Донские небыли

Глава 1

Жил да был на белом свете один человек. Жил он поживал, да добра наживал. Пока не наступила старость. А старость, как всем известно, - не радость. А совсем наоборот. Все тело болит, суставы крутит, все внутренности беспокоят. Да и мозги потихоньку начинают отказывать. Деменция там, Альцгеймер и прочие неприятности. Недаром же в народе говорят, что старый, что малый!

Короче, все как в тумане забвения. Легче вспомнить то, что происходило пятьдесят лет назад, чем то, что ел сегодня утром на завтрак. Так мучился наш персонаж до семидесяти трех лет, пока во сне не умер.

Но умер ли он окончательно? Вот вопрос? На миллион долларов!

« И снится нам не рокот космодрома!» А какая-то ерунда...

Черное помещение, не помещение... А может это тоннель? Тогда где здесь выход или вход? Неважно. Главное, что вокруг темнота, хоть глаз выколи. И вдруг посреди этой темноты нарисовалась женщина в сияющем одеянии. Или это нимб? Непонятно.

Интересный сон. Хотя мог бы быть и получше.

- Мама! Мама! – засюсюкал я как младенец. – Я буду хорошим мальчиком! Забери меня отсюда! Я исправлюсь!

Женщина это услышала, засияла еще сильней и говорит:

- Да будет так!

И ножкой еще так легонько при этом топнула.

И тут как началось! Словно бы я был шарик, который проткнули и потоком воздуха меня сорвало и понесло. Далеко-далеко. Так что я даже вырубился от переживаний.

Очнулся бодрым и веселым. Живой! Недаром же говорят: «Жизнь полна неожиданностей!» У меня ничего не болит, так что хочется скакать и беситься. Взгляд уперся в белый потолок. Побелен так себе, в разводах. Видно, что малярной кистью. И лампочки на потолке нет. Интересно.

Глазами зыркаю вверх-вниз, во все стороны. Стены же такие побеленные мелом. Подо мной железная кровать, сетчатая. На спинке никелированные шары. Лежать мягко, перина и подушка пуховая, в них буквально утопаешь. Рука ощущает мягкую ткань одеяла.

А вот оконце в комнате маленькое, деревянное. И стекла так себе. И за окном похоже лютая зима. Так как из-за морозных узоров ничего не видно. Зато в комнате тепло. Печка шурует во всю. На столе в комнате – грубые деревянные игрушки. Даже мячик и тот из дерева.

Руку я из под одеяла высунул и обомлел. Ага! Рука маленькая, детская. Или это глюк или неожиданная быль. Но с другой стороны куда меня могли из моей квартиры перенести? Или в больницу на скорой, либо в дом престарелых. Но вокруг обстановка не похожа ни на то, ни на другое.

А похоже это, друзья мои, на самобытный казачий быт, не такого уж и далекого прошлого. Скорее всего начала 20 века. Так как в наше время такой обстановки уже нет нигде. Даже в энтографических музеях. Больно уж многострадальная судьба выпала на долю донского казачества в 20 веке. Мало тех осталось, что все это видел и пережил. Очень мало. Так что подобный домик увидишь скорее где-нибудь в американском Нью-Джерси, чем в России.

Да и чувствую я себя так бодро и четко, что это совсем не похоже на галлюцинации. Одну руку вытащил из под лоскутного одеяла, другую. Ухватил себя пальцами за нос, ущипнул – больно! Морок, естественно, не развеялся.

Поздравляю! Скорей всего я попаданец. Приключение начинаются!

Позже мне рассказали: была очень холодная ночь. Недаром же лютый мороз так расписал окна. Погода давила под минус тридцать по Цельсию. Мальчик, в тело которого меня закинуло, еще с вечера себя чувствовал плохо. А ночью навалилась болезнь. Поднялась температура, жар, с ходу наступил кризис. Между тем, на хуторе Рыбачьем, в низовьях Дона, где мы находились, кроме бабушки, никого больше дома не было. А за дверью бушевала сильная пурга. Ветер наметал сугробы по пояс. Дед торопился в эту ужасную погоду из Ростова домой. Да куда там! Промучился до самого утра.

И только я начал соображать, где я, и как я дожил до жизни такой, помаленьку осознавая себя в новом мире, как неожиданно открылась входная дверь и в комнату ввалился припорошенный снегом дед. Поток холодного воздуха, словно его направили из воздушной пушки, вместе с ним ворвался в комнату. Так что я от неожиданности даже закричал. Как резаный.

Я сам испугался больше всех, так как голос мой был какой-то уж больно мальчишеский. Еще бы, на дворе стоял достопамятный уходящий, 1913 год, последний год мирной жизни, а мне было в новом теле всего на всего девять лет.

В качестве приятного бонуса от перерождения надо сказать, что со вселением моего разума в это тело больной мальчик выздоровел окончательно и бесповоротно. А то не представляю, как бы меня сейчас лечили. Скорой помощи пока нет, а вместо нее сейчас чудит местный поп. Молитву прочитает и давай... выздоравливай.

К счастью, вместе с криком ко мне подгрузилась и память мальчика, так что я быстро пришел в себя. Понеслась горячая вода по трубам! И произошло слияние личностей. Ага! Я - Егорка Коршунов, казачек девяти лет от роду.

А иначе бы началось. Дед и прибежавшая бабушка решили бы, что в их любимого внучка вселился бес. И его надо изгнать. Немедленно и любыми путями.

А так все удачно получилось. И здоровья я хапнул при перерождении, и из пикантной ситуации сумел с честью выкрутиться. Чего деда испугался? Так сон-ужастик видел, а тут поток морозного воздуха на меня обрушился. Ну я и закричал. От неожиданности. Так как толком еще не проснулся.

Бабушка тут же сказала мне, что по народным приметам моя жизнь пройдет неспокойной. В чем я тут же с ней согласился. Еще бы, сейчас 1913 год, а уже через четыре года произойдет революция, а потом Дон изрядно покорежит Гражданская война. А так как мне тогда будет всего 13-15 лет, то на эти обстоятельства я сильно повлиять не смогу. Зато последствия буду ощущать на своей шкуре в полной мере. Но пока об этом не следует болтать языком.

Что же касается деда, то мы с ним быстро заново подружились. Его замечательные усы, шуточки и вкусные конфетки быстро помирили нас. Увы, эта дружба оказалась совсем недолгой. Уже через несколько месяцев, в половодье, он промочил ноги, заболел и сгорел всего за несколько дней. Осталась у меня тогда одна бабушка.

Надобно сказать, что свою смерть дед принял необычно. Он прошел в комнату, сумел переодеться в приготовленный темный «гробовой» костюм. Затем вытащил из под кровати заранее приготовленный гроб, лег в него и заснул сном праведника. Навечно. За несколько дней до своей кончины он исповедался и причастился. По старому обычаю старики на Дону тогда заранее хранили у себя гроб.

Вообще, доля казачья - горькая доля. Цари казаков сильно не любили. Классовой ненавистью. Здесь сошлись вода и камень, лед и пламя, любовь и ненависть. Не могли в одном государстве мирно ладить самодержавие и монархия, а с другой стороны полнейший демократизм и выборность всех должностей снизу до верху. В том числе выборы казачьих офицеров. Которых выбирали сами станичники, без всякой оглядки на царя и его генералов. Простые казаки же и содержали свой офицерский корпус экономически, выделяя им более обширные офицерские паи из юртовых земель.

Естественно, что цари все время выдумывали для казачества все новые ограничения. В середине 19 века казачество и вовсе хотели запретить сверху, переведя станичников в обычные вольные землепашцы. Но не получилось. Так как казаки всегда работали за двоих, а служили за четверых. Военный министр подсчитал и за голову схватился. Оказалось, что если заменять казачьи полки простыми армейскими, то Российское государство в тот же момент бы обанкротилось и прекратило бы свое существование. Ибо денег в казне никогда не имелось.

В 1870-1871 году царь хотел ликвидировать Войско Донское, потому что оно уже располагалось далеко от границы, а казачьи земли неплохо было бы взять и поделить. По заветам Шарикова. И снова не получилось. Вопреки мнению придворных историков, что казаки - потомки беглых мужиков, на деле оказалось, что любое приграничное казачье войско, набранное из вольных людей, превращается в неорганизованную вооруженную толпу. Если туда не прибавить природных казаков «для закваски».

Поэтому Дон выступал таким резервуаром, регионом-донором, откуда цари всегда черпали людей для границы. В 1889 году донцев массово отправили организовывать Уссурийское казачье войско, хотя обычный человек мог попасть в Сибирь только при уголовных действиях, подрывающих устои государства. На год, если однократно и на два, если он рецидивист. А тут навеки казаков законопатили, без вины виноватых.

Глава 2

Правда, к 1900 году патологически скупым царям удалось сломать Дон экономически. Казаков оттуда все время забирали, толпы мигрантов туда все время отправляли, под предлогом, что земля пустует. В результате у казаков на Дону оказалось столько тяжелых обязанностей, что они не могли их выполнять, существуя с сильно обрезанных кусочков собственной земли.

Дон никогда не знал голода, но благодаря целенаправленным действиям царского правительства, проявившего свою легендарную экономность, в конце 19 века пережил несколько волн недородов. Чтобы прокормить людей, под нож в первую очередь пошли конские выпасы, теперь лошадей для военной службы казаки вынуждены были приобретать в других регионах. А так как привозные кони стоили дорого, то казаки оказались на крючке царских дотаций.

А служба казачья была очень нелегкой. С двух, с трех лет начиналась подготовка, в 17 лет молодежь отправляли учиться в казачьи лагеря, в 18 лет начиналась действительная служба, на которой казаки проводили 20-25 лет. А поскольку присланные из Москвы «наказные атаманы» на законы смотрели сквозь пальцы, выдавая свои авантюрные хотелки за «народный порыв» и «энтузиазм масс», то часто казак тащил службу до 60 лет или до наступления инвалидности. При этом служба была бесплатной. Плюс еще и оружие и амуницию для нею казаки были вынуждены приобретать сами. За свой счет.

В случае же любой серьезной войны мобилизация населения на Дону достигала ста процентов. Уходили н а фронт не только мужчины, что могли держать в руках оружие, но и старики. Которые устраивались в обоз или кашеварами.

В результате казаки не бывали дома десятилетиями. А хозяйство в это время должны были вести их жены и дети. Такое было в СССР в период Великой Отечественной Войны, но на Дону практиковалось столетиями. Естественно, жили общиной, так как в одиночку было просто не выжить. А община это страховка, но с другой стороны это сильная обуза, когда человек себе не принадлежит, вынужден всегда выполнять то, что ему поручают другие. Реестровый казак конкурировал в России по уровню жизни с крепостным крестьянином. И часто крепостному даже жилось лучше.

Взять хотя бы мою семью. Родился я в 1904 году. При этом «отца» своего никогда не видел. Так как он погиб через несколько месяцев после моего рождения на фронтах русско-японской войны. Тысячи казачьих душ прибрал Господь в эту страшную войну. Мать моя отца пережила всего на три года. Сгорела на работе. Абсолютно не женской. Крестьянской. К счастью, имелись еще дед с бабкой. Но дед тоже не смог тащить такую ответственность на своем горбу. Так уже в девять лет я оказался почти полным сиротой. Не дай бог еще и бабка помрет, отдадут меня в примаки к дальним родственникам. А ведь я у бабки не один. Имеются у меня еще старшие брат и сестра.

Впрочем, сильно долго умствовать мне не дали. Так как довольно скоро после перерождения меня отправили обратно в Ростов-на-Дону. Учиться в гимназии. А в эти времена учили крепко. Так мой предшественник уже в три с половиной года умел читать и писать. Хотя его учительницей в тот период была только бабушка. Да и потом, в гимназии, он был на хорошем счету.

В прошлой жизни я получил два высших образования. Техническое и экономическое. Так что на своем опыте скажу, редко какой институт в будущем сможет соперничать по вбиваемым знаниям с обычной императорской гимназией.

Потому, что стимулы к учебе у нас были ого-го! Пока еще процветают телесные наказания в образовательных учреждениях. В качестве методов поддержания дисциплины.

Нас даже лозунг заставляли заучить: «Розга ум вострит и память возбуждает!» Оттого неуспевающих в учебе и слишком бойких шалунов у нас в гимназии еженедельно драли по субботам как Сидоровых коз. Так как преподаватели даже не представляли, как еще можно заставить учиться таких «ленивых скотов» как мы. Скажу не таясь. Если бы такие жесткие стимулы учиться у меня были в прошлой жизни, то институт я окончил бы как минимум доктором наук!

Посмотрели бы вы, как наши ученики бросались выполнять каждую просьбу учителя. Быстрее молнии!

К счастью, на обширном багаже прошлого, вкупе с переданными мне знаниями от донора тела, в гимназии я держался достойно. Не хуже других, а где-то даже и лучше. Тем не менее, казарменная обстановка и жизнь в общежитии меня немного напрягала. Зимой домой не больно-то сейчас поездишь, а родни у меня в городе не имелось, так что пришлось размещаться за казенный кошт. Правда у меня имелся очень богатый дядюшка, станичный атаман, но он широко был известен в наших краях как сквалыга и скупердяй. И хотя он имел большой каменный дом в Ростове, гостил я там очень редко.

Этим мои неприятности не заканчивались. Так как пороли меня в гимназии, при всем моем старании, не реже чем раз в два месяца, хотя я и учился достаточно хорошо. И был аккуратен до чрезмерности. Но все было тщетно. А я же не садомазохист, чтобы мне такое обращение нравилось.

Так что я с нетерпением ждал лета. 1914 года. Последнего мирного лета перед мировой войной. На Пасху у нас были небольшие каникулы, так что я сумел съездить домой. В апреле в низовьях Дона начинал ломаться лед. Мы, мальчишками, наблюдали за этим процессом с городской горы, с верхотуры. Было ужасно весело. Ломка льда сопровождалась оглушительным шумом, как будто сотни пушек стреляли одновременно.

Большие льдины, в добрый метр толщиной, лезли одна на другую. Они вылезали на берега и образовывали гигантские заторы. Словно ледяные плотины. Казакам приходилось этот лед взрывать, чтобы дать простор движению льдов и спасти городские дома, стоящие близко к берегу. Эта грандиозная, страшная и сказочная картина битвы со стихией продолжалась несколько дней. Долгих дней людской тревоги. Одновременно с этим начиналось и наводнение.

А нам как раз настала пора возвращаться на хутор.

Когда с набережной в лодку садились наши хуторяне и мой старший брат, меня почему-то в нее не брали. Тогда я, как мне показалось ловко, попытался запрыгнуть в отходившую лодку. Но немного не рассчитал. И угодил не в лодку, а прямиком в ледяную воду. Старик, хозяин посудины, как-то сумел выхватить меня из воды. Иначе бы долго искали мое тело в Азовском море. Несмотря на такое купание я даже не заболел. В отличии от деда, который в этот же период умер. От аналогичных причин. Так что Христов праздник на этот раз не удался. Пришлось мне ожидать летних каникул.

В это лето брат и сестра находились как раз у бабушки. Ее двух этажный дом размещался на левом берегу Дона и как все дома в этих местах был построен на сваях. Никаких плотин и Цимлянского водохранилища пока не существовало, так что на Дону образовалась своеобразная природная экосистема. С мощными разливами реки. Напоминавшими Древний Египет. Естественно, что и плодородие земли на донских берегах в это время царило такое, что древние египтяне нервно курили в сторонке, страдая от зависти.

Но при этом были и некоторые минусы. Приблизительно в двух метрах от земли начинался первый этаж бабушкиного дома. Во время весеннего половодья весь хутор заливало напрочь. Иногда уровень реки поднимался более чем на три с половиной метра. Тогда заливало и первый этаж. В такие периоды лодки, плоскодонки и каюки свободно сновали между домами, а рыболовное сети забрасывали прямо из окон. Или с крыльца.

Рыбы было завались. Любой. Пятнадцати минут рыбалки хватало, чтобы обеспечить обитателей дома едой на целый день. К сожалению, не все постройки можно было поднять на сваи. Скотина же по лестницам наверх не залезет. Ее на время половодья приходилось отгонять далеко, на бугры. Кроме куреня, на подворье у бабушки были летняя кухня, летняя землянка, конюшня, хлев, курятник, сараи и другие строения.

Глава 3

Во время летних каникул, хотя нужно было заниматься сельским хозяйством, мне дали две недели отдохнуть. В качестве поощрения за ровную учебу.

Так что это время я проводил на пляже. Купался и загорал. По усвоенным воспоминаниям, по началу, малышами мы купались в маленькой речушке, что впадала в Дон рядом с хутором. Когда немного подросли, то стали переплывать Дон на лодке в поисках удобного пляжа. Чтобы берег был покатый, чистый и отлогий. Где песочка побольше, а тины и ила – поменьше. Там мы и плескались в свое удовольствие. Вспомнилось, что когда мне было семь лет, я тут чуть было не утонул. Спас меня тогда брат Павел, который был на три года старше.

Мы переправлялись через Дон на маленькой лодочке, «душегубке». Вблизи берега я, поддавшись искушению показать себя бравым мальчиком, которому море по колено, нырнул.

Попытался достать ногами дно, но не сумел. Плавать я в то время, конечно, толком не научился, поэтому начал захлебываться. Павел спасать меня сразу не стал, а лишь крикнул:

- Бери воздух в легкие и ныряй в сторону берега!

Я последовал совету, нелепо двигая под водой руками и ногами, словно лягушка, и вынырнул ближе к берегу. Так мне пришлось повторить раз десять пока не удалось нащупать ногами дно. Конечно, воды тогда я изрядно наглотался, не обошлось и без испуга. Тот день и научил меня плавать.

К тому же, я твердо зарубил себе на носу к чему может привести неоправданная спешка. Сейчас я плавал хорошо. Мог пересечь Дон. Впрочем, хуторские мальчишки в 14 лет уже могли вплавь пересекать Дон туда и обратно. Мне же пока подобный подвиг был не по зубам.

Семья наша, из-за череды смертей, считалась бедной. Хотя и жили мы достаточно изобильно. Так как такой был прочный казачий уклад. Подразумевавший порядок в доме, почитание старших, тяжелый труд, приносящий свои обильные плоды.

Но сейчас у нас из взрослых была только одна бабушка, а нас было двое подростков. Мужского пола. Я и мой старший брат, Павел, которому исполнилось уже 13 лет. Скоро уже собираться ему на службу государеву. А потом и мне. Значит нам потребуется два боевых коня. А боевой конь это не рабочая лошадка. Стоит прилично. Как в 21 веке солидный джип.

Впрочем, я знал, что боевой конь мне не нужен. В Красной армии всем необходимым будет обеспечивать государство. Хотя казаков в РККА будут принимать неохотно. Чай, не рабочие и не крестьяне. Только в 1938 году, в преддверии Второй Мировой Войны, товарищ Сталин восстановит казачьи боевые части. Но до этого момента доживут немногие.

Но бабушке это же не объяснишь! Так что пришлось и мне впрягаться в работу. Скотина сама себя не обиходит.

Впрочем, я с детства любил всяческих животных. А тут для них был настоящий рай. Вероятно от того, что на каждом дворе в хуторе и станице царило полное изобилие живности. Кур, гусей, уток, цесарок, индюков. У всех, без исключения, имелись овцы, коровы, собаки, кошки и лошади. Чего тут только не было! Ноев ковчег отдыхает!

Кроме живности у бабушки имелся большой огород за домом, большой сад и цветник. Цветник далеко по округе прославился своими розами. Сам турецкий султан таких не имел! В это время каждое подворье имело сады, огороды, а вдали от дома каждый имел еще и бахчу.

За бахчами густой стеной стоял камыш высотой до семи метров. Этот камыш мы использовали в качестве топлива и дешевого строительного материала.

Этот камыш сейчас занимал площадь в тысячи гектаров. Буйные заросли тянулись вдоль всего Азовского побережья по гирлам Дона. Это были настоящие джунгли! Попавший в них человек рисковал никогда не выбраться на свободу. Зато какое богатство жизни таилось здесь! Остров Бали позавидует!

Заросли прорезывались узкими, чистыми и глубокими речушками, протоками, кишевшими рыбой и раками. Открытые берега подобных бесчисленных речушек были полны дикой клубники, ежевики. Здесь можно было найти мед диких пчел, росли «китайские орешки» ( арахис обыкновенный). Водилось несметное множество дикой птицы: лебедей, диких кур, уток, гусей, дудаков, а также мелких животных. Все это жило, плодилось и процветало.

Природа была на редкость щедра к этим краям, а люди, их населяющие, ценили это богатство, оберегали его и ухаживали за ним.

Именно плавни Дона и Кубани стали последней цитаделью белых в заключительный период гражданской войны. Тысячи казаков месяцами скрывались в них от бойцов Буденного, в ожидании десанта белогвардейцев из Крыма. И достать красноармейцам неукротимых станичников из этих камышовых джунглей было просто невозможно.

Вероятно, именно поэтому коммунисты так боролись с природой. Преобразовывали и уничтожали ее. Понаставили чадящих заводов, словно бы в третьем мире, и все загадили до состояния свалки. Если сейчас на Дон ездят отдыхать, порыбачить, цари и крупная европейская аристократия, а в Монако трется публика классом пониже, то в будущем этому заштатному Монако альтернативы уже не будет.

Не только природа была богата в наших краях. Богаты они были и на исторические памятники прошедших веков. Между нашими хуторами Рыбачьим и Обильным, высилось несколько курганов. Остатков монгольского нашествия. Или же могил скифских царей.

Я часто копался на склонах этих курганов и находил там наконечники медных стрел. Начала бронзового века. Естественно, не один я был такой умный. Тем более, наши отцы и деды многое выкопали до нас. Так, от своего покойного отца я унаследовал большую коллекцию предметов, выкопанных из этих курганов. Было в ней немало и «скифского золота». Особенно там интересна была одна золотая бляшка, на которой довольно реалистично был изображен во всех чертах прекрасно узнаваемый саблезубый тигр. Думаю, в будущем, на аукционе Сотбис в Лондоне, за подобную редкую вещь дали бы пару миллионов долларов.

Память наших хуторян сохранила легенду, посвященную тайне этих древних курганов.

«Так оно было и так оно и будет. Вовек басурманину Тихий Дон не покорить. А бывало тяжко. Навалился басурманин на Донскую землю, а ведь за ней - вся Русь православная. Огнем запылали казачьи городки и станицы.

Забрали басурмане богатую добычу, порубили не счесть казаков.

И раскинули басурманские богатыри на родной и щедро политой кровью нашей земле свои шатры. Семь племен тут было, семь шатров, семь главных богатырей. Начальников-язычников.

Делили нехристи добычу, спорили. Как дело дошло до иконы Николая, Угодника Божьего, в окладах златокованых и драгоценными камнями самоцветными усыпанных, так совсем заругались. Один ее хочет, другой ее хочет – спорили, спорили и решили эту икону на семь частей разрубить. Чтобы никому обидно не было.

А как икону раскололи и расхватали, так небо моментально потемнело, грянул гром, курганы разверзлись и шатры с басурманами поглотили. И сидеть в тех курганах басурманам вплоть до Страшного Суда

В страхе разбежались орды поганые, орды семи племен язычников. А степь зацвела цветом лазоревым и воспрянули казаки. Из под курганов с той поры стоны слышатся. А над курганами песни Господу ввысь несутся. То души казаков полегших Господу Богу поют славу.

Эх ты Дон, наш батюшка! Казаки, вы рыцари...»

Жаль что это всего лишь красивая легенда. Посмотрел бы я как земля-матушка разверзлась и большевиков бы поглотила. Когда бы они из окладов икон начали выковыривать бриллианты. Для диктатуры пролетариата. Но не судьба!

Я часто думал: откуда на Дону взялся африканский арахис? Местные же твердо уверены, что «китайские орешки» достались нам от монголов.

С детства любил я ловить рыбу. Ловили мы ее удочками, шнурами (переметами), сетками-бреденьками и прочим. Раннем утром, с восходом солнца, мы с братом шли на Дон и забрасывали перемет. Он еще не ложился на воду как следует, а здоровенный сазан или карп уже хватали наживку. Бывало посидишь с утра минут 15-20 и поймаешь пять-шесть больших сазанов. Вот рыбы на всю семью и наловил.

Опять же, единение с природой. Нет ничего красивее когда сазан в воде «играет». Рыба выпрыгивает из реки и водяные капельки-брызги в утренних лучах солнца отражаются тысячею маленьких бриллиантов. Сверкающих кристальной чистотой. Шик!

Рыбы было не просто много, а очень много. Как и всего прочего в природе.

Мальчишки ловили диких птиц буквально руками. Делалось это так. Осень, когда косили жито, птицы часто собирались полакомиться у снопов. Мы раскладывали сеть вокруг снопа и гусь ли лапчатый или дикая утка, увлекаясь зерном сами запутывались в ней. Не помню, чтобы мы убивали этих птиц. Напротив, поймав, мы всегда отпускали их на волю. Такая вот у нас была детская забава!

Но отдыхал я недолго. Вскоре начались трудовые будни. Надо было ухаживать за скотиной. Кони летом на вольном выпасе. Так что мы стали ходить по очереди в ночное. Это были памятные деньки. «Ночное», как не трудно догадаться, означает пасти лошадей ночью. Иногда это была отдаленная от хутора степь, иногда бахча.

Взрослые, стреножив лошадей, пускали их пастись в разнотравье. Мы же, мелкие, учились разводить костер, варили «кандер» ( густой суп с пшеном, густо заправленный салом или же сваренный на сушенной рыбе), пекли на костре картошку. Если вблизи текла речка, то обязательно ловили рыбу или раков.

Бывало бросишь раколовки и через некоторое время, словно по волшебству, добрых полмешка раков шевелится в траве. Тоже самое и с рыбкой. Что только не попадало к нам в бредень. Достаточно сказать, что белорыбица и черная икра у нас на хуторе за деликатесы не считались.

Сидя у костра и следя за приготовлением ухи, старики делились воспоминаниями о своих похождениях, потерях и победах. Немало историй удалось мне услышать от казаков – ветеранов русско-турецкой или Японской войн. Много говорили о доблести командиров или сослуживцев- одностаничников. Как водится, рассказчики и себя не обижали.

Помню, что один балагур говорил, что он очень хороший стрелок. Нам рассказывал, что охотился на диких гусей, а глядь – патроны-то кончились. Так что выстрелил в стаю последней завалявшийся дробинкой и убил сразу десять гусей. Да уж! Барон Мюнхаузен нервно грызет ногти в сторонке!

Несмотря на такие фантастические истории мы очень серьезно относились к рассказам взрослых. Мне больше всего запомнились рассказы о графе Платове, генерале Бакланове, и о других казачьих героях. Пели, конечно, у костра и казачьи песни.

Ночи на Дону летом теплые, ясные. Миллиарды звезд сверкают в это время на небесах. Сияет красавица-Луна и ее луч серебрит водную гладь реки. Природа, словно в восхищении таинственной прелестью ночи, хранит благостный покой и тишину. Только иногда очарование ночной тишины прерывает похрапывание лошадей или далекий крик ночной птицы.

Во время ужина распределялась очередь – кому и когда сторожить лошадей, следить за костром, а потом все затихало до утра...

Работа была мне в радость и лето пролетело незаметно. В начале августа мы узнали, что началась Первая мировая война. Станицы начали провожать казаков на фронт. Впрочем, все были убеждены, что дело долго не продлится, и что уже к ближайшему Рождеству наши доблестные воины вернутся домой. С победой. Меня же война и вовсе пока никак не касалась, мне же было всего десять лет и от нашей семьи в армию отправлять было просто некого.

Глава 4

Сентябрь 1914 года. Город Ростов-на-Дону. По благоустроенной городской набережной старого купеческого города гуляла, громко разговаривая, веселая толпа мальчиков-подростков. Они наблюдали за снующими по реке пароходами и баржами купцов, за величаво текущими водами Тихого Дона, за стройными обводами железнодорожного моста, пересекающего реку, работы знаменитого французского архитектора Эльфеля.

Здесь, на пристани, всегда можно было увидеть забавные картины.

Так, пока их мужья неводом ловили рыбу, казачки набирали полные корзины отборных раков и пароходами везли их в Ростов, на рынок продавать. Капитан приказывал эти корзины ставить в трюм. А по прибытии к пристани лихо командовал:

- Бабы с раками - вперед!

Это очень веселило наших юных зрителей.

По-видимому, все эти мальчики принадлежали к числу воспитанников младших классов местной гимназии.

Среди детей особенно выделялся высокий, красивый мальчик, на целую голову выше остальных своих товарищей, полный сил и здоровья, полный жизни и энергии, с веселым, смеющимся взглядом больших карих глаз, смело и бодро смотревших вперед на жизнь и свет, с открытым и умным лицом и румянцем во всю щеку. Крепкий, рослый для своего возраста брюнет, он выглядел спортивным, но не перекачанным, как всякие бодибилдеры и тому подобные качки. Скорее был жилистым и сбитым.

Звали его Егор Коршунов, он был хорошо известен в гимназии как родной племянник станичного атамана из Елизоветовской, носившего ту же фамилию.

— Там, на верху, в городе, что-то происходит, — обратился к товарищам Егор, вдруг останавливаясь и к чему-то прислушиваясь. — Смотрите, там мелькают огни, и до меня доносится чей-то повелительный голос, отдающий приказания!

— Да и стук молотка! — добавил другой мальчик.

— Сейчас там заржала лошадь!

— Неужели?! Что, если туда прибыл цирк? — При этой догадке вся юная компания пришла в необычайное волнение.

Цирк! Эти пестро разряженные клоуны, наездники, наездницы, эти странствующие артисты с учеными обезьянками, собаками, дрессированными лошадьми и другими животными были в эту пору редким и потому везде желанным развлечением. Надо было спешить узнать, не предстояло ли теперь в самом деле такое удовольствие.

До здания цирка было достаточно близко, и мальчики, недолго думая, бегом пустились туда и, поднявшись на косогор, круто спускающийся к Дону, миновали дом барона Врангеля, оставили в стороне сияние куполов собора, что располагался у Большого Базара, и далее увидели сцену, возбудившую в них живейший интерес. Впереди недавно возведенного циркового здания стояли не то фуры, не то фургоны, окрашенные в желтый и голубой цвета, с маленькими окошечками и дымовыми трубами.

Все эти предметы, вне всякого сомнения, предназначался для предстоящих цирковых представлений. Несколько лошадей, хорошенький осел и другие четвероногие были привязаны к коновязям, тогда как несколько обезьянок, выряженных в красные тряпки, съежившись, понуро сидели на корточках на крышке большого деревянного ящика и, по-видимому, находили этот теплый сентябрьский вечер слишком прохладным для себя.

Между каретами или, вернее, фургонами на траве толпились дети разного возраста, очень бедно, даже жалко одетые в старенькие поношенные вещи. Несколько мужчин, с топорами и молотками в руках, усердно работали, вскрывая ящики с реквизитом. Все должно быть готово для вечернего представления, на следующий день. Так как надо было еще развесить афиши и пригласить публику на цирковой спектакль.

Но и помимо залетных циркачей для гуляющей публики здесь было на что посмотреть. Так как канитель усугубляли сбежавшиеся на суматоху местные кадры: уличные певцы, горланившие последние комические куплеты во всю мощь своих легких, самоучки-жонглеры, жонглирующие разными подручными предметами, торговцы пирожками кричали, энергично расхваливая свой товар, а охрипнув, просто звонили в колокольчики, ловкие веселые старушки тут же торговали домашним мутным самогоном по копейке за два глотка, краснорожие музыканты наперебой старались переиграть друг друга, а милые невинные детки с наивной непосредственностью боролись в пыли, мутузя друг дружку почем зря. Все это лишь добавляло остроты ощущениям.

Зоркие глаза Егора жадным, любопытным взглядом окинули всю эту слабо освещенную несколькими жестяными фонарями своеобразную картину.

— Превосходные лошади! — прошептал он. — Эх, если бы этот конь был моей собственностью!

— Что ж, ведь твой дядюшка целый станичный атаман, ему ничего не стоит купить тебе лошадь! Не так ли?

При этих словах легкая тень печали мелькнула на красивом лице Егора.

— Есть у кого-нибудь из вас деньги при себе? — спросил он, обращаясь к своим товарищам.

— Да, у меня! — ответил один.

— И у меня тоже! — заметил другой. — А что ты хочешь сделать?

Коршунов указал глазами на привязанного к коновязи осла и сказал:

— Этот серый, наверное, так обучен, что при известном движении или знаке своего владельца сбрасывает каждый раз седока на землю, и мне страшно хочется попробовать это!

— Да, да, попробуй! Вот тебе четыре гривенника!

— А вот еще два! Не странно ли, Егор, что у тебя никогда не бывает денег?

Яркая краска стыда залила лицо красивого мальчика:

— Мой дядя считает лишним, чтобы я постоянно имел карманные деньги, — сказал он, — ну, а теперь дай мне на время твои четыре гривенника, Матвей!

Мальчики приблизились к группе работающих мужчин, к тому из них, который отдавал приказания и, по-видимому, руководил остальными. Орлиный взор его глаз улавливал мельчайшие ошибки, следил за всем: все видел и замечал.

— Добрый вечер, молодые люди, — любезно раскланялся он, вынимая трубку изо рта, — вы, вероятно, желаете посмотреть лошадей? Прекрасно! Вы все, конечно, пожалуете завтра на наше первое представление. Не правда ли?

— Этого мы еще не знаем, — отвечал за всех Егор, — но нельзя ли узнать у вас, господин директор, что это за осленок, — он дрессированный? Вероятно, он проделывает какие-нибудь фокусы?

— Фокусы? Этот-то? О, нет! — возразил черноволосый мужчина со смуглым лицом южного типа, вероятно цыган или иностранец, очевидно, весьма польщенный званием директора, — это самый упрямый и злой из всех своих собратьев! Еще ни одному наезднику не удавалось до настоящего времени усидеть на нем!

— В самом деле? — заметил Егорка, взглянув на своих товарищей. — А я бы очень хотел попробовать!

— Что ж, это возможно! Вы дадите, конечно, «на чай», молодой человек?

— Ну, да, конечно, это же самое главное! — презрительно ответил Коршунов, вручая ему сорок копеек, — а что вы заплатите мне, если я благополучно проеду на вашем осле взад и вперед?

— Тысячу рублей! — с большим достоинством отвечал брюнет, — вы можете прочесть об этом во всех моих афишах!

— Готовьте ваши денежки! — с энтузиазмом проговорил Егор.

Все цирковые наездники громко рассмеялись при этом. Директор сам оседлал осла и подвел его, затем достал из ящика короткий хлыст и вызывающе щелкнул им по земле.

— Ну, Риголетто, доброе мое животное, будь кроток и послушен с этим молодым господином, слышишь? Не поломай его!

Матвей и остальные мальчики переглянулись между собой.

— Смотри, берегись, Егорка! — сказал один из них.

— Пустяки, он кроток, как ягненок, тощий, полуголодный бедняга! Смотрите, как я проедусь на нем! — беспечно ответил мальчик.

Он подобрал поводья, и Риголетто послушно пошел легонькой рысцой. Казалось, он в самом деле был смирнее ягненка, но Егор не поддался обману и зорко следил за каждым жестом директора цирка, стоявшего посредине круга и поворачивавшегося все время лицом к ослу, описывая хлыстом круги на камнях мостовой. Очевидно, он хотел дать время юноше совершенно освоиться с мыслью, что тот отлично справляется с ослом.

Но сердце Егора учащенно билось. Он не спускал глаз с директора, как бы ежеминутно ожидая подлого выпада с его стороны, выпада, от которого должна была зависеть его жизнь или смерть. Но вот, как бы случайно, хлыст поднялся всего на одну секунду вверх, и в тот же момент осел с удивительной быстротой поднялся на дыбы, как свеча, так что Коршунов непременно очутился бы на земле, если бы не был готов к этому. Точно железными тисками сдавил он бока несчастного животного, — и оно волей-неволей вынуждено было опуститься на ноги и принять обычное положение.

Лицо директора тут же исказилось злобной гримасой.

— Вы превосходно сидите в седле, молодой человек, — преувеличенно любезно заметил он, — быть может, вам и в самом деле суждено совладать с этим упрямцем Риголетто!..

Коршунов утвердительно кивнул головой и ласково потрепал по шее осла.

— Смотрите, какой Егорка бледный, и как у него горят глаза! — заметил один из мальчиков.

— Знаешь, он, по-моему, вовсе не на своем месте в классе: мне кажется, он знает больше всех нас, вместе взятых — вставил другой. — Но положительно я не могу себе представить его доктором или судьей, в очках, с серьезной, торжественной миной!

— Постой! Смотри, осел пошел галопом!

В самом деле хлыст в руке директора стал быстро описывать круги, но уже не по земле, а в воздухе. И, вдруг, когда никто того не ожидал, поднялся вверх. Произошло то же, что и в первый раз. Риголетто не мог ни сбросить своего седока, ни сам броситься на землю; он весь дрожал. Едва держась на ногах, он доплелся до своих яслей и уже более не соглашался сдвинуться с места. Ни за какие коврижки.

Егор ловко соскочил с седла.

— Ну, а теперь, господин директор, пожалуйте мне обещанные деньги! Все они — свидетели, что ваш Риголетто не мог меня сбросить! — воскликнул, смеясь, мальчик, стираясь скрыть под этим смехом свое торжество.

Никто не ответил ему. Человек с хлыстом был бледен, как мертвец, даже губы его побелели. Он с трудом выговаривал слова.

— Цирк мой еще не открыт, — пробормотал он, как бы извиняясь и оправдываясь, — так что эта тысяча рублей была…

— Просто шутка! Не так ли? — добавил Коршунов. — Ну да, конечно, тем не менее я требую известного вознаграждения, господин директор!

— Какого?

— Вы должны обещать мне, что не будете бить бедного Риголетто!

— И это все? — воскликнул сразу повеселевший директор.

— Да, все!

— Браво, молодой человек! Вы сразу полюбились мне! Какой бы знатный наездник вышел из вас! — восхищенно воскликнул директор.

— О, слишком много чести! — весело отозвался Коршунов.

— А почему бы нет?! Артиста чтит весь мир. А кем, позвольте вас спросить, желали бы вы стать в будущем?

— Кем бы я желал быть?! — в раздумье повторил мальчик. — Кем? Ну да, со студенческой жизнью я еще могу примириться. А что дальше будет, еще увидим!

( Напомню, что от сумы и от тюрьмы никто не зарекается. И после Гражданской войны знаменитый атаман Шкуро выступал на аренах Европы с группой цирковых наездников)

Тем временем, акробат закивал головой.

— Ну да, к тому времени вы станете мужчиной и тогда поступите, как задумаете, как захотите. Не правда ли? Но чует мое сердце, что в один прекрасный день вы положите все свои книги на полку и повернете спину всякой учености!

Яркая краска залила красивое лицо Коршунова.

— Вы так думаете? — проговорил он, очевидно, только для того, чтобы сказать что-нибудь.

— Уверен в этом! И тогда вы так же легко можете стать цирковым наездником, как и кем-либо другим. Но, конечно, лучше было бы вам теперь же начать карьеру артиста. У меня как раз нашлось бы теперь дело для такого ловкого господина, как вы!

Егор рассмеялся.

— До свидания, господин директор, не забудьте же своего обещания!

— Нет, нет! Будьте совершенно спокойны на этот счет!

Коршунов поклонился и хотел уже идти, как чья-то рука коснулась его, Оглянувшись, он увидел пару темных глаз, смотревших на него не то испуганно, не то вопросительно. Они принадлежали мальчику немногим старше его самого, стройному и бледному, с робким смущенным взглядом.

— Знакомы вы с черной магией? — спросил незнакомец.

— Что вы говорите? — изумился Егор.

— Я спрашиваю, можете ли вы управлять сверхъестественными силами?

— Михаил! — строго окликнул директор, — поди сюда! Он славный малый, — продолжал он, обращаясь к Коршунову, — усердный, честный, но… — и покрутил своим смуглым пальцем у виска. — Конечно, на это есть особые причины!

Михаил боязливо поглядывал на хлыст в руке наездника, но тем не менее продолжал:

— Мне все-таки очень хотелось бы знать, знаком ли этот молодой человек с тайнами черной магии?

— Почему вам пришла эта мысль, неужели только потому, что я сумел совладать с ослом? — спросил Коршунов.

— Да, еще никто не мог заставить Риголетто идти под собой покорно и спокойно, никто! Бедное животное теперь дрожит всем телом, тогда как до настоящего времени он никого не боялся!

Егор ласково протянул Михаилу руку и сказал:

— Ничего сверхъестественного в этом не было! Могу вас уверить! Да неужели вы сколько-нибудь верите в такие вещи, как колдовство или сверхъестественные силы?

Незнакомец боязливо оглянулся и сказал таинственным шепотом: «да!»

— Михаил! — снова крикнул директор.

— Да я молчу, молчу!

Глава 5

Мальчики удалились, чтобы поспеть по домам, прежде чем их хватятся родители. Все заметили, что Егор, вопреки обыкновению, был молчалив и только раз как бы про себя сказал: «Да, такого скакуна я ужасно хотел бы иметь».

— На моем коне ты всегда можешь кататься, Егорка! — проговорил Матвей.

— Благодарю, но я хотел бы, чтобы лошадь была моей собственностью.

— А разве у тебя нет никакой собственности?

— Никакой!

— Ни своей библиотеки, ни коллекций, ни абонемента на купанье, ни даже пары коньков?

— Ничего!

Мальчишки миновали городской сад, наискосок от которого была расположена купеческая гостиница, в которой скоро будет заседать альтернативное правительство России. Под руководством Корнилова, Деникина и Алексеева.

— Что же тебе дарят в день твоего рожденья или на Рождество? – продолжил расспросы Матвей.

Коршунов изменился в лице.

— Что придется! — сказал он. — Однако до свиданья, господа, мне здесь налево!

— Да подожди же, Егор, мы проводим тебя еще немного!

— Нет, нет, я очень спешу, господа! — проговорил мальчик. — Спокойной ночи, господа! — И он скрылся за углом улицы.

Мальчики, посмотрев ему вслед, переглянулись.

— Вы его огорчили, беднягу, — сказал Матвей, — у него нет ни отца, ни матери, он живет в пансионе при гимназии, а мы напомнили ему об этом, заговорив о наших подарках!

— Да, говорят, атаман Коршунов — очень суровый человек и никогда никому не даст гроша медного. Зато никто его и не любит!

— Недавно мой отец сказал: «старик Коршунов не может смеяться», затем он прибавил к этому еще нечто, я даже не смею сказать, что именно…

— Да скажи же, скажи! — просили мальчики.

— Он сказал: «Я убежден, что у атамана Коршунова на душе какой-то тяжкий грех, что-то страшное на его совести»!

— На то похоже! Никто к нему не ходит, и сам он ни к кому не ходит! Да, нечего сказать, бедному Егору плохое житье с этим дядюшкой да со старой бабкой!

Между тем как толпа юношей растекалась по разным направлениям, Егор поспешно нырнул в хитросплетение городских улочек. Миновал небольшой деревянный киоск, в которой мелкий ремонт вещей для населения осуществлял еврей-«папаша Азеф». Его сын, Евно, учился в той же гимназии что и Егор, только закончил ее 24 года назад. И теперь являлся одним из главных террористов-революционеров России.

Вскоре мальчик добежал до мрачного городского дома своего дядюшки — здания неуклюжей готической постройки, совершенно тонувшей во мраке, с тяжелым навесом и островерхой крышей, с окнами, круглые стекла которых были вставлены в жестяную оправу. У входа на блестящей медной дощечке значилась горделивая надпись — «господин Коршунов», а над воротами красовалась латинская надпись: In Deo spes mea («В Боге моя надежда»).

Чтобы дополнить картину завязки из фильмов ужасов, скажем, что рядом находился чем-то похожий дом, в котором когда-то жила «королева преступного мира Европы». Персонаж, выведенный английским писателем А. Конан-Дойлем в качестве любимой женщины Шерлока Холмса, Ирэн Адлер. Эта дама, широко известная в мире как «венская отравительница» или же «особа приближенная к императору Габсбургу» несколько лет работала в «Ростове-папе» на удаленке, оплетя всю Европу своей криминальной паутиной.

Таково было мрачное жилище атамана Коршунова. В этот вечер ни в одном из окон не виднелось света: всюду царили мрак и тишина. Ни веселое движение на улицах города, ни теплый сентябрьский вечер, — ничто, по-видимому, не действовало на обитателей этого мрачного дома. Все двери и окна были плотно закрыты и завешены, нигде в окнах не виднелось ни одного горшочка с цветами, ни клетки с птичкой, ни одного веселого человеческого лица, как будто все здесь вымерло. Дом казался заброшенным.

Егор неслышно прошмыгнул к калитке, тихонько пробрался по двору и осторожно постучался в единственное маленькое подвальное окошечко, откуда виднелся свет.

— Гена, это я, впусти меня!

— Сейчас, сейчас, мой дорогой!

Свет в окошечке исчез и вскоре кто-то осторожно отворил калитку, ведущую во внутренний двор. Приветливого вида старичок ласково поздоровался с мальчиком и потрепал его по плечу.

— Ну, где же ты все время пропадал, голубчик? Ты смотришь что-то совсем не весело! Совсем меня не навещаешь.

Кажется, что у старичка была прямо собачья потребность в сапоге, к которому можно льнуть, во всяком случае было видно, что он искренне импонировал к молодому Коршунову.

Егорка лишь вздохнул.

— Гена, — сказал он, — мне бы хотелось с полчасика поболтать с тобой!

— Ну, так пойдем со мной, старая Мария еще не вернулась домой. Скажи мне, что с тобой, мой мальчик?!

— Ничего, Гена, я только размышлял сегодня о разных вещах и пришел к убеждению, что мы живем здесь какою-то особой, странной неестественной жизнью, словом, не так, как другие люди!

Между тем старик ввел своего любимца в низенькую, скромно обставленную комнату, где они устроились друг против друга в удобных старинных креслах у окна.

— Странной, неестественной жизнью? Ну да, да! — закивал головой старик, — для тебя, голубчик, это, конечно, не веселая жизнь! Бабушка и дядюшка — люди уже старые, к тому же еще болезненные и угрюмые, они не любят слышать чужого голоса, видеть чужого лица, а тебя тянет к людям, тебе хочется говорить и смеяться. Только ты не думай об этом, не сокрушайся: ведь скоро для тебя настанет веселое студенческое время, вольное барское житье в Москве или же Санкт-Петербурге. Ты же так хорошо учишься в гимназии! Вот тогда тебе будет хорошо и не надо будет давать отчета никому, кроме своей совести!

Глаза Егора блеснули при этом, хотя он недоверчиво покачал головой.

— Едва ли, Гена, настанет такое счастливое время для меня! Скорей всего мне придется отправляться на несколько лет на действительную казачью службу — отвечал он, и лицо его покрылось густым румянцем.

— Эх, черт побери! Да почему же нет? Кому же еще продолжать учиться, как не тебе? Как будто я не знаю! А господа студенты живут так, как будто целый мир создан только для них!

— Да, если они богаты, Гена! Но, видишь ли, мой дядя не тратит на себя ни одного пятака, и я уверен, будет требовать и от меня, чтобы я жил так же, как он, а ты не можешь себе представить, как бы я желал уже сейчас иметь злотоустовскую булатную саблю, портупею, перчатки и…

Старик добродушно засмеялся.

— Ну… ну, — сказал он, — высказывай все, милый мой… что еще?.. а?..

— И породистую верховую лошадь, Гена! Да, больше всего мне бы хотелось иметь свою хорошую верховую лошадь!

— И ничего более? Однако не скромные же у тебя желания! Всего этого ты в жизни своей не получишь от господина атамана!

— Вот видишь, Гена!

— Ничего я не вижу. Старик наш, — я хотел сказать, его превосходительство, — конечно, подумал бы, узнав о твоих желаниях, что пора присмотреть тебе местечко в доме умалишенных, — с этим я не спорю, но ты не унывай и не падай духом. Ведь и по эту сторону Дона тоже имеются добрые люди, и среди них есть некто, который тебя очень любит и много о тебе думает. Этот некто — я!

Егор, растроганный словами старика, ласково кивнул ему головой.

— Знаю, знаю, старина, но, ведь ты… то есть от тебя…

— Ну, ну, доскажи-ка до конца свою мысль. Ты, кажется, хотел поговорить о злотоустовском булатном клинке и породистой верховой лошади… Не так ли? Все, все получишь, мой милый: будешь и верхом ездить, и фехтовать, будешь вполне счастлив и доволен! Видишь ли, я без малого сорок лет служу в этом доме управляющим, и это дало мне немалые деньги, а расходы у меня всегда были самые ничтожные. Когда несколько лет тому назад мой старый отец скончался, мне достались оба его дома по Садовой улице, и с того времени я ежегодно откладывал в сроки платежей за наем от двух до трех тысяч рублей «за обшлаг рукава», как мы, ростовчане, выражаемся. И все это я делал для тебя Егор, все для тебя, мой мальчик!

— Для меня?! — удивленно сказал мальчик, — для меня? Скажи, Гена, ведь, Коршуновы — очень богатые люди?

Старый слуга утвердительно закивал головой.

— Да, наш хозяин, наверное, имеет несколько миллионов, у него табуны породистых лошадей, богатейшие рыбные тони с работающим рыбзаводом, доля в грушевском угле, но из этого еще ничего не следует: ты не можешь рассчитывать ни на одну копейку!

— Неужели? Но я слышал от людей, что мы с братом — последние мужчины в роде Коршуновых. Кто же тогда должен наследовать после дяди, в случае его смерти, все эти капиталы?

Геннадий задумчиво покачал головой:

— Бог знает кто, но только не ты, мой мальчик, никак не ты, так как недавно он составил завещание, а в этом не было бы никакой надобности. Если бы он собирался оставить весь свой капитал единственным законным наследникам, то есть тебе и твоему брату: ведь вы — дети его единственного брата, никаких других родственников мужского пола у него нет… Говорят, что атаман не любил своего младшего брата. Он всегда упрекал его в легкомысленном отношении к жизни и в отсутствии деловой жилки... Но что теперь об этом говорить! Ты еще слишком молод для подобных рассуждений. К тому же, пусть твой почтенный дядюшка оставляет свой капитал кому ему угодно, хоть рыбам в Дону, меня это нимало не печалит, так как должен тебе сказать, и я, со своей стороны, тоже написал завещание по всем требованиям закона, которое хранится у нотариуса. В нем твое имя стоит подле довольно кругленькой цифры, могу тебя уверить. Ну, и баста! Все это будет твое! Того хочу я, Геннадий Петров, ростовский мещанин и землевладелец, как и твой почтенный дядюшка, атаман и богатейший оптовый торговец… Ну, да все это к делу не относится…

На этой ноте и закончился этот разговор. Так как наследуемые деньги управляющего домом дядюшки Петрова были лишь воздушными замками. Революция через три года все спишет. Все обнулит.

Глава 6

Между тем, учеба в гимназии продолжалась. Как и война, которая сразу же пошла неудачно. Поражение корпусов Самсонова и Реннекампфа в Восточной Пруссии сразу поставили русскую императорскую армию в позицию слабейшей стороны. Какое совпадение! Так как именно эти два генерала, «мастера дебюта», положили неудачное начало и Японской войне. И вот опять! На те же грабли!

Конечно, казачьи части наголову превосходили вражескую кавалерию, но время всадников уже прошло. Еще в японскую войну. Когда казачьи пики в одни ворота выносили японскую кавалерию, но сколько той кавалерии японцы смогли перебросить морем в Корею и Манжурию? А две новинки - пулеметы и колючая проволока помогали японской пехоте чувствовать всегда себя по-хозяйски на поле боя. В конце концов, после ужасных потерь, этот факт дошел даже до чугонноголовых царских генералов и казачьи части отвели поддерживать порядок в тылу.

Но теперь эти же генералы снова наступали на те же грабли. Рассчитывали получить другой результат от тех же самых действий. Действительно, казаки в схватках с вражеской кавалерией показали себя героями. В начале донец Козьма Крючков в составе разведывательного пикета из десятка казаков столкнулся с отрядом из 52 австрийских гусар и разделал противников под орех, перебив и пленив большую часть вражеского отряда. Потом и кубанец Шкура отличился в подобной же ситуации, только венгров там было с полсотни. Кстати, император Николай, награждая кубанца, выразил желание, чтобы тот сменил фамилию на более благозвучную. Так Шкура превратился в Шкуро.

Но германские газы и броневики, а так же колючая проволока и пулеметы, оказались для русской кавалерии не по зубам. Мы отступали...

Почему-то никто из наших высоких руководителей не задумывался о том, что для войн 20 века, нам нужна и армия 20 века. А не 19. Символом смены веков стала еще в начале войны атака русской гвардии в идеальном конном строю позиций второсортной 2-й ландверной бригады под Каушеном 19.08.1914г. В тот день плотным огнем немецких пулеметов агрессивный 20 век выкашивал век 19. И вместе с ним все наши иллюзии.

Русская конница выступила в Восточной Пруссии как приведение из другого века. Бравые безусые кавалергарды в блестящих мундирах красиво, но без всякой пользы для дела, гибли на Прастенских высотах, под аплодисменты великого князя Николая Николаевича, бывшего высочайшего инспектора кавалерии.

Тяжко воспринимали эти события в тылу. Ждали по станицам и хуторам известий о победах, о славных делах, жадно читали телеграммы и газеты и с ужасом узнавали, что толстозадый германец бьет нашего солдата и мы отступаем.

– Господи, что же это такое! – говорили старые казаки…

Ждали побед, не верили, что их не будет. Старые казаки плакали и не понимали что же сделалось с нашими войсками, что губит нас. Отзывчивая на все молодежь охотно слушала тяжкие обвинения правительству, волновалась и шумела. Давно не испытывала таких тяжелых дней Россия.

Помимо врагов внешних активизировались и враги внутренние. Революционеры всех мастей. Ставшие бок о бок с иноземцами. Чтобы посеять панику, солдатам армии посылали газеты, в которых описывалось, будто в России полная смута, будто во всех городах избивают родителей, жен и детей этих солдат. В армию ехали молодые люди, агитаторы, подстрекатели, они рассказывали ужасные вещи о том, что делается в России, они всячески смущали наших солдат.

В открытую говорили о предательстве. Царь – немец, царица – немка, половина министров – немцы, в половине российских губерний правят губернаторы немцы. Более того, в стране проживало 1,5 миллиона немецких колонистов, освобожденных от мобилизации в армию. Тут и святой призадумается...

Между тем, в один из ближайших праздничных дней я снова побывал в городском доме атамана Коршунова и даже чуть было не увиделся с его хозяином. Во дворе дома я снова встретил Геннадия, который еще раз посоветовал мне не унывать, и заявил:

— Коршуновские деньги ничем не лучше моих, а мои тебе обеспечены, мой бедный мальчик! Ну, и баста! Хозяин дома. Лучше его не тревожить. Иди наверх в свою гостевую комнату и посмотри на обычном месте: я припрятал тебе там горсточку сладких слив.

Я спросил:

— Ты полагаешь, что мне лучше вовсе не заходить в общую комнату?

Старик потряс головой.

— Да, так будет лучше, дитя мое, барометр стоит сегодня низко и предвещает бурю!

— Уж не из-за меня ли опять? — спросил встревоженно я.

— Не то, чтобы из-за тебя. Но старики наши сегодня взволнованы! Зачем тебе впутываться в их неприятности? Лучше сиди тихо, как мышка.

— Ну да, конечно! Спокойной ночи, Гена!

— Спокойной ночи, дорогой мой, не забудь же взглянуть в трубу твоей печки!

— Да, да! — И я побежал наверх. Крадучись, пробирался мимо общей комнаты по совершенно темному коридору, как вдруг услышал, что кто-то произнес мое имя, и это заставило меня на минуту приостановиться.

— О чем вы плачете, мамаша? — говорил атаман, — уж не опять ли о бедном Егорке? Вам все кажется, что ему недостаточно хорошо живется!

— Нет, почему же мне плакать о Егоре, Иван? — отвечал тихий женский голос, похожий на вздох. — Разве он не получает самые лучшие отметки, разве он не на лучшем счету у начальников? Но меня огорчает, что ты не любишь его, что ты преследуешь в этом невинном ребенке память о его покойном отце, которого ты своей жестокостью и нетерпимостью буквально вогнал в гроб!

Атаман лишь насмешливо фыркнул.

— Упреки! — сказал он резким тоном, — право, можно было бы с большим правом сказать, что память о нем по настоящее время нарушает наш семейный мир и вызывает постоянно досаду и раздражение. Но вот теперь я знаю, о чем вы плачете. Сегодня день рождения Федора, не так ли?

Ответом было подавленное рыдание старушки. Я почувствовал себя также крайне взволнованным. Сегодня день рождения моего отца, а где та одинокая могила в Манжурии, о которой даже я, его сын, ничего не знал? Чья рука когда-либо положит венок на эту позабытую всеми и заброшенную могилу?

— Я разыщу эту могилу, — подумал я, — будь она хоть на краю света. Расспрошу о ней бабушку и Гену: они, наверное, что-нибудь знают!

— Вы говорите, что я не люблю мальчика, — продолжал атаман резким ледяным тоном, — и говорите это так, как будто это несправедливость или преступление с моей стороны, но насколько еще хватит в этом отношении моего долготерпения, я, право, не знаю. Вчера я встретил классного преподавателя Егора…

— Ну что ж, он не мог тебе сказать о нем? Ничего, кроме хорошего!

— Ну, этого я еще не знаю. Он говорил, что Егорка учится шутя и что, хотя он первый в своем классе, но явно склонен к легкомыслию. Всякая шалость, всякая глупость его товарищей — его выдумка, всякая их проделка нравится ему и встречает его одобрение… Вы, думаю, знаете, насколько мне ненавистны подобные вещи, мамаша?..

— Да, ты совершенно другой человек, Иван! Я признаю все твои достоинства, но, наряду с ними, не могу не порицать твоей нетерпимости. Нельзя же требовать, чтобы десятилетний мальчик думал и чувствовал, как ты, седовласый старик!

— По крайней мере, он должен приучаться к этому! — энергично воскликнул атаман. — Я надеялся после сдачи выпускных экзаменов взять его стажером в нашу контору, но вижу, что теперь мне окончательно приходится отказаться от этой мысли. После того, что мне рассказал его учитель: нечто похожее на штучки его папеньки.

— Нет, нет, не говори ты так! Федор никогда не делал ничего дурного, ничего такого, что бы могло служить обвинением для него перед Богом или передо мной, слышишь?

— Думайте, что хотите, но позвольте и мне делать то же. Вот что рассказал мне его учитель. Есть в классе Егорки один преподаватель, очень близорукий. Он очень строг, и мальчуганы его не любят. И вот они придумали повесить над его головой бумажную куклу, и всякий раз, когда близорукий учитель склонится над своей книгой, кукла эта, подвешенная на веревочке, спускается к нему на голову и щекочет его по лбу. Он, думая, что это муха, пытается ее согнать, но в этот момент кукла поднимается вверх. Едва только начинает он читать, повторяется та же шутка. И, как ты думаешь, кто ее изобрел? Кто держал ниточку, на которой спускалась эта кукла? Господин Егор Коршунов! Тот учитель, который рассказал мне это, видел все своими глазами.

— Ну, и Егорка, конечно, был наказан!

— Нет, современное воспитание вероятно преследует какие-то особые цели: учитель преспокойно вошел в класс, все увидел и затем сказал: «Коршунов, выйдите и позовите сюда классного служителя». А когда тот явился, он так же спокойно приказал ему. «Перережьте эту нитку и уберите то, что тут висит». Егор стоял красный, точно вареный рак, но больше не было и речи об этой истории!.. Нет, такой пустой, такой легкомысленный человек непригоден мне в конторе. И знаете, чем этот учитель еще порадовал меня?

— Чем?

— Он сказал мне: «Ваш племянник — талант. Вы бы послушали, как он декламирует, у него артистическая натура и наклонности». Ха, ха!.. Как вам это нравится? Я уже подумываю отдать его в чужие руки, отправив в армию. Пусть служит, как его отец, если на большее он не способен.

Что же, услышав подобное я вышел из дома и отправился снова в пансион при гимназии. Сливы в трубе остались нетронуты. Если мне в этом доме не рады, смысл навязываться? Дядюшка мнит себя большой шишкой, вот только не знает, что через три года станет голодранцем, не лучше портовых бичей. Революция никого не щадит.

Я же по малолетству пока ничего не могу сделать. Только учиться, так как знания, как нематериальные активы, всегда останутся при мне, в то время как любое материальное имущество вскоре уйдет первому встречному человеку с ружьем.

Конечно, не будь мой дядюшка такой сволочью, я мог бы давать ему отличные советы. Ликвидировать все свое имущество в России, и, после февральской революции, переселиться в Персию, через Баку. После, как война закончится, можно будет переселиться в Штаты. Или в Латинскую Америку. Но в Штаты лучше.

Я конечно, не инвестиционный гуру, но кое-какие акции были на слуху в конце 20 или начале 21 века. Если все эти «Кока-Кола», «Форд», «Дюпон» и «Джонсон и Джонсон» существуют уже сейчас, то это верная гарантия, что банкротство им не грозит. Главное, в Великую Депрессию не вляпаться. А я смутно помню когда она начнется. В 1928 году? В 1929? В октябре? Раньше? Позже? Черт, совсем не помню!

Глава 7

Между тем, мои цирковые приключения имели продолжение. Где-то через пару недель, после того, как я героически боролся с ослом, мне на улице встретился тот же тип. Директор цирка или кто он там?

Впрочем, он сразу мне представился:

- Директор гастролирующей цирковой труппы Рамиро Яхонтов!

- Очень приятно! – ответил я. – Егор Коршунов.

— Здесь рядом боковой проход в цирк, молодой человек, — вымолвил, любезно улыбаясь, господин Яхонтов , — сделайте милость, пройдемте!

Мое сердце забилось сильнее. Теперь я увижу даже больше, чем мои счастливые товарищи по гимназии, взявшие лучшие билеты в кассе: я увижу не только представление, но и закулисную жизнь этих артистов, кочующих в повозках, с ящиками и дрессированными животными!

— Вы имеете что-нибудь сказать мне, господин директор? — спросил я, снимая фуражку гимназиста и вежливо раскланиваясь, в свою очередь.

— Да, мне крайне необходимо поговорить с вами!

Неприметная калиточка отперлась изнутри, и я проворно проскользнул в огороженное пространство. А вскоре мы вошли и в само цирковое здание через подвальное помещение, с тыла.

— Что же вы хотели сообщить мне, господин директор группы?

— Нечто важное, но прежде всего пойдемте со мной: я представлю вас своей жене и дочери!

Я внутренне улыбнулся, но последовал за «Рамиро», по пути любезно раскланиваясь с самыми разными группами лиц в странных нарядах, занимавшихся своими делами здесь же, между нагроможденными ящиками, клетками и корзинами. Все это было похоже на цыганский табор, захвативший здание.

Весь этот ложный блеск, вся эта мишура, яркие тряпки пестрых нарядов, бумажные короны и фальшивые камни производили на меня, который никогда еще не видел всего этого вблизи, какое-то странное впечатление. Девушка в кокетливом наряде испанки старательно чистила картофель, тогда как рослая красивая матрона в ярко-красном шелковом платье, стоя в величественной позе, мешала что-то в громадном котле, подвешенном над огнем.

Тут же играли дети и уныло бродила ученая коза с вызолоченными рогами. Неподалеку стоял и знакомый мне уже Михаил, все такой же бледный, с большими мечтательными глазами, и резал какой-то колючий репейник в ясли Риголетто.

Из-за кулис доносился веселый говор и смех все прибывающей толпы, а здесь, во внутренних помещениях, сыпались шутки и остроты этих пестро разряженных беспечных и беззаботных людей, умевших брать от жизни все, что она могла им дать, и делить между собой безропотно и горе, и нужду, и удачу, и достаток.

Я почувствовал, как у меня все легче и легче становилось на душе среди этих взрослых людей, бесхитростных и простодушных. Когда же я вспомнил о том мрачном доме атамана, где все как будто вымерло, где не только веселый смех или острая шутка считались преступлением, но даже бледная улыбка на молодом лице вызывала негодование и раздражение, сердце мое невольно сжалось: да разве это жизнь? Нет! Просто какое-то жалкое, печальное существование, от которого невольно застывала кровь, черствело сердце и угасали чувства.

— У меня, господа, появилась блестящая мысль! — торжественно воскликнул «Рамиро». — Выслушайте меня!

Великанша в ярко-красном платье, мешавшая ложкой в большой кастрюле, зачерпнула своей стряпни и, попробовав ее, весело воскликнула: «Это за твое здоровье и преуспевание, Рамиро, и за твои гениальные мысли!»

— Благодарю, моя добрая Жозефина, — моя любимая супруга! — добавил он вместо представления, указав мне грациозным жестом на великаншу, — благодарю тебя, хотя ты выпила за мой успех и не благородного вина, а простой похлебки, но тут всего важнее пожелание!.. Что с тобой, Михаил? — обратился он вдруг к бледному юноше, — что ты заслоняешь собой нашего милого Риголетто, как будто ему грозит опасность?

— Он боится, сеньор, и весь дрожит!

Рамиро подошел к серому и, взяв за повод, вывел вперед. Животное упиралось, не хотело идти, очевидно, узнав Егора.

— Прекрасно! — сказал директор труппы с довольной улыбкой, — это как раз то, что мне нужно! Теперь выслушайте мою мысль, — обратился он ко всем присутствующим. — Вы, конечно, знаете, друзья, что тому, кто трижды объедет арену на нашем Риголетто и не будет сброшен им на землю, обещана тысяча рублей?

— Да, обещана! — комически вздохнула госпожа директорша.

Все рассмеялись. Рамиро продолжал.

— Конечно, найдутся желающие попытать счастье, и вот, после того, как многие мужчины и мальчики-подростки один за другим «закопают редьку», нырнув головой в песок, появитесь вы, молодой человек, из зала, как будто также из публики…

— Я?! Помилуйте, господин директор, как вам могла прийти подобная мысль?!

— Погодите, молодой человек! Вы появитесь загримированный, в громадном белом чепце, под видом веселой, выпившей, слегка нарумяненной старушки, в громадном кухонном фартуке с косынкой на груди, с большой ложкой вместо хлыста, и сделаете свое дело, как пару недель назад. Ну, не блестящая ли это мысль, господа?

И мадам Жозефина, и артист в телесного цвета трико, и «человек-змея», и хорошенькая испанка, — все разом захлопали в ладоши:

— Да! Да! Это должно произвести фурор!

Даже сам я невольно рассмеялся.

— Я — в образе веселой пьяненькой старушки!

— Ну, да, конечно, вы! Давайте сейчас попробуем!

— Нет, нет! Это совершенно невозможно!

— Помилуйте, эта маленькая проба ведь ни к чему не обязывает вас, почему же вы отказываетесь? Прошу вас, повернитесь немного в эту сторону, молодой человек, вот так! Прежде всего пудра и румяна!

И мои щеки мгновенно получили кирпично-красную окраску. Брови, подведенные углем и легкий слой пудры на лбу и подбородке до того изменили мой облик, что даже сам я, взглянув в зеркало, которое держала передо мной «испанка», не узнал себя.

— Ну, а теперь живей большой чепец и фартук!

Но молодая девушка подавала уже и то, и другое.

— А вот и платье, которое может одеть молодой господин, папа! — проговорила она.

Я сбросил куртку и «гимнастерку» и переоделся. И как при этом весело смеялись все присутствующие!

— Попробуйте-ка проехаться! — сказал Рамиро, — вы еще успеете: касса закроется еще только через четверть часа!

— Где? Там, на арене?

- Зачем, там вас увидят, давайте здесь.

Сердце мое усиленно билось; какое-то непонятное чувство не то робости, не то смущения овладело мной. Я невольно вспомнил американский фильм «Тутси» с Дастином Хофманом в главной роли.

— Не робейте, молодой человек, у вас несомненный комический талант и наездник вы превосходный! Держитесь только немного жеманно, как будто вы смущены и все же не можете устоять против искушения попытаться добыть кругленькую сумму. Размахивайте юбкой в обе стороны, пусть публика смеется над вашими ужимками! Вот так!..

Я, прихватив с обеих сторон двумя пальцами свое платье, вышел на середину коридора, помахивая юбкой и жеманно выступая, причем мой громадный чепец как-то особенно забавно покачивался из стороны в сторону, так что все присутствующие не могли удержаться от смеха.

— Прекрасно! Превосходно! — ободрял меня Рамиро. — Теперь попробуйте вскочить на осла!

Я с разбега мигом вскочил в седло, но едва только успел это сделать, как бедняга, подняв морду кверху, жалобно взвыл, затем, поджав хвост, мелкой рысцой побежал вокруг комнаты с низко опущенной головой и подавленным видом. Все неудержимо засмеялись, даже я сам. Когда Рамиро поднимал свой хлыст кверху, Риголетто делал слабую попытку взбрыкнуть, но затем снова продолжал трусить мелкой трусцой с самым покорным видом.

— Браво! Браво! Брависсимо! — звучало со всех сторон.

— О, эта затея сулит нам громадный успех! — воскликнул директор труппы, — по этому случаю мы можем даже увеличить цены!

— Но ведь это же невозможно, — бормотал я, — право, это совершенно немыслимо!

Тогда великанша подошла ко мне и растроганным, умоляющим голосом проговорила:

— Ах, молодой человек, ведь вам это ничего не стоит. А я прошу вас, сделайте для нас это большое одолжение! Там, на улице, в фургоне, у нас лежит больное дитя. Быть может, бедный ребенок скоро умрет, у него чахотка. А мы не знаем, как обеспечить ему хоть какой-нибудь уход, как позвать врача, так как даже за место это еще не заплачено в городскую управу!

— Варвара-Жозефина! — тревожно прервал ее директор. Но великанша повелительно взглянула на него, и он смолк.

— Почему же молодому господину и не знать этого, — сказала она, — в этом нет ничего дурного! И я прошу, очень прошу вас, молодой господин, вставьте в нашу сегодняшнюю программу этот номер. Этим вы сделаете настоящее доброе дело!

— Ну, хотя бы только сегодня! — прибавил со своей стороны директор.

— Пусть так! — решил я, — только сегодня, не более, так как я веду тут слишком опасную игру: что, если кто-нибудь из моей семьи узнает, что я публично выступал на сцене?!

— Ну да, ну да, я отлично понимаю, что бывают такого рода обстоятельства — предрассудки, в силу которых некоторые люди гнушаются артистов, гнушаются таланта!.. Да, да, вы правы, я не смею настаивать…

— Так сегодня только!.. Не больше! — повторил я.

Рамиро и великанша переглянулись. «Пусть только попробует, — подумал Рамиро, — сценический успех опьяняет и завлекает, как хорошее крепкое вино, пусть только попробует сегодня!»

— Пора, Василий-Педрильо! — сказал он, взглянув на свои часы и обращаясь к «человеку-змее», — пора, мой милый!

Тот на руках ловко прошелся до стены, снял ногами с гвоздя старую медную трубу и затрубил в нее, словно он, подобно древнему пророку, собирался этими трубными звуками заставить пасть стены цирка.

Глава 8

Я, притаившись за занавесом, видел, как вошли в зрительный зал и заняли целый сектор сплошь мои одноклассники. Все они были здесь сегодня.

Вскоре весь цирк был полон до того, что некуда было яблоку упасть, Рамиро расцвел от удовольствия.

Началось представление. Первый номер исполнил Порфирий-Пьерро, затем ученые обезьянки стреляли из пистолетов, маршировали под барабан, причем одна из них была за барабанщика и проделывала множество забавных трюков. После них увеселяла зрителей ученая коза, балансировавшая на четырех тарелках, поставленных на горлышки четырех бутылок.

Я наслаждался всем этим из-за занавеса, как вдруг почувствовал, что кто-то коснулся моего плеча. Это был Михаил.

— Что вы, милый Михаил?

— Почему вы не хотите мне довериться, добрый господин? Я чувствую, что вы знаетесь с тайными силами природы и черной магией.

Снова здорова! Наша песня хороша - начинай сначала!

— Да с чего вы это взяли, Михаил? Никакой черной магии и не существует!..

Бедняга даже испугался.

— Нет, нет, вы ошибаетесь, если бы не было колдовства, мы, люди, никогда не могли бы беседовать с русалками!

— И чего же вы хотите от русалок, милый друг? — спросил его я. – Интимной встречи?

Глаза Михаила вдруг разгорелись особым огнем, и щеки вспыхнули румянцем.

— О, если бы вы могли мне устроить встречу с ними! — прошептал он дрожащими губами.

— Но это невозможно, мой бедный Михаил!

— Невозможно! Я этому не верю!.. Если я только буду терпеливо ждать до того времени, когда вы найдете это удобным, то я уверен, что мое желание исполнится. Почему бы вам в самом деле не доставить мне это счастье?

— Михаил! Михаил! Где ты там? — крикнула вполголоса великанша, — поди сюда!

Бедняга побежал на зов, а я тихонько выбрался в зрительный зал. Где притаившись сзади снова стал смотреть на то, что делалось там, на арене ярко освещенного цирка. А там как раз начиналась большая, очень забавная пантомима. После нее следовало представление ученого пуделя, затем очередь была за мной.

Риголетто вел себя прелестно. Сначала он казался кроток и смирен, как овечка, но когда на предложение директора цирка попытать счастье добыть тысячу рублей искусством езды на этом осле, трижды объехав вокруг арены, не будучи выбитым из седла, вызвались сперва один из моих товарищей по гимназии, затем другой, — оба они на первом же круге полетели через голову на песок. Зрители отозвались на эти кульбиты оглушительным ревом. Нарастающим воем восторга и глумления.

Наконец выступил на сцену и я. При одном моем виде бедный осел задрожал от страха и жалобно взвыл, а когда я вздумал вскочить на него, убежал в конюшню, высоко задирая ноги, что вызвало неудержимый смех среди публики. Но Рамиро тотчас же снова вывел осла на арену и на этот раз дал мне вскочить на него. Далее все было проделано точно так же, как во время репетиции, и успех этой веселой шутки превзошел все ожидания.

И осла, и миниатюрную «наездницу» шумно вызывали, требовали повторения, предлагали за этот номер повторную плату. Многие из товарищей были уверены, что узнали в старухе мою скромную персону.

— Ура! Ура! Егорка! — кричали многие голоса.

— Да, да! Ура, старуха с поварешкой!

— Повторить! Повторить! — слышалось со всех концов.

Между тем я уже давно сорвал с себя чепец и фартук и старательно смывал румяна.

— Да, да! Неслыханный успех! — говорил Рамиро, седлая вороного коня, — нечто невероятное, моя дочь обходит с тарелкой, люди бросают в нее деньги, как будто это опавшие осенние листья. Да, вот оно, торжество искусства!

А мадам Жозефина, подойдя тем временем к моей персоне, ласково опустила руку на мое плечо и сказала голосом, в котором слышались слезы:

— Благодарю вас, молодой господин, благодарю за каждый гривеник, за каждый пятак, который мы получили благодаря вам! Господь благословит вас за то, что вы сегодня сделали для нас.

— А завтра будет продолжение, не так ли? — засмеялся «человек-змея».

— Нет, это совершенно невозможно, — отвечал я, — я же заранее предупреждал, что это будет единственный раз. Имей я деньги, я с радостью отдал бы их вам, мадам, но вторично проделать это представление, право, не могу! — и, пожав всем присутствующим руки, я направился в сопровождении Михаила к боковому входу, ведущей на перекресток.

— Видите вы там эти таинственные видения? — робким шепотом спросил юноша, наклоняясь к самому моему уху.

— Это белое марево там, над городским спуском, просто речной туман, мой друг, и больше ничего!

— Нет, я уж знаю! Это — покровы, все застилающие собой! Давно, как-то раз, мне удалось проникнуть под эти покровы, и теперь я знаю… Не ходите вы туда, Бога ради, молодой господин, не подходите к ним близко! — молил бедняга.

— Нет, нет, Михаил, вы можете быть спокойны, я туда не пойду!

— Спокойной ночи! Меня зовут!..

— Спокойной ночи! — отозвался я и вышел за дверь.

Вот же нынешняя мода на спиритизм и все потусторонние! Которую оседлали Распутин и Бадманов. И тысячи персонажей более мелкого калибра.

Под свежим впечатлением всего пережитого, а главное, одуряющего успеха и громких оваций, я незаметно дошел до центральной улицы; теперь мне хотелось как можно скорее вернуться в пансион.

Позади уже слышались голоса моих товарищей. Очевидно, представление кончилось, и они тоже спешили теперь домой веселой гурьбой, как всегда, громко разговаривая и делясь впечатлениями вечера. Я решил дождаться их, чтобы идти вместе.

Но вдруг, когда товарищи уже поравнялись со мной и обступили меня со всех сторон, за моей спиной точно из-под земли выросла высокая фигура старика с палкой под мышкой, большими круглыми очками на носу, в опрятном, но довольно поношенном платье, который так и впился глазами в мою фигуру. Выглядел этот прохожий весьма подозрительно, имея плутовскую физиономию торговца подержанными автомобилями с криминальным прошлым. А костюм его выглядел так, как будто он надел украденное и размер случайно совпал.

Это был господин Шульман, правая рука главы торговой фирмы «Коршунов и компания», чуть ли не целых пятьдесят лет прослуживший в конторе этой фирмы, такой же человеконенавистник, такой же скряга, такой же ярый противник всяких увеселений и развлечений, как и сам атаман Коршунов.

— Ну-с, молодой человек, — вымолвил он, усиленно покачивая головой, — что это еще за новости, какими это вы судьбами в полночь шляетесь по городу! А?

Подавленный смех мальчуганов был ответом.

— У меня на часах только десять минут одиннадцатого, — сказал один из мальчиков, — не знаю, почему у вас уже полночь!

— Плюнь, Егорка, на это старое пугало, пойдем своей дорогой, — говорил другой.

Но старик загородил мне дорогу и, стоя напротив, сердито постукивал своей палкой о булыжники мостовой.

— Ну-с, сударь, спрашиваю вас, известно ли господину атаману, что вы в такое время ночи находились еще за чертою пансиона?

— Господин Шульман, — сказал я насколько мог спокойно, — я действительно немного запоздал с моими товарищами, но в этом, полагаю, нет ничего особенно дурного. Что касается того, что я был в городе, это мне никогда не было запрещено!

— Во всяком случае, я сообщу об этом господину атаману. Это моя священная обязанность, а я за всю свою жизнь не нарушал никогда своих обязанностей и честно служил своей фирме. Ну, а теперь — марш!

И я с деланным смирением быстро зашагал вперед. Мальчики поотстали от меня и дружной толпой провожали своего любимца, всячески выражая мне свое сочувствие и негодуя на старого соглядатая и доносчика.

На прощанье все они дружески пожимали мне руки и еще долго смотрели вслед даже тогда, когда я уже скрылся в длинном темном проходе пансиона.

Долго-долго я от волнения не мог заснуть, а на следующее утро проснулся со страшной головной болью, меня знобило, и я был бледен, как полотно, но, несмотря на все это, пошел в гимназию.

Но вот, по окончании занятий, у калитки меня поджидал Геннадий. Его доброе старческое лицо казалось встревоженным и взволнованным.

— Слушай, — сказал он, — господин атаман спрашивал тебя и приказал, чтобы, как только закончатся занятия, ты тотчас же шел к нему!

— Хорошо, иду! — отвечал я, и как ни готовился он к этому объяснению, все же сердце мое судорожно забилось при словах старика.

Домоуправитель тихонько вздохнул.

— Знай, голубчик, что атаман сильно не в духе, — шепнул он на ухо своему любимцу, — видно, ему опять насплетничали что-нибудь! Но если с тобой случится беда, не забывай, что я здесь, во мне ты всегда найдешь и опору и поддержку, мой милый мальчик!

— Знаю, мой добрый Геннадий, мой верный и надежный друг! — растроганным голосом сказал я и, достигнув городского дома атамана, и, положив фуражку и книги на стол в своей гостевой комнате, прошел в общую комнату, где меня уже ожидал дядя.

Тот прохаживался медленными шагами от окна к двери и от двери к окну, у которого сидела в своем кресле тетя, тревожно ожидавшая прихода своего младшего племянника.

— Подойди-ка сюда, — сказал атаман, увидав входящего Егора, — я хочу получить от тебя одно разъяснение. Шульман сказал мне, что видел тебя вчера в одиннадцатом часу ночи неподалеку от цирка! Правда ли это?

И глава клана Коршуновых подозрительно уставился на меня, словно барышник на лошадь, которую цыган привел продавать на ярмарку. Он так и впился в меня взглядом, как ястреб, ища во мне малейшие признаки расхлябанности или неопрятности. Последнего атаман решительно не терпел. И органически нее переносил. Вероятно, что сейчас он чувствовал себя Государем императором, проходящим смотр своей любимой Конной Гвардии.

— Да, дядя!

— Где же ты изволил быть в такое позднее время?

Вот же пристал, кусок идиота!

Я, собравшись с духом, твердо и спокойно отвечал:

— В цирке, дядюшка!

— Что я слышу! У паяцев и канатных плясунов! И Геннадий дал тебе, конечно, деньги на это!

— Нет, Геннадий и сейчас ничего не знает об этом!

— Так кто же дал тебе деньги?

— Никто! Я не платил за вход! Я случайно попал в цирк!

— Так эти бродяги — твои друзья?! Прекрасно! Коршунов пробирается в боковую дверку балагана и заводит дружбу с цыганами с большой дороги! Прекрасно, нечего сказать! Уж не собираешься ли ты и сам стать фигляром?

Слабый крик, сорвавшийся с губ бедной старушки, прервал жестокую речь атамана:

— О, Иван! Как тебе не грешно? Какого мнения будет о тебе этот мальчик?

— Смотрите! Смотрите, мамаша, как он покраснел! Это краска стыда! Спросите его сами, проделывал ли он там, в обществе этих бродячих оборванцев, разного рода фиглярства или нет! Спросите его сами! Ведь вы еще недавно уверяли, что он никогда не лжет!

Полуразбитая недавним параличом старуха сделала усилие и, дрожа всем телом, приподнялась немного в своем кресле, протянув вперед свою здоровую руку.

— Поди ко мне, мой бедный мальчик! — воскликнула она, — поди ко мне! Если ты даже раза два действительно проехался на цирковой лошади, то какой справедливый и разумный человек счел бы это за преступление?

Я смело взглянул в глаза сперва дяде, потом тетушке и сказал:

— Тетя, милая, я признаюсь вам во всем! Я только раз, один-единственный раз ездил на осленке. Я, конечно, не имел ни малейшего намерения этого делать, но эти бедные люди так просили меня ради их больного, умирающего ребенка, для которого они надеялись таким образом получить право на второй добавочный сбор, что я не сумел отказать им… но…

— Боже правый! Ты участвовал в представлении, несчастный? Нет. Это невозможно, невозможно! — вскричал разъяренный атаман.

— Простите, дядя, ведь я сказал…

Я посмотрел на собеседника укоризненно, как трезвый ребенок на пьяного взрослого.

Но это не помогло.

— Нет, нет! Довольно!.. Терпение мое истощилось! Я хочу теперь знать еще одно, получил ли ты плату за свое лицедейство? Говори сейчас же!

— Конечно, нет! Как ты можешь думать о таких вещах, дядя? Простите мне еще этот раз, дядя, я обещаю вам впредь не быть столь опрометчивым в своих поступках!

— Довольно! Довольно я прощал! Ты предал мое имя на поругание! Твой отец тоже все давал обещания и затем продолжал тот же постыдный и легкомысленный образ жизни, как и раньше!

— Дядя! — воскликнул я, весь вспыхнув, — оскорбляй меня, если хочешь, но не оскорбляй моего покойного отца! Скажи мне, в чем именно ты так жестоко упрекаешь его, ведь я уже теперь в таком возрасте, когда мне пора знать об этом!

— Молчи! — крикнул на него атаман. — Твое дело повиноваться и больше ничего! Отец твой был недостойный человек, о котором только из великодушия молчат. Теперь ты знаешь это — и будет с тебя!

Глаза мои заискрились каким-то особым огнем.

— Это неправда! Неправда, дядя! — воскликнул я громко, — другие казаки отзываются о моем отце с величайшим уважением и любовью!

Атаман злобно закивал головой, едкая улыбка искривила его губы.

— Другие люди! Чужие, никогда не знавшие настоящего его характера, так как в нашей семье принято все скрывать от посторонних людей. Да… Но ты хотел знать, так узнай же, до какого падения, до какого преступления доходил твой отец! Ты сам того хотел…

Но тут тетушка впала в истерику, и атаман прервал свою речь. Позже Геннадий признался мне, что отношения между братьями желали лучшего, и они часто дрались. Даже используя подручные предметы. Вилы, поленья, и тому подобное. Вот уж дерьмо! Пользы от такого дядюшки никакой, зато он повадился упорно отравлять мне жизнь! Связался с ребенком, старый хрыч!

Глава 9

Между тем, время бежало неумолимо. Приближалось Рождество, а значит наступали рождественские каникулы. Их я готовился провести у бабушки. Дон замерз, но ростовчане дополнительно к этому в нескольких местах наложили на лед реки доски, а потом полили их водой. Образовав крепкие переправы. Которые могли бы выдержать наполненный ж/д вагон. Так что без проблем я добрался до хутора Рыбачий.

В этот период я прощался со старой Россией. Императорской Россией. Россией, которую мы потеряли, страной свободы и православия. Конечно, главным мирным годом был 1913. Год, с которым всегда соревновались большевики в СССР. Но и 1914 год был наполовину мирным и вторую половину мы тоже по инерции протянули достаточно хорошо.Так что было грех жаловаться.

А вот следующий, 1915 год, покажет себя с неприглядной стороны. Война, нехватка рабочих рук. Некому будет пахать и сеять, что сразу скажется на ценах на продукты. Да и в других сферах будет все плохо. Снарядный голод родился не на пустом месте. Оттого и в войне последовала череда обидных поражений. Чем сразу воспользовались революционеры всех мастей. И прочие бандиты.

Но пока все казалось прекрасным. За несколько дней до Рождества люди постились. Не разрешалось есть ничего мясного, даже яиц. Рыбу разрешали употреблять только по средам и пятницам. Не было громких веселий, пения светских песен.

В канун Рождества Христова мы даже голодали целый день. С появлением первой звезды, путеводной звездочки, приведшей волхвов к яслям новорожденного Иисуса, собирались за стол. В последний раз поесть «постное». Обед состоял из ухи или постного борща, пирога с рисом, картофелем, капустой, рыбы жареной с гарниром. И узвара. Тихо пообедавши, пообщавшись, молодежь со старшими начинали украшать елку. Потом дети шли спать, а взрослые распределяли им подарки.

На следующий день мы пировали. Набивали пузо. Рождественский обед в нашем доме состоял из мясного борща, гуся лапчатого, поросенка запеченного, с яблоком во рту, пирогов, сладостей. И это не было признаком роскоши. Именно таким был праздничный стол почти во всех домах. Пока не пришли злобные большевики и все сами не сожрали. В своих пайках.

Сейчас же гусь на базаре стоил три или пять копеек в зависимости от размеров. Яйца стоили копейка за десяток. Иногда хозяйки отдавали нераспроданные яйца и бесплатно. Ягненок тянул на 75 копеек.

В первый день Рождества мы гурьбой ходили колядовать. Мы пели песни по дворам, а нам давали вареники и копейки. Тут же мой хуторской приятель, Гришка, получив вареников «с пылу и с жару» укусил один из них. И обжег язык.

- Дядя! – закричал он хозяину дома.- Вареник горячий! Я обжегся!

- А ты, малыш, его в снег, в снег, вот и будет хорошо!- ответил, посмеиваясь, пожилой казак, пенсионерского возраста.

Нередко хозяева в какой-нибудь вареник клали серебряный гривенник. Он попадал счастливцу, который обязательно при этом говорил, что чуть не сломал зуб.

В последующие дни, до Нового года, народ так же веселился. Организовывались скачки, джигитовка. Гулянье шло по всей Руси.

Но главным праздником в году была весенняя Пасха. Пасха праздновалась особенно торжественно. Она завершала Великий пост, во время которого все было строго-печально. Мужчины чинили конскую сбрую, готовились к весеннему севу, поправляли постройки. Женщины занимались домашними делами, из овечьей шерсти пряли нить, ткали материал.

Но вот подходит Пасха. Пекутся куличи, красятся яйца, приготовляется сырная пасха. Каждая хозяйка желает похвалиться своими уменьями, куличами, среди которых можно увидеть даже гиганты в метр высотой. На последней неделе мы «говели». Занятия в гимназии на Страстной неделе прекращались. Говели мы чинно и когда причащались, то торжественно поздравляли друг друга с принятием Святых Таинств. К этому обычаю мы относились с благоговением.

В ночь на Пасху никто не спал. Все ожидали перемен от смирения и тишины к веселью. Нас ожидали вкусные кушанья. По всему дому разносились ароматы свежеиспеченных куличей.

Красива была картина и освящения куличей. Ночью вокруг церкви стоят куличи с зажженными свечами, на тарелках, обложенные яйцами, салом. Примерно за полчаса до полуночи делается троекратный обход церкви с иконами и хоругвями, а ровно в 12 ночи все собираются у церковных ворот.

Двери закрыты. Священник стучит в дверь, она открывается. Внутри возвещается благая весть: «Христос Воскресе!» Все молящиеся отвечают: «Воистину воскресе!» Потом начиналась утренняя литургия, затем шло христосование. Каждый прихожанин подходил к священнику, христосовался с ним и давал священнику яйцо. Священник тоже давал прихожанину яйцо, как символ вечной жизни. Затем освящались куличи и прихожане отправлялись по домам. Иногда происходило общее разговение в церковном доме. В это время звонили колокола.

Я с любовью наблюдал, как прихожане бережно несли из церкви освященные куличи с зажженной свечой. Среди темной ночи тысячи огоньков Христова Очага разносились по домам людей.

Особо радостным был пасхальный обед. Общее состояние счастья, радости, возникшее от причастие к великому чуду, а так же от пришедшей весны, дополнялся сознанием, что теперь мы можем веселиться, баловаться, и делать то, что нам хочется. За обедом мы вначале съедали по кусочку всей той пищи, что была освящена в церкви. Куличи, яйца, сало, сырную пасху. Сам обед был так же богат как и Рождественский, с той лишь разницей, что вместо поросенка был барашек на вертеле. На сладкое пекся лапшевик и подавался узвар.

Какие замечательные обычаи были у православных христиан в России. В течении целых сорока дней после Пасхи все люди на улице приветствовали друг друга словами: «Христос Воскресе!». И троекратно целовались. И даже враги не смели уклонятся от этого священного обычая. Сам государь император посещал тюрьму и христосовался с узниками. Хотя некоторые из них мечтали Николая Второго убить.

Не могу представить себя Сталина, окруженного сотнями псов НКВД, чтобы тот являлся в застенки ГУЛАГа и целовался взасос с «врагами народа». У кавказца явно кишка была тонка.

Другим пасхальным обычаем являлось поздравление визитеров. В эти дни служащие обычно посещали своих высших начальников, христосовались с ними и получали подарки. Как правило, деньги. Вот такой вот «тим-билдинг» по-русски. В течении долгих дней радостно звонили колокола и, казалось, сам воздух станиц и городов был пронизан колокольным звоном. Некоторые звонари были подлинными виртуозами. Они устраивали целые бесплатные концерты. Исполняли российский гимн, увертюру из оперы П.И. Чайковского «1812 год» и многое другое. Приятно и радостно было слышать такие перезвоны – благоухание цветущей жизни.

Это была Россия. Это была моя страна.

В конце апреля неприятности с дядюшкой дали о себе знать с неожиданной стороны. Каким-то образом он добился моего перевода в Новочеркасск. Там была казенная гимназия, созданная по типу кадетского корпуса. В общем-то мне все равно, только к бабушке домой теперь будет добираться затруднительно. Зато атаман Коршунов был рад без памяти. Мол, с глаз долой – из сердца вон. Мол, Геннадий меня разбаловал.

Вот же связался старый черт с ребенком! Досадил мальцу. Не стыдно?

Что же касается Геннадия, то все клевета. Старик управляющий мне пока денег не давал. Все обещал. Мол, вот стукнет тебе, Егорка, двенадцать лет, тогда и будешь получать карманные деньги. Пока же старик ограничивался конфетами, сухофруктами и казинаками. То есть скопить немного золотишка на 1917 год мне никак не светило.

С другой стороны, моя новая гимназия была одной из лучшей в регионе. Она даже носила имя атамана Платова. Правда, в последний год из Варшавы в Ростов-на-Дону эвакуировали множество учебных заведений. На базе Варшавского университета будет основан Ростовский университет. А на базе варшавского коммерческого училища, где учились Дзержинский и Пилсудский, в нашем городе создадут РИНХ.

Но мне пока рано думать о высшем образовании. А потом станет не до него. Ладно, в прошлой жизни есть за плечами парочка дипломов - на первое время хватит. Все равно я в прошлом копошился на ниве строительства и смотрю, что за сто лет в этой сфере мало что изменилось. Кирпич, он и в древнем Вавилоне был кирпич. Так что прорвемся!

Глава 10

Летние каникулы я проводил у бабушки на хуторе. Мне было уже почти одиннадцать лет, так что я считался уже достаточно большим, чтобы трудиться в поле. Кроме того, напомню, что все казаки от мала до велика находились на фронте, а по хуторам и станицам из мужчин можно было увидеть только инвалидов и пенсионеров. Так что рабочие руки были в большом дефиците. Впрочем, сельские работы были уже привычны для меня и соразмерны моему возрасту.

Но летом была не только пора труда, но и отдыха. Еще раз напомню, что мы жили в козырном месте. Довольно близко от нас находились царские ловли. Туда, порыбачить и отдохнуть, часто приезжал царь, царские гости, важные вельможи, сановники и прочая аристократия. Но сейчас, во время войны, ловли часто пустовали. Чем мы и пользовались.

Был ясный, тихий июльский вечер 1915 года. Солнце приятно ласкало кожу, воздух был густо напоен терпкими запахами летних трав. Станицы и хутора вдоль Дона утопали в зелени садов. Издали казалось, что в них все уснуло тихим послеполуденным сном. Никакого движения. Лишь у воды резвились маленькие дети, строящие из песка дворцы. Здесь же, словно фарфоровые статуэтки, на воде неподвижно сидели гуси и утки.

Со стороны реки жилых домов почти не было видно. Их плотно укрывали пышной зеленью деревья. И только маленькая пристань указывала на то, что неподалеку живут люди. Высокий и крепкий человек идет по доскам пристани. Это царский ловчий, старый донской казак Савелий Татаринов.

Навстречу к нему бежит девушка лет пятнадцати и радостно виснет у него на шее. Это его дочь.

Мы с братом издали наблюдаем за этими людьми. Мы ожидаем именно этого человека и уже довольно долго. Татаринов – смотритель заповедной части реки Дон и мы пришли к нему за разрешением охотится и ловить рыбу на время летних каникул. Год назад, в июле 1914 года, здесь с узким кругом друзей отдыхал царь Николай. Теперь будем отдыхать мы.

Пока Савелия не было, мы познакомились с его дочерью, милой девушкой Адой. Какой у нее был чудесный и искренний смех! Наше дело быстро сладилось. Мой брат, Павел, получил право на охоту и на рыбалку. Я же, по малолетству, – только на рыбалку.

- Весьма сожалею, - сказал мне смотритель. – Но вы, Егор, еще слишком молоды, чтобы владеть огнестрельным оружием. И его применять.

Затем он обратился к дочери:

- Ада! Будь-ка хорошей хозяйкой и угости нас холодным арбузом. Мы будем ждать в цветнике, в беседке.

Ада быстро принесла большой поднос, на котором находился разрезанный арбуз. Он был сладкий, сочный, прохладный и мы с удовольствием ели его.

Смотритель поинтересовался:

- Ну что, молодые люди? Надеюсь вы знаете здесь лучшие места для охоты и рыбалки?

Павел скромно отвечал:

- Мы знаем только, что все места здесь славятся обилием рыбы и дичи.

Татаринов на это сказал:

- Тогда я вам дам проводника. Большого специалиста по части охоты и рыбалки. Когда вы думаете начинать?

Нам не терпелось, поэтому мы спросили, не может ли проводник составить нам компанию завтра же утром, часов в пять?

- Попробую договориться,- резюмировал смотритель. – Ада, милая, развлеки гостей, а я пока схожу к «батьке», спрошу, не сможет ли он завтра помочь нам.

Я затаил дыхание. «Батькой» здесь называли постоянного спутника царя, личного егеря Николая. Человека, обласканного государем, естественно, имеющего государственные награды. Год назад он сопровождал императора Всероссийского, завтра будет сопровождать нас с братом.

Утром мы увидели пожилого человека, побитого-пораненого, который приветливо улыбнулся нам.

Уже в лодке он представился:

- Василий Кедров. Но все здесь величают меня «батькой», хотя я не женат и детей не имею. Так и вы меня зовите. А вы кто такие будете?

Мы назвали себя.

- Да, я хорошо помню Федора Коршунова. Хороший был человек, рано ушел из жизни.

Мы поплыли по направлению к гирлам Дона. Примерно через полчаса «батька» предложил нам закинуть удочки. Да, он явно был большой знаток этих мест. Буквально минут за двадцать мы с братом выловили 11 жирных сазанов. Причем каждый сазан был весом в три или в четыре килограмма. Это было более чем достаточно, поэтому мы решили прервать нашу рыбалку.

За время рыбалки мы присматривались к «батьке». Это был совсем седой человек, хотя и не очень старый. Он сильно хромал - результат ранения в русско-японской войне – и при ходьбе помогал себе костылем. Всю жизнь он прожил в своем хуторе. Но на службе помотало его по стране знатно. Вернувшись с войны инвалидом, он быстро понял, что работник из него никакой. Поэтому занялся ловлей рыбы и охотой. Никто в округе не знал охотничье дело так же хорошо как он. Но «батька» никогда не охотился и не рыбачил для продажи. Всю свою добычу он дарил соседям, получая от них взамен молоко, овощи, хлеб и прочее. А каким он был поваром! Все мишленовские рестораторы сразу бы по закрывались, как только отведали бы его блюда!

Особенно хороши в исполнении у «батьки» выходили донская уха, раки и утки. Пальчики оближешь! Его запеченная рыба славилась по всей округе.

Часто у него бывали высокие визитеры, любители казачьей кухни, желающие попробовать донскую уху или иную экзотическую в Европе снедь.

Когда начиналась путина, рыбный промысел, то «батьку» непременно приглашали к себе местные рыболовы. Он был у них в бригаде поваром. К тому же он являлся непревзойденным рассказчиком от бога. Часто вспоминая эпизоды Японской войны. А повидал Кедров многое.

Японцы оказались серьезными противниками. Зомбированными с самого детства. «Какая самая высшая доблесть? – убить русского, убить десять русских!» – так учили маленьких детей в японских школах, так пели им матери. «Смерть за императора – величайшее счастье для японца», – говорили им их няни, их учителя, пели их девушки. Они воспитывали суровых воинов, не боявшихся ни смерти, ни ран, ни увечий. Долгих десять лет готовились они к этой войне.

Они посылали своих лазутчиков и шпионов по всей России. В городах Дальнего Востока, во Владивостоке, Порт-Артуре, занятом русскими войсками китайском городе Гирине, в Харбине, Благовещенске и Хабаровске, везде кишели японцы. Фотографы, прачки, мелкие торговцы, портные, продавцы офицерских вещей – все были японцы, и среди них много крутилось переодетых японских офицеров. Японские офицеры ездили в Москву, в Петербург, были на Дону. Они все высматривали и ждали удобного времени, чтобы напасть на нас. Они были одержимыми.

Нам надо было до театра военных действий добираться через всю Евразию, а врагам для подвоза войск и припасов морем нужно было всего два дня пути.

Именно там, в Манжурии, впервые познакомились донские казаки с новыми условиями современного боя. Тяжелы были эти условия. Неприятеля нигде не было видно. Он искусно прятался за бугорками полей, в деревнях за стенками огорожей… и только показывались казаки, уже свистали и пели пули дальнобойных винтовок и где-то далеко, далеко отрывисто и резко щелкали выстрелы. Напрасно зоркий глаз донца впивался в расстилавшуюся перед ним местность – врага не было видно нигде. Он ловко скрывался. И лишь в бинокль можно было видеть, как мелкими черными точками прокрадывались японцы среди копен громадного гаоляна ( сарацинского пшена). Разведку можно было сделать только кровавым боем.

Особенно отличался в таких походах «под японца» приказный 19-го донского казачьего полка Ананьев, житель Чертковской станицы. Ненавидел он японцев. Бывало, как заговорит о них, так даже затрясется весь. Раз как-то пошел он охотником на разведку вместе с казаком Фроловым. Ночью подошли шагов на триста к японской цепи и поползли потом ближе.

– Ползу, – рассказывал Ананьев об этой разведке, – а их никого нет. «Ну, – думаю, – не судьба мне, видно; этот день ничего не сделаю». А деревня их близко. Уже слышно, как гомонят они. Залегли мы в гаолян и смотрим. И вдруг Господь послал: на китайской арбе едут двое узкоглазых. Должно, за фуражом. Я и говорю Фролову: – подожди, мол, выдерживай, мы сразу залпу дадим. А они едут – ничего себе – шагом. Вот, когда, это, они шагов на пятьдесят от нас были, я и говорю Фролову: – ну, давай теперь залпу!.. Выпалили мы. Один упал, а другой, значит, побежал на хутор своим сообщить. Ну, мы вскочили на арбу, погнали ее к себе, а сами по ним залпы даем. Их, так, с роту выбежало, палят по нас, а мы по ним – залпы, я еще и кричу им: «держи, держи!», по-русскому кричу…

В ночь с 19 на 20-е ноября 1904 г Иван Ананьев и казак Хохлаев ходили вперед пехотных постов в секреты. Но японцы их заметили и издали подстрелили обоих. Раненому Ананьеву варвары японцы еще и нанесли несколько ранений штыками. Раненые остались лежать между нашими и японскими постами. Под утро за ними ходил Вешенской станицы вахмистр Клецков с санитаром и принесли обоих. Ананьев вскоре умер.

Но товарищи отомстили за него. 24-й донской полк двинулся в линии колонн на север, на деревню Утайцзы, куда наступали и японцы. В густом тумане казаки и японцы, с разных сторон, подходили к одной и той же деревне. Уже стали видны деревья ее садов, темными полосами показались глиняные стенки и крыши фанз. Но, вот, порывы утреннего ветерка рассеяли немного туман, и подъесаул Коньков, шедший в передовом взводе, увидал в нескольких сотнях шагов от себя японский головной отряд. Ни минуты не медля, помчались казаки, склонивши пики к бою, на узкоглазых врагов. Японцы сопротивлялись отчаянно. Ни один из них не сдался, все были перебиты, но и подъесаул Коньков получил рану штыком в бок. Правда, выжил.

Что и говорить, быть рядом с «батькой», слушать его рассказы - великая удача!

Кедров усмехался нашим восторгам по поводу пойманной рыбы:

- Жаль, что Вас тут не было во времена моего детства! – говорил он. – Вот тогда, действительно, рыбы было много, хотя и сейчас ее хватает.

И тут нам «батька» выдал один из охотничьих рассказов:

- Много лет назад, когда я был сущим пацаненком, здесь, на берегу Дона, жила бездетная пара. Всем в доме заправляла жена, а муж был тих и послушен. Целый день с их двора можно было услышать ее командирский голос, призывающий мужа к очередному заданию: пойди, принеси, последи, приготовь и так далее. Как-то к вечеру, она велела мужу привезти теленка с противоположного берега Дона, где от пасся на сочных луговых травах.

Старик взял каюк, переправился через Дон, взял теленка и медленно стал грести обратно. Достигнув середины реки он вдруг увидел странную картину. Мать честная! Против течения к нему приближался огромный водяной вал, наподобие обрывистой стены, и впереди этой стены во множестве прыгала и играла рыба. Но и это было не все! Старик посмотрел по течению и обомлел! И там он увидел такую же картину! Рыба массово билась и плескалась, рассекая воду и поднимая в воздух миллиарды капель-брызг.

Старик застыл от изумления – это двигались навстречу друг другу два гигантских косяка рыб. Огромные волны столкнулись, рыбы было так много, что она подняла каюк, тот закачался, теленок от испуга сиганул в воду. Он неминуемо должен был утонуть. Но животинка все прыгала и прыгала по воде, аки посуху, опираясь о сплошные тела рыбин, пока не добрался до берега. Много рыбин забросило к деду и на дно каюка. С трудом он в таких условиях достиг берега, поймал перепуганного теленка и привел его в телятник. Жена набросилась на него с руганью, что он, ротозей, чуть было не утопил теленка. А когда старик с гордостью принес рыбу, супруга стала браниться, что рыбы очень мало.

Совершенно фантастическая история! На первый взгляд. С другой стороны и нам с братом покойный дед рассказывал, что в нашу маленькую речушку во время нереста в рыбный год раньше лучше было не соваться. Прущая косяком рыба сбивала с ног всадника на коне. Да и в книгах профессора Щербины имеются подтверждения подобным историям. Федор Иванович Щербина писал, что тот год был удивительно рыбным на Дону и на Кубани. И во время перехода через горную речушку в Кавказских горах всадник был сброшен с лошади огромной стаей рыбы.

Такое изобилие экосистем было результатом гармонии жизни людей и природы. Каждый казак берег свое хозяйство и окружающие его места, зная что богатство природы будет главным наследием его сыновьям и внукам. И природа щедро отплачивала за добро.

Недаром же в казачьих песнях поется:

У нас, на Дону, живут не по-вашему,

Не ткут, не прядут, не сеют, не жнут.

А хорошо живут…

В реках аршинные стерляди и саженные осетры, и всякая красная рыба была обычной добычей Донцов. Рыбы на Дону ловилось бесчисленное множество, в особенности донской тарани, которую чумаки традиционно вывозили в Малороссию и Польшу. Цены на эту рыбу стояли низкие, иногда продавали за 10 коп. 1000 штук, не считая, – на глазомер.

Во время большого разлива тарань плотной массой шла на поверхности воды, так что трудно было почерпнуть чистую воду ведром. К примеру, жители Черкасска ловили рыбу прямо из окон домов. Некоторые казаки строили плотины через мелкие протоки в гирлах Дона, чтобы рыба не вся ушла в море.

Год назад, в Елисаветовской станице Их Высочества изволили на дубе выезжать с казаками на рыбную ловлю, причем была вытащена пятнадцатипудовая белуга. Здесь Их Высочества изволили проститься с донскими казаками и на пароходе «Великая Княгиня Ольга» отправились в Крым, в Ливадию.

Глава 11

Василий рассказал нам и о рыбалке императора Николая. Но не о прошлогодней, а о предшествующей. 1913 года. Посвященной юбилею, 300 летию дома Романовых. Естественно, торжественную встречу областное начальство приготовило Государю в донской столице - Новочеркасске.

- Сколько дней царь пробыл в Новочеркасске – не знаю, - рассказывал нам Кедров. – Знаю, что в ту пору посетил он несколько близлежащих станиц и городов. Ростов-на-Дону, Азов и Таганрог. Не мог миновать государь, конечно, и нашу станицу Елизоветовскую. Самую большую рыболовецкую станицу в Области Войска Донского. Как и подобало при высочайшем посещении, встречали Николая станичный атаман Коршунов, ваш дядюшка, представители казачества, а так же священнослужители. После богослужения был праздничный обед. Столы буквально ломились от пищи. Здесь были балыки, стерлядь, севрюга, паюсная и кетовая икорочка, селедочка с зеленым лучком, знаменитый донской рыбец, раки, заливная рыба, пирожки с раковыми шейками, рыбой, капустой, мясом. А так же уха, борщ, потом на горячее – мясные блюда и, конечно, сладкое. Всех сортов и вкусов. Все это готовилось станичными хозяйками-казачками и постоянно подносилось к столу. С пылу и с жару. Столы растянулись по берегу на сотни метров, давая возможность усадить одновременно разом три тысячи человек. Разделить радость встречи с высоким гостем.

«Батька» продолжил свое повествование:

- Отдохнувши, на следующий день Государь поехал смотреть рыбную ловлю. Здесь его угостили настоящей рыбацкой ухой. Как вы уже догадались, мастером, приготовившим эту уху был я. Моя уха очень понравилась царю. Он горячо поблагодарил меня как отличного повара и через какое-то время прислал мне специальную благодарственную медаль «за гостеприимство».

Погожий летний день потихоньку раскочегаривался. Мы свернули с русла Дона в один из ручьев, которые здесь казаки называют «логутником». Таких ручьев в низовье Дона превеликое множество. На любой вкус и цвет. И все они полны рыбы, раков и диких уток. Испуганные нами стаи гусей и уток тучами взмыли впереди нашей лодки. Мы застыли, пораженные окружившей нас нетронутой красотой. По ходу дела, «батька», прекрасно знавший все породы водившихся здесь птиц и их повадки, без устали рассказывал нам охотничьи истории.

Скоро мы нашли живописную лужайку, на которой решили расположиться с завтраком. Кедров взялся за приготовление свежепойманной рыбы. Мы с братом быстро притащили сухих веток, разожгли костер. «Батька» притащил ведро воды, почистил рыбу, положил ее в котел, посыпал туда какие-то травки, бросил туда же пшено и в короткое время наш завтрак «на природе» был готов.

О! Какой же это был завтрак! Короли такой едят только по большим праздникам! Кедров оказался настоящим волшебником-кулинаром. Уплетая уху, сваренную с дымком, мы забыли все на свете. Вроде бы дома ели такую же, но не такую же! Эта казалась по вкусу совершенно другой, но по своему вкусной. Уплетая «варево» мы позабыли обо всем на свете, насколько оно было вкусным. Много в прошлой жизни попробовал я блюд французской и итальянской кухни и скажу не тая – всех их скопом я не променяю на «батькину» уху. Мы ели так, что за ушами трещало, а пот градом капал со лба, а за нами наблюдали довольные, прищуренные глаза Кедрова.

После вкушения чудо-ухи мы с блаженством растянулись на траве. «Батька» же достал из кармана свои регалии. В маленьком пакете находился серебряный крестик и золотая медаль. «Георгиевский крест» Кедров получил за Японскую войну, а медаль ему была прислана специальным приказом Императора.

- А о чем вы говорили с царем? Какой он? – снова начали мы с братом свои вопросы.

- Поговорил, не раз, да и ухой нашей донской попотчивал, - снова пустился в воспоминания «батька». – Вот вы попробовали сегодня моей ушицы. Понравилась?

- Еще бы! - хором ответили мы в унисон.

- Значит я неплохой повар, - усмехнулся Кедров. – А дело было, как я уже говорил, в 1913 году.

И снова потекла беседа. Смотрителю Татаринову тогда заранее было послано письмо из Правления Войска Донского. Чтобы он разрешил нашим рыболовам добыть ценной рыбы в самых заповедных местах Дона.

- Смотритель, получив письмо, - говорил «батька», - тот час же отдал необходимые распоряжения рыбакам. А меня и еще нескольких человек, приставил готовить обед. В три раза больше обычного. Я сразу смекнул, что мы ожидаем каких-то важных гостей.

Когда невод притянули к берегу, из него отобрали самую лучшую рыбу. Мы сразу принялись кухарить. К полудню к нашему берегу причалила моторная лодка. Находящиеся в ней лица в военной форме поприветствовали нас. Я узнал среди гостей Атамана Войска Донского и еще нескольких станичных атаманов. Но я не мог поверить своим глазам, среди приезжих находился сам Государь-император. До этого я видел его только на фотографиях и вдруг внезапно очутился лицом к лицу с русским царем. Государь по-простому подошел к каждому из нас, поприветствовал крепким рукопожатием.

Подойдя ко мне и пожимая руку, царь заметил, что на моей руке нет двух пальцев, спросил, где я получил такое повреждение.

Я ответил, что это память о войне 1905 года. Там я был ранен в руку и в правое колено. Но раны не мешают мне жить и работать.

Набравшись храбрости я произнес: «Ваше Императорское Величество! Разрешите Вас, а так же всех ваших спутников, угостить только что приготовленной ухой из свежей рыбы!» «Спасибо!» - ответил Николай, - «но если все примут ваше приглашение, то ухи не хватит Вам». «Так мы ее сварили сегодня поболее» - успокоил его я. На это Государь улыбнулся.

Я мигом расстелил на траве дождевик, наложил в одну миску каши, в другую ухи и поставил их перед царем. Вслед за ним и все остальные расположились завтракать. Каждому гостю я поднес по миске каши и по миске ухи с целыми вареными рыбами в ней. Всем очень понравилось. К моей великой радости, Государь попросил добавки. Так началась наша дружба с Николаем.

В том раз, окончив завтрак, царь подошел ко мне и произнес: «Первый раз в жизни я ел такую прекрасную уху и рыбу». Другие гости тоже благодарили меня. Вскоре высокие гости уехали, а через короткое время я получил пакет. На нем была моя фамилия, адрес, а в левом углу находилась печать с оттиском «Санкт-Петербург. Дом Романовых» Вскрыв пакет я чуть было не потерял сознание. В нем лежала золотая медаль и письмо с благодарностью за храбрость, что я проявил во время Японской войны.

Кедров закончил свой рассказ. Медаль на руке «батьки» играла под лучами солнца, словно отражая лицо этого простого русского человека. Настоящего хозяина и патриота России.

Добавлю эту историю своими словами. В прошлом, 1914 году, когда началась роковая для России война, царское правительство обратилось к народу с призывом жертвовать золото, серебро и даже медь в помощь защитникам России. Все давали, что могли. И Василий Кедров принес на комиссию свои ценности – серебряный георгиевский крест и золотую медаль. Местная комиссия их приняла, а вот областная решила возвратить вещи обратно, с благодарственным письмом.

Чтобы завершить данную историю, забегу немного вперед. В 1917 году наступила революция, а вскоре к ней началась и Гражданская война. Самая ужасная из войн на земле. Жить сразу стало трудно - каждый кормился как мог. Не обошла беда и Кедрова. Казаки по-соседски помогали ему, но он быстро старел. Разболелись старые раны.

В казачьи хутора и станицы все чаще стали наведываться шайки грабителей-большевиков. С заданиями о реквизициях продуктов. Они безжалостно забирали у людей все – зерно, запасы овощей, угоняли скот. Не брезговали продотрядовцы ни чем. Отбирали у жителей золото, ценные вещи, деньги. Как такую мразь только земля носит?

Прибыли как-то красные бандиты и к Кедрову. Ввалились в хату. «Что нужно вам?» - спросил батька.

Вместо ответа один из бандитов ударил его в лицо. Повалил старика на пол, гнусаво прохрипел: «Где твое золото?»

«У меня нет золота!» - ответил ему «батька», вытирая с лица кровь.

«Врешь, контра! У тебя есть золотая медаль!»

Второй бандит хотел вновь ударить «батьку», но тот увернулся и нападавший больно стукнулся кулаком о стену. От молодецкого толчка громилы со стены свалилась керосиновая лампа и погасла. Наступила темнота и Кедрову удалось выскочить из дома. Он побежал, как мог, к реке. Но трудно старику, калеке, хромать на костылях. Продотрядовцы толпой побежали за ним, хаотично стреляя в темноте. «Батька» уже достиг лодки, когда вражеская пуля настигла его. Кедров упал в реку и Дон сомкнул свои воды над ним.

Несколько дней спустя хуторяне выловили из реки тело. Они принесли его в церковь для отпевания. «Батька» при жизни был очень религиозный человек. Правда, трудно оказалось найти священника. К этому моменту большевики многих из них уже убили. К счастью, в это время бродячий красный отряд уже покинул округу, уйдя грабить другие места. Так что появилась возможность похоронить «батьку» по христианскому обряду. Да и священник удачно отыскался в соседнем хуторе.

По православному обычаю, после упокойной молитвы священник и крестьяне прощаются с покойным, после чего священник прочитает отпускную молитву и положит ее текст, отпечатанный на бумаге, в руку умершего. Когда священник поднял руку «батьки», то увидел в ней зажатую золотую медаль. Он посмотрел в лицо умершего и ему почудилось, что тот счастливо улыбается. Священник положил бумажку с отпуской молитвой сбоку и крышка гроба закрылась. Осталась с телом «батьки» и медаль. Вечная память рабу божьему Василию Кедрову!

Глава 12

Летом я не только занимался обычной крестьянской работой. В поле, огороде, ухаживая за скотиной. Еще мне пришлось пахать, как Папе Карло, три недели на рыбном заводе моего дядюшки. Чтобы ему икалось не переставая.

При этом работал я стажером. То есть почти бесплатно. Вернее, за еду. А что делать? Война, рабочих рук отчаянно не хватает. А дядюшка оказывается оплачивает львиную часть моего обучения в ростовской гимназии. Вот он и придумал, что я уже достаточно взрослый, чтобы начинать отдавать свои долги. Отказываться не вариант. Пришлось впрягаться.

Хотя работа оказалась не сахар.

Рыбзаводом в Елизоветовской считался небольшой заводик, типа цеха, в котором трудилось человек тридцать. В основном женщин. У которых рот как помело, работал не переставая, вечно перемывая косточки одностаничникам. Причем, говорили они все сразу, перебивая друг друга, создавая какофонию звуков, но как-то понимая сказанное собеседником и обрабатывая информацию.

С утра нам рыбаки привозили на лодках свежий улов. Состоящий из рыб осетровых пород. Стерлядь, осетр, белуга, севрюга. В одном конце цеха у рыбы вспарывали брюхо, доставали черную икру, клали ее в одно корыто, кишки кидали в другое, стоящее на полу, тушку тащили в другой конец цеха, где рыбу резали на полоски и сушили. Делая заготовки для балыка.

Чтобы отделить в икре пленки, ястыки, полуфабрикат дважды пропускали через специальное приспособление – грохот. Оттого этот процесс назывался грохотанием. Далее очищенную икру заливали насыщенным солевым раствором – тузлуком. В пропорции: три части тузлука, одна икры. Черной икре давали настояться, набрать около четырех процентов соли. Потом, расфасовав черную икру по корзинкам, ее сушили на солнце. Затем, уже подсушенный продукт тонким слоем выкладывали на столы, покрытые брезентом, и вручную удаляли все посторонние вкрапления.

После чего, добавляли растительное масло, которое поможет храниться подольше ( а заодно и улучшает товарный вид) и расфасовывали ценный продукт по банкам или бочонкам. Про ароматы в цеху я лучше помолчу. В общем, кто проработал на таком заводе, тот потом черную икру есть еще долго не будет. Так как заработает на нее аллергию.

Добавлю, что и кормили меня на этой работе хлебом и черной икрой. Так что последняя мне изрядно обрыдла. До тошноты.

Лето пронеслось незаметно, так что пора собираться снова в гимназию. Уже новую. Бабушка отвезла меня через Дон в Ростов-на-Дону и там мы с главного вокзала поехали в Новочеркасск. Тут километров тридцать, но паровозы пока сильно не разгоняются. Опять же постоянные остановки через каждые три-четыре километра. Для погрузки и выгрузки пассажиров. В итоге мы ехали почти час.

В пути меня бабушка снова обрадовала. Мой дядюшка опять не успокоится. Можно подумать, что я у него становлюсь идеей-фикс. Жену свою уже довел до инфаркта и инвалидности и теперь активно переключился на меня. Когда мне исполнится 18 лет и придет время собираться на действительную службу, если война к тому времени закончится, он придумал меня законопатить в глухомань, на китайскую границу. В Кяхту.

Там, после службы у меня вечерами будет начинаться вторая смена. У дядюшкина компаньона. Буду до темна фасовать китайский чай. В счет долга за учебу. Так как туда караванами из Китая постоянно привозят чай в огромных шарах или брикетах и его надо развесить на более маленькие порции.

Ну что на это можно сказать? Ну не идиот ли? Мой дядя был из тех людей, кто может заставить младенца оплачивать молоко собственной матери. Слава богу, что дальше мой долг ему уже расти не будет. Так как в Новочеркасске большую часть затрат на мое обучение возьмет войсковая казна. Я же отличник. Потомственные дворяне слишком ленивы, воображают себя солью земли, и не заставляют себя слишком утруждаться учебой. А остальных у нас учиться не так уж и много.

Остаток платы за обучение и моя бабушка внесет.

Но то, что атаман хочет возмещать свои затраты, устроив меня на нищенскую зарплату китайского кули, уже говорит о многом. Только обломится милый дядюшка. Революция все долги спишет.

Кстати, умные люди уже прекрасно понимают, чем все закончится. Лишь дураки витают в облаках.

Царская власть держится на волоске. Который, того и гляди, оборвется. Императорские законы или не выполняются, или же выполняются в режиме лотереи. Повезет, не повезет. Так что, со стопроцентной вероятностью, верховная власть скоро рухнет в грязь и там ее подберет любой желающий.

Примеры? Полно! Возьмем наш Ростов-на-Дону в качестве иллюстрации. Город находится вне черты оседлости. Но при этом чуть ли не каждый десятый его житель – еврей. При этом многие из них даже не заморачиваются переходом в православия. Законы? Они не для нас. Вот царь их принял, значит только царь его исполнять и должен.

Да и вообще власти рулят только по инерции. Уже два раза за последнее время власть в городе силовым путем захватывали случайные люди. Кто смел, тот и съел.

Первая русская революция показала народу насколько все неустойчиво. Построено на трясине. Первый раз наш город захватили бунтовщики в 1902 году, второй раз в 1905 году. Начальство даже не сопротивлялось, а стремительно убегало, теряя тапки. Если в первый раз островком закона и стабильности оставался городской острог, то во второй раз захватили и его, освободив заключенных. В общем, кто захотел - тот и стал властью. Симптоматично, да?

И такое творилось не только в Ростове, но и по всей стране. Многие помнят парад суверенитетов при развале СССР. Начавшийся с Прибалтики. Ничего не ново под луной. В 1905 году в Латвии тоже объявили о независимости и провозгласили республику. Похоже это у них традиция, при каждом шухере заявлять о своей независимости. Глянешь - Прибалтика независима. Значит нормальной власти сейчас в России нет.

В тот раз начальству повезло, что революционные события 1902, 1905-1907 годов были разрозненными. Полыхало очагами то в одном, то в другом месте. Вспышки были территориально разделенные. Тогда можно было сманеврировать резервами. Да и резервы нашлись. Казаков быстренько вернули с фронта Японской войны, чтобы они установили порядок в стране. И они это сделали.

Теперь все идет как под копирку. Неудачная война, революционные выступления. Если вспыхнет разом по всей стране и в одно время, то никто это уже не потушит. И захваченную явочным порядком власть никто не вернет. Дураков нет. Да и казаков в этот раз на фронте будут держать до последнего. Затыкать дыры, хотя все другие уже дезертируют.

Впрочем, казаки в этот раз тоже наводить порядок не рвутся. Так как в первый раз никто за это им спасибо не сказал. Наоборот, отношение в народе к ним сложилось резко отрицательное. Они людям жизнь и имущество спасали, а им в ответ «Сатрапы!» «Это же насилие!» Вот теперь и кушайте сами ту кашу, что заварили. И на Гражданскую войну, в которой насилия будет через край, не жалуйтесь.

И потихоньку все идет по лекалам первой русской революции. В Москве и Петрограде обезумившая молодежь стреляла по солдатам, ломала фонари, валила вагоны, строила завалы и сражалась на них с силами правопорядка; в Кронштадте, Либаве, Севастополе, Владивостоке и других приморских городах бунтовали матросы, объявляя нелепые, дерзкие требования.

Русские крестьяне нападали на помещиков и убивали их, жгли имения и хлеб на корню, готовя себе голод и нищету. Под ударами революционеров гибли женщины, дети, старики и старухи. Революционеры на деньги германского генштаба кидали бомбы в толпы народа, и чем больше было жертв, тем им было лучше, тем более запугивали они русских людей.

Тяжелая година выпала на долю России. Внутри поднималась измена. Все подлое, гадкое, все изменническое, отвратительное и гнусное зашевелилось и подняло голову… Тайные враги России спаивали народ, посылали бумаги в войска, научая солдата измене. Наступало смутное время на Руси. Рабочие, готовившие снаряды для пушек, вдруг бастовали и не делали того, что нужно. Пьяные запасные солдаты громили станции и не шли на войну. Пьяный угар, безумная одурь охватили Россию, и трудно стало воевать.

Бастовали, то есть не работали, железнодорожники, почта, телеграф. Никто не знал, что делается на Руси, распространялись самые страшные и нелепые известия о том, что уже нет Государя, что в Москве заседает новое правительство и отдает приказ грабить и уничтожать помещиков.

К чему это я говорю? Что мой дядюшка очень неумный человек. Не видит того, что уже творится у него, буквально, под носом. И зря он связался с этим Шульманым. Как только полыхнет, этот Шульман скорешится со своими дружками, коммунистами-сионистами, поймет, что все позволено в свете новой морали, и станичного атамана прирежет и ограбит. На революционной волне.

Но мне все равно. Дядюшкино имущество я наследовать не собираюсь. В любом случае оно уйдет другим людям.

Ну вот я и кадет. Вернее « мартышка», то есть ученик Новочеркасской гимназии имени атамана графа М.И. Платова. В этой гимназии было 8 классов, основных и параллельных.

Моим классным наставником стал Виктор Генрихович Гражан. Спокойный, ласковый к детям, всегда отзывчивый, он для всех нас, учеников, стал старшим братом и отцом. Он одаривал нас своим душевным теплом и мне очень жаль, что революция заставила нас расстаться так рано.

Занятия в нашей гимназии проходили интенсивно. Начинали в 9 утра и учились до обеда. Который начинался в 12 дня. Потом, с 13 до 16 мы продолжали учебу.

Я от учебы не отлынивал. Знания всегда пригодятся. И останутся всегда с тобой. Их никто у тебя не сможет конфисковать или реквизировать. Тем более, что учили нас туго. Если до этого я знал английский через пень-колоду, то теперь жадно осваивал французский, немецкий, греческий. Даже латынь и та пригодится. Так как не сильно отличается от испанского или итальянского.

Желающие могли записаться в хор, оркестр, какой-нибудь кружок по истории, географии, литературе. Я подумал, что джигитовка это, конечно, хорошо. Но таскать с собой лошадь в эмиграции в Европе будет явно затруднительно. Так что записался в оркестр и хор. Музыка это же гарантированный кусок хлеба! Понятно, что концертный рояль с собой не потаскаешь, но если играть на саксофоне, то это будет удобно и выгодно. Правда, саксофонов здесь не имелось. Так что я выбрал для себя корнет. На вид такая же странная дудка. Так что потом будет легче переучиваться.

В этом теле музыкальный слух у меня был. Так что за короткое время я научился разбираться в нотах и осмысленно извлекать из инструмента нужные звуки. Учителем музыки в нашей гимназии был действительный статский советник Федор Иванович Попов. Основное место его службы было в Кадетском корпусе имени императора Александра Третьего. Тут надо отметить, что в столице Войска Донского было довольно много милитаризированных учебных заведений.

В корпусе Попов преподавал музыку и пение, а в нашей гимназии руководил своими помощниками- музыкантами из Войскового оркестра. Последние и учили нас играть на разнообразных музыкальных инструментах и составляли из нас гимназический оркестр.

В хор меня приняли сразу. Там я пел еще детским дискантом. Но понимал, что скоро, через пару лет, мой голос начнет «ломаться». Так что сосредоточился на музыке. Наш оркестр исполнял очень популярные мелодии. Прежде всего гимн «Боже, Царя храни». Не знаю, пригодится ли он мне в дальнейшем.

Еще исполнялись «Коль славен наш Господь в Сионе» и «Марш Преображенского полка». Жаль, что в прошлой жизни у меня не было слуха и к музыке я был совершенно равнодушен. А то бы мог выдавать сейчас шлягер за шлягером. Но не получалось. Да и не думаю, что сейчас слушателям зайдет «Мой мармеладный».

И все же успехи мои были видны невооруженным глазом. Когда старший корнетист оркестра закончил гимназию, то именно меня взяли на его место. Хотя среди парней выпускных классов в 15-16 лет я в свои 11 выглядел как какой-то шибздик. Младенец. Кстати, в конце мая 1916 года на балу выпускного 8-го класса, мне пришлось играть «Испанское болеро», в которой целую часть солирует корнет. Вторым корнетистом в нашем оркестре стал мой ровесник и тезка Егор Чертков.

Кстати, я становлюсь довольно востребованным. Так как выпускным балом дело не ограничилось. Через неделю после этого события к нам опять заявился император Николай Второй. Якобы, проездом на фронт. На самом же деле царь следует своим традиционным маршрутом - отдых с рыбалкой в низовьях Дона - пароход в Ливадию. А на фронт самодержец заезжал только на обратном пути. На мой взгляд наш царь слишком много отдыхает. Не по делу. Впрочем, это его последний летний отдых. В феврале следующего года его зажмут на маленькой железнодорожной станции Дно и угрозами заставят отречься от престола.

А пока царь купается в церемониальной любви своих подданных. Снова начались бесконечные торжественные встречи с начальством. Атаманом Войска Донского и другими официальными лицами. А так же представителями разнообразных слоев города, которым было поручено высказать царю полный восторг и обожание.

В Новочеркасском соборе, который строили целых сто лет, в течении которых он дважды рушился, состоялось торжественное богослужение с молебном о здоровье Государю. Затем провели парад. В Ростове и Новочеркасске царь держал большие воинские гарнизоны. Можно сказать «оккупационных войск», строго приглядывающих за казаками. Естественно, эти солдаты на фронт не рвались, зато на параде отличились.

Потом царь посетил военное юнкерское училище, Кадетский корпус и нашу гимназию. Так что нам пришлось под напрячься. Так как встречали императора оркестром. Для затравки мы играли гимн, затем исполняли «Преображенский марш». А в завершении вдарили увертюру из модной оперетты французского композитора Лекока «Дочь мадам Анго».

Император подошел к оркестру и поблагодарил музыкантов. Дальше - больше. Николай подошел и погладил меня, а потом и моего тезку корнетиста - по голове. Это был знак особого расположения, который объяснялся очень просто – мы были самые маленькие в нашем оркестре.

При этом голубые, полные ласки глаза императора лучились спокойствием, нежностью и отеческим вниманием. Вот теперь стою и думаю: мыть мне голову или ходить дальше так. Будь у меня золотуха, то царь бы меня уже исцелил традиционным наложением рук. Но так как никакой золотухи нет, то не пропадать же сакральному обряду зря?

В это время императора торжественным докладом поприветствовал директор нашей гимназии, Федор Карпович Фролов. В ответной речи Николай долго и путано говорил о значении науки «перед тайнами Бермуд» и советовал всем ученикам учиться только на хорошо и отлично. Я даже запомнил слова царя:

- Вы нужны России! Учитесь!

Впрочем, остальных деталей речи я не запомнил. Слишком уж обалдел от царской фамильярности. Да и говорил император как-то слишком мягко, спокойно, его слова текли как тихий журчащий ручеек, навевая сон. Не похож он был на пламенного оратора.

Вечером, в честь высочайшего визита, нам устроили праздничный ужин и коллективный поход в кино. Показывали в иллюзионе немой и черно-белый итальянский фильм «Кабирия». Этот классический «фильм-колосс» или «пеплум», снятый в 1914 году режиссером Пастроне, рассказывал о событиях эпохи Пунических войн и пользовался огромным успехом у публики. Главным героем выступал отважный атлет Мачисте, которого играл взаправдышный портовый грузчик с очень развитой мускулатурой. Этого персонажа в России любовно называли Мацистом. Он был сейчас не менее популярен чем Шварцнеггер в будущем.

Царь уехал, а у нас настали долгожданные каникулы. Впрочем, теперь нас ждал не отдых, а суровая работа. Ужасная Первая мировая война особенно влияла на жизнь казачьих областей, так как основная часть конницы России состояла именно из казачьих частей. Оттого казаки от 19 до 50 лет оказались поголовно мобилизованными. А их рабочие хозяйства остались без мужчин.

В эту пору ох как нужны были мужские рабочие руки, поэтому средние учебные заведение отправляли «добровольцев» учащихся централизованно «в колхоз». И хотя мне официально еще не исполнилось 12 лет, но отправили и меня. В станицы, на сельскохозяйственные работы. Глупо выделываться, когда живешь за казенный счет. Получилось так, что из своего возраста поехал я один. Не даром же был самым крупным из одногодков. Но теперь, среди остальных более взрослых учащихся, выглядел нелепым малышом.

Разместили нас в здании школы и атаман станицы Егорлыкской, куда я попал, сказал, что с утра придут пожилые казаки и казачки и разберут нас на работы по частным хозяйствам. Сколько лет уже живу в этой стране, а ничего не меняется! Пока же нам дали хлеба и молока и уложили спать.

Рано утром я проснулся от толчка. Открыл глаза и узрел перед собой пышную седую бороду и улыбающиеся добрые глаза старика.

- Вставай, малыш! – обратился он ко мне. – Э, да ты совсем никудышный.

Я быстро поднялся. Что есть, то есть. К таким замечаниям я уже привык. Роста пока я был действительно малого, но ведь какие мои годы? Еще успею вырасти, если большевики не расстреляют.

Этот дедок отобрал семь учеников и привез их домой. У него было справное хозяйство: большой дом, конюшня, коровник, землянка, амбар, сараи. Кроме старика в доме жили старушка-хозяйка и младшая дочь. Двадцати двух лет.

Они встретили нас прекрасно. Показали хозяйство, определили место для ночлега – в сене на конюшне, дали умыться и посадили завтракать. Еды было много – молоко, плавающая в сале яичница, горячие пышки со сметаной.

Этот завтрак был своеобразным экзаменом. Так как после приема пищи хитрый дедок оставил себе только пятерых из нас, а двоих отвез обратно в школу, заявив там, что набрал себе слишком много помощников. Позже я узнал, что старик внимательно следил за тем, как мы ели. Кто ел много и быстро - тот и был оставлен. Значит хороший работник.

Кормили нас всегда здорово. Вдоволь. Мы рано ложились спать, но и рано вставали. В первый рабочий день дедок поднял нас ни свет, ни заря. В четыре утра. Мы умылись, позавтракали и поехали на его землю. Там мы стали полоть траву в кукурузнике, а старик с дочкой поехали косить сено. Мы довольно быстро приноровились к этой работе, пахали не разгибаясь. Поработали, видно, так хорошо, что отношение к нам в доме было ласковое и внимательное.

Уже в августе 1914 года в казачьи станицы стали поступать пленные германцы и австрийцы. Пленных казаки брали очень много. Достаточно сказать, что Буденный когда однажды ходил со своим десятком в разведку, оттуда пригнал две сотни захваченных в плен австрийцев.

Но не все было так просто. Еще в 1814 году, после Заграничного похода в Париж, казакам царским указом было запрещено брать трофеи. Это считалось мародерством. Все надо было сдавать чиновникам. А уж они распределяли. А как чиновник может распределить в свою пользу, мы очень хорошо знаем. Так что получалось по-идиотски. Казаки захватывали пленных сотнями тысяч. А работать на Дону было некому. Приходилось детям впрягаться.

В то время, как в России уже было два миллиона пленных врагов, что били баклуши. Бездельничали. После революции они станут ударным отрядом большевиков, по насаждению советской власти. Правда, не все. Почему-то начальство в империи решило, что надо вооружать пленных чехов и словаков. Мол, они будут воевать за нас.

Но те от фронта упорно увиливали, а после революции массово кинулись грабить и убивать мирных жителей. По всей России. Даже чехи умыкнули значительную часть нашего золотого запаса. Что позволило долгие годы считаться Чехословакии зажиточным европейским государством.

Один из пленных австрийцев работал и у нашего хозяина. Как-то хозяйская дочь и такой пленный «унтерменш» работали вместе на сенокосе. Видимо, тот позволил себе слишком вольное отношение к ней, так как я увидел вдруг взметнувшиеся в воздух ноги австрийца и в следующее мгновение он уже валялся в нокауте на земле. Женщины на Дону в это время были крепкие.

Глава 13

Осенью наше учение продолжилось. Все казалось прежним, но война ощущалась. Преподаватели наши стали более снисходительными, но и мы стали взрослее, серьезнее, прежние шалости забывались.

Чем дальше, тем больше обстановка накалялась. И скоро пошла в разнос. Я бы охарактеризовал ее выражением в «дурдоме каникулы». Все рестораны и кабаки Новочеркасска теперь были битком забиты тыловыми офицерами и земгусарами. Они бухали по-черному, словно наступал последний день Помпеи. Вокруг пьяных, повизгивая и хихикая вились дамы всех оттенков легко доступности. Вспоминались слова Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит буржуй!»

Тыл быстрыми темпами разлагался, фронт, соответственно, рушился. Дезертиры побежали целыми полками, захватывая вооруженным путем эшелоны. Понятно, что так долго продолжаться не могло. Наступал конец. Финал.

В феврале 1917 года генерал Алексеев, еврей-выкрест, якобы в заботе о благе русского народа, к которому он не имел ни малейшего отношения, совершил военный переворот. Который вошел в историю под славным именем «Февральской революции». Чернь тогда вопила от восторга, радуясь неизвестно чему.

Своими войсками генерал Алексеев заблокировал поезд государя на захолустной станции, с красноречивым название Дно, и угрозами заставил царя отречься от престола.

Отречение состоялось в пользу брата Михаила, но когда последний заявился в Санкт-Петербург, то ему без намеков заявили, что лучше во власть не лезть. А то его безопасность никто не гарантирует. Попросту сказать Михаила пригрозили шлепнуть и он сразу сдулся. Со словами: «не больно-то и хотелось».

Отречение Государя на Дону было встречено с глубокой печалью. Никто ничего не понимал. Власть захватывали ловкие люди. Непонятной морали. С одной стороны образовалось Временное правительство, которое никто не выбирал и не назначал, с другой - самозванные советы, в частности Петроградский, которые пытались играть в демократию. С третьей - генералы-заговорщики, которым так и не удалось удержать власть, готовили второй этап переворота. Выдвигая в диктаторы хунты латиноамериканского типа генерала Корнилова.

Между тем, пока все ударились в демократию и плюрализм мнений, жизнь стала резко ухудшаться. Улицы городов заполонили хулиганы. Временное правительство, на радостях от своего воцарения, приготовило амнистию уголовников. Уже через пару месяцев после этой мартовской амнистии уровень убийств, краж и грабежей в стране скакнул в семь раз.

Толпами, не скрываясь, бродили вооруженные дезертиры. Вчерашние полуграмотные крестьяне в грязных шинелях. Могильщики российской империи. Жандармов и городовых просто били, так что они прикинулись ветошью и старались не отсвечивать.

Исходя из новых реалий, нам, учащимся гимназии, теперь разрешалось бывать на улице только до определенного времени. 1-2 классам до шести вечера, 3-4 до семи, мне, с 5-6 классниками до восьми, ребятам старших возрастов 7-8 класса до девяти. Система была именно такой.

Как-то я пошел в гости к однокласснику на Песчаную улицу и там столкнулся с группой хулиганствующих подростков. Лет пятнадцати-шестнадцати. Они ко мне сразу прицепились. Мол, ты с какого района? Меня силой заставили раздеться, залезть на ближайший забор и оттуда пять минут кукарекать. В то время как шпана показывала мне похабные знаки пальцами на потеху своим дружкам. Под дружный хохот. Физического вреда в этот раз мне не причинили, но чувство глубокого унижения надолго поселилось в моей душе. Это были еще безобидные цветочки. Скоро созрели и ягодки. Ядовитые.

Нас с приятелями хулиганы в тот день встретили прямо в центре города. У Атаманского дворца. У дворца ходили часовые, но они не могли бросить свой пост и вмешаться в драку. Чтобы прийти к нам на помощь. Вдруг это отвлекающий маневр? А драка в этот раз разразилась жесточайшая.

Хулиганы, без тени сомнения, применили ножи. Которыми орудовали довольно ловко. Мой друг, Сеня, что был меня на год старше, оказался раненым в спину, другой – Саня - в руку. Мне на сей раз повезло, отделался царапинами и синяками. Так как я пускал в ход ноги, лягаясь как жеребец. Что было пока в новинку.

— Ублюдок! — вопил раздосадованный гопник с безумными глазами, который пытался достать меня. — А ну, иди сюда! — Я тебя порежу, гребаный маленький ублюдок, я тебе глаза вырежу!

Но выбив нож, я сгреб своего противника за шиворот, оторвал от земли и, размахнувшись им как мешком, раза два –три смачно приложил его головой о кирпичную стену дома. После чего решил, что с хулигана хватит. А до еще убью.

Но ошибся. Так как, в то время как я сцепился с очередным ухорем с ножом, мой старый соперник вскочил с земли, словно чертик на пружинке из табакерки, и со всего размаха вмазал мне по челюсти. Я тряхнул головой. Было больно. Так как мы находились в разных весовых категориях. В глазах потемнело, голова загудела, будто по ней ахнули кузнечным молотом, в затылке отдалось ломящей болью.

После этого я решил отбросить осторожность и сшиб кулаком нападавшего на землю и отходил его ногами до бессознательного состояния. Гопнику такой урок пойдет только на пользу!

Помощь к нам все же пришла. Часовые дали знать о драке начальнику караула. Тот вызвал дежурную смену. Хулиганы трусливо бежали. Несколько из них были арестованы. Это были в основном те, кто попал под могучий кулак Сени – они просто не могли самостоятельно подняться с земли. Кулаки у Сени были просто «железные». Так что хулиганье на собственной шкуре смогло убедиться «чья рука орехи колет». Сам Сеня был жилистый и проворный малый, твердый как гвоздь, первый боец своего класса. Его противники валились на землю, как сжатые серпом колосья, без вскрика, слышался лишь хруст раздробленных крепким кулаком челюстей и сломанных ребер.

Сеня и Саня пролежали некоторое время в больнице, но их раны оказались не очень серьезными, так что вскоре они присоединились к нам в гимназии. Однако это происшествие ясно показывало, что жизнь становилась все опаснее. То ли еще будет!

А я получил хороший урок. Если бы я стал калечить нападающих сразу, то не пришлось бы их потом так колошматить. И, вероятно, никто бы из нас не пострадал.

Приказом новоявленного Временного правительства была отменена дисциплина в Армии. Все явственно становилась разлагающая большевистская пропаганда. Вскоре все узнали новое имя – Ленин. Удивительно, но еще за год до захвата власти имя будущего правителя России никто не знал. От слова «совсем».

Сколько я о нем не спрашивал, мне лишь отвечали: «А кто это?» На что я говорил: «Недоучившийся студентик, окончивший лишь первый курс. Помощник присяжного поверенного». В общем, обычная мелкая секретутка. Учитывая, что все секретари в России пока мужского пола.

Наступила полная... демократия. В этот момент Россия стала самым демократическим государством на планете Земля. Приказом Керенского солдатам давалось право создавать в воинских частях комитеты. А этим комитетам давалось право решать: идти в этот раз солдатам в бой или нет. Слушать офицеров или нет. Послать всех командиров подальше. Красота!

Понятно, что этот приказ способствовал пропаганде большевиков о неповиновению офицерам, призывам повернуть оружие против своих, натравить русских на русских. Хотя партия большевиков возникла на основе Бунда, еврейского союза Польши и Литвы. Так что русских в руководстве там было совсем немного. Один Ленин и тот по дедушке Бланк.

Вольно или невольно, но этот деревянный манекен Керенский помогал Ленину разрушать Россию. Расстилая большевикам красную ковровую дорожку к власти.

Дисциплина в Армии резко упала. Как я уже упоминал, на Дону стали появляться толпы дезертиров, криминал резко активизировался, разнузданность нравов и хулиганство увеличивались с каждым днем. Надо сказать условия для этого сложились самые подходящие.

При царе полиция у нас всегда была сильно ограничена числом и действием. В советских фильмах любили показывать как царский жандарм дает пощечину арестованному революционеру рукой в белой лайковой перчатке. Между тем это был небывалый эксцесс. Так как за такую пощечину жандарм бы угодил на две недели на губвахту. Или в тюрьму.

Если мне не изменяет память, то за два года в Новочеркасске я всего один раз увидел полицейского. Если не считать декоративного жандарма на главном вокзале. Этот жандарм, словно аниматор, вечно расхаживал на привокзальной площади в окружении детворы, которую он постоянно угощал конфетками. Этакий мультяшный «дядя Степа». Любимец детей.

Так как центральная власть самоустранилась, то казаки всеми силами старались сохранить порядок. К сожалению, в тылу оставались только пенсионеры и инвалиды, а все здоровые станичники продолжали воевать на фронте. В то время как Дон был переполнен толпами мигрантов, так что казаки оказались в меньшинстве у себя на Родине. 48% процентов в Области войска Донского было казаков и 52% соответственно «иногородних», то есть мигрантов.

И нельзя сказать, что эти мигранты вели себя мирно и законопослушно. Шолохов в романе «Тихий Дон» весьма живописно описывает, как в мирное время, в центре Донской области, мигранты-украинцы развязали массовую драку за место в очереди на мельницу. Теперь же, когда мужчины мигранты превосходили казаков в числе десять к одному, они пытались навязать нам свои порядки силой. Да еще и большевистская пропаганда отравила сознание некоторым казакам, так что они присоединялись к чужакам.

В таких нелегких условиях были объявлены выборы Войскового Атамана. При полном неприятии этих выборов центральной властью. Которая привыкла последние сто лет таких атаманов назначать. Кандидатом был назначен генерал Алексей Максимович Каледин, один из героев Великой войны.

Единственное светлое пятно у нас было – Брусиловский прорыв. Но «на земле» задумки генерала Брусилова сумел воплотить как раз Каледин. Именно генерал Каледин взял Луцк. Поэтому прорыв долгое время называли Луцким. А многие – Калединским. И уже потом, учитывая, что хитрозадый Брусилов ловко переметнулся к большевикам, решением Политбюро ЦК КПСС прорыв получил идеологически верное название – Брусиловский.

В помощники Каледину был предложен генерал А. П. Богаевский.

Оба выдвиженца были ярыми монархистами, которые после отречения царя в знак протеста подали в отставку, так что теперь они оба выдвигались как частные лица. И противники действующей власти – Временного правительства. Были к ним большие претензии и у Советов и даже и генералов –заговорщиков Корнилова.

Тонны грязи и резкой критики были обрушены на выдвиженцев со стороны левой группы Войскового Круга. Во главе с крикунами Харламовым, Мельниковым, Улановым, Елатинцевым, Епифановым. Под предлогом, что не время вступать в конфронтацию с правительством Керенского, эта группа добилась снятия кандидатуры Африкана Богаевского. По моему, это была чистая трусость.

Но вместо Африкана была предложена компромиссная кандидатура его брата, Митрофана Петровича Богаевского. К последнему претензий не нашлось. Митрофан Петрович был уважаемым учителем истории нашей, Новочеркасской имени атамана Платова гимназии. Он был близок к левым социалистам еще со времени учебы в университете и так же принадлежал к кругу «вольнодумцев».

При всем при этом Митрофан Петрович был казак, душей и телом и прекрасно понимал разницу между независимостью казака, его волей и разрушительной анархией, к которой нас толкали всяческие социалисты.

М.П. Богаевский был избран помощником Атамана, и, к чести сказать, не посрамил своего имени на этом посту, а впоследствии, менее чем через год, принял мученическую смерть от рук озверевших большевиков.

Если вы хотите знать мое мнение, то все же новое донское правительство обитало на птичьих правах. Его не признали в центре. Более того, правительство готовило войска, снятые с фронта, чтобы разогнать Войсковой Круг, а атамана Каледина арестовать. И только разразившийся бардак мешал это сделать.

Официально, после отречения императора в пользу Великого князя Михаила Александровича и непринятия последним царской власти, сложившаяся обстановка быстро привела к правлению непонятно откуда взявшегося Временного правительства. Которое должно было провести выборы и немедленно уступить власть выбранному Учредительному собранию.

С начала Временное правительство возглавлял князь Львов, а когда тот понял, что у него ничего не получается, так как на этом месте требовалась обезьянья хватка и чугунная задница, то он умыл руки и перекинул властные полномочия на второразрядного адвоката А.Ф. Керенского. Керенский был членом партии кадетов, социалистом и еще до кучи и членом масонской организации. То есть собрал полный комплект. Регалий идиота. Он явно был альтернативно одаренным.

Ко всем прочим «достоинствам» этот персонаж был истеричен как душевнобольная женщина, любил покричать, обожал радикальные реформы и любил быть во главе этих реформ. Такие кульбиты откалывал! Только лишь стал военным министром, и примите и распишитесь! Именно он подписал немедленно «Декларацию прав солдата», положив тем самым начало развалу фронта и развалу русской армии.

События развивались так стремительно, что мы, мальчишки, не успевали за ними следить. К тому же главным у нас была школа, а не политика. Однако и учение у нас уже шло не тем образом, как прежде. Почва под ногами рушилась. Мы летели в пропасть.

Все мы и взрослые и маленькие – находились в состоянии неуверенности и незнания – что готовит завтрашний день? А я помалкивал, чтобы избежать неблаговидной роли Кассандры, притягивающей магнитом беду. Все окружающие стали печальны, серы и молчаливы.

Хулиганство и пропаганда делали свое черное дело. В Новочеркасске стало опасно ходить по улицам даже ранним вечером. Бывали случаи когда останавливали пешеходов прямо у Новочеркасской железнодорожной станции и предлагали им «купить пальто».

- Дядь, дядь,- начинал хныкать перед каким-нибудь прилично одетым господином неизвестно откуда вынырнувший мальчуган, - купи пальто...

- Какое, малыш?! Я уже себе купил. Вот оно, на мне!

- Вот это и купи, - тут же перегораживали путь прохожему несколько хмурых верзил.

Если прохожий отказывался платить деньги хулиганам, то его били, снимали пальто. Нередко вместе с пальто снимали и все остальное. В теплое время года, когда пальто становилось неактуальным, гопники предлагали «купить кирпич».

Надо сказать, что станица Новочеркасская, превратилась только в один из районов города. А в городе жил всякий народец. Много было железнодорожников, жилье которых образовало целый район. А эти пролетарии своего не упустят. Потому, что «все вокруг народное, все вокруг свое!»

Порядок наводить было решительно некому. В Новочеркасске почти не оставалось казаков. Даже в охранной сотне оставался лишь жалкий десяток пожилых калек. Вместе с тем, в городе все больше появлялось развязных солдат-фронтовиков. Без документов, но с оружием. Причем многие из них были приезжие. Из других регионов. Интересно, что они у нас забыли?

Ах да! Кажется на их жаргоне это называлось «прощупать хату»!

Некоторые из этих волосатых дикарей совершенно не умели себя вести. И часто палили по ночам друг в друга на улицах. Ладно, друг в друга, но иногда они зарывались и стреляли в обычных прохожих.

Глава 14

Многие держали нос по ветру. С ходу определив, за кем сила. Именно при выборном атамане Каледине появились наши доморощенные донские предатели, примкнувшие к большевикам. Особенно активны были офицер Голубов, конченный алкоголик, старший урядник Подтелков, фельдшер Лагутин, лейб-казак вахмистр Смирнов. Все как один – ужасные лодыри и балаболы. Гримасы эволюции. Встречаясь на улице с такими нечистоплотными людьми хотелось, как минимум, умыть руки. Или посетить баню.

Да! Победоносная советская власть ломилась в наши края во всеоружии. Под руководством компании прожженных плутов и авантюристов. «Братьев по безумию» разного калибра. Под шум и гам звонких лозунгов, «космического масштаба и космической же глупости». Под знаменами головотяпства и всяческих извращений «нового быта». Под бурные аплодисменты «полезных идиотов» из захолустья, демонстративно подчеркивающих свою лояльность новой власти. Под вечным девизом Шарикова «Все отнять и поделить!» Но с непременным условием, что бы лет через семьдесят вся собственность оказалась в руках «у того, у кого надо». Что объяснялось потом «оперативной необходимостью».

Подтелков возглавлял самозванный военно-революционный комитет Донской советской республики в составе Федеративной Социалистической России. О как!

Я здесь не хочу упоминать о двух других крупных предателях – вахмистре Буденном и Ворошилове, иногороднем из Донецкого округа. Оба они прославились своим старанием в уничтожении России. При чем эти персонажи, в отличии от остальных, выжили и в революционных мясорубках и сталинских чистках. Натянули личины и ядовитыми гадами проползли мимо всех расставленных сетей, сумели свить поганое гнездо в самой Москве. В правительстве.

В отличии от создателей 1-й и 2-й Конных армий, «полезных идиотов» Думенко и Миронове, которых большевики быстренько шлепнули, как только победа Советской власти стала реальностью. Как выражался Шиллер: «Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти!» Туда им и дорога!

Нас, подростков, растили в вере, в преданности, в обязательном исполнению данного слова. И все мы искренне возмущались вызывающим поведением некоторых казаков, которые в открытую предавали своего Атамана и свое правительство.

Вызывающе подло вел себя и Голубов, что послужило причиной его ареста за деятельность по подрыву законной власти. Тут бы и шлепнуть голубчика...

Но нет, мы же известные гуманисты. Что нам и вернулось бумерангом. И Голубов и Подтелков часто попадали под арест и всегда за дело. Но их всегда отпускали, прочитав стандартное внушение. Когда власть переменится, эти палачи никого не станут отпускать. Даже людей которым они обязаны жизнью. А станут практиковать массовые расстрелы.

С первых дней Октябрьской революции Голубов сам себя уполномочил в звании Донского атамана. Выборы? Это не наш метод! Все должно решаться келейно, в узком кругу профессиональных революционеров. А остальной народ должен, под угрозой насилия, просто выполнять их приказы. К своей цели Голубов стремился фанатически, не считаясь ни с чем.

Когда Голубова арестовали и судили, левая группа Донского Круга, возглавляемая Харламовым, Епифанцевым и другими, сделала все возможное для его освобождения. Им удалось добиться того, что за Голубова поручился помощник Атамана Каледина, Митрофан Богаевский, не приемлющий любую жестокость.

Под честное слово этого прекраснодушного офицера-гуманитария Каледин приказал освободить Голубова и этот коварный злодей тут же поспешил «поблагодарить» атамана усилением большевистской активности. Надеюсь, что когда вскоре Митрофана Богаевского стали расстреливать большевики, то он пожалел о своем глупом поступке.

К власти рвался и Подтелков. Он примкнул к большевикам еще в начале 1917 года и пользовался большим авторитетом у революционеров на Юге России. Такой прохвост быстро понимает, что от него требуется, и идет хоть к черту в зубы. Во время полнейшей неразберихи Голубову и Подтелкову удалось сколотить вокруг себя большую банду верных им казаков.

Когда после смерти Каледина походный атаман П. Х. Попов оставил Новочеркасск, туда сразу же ворвалась банда Голубова. Первой же его акцией стал разгон демократически выбранного, народного Войскового Круга. Появившись с оружием на заседании Круга, Голубов отрывисто приказал всем встать.

Подчиняясь насилию, старики встали. Остался сидеть лишь председательствующий, и.о. войскового атамана Назаров.

Тут же состоялся такой вот незамысловатый диалог.

- Встать, сволочь! Ты кто таков?

- Я выборный атаман. А вы кто?

- А я революционный атаман – товарищ Голубов.

При этом лицо прихвостня большевиков исказила гримаса гнева, зубы заскрипели.

Так что Голубов приказал своим подручным арестовать Назарова и отвести его в тюрьму. В городе немедленно вспыхнула пляска безумия – грабежи, пьянство, расстрелы.

Утром 18 февраля стало известно о расстреле атамана Назарова, других известных донских генералов, более чем сотни офицеров, нескольких сотен партизан. Под зверские крики: «Жертву тебе приносим, Сатана!»

Все они умерли как честные солдаты. Когда красные палачи приказали Назарову стать спиной к ним, он сказал:

- Солдат встречает смерть не спиной, а лицом.

После чего перекрестился и сам приказал:

- Слушай мою команду «раз, два, три»!

Во время массовых расстрелов кого-то только ранили и такие «недобитки» пытались ползти в город. Таких добивали прикладами и штыками. Жуткое дело. Больше никому нет дела до страданий ближнего!

Это был миг острого разочарования новой властью. Некому такое бесовство ни капельки не понравилось.

Такое поведение большевиков было не более умно, чем тыкать острой палкой в тигра.

Административной властью в Новочеркасске заведовал бывший каторжник, убийца Медведев. Что забил до смерти свою жену по пьяни. Любой человек кто его знал, согласился бы, что Медведев был садистом и дегенератом. Но Октябрьская революция якобы ликвидировала социальную основу преступности – классовое неравенство. А потому в большевистской Эрэсэфэсэрии должны были автоматически исчезнуть и тюрьмы и каторга. Так что этот удивительный экземпляр возглавлял местный совет вместе с «истинными сынами России» - Френкелем и Зиссерманом. Это были - два сапога пара.

Интересно, что Френкель затем попался в руки казаков вместе с отрядом Подтелкова. И единственный из красных тогда уцелел. Казачий суд, самый гуманный в мире, ничего не смог ему предъявить. Френкель, как «герой труда», сам лично никого не расстреливал, рук не марал. На шаг опережая неповоротливый закон.

Подтелков возглавил военно-революционный комитет Донской советской республики, только чтобы не идти домой, так как оттуда его постоянно выгоняли зеленый змей вместе с синим гоблином.

Революционными войсками в нашем регионе

командовал Смирнов. Теперь каждый суслик в поле мнил себя агрономом. Недаром же говорится: тот, кто сегодня пребывает в тени и забвении, завтра может достичь сияющих вершин. И тогда его голос будет иметь решающее значение. Короче, гуляй гоголем, пока сила есть.

Все эти горе-персонажи, яро конкурируя между собой, стремились к полному захвату власти на Дону.

Как революционный атаман, Голубов предложил план действий. Прежде всего, в задонских степях, он настиг Митрофана Богаевского и уговорил его сдаться новой власти. Под свои гарантии. Ох, недаром же старая мудрость гласит: то, что скрываешь от врага, не доверяй и другу, ибо нет гарантий, что дружба будет длиться вечно.

После чего Голубов с триумфом привез своего знаменитого пленника в Новочеркасск. Он надеялся на то, что Богаевский будет безропотно сотрудничать с новой властью и тем укрепит его, Голубова, положение. Но Митрофан Богаевский был либералом, у которого еще иллюзии из головы не выветрились.

Поэтому речь, произнесенная пленным Митрофаном Петровичем , перед казаками в Кадетском корпусе имени императора Александра III, революционному комитету очень не понравилась. Меры были приняты незамедлительно. Уже ночью в Новочеркасск прибыл карательный отряд, арестовал Богаевского, и по дороге в Ростов расстрелял его. В Балабановской роще, что около Нахичевани. Так умер один из лучших историков Дона, преподававший в том числе и в нашей гимназии имени атамана Платова. Мы лишились хорошего преподавателя.

Но согласия среди большевиков не было. Они жрали друг друга, как пауки в банке. Антонов, известный больше как «Слизь-Тоха», боялся и всячески старался унизить Голубова. В конечном счете Голубов потерял всякое «уважение» у большевиков, обиделся и ушел в станицу Заплавскую. К белым партизанам. Но только недалекий умом человек считает всех глупее себя, на том он и горит! В Заплавах, однако, наш беглец-перевертыш был опознан одним из казаков, который его тут же и застрелил. Чтобы сэкономить на судебных издержках. Сколь веревочке не виться, а конец один...

«Аз всякому воздам по делам его».

Вот так и сплеталось все в тугой узел: жизнь одних зависела от того, насколько умны, отважны и ловки другие.

Подтелков тоже не долго царствовал. Как говорится: «Пугала баба лешего в лесу, да сама в болоте и утопла». Этот предатель так же был взят в плен восставшими казаками, судим военно-полевым судом и закономерно приговорен к смерти. Такая же участь постигла и его ближайших сволочей-подельников. А так же охрану.

Отцы казаков-предателей просили, чтобы постановление суда доверили исполнить им и суд дал на это свое согласие. Получилось совсем по-гоголевски, когда Тарас Бульба говорил сыну: «Я тебя породил, я тебя и убью!»

Но черных дел к этому времени подтелковцы уже успели натворить изрядно...

К большому сожалению, гуманистический приказ генерала Каледина, запрещающий донским партизанам воевать с другими казаками, даже красными, привел к трагической гибели одного из героев Донского войска, народного любимца, полковника Василия Чернецова.

При встречи его отряда с бандой Подтелкова он промедлил, не сумел вовремя дать отпор, и сам оказался в плену. Немного позже Подтелков в садистском припадке самолично зарубил Чернецова. Рассказывали немало версий этого события, какая из них истинная я не знаю. Одно не подлежит сомнению, герой погиб от рук клятвопреступника Подтелкова, от которого после таких буйств отреклись даже ближайшие родственники.

Все эти события я рассказываю с чужих слов. Когда наступила революция, именуемая пока Октябрьским переворотом, мне было всего 13 лет. По малолетству в политику я не лез, продолжал упорно учиться, набирая личный капитал из знаний. В общем-то сейчас большинство народа совершенно не интересовались политикой. Активных было процентов 5, не больше. Остальные 95% предпочитали заниматься своими делами. И жить своей обычной жизнью. Забывая, что если ты не интересуешься политикой, то политики заинтересуются тобой.

А все эти подробности о казаках-предателях мне рассказал в 1918 году, во время знаменитого «заплавского сиденья», член Войскового Круга И.И. Ушаков. Позже его слова подтвердили еще несколько авторитетных людей.

На Дону воцарились ужасные времена. Большевики не считались ни с чем. Для них не существовало закона, морали, права. Они следовали животному инстинкту убивать, насиловать, не щадить ни старых, ни малых. Мы осуждаем гитлеровцев за сожженную белорусскую деревню Хатынь. Забывая, что на Дону, уже в начале весны 1918 года красными были разорены дотла 40 станиц и хуторов.

И потом эти люди, ветераны революции, устанавливающие Советскую власть на Дону, без тени стыда писали мемуары как они расстреливали из пулеметов мирное население. Стариков, женщин, детей. Эти мерзавцы были намного хуже фашистов! Те, по крайней мере уничтожали чужих, тогда как эти истребляли своих. Дав волю своему садистскому воображению, которое устремилось по опасному руслу.

Кроме всего, и так скверно, когда тебя грабят и убивают. Но когда грабитель и убийца вдобавок хочет притвориться героем, это уже слишком.

Сегодня рассказ о этих злодеяниях мало кого удивит, но тогда после гуманизма царской власти, когда суд присяжных под аплодисменты отпускал даже доказанных убийц, а за попытки подрыва царской власти преступнику давали жалкий год поселения в Сибири, в подобное все отказывались верить. Многие задавались вопросом: «Как такое могло случиться в России?» Так и случилось. Большевики нагло требовали, а наше Донское правительство всегда потакало им, уступая, шло по пути наименьшего сопротивления. Катилось, словно камень по склону. Вот и докатилось. Как говорится: «Если вы избегаете войны, то в итоге получите и позор, и войну».

И такое положение вещей не мудрено, так как в Донском Правительстве рулили социалисты всех мастей. И в то время, когда подпевалы Керенского без конца в бесплодных умствованиях выясняли «какой социализм лучше?», смердящее рыло большевизма зубами все глубже вгрызалось в живую плоть Дона.

Глава 15

Наш атаман Каледин, мягко говоря, всем показал, что он не орел. Может в военной плоскости он что-то и умел, но на гражданской стезе растерялся. Распылился. Старался всегда угодить и вашим, и нашим. Чем поощрял врагов и терял друзей. Нельзя усидеть одной задницей на двух унитазах.

Все решения Каледина были ошибочными. Он не решался твердо заявить о независимости и вечно заигрывал с центральным правительством. Изображая из себя шаловливого школьника, вызванного на ковер к директору. В итоге атаман был заочно арестован Временным Правительством и приговорен к смертной казни Советским.

Карательный отряд, который готовило Временное правительство, чтобы свергнуть Каледина, перешел по наследству к большевикам и был с колес отправлен на Дон в первые же дни Советской власти. Каратели с ходу взяли Таганрог и Ростов и если бы в Москве не вспыхнуло восстание кадетов и контрреволюционеров, куда их поспешили перебросить, то власти Каледина был бы положен конец в течении всего нескольких дней.

Но так вечно везти не могло. Каледин не отозвал казаков с фронта. Когда оттуда убежали уже все и фронт держали одни казаки. Почему войсковой атаман так поступил, загадка. В конце концов, можно и данную народом власть было употребить, а там уж как в пословице: только в горку тяжело, а под горку санки сами катятся.

В итоге казакам пришлось возвращаться домой самыми последними. Чуть ли не в качестве военнопленных.

Везде уже была установлена Советская власть. На каждой станции казаков-фронтовиков встречали смертоносные пулеметы. Что могли прошить их вагоны насквозь. Теплушки тщательно обыскивали красногвардейцы, в поисках офицеров и оружия. Найденных офицеров выводили из вагонов и тут же расстреливали. У стены кирпичной. Оружие конфисковывали. Параллельно наших фронтовиков убеждали-агитировали. Что так и надо. При этом самогона для агитации новая власть не жалела. Да и агитаторы были ядреные, из тех, что в задницу без мыла залезут. Типа знаменитого «товарища Штокмана». Что казакам, по его словам, являлся другом, товарищем и родным братом.

Говорят, только один полк старообрядцев прорвался с фронта, через советские территории, сохранив офицеров и оружие. А остальные 39? Они прибыли домой обезоруженной, расхлестанной, опухшей от пьянства толпой. Без всякого руководства. Словно стадо баранов без вожака.

Ладно, фронтовики. Но зачем Каледин засылал в эту мясорубку, до последних дней, словно Сталин немцам перед войной стратегические материалы, молодое пополнение? Меня тогда очень беспокоила мысль: что стало с казаками призывного возраста? По традиции мирного времени казак служил вахтовым методом четыре года и затем уходил домой. Его место занимали молодые призывники.

В период правления Каледина было подготовлено для пополнения в полки более десяти тысяч молодых казаков. Почему их не использовали против банд большевиков? Куда их заслали? Зачем? И самая главная загадка на миллион долларов – куда делись десять тысяч этих крепких воинов? Неужели их отправили прямо в могилу? Вот вам и цена неверного управленческого решения...

Мобилизацию на территории Дона Каледин тоже отказался проводить. Довольствуясь немногочисленными добровольцами. В это время атаман Каледин мог легко мобилизовать 30 тысяч молодых казаков. Так как население Дона составляло в этот период 4 млн. 500 тысяч человек. Половина иногородние. Любопытно что при власти большевиков население Дона изрядно уменьшилось. В конце 20 века население Ростовской области составляло жалких 4 млн. человек.

Думаю, что не все зависело от Каледина. Он руководил не один. Вероятней всего, сильная левая группа в составе Донского правительства и Войскового Круга пыталось парализовать работу государственного механизма. В том числе, предложение использовать молодых призывников на внутреннем фронте.

Вернемся в 1917 год. Бесноватый Керенский был уверен, что казаки спят и видят, как пойти на Москву и восстановить монархию. Его буйное истерическое воображение как блины пекло указы, запрещающие всякую военную активность казаков. В то время как большевики все шире разворачивали свой кровавый пир. Но пока, в основном, они выжидали удобного момента, притаившись, как зверь в засаде.

Полным ходом шел развал фронта. Керенский всячески способствовал созданию в армии солдатских комитетов, был слеп к беспорядкам, к убийствам офицеров в частях, всячески расчищал дорогу своему земляку Ленину и его кровавой шайке. А Каледина отвлек осенний неурожай на Дону и угроза голода. На что надо было срочно реагировать. Тем более, что Временное правительство требовало свою огромную долю, чтобы досыта кормить простолюдинов месье-лягушатников.

Когда атаман Каледин срочно покинул Новочеркасск и стал встречаться с казаками-избирателями, чтобы организовать помощь пострадавшим, Керенский тут же объявил Каледина мятежником.

Из Петрограда на Дон прибыла обширная правительственная комиссия с прокурорскими целями. Прокурорские и рады были заниматься с какой-нибудь ерундой, лишь бы только показать свое рвение и услужливость: вот, мол, я какой, не знаю ни сна, ни отдыха.

После долгих разбирательств, длившихся до самого Октябрьского переворота, выяснилось, что весь знаменитый «калединский мятеж» - не более чем плод истерического воображения трусоватого Керенского. Мираж.

После Октябрьского переворота нам в наследство достались два оккупационных полка, стоящих в Новочеркасске. 272 и 273. Не желающие воевать с немцами и надеявшиеся отсидеться в тылу, они были сильно заражены бациллами большевизма. Никто не знал, до каких «подвигов» докатятся эти 16 тысяч до зубов вооруженных солдат. Тем более, что централизованная кормежка у них прекратилась, а на Дону маячила угроза голода.

В целях ограждения жителей города от всевозможных эксцессов, на которые так падок «человек с ружьем» не скованный путами дисциплины, правительство Дона отдало приказ этим «полкам» разоружиться.

В ответ раздалось разухабистое «не хотим!» Эти солдаты уже облизывались на наш город, как волк на добычу. Положение становилось критическим.

Правительство направило к казармам Хотунка артиллерийскую часть. Но она отказалась подчиниться приказам и участвовать в разоружении солдат. Артиллеристы говорили, что с таким же успехом они могут засунуть руку в змеиное гнездо, чтобы поиграть со змеенышами.

Раз взрослые мужчины оказались жидковаты в коленках, то на дело направили молодежь. Юнкеров Донского военного училища. Им помогали разоружать солдат русские офицеры, которые сумели пробраться на Дон для борьбы с новой большевистской властью.

Впрочем, ружья донцам достались достаточно ржавые, так как эти подонки за ними совсем не ухаживали. А штыки поражали своими засечками. Словно эти великовозрастные дурни, как балованные дети, весело фехтовали между собой. Именно так же поступают все идиоты, если их постоянно не контролировать?

Но казаки радовались и такому оружию, так как цари вечно подозревали казаков во всех смертных грехах, оттого на Дону были запрещены все военные производства и совершенно не имелось армейских складов.

Этим было положено начало создания Русской Добровольческой армии. В это время поездки на Дон были сопряжены с огромной опасностью. Железные дороги были забиты бежавшими с фронта солдатами, добирающимися домой. И они очень враждебно относились к уцелевшим офицерам.

Плюс Ленин заявил, что всех отправляющихся на Дон офицеров, как врагов революции, надо уничтожать как бешеных собак. Без суда и следствия. Начались облавы, сортировка пассажиров. Расстрелы по первому же подозрению. Часто малейший проблеск интеллекта на лице становился для невинного человека приговором. Любопытно, что все руководство Добровольческой армии с дебильными рожами биндюжников прошли этот фильтр без малейших хлопот. Ирония судьбы...

Тот же Деникин добрался под видом второразрядного провинциального купца. Не внушив своим видом кордонам пролетариев ни малейший подозрений. Как и Корнилов, пробравшийся к нам, переодевшись крестьянином. Как и Алексеев, Лукомский, Романовский и прочие персонажи. Ну не выглядели они умными людьми!

С разоружением пехотных полков новочеркассцы впервые осознали о существовании силы, которая способна противостоять разлагающему влиянию революции. Эта была первая проба сил Добровольческой армии. Ее первоначально возглавил генерал Алексеев. Тухлый герой февральского переворота. Старый дурак погряз в болезнях, пребывая в старческом маразме.

Многим сразу стало понятно, что гнилое яблоко едва ли превратится в свежее и ароматное. Так как рыба гниет с головы. Донское правительство, а особенно господа Харламов, Мельников, Уланов, Елатинцев, приняли пришельцев в штыки. Они не давали права генералам Алексееву и Корнилову объявить открыто о формировании Добровольческой армии и всячески препятствовали мобилизации офицеров, которые стекались на Дон со всей России.

Логика, конечно, была самая дурацкая. Так как никакой «работы» с пришельцев не требовали, но их содержание тяжким грузом ложилось на хлипкие финансы Донского правительства. Из-за чего большинство офицеров-мигрантов предпочитало жить на пособия и ничего не делать.

А аппетиты у них были отличные. Они лишь набивались в центры временного содержания, тараторили без умолку, воняли чесноком и размахивали руками, как обученные обезьяны в ожидании кормежки. Проявляя слишком большой интерес к спиртным напиткам. В некоторых вещах эти офицеры русской императорской армии являлись сущими бабами. Беженцы быстро превратились в проклятие...

У нас эти пришлые пытались как-то продлить агонию старой, не выдержавшей экономической конкуренции с реалиями 20 века, барской России. Что было весьма странно. Бар у нас, казаков, отродясь не водилось. Да и «гости» в своей массе были «не баре». Среди «офицеров военного времени» выходцев из дворян набиралась едва ли треть. Остальные были черт знает кто такие. Мусор. Но гонору и спеси у этих пришельцев было в сто раз больше чем даже у государя императора.

Что казаки? Казак может быть дурак, но он - мужик, свой брат. А эти белоручки такие беспощадные. Ай-ай-ай. Таким только дай волю, все кровью умоемся.

Между тем положение становилось совершенно критическим. Многие от беспокойства стали жевать свои шляпы. Или фуражки. Люди вцеплялись в каждый клочок информации и пережевывали его между собой.

С немцами воевать желающих не было, зато порезвиться в тылу желающих находилось сколько угодно. В Ростов прибыло военное судно «Колхида». Броненосец Потемкин дубль-два. Его матросы, разгоряченные наркотическим «балтийским чаем», вместе с местными доморощенными большевиками и прочими прихлебателями, немедленно подняли в городе восстание.

Каледин послал свою единственную боеспособную часть, тех же юных юнкеров, на его подавление. Им помогли и наши бодрые старички-пенсионеры, из числа казаков. Восстание было подавлено, но появились первые серьезные потери. Я видел раненых, которых поездом привозили в лазарет Новочеркасска.

Еще 30 ноября 1917 года есаул Василий Чернецов начал формировать из казаков партизанский отряд. Дело было ему хорошо знакомое. На германском фронте Чернецов был командиром партизанского отряда, действующего по тылам противника, численностью до 1500 человек. Своими лихими вылазками он причинял большой ущерб немецкой армии. Германское командование даже в ту пору объявило о награде за голову Чернецова в размере 500 тысяч немецких марок. Но эта награда так никому и не досталась.

На Дону все явственнее обнажалась новая беда – вражда между казачьими полками. И если «белые» казаки пока были не готовы убивать своих родственников, земляков-одностаничников, то для «красных» уже подобной проблемы не стояло. Их изначально настраивали на резню всех несогласных. Так что расквартированные в Донецком округе полки подняли мятеж, перекинулись к новой власти, присоединились к красным бандитам и внезапно напали на чернецовский отряд. В надежде заполучить обещанные немецкие деньги.

Сторонники Февраля и Октября схлестнулись. Две России пошли друг против друга. Пошла кровавая потеха! На радость врагам-иноземцам.

Часть полков, после этого ужасного преступления, совершенного против своих же братьев-казаков, не добившись особого результата, разъехались по домам, побросав артиллерию и до копейки разграбив полковые казенные деньги.

Ползли слухи, что в Усть-Медведецком округе вернувшиеся с фронта казаки, в союзе с пришлыми красногвардейцами, которых набирали в основном из числа уголовников, учинили разгром железной дороги на участке Царицын –Серебряково. Чем лишили близлежащие голодающие районы Войска Донского подвоза продуктов.

Только после всего этого безумного буйства правительство Дона наконец дало свое согласие о формировании частей для защиты Области. О чем атаман Каледин поспешил объявить своим приказом Войску Донскому. Но было уже поздно. Так как симпатии казаков-фронтовиков были всецело на стороне коммунистов, которые призвали их возвращаться с фронта домой, в отличии от атамана Каледина, который упорно держал их на фронте, непонятно зачем.

Тем не менее, отряд Чернецова начал действовать без промедления. Так как казаки фронтовики в него не шли, то в основном этот партизанский отряд состоял из школьников. Учащихся средних учебных заведений. Появились и другие отряды, тоже состоящие преимущественно из молодежи. Но это были капли в море. На всю Область Войска Донского это были лишь малые песчинки защитников Дона.

А вот профессиональные кадровые офицеры телились в стороне, не примкнув к партизанским отрядам. Чего-то выжидали. Подозреваю, что расстрела в ближайшей подворотне. И это выглядело очень некрасиво. Когда здоровенные лбы пытаются спрятаться в сторонке. Мы, подростки, знали, что в ноябре 1917 года до трех тысяч кадровых офицеров находилось в Новочеркасске и до пяти тысяч в Ростове. Бог им судья! Этим жалким трусам!

Бог не Тимошка, видит немножко. Так что многие из этих тысяч офицеров за свое легкомыслие поплатились жизнью.

Я долго размышлял, как лучше мне устроиться после революции. Были разные варианты. Рассчитывал, прикидывал. И неожиданно понял, что выбора-то и нет. Меня воспитали, как современного самурая. А кодекс чести диктовал мне только одну единственную линию поведения. И уйти в сторону от этого пути было просто невозможно.

Конечно, глупо присоединяться к побежденным. Зная результат борьбы наперед. Я вдруг почувствовал, как у меня противно засосало под ложечкой. Словно перед прыжком в мутный и глубокий омут: нырнуть-то нырнешь, а вот выплывешь ли на поверхность? Кто знает, что притаилось на илистом дне — острые камни, затонувшие коряги или жадно разинутая пасть жуткого водяного чудовища? И если выплываешь, некому подать тебе руку, чтобы помочь выбраться на берег.

Но выбора, как такового, нет. Коммунисты меня и так в покое не оставят. Припомнят мне и казачье сословие и дядюшку-миллионера. Моя молодая грудь сильно рискует повстречаться с винтовками расстрельной команды.

И даже если меня не расстреляют, то устроят веселую жизнь. Лишенца, которому не позволят поступить в институт, выбиться в начальство. Превратят в раба, работающего за миску баланды. И в этом положении мне не удастся воспользоваться никакими знаниями из будущего.

Лишь буду грустно петь старинные песни казаков – басурманских пленников, которые доходили до Крыма не в «товарном состоянии» и поэтому предназначались на убой:

А в долине бубны бьют, на зарез полон ведут,

Возле шеи аркан вьется, по ногам цепочка бьется…

И это уже не жизнь.

А значит, поступай как должно и будь что будет. Если уцелею, уйду в эмиграцию. И там попробую разыграть свои карты. А если не судьба мне уцелеть, то будет не так обидно, все равно это уже бонусная жизнь. Ведь не зря же на Руси говорят: «Живем с оглядкой, а помираем впопыхах!»

Так как разгул большевизма принимал угрожающие размеры, то глупо было дальше сидеть и ждать у моря погоды. Очевидно, что настал мой час. В начале декабря я пошел записываться добровольцем в чернецовский отряд. Центр записи находился в военном училище. Было холодно. Мы, несколько кандидатов в партизаны, смотрели в хмурое небо с угрюмым пессимизмом людей, знающих, как бесполезно жаловаться на то, что может выкинуть погода.

Внутри здания на меня посмотрел офицер и скептически сказал:

- Тебе, хлопчик, наверное и десяти лет не исполнилось?

На самом деле мне было 13 с небольшим, но ростом я пока не мог гордиться. 134 сантиметра, то есть я явно был здесь самым маленьким. И самым юным по возрасту. Вместе со мной пришел записываться мой приятель, Сергей Иванов. Из класса на год старше. Он тоже был малыш, но все же на сантиметр был выше меня.

Ну нет здесь пока акселерации! Не жрут еду, напичканную антибиотиками и гормонами роста. Так что тут мужики в 170 см считаются достаточно высокими. Сохранившийся костюм такого «гиганта» как Петр Первый стандартного 48 размера. И показывает, что едва ли царь превышал ростом отметку в 180 см. А башмаки Петра и вовсе женского 38 размера. А этот царь, по воспоминания современников, был выше окружающих на целую голову.

Тем более, что для кавалериста рост не важен. А казаки пока в основном служат в кавалерии. А великаны идут в батарейцы, где чтобы постоянно ворочать пушки нужна большая физическая сила.

Но все мои обоснованные аргументы прозвучали впустую.

В отряд меня, конечно, не приняли.

И все же я проявлял настойчивость и приходил все вновь и вновь. А поскольку желающих записываться в отряд было очень мало, то вербовщикам выбирать не приходилось. Через некоторое время, перед самым Новым годом, меня все же приняли!

Я приступил к занятиям. В прошлой жизни, в Советской армии, я служил в автобате, на грузовике, так что стрелять нам приходилось крайне редко. Да и то из автомата. А тут винтовки. На пять патронов. Офицер терпеливо объяснял нам - молодым добровольцам – как обращаться с винтовкой. Это было сложнее, чем кажется, поскольку многие из нас не отличались особой сообразительностью, а некоторые и вовсе обладали синдромом рассеянного внимания..

Я сразу сообразил, что толку пока от меня не будет. Если бы меня вооружили револьвером или гранатами, то я бы еще как-то смог воевать. Но эта же трофейная старая винтовка почти ростом с меня! Неудобная, жуть. Да и при стрельбе она быстро раскаляется, дотронешься до ствола - кожа слезет. А времени совсем нет, через шесть недель город уже возьмут красные.

Как-то в 12 часов, когда нас повели на обед, нам объявили, что сейчас начальник училища скажет нам что-то важное. В юнкерской столовой царила удивительная частота и тишина. Столы были накрыты белыми скатертями. Для каждого посетителя приготовили отдельный прибор. Аккуратно разложены салфетки.

Было впечатление, что мы попали в ресторан мирного времени, а не в столовую боевой части. Мы выстроились у столов.

Раздалась команда:

- Смирно!

В зал вошел начальник военного училища – генерал Попов. Похоже, что ни один человек на свете не мог сравниться с этим генералом в той звериной силе, с которой он ваксил и начищал до блеска свои сапоги.

Речь начальника училища отличалась завидной краткостью и была посвящена тому, как нам следует себя вести. Ни в коем случае не забывать, что мы гимназисты и не посещать кафе и ресторанов. Во избежание порицания. Хотя вокруг бушевала война и смерть, ни единого слова не было произнесено, которое бы призывало нас к военным действиям. Как будто нас (малышей) сюда просто пригласили на светский обед. А обед действительно на сей раз был вкусен и разнообразен.

Не спрашивайте меня, как генерал Попов поддерживал дисциплину, потакая людям подобным образом. Для меня это тоже является загадкой.

После обеда нас поделили на группы и отправили в разные места. Как я понимаю, короткая учеба наша закончилась. Скоро в бой. Моя группа из 24 человек направилась в предместье Новочеркасска – Хотунок. Нас разместили в тех же бараках, откуда недавно были высланы «домой» пробольшевистки настроенные солдаты бывшей императорской армии. Ночь выдалась очень темная и никакого освещения возле бараков не имелось. Меня с приятелем, Серегой Ивановым, поставили в караул, охранять сон наших доблестных воинов.

Около полуночи наше внимание привлек какой-то подозрительный шум. Он то стихал, то раздавался вновь. Нам явственно чувствовалось тяжелое дыхание притаившихся диверсантов врага, их подозрительная возня была уже совсем рядом с бараками. Нервы наши не выдержали и мы для храбрости выстрелили. Первыми выскочили из бараков наши боевые друзья, готовые немедленно занять оборону.

- Что случилось? Почему стреляли? - все наперебой спрашивали нас.

После наших путанных объяснений начались активные поиски «врага». Которые вскоре увенчались успехом. Свет многочисленных фонариков высветил мирно пасущуюся невдалеке от бараков флегматичную корову. Что нам сказали по данному поводу - опущу. И так всем понятно.

А через два дня нас отправили штурмовать цитадель большевизма в нашем регионе. Город Александровск-Грушевский. Он же Шахты. «На подвиг отчизна зовет!» Но все, что у нас сейчас было это командир, который от игры нервов вечно грыз край своей фуражки и команда юнцов, слишком малочисленная, чтобы как следует дать из своих хлопушек залп в два приема. И что еще хуже всего, непонятно было, станут ли они вообще сражаться? Мальчишки всегда готовы дурачиться, но что будет когда мы вступим в настоящий бой? Где убивают?

Наш взвод молодежи должен был соединиться с активно действующим там отрядом...

Продолжение следует...