Донские небыли 3

Глава 1

Отряхнув со своих ног прах родной земли, мы пытались плыть на юг. На маленьком речном кораблике, посреди бурного и зимнего Черного моря. Получалось не очень. Однако все было учтено могучим ураганом.

По приказу Главнокомандующего Врангеля, все транспорты собрались на рейде. И там пытались организоваться. Дело затягивалось.

В страшной борьбе Гражданской войны выиграла красная сторона. Нам пришлось бежать, чтобы не погибнуть под колесами безжалостной «колесницы социализма».

Стоя на палубе и обратив взор в сторону крымского берега, я торжественно произнес про себя:

« Салют Отчизне отдаю,

я долг исполнил свой,

Пусть мы разгромлены в бою,

Я горд своей судьбой!

И не ропщу на Бога!

Нас ловко посекли

И потеряли мы кусок

Возлюбленной земли!

Еще иной настанет срок!

Предвидение мне подмога.

Не надо думать много.

Что злобный враг,

На этот раз,

В недобрый час

Осилил нас.

Ведь час расплаты недалек!»

Прощай Родина! Не видать мне больше комиссаров с наглыми рожами вместе с пролетариями и фальшивой краковской колбасы из тухлятины.

Ничего, это мне в России приходилось иногда сдерживаться, так как вокруг все в некоторой степени свои. За границей такого не будет. Так что всякий гуманизм мы отставим до лучших времен. К тому же, у меня есть неплохой шанс повлиять на будущее развитие нашей планеты. С пользой для себя.

Наконец, на следующий день, 4 ноября 1920 года, все как-то устаканилось. Мы построились походным ордером, наш крошечный «Алквиадис» взял на буксир большой транспортный пароход и мы двинулись в неизвестность.

Черное море, как и Северное или Немецкое море, очень бурное. Волны этих морей – короткие, высокие, обрывистые. На таких волнах корабль часто зависает в воздухе какой-нибудь своей частью, стонет, гнется, а это очень опасно. Так как подобные чрезмерные напряжения корпуса очень быстро изнашивают судно. Накапливается усталость материалов и конструкции. И в один прекрасный момент корпус корабля может просто не выдержать и переломиться. И тогда произойдет кораблекрушение.

А учитывая, что зимой вода холодная, то долго ты в ней не проплаваешь. Да и на других пароходах мест нет, народу набито как селедки в бочке, яблоку негде упасть, так что спасать тебя некому. Разве, что попытаться проплыть в одиночку до самой Турции. Но это совершенно фантастический вариант.

Гораздо безопасней сейчас нам бы было плыть по океанским волнам. Они, напротив, длинные, покатистые. Все части парохода хорошо поддерживаются такой волной. Но мы имеем то, что имеем.

Эвакуация была организована из рук вон плохо. В этом мы могли скоро убедиться. Самые опасные периоды плаванья в Черном море либо ранняя весна, либо поздняя осень. Как в нашем конкретном случае.

Разразилась буря. Черное море ярилось, бушевало. И вскоре канат, которым мы были прикреплены к транспортному пароходу не выдержал и лопнул. В шторме спасался всякий как может. Мы остались в одиночестве, уповая лишь на волю Всевышнего. Так как теперь мы были отданы на волю ветра и волн.

Пять дней ветер таскал наше беспомощное суденышко по морю и лишь на шестой день стих. С изумлением мы разглядели прямо по курсу турецкий берег. Словно по заказу, нас занесло прямо к Босфору. То есть к Константинополю. Вскоре подошло сторожевое турецкое судно и на буксире подтащило нас к городу. В порту нас окружили две или три турецкие лодки. Что привезли хлеб, инжир и халву для продажи.

Нечего говорить как мы были голодны и все хотели пить. Так как провиант и вода у нас уже закончились.

Торговцы громко кричали на ломаном русском:

– Давай золото, серебро, часы!

– Давай кинжал вместо денег…

– Давай шашку…

За кинжал или шашку дается лаваш (около 3 фунтов хлеба), кусок сыра, фунта два винограда. Это кое-как могло утолить голод.

Впрочем, многие ( и я в том числе), несмотря на то, что все оружие у нас должны были конфисковать на таможне, его не отдают торговцам ни за какие коврижки.

– Умру с голода, а на хлеб не променяю… Вместе горе мыкали в походе – вместе и помрем…

Здесь я наблюдал первый пример «благородства» со стороны турка. Один наш воин предложил за хлеб золотое кольцо с рубином – больше у него ничего не было. Турок дал ему один хлеб и схватил кольцо. И сделал вид, что все в порядке. Одна лепешка за золотое кольцо с рубином? Рожа у этого басурманина не треснет?

Я решил, что нечего баловать обрезанного нехристя. Так что взял казачью пику, опустил ее в турецкую лодку и ловко нанизал на нее несколько лавашей. После чего втащил свою добычу на борт. А когда «черножопая макака» стала чем-то возмущаться, то прокричал ей несколько ругательств по-татарски, рассказывая, что я буду делать с его матерью, а потом провел себе большим пальцем по горлу, показывая что сделаю с самим «обрезанцем». Зарежу...

Хозяин лодки, увидев мое наглядное представление, заплевал, закричал и все лодки моментально отчалили от «Алквиадиса». Такие вот дела. И не надо тут усами шевелить! Пока цел...

Видал я вас всех, чурок чумазых, в гробу, в белых тапочках. Уж казакам-то турки давно поперек горла стоят.

Надо сказать, что из всех вариантов эвакуации Врангель выбрал самый наихудший. Ох, ё! Можно было эвакуироваться в Румынию, Болгарию, Грецию или Турцию. Естественно, что мы отправились именно к туркам. Ведь это наши исконные враги. В Турции сейчас кивнёшь кому-нибудь не так, как положено по этикету, — и моментально головы лишишься.

Мне думается, барон неплохо на наших душах нажился. Во-первых, в плату за «гостеприимство» он отдает наш флот. А флот у России еще в начале 20 века считался третьим по величине в мире. После Великобритании и Франции. Сейчас, конечно, нас обогнали еще Германия, США и даже Япония. Но на Черном море у нас находилась примерно 1/3 часть флота, то есть 1200 судов. Правда, в войну и в революционных передрягах большинство кораблей стали напоминать плавучие свалки, но около 200 судов, остававшихся на ходу, сумели перевести в Турцию почти 140 тысяч беженцев.

На деньги, вырученные от продажи такой флотилии, мы могли бы благополучно разместиться в отелях, где все включено, на пару лет. Но для нас приготовили концлагеря. А я всегда считал, что в концлагеря можно попасть и совершенно бесплатно. Сами же корабли Врангель ловко продал по цене металлолома. Не знаю, какой барон получил с этого откат, прямо теряюсь в догадках, но думаю, что приличный.

Во-вторых, ладно, корабли. Но барон запродал и нас туркам в качестве «мальчиков для битья». В Первую мировою войну турки воевали против нас и «союзников». Войну турки проиграли, союзники оккупировали у них огромные территории, где установили свои порядки. Турок там третировали как могли и мусульмане были уже обозлены до крайности. «Союзники» были очень обеспокоены, так как недовольство нарастало и могло вылиться в беспорядки. А то и в восстания.

А тут нас, древних врагов, подкидывают мусульманам в качестве «отдушины». Над нами можно измываться по всякому, избивать, грабить, насиловать и даже убивать. Это помогло бы «спустить пар».

То есть нас целенаправленно привезли ни к союзникам по войне – Румынии или Греции, где не было такой ненависти, ни к болгарам, хоть и недавним врагам, но врагам ситуационным. Нет, нас привезли к древнему и злобному врагу на потеху. А турки как вырезали армян и греков в войну, так продолжают вырезать их и сейчас. И нашему прибытию они тем более рады. Уже точат ножи. В предвкушении.

Да и большевики сейчас помогают туркам как могут. Они новые союзники Ататюрка. Понятно, что и турки и коммунисты ярые противники русского народа и казаков. Почитайте только злобные изречения основоположника марксизма, Мордехая Леви, на наш счет и всякие иллюзии у умного человека моментально развеются. И красные подбадривают мусульман, призывая нас, как белогвардейцев, уничтожить поголовно. До единого человека. А французы и англичане прозрачно намекают, что не будут в этом чинить никаких препятствий.

На протяжении последних четырех сотен лет русские постоянно воевали с турками в среднем по три раза за столетие. И не разу до этого момента не выступали в роли союзника, в отличии от тех же французов и англичан. Так что племенная ненависть кипит не на шутку. И нам предстоит стать ее целью.

И если такая вражда у турок к русским, то можно себе представить, как турки ненавидят нас, казаков. Казаки воевали с турками и до того как оказались в составе Русского государства и после. И всегда были на острие атаки.

Племенная ненависть не знает передышки. Ни на секунду. Враг всегда остается врагом. С нехристями даже в мирное время у нас продолжалась ожесточенная вражда. Казаки на границе, особенно пластуны, занимавшие прикардонную пограничную линию, действительно мало церемонились с «проклятыми басурманами» и при всяком удобном случае не прочь были подстрелить «нехристей», мало интересуясь тем, «мирные» они или «не мирные». По принципу хороший турок – только мертвый турок. И врагов щадить - по станицам только вдов плодить.

Казачьи офицеры в данном случае нередко сами показывали подчиненным пример жестокости. Так мой двоюродный брат Сева рассказывал мне про одного приграничного офицера-пластуна, что тот поставил на крыше своего поста прицельный станок и точно разметив различные расстояния на противоположной стороне границы, устраивал стрельбу по находящимся на той стороне туркам и курдам. Он всегда без промаха «подрезал» намеченные им жертвы.

Это было единственным способом выжить на границе. Это же вам не граница с какой-нибудь бананово-лимонной Лилипутией!

Разбросанные далеко друг от друга малочисленные казачьи пикеты и кордоны жили под постоянной угрозой быть вырезанными басурманами и только жестоким террором могли сдерживать кровожадность и фанатизм зарубежных дикарей.

А сейчас нас кинули в сосредоточение этих дикарей на расправу. И на турецкой таможне все наше оружие отберут. А заодно и все ценные вещи. Турецкий таможенник даже в задницу каждому из нас заглянуть не побрезгует. Они на это дело большие любители. Поэтому свои золотые часы я, от греха подальше, предусмотрительно зашил в подкладку френча.

Так что, при такой диспозиции Константинополя нам не видать как своих ушей. Трусливые турки даже офицерам не позволяют селиться в городе, предпочитая иметь дело исключительно с беззащитными женщинами, детьми и стариками. Там убивают не из-за угла. Там вырезают сразу семьями. Ночью.

Что же говорить о казаках? Стоит нас завести в город, как тут же там вспыхнут уличные бои. Не-ет… что вы, что вы!

Так что нас ждут концлагеря Галлиполи. И поэтому не стоит размениваться с турками на реверансы. Волк и баран в одном стойле не проживут.

Ладно, начнём помаленьку авторитет завоёвывать. Пользуясь знание языков, я решил навестить «союзников» и узнать насчет продовольствия. А то как Париж защищать, так давайте нам русских солдат, а как кормить - так забыли.

У нас была на пароходе небольшая лодка. Странно, что во время шторма ее в море не снесло. Мы решили спустить ее на воду и, с разрешения адъютанта нашего артиллерийского дивизиона В.В. Шляхтина, я и мой закадычный приятель, Борька Севрюгов, поплыли к французскому интендантскому судну, стоящему неподалеку от нас. Матросы здесь были холеные, лоснились как рояли. Надо заметить, что армии и флоте уже сейчас у «лягушатников» половину личного состава составляют негры или арабы.

Приняли нас все эти Махмуды и Франсуа хорошо, так как мы с Борисом прекрасно говорили по-французски. Все эти «лямур», «тужур» и «же не манш па сис жур» отскакивали у нас прямо от зубов.

Нас отлично накормили, снабдили хлебом, колбасой, и главное – уведомили, что скоро начнут нас снабжать регулярно продуктами. Радостные мы вернулись на «Алквиадис».

Глава 2

Лишь через несколько дней нас пустили на берег. Поскольку эта поездка была не официальная, мимо таможни, то я прихватил свой небольшой револьвер «бульдог» в промасленной тряпице и зарыл его на берегу, в укромном месте. Все равно на таможне отберут, а револьвер мне здесь еще пригодится.

Правда, нас могут на корабле отправить прямиком в Галлиполи, так что потом я свой пистолет долго не увижу. И возможно совсем не увижу, так как его кто-нибудь обнаружит. Но что я теряю? Ничего. Отдам на таможне одну шашку, так как она громоздкая, ее не скрыть. Хотя клинок и красивый, отделан кавказским серебром.

Эх… нет в жизни счастья! А что делать?

Надо сказать, что в пригородах Стамбула очень пригодилось мое умение играть на корнете популярные мелодии из французских оперетт. Корнет-пистон был при мне. Признаюсь, я его позаимствовал еще в оркестре Атаманского конвоя, прежде чем отправиться на фронт. Все равно бы при эвакуации оставили эти инструменты красным. А у меня надежней сохранится.

Неподалеку от нас на берегу был расположен пункт помощи беженцам от общества «американский Красный Крест». Здесь выдавали горячий шоколад и бублики «донатс». Для начала, получив свою порцию, я дал поиграть на корнете одному молодому американцу, а он мне взамен дал дополнительную связку бубликов. Живем!

Прошел дальше к городу. Здесь было живописно и экзотично.

– Кэрбалай-Аласкэр! – выкрикивал бригадир портовых грузчиков, строго глядя в надвинувшиеся со всех сторон, торопливо дышащие, обожженные солнцем лица. – Машады-Измаил! Абудул-Мамед-оглы! Кэрбалай-Зэйнал! Гыр-гыр-гыр! Тыр-пыр-пыр!

Вызываемые приближались, брали из рук «старшего» свои замасленные, пропитанные потом заработанные «тэскэре» и, засунув их за пазуху, трусцой бежали к парому из Азии, где шла невообразимая суматоха. Здесь целый табун вьючных ослов сбился в одну кучу и меланхолично потряхивает ушами, под крик и брань о чем-то отчаянно спорящих между собой погонщиков.

Там, дальше, огромный облезлый верблюд, издавая жалобный рев, осторожно и неохотно опускается на колени, подле груды каких-то ящиков, другой уже лежит, и два оборванных, невообразимо грязных туркмена в косматых папахах, с громкими криками, торопливо навьючивают на его израненную под седлом спину неуклюжие деревянные ящики. Верблюд, закинув голову, испускает пронзительные стоны, точно апеллируя ко всему свету на жестокое обращение с ним людей.

Время от времени он умолкал и принимался злобно скрежетать огромными, длинными желтыми зубами, которыми мог бы, при желании, легко оторвать голову своему вожатому.

Стоянка нашего парохода находилась возле европейского района Галата в Стамбуле. А этот район во всем городе славится своими доступными женщинами, которые собираются сюда, обслуживать «ференгов», со всех концов бывшей Османской империи.

Здесь многие квартирные дома представляли из себя бордели, приспособленные для свиданий. Застекленные входные двери однокомнатных квартирок сразу позволяли соскучившемуся по теплу и женской ласке матросу заглянуть внутрь и определить - свободна ли хозяйка или занята. Надо сказать, что множество недавно прибывших из Крыма русских столбовых дворянок весьма активно включались в этот бизнес.

Немного поиграв на корнете на улице в Галате я раздобыл себе пригоршню мелких медяков. А то для жизни мне деньги нужны. Много денег.

В порту Галаты я услышал русский мат одного из грузчиков. Думая, что передо мной соотечественник, уже успевший устроиться в городе, я подошел к нему в поисках практических советов. Когда я обратился к грузчику, тот ничего не отвечал. Я сразу понял, что единственное, что усвоил этот турок из всех богатств великого русского языка это мат. Видимо он наиболее сочно и ярко выражает чувства представителей любой национальности.

Наконец, нас официально запустили в Турцию, через таможню. Я гол как сокол, сдал шашку и гуляй Вася. По слухам некоторых богатеев, про которых было известно, что они везут много ценностей, турки-таможенники пытали, чтобы отобрать нажитое. Но все эти истории были исключительно про гражданских. Вроде Остапа Бендера. Офицеров и казаков турецкие таможенники не трогали. Боялись. Можно от нервного человека, для которого судьба - индейка, а жизнь - копейка, и пулю в лоб получить.

Как я и предполагал, в город нас не пустят, спокойно жить не разрешат, а «добрые» союзники подготовили для нас концлагеря. Чтобы радикально уменьшить нашу численность. Такое впечатление, что и «союзники», и турки, и большевики, как члены одной команды, все скопом хотят нас истребить и уничтожить.

С нами поступили по большевицки: или — или. Или делайте так, как приказывают, или отправляйтесь обратно в Россию и погибайте…

Для казаков были приготовлены самые мерзкие застенки. Из Константинополя нас отвозили в лагеря Чилингир, Хадемкой и другие. Где из жилых помещений в чистом поле были только неотапливаемые сараи, бараки и овчарни. А сейчас наступает зима. Не в силах совладать с нами вооруженным путем, враги положились на голод, холод и эпидемии, которые должны были совершенно уничтожить нас.

Я удачно забрал свой «бульдог» и теперь ждал поезда, который отвезет нас, казаков, в Чилингир. Я чувствовал себя как на вражеской территории, в тылу врага. И не доверял ни туркам, ни англичанам не на грош. Понимая, что дело спасения утопающих – дело рук самих утопающих, я решил создать боевую группу и совершить налет на французские интендантские склады. Пока еще имеется такая возможность. И мы в окрестностях Стамбула.

Эх-х… молодо-зелено!

Среди артиллеристов был еще один мой «земляк». Здоровенный и дюжий «второгодник» Гришка Снесарев. Тоже ученик гимназии имени атамана Платова в Новочеркасске. Официально он учился на один класс меньше чем я, но был годами гораздо старше меня и ростом повыше. Пойдет у нас за грузчика. Я был мозгом операции, Борис Севрюгов выступал в качестве отвлекающего маневра, а Гришка – руки.

Операция «Ы» отличалась некоторым изяществом. Вдоль железной дороги находились продуктовые склады французского интендантства. Они охранялись «сипаями». Арабами из Северной Африки. В основном из Алжира. Когда наш поезд должны были уже вот-вот подать, Борис, как самый французско говорящий из нас, пошел развлекать «сипаев». Я пристроился вместе с ним. Если что-то пойдет не так, то просто перестреляю этих придурков. В это время Гриша рыскал вдоль складов, примеряясь какие из продуктов плохо лежат и что можно будет без проблем перебросить в наш вагон.

Особенно нас интересовали крупы и керосин.

Наконец, наш поезд был подан. Сказано-сделано. Пока Севрюгов «травил» сипаям новые анекдоты, а я добавлял фривольными песенками и матерными частушками, Снесарев успел «поработать». За наш разговор с охраной с элементами «стэнд-апа» мы взяли ( без спроса разумеется) мешок зерна и большую банку керосина.

Через короткое время мы двинулись и поезд привез нас в пункт назначения. Концлагерь Чилингир неприятно поразил меня. По сравнению с ним фашистские концлагеря или лагеря ГУЛАГа выглядели курортными санаториями. Здесь вообще нельзя было проживать людям зимой. Кошмарные советские застенки, тюрьмы и концлагеря, Соловки, Беломорканал, Колыма, Воркута и многие другие места, где уже погибли миллионы людей и гибнут до сих пор в невероятных мучениях, на фоне нашего временного пристанища казались сущим раем.

Во-первых, местность здесь была безлюдная и не плодородная. Все вокруг завалило снегом, словно белым покрывалом. В округе вообще нельзя было заниматься сельским хозяйством. Кроме как пасти на на этих скалистых неудобьях отары баранов. Но сейчас баранов угнали и теперь в этой местности нельзя было раздобыть продуктов никаким способом. Не найти, не заработать, не купить, не даже украсть. Полный голяк. Кроме того, здесь климат был более суров зимой, чем на побережье. Совсем забытые богом места.

Во-вторых, тут не было никакого жилья, даже бараков. Для нас приготовили две опустевшие овчарни. Но эти строения представляли собой только навес и три стены, грубо собранные из камней и досок. И все. Ни окон, ни дверей, ни печек, ни четвертой стены. Сюда во время бури загонялись отары, чтобы укрыть овец от снега и ветра. До ворот, естественно, сумрачный турецкий гений не додумался.

Я, конечно, понимаю горькую в своей правде поговорку: « Незваный гость хуже татарина». А мы и были именно такими незваными гостями. Как ни странно, мы нашли приют только у наших вековых врагов – турок, а наши «замечательные союзники», Англия и Франция, как всегда оказались мерзкими «иудами».

Они впроголодь кормили нас за наши деньги, за наши пароходы и прочее. Так, обворовывая и обирая изгнанников, они благодарили русских за спасение Англии, за освобождение Франции. Как говорится: «Побеждает врага сильный, но извлекает выгоду из победы лишь мудрый».

Об Америке я даже не хочу говорить. Она всегда контролировалась элементами, враждебными России. Из-за океана политиканы и воротилы бизнеса вечно обливали грязью Императорское правительство, вводили бесконечные санкции...

Все эти страны мне теперь задолжали. И много.

В общем, цель размещения казаков в этом жутком концлагере была предельно ясна и понятна. Раз турки нас боятся и не хотят с нами связываться, то пусть тогда холод, голод и болезни проделают все работу по нашему уничтожению. Враги спланировали в этом концлагере все. Даже размер смертности. Почти сто процентный.

Да здравствует во всем мире генеральная линия великой коммунистической партии и социалистическое перевоспитание великодержавного русского народа путем концлагерей!

Ледяная поземка несла снежную крупу над окаменевшей землей. Мы, ступая по сухому, до хруста, снегу, заглянули в одну овчарню. Она была полна казаками. В темноте кто-то из донцев сидел на земле, кто-то стоял, кто-то пытался лежать. Овчарня была рассчитана примерно на пять тысяч овец. Казаков сюда набилось гораздо больше. Измученных, озлобленных, посиневших от холода. Люди были стиснуты как шпроты в банке. Нигде больше свободных мест не имелось. А вонь здесь стояла такая, что буквально резала глаза.

Примерно тоже ждало нас и во второй овчарне. Людей набито везде было. Каждый толкнет…

Снег выпал рано, стояли ужасные холода, и казалось, что петля на моем горле затягивается.

Изо моего рта и ноздрей струился горячий пар и серебристой изморозью оседал в воздухе.

Нам, ежась от холодного и влажного ветра, пришлось разместиться на улице. Напоминаю, что царит зима, в этой местности довольно суровая. Ударили приличные морозы. А никаких дров турки нам не заготовили. Жечь костры было не из чего. Видимо, басурманы рассчитывают, что весной им просто придется захоронить наши закоченевшие трупы и забыть о нас.

Это был настоящий «Лагерь Смерти».

Вот такие пироги с котятами, ядрёна вошь!

Нас собралась пятеро умников, которые решили спать у забора во дворе. Мы все же люди, а не бараны. Забор, или ограда для овец, был сложен из собранных по округе булыжников и был толщиной где-то с метр. Кроме меня, в нашей пятерке числился еще Борис Севрюгов, Гриша Снесарев и еще один кадет. Все молодые люди 16-17 лет. К нам прибился еще пожилой казак, лет пятидесяти. Таким образом, мы имели отдельный «апартамент». Ложились у забора в часа три или четыре полуполудни и лежали, пытаясь согреться, до десяти утра. Мороз ночами достигал не менее 12 градусов. После пробуждения мы сбрасывали с себя сугробы снега, которые наметало за ночь.

— Холодно, — слабым голосом произнес Борис, — до чего же холодно.

Так жить нельзя и выжить невозможно. Холод и меня кусает, да что там кусает, пробирает аж до самых костей, и мне это не нравится. Жуть, что за холодина! Ей Богу, тут в сосульку превратишься!

В первый же раз, выбираясь из под снега и отрывая от земли примерзшую одежду, словно мертвец из холодной могилы, я понял, что выжить в Чилингире будет очень и очень непросто.

После второй подобной жуткой ночи, мы решили вырыть для себя отдельную землянку. Благо, одна стенка уже имеется. Работали для себя, поэтому наша землянка получилась довольно большой. В центре мы оставили для печки столб земли. Оставался сущий пустяк – крыша. Чем же накрыть нашу землянку сверху? Пришлось нам долго идти до железной дороги. Там лежали запасные шпалы, заодно предохраняющие дорогу от снежных заносов. Мы притащили три шпалы, положили их сверху на нашу яму, а всю эту конструкцию накрыли сверху ветками и хворостом. Вот и готов наш новый дом.

Земляные возвышения, оставленные нами внутри, служили нам кроватями и сиденьями. Надобно сказать, после строительства нашей «берлоги», зажили мы гораздо лучше наших братьев из переполненной овчарни.

К получаемым скудным пайкам мы прибавляли пшено из «Гришиного мешка». К тому же, в отличии от остальных, у нас имелось и освещение – банка с керосином. Керосин к тому же был и хорошей валютой. Чашку керосина можно было обменять на хуторе у местных жителей на дюжину яиц. Что мы и делали.

Думаю, что эта землянка спасла нас от смерти. Скоро в переполненной овчарне вспыхнула эпидемия. Организмы людей были уже ослаблены от голода, холода и скотских условий проживания, поэтому почти не сопротивлялись болезни. Да и умыться и помыться было большой проблемой. А такая среда, как давно известно, представляет собой питательный бульон для любой заразы.

Так что свирепствовала холера. Каждый день мы хоронили своих станичников. Почти непрерывно над нашим концлагерем слышалось похоронное пение. «Вечная память». Но смерть уже не пугала. Нервы притупились. Часто по утрам на дворе приходилось проходить мимо скрюченных фигур, неподвижно лежавших у стен овчарен. Голод и холод прекратили их страдания…

Жуть!

За зиму умерло несколько тысяч человек. Так что Чилингир получил официальное название «фабрики смерти».

И мало кого в пространстве от Вашингтона до Стамбула беспокоит высокая смертность среди русских беженцев. Можно сказать: «совершенно не колышет!»

Обычно, часам к двенадцати проглядывало зимнее солнышко и казаки, дрожа от холода, выходили на двор из овчарни погреться. Полуденное солнце тщилось растопить ледяную корку, которой сковал землю крепкий ночной мороз. В безветренной тиши окружающий нас мир выглядел бледным, стылым и недвижным. Холодные лучи солнца сияют до позднего вечера, и снег слепит глаза своей нестерпимой белизной.

Заодно станичники пытались заняться и санитарными процедурами. Все раздевались и ожесточенно сражались с вшами. Ни помыться, ни постирать белье зимой было негде. Один казак внимательно рассматривал свою вшивую рубашку и приговаривал: «Виноват – удрал, невиновен – сидит здесь». То означало, что блохи уже благополучно ускакали, а вши остались на расправу.

Все тихо. Сегодня встречаю на чужбине ночь Рождества Христова…

«На земле мир и в человецех благоволение»…

А мы тут. Скот в хлевах, верно, лучше живет… Мрем, как мухи. Тоска… Ребята, прямо сказать, совсем отупели. Бежать — никакой силы. Голод, да холод медленно убивают…

Неужели я ошибся и мне надо было как-то легализоваться в России? Неужели надо было смириться? Неужели признать справедливость жертв, страданий и смертей? Неужели стать социалистическим рабом, кроликом для вивисекции? Или самому превратиться в погонщика рабов и самому проводить такие опыты?..

А какой у меня был выбор? Остаться в Крыму – верная смерть. Три еврейских комиссара Бела Кун, Роза Землячка и еще один товарищ с еврейской фамилией и русским псевдонимом, за какой-то месяц истребят каждого десятого жителя полуострова. Только в один день Бела Кун подпишет две тысячи расстрельных приговоров. Нет, там не выжить...

Иной жизни у меня не будет.

Вопрос поставлен правильно. Смерть или свобода. Третьего пути не дано… Ну, что ж… Мы еще повоюем, черт возьми!

Наш пожилой казак был немного чудаковат. Днем он выпивал до шести консервных банок «чая». Мы получали менее 20 грамм сахара на день. Он клал этот сахар в большую консервную банку, емкостью в литр, наливал кипяток, говорил, что очень уж сладко, кипяточку надобно добавить и так все время добавлял туда кипяток. А ночью постоянно бегал «на двор». «Смотреть на луну». Так как шесть литров просились наружу.

Кормили нас впроголодь. Несмотря на добавки из «Гришиного мешка» паек наш был очень скуден. Да и что такое 40 кг на пять человек? Восемь дней каши поесть? Голод сжимал все сильнее свои страшные объятия. По телу пробегала дрожь: холод, голод и усталость давали о себе знать. Волей-неволей наши взоры обращались к отарам овец, пасшимся на некотором расстоянии от нашего лагеря. Но самим воровать овец нельзя. Если увидят, то поимеем проблем выше крыши. Так что, один раз, выследив обычный путь отары, мы вырыли на ее тропе две «волчих ямы». Замаскировав их ветками. Мало ли откуда тут яма взялась? Может она всегда здесь была? Нечего пастуху зевать...

На следующий день мы нашли в заснеженной яме две овцы. И благополучно умыкнули их. Так наш рацион заметно улучшился.

Однажды мы пошли в ближайшее село. Продать скатерть, которую хранил Борис. Сухари уже надоели, хуже горькой редьки, и мы соскучились по хлебу.

Вблизи крайне безобразные, слепленные из грязи и кое-как побеленные с земляными, всегда полуразрушенными крышами и черными дырами вместо окон, жалкие лачуги селения выглядели довольно живописно. Как творения сумасшедшего архитектора авангардиста.

Первым нам встретился курящий чубук мрачный турок. Он сидел у калитки и недобро посматривал на нас. Смуглое, худощавое лицо злобного нехристя, с крючковатым толстым носом, похожим на клюв хищной птицы, было гладко выбрито, длинные черные усы закрывали рот и спускались ниже подбородка.

Глядя на это лицо, на эти полуприкрытые длинными ресницами загадочные глаза, нельзя было решить, что думает этот человек, но в то же время весь он был как бы пропитан жестокостью, неумолимой, необузданной; той восточной, бесстрастной и холодной жестокостью, какою ознаменовали себя в истории азиатские владыки, устраивавшие пирамиды из сотен тысяч голов своих пленников и наполнившие мешки человеческими глазами.

Мы показали этому человеку скатерть и сказали «икмэк». Турок, приученный к раболепству, молча поднялся зашел во двор и ... спустил на нас собак, откормленных немецких овчарок. Вот же мразь! Вероятно, этот уродец был местный вертухай. Разъяренных три пса с лаем набросились на нас.

Подавленная ярость закипела у меня на душе. Я уже отмечал, что турки - скорбные умом людишки. Глупо натравливать трех псов на трех казаков. Правда, револьвер сегодня я с собой не взял. Решил не рисковать. А то еще попадется в селе жандарм или мелкий чиновник. Обыщет, а нам оружия иметь не положено.

Но, на счастье вокруг было много камней, которые легко можно было употребить в дело. Да и у меня имелся нож-засапожник.

Чтобы спровоцировать атаку собаки, я опустился на колено. Держа в левой руке шапку, а в правой - нож. В это мгновение зубастая, полная пены пасть чудовища почти коснулась моей головы. В то мгновение, когда овчарка, готовилась полоснуть меня по горлу своими страшными клыками, я стремительно отшатнулся вправо, всунул ей в пасть свою шапку, и размахнувшись изо всей силы всадил клинок ножа прямо в сердце животного, которое тут же и свалилось со всех четырех ног, убитое наповал метким ударом. Все это произошло с быстротой в пару секунд.

В это время мои товарищи метали камни в других собак с холодной яростью и убийственной меткостью. Вскочив, я быстрым выпадом сумел располосовать клинком бок у другой собаки. Третьему псу уже пару раз попали булыжником в тушку. Обе оставшиеся в живых собаки с жалобным визгом убежали во двор. Тогда мы перенесли град камней на их придурочного хозяина. Получив пару ударов, он поспешно скрылся в доме.

По-хорошему, надо было припереть дверь и спалить этот враждебный дом со всеми его обитателями. Так как подобная мерзость не имеет права жить на белом свете. Да здравствует отстрел паразитов! Нет человека — нет угрозы!

Но мы тут на птичьих правах. И турки зачастую специально нас провоцируют, чтобы подвергнуть репрессиям. Им даже грязной работой не придется заниматься. Большевики выполнят ее за них с огромной радостью. Схватят нас и вышлют на пароходе на Родину. В Одессу, откуда уже большевики активно торгуют конфискованным у крестьян хлебом. А там красные нас быстренько расстреляют при скоплении честного народа.

Так что нам пришлось уходить, делая вид, что ничего особенного не произошло. Все тихо и спокойно.

И мы пошли дальше. Не все же турки конченные сволочи? Как лес состоит из высоких и низких деревьев, так и любой народ – из плохих и хороших людей.

Идя вдоль каменной стены- забора мы услышали женские голоса. Позвали женщин к забору и Борис показал им скатерть. Они взяли ее и предложили нам шесть лепешек. Борис стал торговаться, показывая на пальцах – десять! Одна турчанка протянула руку через забор и ласково потрепала Бориса по щеке. О, слабое мужское сердце! Ты не можешь противостоять женщине. Борис тут же размяк и отдал им скатерть за шесть лепешек.

Глава 3

Между тем, зима заканчивалась. Пригревало солнце, ласково-теплой была земля, зеленела молодая трава, покачивались головки отцветающих подснежников.

Кто умер – тот умер, кто выжил – тот выжил. Нас еще в Чилингире осталось тысяч шесть. Немного более половины от первоначального числа узников. Наши «отельеры» забеспокоились. Весной и летом тут довольно хорошо, да и еды раздобыть проще. Так что где не доработал холод, решили взять жарой, зноем и жаждой.

По лагерю пронесся слух, что всех донцев переводят в новый лагерь. На остров Лемнос. Когда-то этот остров был во владении Османской империи, но три года назад был передан грекам. Это было гиблое место. Каторга. Турки туда ссылали самых закоренелых преступников, от которых решили раз и навсегда избавиться. Слухи о положении на острове были поистине ужасны – ни еды, ни воды, ни жителей. Просто раскаленный камень, высасывающий все соки. Недаром же на Балканах местные жители называли Лемнос не иначе как «островом слез».

Многие казаки стали самовольно покидать Чилингир и нелегально уходить через границу в Болгарию.

Я долго думал, что делать мне. Время идет. Уже весна 1921 года. Возможности тают. Если бы я сразу оказался после эвакуации на свободе, а не в концлагере, можно было бы уехать в Египет и там «открыть» гробницу фараона Тутанхамона. Что там ее искать? Английский археолог Картер всю эту «Долину Царей» уже полностью перекопал и просеял через ситечко. Сейчас он подумывает снести древние «лачуги рабочих», чтобы попытаться покопаться и там. То есть я уже опоздал.

Переходить на нелегальное положение не хочется. Всё ли гладко пройдёт? И как я выкручиваться буду, если проблемы возникнут? Наши враги, турки, французы и англичане, так и ждут любого случая, чтобы выдать нас обратно в Советскую Россию. Да и документы мне какие-нибудь нужны. Хотя бы «Нансеновский паспорт», бумажка от Лиги Наций или что-нибудь подобное. Мне жизнь строить на западе придется. То есть обзаводиться нормальными документами. А то французы и после 1945 года будут Сталину высылать из Франции русских, не озаботившихся необходимой бюрократией. Со всеми вытекающими последствиями.

Вопросы, вопросы, а ответов нет...

С другой стороны, нечего тут интеллигентские сопли разводить! Что турку смерть, то русскому только во здравие будет. Греческие острова, конечно, не отличаются особой зеленью, но все же по большей части - курортные местечки. Ну, никогда я не слышал о Лемносе, как о «Острове Смерти». Как-нибудь там да проживу.

В конце концов, кто посреди теплого моря может умереть от жажды? На тех же Принцевых островах возле Стамбула тоже нет питьевой воды, но они густо населены. Жители собирают дождевую воду в цистерны и живут не тужат. Можно и пирамидку из камней сложить, на ней будет оседать утренняя роса. Вот тебе и питьевая вода.

Ну… все я переживу. Не впервой. Хотя товарищ Ленин сказал бы так: «Перед нами стоит задача архисложная».

Эх, жизнь-жестянка! Перед смертью не надышишься. Но многие казаки, что решили ехать на Лемнос, наполняли водой свои котелки, чтобы попить в последний раз водицы досыта. И вот получен приказ грузиться в поезда, которые снова привезли станичников к пристани в Галате. Только теперь нас было числом гораздо меньше. Возвратились мы не все...

Всей душей мы хотели вырваться из «лагеря смерти» в Чилингире куда угодно. И овеянной мрачной славой Лемнос нас не страшил.

Надо сказать, что вместе со мной на Лемнос отправился и известный донской поэт –казак Николай Туроверов. Мы с ним были знакомы еще со времен Перекопа.

Приплыли. Оказалось, что на «каторжном острове» имеется даже поселение – небольшой город Мудрос. На пристани этого городка нас встречали приветственными криками наши братья-кубанцы. Они попали на Лемнос прямиком из Крыма. Наши страхи были тут же развеяны. Оказалось, что воды и пищи было на острове «хоть отбавляй».

Мы определились в воинскую часть генерала Татаркина. Командиром всего корпуса донцев был назначен генерал Ф.Ф. Абрамов.

Под сильным дождем, неожиданно хлынувшим в полдень, подобно всем приличным мужчинам, мы пошли налево от пристани. Чтобы там, на возвышенности, поставить палатки. Как обычно, палаток не хватало на всех, и наша спаянная группа, среди многих других казаков, собратьев по несчастью, вынуждена была провести всю ночь под дождем.

Погода однако была очень теплая, мы в своем большинстве были молоды, и новое положение нас не очень огорчило. Корпоративный дух, однако!

Нужно сказать, что даже на острове посреди моря мы находились «под присмотром». Остров Лемнос контролировали французы. Комендантом здесь был французский полковник, похожий на плешивого пуделя. Он всегда был окружен командами сипаев и французских солдат. А нас считали бесправным быдлом. Казаков строго предупредили, чтобы они не смели заходить в город без разрешения. Иначе нас могли арестовать.

Военные люди обычно все делают быстро. Уже на следующий день вся часть острова, отведенная нам, была покрыта палатками, наконец полученными с французского склада. Во время Первой Мировой войны Лемнос служил базой снабжения английской и французской армии, воюющей в Галлиполи и в других местах. Так что недостатка в палатках здесь не было. Тоже - и в продовольствии.

Непонятно только сколько нас тут будут мариновать. Скорее всего, пока французам не надоест. А так хочется уже почувствовать себя вольной птицей! Но пока приходилось снова приспосабливаться к обстоятельствам и выживать.

Итак, мы очутились на «острове преступников». На Лемносе мы видели несколько пожилых людей без кисти. Или без пальцев. Или без руки. Мы прекрасно знали, что это означает. Что старое османское правосудие не грешило гуманностью.

Генерал Татаркин был большим любителем пения и музыки. Под его командованием находился молодой Сергей Жаров. Жаров был помощником генерала, руководившего «Лемноским хором Донских казаков». Но хотя нашим «продюсером» числился сам генерал, фактически хором занимался лишь Жаров. Я пристроился к хористам и начал там петь. Не даром, так как все хористы получали дополнительное питание. А французы и здесь почему-то нас кормили впроголодь.

Кроме нас троих, Бориса ( корнет), Григория ( труба) и меня ( корнет-пистон) нашлись и другие музыканты. Вася Ананьевский – баритон, а так же еще двое – альтист и барабанщик. Так у нас образовался музыкальный джаз-банд. Позже мы достали у французов валторну, кларнет, бас, а музыканты отыскались среди казаков. Так составился неплохой оркестр.

Но самостоятельно играть нам не дали. Начальства среди военных хоть задницей ешь, и каждый считал себя непризнанным гением. Генерал Татаркин был рад нами руководить, но по приказу вышестоящего генерала Абрамова нас передали в распоряжение Атаманского училища. Не могу понять как так получилось. Все мы вроде уже как штатские люди, инструменты у нас в личной собственности, а приходится подчиняться не пойми кому.

Атаманское училище было тоже расположено налево от пристани. Тут нас, казачью молодежь, пытались доучить и выдать аттестат о получении нами среднего образования.

Рядом с училищем находился в большой палатке и лазарет. Начальником училища был очередной генерал – Максимов. Я уже не раз упоминал, что те, кто до революции были вахмистрами или максимум - сотниками, теперь все сплошняком навесили себе генеральские погоны, непонятно какой страны и нынче мне напоминали командиров латиноамериканской хунты. Максимов имел одного сына - полукалеку. Что-то у того было неладное с ногой. Среди подчиненных ему офицеров был очередной генерал – Дымский. Большой любитель музыки.

Который почему-то вообразил, что мы его крепостной оркестр. По его предпочтениям мы и составили себе репертуар. Замшелый и побитый молью. Были приготовлены партитуры гимнов «Боже, царя храни», «Коль славен наш Господь в Сионе», марш Преображенского полка. А так же небольшая пьеска Ипполитова-Иванова. Не помню ее названия, но что-то из конца 19 века.

Я помнил несколько популярных джазовых мелодий 30-х годов, которые, думаю, будут пользоваться популярностью и сейчас. Куда там! Все мои предложения были генералом с негодованием отвергнуты, как какая-то ерунда.

Дымский самолично напевал мотивы гимнов, маршей и так далее, а я подбирал мелодию на корнете. Так и записывали. Мы готовились играть перед больными и ранеными в госпитале и всячески пытались расширить свой репертуар. Утверждаемый генералом. Все пьесы подбирались на слух, так как нот, естественно, не имелось.

Все это, конечно, хорошо. Но похоже на благотворительность. В то время как основной нашей заботой был хлеб насущный. Французы явно пытались из нас сделать «узников Бухенвальда». Пайка не хватало и все мы пытались раздобыть себе дополнительное питание. Поскольку мой основной актив - музыка, на которую я так рассчитывал в эмиграции, был приватизирован посторонними людьми, то пришлось мне решать эту проблему как первобытному охотнику.

Плавал я отлично и холодная для местных вода для меня была как парное молоко. Неподалеку от нас на песчаном берегу, в воде находилась груда камней. Те скалы были любимым местом местных осьминогов. И каждое утро я занимался подводной охотой. Прикалывал на самодельную пику осьминога. Сам я таких тварей есть не очень люблю. Так что пойманную добычу носил в греческий духан, расположенный неподалеку от пристани. В гимназии мы греческий учили, правда старый диалект, классический. Но островитяне меня все равно понимали, так что я быстро нашел с ними общий язык. Хорошо быть полиглотом - ты везде можешь объясниться.

Местные считали осьминогов деликатесом, так что трактирщик платил мне за каждого 25 драхм. Две булки хлеба 0,5 кг или бутылка местного самодельного греческого «коньяка» стоили как раз 25 драхм. Обычно я чередовал свои покупки. В один день покупал хлеб, а в другой - греческий «коньяк».

И каждый день друзья в Атаманском училище с нетерпением ожидали моего возвращения с утренней охоты. Освоившись в духане я сделал трактирщику коммерческое предложение. Предложил в качестве «живой музыки» наш оркестр.

Правда, мое предложение было связано с некоторым риском. Официально нам было запрещено покидать наш лагерь. И французская охрана строго следила за этим. Чтобы покинуть лагерь нужно было получить двойное разрешение. От нашего начальства и от французского коменданта. При выходе из лагеря французы тщательно проверяли наши пропуска.

А если давать взятки, то нам ничего не останется. Так и будем работать на чужого дядю. С другой стороны, французы это не солдаты, а дерьмо на палочке. Службу несут спустя рукава. Прохожу их посты без спроса в одиночку, пройдем и группой. Идея подзаработать на танцах, жажда окунуться в простую гражданскую жизнь, в легкое веселье хоть на часок, была очень заманчива для наших молодых сердец.

Грек согласился с моим предложением и сообщил, что каждую субботу на остров из Греции приходит пароходик с грузом. Капитан его очень любит выпить, а заодно и поплясать. Так что это было бы самым лучшим моментом для нашего выступления.

И вот мы, без разрешения, в субботу, благополучно миновав французские посты, заявились с инструментами в духан. Капитан уже восседал тут как царек и попросил нас поиграть. К сожалению, мы так и не отрепетировали гражданского репертуара. А любимые вещи генерала Дымского едва ли зайдут веселым грекам. Приходилось изворачиваться. Голь на выдумку хитра, не имея фактически репертуара, мы играли одну и ту же вещь как марш, потом как вальс, затем делали ее веселой полькой. В финале импровизировали, подражая заунывному напеву греческой мелодии. Короче, извращались как могли.

Капитан был доволен. Он щедро заказывал нам «зажигательную, ритмическую музыку». Или просто просил «сделать красиво». И после каждого проигрывания давал нам драхмы. Таким образом, он спустил на нас более 200 драхм. Играли мы втроем: я, Борька и Вася Ананьевский. Так продолжалось несколько суббот, и мы уже привыкли к новой «работе» в духане.

Послушать нас приходил не только бравый капитан но и некоторые другие греки, так как я все же стал потихоньку включать в репертуар забойные вещицы из 30-х годов. Одна была беда, наш промысел был сугубо «нелегальным» и трактирщик, когда мы играли, изнутри закрывал двери своего духана на засовы, опасаясь французских патрулей.

Надо ли говорить, что завистников везде и всегда хватает? И в стукачах недостатка не бывает? Долго наша «работа» не продолжалась, нас сдали начальству.

Однажды, когда веселье было в самом разгаре и пыль стояла столбом, а пол ходил ходуном, раздался требовательный стук в дверь. Трактирщик открыл дверь и – о ужас! К нам пожаловало самое высокое начальство! Самолично командир Донского корпуса генерал Ф.Ф. Абрамов.

- Кто старший? – сухо сказал он.

- Я, ваше превосходительство, - поспешил я взять удар на себя.

- Немедленно возвращайтесь в лагерь! – приказал генерал.

- Ваше превосходительство...- робко попытался я оправдаться, но Абрамов не стал меня слушать, а повернулся и вышел вон из духана. Мы быстро собрали деньги и тихо ретировались. Острожно проникнув в лагерь, не потревожив французскую охрану.

Спасибо генералу, никаких репрессий не было. Хотя пришлось «делиться».

Мы продолжили наши походы в духан по субботам, выучили несколько местных греческих мелодий, разбавили их хитами из будущего и стали самым популярным на Лемносе трактирным оркестром. Польза от нашей игры была многим, так как на вырученные деньги мы закупали для всего Атаманского училища сигареты. Поэтому начальство в упор не замечало нашего нарушения лагерного режима.

Впрочем, теперь часто я мог получать и официальные «увольнительные» в город. В городе Мудросе, расположенном в двух километрах от нашего лагеря, находился магазин. Хозяин его был довольно пожилой грек, но ему помогала в работе внучка, девица лет 18-20. Обычно продукты я покупал в этом магазине. Хозяева магазина относились ко мне довольно благосклонно.

Туда же приходила за продуктами молодая гречанка - учительница местной школы. С ней уже был хорошо знаком адъютант Атаманского училища Вася Марков и мой «покровитель» - генерал Дымский. Так что в разговоре я сообщил учительнице, что было бы неплохо, если бы на городской праздник мэр города пригласил начальника атаманского училища и всех юнкеров.

Наш оркестр бы играл, юнкера показали бы свою доблесть на параде, а на угощение мы были согласны на самое скромное. По обычаю греков кушанья на праздник готовят все жители, а присутствующие могут вдоволь угощаться.

Учительнице так же понравилась моя идея, и вскоре мы узнали, что мэр города прислал приглашение нашему начальству принять участие вместе со всеми юнкерами в церковном празднике. После богослужения состоялся парад. Впечатление было незабываемое. Мы старались изо всех сил, да и приятно было пройтись чеканным шагом перед восхищенными взорами молодых гречанок...

Оркестр наш в тот день тоже выступал со всем энтузиазмом.

Я уже упоминал, что греческая учительница имела двоих поклонников в наших рядах? И к Васе Маркову и генералу Дымскому учительница относилась с большой нежностью. Вася, настоящий Аполлон, такой молодой, высокий, широкоплечий, статный, военный, ухаживал за учительницей. Но и генерал Дымский ему не уступал. Этот «старый солдат, что не знает слов любви» и в свои 60 лет был еще ого-го. Он не выглядел дряхлым стариком, и тоже был неравнодушен к этой хорошенькой девушке.

Иногда, генерал, посещая ее, брал с собой и меня. Тут у греков довольно странные старинные обычаи. Когда девушка принимает в гости одного мужчину, то это неприлично. Когда к ней ходят мужики табунами – все в порядке. До оргий здесь пока не додумались.

Так что мы чередовались. То Вася с генералом пойдут в гости, то я с генералом. По понятным причинам генерал предпочитал охотней брать с собой меня, а не Васю.

Надо заметить, что я давно понял, что здешнюю мораль мне понять не дано. Никогда. Ибо в царской России, если взглянуть на читательские формуляры губернских библиотек, то всегда первое место в рейтингах твердо занимал скучнейший Лев Толстой, как «зеркало русской революции», но за ним — правда, с почтительным интервалом — высовывала голову пошлейшая мадам Вербицкая, кумир мещан, про которую сам Лев Николаевич однажды сказал, что она «предается половому общению с читателями на страницах своих романов».

Как-то, в один из прекрасных южных вечеров, мы сидели у учительницы и генерал неожиданно заговорил о красоте женских ножек, о красивой обуви, о известных обувных мастерах. И вдруг Дымский опустился перед учительницей и начал трогать ее ступню. В первую минуту я подумал, что генерал сошел с ума. Сбрендил старикан! Учительница тоже почувствовала себя достаточно неловко. Мы еще посидели немного после этого странного реверанса, выпили по чашечке кофе и ушли в лагерь.

На следующий день я заметил, что генерал старательно обтесывает кусок дерева. Однако, что именно он делает я так и не понял. Смысл этих действий укрылся от меня.

И вот настал день рождения учительницы. Вся наша компания была приглашена на праздник. Вася приготовил пакет духов, а генерал Дымский сунул под мышку какой-то сверток. Я взял коробку конфет и вся наша троица отправилась в гости.

Молодая гречанка была очень рада нашему появлению. Вася торжественно поцеловал ей руку и вручил духи. Учительница в восторге чмокнула Васю в щеку. Генерал Дымский более сдержано поцеловал ей руку и вручил свой сверток. Она его развернула и – о чудо! В пакете были прекрасно сделанные женские туфли.

Учительница не верила своим глазам – в ту пору туфли были большой редкостью на Лемносе. Все как-то привыкли обходиться чувяками. Молодая гречанка сняла свои поношенные туфли и одела новые – туфли пришлись ей как раз по ноге. Растроганная учительница расцеловала генерала в лоб и в губы...

Только теперь я понял почему генерал стоял на коленях перед учительницей и трогал ее ступню. Ба! Да наш бравый вояка по своей основной профессии - сапожник. Как батька Махно, что корчил из себя губернатора! Во как люди устраиваются! Все объявили себя генералами. Один я гимназист. Пора и мне провозгласить себя генералом. А лучше сразу фельдмаршалом!

Глава 4

Однажды ко мне в лагерь пришел грек из Мудроса и попросил меня с приятелями прийти и выступить с оркестром на свадьбе его дочери. Но так рисковать мне не хотелось. Одно дело выступать по субботам в закрытом духане, для своих, а другое – на шумной греческой свадьбе, где полно разного народа. Нужно было иметь разрешение. А французы держали нас на положении рабов и никаких разрешений на работу старались не давать. Морили, гады, голодом.

Грек , понятное дело, тоже не мог получить такое разрешение от французских военных властей, но предложил мне следующее – он принесет для всех нас троих поношенные гражданские костюмы и мы вполне сможем выглядеть как рядовые греки. Так мы и сделали.

Этим походом остались довольны все – греки, которых мы развлекали всю ночь, и наши юнкера, поскольку деньги, «заигранные» на свадьбе, мы отдали в лавочку училища, на общие нужды.

«Аппетит приходит во время еды». Я стал и сам активно разыскивать работу для нашего маленького оркестра. Так, я узнал, что в одном из селений острова, что находилось в километрах в 12 от нашего лагеря, готовятся отметить церковный праздник. Пойдет! Известно же, что для бешеной собаки семь верст не крюк.

И вот в воскресенье из училища я и казак-альтист рванули на этот праздник. Спешили и за два с половиной часа пришли на место. Помолились вместе со всеми в церкви и тут же на площади расположились для выступления.

Едва мы заиграли зажигательную греческую мелодию «Сиртаки», как тут же какие-то бойкие старушки, которым на двоих было в совокупности лет 150, пустились в пляс. Публика взревела от восторга и за старушками быстро потянулась молодежь. Дискотека! Танцуют все! Вскоре вся площадь активно танцевала под наш оркестр, при этом фактически играл я один, так сказать солировал, а мой приятель-альтист, только и делал, что принимал заказы и складывал деньги, щедро сыпавшиеся на нас со всех сторон.

Кроме этого, нас на празднике хорошо угостили греческими яствами. Играли мы до вечера, а вечером нас пригласил к себе мэр села, поужинать и переночевать. В первый раз за границей, да и вообще за долгое время, мы спали на настоящих тюфяках, покрытых простынями, с подушками, под одеялом. Давно забытый комфорт! Как приятно пахло морем и южным солнцем это белье! Свежий чарующий запах напомнил мне дом, родных, покойную бабушку. Я заснул с мыслями о судьбе родного города, родственников, брата и сестры.

В понедельник мы должны были с утра рвануть обратно в лагерь, так как обязаны были учиться. Но проснулись мы поздно. Добрый наш хозяин приготовил прекрасный завтрак. Поевши всласть мы собирались было уходить, но мэр попросил нас прийти с ним к его другу в магазин и поиграть для хозяина русские марши. Хозяин магазина был русский грек. Мы пошли. Семь бед – один ответ. Играл я «Преображенский марш» и весь репертуар оркестра училища имени атамана Платова. Еще и еще...

Распрощались поздним вечером, как очень добрые друзья.

Мы пошли в лагерь. Ночь была чудесная – тихая, мягкая погода при полной луне, вполне можно было читать при ее свете. Примерно на половине пути я предложил своему приятелю-альтисту немного передохнуть на берегу. Тишина вокруг царила божественная, но ... очень хотелось есть.

Я «заработался», играя без перерыва, так что пропустил ужин. Весь вечер я ничего не ел. Маковой росинки во рту не было. Мой приятель неожиданно вытащил из своего альта, как из холодильника, колбасу, халву и хлеб. Карманы его так же оказались набиты продуктами, которые дал ему русский грек. Нашлась и бутылочка вина.

Это был один из самых незабываемых пикников в моей нынешней жизни. Хлеб ломали, жесткую от волглой соли бумагу пакета я вскрыл ногтями, банку с огурцами кокнул о камень. Приволье! В животах горячело, жарко катилось по жилам, прибавляя силушки.

Пробравшись в лагерь, мы завалились спать. А утром наступил час расплаты за нашу самоволку. Я быстренько отправился в Мудрос в лавку и на 500 драхм ( 250 я заработал на празднике и еще на 250 драхм хозяин лавки открыл мне кредит) накупил лаваша, халвы и инжира.

Всю эту снедь я навьючил на ослика, которого мне так же любезно одолжил хозяин, и привез к юнкерам в наше училище. Они обступили «разъездную автолавку» и ... восторгу не было конца. Налетай, все бесплатно! Этим поступком я был полностью реабилитирован в глазах начальства.

Я же пошел досыпать, забив на занятия, а после полудня, на обед меня разбудил один юнкер – он принес мою долю хлеба, халвы и инжира. Все богатство было разделено поровну.

Я поблагодарил его, поднялся и пошел отвести ослика обратно лавочнику. А через несколько дней заработав драхмы у трактирщика я вернул и свой денежный долг.

Конечно, меня изрядно бесило, что нас до сих пор держат под замком. Как каторжников. И кормят впроголодь.

Приходилось утешаться только тем, что советским гражданам в большевистской России приходится еще хуже. Намного хуже.

Большевики признали отколовшиеся куски Российской империи и развернули через них активную торговлю. Продуктами и прочим награбленным добром. Все по минимальным ценам. Ниже себестоимости. Так как продовольствие они у крестьян забирали даром. И им все обходилось бесплатно.

Действовали коммунисты как рэкетиры в 90-е годы 20 века. Являлись вооруженные в деревню и подвергали жестоким пыткам селян, выбивая укрываемые продукты. Выгребая по сусекам все до зернышка. После такого визита крестьянам оставалось только помирать с голоду.

И так было во всем. Большевики выковыривали бриллианты из конфискованных икон и царских орденов и вывозили их чемоданами за границу. Для диктатуры пролетариата. Продавали они эти бриллианты за такие копейки, что алмазная монополия «Де Бирс» три года была вынуждена работать «на склад». Совершенно прекратив продажи.

Когда коммунисты ходили и облизывались вокруг золотых куполов храма Христа Спасителя в Москве, то они утверждали, что золота там хватит, чтобы захватить Германию. Взорвали храм и что? Все снова разворовали до копейки.

Ладно, золото и бриллианты есть не будешь. Оставим за скобками голод в Поволжье, где дело быстро дошло до людоедства и куда гуманитарную помощь везли лишь американцы и норвежцы Нансена. После чего многие работники подобных гуманитарных организаций, посмотрев, что натворили победившие коммунисты, стали убежденными фашистами. Вроде норвежца Квислинга.

Оставим шуточки Ильфа и Петрова в «Золотом теленке» о заготовке коры для трудящихся. Так как многие из советских граждан, в стране победившего социализма, ничего кроме толченной коры и травы у дома не ели.

Но даже в благополучной южной Одессе, где коммунисты развернули активную экспортную торговлю хлебом и продуктами, где иностранцы никогда не переводились, творились поистине жуткие вещи. Голод из стадии хронической нехватки переходит в свою законченную форму.

Через моряков до нас дошли известия...

Для иностранцев, желающих хлебнуть советской экзотики, местные одесситы устраивали экскурсии ... на кладбище.

— Так что ж вам, господа, показать?

— Да что-нибудь экстраординарное… — небрежно растягивает слова капитан- иностранец, вынимая золотой портсигар. — Что-нибудь характерное для вашей советской страны…

Что для него, этого капитана, — наша страна, наши бедствия, наш голод и смерти? Он здесь проездом. Турист, который хочет видеть «самое характерное».

Ладно!…

Добровольный гид усаживается вместе с шофером.

— Ну, — газуй, брат, на кладбище… Туда, с заднего хода!..

Водитель сперва недоумевающе смотрит на гида, а потом злорадно ухмыляется.

— Вот это да… Для протрезвление буржуйских мозгов? Это дело!..

На дворе градуса два мороза. Стекла машины запотели. Впрочем, иностранцы и не смотрят на мелькающие картины…

Иначе, они бы увидели на улицах у детей сине-бледные прозрачные лица, воспаленные золотухой гноящиеся глаза, безразличное старческое выражение - без улыбки, без радости. Дети протягивают вперед тоненькие скелетообразные руки: "Хлеба! Хлеба!" Кто же его им даст? Когда коммунисты лучше его продадут за границу?

Умело и точно проезжает машина на узеньким тропинкам. Последний мягкий толчок.

Гид раскрывает дверцы.

— Пожалуйста, господа! Вот вам «ИЗДЕРЖКИ РЕВОЛЮЦИИ!»

Перед туристами располагается бесформенная груда из сотен человеческих тел, сложенных чем-то вроде штабелей. Обнаженные трупы покрыты тонким слоем снега, раскиданные воронами и собаками. Желтые и синие руки и ноги высовываются из кучи во все стороны. Ближе к ним из под снега каким-то жестом отчаяние и проклятья торчит темная рука с судорожно растопыренными пальцами…

Иностранцы неподвижно глядят на эту страшную картину, и румянец их щек бледнеет. Несколько секунд все молчат. Потом капитан резко поворачивается, и все так же молча усаживаются в машину. Экскурсия окончена.

Ленин очень доволен. По его планам должно погибнуть 90 % населения, лишь бы его сатанинская власть укрепилась. Рецепты одни и те же от Ленина до Пол Пота. Лишних – под нож. Последствия - миллионы человеческих жизней, может быть десятки миллионов.

То ли еще будет! Конвейер человеческой мясорубки только будет работать все интенсивней и интенсивней.

Голод стал отныне главным орудием кремлевской политики. Он стал новым Полномочным Членом Политбюро. Демпинг! Тупозвучный экономический термин. В тридцатых годах сэры из Палаты Лордов приняли в британском парламенте билль о запрещении советским торговым судам бросать якорь в английских портах.

Конечно, англичане исходили из своих внутренних соображений - нужно было защитить экономические интересы империи, канадских и австралийских экспортеров зерна. Англичанам, вероятно, не пришло в голову, как этому решению радовались миллионы простых русских людей.

Советы лезут со своей баснословно дешевой пшеницей, дешевле себестоимости пшеницей, на мировой рынок. Для Советов механика проста - у бесправного коллективизированного крестьянина хлеб забирается по цене 6 копеек за килограмм, рабочим он продается уже по 90 копеек за килограмм. Никаким капиталистам такие дивиденды и не снились.

Тут уж можно побаловаться и демпингом. «Богатая и сытая» Советская Россия предлагает по бросовым ценам зерно на мировом рынке. Жадные до наживы капиталисты бросаются на дешевку. Англичане с удовольствием жуют дешевый и очень белый русский хлеб. Но... Но вскоре начинает трещать песок на зубах.

Канадские и австралийские фермеры чертыхаясь жгут свое зерно в топках, пускают его дымом по ветру, под радостные вопли московского радио: "Смотрите что творится в бесплановом капиталистическом мире". Но у бравых канадцев и австралийцев после зернового ауто-де-фе не оказывается денег, чтобы покупать английские промышленные товары. В результате закрываются английские фабрики и заводы, растет безработица.

У озлобленных английских рабочих нет в кармане шиллингов, чтобы купить такой белый и соблазнительный, такой дешевый русский хлеб. А там за морем, в «чудесной стране строящегося коммунизма» нет безработицы, а хлеб такой дешевый, что его продают почти даром заграницу. В результате усиливаются забастовки и рост революционного движения на Западе.

"Революция продолжается, товарищи", - потирают руки большие дяди в Кремле. А что собственные граждане жрут траву и толченную кору и умирают с голода миллионами - никого не волнует. Что коммунистам страдания русского народа?

Откармливаются дешевым советским сахаром свиньи в Дании. В СССР пьют чай вприглядку, по праздникам вприкуску. Голодают советские рабочие и крестьяне, зато есть деньги для финансирования капитального строительства, есть импортные станки и машины.

Растет база тяжелой индустрии - тяжелое орудие в арсенале мировой революции. Рабочим и крестьянам обещали, что тяжелая индустрия будет делать легкую индустрию, а та, в свою очередь, ситец и ботинки. Но пока что производятся только самолеты и танки. Ничего не поделаешь - капиталистическое окружение. Терпите! Теперь нет места чувству буржуазной сентиментальности.

Статистика говорит, что рождаемость и рост народонаселения обратно пропорциональны жизненному стандарту. Чем хуже люди живут, тем быстрее плодятся. С одной стороны Индия и Китай, где с голоду ежегодно умирают тысячи, а на их место рождаются миллионы. С другой стороны сытые, изнеженные страны на закате цивилизации, Франция и Англия, с падающей кривой рождаемости, где наибольший удельный вес падает на отмирающие возрастные группы. Вспомните мемуары Ллойд-Джорджа и его сравнение с опрокинутой пирамидой.

Исходя из этих предпосылок красному вождю Сталину нет необходимости опасаться последствий политики голода, рабочими руками и солдатами он будет обеспечен в достаточной мере и при всех условиях. Со всех точек зрения активный баланс для государства. Контора веников не вяжет!

Россия корчится в судорогах голода и позора - а где виноватые? Виноваты лишь одни коммунистические вожди или сама нация, не повесившая этих безумных вождей своими руками?

Так что, по сравнением с Родиной, у нас тут почти рай... В двадцать первом году, в России, спасаясь от комбедов, как тогда назывались революционные организации трудящихся крестьян, очищавших села от богачей и мироедов, многие не спаслись. И оказались в Сибири, с семьями, с малыми детьми и без всяких средств к существованию. И померли не за грош...

Глава 5

Народная мудрость гласит: «Не делай людям добра, не получишь в ответ зла». Сколько мы в свое время не помогали французам, сохранив их государство от германского завоевания, эта презренная нация всегда платила нам черной неблагодарностью. На несколько десятилетий основным их занятием стала торговля русскими беженцами.

А с другой стороны что им еще делать? Коммунисты-садисты за жертв платят золотом и бриллиантами. И достаточно щедро. А сами лягушатники на редкость тупейшая нация, чтобы она могла хорошо существовать самостоятельно. А хорошо жить всем хочется. Вот они и устроили себе в 20 веке «бизнес». Они Советам выдают русских беженцев, а те им в ответ платят огромные деньжищи. На которые вся Франция и живет достаточно хорошо. Эдакий народ-паразит.

Естественно, что мы на Лемносе всегда были под ударом. Вспоминается один интересный эпизод. С самого нашего приезда французы всячески пытались вернуть нас в Советскую Россию. Не брезгуя самым грязным обманом. Как и коммунисты они обещали нам «светлое будущее» в совдепии. Одна шайка-лейка. Французский комендант даже договорился с нашим начальством собрать всех и прослушать его вдохновенную речь о необыкновенном счастье в «коммунистическом рае». Пропаганда к возвращению велась очень упорно и некоторые развесили уши, соблазнились и уехали.

Но на свое лягушачье красноречие французы мало надеялись. В ход пошла «тяжелая артиллерия» - меры экономического давления. Еще более урезалась пайка, хотя куда уж больше? Еще более ограничивалась наша свобода передвижения на острове.

И вот мы, молодежь, юнкера из училища, собрались неподалеку от госпиталя, чтобы послушать речь речистого французика. «Французик из Бордо, выпячивая грудь» подошел и через переводчика долго говорил о свободе, равенстве и братстве. И о счастье.

Действительно, у нас же тут полное братство! Лягушатники жрут в три горла, а у нас пайка такая скудная, что Гиммлер плачет от зависти. Что он «восточных рабов» перекармливает.

Долго плел словесные кружева бойкий французский агитатор, даже горячо убеждал нас, что товарищ Ленин – очень добрый человек: каждый раз, когда он дает приказ на уничтожение очередного классового врага, вождь пролетариата расстраивается почти до слез.

А закончил оратор такими словами:

- Записывайтесь, камрады, скоро придет пароход и заберет вас в замечательную страну Серпа и Молота!

Такому палец в рот не клади – откусит с корнем!

Я не выдержал столь явного надувательства и крикнул ему в ответ:

- Братцы! Не верьте ему! Это лжец! Мошенник! Вы что уже забыли красных и их массовые расстрелы по любому поводу?

Мерзкий французский комендант, которому правда глаза заколола, заволновался и приказал сипаям меня арестовать. Но меня плотно обступили товарищи и найти «крикуна» стало невозможно.

Была Пасха. В нашем оркестре играл альтист Шашев. Он был женат и его жена жила в беженецком лагере. Она любезно пригласила меня отпраздновать с ними Пасху, так как пекла куличи. Пасхальная ночь выдалась особенная – светлая, теплая, тихая. Юг есть юг.

Заутреню в походной церкви служил нас священник. Церковь была оборудована в палатке, и, понятно, что места внутри не хватало. Я, как и многие казаки, стоял на улице. Рядом со мной стоял казак лет 24-х. Он с упоением рассказывал о своей родной станице и вдруг ... заплакал.

- Земляк, отчего же ты так горько плачешь? – спросил я. – Ведь тут все мы оторваны от своих станиц, родных мест?

- Неграмотный я,- ответил казак. – А так хочу написать письмо жене. Мы ведь только поженились и в первую же брачную ночь мне пришлось удирать от красных.

Я решил помочь земляку овладеть грамотой. Благо сейчас большевики упростили алфавит и орфографию. До самого минимума. И я, будучи в Новороссийске, вспомнил былые знания. На бумаге нарисовал буквы, сказал казаку, чтобы он научился копировать их. Затем показал как складывать из букв слова, и в течении какого-то часа мой взрослый ученик, конечно еще довольно неуверенно, самостоятельно научился складывать слова. Так что когда пасхальная литургия закончилась, то этот казак сумел написать несколько слов жене. Да я гений педагогики! Макаренко, ёк макарёк!

Фамилия этого казака была Титов. И это была горькая, нерадостная Пасха. Первая Пасха на чужбине.

Литургия закончилась и, по обычаю, все перехристосовались и разошлись по палаткам со своими нелегкими думами – как там Родина? В 11 часов состоялся Пасхальный парад. Играл наш оркестр и под звуки «Преображенского марша» маршировали донцы...

После парада я пошел в беженецкий лагерь в гости к Шашевым на пасхальный обед. Бедная Наташа встретила меня слезами: от кулича, от ее замечательного кулича, не осталось ни крошки. Я постарался утешить ее и спросил:

- А в чем вы пекли кулич? У нас же ничего нет?

- Да в «генерале»,- отвечала она.

Замечу, что в это время «генералом» назывался ночной горшок, который во всех отелях ставили под кровати. Да оскотиниваемся мы потихоньку...

- Но я чистила его песком и вываривала в морской воде! – оправдывалась Наташа. – Славный был кулич, вкусный такой. Но вы пришли слишком поздно.

Однако на столе еще оставались кое-какие закуски и доброе вино. Так что мы хорошо посидели и, похристосовавшись, разошлись.

Никогда не забуду и не прощу скотское отношения к нам французов. Его никак нельзя было назвать дружелюбным. Грубой пропагандой, откровенной ложью о жизни в красной России, они всячески пытались избавиться от нас. Отослать обратно в Совдепию.

Когда же казаки не поддавались на галльскую ложь и отказывались возвращаться, то нам урезались пайки ( уже и так довольно мизерные). Через несколько дней пропаганда уезжать «домой» повторялась. Нас откровенно морили голодом. Вместо масла, пусть даже самого дешевого растительного, местного оливкового, кормили нас желтым жиром, не иначе как собачьим. Нет ни гроша, ни хлеба, ни даже солений никаких.

Каждый чернозадый сипай считал своим долгом всячески издеваться над русским офицером, не говоря уже о простом русском или казаке. Эти сипаи охраняли нас как «военнопленных» и выход из лагеря разрешался только с согласия французских властей.

И это были наши «союзники», дышащие чесноком лягушатники, которых еще недавно, в Великую войну неоднократно спасали русские, своими наступлениями, заставляющими немцев перебрасывать войска на «Восточный фронт» из под Парижа.

И вот теперь они, хорошо одетые, сытые и самодовольные до тошноты, очередные искатели "жизненного пространства", так «благодарили» нас, делая все возможное, чтобы выдать на растерзание палачам России. Да, теперь мы им «мешали». Мы были ненужным балластом. Они уже устремили свои взоры на Совдепию. И нас готовы были уничтожить до единого человека.

Стоит ли вспоминать об этом? Для этого есть профессионалы - историографы и летописцы. Одни будут старательно перекрашивать черное в белое, другие столь же с пеной у рта старательно будут делать как раз обратное.

Я же завязал себе «узелок на память». Что французы это не люди, а психически больные животные. Заслужили. И если есть возможность, то французов надо уничтожать, как бешеных собак. Очищая мир от этой мрази. Только месть это блюдо, что подается холодным. Но я отомщу. Обещаю!

Надо сказать, что наша жизнь на острове была очень монотонной. Одно время к нам прибыл губернатор греческих островов, так называемого Архипелага, и мы встречали его с оркестром. Играли отрепетированный заранее «Королевский гимн».

Наш оркестр очень понравился греческому губернатору и мы получили приглашение отправиться на главный остров. И вот за мной и Борисом прибыл небольшой пароходик. Он привез на Лемнос продукты, а обратно забрал нас. От губернатора острова Метелена к нам поступило неожиданное предложение – всем оркестром перейти на службу к нему. Было предложено хорошее жалование, хорошие условия жизни в обмен на одно условие - мы будем разъезжать по островам с губернатором и когда он спускается по трапу - играть Королевский греческий гимн.

Условия, конечно, были подходящие, особенно на фоне нашего концлагеря. Но не вечно же нас будут держать в лагерях? Я все же попаданец, у меня куча фишек из будущего, которые я надеюсь успешно реализовать. А для этого мне нужна свобода и документы. А на новом месте в составе «крепостного оркестра» я буду этого лишен.

Так что мы твердо сказали губернатору:

- Мы вышли из России с нашими соратниками. И мы не можем оставить их в трудную минуту, лишить даже такого маленького удовольствия как наш оркестр. Своих не бросаем!

После этого демарша мы пожелали губернатору счастья и уплыли к себе на Лемнос. А вскоре было поздно жалеть об упущенной возможности. Французам надоело с нами «нянчиться» и они нас отпускали с условием, чтобы духу тут нашего не было.

А барон Врангель опять отличился - запродал нас как рабов к нашим очередным врагам, в Болгарию. Потешить самолюбие «братушек». Правда, совершенно непонятно как болгары оказались в роли наших «братушек».

Если рассмотреть этот вопрос с научной точки зрения, то Шафарик и его ученик Иречек выводили болгар от уральских угрофиннов, Ресслер — от самоедов, Алеко Константинов обнаружил сходство в обычаях американских дикарей и поселян из окрестностей Софии, в фольклоре Таиланда находили болгарские темы, а польский антрополог Коперницкий, измерив один болгарский череп, объявил его сходным с австралийскими.

Словом, как с издевкой резюмирует болгарский ученый Г.Ценов, «если начать с Америки и кончить Австралией, то нет ни одного дикого племени, на которое не указывали бы, как на предков болгар».

Что же касается морального облика этого племени, то тот же Г.Ценов, измученный полемикой, сетовал, что обычный болгарин скорее удавится, чем признает заслуги другого болгарина. После этого, не стоит удивляться, что болгарин всегда, раз за разом, оказывается в лагере врагов России.

Ну что Врангель за гений идиотизма? После Первой Мировой войны сколько мужчин погибло и сколько стало калеками. Везде не хватает рабочих рук. Во всех странах идет экономический подъем. Везде требуются люди. И в Европе, и в Америке, и в колониях. Везде нас с руками бы оторвали. В тех же Штатах, где несмотря на расистские иммиграционные законы, где указано что США пускают только белых, сейчас массово завозят смуглых итальяшек-макаронников.

Нет, этому придурку надо слупить свои три копейки. Вот что мы будем делать в Болгарии? В этом захолустье? Среди врагов, что воевали с нами в Первую Мировую войну и собираются воевать и во Второй? Изображать из себя мишени? Болванов для отработки ударов?

Перед переездом над нами устроили форменное издевательство. Под названием вакцинация против тифа. Которым мы и так уже поголовно переболели. Как гласит советская пословица: «кто не болел тифом и не сидел в тюрьме - тот не жил в Советской России». Кто «там» не был — будет, а кто был — не забудет. Исходя из этого, я могу считаться полноправным советским гражданином, так как лично испытал на себе и то, и другое.

Естественно, что шприцев для вакцинации было мало, а условий для их стерилизации не было никаких. Об одноразовых же шприцах даже не приходилось и мечтать. Офигеть! Дикость какая. То есть французы нас тупо собирались перезаражать всеми возможными болезнями. Ёшкин кот! Понятно, что СПИДа пока нет, но зато есть гепатит. А так же сифилис, туберкулез и прочие болезни.

Когда мне сделали такую обязательную «прививку», хотя я и горячо протестовал, утверждая, что уже переболел тифом, то через два дня моя рука раздулась и нестерпимая боль разлилась по всему телу. Теперь мне грозила ампутация. Приплыли...

Осмотрев меня французский доктор сказал, что все в порядке. Я умру. Во дела!

Но я все же упросил его сделать операцию. Этот садист, у которого на лбу, фигурально выражаясь, было написано «На рыбалке, у реки, кто-то тырнул сапоги. Я не тырил, я не брал, а на ва-са-ре стоял», согласился. Работал лягушатник без анестезии и тупым ножом, хотя бритвой можно было сделать гораздо лучше, этот чудо- доктор вскрывал мне огромный нарыв. Держала меня сестра милосердия. У доктора долго не получалось и я испытал на себе всю гамму чудовищных пыток. Наконец, доктору удалось достаточно разодрать кожу и он вытащил оттуда сгусток гноя, толщиной в палец. Рану залили йодом и залепили бинтом. Все, здоров. Если не начнется гангрена. Одна надежда - на молодость и богатырское здоровье.

Вот сволочи-лягушатники! Вы мне за это ответите! С процентами!

После подобной «прививки» нас – Атаманское училище и Алексеевское кубанское училище – погрузили на пароход и мы поплыли в Болгарию. Пересекая Мраморное море, мы встретили яхту на которой плыл наш Главнокомандующий – барон Врангель. Словно сторожевой пес, он цепко охранял свои активы. Надо же какой молодец! Нас сплавил в концлагеря, за наши же деньги, а сам рассекает на роскошной присвоенной яхте. И торгует нами как рабами оптом и в розницу. А на роже баронской так и написано несмываемыми буквами: «Я теперь главный председатель, и сколько ни накраду — все в дело, все на женское тело, на раковые шейки, на абрау-дюрсо». И еще добавлено: «Я, я ест фашист, слюга Гитлер, слюга фатерлянд…»

Пора держаться подальше от этого прыткого человека. И от его организации. А то годами будешь ему бабки зарабатывать.

Тем не менее, многие казаки, которым этот человек был сбоку припека, так как он всегда боролся против казачьей самостоятельности и стремился подчинить выборных казачьих атаманов, низведя их на роль своих слуг, криками восторженно приветствовали барона. Ну что за придурки! Что ж, флаг им в руки и ветер в задницу! Что еще можно посоветовать людям, которым свернули голову труды мудреные Карла Маркса и его сексуального партнера Фридриха Энгельса?

Как оказалось, Врангель специально присматривал за нами, чтобы убедиться, что с «товаром» по его очередной сделке все в порядке. И рыбка не соскользнет с крючка.

Оглядываясь на уже пройденный путь замечу, что мы благополучно убрались из Крыма, пересекли Черное море, пережили ( не все) лагерь Смерти Чилингир, оставили позади себя остров Лемнос, и вот, снова постепенно продвигаемся на север, к России.

А ведь мне уже исполнилось 17 лет. И пора уже жить самостоятельно. Вот только бы аттестат в училище выправить...

Наш пароход причалил к пристани Бургаса. Некоторое время нас продержали в Бургасе, а потом, как скот, перегнали в Ямбол. Однако были и плюсы. В отличии от французов, болгары не были такими «крохоборами». При прибытии нас накормили очень вкусным супом. В наваристом бульоне была всякая зелень, которой так богата Болгария, а так же фасоль и большой кусок свиного мяса. Впервые за долгое время мы могли не ограничиваться одной порцией, а есть вдоволь.

В Ямболе нас разместили по казармам 10-й жандармской дружины. Музыканты атаманского военного училища заняли здание одной из конюшен, при которой находилась большая комната для конюхов, с нарами. Нас было всего 12 человек и мы там разместились свободно. Пайки наши были обильными и сытными. Наконец, я стал набирать вес и мышечную массу. Я же еще росту.

По субботам наш оркестр играл в офицерском собрании дружины. Было довольно приятно видеть, после череды унижений от французов, что болгарские офицеры приняли русских офицеров как равных. Впрочем, меня это не касалось. Я здесь был на положении обслуги, работавшей за еду.

Считаю здесь необходимым дать некоторые пояснения относительно болгарских вооруженных сил в период 1918- 1923 годы. В Первую Мировую войну Болгария проиграла. Но сохранила свою территорию. Насчет же армии, то побежденная Болгария по договору с «союзниками» ( США, Англией и Францией) должна была сократить свое воинство до 40 тысяч человек. И это было очень щедро. Немцы примерно в 10 раз по численности превосходят болгар, но побежденная Германия имела в своей армии всего сто тысяч человек.

Впрочем, Болгарию никто не боялся. Ну что у них за армия? Из сорока тысяч, десять составляли внутренние войска. Их называли жандармами и они подчинялись непосредственно «земледельческому» партийному правительству во главе со Стомболийским. Сами же вояки - 30 тысяч пехоты, были под непосредственным командованием короля Бориса и несли, в основном, пограничную службу. Впрочем, болгары - люди неверные, они смотрят туда, куда ветер дует – где выгоднее. Всегда готовы всех предать и продать в любой момент. Оптом и в розницу.

Подошло время католического Рождества Христова 1921 года. Нам пришлось играть как проклятым в офицерском собрании всю новогоднюю ночь. Болгары на праздник устроили веселую лотерею. Среди призов было много домашних животных. Я выиграл двух кроликов и не знал, что теперь с ними делать. Я взял клетку и поместил ее под свои нары. «Не было у бабы забот – она купила порося». Теперь у меня каждый день появилась забота приносить пропитание моим животным. Я ходил к соседу на кухню и он давал мне капустные листья.

Глава 6

Новый, 1922 год, принес, однако, и новые перемены. Так нам поступило уведомление, что с 1 января, Российская Белая армия должна кормиться самостоятельно. Зима - не лучшее время для подобного решения. Кругом снег, работы нет. Что сказать? Болгары - племя вздорное и неблагодарное. При таком плодородии почвы, ласковости неба, прокормить нас хотя бы с полгода для акклиматизации труда бы не составило. А флотилию нашу барон Врангель уже удачно для себя «реализовал». Оставив нас без гроша.

Правда, насчет себя я не сильно переживал, выкручусь как-нибудь, а вот другим придется не сладко. Особенно нашим дутым офицерам, которые ничего путного делать не умеют. Впрочем, раз пошла такая пьянка я рассчитывал, что в училище нас долго мучить не будут. До конца учебы мне оставалось пять месяцев, но я рассчитывал, что получу теперь аттестат месяца через два. Чего тянуть?

Началась тяжелая жизнь на «вольных хлебах». Кто-то смог найти себе занятие на рубке хвороста, на чистке леса и парков от валявшихся сучьев. Они приносили дрова в город и продавали за мелочь. Иные пытались ловить рыбу. Однако речка здесь была горная и рыбы в ней было мало. Порой мы возвращались вообще без улова. До Пасхи все думали тяжелую думу о хлебе насущном.

Накануне Пасхи мы обнаружили пропажу нашего товарища – донского кадета по имени Жорж. Обычно к вечеру мы собирались в нашей казарме и делились своими неудачами. А здесь уже была полночь, а Жоржа все нет. И вот после полуночи он вваливается в казарму немного навеселе. И с двумя мешками. Бережно положив их он пригласил нас разговляться. Большой мешок оказался наполнен крашенными яйцами, а тот, что поменьше – куличами. Мы с удовольствием накинулись на еду и лишь спустя какое-то время кто-то спросил:

- А где ты, собственно говоря, взял всю эту еду?

Ответ Жоржа был прост:

- На кладбище.

У болгар, как и у русских, есть обычай на Пасху приходить на могилы своих родных и близких и оставлять там вино, яйца, куличи.

На дальнейшее надо было что-то делать, благо в Болгарии уже царила южная весна, переходящая в настоящее лето. Надо было держаться подальше от белогвардейского начальства. Кроме того, нас, русских, в Ямполе слишком много. Пора сматываться.

Мы снова образовали пятерку, пережившую Чилингир. Борис, я, два донских кадета и наш пожилой казак. И пошли по болгарским селам в поисках работы. Так мы дошли до села Ивановка, что находится неподалече от Бургаса. Позже мы узнали, что недавно в этом и других селах в округе была эпидемия малярии. Так что работники здесь были нужны как воздух. Местные жители приняли нас любезно и мы договорились, что летом будем батрачить у нескольких фермеров за минимальную плату. Но кормить они нас будут хорошо.

До начала сезонных работ нам обещали давать по килограмму хлеба, вязанке чеснока, вязанке сушенного перца и по сто грамм брынзы. Мы согласились так как других предложений не было.

А тут еще и вредное правительство Болгарии поспешило нас «закрепостить». Стамболийский издал указ, что русские не имеют права передвигаться по стране и должны оставаться там, где их застал этот приказ. Да чтобы тебя черти на том свете мучили, вражина болгарский! Фашист проклятый! Вот как так? Мне в Болгарии делать нечего. Я хотел документы здесь выправить и смыться в США. И что теперь?

Теперь мы не могли перейти даже в соседнее село, хотя слышали, что там была нужда в рабочих руках и обещали платить больше.

Поселились мы на окраине Ивановки в палатке. В еде у нас был большой дисбаланс. Так что питались мы в основном чесноком. Съедали по десять головок каждый день, обильно приправляя его стручками маленького горького перца. Ну что это за еда? Так и пламя изо рта извергать начнешь!

Конечно, самым роскошным лакомством у нас стал сыр. Обычно я разжевывал несколько долек чеснока и «убивал» разливающийся «ожог» кусочком брынзы. Вкусовой же эффект, помимо «ожогового облегчения» был неповторим.

Мы тут, понимаешь, голодаем, а в это же время, что происходит в стране победившего пролетариата? Извольте: «Шариков длинно вздохнул и стал ловить куски осетрины в густом соусе». Правда, честно сказать, не все могут в Советской России барствовать как Шариков. Многие и с голоду дохнут. Но чего ж плакать-то, чего скулить?! Сами добывали себе эту жизнь. Сами! Почему, зачем, для чего эти отчаянные патриоты массово по доброй воле подались на фронта Гражданской войны? Измудохать Деникина? Так тот сбежал во Францию и в ус не дует.

Защитить свободу и независимость нашей Родины? Вот она тебе – свобода и независимость, вот она – Родина, превращенная в могильник. Вот она – обещанная речистыми комиссарами благодать. Так пусть в ней и живут счастливо комиссары и защищают ее, любят и берегут.

Таким образом, на подобном скудном пайке мы прожили конец апреля и первую половину мая. Уже в середине мая мы принялись работать в поле и нас стали хорошо кормить. После окончания весенних работ у этих хозяев нанялись уже к другим, за нормальную плату. В этом же селе работали на сезонных работах и «чурки». То есть турки. Вот это были сказочные бездельники! Мы работали сдельно, а турки – поденно. Впятером мы укладывали больше снопов сена, чем три десятка турок.

«Крепостное право» нам изрядно мешало. Надобно сказать, что по договору с «союзниками» Болгарии позволялось иметь так называемую «Трудовую Армию». Число этих «трудовцев» достигало 300 тысяч человек. Непонятно, зачем маленькой Болгарии держать в военном резерве такую орду народа. Так как в этих «дружинах» постоянно шло обучение молодежи военному делу. Вероятно, что «страны «Малой Антанты» - Финляндию, Литву, Латвию, Эстонию, Польшу, Румынию, Болгарию западные политики хотели натравить на Советский Союз. И собирали многочисленное «пушечное мясо».

В тоже время, раз это «Трудовая армия», то для нее обязательны были и «трудовые работы». Строилась железная дорога на Хасково. Был объявлен приказ правительства об обязательном участии всех жителей, которые находились поблизости от линии будущей дороги. Каждый обязан был «перелопатить» шесть кубометров земли. Однако болгары – известные лодыри. А раз работник не хотел работать сам, то он должен был предоставить «замену». Вот тут мы, русские, и пригодились. Мы брали подряды, много и тяжело работали, но хорошо и зарабатывали. Правда, бульдозерами тогда мало баловались, все работы у нас велись вручную, кувалда и лом – главные были инструменты вспомогательного русского рабочего.

Так как-то мы продержались до зимы.

Наблюдая болгарскую жизнь, я невольно сравнивал обычаи двух народов. Вроде и говорим мы на похожих языках, но внутри мы так же различны, как огонь и вода. Достаточно посмотреть как паскудно нас, казаков, принимали болгары, так и норовя лишний раз унизить, уязвить.

И вспомнить родной Дон. Обычно на подворье у казака стояли дом и землянка. И всегда, любой путник мог без спросу войти в дом. Одна комната в доме всегда имела свободную скамейку и накрытый стол. Дверь в такую комнату никогда не запиралась. Заходи, ешь, пей, отдыхай, будь гостем, а потом следуй дальше!

Хотя, следует признать, что если бы не бродили по нашим станицам разные бродяги, люмпены и коммунисты, всегда рассчитывая на радушный прием и строя свои злобные планы по порабощению простодушных хозяев, то может быть беда нас бы и миновала. Приходится признать, что зря в России любили и любят обездоленных, сирых, арестантиков, пленных, бродяжих людей, не дает голодная, измученная родина моя пропасть и военнопленным, последний кусок им отдаст. Вот еще бы научиться ей, Родине-то моей, и народу, ее населяющему, себя жалеть и любить.

В сентябре 1922 года нас посетил с визитом новый Атаман Всевеликого войска Донского Африкан Петрович Богаевский. Друг и соратник ныне покойного Лавра Георгиевича Корнилова. С лекцией на тему: «Когда я служил под знаменами герцога Кумберленского...»

Училище наше по-прежнему находилось в Ямполе. Учили нас ни шатко, ни валко, но аттестат мне пока не давали. Хотя я уже был здоровый лоб 18 лет. Обещали выдать на днях.

А без бумажки ты букашка. Вася Марков, адъютант училища, приказал мне поехать по ближайшим селам, собрать юнкеров и казаков, которые, как и мы, сейчас «пахали» на сезонных работах. Я мигом оседлал лошадь, вскочил в седло и поехал.

В Болгарии много виноградников и дорога петляла между ними. На плантациях работали женщины – поля пестрели косынками, слышались песни.

Мне удалось справиться с заданием, я успешно предупредил кого нужно и о ком имел сведения. Вот только одно удивительное событие случилось со мной во время этой поездке. Проезжая мимо работающих в винограднике женщин – а работали они нагнувшись, - моя лошадь неожиданно шарахнулась в сторону и перешла на рысь. Если бы не мое мастерство наездника, то я бы вылетел из седла.

Я рассказал об этом по возвращении адъютанту.

- Ничего удивительного, - отвечал Вася. - В свое время эта лошадь была ранена пулеметными пулями и видела пулеметчика, который стрелял в нее. С тех пор нагнувшиеся люди вселяют в нее жуткий страх.

Бедная лошадка! И тебя искалечили коммунисты!

Пришла глубокая осень 1922 года. Работы закончились. Аттестаты нам выдали. Мои друзья, униженные бедностью, разошлись, кто куда. Опыт прошлой жизни подсказывает: и мне пора делать ноги. Зима входила в силу. У многих мужиков были семьи, голодуха поджимала, ждать мы больше не могли...

Приблизительно в середине ноября я получил письмо от братьев Звановых, знакомцев из Новочеркасска. Только теперь мои старые знакомые обитали в районе Старой Загоры. Там Звановы состояли при штабе Донской армии. В письме сообщалось, что капельмейстер 12-й Старозагорской Балканской дружины Коларов ищет для себя корнетиста. И его очень заинтересовала моя кандидатура.

Через пару дней я получил и письмо от капитана Коларова с приглашением в военный оркестр. Надо ехать. Но в этот период у меня уже совершенно закончились заработанные деньги. В кармане - блоха на аркане. На проезд ничего. И источники заработков иссякли.

Пришлось повкалывать. Начал я восстановление болгарского народного хозяйства, удивляя себя и мир трудовыми подвигами. На снегоборьбе мы не только убирали и отвозили на платформах снег с путей, но попутно долбили и скребли перрон, закатывали в вагонное депо порожняк на ремонт, случалось, что-то и разгружали – железнодорожное начальство торопилось использовать момент, урвать от нас как можно больше пользы. Мы всякую работу делали в охоту, с азартом, хотя шибко стыли на ветру и некоторые даже поморозились в легком-то обмундировании.

Но понадобилось некоторое время, чтобы я сумел заработать на билет до Старой Загоры. И вот я, с видом победителя, преодолевшего все трудности, появляюсь в канцелярии у капельмейстера Коларова. Он любезно принял меня и я показал ему открытку-приглашение. Мой потенциальный работодатель видом был благообразен. Высоко обнажившийся массивный лоб обрамлен нимбом волос, черноглаз, длиннолиц, длиннорук, походил он на какого-то философа или политрука из учебника пятого класса.

Капитан посмотрел на открытку и сказал:

- Но это же было две недели назад! У меня уже имеется корнетист. Вы не ответили сразу, а ждать я не мог. Сожалею, но места нет.

И что теперь мне делать? В чужом городе и без копейки денег? Вернее одну символическую копейку, то бишь стотинку, я оставил «на развод». Но это положение не спасает. Могли бы меня выручить мои приятели, братья Звановы, но они, как на грех, как раз уехали в Софию, инженерами в железнодорожное депо. Больше в этом городе никого из знакомых у меня не было. И теперь что? Пропадать?

Но я не спорю. Дурак я, что ли, спорить-то? Я медленно повернулся и, едва двигая налившимися свинцовой тяжестью ногами, пошел прочь из приемной.

- Постойте, - за спиной раздался голос капитана. – Мне нужен корнетист-трубач.

- Любой каприз за ваши деньги! – обрадовался я.

Коларов кликнул воспитанника из оркестра и приказал ему принести корнет-а-пистон.

И вот я стою перед капитаном с инструментом в руках, а он открыл передо мной ноты одной из модных и популярных увертюр. С соло для корнет-а-пистона и просит меня играть.

Я бы рад вдарить рок в этой дыре, но совершенно не владею этим инструментом. Не знаю даже с какого конца за него взяться. Когда пауза слишком затянулась, Коларов заявил:

- Понятно!

И тут же приказал воспитаннику принести обычный корнет. Пытаясь разобраться: умею ли я играть в принципе, или же все ложь.

- Я хочу узнать на каком уровне вы владеете корнетом, - заявил капитан.

Капельмейстер открыл ноты очередного популярного болгарского танца и я без особых усилий сыграл эту пьесу.

Видимо, моя сноровка понравилась болгарскому вояке, так как он сказал:

- Хорошо. Вы остаетесь. Но мне нужен именно корнетист-трубач. Даю вам неделю на обучение. Спать будете здесь, а питаться в офицерском собрании.

- Мехмед! – позвал он воспитанника. – Ты будешь ухаживать за этим подофицером ( прапорщиком). Его комната будет позади классной комнаты. Приготовь постель, проведи в столовую и служи ему.

Затем Коларов снова обратился ко мне:

- Если Вы за неделю научитесь играть на инструменте , то я зачислю Вас на подофицерское жалование с сегодняшнего дня. И тогда вы будете учить играть Мехмеда.

Я был счастлив. Только что был на краю гибели – без денег, без знакомых – и вот впереди целая неделя с квартирой и столовой! Не было ни гроша и вдруг алтын! Жаль, конечно, что у меня в запасе всего одна неделя. Но не всем же везет как Ходже Насреддину. Которому давали на обучение осла целых десять лет. И он твердо знал, что за десять лет кто-нибудь да умрет. Либо он, либо падишах, либо осел.

Я благодарил Господа за столь чудесный дар. Поблагодарил, конечно, и капельмейстера. Взял трубу и пошел в предназначенную мне квартиру. Тренироваться.

Целыми днями я упорно дул в мундштук, стараясь натренировать губы. Или, как говорят музыканты, «набить» их. В понедельник появились другие музыканты из оркестра. Я увидел басиста, хорошо сложенного мужчину лет сорока, с великолепными светлыми усами и офицерской выправкой, и попросил его по болгарски, чтобы он показал мне как играется гамма. Он любезно выполнил мою просьбу. Я уловил необходимые ноты и сам проиграл гамму.

Теперь я знал мелодию и с новым энтузиазмом стал дуть что было сил. Все было хорошо, за исключением пустяка. «Так, ерунда, пустое дело – кобыла Ваша околела...»

Корнет-а-пистон имел одну неприятную особенность по сравнению с обычным корнетом. Ноту «си-бемоль» на нем очень трудно было получить.

«Дул» я четыре дня подряд. Без перерыва. А иногда и ночью, на радость всем окружающим. А что? Я после батайской контузии плохо переношу жару, часто вижу кошмарные сны. Спать мне трудно. Так чего тогда другим спать? И я так набил губы, что звуки у меня выходили чистые и ясные. В пятницу состоялся мой экзамен. Общая репетиция оркестра.

В этот период оркестр разучивал «рождественскую программу». Готовили «попурри» из популярных болгарских песен к праздничному концерту в офицерском собрании. Я ожидал, что так как в оркестре уже имеется один русский – Гриша Первухин, первый корнетист-трубач, то мне будет полегче.

Все прошло без сучка, без задоринки. После репетиции капельмейстер сказал мне:

- Я принимаю Вас в оркестр. Ваше жалование – жалование подофицера болгарской армии. Вы будете зачислены со дня вашего прихода. Ваша квартира - та, где вы сейчас проживаете. Кормиться будете в офицерском собрании, то есть там, где вы и сейчас кушаете. Мехмед будет вашим учеником. Он хочет быть музыкантом. Он будет чистить вашу комнату, убирать белье и так далее.

Я не верил своим ушам. Теперь я имел не только постоянную работу, хороший достаток, но в придачу еще и денщика. А может, в придачу какой орден еще дадут, пайку дополнительную...

Глава 7

Началась отрадная пора. С утра до ночи я бесконечно дул в свою трубу. И , в конце концов, мог чисто брать труднейшую для своего инструмента ноту «си-бемоль». Репетиций было много и я настолько поднаторел в игре, что капельмейстер стал посылать меня, вместе с другими музыкантами, в оркестр городской гимназии, для «улучшения» его звучания. Такие «командировки» отдельно оплачивались гимназией. Теперь я зарабатывал достаточно, чтобы обеспечивать базовые мужские потребности: поесть, поспать да бабу повалять. А что еще человеку надо?

Но этого совсем не понимают глупые большевики. Не даром ведь «маленький человечек в Кремле», (Ленин), болтая в воздухе не доходящими до пола ногами, настойчиво вопрошал удивленного Уэльса: «А когда же наступит в Англии пролетарская революция?…» На что Уэльс удивленно отвечал: «Ты – дебил?»

Все было в настоящее время хорошо, забота о хлебе насущном отступила и пора было позаботиться о будущем. А на пороге у нас 1923 год. Через десять лет Гитлер придет к власти. И за несколько лет объединит всю Европу в один большой Еврорейх. Нейтральными останутся лишь Швеция, хотя там придет к власти близкая к фашистам партия, и оставленные для коммерческих закупок Швейцария и Португалия. Формально еще и Испания, но там фашистский режим после гражданской войны русских просто ненавидит.

А фашисты – клоны коммунистов. Принципы там такие же: кто не с нами, тот против нас. Либо подчиняешься и работаешь на них, либо имеешь кучу неприятностей. А оно мне надо?

В Болгарии на перспективу оставаться просто глупо. Во-первых болгары – наши враги, сразу примкнут к Гитлеру. И на русских насядут со всей своей фашистской силой, как на «недочеловеков». Во-вторых, потом ко многим русским эмигрантам, спасшимся от большевиков, в 1945 году в гости на огонек заглянут сотрудники НКВД. К примеру, к руководителю знаменитого Вешенского восстания, описанного Шолоховым в «Тихом Доне». Кого посадят, кому оставшуюся жизнь испортят.

Но и в других странах будет не лучше. Хрен редьки не слаще. В той же Франции в начале русских посадят в концлагеря в 1939 году, так как Сталина будут считать союзником Гитлера. Затем придут немцы и будут продолжать русских держать в концлагерях (за исключением «друга Деникина») так как Сталин станет противником Гитлера. А после войны французы многих эмигрантов заставят получить советские паспорта и затем вышлют их, чтобы порадовать «верного союзника Иосифа Виссарионыча».

Так что необходимо любыми путями перебираться в США. Легче всего это будет сделать по студенческой визе. А поскольку придется зачисляться по переписке, то на это уйдет пару лет. Если не больше. Так что нужно писать письма уже сейчас. И копить деньги.

И куда же мне обратиться? Известно куда. В Америке все уже «забронзовело». Американская элита из числа гуманитариев, юристов и экономистов, валом валит в Гарвард. «Военная косточка» идет в Вест-Пойнт. Для «технарей» существует Массачусетский Технологический Институт. А с иностранцами плотно работает Колумбийский университет. Формирует лояльную к американцам зарубежную элиту. Недаром же «архитектор Перестройки» Яковлев стажировался именно в Колумбийском.

Конечно, там имеется целая плеяда университетов поменьше, но это первый класс. Высший сорт. «Лига плюща». Только для элиты. Хочешь в жизни преуспеть, завести полезные знакомства – иди именно туда. А я хочу преуспеть. Я же имею столько подсказок из будущего, что мне легко стать миллионером. Но деньги – не главное. Нужны еще и связи.

Письмо в Колумбийский я написал. Документы приложил. Копию аттестата перевел и заверил у нотариуса. Атаманское училище считается одним из самых элитных в России школ. Теперь остается только долбить и долбить. Пока не попаду в цель. И попутно зарабатывать деньги.

Мне было 18 с половиной лет. Капельмейстер капитан Коларов имел дочь лет 17-18. Стройную, статную, с буйной гривой иссиня-черных волос и бездонными черными глазами. Не знаю почему, но пару раз он пригласил меня на обед к себе домой. Его дочь была очень красива, мила, добра и к тому же прекрасная хозяйка. Все кушанья она готовила превосходно. Но по старому болгарскому обычаю посторонний мужчина не мог разговаривать с женщиной на улице. Это дозволялась лишь родственнику. И ни кому более. А незнакомые мужчины могли встречаться и говорить с женщинами только в домах родственников и знакомых. Азия-с.

Так что продолжить встречи с госпожой Коларовой вне стен ее дома я не мог. Мы с ней не родственники и даже не свояки, типа нашему забору двоюродный плетень.

Надобно заметить, что в Болгарии с хорошими манерами просто беда. Страна пятьсот лет находилась под турецким игом. Где болгары были низведены до положения «райя», то есть скота. Какие в таких условиях могут быть хорошие манеры? В болгарском языке даже нет слов, описывающих подобные понятия. Только на протяжении последних сорока лет в северной Болгарии ( а в южной где-то двадцати), то есть при жизни одного поколения, местные жители стали заимствовать из русского языка слова «вежливость» и «учтивость». А из французского – «деликатность». В болгарском же языке ближе всего к данной сфере подходит слово «обезьяничение».

В Старой Загоре началась для меня новая жизнь, достойная человека. Я смутно вспоминал свое полуголодное существование в Ямболе, когда глубокой осенью бродил вокруг казармы и мечтал о куске хлеба. Помню, приблудилась ко мне собачка-дворняга. Я погладил ее и дал кусок сахара, который держал в кармане – я чувствовал некоторое подобие наших положений в этом мире. Весь следующий день собачонка крутилась возле меня, а потом, вечером, пропала. Ночью я проснулся оттого, что она лапой разбудила меня. Увидев, что я открыл глаза, дворняга с гордостью положила передо мной на пол баранью ногу. Мол, давай жрать, хозяин!

Я прекрасно помню тот ночной обед. Я тщательно обмыл баранью ногу и сварил ее. Угостился сам и не забыл о моей неожиданной благодетельнице. Однако и стремно тоже было. По болгарскому обычаю – если украла собака – виноват ее хозяин. Толпа легко могла устроить надо мной самосуд. Теперь, в оркестре, я имел некоторый материальный достаток, но в душе был так же одинок, как и та собачка. Погано мне было.

Мне пришлось играть на многих концертах, устраиваемых гимназией. А так же частными организациями. Это давало мне дополнительный доход. Судьба подарила мне встречу в Старой Загоре с еще одним русским беженцем. Он работал на спиртовом заводе и, вдобавок к своему жалованию, имел три бутылки любых напитков каждую неделю. Пару раз он приносил мне спиртное в обмен на продукты. Я же получал усиленный паек: питался в офицерском собрании, плюс получал продукты натурой.

Общее положение русских иммигрантов в Болгарии оставалось очень тяжелым. Под давлением советских коммунистов Стамболийский без конца вводил все новые и новые ограничения для нас. Какой сложился трогательный союз коммунистов и фашистов!

Однако, находящихся в болгарской армии русских местная военщина пока не трогала. Нас это все не касалось. Поэтому многие русские желали примкнуть к болгарской армии.

Помню, мне удалось помочь одному русскому капитану. Будучи кадетом, он играл на кларнете, потом, во время войны был ранен, попал в германский плен, был предан Лениным, отказавшимся забирать русских военнопленных после заключения Брестского мира. Хлебнул вдоволь все лишения, которые выпали на долю отрезанных от Родины русских воинов.

Я рассказал о нем капельмейстеру Коларову и капитан был так же принят в наш оркестр. Я к этому времени «разбогател», жил на частной квартире, так что пригласил нового знакомого пока пожить у меня.

Примером давления на русских со стороны фашистского правительства Стамболийского могла служить переписка с братьями Звановыми. Обычно письмо из Софии до Старой Загоры шло два дня. Мое письмо «путешествовало» три недели. Более того, на нем неожиданно обнаружился штемпель ... Москвы! Значит, сначала мое письмо было отправлено в Москву. Ну любят мерзавцы Ленин с Троцким почитать чужие письма. Извращенцы!

Тут я не был каким-то исключением, а скорее правилом. Особенно охотно отправляли в Москву письма русских офицеров. Что с меня, бывшего гимназиста, взять? А у офицеров глядишь Ленин, Троцкий и Сталин умные мысли под черпнут. И выдадут за свои.

Отношение к нам было самым скотским. Нередки были случаи неспровоцированных избиений русских болгарскими полицейскими. Были показательно высланы из Болгарии генералы Абрамов, Кутепов и другие. Дальше - больше.

Нередки стали случаи нападения жандармов и полицейских и на русских военнослужащих болгарской армии, находившихся в непосредственном подчинении царя Бориса. Напомню, что правительство Стамболийского находилось в оппозиции к монархии.

Теперь я, как подофицер болгарской армии, никогда не ходил вечером один. Однажды мы с моим приятелем, болгарским офицером, шли по главной улице города и неожиданно услышали какой-то шум. И крики из переулка. Мы побежали на крики и вовремя – нашего товарища, музыканта, избивали двое подлых полицейских. Увидев нас, они бросили жертву и трусливо убежали.

Болгарская пресса потоками лила грязные помои на белогвардейцев. Так были опубликованы ложные материалы, сфабрикованные на коленке каким-то идиотом, якобы подписанные самим бароном Врангелем, из которых каждому дураку было понятно, что Белая армия из Галлиполи идет «завоевывать» Болгарию. Чтобы создать здесь базу для наступления на СССР. «Русские идут!»– в истерике бесились все европейцы. Странно, болгары сами мечтают воевать с СССР, при чем здесь мы?

При этом подписи Врангеля и Шатилова были прекрасно подделаны через оконное стекло. Но у лжи оказались короткие ноги. Выяснилось, что ни Врангель, ни Шатилов, в указанное время не были в том месте, где якобы был издан этот «приказ». Накладочка вышла. Но разве это может смутить настоящего болгарина?

Опровергли эту фальшивку несколько позднее, но до этого момента мы, русские, хлебнули полной мерой яростное враждебное отношение к себе на болгарской земле. Подогреваемое местной прессой. Болгары умели быть «неблагодарными» за свое «освобождение».

С другой стороны, казаков и белогвардейцев всячески сманивали вернуться в СССР щедрыми посулами. Мягко стелили...

Кто-то не выдерживал и поддавался. Судьба их сложилась трагична. Кого-то расстреляли сразу, кому-то дали помучиться.

Как тут по аналогии не вспомнить Лемнос и французскую пропаганду возвращения в «советский рай». Была применена даже подлая уловка. Французы объявили набор сезонных рабочих в Грецию. Записалось около двух тысяч человек. Хотя донской генерал Абрамов предупредил: Греция в рабочих руках не нуждается и такая запись выглядит странно. Если кто-то все же желает «ехать в Грецию», то пусть покинет военный лагерь и уйдет в беженецкий.

Французские дельцы, торговцы «живым товаром», набили русскими большой пароход «Рашид-Паша» и он отчалил от берега. И только тогда неожиданно было объявлено, что пароход отправляется в Советскую Россию. Многие бросались в воду и плыли обратно...

Судьба же тех, кто доехал до Родины оказалась трагична. Пятьсот человек расстреляли сразу, прямо в порту, остальных отправили в концентрационные лагеря.

Поэтому, уже раз обжегшись, в Болгарии русские записывались в различные группы для работы «за границей» очень осторожно. И неохотно. Многие прекрасно помнили Лемнос. И знали, чем обычно заканчиваются такие поездки.

Не выдержав ужасов иммиграции, за первый же 1921 год, в Советскую Россию вернулось 122 тысячи беженцев. Среди них, поддавшись уговорам генерала Слащева, было немало видных генералов и офицеров, в том числе донцев. Советы за проведенную операцию наградили только иудушку Слащева, предоставив ему какую-то незначительную, но высокооплачиваемую должность. Судьба остальных генералов и офицеров оказалась трагичной. Всех их, поверивших красным посулам, расстреляли в течении нескольких лет. Без исключения.

После высылки из враждебной Болгарии генералы Абрамов, Кутепов и многие другие нашли приют в братской Сербии.

Правительство Стамболийского усилило натиск не только на русских, но и на болгарскую пехоту, контролируемую царем Борисом. И Болгарии грозила Гражданская война. А болгарская армия это же песня с припевом.

Я тут не хочу говорить о тех подлецах, которые переметнулись из лагеря белых к большевикам. Их было немного, зато вред они своим предательством принесли немалый. Они проникали внутрь организаций Белых воинов, стремились разложить их путем предательства, обмана, лжи, натравливания и прочего. Чувствуется, что вывозимые из России чемоданы награбленных бриллиантов, для «диктатуры пролетариата», не все полностью разворовали. Что-то да пошло в дело.

В июле 1923 года кризис разразился. Но полноценной Гражданской войны не получилось, все закончилось пшиком. Восстание фашиствующих коммунистов было подавлено патриотическими силами Болгарии, Стамболийский был убит, его сторонники разбежались...

Жизнь в Болгарии стала нормализовываться. Хотя красные не унимались, продолжали свое черное дело, посылая на Балканы агентов и большие суммы денег.

Пришлось снова повоевать и мне. Начиналось все достаточно мирно. Наш военный оркестр 12-й Балканской дружины в летнее время обыкновенно давал в городском парке дневные концерты.

Во время небольшого перерыва (наш концерт состоял из двух отделений) музыканты смешивались с публикой. Ко мне как-то пару раз подходил пожилой мужчина и интересовался, как я попал в Болгарию. Интересно, с чего он сделал подобные выводы? Как болгарский подофицер я свое русское происхождение старался сильно не афишировать. Я тоже внешне южанин, по болгарски говорю как на родном.

Но провокатор не унимался и так и сыпал своими вопросами. Я дипломатично уходил от ответов или по еврейски отвечал вопросом на вопрос. А темы поднимались самые щекотливые, позволяющие отличить болгарского уроженца от натурализированного болгарина. К примеру: «Где находится в Болгарии розовая долина?», «А как делается розовое масло?», «А как отличить искусственное розовое масло от натурального?»

Я, блин, что парфюмер? Или потомственный фермер, выращивающий розовое масло? К чему эти глупые вопросы?

Этот человек что-то явно скрывал, и я чувствовал, что его интерес ко мне весьма далек от праздного интереса уличного знакомого. Наверняка отрабатывает полученные деньги.

Время шло, я стал заправским корнетистом-трубачем. Видимо, был так хорош, что получал приглашения в другие военные оркестры. На хороших условиях. Играть только на главных репетициях и в концертах, иметь больше свободного времени и более высокую заработную плату.

Но я отказался. Так как уже сроднился с моим оркестром, где ко мне очень хорошо относились. К тому же, я сдружился с русским полковником пограничной службы и с Гришей Первухиным. Рядом с домом, где жил Гриша, располагался штаб Донского казачьего войска. Дальше в казармах жили казаки. Короче, здесь я чувствовал себя как дома. И жил среди своих.

Это меня и спасло. Так как главной целью летнего коммунистического восстания была резня русских белогвардейцев. На это советские кураторы выделили прорву денег. Одиночкой я бы не отбился. Слишком уж среди болгар нашлось много желающих заработать на нашей смерти.

В тот день я возвращался после сытного ужина у одного моего знакомого казака, который успешно занялся коммерцией. Он вел торговлю одеждой, относительно дешево покупал оптом английские или американские фабричные брюки, куртки, нижнее белье и продавал их в розницу с выгодой.

По дороге мне неожиданно преградил путь болгарин, который не раз подходил ко мне в городском саду во время концертов с дурацкими вопросами. С натянутым дружелюбием болгарин заявил, что очень интересуется Россией и СССР и предложил пойти к нему домой. Мол, что-то интересное покажу. Внезапно, я ощутил себя ребенком, которого «убалтывает» взрослый педофил. Чуйка завопила об опасности.

Я поблагодарил болгарина за приглашение, но дипломатично отказался следовать за ним, сославшись на занятость в предстоящей вечерней репетиции.

В казарму я попал около семи часов вечера. И здесь царила тревога. Капитан Коларов и концертмейстер оркестра были на месте и о чем-то хлопотали. В их руках я заметил винтовки.

Когда они увидели меня, то спросили:

- Хотите осмотреть свою винтовку?

Видимо, дело пахнет жареным. Но я человек к оружию привычный. Так что, помня, что спасение утопающих дело рук самих утопающих, сразу согласился и мне тут же вручили оружие. После этого капитан уведомил нас, что на днях ожидается коммунистическое восстание. Началось.

- Вам лучше, - обратился он ко мне, - не идти сегодня домой.

Мы остались в казарме, как и вся дружина. Огни были потушены, чтобы окна не стали мишенями. Красные бандиты не солдаты. Их время – ночь.

Примерно за час до полуночи капитан предложил сделать вылазку. Мы должны были дойти до казарм, которые располагались от «музыканского дома» примерно на дистанции в полкилометра. За казармами начинался уже лес. Но и в промежутке на нашем пути росло достаточно деревьев. Ночь не была особенно ясной. Луна часто скрывалась за облаками, мы шли украдкой, на расстоянии нескольких шагов друг от друга.

Вдруг, мы заметили какую-то тень и сразу же окружили ее. В нашем плену оказались два болгарина, одетые в крестьянские одежды. И что это мы по ночам по воинской части шаримся? Попались, голубчики!

По приказу нашего командира «гости» были арестованы и препровождены в батальонную тюрьму. Мы же пошли дальше к одной из казарм, где находились русские. В этой казарме русские были в тревоге. В часов десять вечера эта казарма подверглась обстрелу. Пуля, выпущенная чьей-то подлой рукой, ударилась в столб, на котором висела икона. От обстрела никто не пострадал, однако свет был потушен.

«Вообще ничего не боятся, сволочи. Расположились, словно у себя в Москве», – зло я проворчал про себя, высматривая в темноте нападавших

Когда мы вернулись к батальонному, то оказалось что задержанные нами «крестьяне» почти миллионеры. У них в карманах было обнаружено денег в греческой, сербской, болгарской и турецкой валютах на четверть миллиона долларов. Богатенькие Буратинки!

Мы направились было в свой «музыканский дом», но батальонный приказал нам оставаться в казармах. И быть готовым ко всему...

Глава 8

Эту ночь мы не спали, а рано утром началась частая стрельба. Революция дубль-два.

Грохнуло. Разбились окна, от рам полетели щепки, но я уже укрылся за стеной. Что же вы сами напросились, придурки! Смотрите только, чтобы этот бой для вас не стал последним боем.

– Ну что, краснопузые, спляшем?! – выкрикнул я, поднимая винтовку.

Я выцелил парочку олухов, увенчанных целым арсеналом оружия, которые активно палили в нашу сторону, и меткими выстрелами снял обоих. Ах, как рано вам жить надоело! Стрельба быстро прекратилась, так как, понеся серьезные потери, остальные «храбрецы» сбежали. В очередной раз плавно спустив курок, я с удовольствием услышал вопль боли и тут же еще трижды выстрелил в спины убегавшим. Промахнуться с расстояния в сто пятьдесят метров было просто грешно. На этом нападение красных на воинские казармы завершилось. Бунт подавлен на корню. Кончена комедия!

Больше в Старой Загоре никаких военных событий не происходило и теперь, когда основная задача была выполнена, наша дружина была переброшена в Казандык. Здесь шел ожесточенный бой.

Звучали выстрелы, ругань и женские крики. "Мы шли под грохот канонада, мы смерти смотрели в лицо... "

Но моя меткая стрельба быстро произвела свое обычное успокаивающее действие. Десять выстрелов подряд заставили бандитов забыть о нападении и резко озаботиться своим здоровьем. Мои пули рвали плоть. Хлестала кровь. Мятежники кричали от боли и ужаса.

Многие коммуняки первый раз в жизни раскинули мозгами всерьез и навсегда. Но их здесь было очень много. Несколько раз раздается «ура». Это мятежники кидаются в самоубийственную атаку. А тут еще наши цепи еле выдерживают подобный натиск. Болгарские коммунисты озверели, прут. Нашла коса на камень.

Я действовал с расчетом, холодным как лед. Работа как работа. Продукт. Выполнение нормы. Что чувствуешь, уничтожив очередного болгарского фаши-коммуниста? Толчок в плечо. Как воспитанный советский человек, с каждым представителем любой национальности я всегда готов был разделить и последний кусок хлеба и последнюю пулю. Или последних три сотни пуль...

Лишь через несколько часов, неся большие потери от моего снайперского огня, местные коммунисты решили, что тут ловить нечего, а мертвым деньги не нужны, и убежали. Мы полностью выбили красных из города.

Дальнейший наш путь лежал в Новую Загору. Здесь несколько русских инвалидов были окружены красными. Что за мрази эти коммунисты! Только с калеками и могут воевать. Они храбры, когда вдесятером нападают на одного, но при малейшем энергичном отпоре бегут без оглядки, оставляя своих чокнутых вождей на произвол судьбы.

А нашего прихода здесь никто не ожидал.

Раздались панические вопли:

– Комиссары нас предали! Красные уходят!

Мятежники опешили от неожиданности и бросились панически бежать. Да и немудрено: сюрприз был, действительно, нежданный. Придя немного в себя, они затем открыли огонь и по нашему отряду. Завязался бой…

Тут мне тоже пришлось метко пострелять, после чего выжившие, жалобно хрюкая, предпочли сдаться нам в плен. Сметливые парни, сразу поняли, что никто тут с ними в «цацки-пецки» играться не будет. Теперь, когда уже бунтовщики покорились, болгарские солдаты решили продемонстрировать свою большую энергию и храбрость, но я уверен, не меня рядом, они бы ни за что не дерзнули задержать подобных отчаянных разбойников. Нет, плохие из аборигенов выходят воины, хвалить их нельзя!

Я был очень доволен. Уже три десятка болгар, фашистов-коммунистов отправились на встречу с дьяволом. Пусть это будет мой вклад в Великую Отечественную Войну. Ведь болгары в ней будут снова воевать с русскими. Правда, у них с румынами будет распределение обязанностей. Румыния граничит с СССР, так что хотела хапнуть себе побольше русских территорий. А болгары чистили для румынов тылы на Балканах. Уничтожая югославских и греческих партизан, а так же британских диверсантов. А три десятка мужчин мобилизационного возраста это вам не баран чихнул. Их надо восполнять.

И пусть немцы теперь перебросят на Балканы каких-нибудь второсортных вояк. Итальянских «барсальеров» или французских «кагуляров». Все равно эти солдаты уже не окажутся на восточном фронте.

Пораженное невиданными успехами нашего отряда, начальство перебросило нас еще дальше – к Пловдиву. К моему удивлению, главное гнездо здешних коммунистов располагалось в небольшом селе. Впрочем все стало ясно как только я узнал, что в этом селе располагается большой пивзавод. И красные в первую очередь захватили этот «стратегический объект» И там окопались. Укоренились. Уходить отсюда добровольно никто не собирался.

Что же хозяин – барин. Была бы честь предложена.

– Не понял, они чего тут, позиционную войну затеять решили? – проворчал я, устраиваясь на позиции поудобнее. – Так это глупо. Мятежники сами время теряют. Или я чего-то не понимаю?

Утро. Выходит из-за горизонта красное солнце. Намекая на кровавый день. Я взял на мушку одну тень, плавно нажал на курок, выстрел, толчок в плечо. Есть попадание! Так кто тут у нас еще имеется? Вон какой-то гад ползет. Прицел, выстрел и этот готов. По мне много и активно стреляли в ответ, но без особого эффекта. А вот я гвоздил без промаха. Это не по летающим в небе воронам стрелять, это намного проще. Так как цели намного больше.

В России я привык, что коммунисты всегда воюют с нами только в соотношении 10 к 1. К тому же, они до зубов вооружены, а мы вечно без оружия и без патронов. Так что теперь, имея оружие, патроны и соотношение противника всего два к одному не в нашу пользу, я работал в охотку. Мне это казалось детской игрой.

Десять раз по неприятелю выстрелю, и раз восемь точно попаду. Бью как кувалдой. В результате - дыра в груди, кулак сунуть можно. Я же на своих пулях носик срезаю, чтобы плоский был. И крест ножом делаю. На баллистике это не сильно сказывается, а в близком бою выручает. Тут же руку легко оторвать может, ежели попадёт.

К тому же, болгар совершенно не жалко. Враги они и есть враги.

Когда я подстрелил еще нескольких ошарашенных такой ситуацией красных бунтовщиков, остальные так же сдались. Выбирая жизнь в плену, а не смерть в бою. Да, без подавляющего преимущества в авиации и бронетехнике, красные вояки совсем никудышные.

Скоро весь Пловдив был нами очищен от коммунистов. А вместе с этим городом другие полки царя Бориса очистили столицу - Софию. Делу - шабаш!

В честь победы я торжествующе исполнил казачью песню времен Гражданской войны, посвященную бравому есаулу Шкуро:

То не ветер ветви клонит,

Не дубравушка шумит —

Волчья сотня красных гонит

Мать-земля под ней дрожит…

Бавария, Венгрия, Болгария... Нигде в Европе коммунисты не нашли достаточно большое количество идиотов, чтобы им поверили. И везде красные потерпели поражение. Россия на этом фоне является несчастливым исключением из правил. Но тут следует помнить, что после Французской революции царизм более столетия вел политику искусственного оглупления русского народа. Что и аукнулось. А как только общеобразовательный уровень в стране поднялся, то коммунистические бредни развеялись без следа.

Пару дней мы простояли в Пловдиве, а затем вернулись в свои казармы в Старой Загоре.

Еще более серьезные бои велись на побережье Дуная. И здесь Белые воины сражались коммунистами и победили. Быстро восстановив статус-кво. Надобно сказать, что в армии царя Бориса везде русские успешно противостояли коммунистам. При некоторой поддержке небольших отрядов болгар. Решающее участие русских в разгроме коммунистов, дало нам право и основание требовать от нового болгарского правительства, отныне всецело преданного царю Борису, расследовать дело о подделки подписей генерала Врангеля и Шатилова и раскрытия сети обширной коммунистической агентуры на Балканах.

Вызов из Америки к началу учебного года мне не пришел, так что пришлось повторить свои бумаги, отправленные в Колумбийский университет. Еще один год в минус. А ведь мне уже 19 лет. А я все воюю. Как начал в 13 лет, так и продолжаю.

Перезимовал я без хлопот, а весной 1924 года наша дружина отправилась на маневры в горы, соединившись там с другими частями болгарской армии. После прошлогоднего восстания синекура для нас, музыкантов, закончилась, так как царь Борис за подготовку армии взялся всерьез. И это мне не понравилось. Пора серьезно подумать о гражданской жизни.

На маневрах с дружиной я часто посещал болгарские села. Там еще во множестве сохранились немецкие пропагандистские плакаты. Голый казак сидел на лошади, через его плечо была переброшена тигровая шкура, в руках он держал маленького ребенка, из ран которого в лицо казака хлестала кровь. Правда, местные жители, сохранившие эти плакаты, смеясь говорили, что немцы не знали о том, что казаки освобождали болгар, и что многие поженились на болгарках.

Тем не менее, смех смехом, а такое паскудное отношение к русским мне сильно не нравилось. Хотите смеяться – да ради бога, рисуйте тех же немцев в виде свиней. Вместе посмеемся. Но почему-то не рисуют, а делают карикатуры именно с нас. Твари, они и есть твари..

И зачем мне служить в болгарской армии, будущей приспешнице Гитлера? У этих убогих идиотов? Да пусть подавятся своим чином подофицера. Под мартышки гитлеровской! Это не для меня...

Тем более, что снова вмешалась геополитика. После разгрома коммунистического мятежа в Болгарии, русские мигранты рассчитывали, что отношение к ним в стране улучшится. А получилось наоборот. 1924 год – время первого признания Советского Союза странами Западной Европы – стал «черным годом» для десятков тысяч русских эмигрантов в Европе. Начались гонения на бывших белогвардейцев в Болгарии, в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. Тысячи русских семей лишились работы в Турции, ухудшилось положение русских эмигрантов во Франции, Бельгии и Люксембурге. Везде к нам относились по-скотски. Большевики постарались...

Я осознанно решил уйти на гражданку. В городе Стинимака строилось большое здание с рестораном и кинематографом крупной корпорацией табакопроизводителей, известной под именем «Асенова Крепость». Дирекция корпорации решила создать там симфонический оркестр из 25-30 человек. Капельмейстером нового оркестра был назначен Асен Стоянов – молодой болгарин, окончивший Берлинскую консерваторию и уже более десяти лет практикующий в качестве капельмейстера и флейтиста.

Он набирал в оркестр музыкантов и я получил от него приглашение занять место корнетиста. Я подумал и согласился. Обстановка сейчас спокойная, денег предлагают больше, забот меньше. Чего кочевряжиться? Все равно я в Болгарии временно.

Стинимака был маленький город, населенный в основном греками. Греческим я владел теперь достаточно хорошо. В гимназии учил древний диалект, а на Лемносе наблатыкался говорить на современном. Город находился примерно в пятнадцати-двадцати километрах от Пловдива. Впрочем, Болгария - страна маленькая, тут все рядом.

Город этот считался курортным. Он славится во всей Болгарии своею зеленью, фруктами и здоровым воздухом. Всё здесь заросло, всё зелень, всё сад; нет пустого клочка голой земли.

В Стинимаке я быстро снял комнату у одного грека. Дом был построен как двух ступенчатая пирамида, поэтому из своей комнаты на втором этаже я мог выйти на крышу первого этажа. Эта плоская крыша служила вместо веранды и балкона. Вид отсюда открывался прелестный. Утопая в яркой зелени садов, виднелись живописно разбросанные селения, с белыми домиками, издали похожими на детские кубики. Вся долина, примыкающая к реке Арде, на десятки верст представляла один сплошной зеленый ковер, с бегущими по нему, по всем направлениям, искусственными ручьями и рассеянными табачными плантациями.

Я разыскал капельмейстера Стоянова и разузнал о подробностях своей новой работы. Оркестр только начал формироваться, ко времени моего приезда собралась только половина из музыкантов. Но предполагалось, что через две недели оркестр будет полностью укомплектован и начнет функционировать.

Расписание было такое. Понедельник – выходной. Репетиции по два часа два раза в неделю. С девяти до одиннадцати утра вторник и пятница. Плюс каждый день по три часа работы. Играем в ресторане с 5 до 7 вечера, потом переходим в зал кинематографа и там играем еще один час. Вот и все.

Свободного времени оставалось вагон и маленькая тележка. Надо чем-то его занять. Неплохо бы привести тело в хорошую физическую форму. Если проживу 82 года, то сумею приехать в Россию в 1986 году полюбоваться на Перестройку. Вон Керенский - гораздо старше меня, плюс до 1917 года он перенес серьезную операцию, но в США, при первоклассной медицине, прожил до начала 70-х. Пережив всех своих политических противников. И Ленина, и Троцкого, и Сталина.

У хозяев дома, где я остановился, был виноградник и огород. И дом, и сад, и двор — все удостаивалось сдержанных похвал опытного человека. Старик, как всякий греческий мужчина, был изрядным лодырем. Все свалил на хозяйку. У старушки было все в порядке – огород засажен, виноградник подрезан, она каждый день копалась в земле, но физическим трудом заниматься ей уже было тяжело.

Так что я помогал ей как мог. Видя мое старание, старушка предложила мне на следующий год разводить вместе с ней шелкового шелкопряда и выращивать табак. Все доходы – пополам. Я подумал и согласился. Уже была осень, с Колумбийским университетом я опять пролетел и готовил новый пакет документов. До следующей осени мне делать абсолютно нечего.

Так что наш договор «Все пополам» вступил в силу. Во дворе еще имелся небольшой амбарчик, где мы по обоюдному согласию развели кур. Все эти заботы по хозяйству и заполнили мое свободное время.

Надо заметить, что эта земля была полна древних легенд.

Во время эпохи турецкого владычества на Балканах знаменитый болгарский царь Асен спасся, уйдя на Волгу, а его сестра попала в плен и, конечно же, угодила прямо в гарем к турецкому падишаху. История гласит, что она всегда имела связь с братом – писала ему маленькие записочки и привязывала к крылу голубя, который летел к Асеню. Тот тоже подвязывал записочку и отпускал голубя обратно. Так они и переписывались.

Во время нашествия турок царь Асен построил крепость у реки Арда. Эта старая крепость стоит и до сих пор, на радость туристам. В память трогательной переписки царя со своей сестрой у болгар есть обычай посылать в марте друг другу письма, вкладывая в них небольшие ленточки с национальными символами. Так же как в древности сестра посылала царю письма, перевязывая их национальной ленточкой. Эти ленточки назывались «мартовицы». В память о царе Асене и дирекция нашей табачной корпорации назвала свое предприятие «Асенова Кооперативное табачное общество».

А вот и вести с Родины подоспели. Болгарские газеты, со ссылкой на «Известия» от 25 сентября 1925 г. , сообщают: «До «водочной реформы» — перехода к 40°-й водке — в России осталось не больше одной недели». Оказывается большевики, в дополнение к прочим мерзостям, еще все эти годы и водку разбавляли. До 30 градусов. Мерзавцы, однозначно! Как говорил профессор Преображенский из «Собачьего сердца» о советской водке: «Бог их знает, чего они туда плеснули!»

Глава 9

Время летело. Прошла зима. Подошел март 1926 года. Почувствовалось дуновение весны.

Старушка сказала, что пришло время приниматься за разведение шелковичных червей. Пора закупать «семена» - яички.

- А как же мы будем выводить из яичек червей? – недоуменно спросил я. – Где мы возьмем промышленный инкубатор?

- Очень просто, - ответила старушка. – Семена я положу в узелок и положу к себе на грудь. Через определенное время появятся черви. Тогда мы их положим на тутовые листья и они начнут кормиться. Наедятся – заснут, проснутся - и опять начнут есть. Так повторится несколько раз. Просыпаясь, каждый раз они становятся все больше и больше, и едят, соответственно, все больше. В последний раз нам придется класть к ним большие тутовые ветки. В конечный период они становятся большими и прозрачными и засыпают, завивая себя в кокон.

Работы предстояло много, но дело того стоило, так как сулило большую выгоду. Купили яички, бабка завернула их в полотенце и проносила на груди больше недели. Потом мы развернули полотенце – а там кишат миллионы почти невидимых червячков. В это время как раз появились листья на тутовых деревьях.

Мы нарвали молодых листьев, высыпали их на нары, а червячков высыпали на листья. И стали они расти не по дням, а по часам. В последнюю стадию кормления мне пришлось рубить целые ветки с листьями и класть прожорливым семи сантиметровым червям. Ели они очень шумно, с хрустом, но в один из дней наступила удивительная тишина. Черви стали кутаться в коконы.

Первая попытка дала нам 500 фунтов шелка. Это был отличного качества серебряный шелк. И еще несколько фунтов червонного, золотистого шелка. На шелке мы немного подзаработали.

Кажется, я начинаю пускать корни в Болгарии. Чего бы мне делать решительно не хотелось. Америка хранит гробовое молчание. Несмотря на всю мою письменную активность. А без визы я не могу покинуть территорию страны. Разве, что уехать в Сербию, которая понемногу тоже стала принимать русских. Но хрен редьки не слаще. К тому же, в Сербии мне придется начинать с нуля.

Другое дело, что занимаясь тяжелым физическим трудом, разбавляемым физкультурой, мне удалось изрядно подкачаться. Мне летом стукнуло 22 года, расти я перестал. Но изрядно заматерел. Раздался в плечах.

Высокий, мускулистый, поджарый. С первого взгляда становилось понятно, что перед Вами хищник. Сильный и смертельно опасный. Мой рост теперь достигал 184 сантиметров, а вес 81 кг. По всему телу бугрились чугунные мускулы. И это в условиях когда акселерация еще не наступила и замухрышка Ленин со своими 152 см считался не злобным карликом-дегенератом, а обычным человеком.

От моей внушительной фигуры за версту сквозило звериной ловкостью и силой. Изнурительные казачьи тренировки превратили меня в настоящую машину для убийства.

Запертый в Болгарии как в ловушке, не имея нормальных документов, я работал на двух работах, стараясь скопить побольше денег.

Наступил 1927 год. Этой весной, в дополнению к шелку, мы посеяли и семена табака. Когда высадили рассаду, то наша табачная плантация заняла целый акр. Одновременно мы развели и огород. В общем, работали с раннего утра и до позднего вечера. От зари до зари. Все это было безумно интересно и требовало большого напряжения сил.

Например, когда табак подрос, нужно было ночью идти и срывать самые большие листья и обязательно только при холодной погоде. Днем срывать лист очень трудно, он прилипает к пальцам, да и роса может портить лист. Турецкие сорта табака очень нежные.

Затем собранные листья нанизывали на нить и вешали в тень. Для просушки. Это было очень кропотливое время уборки урожая. При помощи 3-4 нанятых помощниц приходилось работать и днем и ночью. И так повторялось несколько раз во время сбора листьев. Дела неслись вперед, как курьерский локомотив, в топку которого сам дьявол подбрасывает угля.

Греческие дома в Болгарии почти все старинной архитектуры и большей частью – двухэтажные. Часто верхние этажи с верандами шире нижних и на городских улицах вторые этажи противоположных зданий очень близко подходят друг к другу. Порой можно протянуть руку из окна и пожать руку соседа.

Везде видны сады, зелень, виноградники плющи; даже мостовая поросла мелкой травой.

Но отчего на улицах мало деятельности? Толпа народа вечно гуляет праздно; все нарядно одеты. Болгары и греки предпочитают не напрягаться. На юге вообще работать не охотники; но уж так лениться, что нигде ни признака труда, — это из рук вон.

Однако, при таком тесном соседстве, мое общение с местным населением было очень ограниченным. Мы обменивались мнением лишь в антрактах концертов в ресторане. У болгар, как и у других народов, есть добрый обычай – чествовать музыкантов.

Еще в начале моей деятельности в Стинимаке, в один из вечеров, во время передышки, официант принес мне большой бокал красного вина и сказал, что это мол подарок с вон того стола. Я принял вино, дружески помахал бокалом в сторону стола спонсоров и наглядно пригубил жидкость.

Наше выступление продолжалось и ресторан продолжил жить своей обычной жизнью. Бесстрастные кельнеры с физиономиями университетских профессоров бесшумно скользят по залу. Мальчуганы в белых жилетах лавируют между столами, деловито размахивая салфетками и повинуясь безмолвным взглядам величественного обер-администратора.

Когда мы окончили играть, то мои «чествователи» еще оставались в ресторане. Это были муж, жена и сестра жены – миленькая гимназистка выпускного класса.

Я поблагодарил их и они сказали мне свою фамилию. Перекинувшись несколькими словами, я оставил своих новых знакомых, так как надо было идти играть в кинотеатр. Но они часто ходили в ресторан и постепенно мы сдружились. Однажды они пригласили меня к себе в гости.

Дома мои новые знакомые устроили прекрасный обед, потом были встречи еще и еще – короче, наша дружба продолжалась в течении нескольких лет. Гимназистка Цветана была особенно внимательна ко мне, но из-за старых обычаев Востока, я мог встречаться с ней только в ее доме. Или на улице, в тот момент, когда ее сопровождал кто-то из близких. Никакой, понимаешь, эмансипации! И как прикажете в таких условиях любовь крутить?

Нагрянула поздняя осень. Земля покрылась тонким слоем снега. Иногда этот снег мешался с ледяным дождем. Дул холодный, пронзительный ветер. В этот период в Пловдив прибыли с гастролями артисты Русского Художественного театра. В понедельник у них проходила генеральная репетиция, устроенная как дневной спектакль для учащихся. Я и Мотя Вознесенский – мой знакомый, кларнетист в нашем симфоническом оркестре, решили посмотреть этот спектакль.

Ведь интересно же, на каком этапе сейчас пребывает русская театральная мысль? С Родины доходят вести, что там все плохо. Не стало Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского «Бориса Годунова», когда на него обрушились трапеции с голыми боярами-физкультурниками. Интересно, чем на этот культурный вызов ответят наши деятели эмиграции?

Но до Пловдива нам предстояло пройти порядочное расстояние, да при дурной погоде. Рано утром мы вышли из Стинимака и побрели пешком в сторону Пловдива. Ведь для бешеной собаки семь верст не крюк. Преодолев более 15 км, мы озябшие и дрожащие прибыли в город. Спектакль закончился в 6 часов вечера, но мы, уставшие, никак не решались повторить обратный путь в 15 км в темноте.

Нам удалось договориться с заведующим театра, чтобы нам позволили заночевать в зале, а рано утром мы отправимся обратно. На всякий случай, с утренней репетиции во вторник мы заранее уже отпросились. Заведующий не только согласился, но и добавил, что с удовольствием пошел бы вместе с нами, чтобы послушать наш симфонический оркестр.

Мотя являлся братом знаменитого киевского врача, которого красные поспешили расстрелять в еще самом начале революции. Наверное, чтобы народ не смог нигде лечиться. Сам Мотя был кадровым офицером Русской Императорской армии. Во время одного боя пуля попала ему рот, выбила зубы и застряла в горле. В таком виде он, раненый, угодил немцам в плен. Пулю немцы извлечь не смогли, а вот зубные протезы они Моте поставили.

Как-то Мотя пришел играть навеселе, а на следующий день мы должны были играть на каком-то параде. С небрежностью человека, выросшего со слугами, Мотя, проснувшись на утро, обнаружил, что свои замечательные зубные челюсти он, пьяный, где-то посеял. Играть без зубов на кларнете невозможно. Найти челюсти - тоже. Зубного врача в наших краях – еще сложнее. Я быстро сделал из дерева для Моти маленькое «седло» для нижней челюсти, чтобы было чем прижимать мундштук кларнета. Когда Мотя играл, в его глазах стояли слезы. Ему было больно, и эта боль усугублялась сознанием утраты потерянных челюстей. Такой воспитательный эффект о вреде пьянства трудно переоценить.

Позже какой-то дантист сумел помочь Моте.

Наши хозяйственные дела со старушкой шли успешно. Дело делалось своим чередом. Как всем известно, лето 1928 года было отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным урожаем... Но после двух-трех лет процветания, осенью 1928 года торговля резко пошла на убыль и многие бросали заниматься таким трудоемким делом.

Когда же я покидал Болгарию, то на складе нашей «корпорации» лежало много нереализованного табака.

Находясь в эмиграции, я все время пытался узнать, где находится мой брат Павел и двоюродный брат Сева. Писал я и в новообразованную Лигу Наций. Там существовал отдел розысков. Обращался и в русские газеты Парижа и Чехословакии. Никаких известий ниоткуда не приходило.

И вот однажды, прогуливаясь по парку с Стинимаке, я заметил впереди знакомую фигуру. Я не поверил своим глазам. Передо мной был лично директор Новочеркасской Платовской гимназии, где я учился, Федор Карпович Фролов. А его сын Миша был другом моего брата.

Мы разговорились с Фроловым. Наконец, наш разговор обратился к вопросу о Мише. Где он? Жив ли?

Жив, слава Богу, находится в Польше. Но я позабыл от волнения сказать бывшему директору, что разыскиваю своих братьев. Даже позабыл спросить как сам Фролов живет? Все вылетело у меня из головы. А потом в течении нескольких месяцев мы не виделись.

В Стинимаке находился маленький ресторанчик с теплым ватерклозетом, хозяином которого был бывший русский полковник Леплинский. Хотя чем-то этот ресторанчик напоминал мне маленькую и грязную матросскую харчевню. С милым плакатиком: «Неприличными словами просим не выражаться и на чай желательно давать».

Заведение было атмосферное. Впрочем, в дореволюционном Петербурге существовали чем-то похожие пивные — «биргалле» — уютные заведения с кафельными полами под слоем свежих опилок, с мраморными столиками на железных ножках, с моченым горохом, крохотными ломтиками вяленой воблы и с крохотными же солеными бубликами на закуску.

Что у них было общего с маленьким ресторанчиком Липницкого? Лишь то, что люди с незапамятных времен в таких шалманах плачут и смеются, радуются и горюют, в сущности, от одних и тех же причин. Но с оговоркой, по старой пословице: «Каждому — свое».

Порядочный человек благородно выпьет кружку-другую пива, возьмет вина; пьет и водку. Нет ничего дурного, если делать красиво, соблюдая обычаи. А с утра смешивать водку с пивом способны одни босяки-коммунисты с волчьими лицами, что вечно нажираются до скотского состояния. Такого здесь не водилось.

Рюмочку… Водочная рюмка емкостью двадцать — двадцать пять граммов ныне сохранилась лишь в литературе да в таких вот редких атмосферных ресторанах. Нет больше рюмки. Ее вытеснила стопка. Но в большевистской России ныне и стопка отжила свое: коммуняки водку «глушат» стаканами.

Я неоднократно приходил в заведение Липницкого пообедать. В первый раз все места оказались заняты, кроме одного – за столиком немолодого вида, очень строгого человека. Хозяин ресторана сказал мне что это известный профессор Киевского и Харьковского университетов, Борис Николаевич Бибиков. Светило первой величины в мировой науке.

Леплинский поинтересовался у Бориса Николаевича: нельзя ли мне присесть с профессором за один стол? Профессор милостиво согласился и я сел. Мы разговорились, я рассказал о себе, а мой собеседник заявил, что плотно занимается химией. В России был известным профессором. И в Рождественские и Пасхальные каникулы, а иногда и летом, ездил проверять с инспекцией ликеро-водочные заводы.

После нашего обеда мы встречались еще несколько раз. Стинимака небольшой городок. Однажды он пригласил меня в свою лабораторию. Сейчас Борис Николаевич преподавал химию в местной гимназии. Лаборатория была расположена на первом этаже гимназии, в небольшой комнате. Все стены здесь были завешаны полками, на которых стояли какие-то бутылочки с жидкостями. И не только. Были здесь и какие-то семена, травки и прочее барахло.

- Хотите попробовать мою химию? – спросил меня Борис Николаевич.

С ловкостью фокусника он снял с полки одну из бутылочек, достал два стакана и равномерно налил в них жидкость.

- Пробуйте!

Я из вежливости пригубил. Оказалась перцовка.

- Неплохо! - похвалил я дегустируемый продукт. – Напоминает шустовский нектар!

Борис Николаевич с увлечением энтузиаста вдохновенно рассказал, что все бутылочки здесь – водка. Но не простая, а изысканная, с любовью настоенная на особых травах и кореньях. Борис Николаевич был воистину неутомим в своем эксперименте. Второй Менделев.

- Я только нашу водочку предпочитаю, - горячо говорил мне профессор-химик. – Да, да, русским обычаем. Я этот красный «уксус» отродясь ненавидел, и пусть его сосут проклятые болгары, носатые грузины-травоеды, всякая черномазая тварь вместе с евреями, и пусть они все провалятся в море с солнцем, вместе взятые и со своим «уксусом»!..

- Но, - добавил он тоном заговорщика, - это только для нас. А для студентов – вот здесь, - и он кивнул в сторону нескольких сиротливо стоящих склянок с кислотами.

С Борисом Николаевичем у меня сложились очень дружеские отношения. В виду моего солидного роста он приятельски называл меня «каланчой» или «столбом».

Послевоенный бум деловой активности резко шел на спад. Табачный бизнес Болгарии приходил в упадок, дирекция табачной корпорации «горела». Грянул кризис. Ресторан закрылся, тоже и кинотеатр, оркестр был распущен. Это было тем более неприятно, что устав бороться с Колумбийским университетом, я пообещал им некоторую спонсорскую помощь, в связи с моим зачислением. А много денег мне скопить не удалось. Как говорится: «Трудом праведным не наживешь палат каменных».

В эту пору об «обществе потребления» мы не могли даже мечтать. Все стоило очень дорого, каждая вещь ценилась неимоверно. Чтобы купить пару носок, рабочий целую неделю должен был жить впроголодь.

Поскольку сейчас была осень 1928 года, то я решил, что давно ожидаемый мировой кризис, под названием «Великая Депрессия», наступил.

Я подумывал переехать в Софию, к друзьям, братьям Звановым. Так же я держал в уме и приглашение в былое время от военных. От 1-й и 6-й дружины в их оркестры. Я так же увиделся с Фроловым и сказал, чтобы он сделал в Польшу запрос своему сыну о моих братьях. А если я уеду, то сообщу ему письмом свой новый адрес.

На самом деле я, еще когда предлагал деньги Колумбийскому университету, собирался заняться кладоискательством. Так как понял, что мои утомительные трудовые потуги особо много денег не приносят. А все-таки из будущего кое что я знаю о кладах.