъемлемая часть некоторых из Нерождённых, наделённых ореолом.

- Хвосты… Не много ли хвостов?

- Бывает и больше. Наше живое светило наделено всего семью таковыми, в то время как иные могут иметь сотни, или тысячи, или ещё более.

- Должно быть, это невыносимо ярко.

- Необязательно. Ореолы порой весьма слабы, а порой и вовсе не выражаются ни светом, ни жаром. Думаю, когда-нибудь мне стоит прогуляться с тобой за пределами Сада, чтобы показать, какие бывают Нерождённые.

- Мне пока что хватает и этого. Он долго ещё будет над нами?

Лим хохотнул.

- Вряд ли кто-то скажет с точностью. Я наблюдал его достаточно долго, чтобы убедиться, что в его отходах ко сну нет особенного ритма. На это определённо как-то влияет мальчик с флейтой, но влияние это различно.

- Неужто Нерождённые тоже спят?

- Мы не можем знать наверняка. Но у них определённо есть периоды разгорания и погасания, что в нашем случае даёт день и ночь. Хотя и не столь регулярные, как в большинстве миров, где по этим циклам строят часы.

Башня, опутанная хвостом Нерождённого, приближалась слишком быстро на мой вкус.

- Что именно мы собираемся там делать? – спросил я.

- Поговорим с нашим общим старым знакомцем.

Пока я гадал, о ком именно речь, мы уже подошли к основанию правой башни, и Лим, вновь взяв мою руку, подошёл к самой её стене.

- Вот ещё один трюк. В этом ничего сложного. Смотри.

Он поднял свою длинную ногу и наступил ею на стену башни, после чего, слегка оттолкнувшись от неё, будто подпрыгнув, приземлился на неё уже обеими. Теперь он стоял на поверхности, перпендикулярной земле Сада, как на самой этой земле, и рука его продолжала держать мою.

- Поначалу часто падают, – пояснил он. – Иногда – разбивают лицо о стену. У Бессмертного, конечно, заживёт, но всё равно неприятно. Поэтому я страхую.

Поставив ногу на башню, как это сделал он, я принялся дожидаться того же состояния равновесия, которое посетило меня за балюстрадой, пока я свисал с руки Лима, однако оно не приходило.

- Ну же! – поторопил он. Видимо, здесь это почему-то уже не работало.

Тогда я оттолкнулся второй ногой от земли – и приземлился на неё же. Ничего не изменилось.

- Обеими сразу! – прикрикнул Лим.

Не веря ни в какой успех, я всё же сделал, как мне было сказано. Но внезапно, летя в этом прыжке, я вдруг и впрямь потерял понятие о горизонтальном и вертикальном. Лим, видимо, как-то уловив этот момент, потянул мою руку на себя – и я свалился на стену рядом с ним.

- Весьма похвально, друг мой! – воскликнул он, поднимая и отряхивая меня. – Ты сделал это практически сам. Дальше будет проще.

Осмотревшись, я ощутил головокружение и – вновь – слабость в ногах. Землёй теперь для меня была всего-навсего грань одной небольшой башни, в то время как Сад стал стеной, а небо над ним – горизонтом. Посреди же этого горизонта я теперь видел Арцот. Никакие облака сейчас не скрывали тела этого существа, и всё же мне было довольно трудно понять, что именно я видел. Нерождённый напоминал огромную, невероятно длинную, спутанную в самой себе изгибающуюся ветвь со множеством ветвлений меньше, что отходили от него во все стороны и походили на расщеплённые иглы или сучки. Всё тело это горело ярким золотым светом, а вокруг себя имело красный огнистый ореол, и на определённом расстоянии перерастал он в те самые горящие ленты. На одном же из концов этой “ветви” горело также три сине-зелёных огня – и был их свет особенно ослепителен. Однако, невзирая на всю яркость, она не слепила меня, и это почему-то показалось мне обнадёживающим. Вскоре обнаружил я, что и голова моя более не кружится, и тяги сжаться в комок больше нет: вместо этого ощущал я, будто бы стоял в обществе двух существ, которых знал всю вечность, и что любые пространства, пустоты и провалы – лишь маленькие щели в стене, существующие только для того, чтобы придавать очарование жизни. Я ощутил, что сейчас засмеюсь – и засмеялся. Лим наблюдал за мной со спокойным сосредоточением. Арцот, кажется, тоже смотрел на меня своими тремя слепящими огнями. Это и был наш общий знакомец? Похоже, что да. От этого мне стало ещё смешнее.

- Похоже, ты нравишься нашему времени, – с улыбкой сказал Лим.

- А оно – мне, – ответил я сквозь хохот.

Звёзды. 3

- Горячо! ГО-РЯ-ЧО! - вдруг проревел чей-то голос, кажется, с вершины башни.

Через мгновение некая фигура с железным лязгом навалилась на бойницы и перевесилась через них. Увидев нас, она проревела с не меньшей силой:

- Какого чёрта вы тут забыли?! Не отвлекайте Нерождённого! Он начинает плясать и жечь всё вокруг!

- А, Тамвар! - воскликнул в ответ Лим. - Признаться, я думал, что ты ещё занят с Вратами.

- Вот, как видишь, нет! Уж лучше б меня ими опять раздавило, чем это! Вся работа – в брызги! Да я сам еле увернулся от чёртова хвоста!

- Весьма прискорбно, - быстро ответил Лим и перевёл тему. - А это Цал. Познакомься.

- Цал, - сказал я в подтверждение.

- Амралгонта́мвар, - ответила фигура. Тон его перестал быть гневным и обрёл какую-то стоическую меланхоличность. – Наслышан. Поднимайтесь, что ли…

Мы забрались на вершину башни, и, пока Лим помогал мне вновь выправить землю и горизонт, что покамест давалось мне с немалым трудом, Тамвар чем-то вроде веника из металлической проволоки сметал с пола застывшие, но всё ещё красные лужи металла. Это был среднего роста человек, полностью облачённый в некое подобие металлического доспеха, с забралом, что закрывало лицо целиком и имело круглые линзы тёмного стекла. Пространство здесь представляло собой квадратную площадку, вымощенную шершавыми каменными плитами и обустроенную подобно кузнице. Две наковальни, стойки со всевозможными инструментами и измерительными приборами, целый ряд различных крытых бочонков, корыт и ванн, по-видимому, с жидкостями для закалки, а в качестве печи – вертикально стоящий каменный блок высотой в два или три роста, с массой вырезанных в нём ниш и щелей. Вершины его аккуратно касался хвост Арцот, отчего светился он в месте соприкосновения белым, а книзу становился красным и, наконец, чёрным, и в каждой из цветовых зон были свои углубления для металла и его сдобрений. Посреди же всего, на обугленной подставке, стояло нечто вроде доспешного панциря – но немалая его часть была будто бы стёрта, оставшееся же оплавилось по краям и деформировалось.

- И впрямь нехорошо вышло, – заметил Лим. – Для кого это было?

- А тебе что? – буркнул Тамвар, подбирая ещё красные куски металла руками и с грохотом бросая их в пустую каменную ванну. – Мало ли, кому понадобилось утяжелиться…

На волне лёгкости от знакомства с Нерождённым, которая ещё не до конца прошла, я вдруг произнёс, почти неожиданно для себя самого:

- Почтенный Амралгонтамвар, я прошу прощения. Полагаю, что в произошедшем виновен я.

Услышав это, тот замер и через мгновение усмехнулся.

- Не балуй его так, Цал, – с улыбкой сказал Лим. – С него хватит и Тамвара.

- Любопытный у тебя ученик, Лим, – протянул вдруг кузнец, тон его смягчился; затем обратился он ко мне. – Что, учит тебя ходить?

- Получается, что так, - ответил я.

- Небесполезно. А видишь вон ту булаву?

Он жестом указал на массивный, неровный металлический шар с деревянной рукояткой, что торчала из него вверх – кажется, того самого дерева, которое я приметил в ограде Висячих Садов. Лицо Лима слегка удлинилось, как это бывает, когда он пытается сдержать внутреннее озорство.

- Подними-ка, – сказал, наконец, кузнец.

- Буду ждать тебя внизу, Цал, – кинул мне вдруг Лим и спрыгнул с башни.

Я помедлил, пытаясь понять, в чём мог быть подвох. Ничего не было понято, но делать было нечего: я схватился за рукоять – и, как и подозревал, не смог сдвинуть булаву с места.

- А если посильнее?

Вложив в усилие свои плечи и верхнюю часть тела, я заставил рукоять скрипеть, но не сдвинул сам металл ни на волосок.

- Чегой-то ты такой слабый? Ну давай же, навались!

Вложив всего себя, я потянул что есть мочи.

- Давай! – приободрил кузнец. – Вот-вот получится. Ну же!

Раздался хруст, и я упал навзничь с оторванной рукояткой в руках. Звонкий смех Тамвара огласил кузню. Не переставая хохотать, он помог мне подняться.

- Деревяшку оставь себе, малец, на память. Считай, мы квиты.

Убрав весь металлолом с пола, Тамвар затем безо всякого труда поднял этот металлический шар, одним ударом тыльной стороны рукавицы выбил из него остатки рукоятки, бросил их в печь, а сам шар водрузил на наковальню. Вдруг появился ещё один человек – одного роста с ним, но без доспеха, а только в фартуке и рубахе. Была у него светлая борода и заметная лысина, повторявшая во многом мою собственную. Человек этот взял клещи и принялся разнимать остатки креплений для рукояти, пока Тамвар грел новую полоску металла, видимо, ей на замену. Вдруг он сказал:

- Будь моя воля – в Сад бы ты не попал, травник. Врата потому и охраняют его, чтобы не пускать внутрь тех, кто не может овладеть Тяжестью. Но, раз сам Калиодр решил тебя сюда привести, то кто я такой, с моим-то одним-единственным отражением…

- Так ты тоже Творец?

- Ага. Нас тут на самом деле хватает. Помогаем понемногу мальчику… Учеников берём. И ты, как я подозреваю, ему самому в ученики был уготован.

- У меня и самого были такие подозрения.

- Надо же, не дурак! – усмехнулся Творец, после чего положил раскалённую полоску металла своей железной рукой на наковальню, где её перехватил клещами помощник. – Моего ученика ты знаешь, это Мирдангор. Тот же, кто учит тебя, сам в учениках Творца Антасулона. Не давай ему слишком собой помыкать. Уж больно он это любит. Тогда и посмотрим, кто в ком больше ошибался…

Вскоре булава уже была восстановлена – теперь на месте деревянной рукоятки сияла металлическая.

- Ну-ка, Цал, возьмись за неё ещё раз, – скомандовал мне вдруг Тамвар.

Когда я положил руки на рукоятку, он продолжил:

- Тяжесть – это, считай, то же, отчего ты ногами стоишь на одной плоскости. Она всё устремляет вниз и недвижным делает, как земную твердь. И обходиться с нею так же следует, как с плоскостями.

- То есть… Помыслить, что её нет?

- Это не то, что ты делаешь, меняя землю на стену, но близко. Гибкость, малец. Нужна гибкость ума. Забудь про низ и верх, но вспомни про движение.

Трудно сказать, сколько я смотрел на эту булаву, пытаясь забыть, что её невозможно поднять. В какой-то момент железная рука кузнеца взяла мою руку и подняла её – и булава поднялась вместе с ней.

- Запоминай это чувство, – повелел он.

Тут он отпустил, и булава осталась в моей руке. Впрочем, она не поддавалась её движениям – вместо этого она будто бы подчинялась только убеждениям. Постаравшись изгнать из сознания мысль о её весомости, я добился того, что она поднялась вверх до тех пор, пока не вырвалась из моих рук, и после этого с сокрушительным звоном вверглась в пол, растрескав плиту. Тамвар усмехнулся.

- Гибкость ума, Цал. Это тебе не круги по воздуху наматывать. Как только заскучаешь с этой штукой – потеряешь контроль. Следует менять её восприятие всё время, только так она и двигается. Так всё двигается, что схвачено Тяжестью… Но ладно. Иди уже. Уверен, чёрный человек заждался.