Домовой на полставки

Глава 1

— Ну, мам! Давай ещё один разок покатаемся.

— Мы же хотели пойти смотреть на дельфинов…

— Посмотрим. Но только потом. На этом мы ещё не катались.

Аня скосила на него глаза, и Павел пожал плечами — типа, сама решай, мне всё равно. За сегодняшний день он так уходился и укатался, что было без разницы, куда идти и что делать. В идеале, конечно, вернуться в номер и завалиться на кровать, но культурная программа сама себя не реализует.

Приходилось соответствовать месту и запросам семьи.

— Ну, пап, — София переключилась на него, и он кивнул, соглашаясь. Чем раньше начнут, тем раньше закончат. Поход в парк аттракционов был запланирован ещё на этапе выбора места для проживания. Павел это знал и не выказывал недовольства. Но лучше бы на пляж пошли, честное слово. Там хотя бы можно охладиться в воде и полежать под зонтиком, а не таять от жары на солнцепёке.

Аттракцион в неподвижном состоянии выглядел безобидно, и Павел усомнился в том, что метка «экстремальный» была проставлена верно. Окружность не самого большого в парке диаметра и прикреплённые к ней сиденья по два в ряд — ничего особенного, видали и поэкстремальнее. Он отстоял небольшую очередь в кассу и отдал 2100 за три билета. Развлечения стоили денег, но раз в год можно было позволить себе отдохнуть, не думая о расходах. Зря, что ли, копили с прошлого лета и двое суток ехали в плацкарте?

Аня с Софией заняли два места впереди, а сам Павел сел за ними. Слева с унылым видом застёгивал ремни такой же утомлённый солнцем отец семейства. Они обменялись понимающими взглядами и синхронно вздохнули. Сотрудник обошёл аттракцион по кругу, проверяя крепление пассажиров к сиденьям, — и вскоре кресло дрогнуло, приходя в движение. Земля ушла из-под ног, а деревья становились всё меньше и меньше, по мере увеличения скорости сливаясь в смазанную полосу зелёного цвета.

Так себе развлечение, особенно после бутылки газировки и двух порций мороженого. Павел летал над парком, ощущая голыми ногами потоки воздуха, и беспрестанно сглатывал слюну. От высоты, скорости и центробежной силы подташнивало… Как там София с её укачиванием? Надо было сначала посмотреть, как этот аттракцион выглядел в действии, и только потом не соглашаться.

Кресло внезапно ухнуло вниз, и тело отреагировало самым естественным образом: хватанием за поручни и холодом в животе. Окружность вильнула, поднимая их повыше, а потом опять опустилась чуть ли не до земли.

— А-а-а!

Кто-то кричал, кто-то визжал, кто-то заливался хохотом. За этими звуками и громкой музыкой были почти неразличимы тихие щелчки со стороны опорно-поворотного устройства. Павел бы тоже ничего не заметил, если бы не натренированное ухо автомеханика, способное определить поломку на слух. Он напрягся, прислушиваясь, но ничего подозрительного больше не уловил. Впереди голосила София, явно наслаждаясь жизнью и короткими минутами полёта. Павел посмотрел на соседа, но тот сидел бледный, вцепившись в поручни и глядя прямо перед собой.

Он почти расслабился и начал получать противоестественное удовольствие от резкой смены высоты, как механизм споткнулся на долю секунды, но тут же продолжил работу как ни в чём не бывало.

Это ещё что такое?

Сбой повторился второй раз, а на третий стал таким ощутимым, что даже сосед выпал из прострации обратно в реальный мир.

— Что за… — начал он, обращаясь к Павлу, но тот смотрел не на него, а на то, что находилось дальше, за его спиной, в самой сердцевине устройства.

В узле вращения искрил привод. Искры рассыпались яркими брызгами, заметными даже в солнечный день. Аттракцион резко остановился, как будто ему обрубили питание, и начал хаотично дёргаться в попытке вернуться к прерванной траектории — и у него получилось. Крики из восторженных превратились в испуганные. Павел шарил обеими руками по креслу в поисках тревожной кнопки, но не находил её.

В этот момент скорость начала падать — то ли сработало реле времени, то ли контролёр заметил неладное и остановил его вручную. С облегчением выдохнули все: и пассажиры, и зрители, и работники парка. Будто в ответ на этот массовый выдох в середине механизма раздался громкий треск, следом за ним скрежет — и зонтик окружности резко накренился одной стороной вниз. Он раскачивался туда-сюда маятником, и это ритмичное движение сопровождалось истошными воплями со всех сторон.

Павел перестал ориентироваться в пространстве и не мог разобрать, где был верх и где низ. Их мотало из стороны в сторону, как цветочек-поливалку на даче. Затем в ушах засвистело, и всё вокруг понеслось куда-то с дикой скоростью…

Глава 2

Когда он открыл глаза, вокруг было тихо и сумрачно. Вместо яркого летнего неба сверху нависал белый потолок. Где-то сбоку находился источник желтоватого света, и Павел повернул голову, чтобы посмотреть в ту сторону. Точнее, он подумал, что повернул, но положение потолка и света относительно головы не изменилось ни на миллиметр. Мозг отметил разницу между ожиданием и реальностью, но развивать мысль в эту сторону не захотел — или не смог.

Во второй раз глаза открылись днём, когда комнату заливал солнечный свет. Павел на автомате соотнёс кусок стены и часть потолка с имевшимися в памяти образцами, но совпадений не выявил. Однотонные стены не были похожи ни на домашние обои, ни на штукатурку в гостевом доме, где они остановились с семьёй. Мысль о семье запустила цепную реакцию, и он в мгновение вспомнил последние события: прогулку в парке, невыносимую жару и аттракцион, оказавшийся экстремальным по максимуму.

Последний из эпизодов был похож на стремительный спуск в скоростном лифте — с той разницей, что двигался Павел не ногами вперёд (точнее, вниз), а боком. Плюс мелькнувшие зелёным пятном деревья, цветная крыша шатра, в котором располагался тир… и что-то ещё.

Он напрягся, пытаясь сложить картинку из кусочков пазла, и организм отреагировал, тут же выдав ему приступ головной боли. Чёрт, почему думалось так сложно? Неужели он перегрелся и получил солнечный удар? Павел поднял руку, чтобы потрогать лоб и проверить температуру, но не почувствовал прикосновения пальцев к коже.

Что-то опять не складывалось. Желание было, а действие отсутствовало. Что за чертовщина?

Он выдохнул через рот, успокаиваясь, и повернулся набок. Точнее, по привычке ожидал движения, но оно отсутствовало. По непонятной причине тело не желало выполнять команды. Осознание оказалось таким неожиданным, что Павел на какое-то время прекратил попытки. Надо было понять, что происходит, а потом уже действовать дальше.

Он лежал, отмечая детали реальности: как двигались пятна из света и тени на стене, как вздымалась его собственная грудь, накрытая одеялом, как где-то снаружи выла, приближаясь, сирена скорой помощи…

Точно! Фрагменты наконец сложились в мозаику, и он вспомнил всё до мельчайших подробностей. Память поочерёдно выдавала кадры хроники, в которых узнавались события недавнего прошлого.

Вот София поворачивается к нему и вытягивает руку, указывая на павильон с разноцветными лотками в витрине.

— Пап, мороженое!

Вот Аня смеётся, пытаясь откусить от воздушного круглого бока, и пачкает нос и щёки сахарной ватой.

— Паш, достань салфетки из сумки.

Вот он защёлкивает крепление на груди и смотрит на соседа по аттракциону, а тот отвечает ему понимающим взглядом…

А вокруг солнце, небо, музыка. Смех, пиликанье машинок на автодроме, попсовая мелодия мобильного телефона… И — внезапно — треск, скрежет, испуганные крики… Финальным аккордом звук сильного удара, как в супергеройских битвах, когда они кидались вертолётами, зданиями и кусками скал.

— А-а-а! — закричал он.

Звук вырвался изнутри сам собой и не был похож на нормальный человеческий голос — скорее, на скрип рессор и чихание на малых оборотах одновременно. Голос тоже подвёл, но его хотя бы услышали. Сверху нависло незнакомое лицо и спросило, распространяя вокруг запах кофе:

— Демидов? Павел?

— Да, — просипел он, — это я.

— Сейчас, — ответила девушка и исчезла из поля зрения.

Он лежал, не понимая, за какую мысль ухватиться. В сознании царил хаос, а паника набирала обороты.

— Светлана Владимировна, — раздалось сбоку, — что же вы давление не измерили?

Голос принадлежал мужчине, но Павлу не было видно говорившего. Он опять «повернул» голову, осознал тщетность попыток и спросил — не слишком внятно, но его поняли.

— Где я?

— Вы, голубчик, в больнице.

Неизвестный подошёл ближе, и Павлу стали видны набрякшие веки и седая бородка. С другой стороны появилась та же самая девушка — по-видимому, Светлана Владимировна — и принялась копошиться, вытаскивая его руку из-под одеяла и надевая на неё тонометр.

Павел краем глаза отслеживал её движения, ожидая ощутить привычное сжатие манжетки, а затем биение сердца в венах, но ничего подобного в этот раз не произошло.

— 130 на 100, — сказала Светлана Владимировна и уставилась на седого уставшего человека, как будто ждала дальнейших указаний — и они последовали.

— Успокоительное вколи, а мы пока с Павлом побеседуем.

Доктор или как там его шаркнул ножками стула и сел рядом с кроватью. Теперь Павлу был виден кусок плеча, грудной клетки и мясистый нос с такими же седыми волосками внутри. Раньше он никогда не видел чужие ноздри под таким ракурсом и на секунду смутился, переводя взгляд опять на потолок.

— Как вы себя чувствуете, Павел?

— Никак.

Он посмотрел на немолодое лицо, похожее на морду бассета с отвисшими веками, и добавил — чисто из вежливости:

— Никак не чувствую.

— Болит что-нибудь?

Павел прислушался к себе и не почувствовал ничего. Даже давно ставшая привычной боль в пояснице отсутствовала.

— Нет. Ничего не болит. А должно?

— Ну… как сказать.

Светлана Владимировна перетянула ему руку повыше локтя, и теперь похлопывала по сгибу, ожидая, когда набухнет вена. Обычно в таких случаях медсёстры просили «поработать кулачком», но эта ничего не сказала — а Павел не стал предлагать. Он просто смотрел, как игла проколола кожу, как жидкость в шприце разбавилась кровью, как медленно поршень выдавил содержимое ему в кровоток.

Да, он видел, но картина была неполной. Не хватало ощущений, которыми всегда сопровождалась подобная процедура. Точнее, не совсем подобная. Уколов в вену ему раньше вроде бы не делали, но кровь брали. И это всегда сочеталось с не слишком приятными ощущениями.

Но не в этот раз.

— Я даже боли от укола не почувствовал, — произнёс он, обращаясь к врачу. — Я что, на обезболах?

— В том числе. Совсем-совсем не почувствовали?

— Нет, — повторил Павел. — И как давление мерили тоже.

— А вот так? — доктор достал из кармана зубочистку и, судя по направлению, начал тыкать ему в пальцы. — Чувствуете что-нибудь?

— Нет.

— Хм…

Врач встал со стула и переместился ниже, к ногам, чтобы повторить ту же процедуру. Павел видел пальцы ноги и прикасающуюся к ним зубочистку, но внутри будто корова языком прошлась — не было ни боли, ни любых других ощущений. Нос, правда, чесался, и он сообщил об этом доктору.

Зубочистка ткнулась в кончик носа, и впервые за всё время после пробуждения Павел почувствовал боль.

— Здесь есть. Всё как обычно, — он прикусил губу для контрольной проверки. — Здесь тоже чувствую… Что со мной?

— Вы помните, что произошло перед тем, как вы потеряли сознание?

— Вспомнил. Не сразу, но вспомнил. Мы катались на аттракционе. Там возникла какая-то поломка в механизме. Сначала мы просто болтались в воздухе, а потом… Потом вроде бы упали.

Догадка, произнесённая вслух, стала реальностью. Или нет? Павел посмотрел на врача и увидел в его усталом взгляде подтверждение.

— Произошёл несчастный случай. Пострадало много людей, — профессионально-нейтральным тоном сказал он. — Вы получили множественные травмы, но остались живы…

— А моя семья? — перебил его Павел. — Жена и дочь? Мы были вместе. На аттракционе вместе катались. Только они впереди меня сидели.

— Мне очень жаль, — ответил доктор, не отводя взгляда, — но им повезло меньше. Травмы оказались несовместимы с жизнью. Они скончались на месте.

— В смысле? — переспросил Павел. — То есть, я жив, а они нет?

— Да, — просто сказал доктор. — Примите мои соболезнования.

В смысле? Он ещё раз задал этот вопрос, но уже самому себе, мысленно. Как это, скончались? Ане же на работу двадцатого выходить. А София в сентябре пойдёт в первый класс. Уже и форму купили. На заказ пришлось шить, потому что у них в школе свой стандарт. Павел на работе договорился, что будет теперь работать не с восьми, а с половины девятого, чтобы отвозить её в школу по утрам. А забирать будет тёща, она специально отпуск на сентябрь взяла.

В смысле, скончались? А со школой как теперь быть? И с работой? И с тёщиным отпуском? Со всем остальным? Сшитой на заказ формой, новым портфелем и магнитиками, которые лежали в номере?

Глава 3

В общем, он выжил, но стал овощем. Раньше Павел психологией не интересовался и про степени принятия неизбежного не знал, но прочувствовал все пять на собственной шкуре.

Хотя… Прочувствовал — это явное преувеличение. Шкура как раз ничего не чувствовала, и вся боль досталась душе.

Сначала ему казалось, что всё происходящее было сном. Что он проснётся утром, и жизнь снова станет такой, какой была прежде: с разбросанными по квартире деталями конструктора, пирогами по выходным и вечно забитым длинными волосами сливом в ванной. Каждый месяц чистил, как по расписанию.

Потом он ужасно злился. На себя, на Аню с Софией, на администрацию парка развлечений… Даже на врачей, которые зачем-то спасли ему жизнь, но не могли объяснить, как жить дальше.

От злости легче не стало, и он попробовал договориться с медиками о том, чтобы они ещё раз перепроверили данные.

— У них документов с собой не было. Вдруг вы ошиблись, а? Бывает же такое, что человека находят без сознания, а потом он не может ничего вспомнить. Амнезия, вот! Может, они так же с амнезией в другой больнице находятся?

Когда до него дошло, что всё самое страшное уже произошло и пути назад нет, навалилась апатия. Павел лежал, глядя в потолок, и не хотел ничего: ни есть, ни пить, ни думать. Одно желание, пожалуй, всё-таки было — чтобы его выключили из бытия, как вилку из розетки. Какой смысл в бесцельном существовании, если финал всё равно один?

Однажды утром медсестра открыла окно, и в комнату вместе со свежим воздухом проникли звуки с улицы. Где-то совсем рядом, на ветке дерева, тирлинькала птица. Она повторила одну и ту же короткую мелодию много раз, а потом умолкла. Наверное, полетела ловить насекомых, чтобы накормить птенцов.

Выкормит этих, отправит в свободный полёт, а сама улетит в жаркие страны. Чтобы весной вернуться обратно, снова построить гнездо и высиживать там яйца, не забывая при этом петь свою песню… И так каждый год, пока не закончится её жизненный путь.

У маленькой птички наверняка были причины для грусти. И опасности поджидали на каждом шагу. Но она находила в себе силы просто сесть на ветку и спеть свою песню, радуясь солнцу, теплу и самой жизни.

Слёзы потекли вниз, попали в уши, намочили наволочку. Павел лежал неподвижно и тихо плакал, принимая неизбежное. А потом в палату заглянула медсестра, переполошилась и позвала врача.

— Ничего-ничего, со временем станет легче, — пообещал старый доктор. — Боль не уйдёт совсем, но притупится и постепенно затихнет.

Павлу вкололи успокоительное со снотворным эффектом, и скоро милосердный сон забрал его в царство без сновидений.

Когда физическое состояние стабилизировалось, пациента отправили в родной город. Там он провалялся в больнице два месяца, но улучшения не наступило. Травмы позвоночника оказались слишком серьёзными и превратили здорового мужчину тридцати семи лет в глубокого инвалида. С соответствующей группой, пенсией и полной зависимостью от окружающих.

Государство выделило ему социального работника и обеспечило медицинскую помощь на дому. Как могло, так и обеспечило, но для лежачего спинальника даже одного визита в сутки было недостаточно. Сестра пыталась помогать, но Павел видел, как тяжело ей было разрываться между семьёй и братом. Мать собралась бросить хозяйство и переехать в город, чтобы ухаживать за сыном, но он отказался от помощи. Ворочать взрослого мужика женщинам было не под силу. А ещё они имели право жить своей привычной жизнью и не подстраивать её под его убогое существование.

Пострадавшим были положены выплаты. Павлу на счёт поступило пять миллионов: по два за погибших и один за него самого. С одной стороны, приличная сумма, тратить которую на оплату сиделки было как-то глупо. С другой — с деньгами проблема превращалась в расходы. Зачем напрягать кого-то близкого, если можно нанять того, кто будет получать за это зарплату?

Мать возмущалась, конечно, пыталась переубедить, но потом всё равно уехала домой — собирать урожай и закручивать банки. Павел остался один во всех смыслах. В первое время его навещали достаточно часто: родственники, друзья, коллеги с работы. Смотрели испуганно и разговаривали боязливо, опасаясь то ли задеть за живое, то ли заразиться. Видеть жалость в глазах и натянутые улыбки с каждым разом становилось всё невыносимее. Да и какой смысл здоровым, социально активным людям общаться с тем, чей мир ограничен четырьмя стенами?

Павел отвечал скупо и не пытался изображать радость от встречи. Не было ему радостно, понимаете? Не было — и точка. Для чего выслушивать последние новости из автосервиса, если никогда не сможешь переодеться в форму и залезть под машину? Зачем ему смотреть на фото с выпускного, если его собственный ребёнок никогда не пойдёт в школу? Только душу травить и пугать посетителей зверской рожей.

— Нормально всё, мам, — говорил он в телефон, который держала сиделка. — Да, новый год — семейный праздник. Вот и проведи его с семьёй. Нет, не надо приезжать. Я праздновать не буду, у меня режим, лекарства и всё такое. Увидимся как-нибудь потом.

Как-нибудь потом затягивалось, откладывалось, а затем и вовсе превратилось в дежурные звонки раз в неделю. Честно говоря, Павел был рад, что его оставили в покое. Слишком велика оказалась разница между жизнью обычного человека и парализованного инвалида, так зачем же искусственно поддерживать социальные связи? Из вежливости или милосердия? Да кому от этого легче? А так все делали вид, что держали руку на пульсе, в то же время оставаясь в стороне.

Когда его оставили в покое, существование Павла свелось к трёхразовому приёму пищи, гигиеническим процедурам и чередованию сна и бодрствования. Он был бы рад уснуть и больше никогда не просыпаться, но судьба почему-то решила, что его время пока не пришло. Что ж, придётся подождать…

— Сегодня на ужин пюре и котлета.

Эту неделю дежурила сиделка, которая ему нравилась. Крепкая женщина с круглым лицом и сильными руками. Про таких говорили, что они и коня, и избу, и взрослого мужика вымыть в состоянии. Готовила она тоже хорошо — вкусно, по-домашнему. У Павла даже аппетит просыпался, хотя обычно ему было всё равно, что жевать и проглатывать.

— Снотворное ставить будем? — спросила она перед уходом. — Как настроение? Бодрое или сонное?

Павел прислушался к себе и решил попробовать сегодня уснуть самостоятельно. Со сном у него постоянно были проблемы, потому что от безделья он часто засыпал днём и потом не мог заснуть вечером.

— Думаю, сегодня можно без него.

— Ну, тогда спокойной ночи. До завтра.

Павел попросил её перед уходом выключить везде свет, чтобы не мешал засыпать, и теперь лежал, глядя в потолок. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался свет фонаря, да время от времени проезжавшие по двору машины нарушали темноту фарами. Внезапно где-то что-то стукнуло, и совсем близко раздался собачий лай. Странно. Откуда бы здесь взяться собаке? Разве что соседи завели.

Он перевернулся на другой бок и натянул одеяло повыше. В нос набилась какая-то труха, и Павел чихнул, вытирая рукавом сопли. Так, стоп. Он посмотрел на свои руки и не узнал их. Он рассматривал себя, когда его мыли и переодевали, и руки у него были такие же, как раньше — только похудели. Сейчас же Павел видел перед собой две старческие ладони с сухой морщинистой кожей и пигментными пятнами. А ещё обзору мешала какая-то грязная мочалка возле шеи. Он протянул руку, чтобы убрать её, но с удивлением — нет, ужасом — понял, что эта мочалка росла из лица и он дёргал себя за бороду, которой у него никогда не было.

Глава 4

Да-а-а, интересные сны ему сегодня показывали. Подсознание решило разнообразить его жизнь, и Павел, в принципе, был не против. Хотя бы во сне почувствовать своё тело, встать, потянуться… Испытать забытые и недоступные более ощущения, незаметные для здорового и восхитительно прекрасные для парализованного.

А то, что облик у него был иным, так это ерунда. У молодого Павла, бывало, так прихватывало спину, что он чувствовал себя древним стариком. А сейчас не болело ничего, лишь ощущалась некоторая скованность в теле: как будто оно долго находилось без движения в одной позе.

Он вылез из норы — или как ещё можно было назвать углубление в земляной стене — встал на ноги и с удовольствием потянулся, ощущая каждую косточку, каждый суставчик, каждый позвонок… Впечатления были незабываемыми. Не зря говорили, что человека очень легко сделать счастливым: сначала надо забрать у него что-то привычное, а потом вернуть через некоторое время. Павел тоже чувствовал себя так, как будто попал в рай.

Когда эйфория схлынула, он огляделся и понял, что место, в котором он очутился, от рая было так же далеко, как корова от балета.

— Вот это да-а-а, — вырвалось у него. — Ничего себе. Приснится же такое.

Помещение больше всего напоминало подпол в деревенском доме — просторный, основательный, подо всю избу. Павел вырос в деревне и в подвале бывал неоднократно, поэтому мог утверждать это с уверенностью знатока.

Сделано всё было добротно и с размахом. Он подошёл к опорному столбу и провёл по нему пальцем. А дерево-то новое! Даже не обработано толком ни от жучка, ни от влаги. Низ, впрочем, был обожжён до твёрдости и только после этого вкопан в землю. Староверы, что ли, делали? Современные дома так не строят.

«А не слишком ли ты придираешься к сновидению?» — мелькнула в голове мысль, но Павел отмахнулся от неё и пошёл дальше — лаптями по земляному полу. Обувь, кстати, была удобной, не сваливалась и не натирала. А ещё ему не приходилось напрягать зрение, потому что детали обстановки просматривались без труда даже в ночной темноте.

В том, что в этом реалистичном сне сейчас была ночь, он не сомневался. Сквозь продухи тянуло свежим ночным воздухом, но их самих почти не было видно. Так, небольшие вырубленные прямоугольники где-то наверху, лишь самую малость подсвеченные лунным светом.

Больше всего в этом сне его поразило не собственное тщедушное тельце (мозг решил не дразнить его сильным и молодым телом) и не место, в котором он очутился (воспоминания из детства, как известно, были самыми стойкими), а то, что под домом отсутствовал фундамент. Тот самый, в общепринятом смысле. Вместо него были обожжённые брёвна, глина и береста. Какраньшия, как есть, Какраньшия…

Павел усмехнулся и задрал голову вверх. Борода тоже последовала за движением и теперь торчала перед лицом жёстким мочалом. Ну да, всё правильно: допетровская Россия, когда все мужики носили лапти и бороды, а до изобретения современных пропиток было ещё очень далеко. Лодки смолили, а дома… Он напряг мозг. Как же обрабатывали дома в древности? Может, маслом? Оно тоже повышает горючесть, так что вряд ли. Надо будет попросить сиделку найти в интернете информацию. Зачем она нужна прикованному к постели инвалиду, он старался не думать — настолько его захватило происходящее. Так-то ничего особо не происходило, потому что он просто стоял и ходил по подвалу деревянного дома, но по сравнению с бесцельным лежанием это было настоящим экстремальным приключением.

Так, что тут ещё есть интересного? Ну же, подсознание, подкидывай картинки, пока тело не проснулось. Когда ещё удастся вот так свободно походить, пусть во сне, не наяву, но всё же…

Павел решил для разнообразия изучить себя и ощупал голову. Волосы были такими же жёсткими и длинными, как борода. В них запутался всякий сор — солома, листочки — и он прочесал их пальцами, очищая и приглаживая. Мусор он нацеплял в норе, из которой вылез. Видимо, вместо матрасов здесь было принято пользоваться подручными средствами. Где именно здесь, Павел не знал, но решил считать все странности фантастическим допущением, как в фильмах и книгах. Никто же не будет требовать логики от выдуманного мира, верно? Вот и он не станет. Тем более, этот мир был вывертом его собственного подсознания.

Затем он перешёл к лицу и исследовал его с тщательностью слепого. Очень хотелось увидеть, каким он стал в персональной фантазии. Пальцы нащупали мохнатые брови, морщинистый лоб с застывшим хмурым выражением, дряблые старческие щёки… Интересно было бы узнать, почему в своём внутреннем мире он оказался древним стариком. Хотя… Если говорить честно и не пытаться спрятаться от истины, он так себя и ощущал: старой развалиной, доживающей свой век в унынии. Равнодушно, без желаний и надежд на будущее.

Может, такой формой сознание показало ему истинное положение дел? Как будто он похоронен заживо и вынужден страдать, пока не выйдет срок? Павел усмехнулся и ещё раз огляделся по сторонам. Может быть. А может и нет.

Глаза без проблем видели в темноте. Зрение выхватило небольшое отверстие в потолке — или полу, смотря с какой стороны подходить к вопросу. Он подошёл и встал под этим квадратиком, принюхиваясь и прислушиваясь. Пахло чем-то кисловатым, похожим на тесто для пирогов. Было бы интересно посмотреть, но просто так до потолка ему не дотянуться, слишком высоко.

Павел подпрыгнул, ни на что особо не рассчитывая, но к своему удивлению, смог зацепиться рукой за край. Так, прыгучесть у тела хорошая, надо будет запомнить. Он подтянулся и не без труда протиснулся в прорубленное отверстие, скорее всего, предназначенное для кошки. Размышлять о том, почему он смог сквозь него пролезть, Павел не стал, списав всё на игру сонного воображения.

Ну, снится ему сказка. Подумаешь… Кто-то во сне летает без крыльев, кто-то плавает без воздуха, а он умеет уменьшаться в размерах. Как эта девочка… Как её? В кино ходили фильм смотреть все вместе. Точно, Алиса. В Стране чудес. А он будет Павел. Павел в Какраньшии.

Сверху в самом деле оказалась изба. Настоящая деревенская изба. Крестьянская или зажиточная, он определить не мог, но на первый взгляд вокруг было чисто и небедно. Пахло древесиной, молоком и тем самым кисловатым запахом теста, который он учуял внизу.

Павел последовал за этим запахом вдоль белого печного бока и вышел на кухню — просторное помещение с длинным столом и лавками по обеим сторонам. На приставленном к печи табурете стояла кадка с тестом, накрытая тканью.

Значит, дом был жилым. Новым, но явно обитаемым. Присутствие других живых существ считывалось шестым чувством. Пойти посмотреть? А вдруг выверт сонного мозга подсунет ему тех, кто ушёл навсегда? Павел замер на полпути и свернул к окну. Чтобы дотянуться до него, пришлось забраться на лавку, которая явно была велика для его маленького тела. Он отодвинул задергушку, выглянул наружу и не увидел ничего необычного: стандартный деревенский пейзаж из огорода, забора и хозяйственных построек. Стоявшая во дворе телега не выбивалась из общей картины. А когда где-то на улице залаяла собака, к изображению и запаху добавился звук.

Павел сел на лавку, свесив ноги вниз, и теперь болтал ими туда-сюда, как в детстве. Обычно он ещё заплетал в косички бахрому на скатерти и получал за это по ушам от бабки, но на этом столе скатерти не было. Значит, для создания сна задействовалась не только память, но и фантазия. Тогда можно будет попробовать сменить кухонную локацию и найти обитателей дома.

Он слез с лавки и пошёл дальше, стараясь держаться ближе к стене. Во сне, конечно, ему опасность не грозит, но мало ли. Будет обидно споткнуться, сломать ногу и отправиться в койку ещё и здесь. Не-е-ет, постельного режима ему в реале хватало с избытком.

По мере продвижения до слуха долетели новые звуки. Он остановился, прислушиваясь, и опознал в них тихий плач — когда рыдают в подушку, чтобы никого не разбудить. Павел пошёл на звук, бесшумно переставляя ноги в лаптях, не заметил приступок, отделявший одно помещение от другого, споткнулся и полетел кубарем.

Плач тут же прекратился, и на кровати привстала женщина с длинными косами. Она смотрела на него, не сводя глаз, а потом произнесла чуть слышно:

— Дедушко, к добру или к худу?

Павел поднялся на ноги и стоял молча. Судя по всему, женщина обращалась к нему, но он не знал, что ответить.

— К добру или к худу, Дедушко? — повторила она дрожащим голосом.

— К добру, — произнёс Павел хрипло.

Что ещё он мог сказать?

Глава 5

Сказал — и потихоньку начал отходить назад, в тень. Женщина склонила голову, благодаря за ответ, но больше ничего спрашивать не стала. Она улеглась обратно и укрылась одеялом, но ни слёз, ни всхлипываний не было слышно. Вот и хорошо. Спи себе, а он ещё побродит, пока есть такая возможность.

Теперь он обследовал помещение с осторожностью, но больше никто ему никаких вопросов не задавал. Женщина уснула, изредка вздыхая во сне, как будто ей снилось что-то грустное. Павел подошёл поближе и вытянул шею, разглядывая хозяйку дома. Молодая ещё. Что же её так опечалило, раз она рыдала ночью? Может, обидел кто или сон страшный привиделся…

— Больше не плачь, — шепнул он чуть слышно, на грани различимости. — Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее. Радостное.

Женщина вздохнула особенно протяжно, а затем вздрогнула во сне и улыбнулась. Так-то лучше. Пусть хотя бы в фантазии у всех всё будет хорошо. А то непорядок — лежать и не спать ночью. Днём некогда будет, потому что летом в деревне дел навалом, только успевай поворачиваться.

Павел вернулся на кухню и заглянул в кадку с тестом. Оно так хорошо подошло, что доросло до краёв. Ещё немного — и вздыбится над ними. Надо бы обмять, да руки у него грязные. Где тут умывальник? Или как здесь принято приводить себя в порядок?

Он направился в сени, беззвучно открыв и закрыв массивную дверь, заглянул в чулан и вышел на крыльцо. А вот и рукомойник! К потолочной балке был подвешен металлический чайник с широким горлом и двумя носиками. Под ним стояла приземистая деревянная лохань. К стене крепилась загогулина с погашенной лучиной.

Надо же, как всё продумано! Вроде бы просто, даже примитивно, но сделано для удобства и безопасности. Будет нужда умыться или руки сполоснуть в темноте — вот тебе лучина, всё крыльцо не осветит, но мимо не промахнёшься. А чтобы не спалила дом, когда догорит и выпадет, поместили её над емкостью с водой.

Павел покачал головой, восхищаясь простотой и продуманностью быта. Сейчас закончит с тестом и на чердак слазает, наверняка там тоже много всего интересного. По избе он ходить побаивался, чтобы не разбудить спящих. Помимо плачущей женщины обнаружились ещё двое обитателей — дети с длинными русыми волосами. Непонятно было, мальчики или девочки, но ему так-то было без разницы. Павел пожелал им весёлых сновидений, дождался улыбок на детских лицах и пошёл дальше проживать свой собственный сон.

Приснится же такое, честное слово!

Сначала он сполоснул грязные руки в лохани, а затем наклонил чайничек, набирая чистую воду в сложенную лодочкой ладонь. Потом опомнился, отряхнул одежду и закатал рукава, чтобы не накрошить сора в опару. И верёвочку с ворота выдернул, потому что во сне волосы у него были длинные и их надо было прибрать.

Чистым и причёсанным он вернулся в избу и приступил к обминанию теста. Точнее, сначала подтащил табурет, чтобы стать повыше, и только после этого погрузил ладони в упругую рыхлую опару. Он не знал, зачем он это делал и почему у него появилось такое желание. Раньше Павел приготовлением еды не интересовался, максимум мог пельмени сварить или бутербродов нарезать. А во сне откуда только всё взялось!

Тесто пищало под руками и приятно льнуло к коже. Процесс оказался настолько увлекательным, что Павел чуть не спалился во второй раз. Заслышав шаги, он быстро слез с табурета, кое-как накинул на кадку тряпку и молнией метнулся под печь. Почему под печь? Да кто бы знал. Сидел теперь там, слизывая кисловатые ошмётки с пальцев, и наблюдал за тем, как вошла хозяйка и поставила на стол зажжённую лучину.

Теперь, когда фигура не была больше скрыта одеялом, стало видно, что женщина беременна. Ну да, всё правильно — в крестьянских семьях всегда рождалось много детей. А те, что спали за стенкой, давно вышли из младенческого возраста.

Хозяйка подошла к кадке, явно собираясь обмять тесто, сняла ткань и замерла, не понимая, в чём дело.

— Акулька, Фролка, это вы тут лазили? — спросила она и пошла к детям, не дождавшись ответа.

Те, конечно же, спали, и хозяйка вернулась обратно, всем видом выражая недоумение.

— Закваска, что ли, дурная стала? — она принюхалась. — Да нет же… Или я уже вставала, да запамятовала?

С одной стороны, наблюдать за её метаниями было весело. Она так забавно хмурила лоб, что Павел едва удержался от смеха. А с другой, было немного совестно за то, что без спросу влез не в своё дело. Как говорится, хотел как лучше, а получилось как всегда.

«Иди спать, — послал он ей мысленную команду. — Всё хорошо».

Хозяйка замерла на мгновение, а потом зевнула, прикрывая рот рукой, и пошла дальше досматривать свои сны. У него что, получается давать мысленные указания? Павел вылез из-под печки с нестерпимым желанием проверить догадку. Но на ком? Все спали, и будить их из-за прихоти было неправильно. Значит, надо поискать кого-нибудь другого. Например, кошку. Если в полу сделан лаз, значит, кошка тоже должна быть. Он прислушался, принюхался, шаря взглядом по избе, но не нашёл ни единого признака, что здесь обитало животное. Кто же тогда у них мышей ловит и крыс?

И тут вспомнилось, что самым первым звуком в этой реальности оказался собачий лай. И позже, когда он бродил в подполе, где-то поблизости лаяла собака. Можно проверить способность на ней, а если не получится — просто убежать. Со скоростью и ловкостью у этого тела было всё в порядке, несмотря на почтенный возраст и маленький рост.

Во дворе не нашлось ни собаки, ни даже собачьей будки. Какая досада. Павел уже собрался было вернуться в дом, как неподалёку послышалось ленивое тавканье. Ну да, это же деревня! Если в этом хозяйстве нет собаки, значит, она может быть у соседей.

Он вышел за забор и осмотрелся. Изба стояла отдельно от остальных домов, как бы на пригорке. По левую руку находилось поле, за которым тёмной полосой виднелся лес. По правую — дорога, которая спускалась вниз, превращалась в небольшой мост над мелкой речушкой, протекавшей внизу, а затем снова становилась пыльной дорогой, по обеим сторонам которой располагались дома. За спиной оказался огород внушительных размеров и только за ним соседнее строение. Пёс лаял именно с той стороны. Отлично!

Павел поспешил в нужном направлении, стараясь не топтать грядки и не поскользнуться на мокрой от ночной росы траве. Забор он перемахнул легко, будто всю жизнь занимался прыжками в высоту. С каждой секундой всё больше хотелось, чтобы этот сон длился и длился. Никогда раньше ему не снились такие захватывающие сны с полным погружением в героя. Всегда он был самим собой, а тут дела обстояли так, словно его сознание поместили в чужое тело — но не простое, а с улучшенной комплектацией.

Соседский пёс заголосил, почуяв его приближение, и Павел остановился, мысленно посылая ему команду замолчать и лечь спать. Получилось не сразу, но с третьей попытки пёс убрался в конуру и улёгся там, положив голову на лапы. Ага, работает!

— Ты что тут забыл? — раздалось со стороны соседской избы. — Здесь моя вотчина, чужакам ходу нет!

Павел оглянулся и увидел маленького, с полметра, мужичка с тёмной окладистой бородой. Он спешил в его сторону, энергично размахивая руками, и по мере приближения движения его становились всё медленнее. А потом мужичок и вовсе остановился, не дойдя до Павла пару метров.

— Пафнутий? — спросил он, глядя с удивлением. — Ты ли это? Мы думали, сгинул в пожаре… Сколько годов минуло. Где ж ты был?

Второй раз за эту ночь Павел не знал, что сказать в ответ. Не будешь же объяснять придуманному воображением персонажу, что никакой он не Пафнутий и никаких пожаров не было.

— Павел, — раздалось откуда-то сверху, и он почувствовал прикосновение к щеке. — Павел, просыпайтесь. Десять утра, давно пора завтракать, а вы всё спите.

Глава 6

Утро выдалось хмурым. Павел лежал в кровати, послушно открывая рот, когда сиделка подносила к лицу ложку с кашей. Сегодня беспомощность ощущалась особенно остро. Хотелось сказать какую-нибудь гадость, чтобы избавиться от раздражения, которое накатывало волнами, как тошнота с похмелья.

— Хватит, наелся, — произнёс он. — Мыться сегодня не буду. Не хочу. Оставьте меня одного.

Сиделка кивнула понимающе и ушла, забрав с собой посуду. После её ухода лучше не стало — скорее, наоборот, потому что к плохому настроению прибавились слабые угрызения совести… А это всё сон, будь он неладен! Разбередил душу, напомнил, каково это, быть здоровым и не зависеть от других. А потом бац — и всё. Добро пожаловать в реальную жизнь, которая на самом деле была бессмысленным существованием по инерции.

Как это всё его достало! Если бы кто-то, Бог или Мироздание, предложил сменить сломанное тело на любое другое — пусть даже старое или нечеловеческое, он согласился бы, не раздумывая. Лучше бегать собакой на четырёх лапах, чем уныло лежать человеческим бревном.

Павел не заметил, как пришло время обеда, и отвлёкся от мрачных дум, когда сиделка окликнула его по имени. А он и не видел, как она вошла в комнату.

— Сначала обедать будем или обрабатываться?

Он поморщился. Профилактическая обработка от пролежней была ежедневной процедурой и входила в оплаченный перечень услуг. Умом он понимал, насколько это важно, но сегодня что-то активно сопротивлялось привычному распорядку дня. Наверное, очередной кризис — или как это называлось в психологии. Ну так и он не железный, даже если всё время прикидывается поленом. Можно покапризничать изредка.

— Не хочу. Давайте сегодня без этого.

— Нет, так не пойдёт, — сиделка покачала головой. — Настроение плохое, да? У меня тоже голова с утра болит. Давление ночью упало, теперь всех штормит. Сейчас я вам спину оботру, разомну — может, повеселеете, когда кровь по телу быстрее побежит.

— Ладно, — нехотя согласился Павел, — уговорили. Но есть я не хочу.

— Да разве кто заставляет? — она развела руками. — Сейчас закончим эти дела, а там посмотрим.

— Не буду я есть, — упрямо повторил он, — не надо мне зубы заговаривать.

— Ладно-ладно, — сиделка откинула одеяло и без труда, как будто он весил не более десяти килограммов, перевернула его набок. — Так, что тут у нас? А у нас тут всё хорошо.

От приторных интонаций, которыми обычно разговаривали с детьми и кошечками, сводило челюсти. Больше всего на свете Павел хотел остаться один, но, увы, желание это было неосуществимым. Помимо медицинских навыков профессиональная сиделка умела выносить капризы пациентов и делала свои дела, не обращая внимания на негатив в свой адрес.

Адская работа. Павел бы ни за какие деньги на такое не согласился. Железки проще и понятнее. Память тут же подкинула картинки из прошлой жизни: испачканные руки, разложенные инструменты, разобранный двигатель… Как будто унизительных процедур было мало, и его решили добить воспоминаниями.

— Долго ещё? — буркнул он. — Надоело.

— Пару минут, и закончим, — охотно отозвалась сиделка. — Может, телевизор включить, чтобы не было скучно?

— Может.

Он вспомнил, что во сне собирался узнать, чем раньше обрабатывали древесину, но не стал просить о помощи. При свете дня сон казался чем-то далёким и нереальным, ощущения перестали быть яркими и подёрнулись дымкой. Чушь какая-то, честное слово. Зачем ему знать, как строились дома в древности? Чтобы лишний раз поковыряться в ране? Нет уж, лучше забыть всё и не вспоминать — мозг целее будет.

После обеда раздражение немного улеглось, и Павел задремал. Под бормотание телевизора он незаметно отключился и пришёл в себя рывком, резко подскочив и свалившись на пол. Нет, не на пол, а на землю, усыпанную соломой. Тут же зашлась лаем собака. Лаяла она так громко и так близко, что он не выдержал и крикнул:

— Заткнись, мать твою!

Псина взвизгнула, как будто её ударили, и тоненько заскулила. Следом раздался грозный окрик:

— А ну, цыц! Не сметь мою животину трогать!

Павел поднялся на ноги и увидел, что к нему спешит бородатый мужичок из прошлого сна. Это ещё что такое?

— Я его, понимаешь, уважил, а он дерётся!

— Да не трогал я её. Вот, даже близко не подходил.

— Если силу в руках удержать не можешь, так сиди дома и не высовывайся!

Павел огляделся и понял, что находились они под навесом, где хранились дрова. Сложенные в высокие поленницы, они почти достигали верха, кроме самой крайней, откуда брали поленья для растопки. Вот с этой ополовиненной стопки дров Павел и свалился.

— Всё, — мужичок махнул рукой, указывая на выход, — поди прочь. Один раз помог, но больше не стану. Иди отсюда.

— Да что случилось-то?

— Как что? Явился в ночи, как к себе домой, и свалился посреди двора снопом скошенным. Я тебя в дровяник оттащил, чтобы не наткнулся никто. Но на этом всё, — он упёр руки в бока. — Ступай прочь, Пафнутий. Не знаю, где ты пропадал столько лет, но на месте пепелища нынче новый дом отстроили. Вот туда и иди, обустраивай всё сызнова. А здесь я хозяин.

— Ладно, — Павел уважал право собственности и не стал спорить, — как скажешь. Только…

— Иди! — крикнул хозяин, и сверху свалилось полено, прямо гостю на голову. — Каждый сверчок знай свой шесток.

От второго полена Павел увернулся, шестым чутьём ощутив, какое именно сейчас упадёт.

— Ухожу-ухожу, не ругайся, — он поднял ладони вверх и начал боком продвигаться вдоль забора, удерживая мужичка в поле зрения. — Благодарю за помощь.

— Тьфу на тебя!

Павел вышел за пределы двора и перемахнул через забор в «свой» огород. По словам соседа, дом, где он бродил в прошлом сне, в самом деле был новым. Именно туда он сейчас направлялся. Всё равно больше некуда.

При свете дня стали видны детали, на которые он не обратил внимание ночью. Дом возвели большой, добротный, но до ума довести не успели. Не хватало всяких красивых штук вроде наличников и конька на крыше. И в целом хозяйство ощущалось так, будто его начали поднимать, но бросили, не обустроив до конца. Может, деньги кончились или ещё что…

За забором послышался топот, и Павел шмыгнул в тень, прячась за постройкой, от которой несло навозом. Немолодой мужик спешился с коня и вошёл во двор — уверенно, по-хозяйски. Не доходя до крыльца, он стукнул в окно и крикнул:

— Ефросинья, дома ты? Выходи, переговорить надобно.

В оконном проёме показалось детское лицо, а затем на улицу выглянула хозяйка — та самая, которая плакала ночью. Через несколько минут она вышла на улицу, но осталась стоять на крыльце, крепко вцепившись в перила. Одета была добротно и чисто: в подвязанный под грудью сарафан, светлую рубаху и цветной платок.

— Ну чего, надумала? — спросил мужик, подходя ближе.

— Нет, — ответила хозяйка. — В прошлый раз тебе сказала и опять повторю: нет, не согласна я.

— Не дури! — прикрикнул он грозно. — Как ты одна с дитями? Скоро пузо на нос полезет, а всё кобенишься? Соглашайся, пока цену нормальную даю.

— Не для того Архип жилы тянул, чтобы потом его дом за бесценок чужим достался, — Ефросинья сурово поджала губы и стала похожа на лик с иконы. — Уходи, Никодим. Уходи и не возвращайся. Не стану дом продавать. Для своей семьи Архип его строил, нам в нём и жить.

— Глупая баба! — Никодим нахмурился. — Не потянешь ты хозяйство без мужика, сама подумай. Надорвёшься, сляжешь — и дети лягут рядом. Продавай дом и не дури! Слышишь меня?

Он говорил и подходил всё ближе, давя суровой интонацией и внушительной комплекцией. Вот скотина! Заявился на чужую территорию и требования выдвигает! Жаль, что поленьев здесь нет, а то они бы удачно приземлились ему на голову.

Павел смотрел, как ноги в начищенных сапогах уверенно шагали к крыльцу, и от всей души пожелал им оступиться. И тут же Никодим покачнулся, попытался удержать равновесие, но у него ничего не вышло. Он неуклюже завалился набок, тоненько вскрикнув при этом, и разом растерял всю важность. Натянутая на круглом пузе рубаха выпачкалась травяным соком, картуз откатился в сторону.

— Ах, ты, — прокряхтел он, вставая на колени, а потом тяжело поднимаясь на ноги, — чёртова баба. Чтоб тебя…

Глава 7

Незваный гость прохромал на выход, не добившись желаемого ответа. Ефросинья стояла на крыльце и смотрела ему в спину, всем видом выражая непреклонность. А когда Никодим вышел со двора и послышался дробный топот конских ног, как-то разом обмякла, осела — будто из неё стержень вынули.

— Мати!

Из-за двери выглянула девочка, младшая из детей.

— В избу иди, — ответила мать, не оборачиваясь, — я скоро буду.

Она ещё какое-то время стояла, глядя в горизонт, где деревья встречались с небом, а затем перекинула упавшие на грудь косы за спину и вернулась в дом.

Вот это дела… Павел мысленно велел подошедшей слишком близко курице идти в другую сторону и присел на деревянную чурку, стоявшую возле курятника. Это что же, получается, хозяйка одна осталась с двумя детьми и третий на подходе? Немудрено, что на дворе порядка нет. Не женское это дело — дом обихаживать. Мало того, что нужны умения, тут без физической силы не обойдёшься. Не современность с шуруповёртами и бензопилами, всё надо вручную делать: и пилить, и косить, и тяжести таскать.

Взять ту же дверь в курятник. Вон как перекосило, до конца не закрывается. Куры ходят туда-сюда, и зверьё какое ночью залезть может, потому что из-за зазора между дверью и проёмом вертушка не закрывается. Припирают чурбаном, на котором он сейчас сидел… Был бы инструмент, Павел бы за десять минут всё поправил.

Он уже собрался на поиски, как до него дошёл один простой факт: его собственный облик. Нельзя в таком виде в открытую по двору шастать. Во-первых, напугает. А во-вторых, могут прибить с перепугу.

Для начала он решил осмотреть двор и строения, чтобы знать, что имелось в хозяйстве. Если Архип сам дом строил, значит должен быть инструмент и материалы. Хотя… Павел проверил, нет ли кого поблизости, и юркнул в курятник, чтобы оценить масштаб работ.

В притороченных к стенам гнёздах сидели курицы, но ни одна не вскочила и не заголосила при его появлении. То ли не заметили, то ли не посчитали опасным. Он не стал заморачиваться особенностями куриного поведения и прищурился, чтобы глаза поскорее привыкли к темноте.

И тут его ждал сюрприз: петель на двери не было. Совсем. Дверное полотно, состоявшее из двух соединённых меж собой колод, крепилось в проёме иным способом. Ну и дела… Павел почесал в затылке, пожевал бороду и тихонько толкнул дверь наружу — чтобы понять механизм поворотного крепления.

Сзади неожиданно заголосила курица, вещая миру о том, что успешно снесла яйцо, и он с перепугу дёрнулся, впечатавшись головой в косяк.

— Чтоб тебя! — произнёс Павел с досадой. — Так заикой можно стать.

Курица спикировала на пол и прошла мимо, не обращая внимания на стоявшего на пороге человека. Ну точно, они же в темноте плохо видят, поэтому и не заметила. А его собственное зрение уже адаптировалось и без труда выхватило белевшие в соломе яйца. Желудок подскочил вверх, и голод, которого в реальной жизни Павел давно не испытывал, заставил рот наполниться слюной.

Стараясь не думать об антисанитарии, микробах и помёте, он подошёл к гнезду и взял яйцо. Оно было тёплым, гладким и ощущалось живым — совсем не таким, как магазинные яйца в лотках. Павел тюкнул ногтем по острой макушке, отломил кусочек скорлупы и продырявил плёночку, которая защищала содержимое. Он всосал содержимое одним глотком, вытер рот и потянулся за следующим яйцом.

Эх, сейчас бы соли…

Павел опомнился, когда в руке оказалась пятая пустая скорлупка, а в животе приятной тяжестью осел обед. Или завтрак, смотря как считать. Тут же принялась грызть совесть. Хотел помочь с дверью, но вместо того объел вдову с детьми. Украл, если говорить прямо… Он откопал слежавшуюся подстилку от стены и сунул туда пустые скорлупки. Уничтожил, так сказать, следы преступления.

Теперь надо было отрабатывать еду. Павел вышел на улицу, взял чурбан и занёс его внутрь, чтобы осмотреть крепление сверху. Своего роста ему не хватало, а зацепиться и повиснуть было не на чем. При ближайшем рассмотрении устройство оказалось простым и, можно сказать, гениальным. Дверное полотно соединялось с верхним и нижним брёвнами с помощью деревянных шпеньков, вставленных в выдолбленные гнёзда. Верхний шпенёк истёрся со временем, истончился, и поэтому дверь перекосило. Надо было заменить старый на новый, но женщине это точно было не под силу. А Павел справится.

Несмотря на малый рост, физически слабым он не был. Помимо того, в этом теле он ощущал себя более сильным и ловким, чем в молодости: бегал быстро, прыгал высоко и тяжести таскал, не морщась от боли в пояснице. Надо только найти, где Архип хранил инструмент и прикинуть, как с ним работать. Развитие цивилизации в разы облегчило тяжёлый труд, модернизировав многие процессы, но здесь всё делалось кустарным способом.

— Павел, — послышало откуда-то издалека. Осознание неизбежного подстегнуло к действию, и Павел нырнул в дальний угол, под гнёзда, чтобы не свалиться на входе.

— Павел, — повторил голос совсем близко. — Просыпайтесь. Шесть вечера.

Он открыл глаза, сердито глядя на сиделку. Ну зачем она его разбудила, а?

Будто прочитав его мысли, сиделка откинула одеяло и принялась прилаживать утку.

— Сейчас выспитесь, а ночью что делать будете? Сами говорите, что спите плохо. Значит, днём надо побольше бодрствовать. Мне уже скоро уходить, а вы ещё не ужинали.

— Угу, — ответил он, понимая и принимая разумность доводов. Эта сиделка действительно заботилась, а не просто оказывала услуги по списку. Обижать её недовольством не хотелось — да и просто было бы глупо. Если он нагрубит, она может больше не прийти, и тогда вместо неё агентство пришлёт кого-нибудь другого. Придётся привыкать к новому человеку, перебарывать стеснительность, проявлять социальную активность…

— Сон хороший снился, — ответил он, не покривив душой, — просыпаться не хотелось. Так бы и остался там навсегда.

— Сон — это хорошо, — сиделка принесла тарелку и села на стул рядом с кроватью. — Но сны всегда заканчиваются, и приходится просыпаться.

Павел вздохнул, но не стал ничего говорить в ответ. Да и что он мог сказать? Что во сне он чувствовал себя более живым, чем в реальности? И даже сырые яйца без соли были в сто раз вкуснее макарон и фрикаделек.

— Перед уходом дайте мне снотворное. Боюсь, не смогу уснуть. А лежать до утра и смотреть в потолок совсем не хочется.

— Конечно, — улыбнулась она, поднося ко рту вилку, — как скажете.

Снотворное подействовало быстро. Павел не слышал, как сиделка с ним попрощалась, выключила везде свет и ушла, громко провернув ключ в замке. Он спал тяжёлым медикаментозным сном, который отправлял тело в нокаут, но не делал его бодрым к утру.

Раньше, в прошлой жизни, снотворным Павел никогда не пользовался, потому что засыпал, едва голова касалась подушки. После того, как судьба сделала резкий поворот, забрав всё ценное и значимое, сон превратился в отдушину, где можно было спрятаться от невыносимой тяжести бытия. Когда на одной чаше весов лежала тоска по утраченному, а на другой — вялость и разбитость после искусственного отдыха, выбор был очевидным.

Сейчас же Павел отправил себя в сон с иной целью: не уснуть и забыться, а бодрствовать и быть активным. Если подсознание решило оказать ему психологическую поддержку таким замысловатым образом, то он был не против. Лучше бегать в лаптях по навозу, чем лежать на кровати в памперсе для взрослых, который ему всегда надевали на ночь.

Павел проснулся, открыл глаза и увидел перед собой белый натяжной потолок с точечными светильниками. Два из них перегорели, и надо было бы поменять, но сам он не мог, а для вызова мастера требовалось слишком много усилий. Плевать, и так сойдёт.

Он повернул голову и посмотрел в окно, за которым ярко светило солнце, означая наступление сильных морозов. А ещё это означало, что ночь осталась позади и свою порцию сна он получил, проспав с вечера до утра. Но в этот раз без сновидений, в которых становился маленьким старичком с седой бородой.

Глава 8

Павел с волнением ждал наступления вечера. Он переборол дневную сонливость и теперь, когда часы приблизились к семи, ощущал трепет предвкушения. Ощущал — это сильно сказано, потому что ни бабочки в животе, ни холодок в груди не были ему доступны. Но он совершенно точно испытывал нервное возбуждение, как перед важным и ответственным делом.

Нервозность подопечного не укрылась от зоркого глаза сиделки, и та предложила ему принять успокоительное. Павел так энергично замотал головой, что почувствовал головокружение.

— Не хочу привыкать к лекарствам, — пояснил он, — попробую заснуть самостоятельно.

Как будто это было легко сделать! Желанный сон никак не приходил, отчего Павел всё больше напрягался, не мог расслабиться — и продолжал бодрствовать. Получался замкнутый круг.

Да что ж ты будешь делать! Он вздохнул и посмотрел в потолок. В комнате было темно, потому что сиделка плотно задёрнула шторы по просьбе клиента.

— Ну же, — сказал он вслух, — кино, начинайся. Я готов.

Непонятно было, сколько он так пролежал, пялясь в темноту, но постепенно до его обоняния стали доходить запахи деревни. Пахло навозом, деревом и чем-то прелым. Точно, это же солома, на которую он улёгся, когда почувствовал, что сон подходит к завершению.

Павел выполз из-под гнёзд и выпрямился, оглядывая курятник. На дворе была ночь. Куры рассредоточились группками по шесткам и спали, прижавшись друг к другу. Хорошо, что у него хватило смекалки спрятаться в другом углу, а то быть бы ему обгаженным с головы до ног.

Дверь скрипнула и открылась с усилием, потому что снаружи её припёрли чуркой.

— Да-да, — сказал он сам себе, — первым делом надо поправить здесь. А дальше разберёмся.

Павел отряхнулся, обнюхал одежду, бороду — и понял, что от него не пахло. Солома запуталась в волосах, но и рубашка, и штаны, и лапти с намотками остались чистыми. Надо же, грязь к нему не липла. Удивительно.

Сначала он решил обойти хозяйство. Требовалось выяснить, насколько большим оно было и что нуждалось в ремонте в первую очередь. Делать это под покровом ночи он мог беспрепятственно и без боязни быть обнаруженным. Словно по заказу из-за туч выплыл месяц, подсвечивая всё холодной синевой. Павлу свет был без надобности, но сразу стало как-то веселее. Он перевязал лямку, чтобы штаны не съезжали, и начал обход, стараясь держаться ближе к строениям и не выходя на открытые пространства.

Хозяйство оказалось обширным, явно рассчитанным на большую семью. Курятник стоял не отдельно, а был пристройкой к большому срубу, внутри которого вздыхала корова. Обитали там и другие животные, но Павел не стал беспокоить их ради праздного интереса. Одно он знал точно: раз было много скотины, значит, где-то поблизости должно находиться сено.

Судя по тому, что он успел увидеть в прошлые разы, здешнее лето только-только началось, но скоро придёт пора косить траву. Павел обошёл здание по периметру и чуть поодаль, в небольшой низине, огороженной плетнём, увидел два остова для стога — шесты с жердями, вокруг которых были устроены помосты. Значит, к сенокосу подготовились, но были ли в хозяйстве руки, способные заготовить сено на зиму и сметать его в стога — это вопрос. Насущный и неотложный.

Помимо скотного двора с сеновалом Павел обнаружил дровяник с приличным запасом дров и подвесную качель, устроенную на толстой ветке рослой берёзы. А ещё Архип успел построить баню, но внутрянка требовала доработки. Стены утеплили, печь сложили, а вот пол доделать не успели.

Эх, прямо сейчас бы начал доски укладывать. Лежали они стопкой, и инструмент рядом: молоток, пила, долото, что-то вроде рубанка, стамеска. Некоторые предметы оказались незнакомыми, и Павел долго крутил в руках странные штуки с отполированными до гладкости рукоятками. Видно было, что хозяин умел и любил это дело — с деревом работать. А когда делаешь для своей семьи да на своей земле, так любая работа в радость.

Павел положил инструмент, похожий на нож для сыра, и выпрямился. Ему решительно не хватало знаний. Знаний о том, как сделать всё так, чтобы его действия остались незаметными глазу и уху. Можно было, конечно, пойти к хозяйке и спросить прямо, но он не был уверен в том, что стоит пугать беременную женщину своим появлением. Ей, кажется, прошлого раза хватило с лихвой — вон как голос дрожал, и слёзы высохли вмиг.

Он вышел на улицу и отправился через огород к соседу. Пусть тот велел ему убираться и больше никогда на глаза не показываться, других вариантов Павел придумать не смог. Да и внешне они были похожи: маленького роста, с бородой, в лаптях. Плюс у них были одинаковые умения. К кому ещё обращаться за помощью, если не к себе подобному?

— Что надобно?

Мужичок встретил его возле дома, каким-то образом почувствовав приближение незваного гостя.

— В прошлый раз не понял?

— Подожди, не ругайся, — Павел не стал подходить близко. — Я с добрыми намерениями. Точнее, с просьбой.

— Ну, — сосед подбоченился и глянул свысока.

— Я… я вообще ничего не помню.

Можно сказать, что Павел не кривил душой и говорил правду. Если его здесь признали Пафнутием, пропавшим в пожаре много лет назад, то сам он ничего о нём не знал.

— Заливай, — мужичок усмехнулся и присвистнул.

— Да я правду говорю, — Павел сделал шаг вперёд. — Проснулся в норе, вылез — вокруг подпол, сверху дом новый, хозяйка, дети… А кто я и что тут делаю, знать не знаю, ведать не ведаю.

Он говорил и удивлялся тому, какие странные слова использовал в речи. Как будто в сказку попал, честное слово. Русскую народную.

— Память отшибло, что ли? Как-то не верится…

— Да если бы ты меня Пафнутием не назвал, я бы даже своего имени не знал. Хожу неприкаянный, один как перст…

— То-то я смотрю, что ты припадочный. Видать, в пожаре не сгинул, но умом повредился сильно. Сгорело всё. Уж не знаю, что или кто тому виной, но полыхало знатно. Где ты был, что огонь проследил и хозяйство не сберёг, а?

Вместо ответа Павел только руками развёл. К жизни и делам того Пафнутия он точно никакого отношения не имел.

— Да что тут говорить, дело былое, — мужичок махнул рукой. — Лет-то сколько минуло… Пожарище уже деревьями заросло, да нашёлся храбрец, выкупил землю за бесценок, расчистил до основания и новый дом поставил.

— Это я понял. Новое всё.

— Построить-то построил, семью перевёз, да пожить в новом доме не успел. Утоп. Не знаю, что там и как, да только пропал мужик, а тело потом на берег вынесло в соседнем селе. Видать, плохо пожарище разобрал, пропустил что-то, вот за это и поплатился.

Павел действительно слышал, что строиться на месте сгоревшего дома было не принято. Но в современном мире никто на это внимания не обращал. Даже наоборот: частенько устраивали поджог, чтобы освободить место под строительство. И ничего, жили люди — и в домах, и в квартирах.

Мужичку он, конечно, ничего об этом говорить не стал и просто кивнул. Раз тут так принято, возражать смысла нет.

— И что теперь? — спросил он.

— Что теперь? Да ничего. Ты вот объявился, значит, тебе хозяйством и заниматься. Один дом не сберёг, так может за этим приглядывать станешь лучше.

— Как это, приглядывать?

Павел не совсем понимал, что именно имелось в виду. Следить, чтобы лучина не упала и не устроила пожар? Вовремя чистить печь? Обходить владения, пока хозяйка спала?

— Как-как, — ворчливо отозвался сосед, — как обычно. Как все домовики делают. Своего они в новый дом не перенесли, значит, твоё теперь хозяйство.

— Домовики?

Павел понимал, что выглядит дураком, но не мог удержаться от вопроса.

— Ты точно сам не свой, Пафнутий. Может, рано из норы вылез? Полезай обратно да проспись зим несколько, авось поумнеешь.

— Какие домовики? — повторил он вопрос. Почему-то ему было очень важно услышать ответ.

— Ну, ты, я… Из ближних Митрий, Ставр, Щур — но этот дурной, с ним лучше не связываться. Домовики мы. Хозяева, бывает, дедушками кличут или кормильцами — тут как себя поставишь.

Павел огляделся и отошёл в сторону, к росшей у забора раскидистой липе. Он прислонился спиной к мощному стволу и сполз вниз, усаживаясь на торчащий из земли корень.

— Это что же, — произнёс он чуть слышно, — я домовой?

— Точно не банник, — хохотнул мужичок, — и не хлевник. Не похож. Раньше домовым был, это я тебе точно говорю.

Глава 9

Павел сидел, глядя прямо перед собой, и никак не мог сложить в голове два и два. Нет, логически всё более-менее выстраивалось: и домовые, и хозяйство, и всякие полумифические штуки. В детстве он вообще верил в местную легенду, что в особо лунные ночи из могилы встаёт бабка Степанида и бродит по деревне призраком. Даже с пацанами специально ходил на кладбище, чтобы посмотреть на старое надгробие, почти сравнявшееся с землёй.

Слышал он и про злобных банников, и про ведьм, которые прикидывались нормальными бабами, и про то, что рассаду надо сажать на растущую луну, а капусту квасить в четверг. Павел не задумывался о том, была ли у этих народных верований реальная основа, но исправно стучал по дереву и здоровался с зеркалом, если приходилось возвращаться за забытой вещью. Это были мелкие бытовые моменты, настолько прочно вошедшие в обычную жизнь, что они не казались чем-то мифическим или магическим.

А на поверку вон как обернулось…

Разыгрывать его здесь было некому. Реакция хозяйки на появление домового и собственный облик тоже добавляли очков версии соседа. В общем, выглядело всё логично, и он был готов поверить, но одна деталь смущала и не желала вставать на место в общей мозаике реальности.

И деталью этой было то, что сейчас реальный Павел лежал на кровати в квартире и спал. И даже при сильном желании он никак не мог быть домовым в… ну, в какой-то древней деревне. Следовало, наверное, рассказать всё соседу, но он решил придержать язык за зубами.

— Ну, — спросил мужичок, давая понять, что молчание затянулось, — так и будешь сидеть? У меня вообще-то дел полно. Некогда на тебя любоваться.

— А… а какие у тебя дела?

— Надо проверить, как веники на чердаке сохнут. Кота изловить и домой вернуть, чтобы мышей в подвале гонял. А то он, паразит, повадился в поле ходить мышковать, дома почти не появляется.

— Как же ты за ним пойдёшь? Прямо так? А если деревенские тебя увидят?

Мужичок подошёл и ткнул ему пальцем в лоб — вроде бы легонько, но Павел со всей дури затылком в ствол впечатался. В голове загудело.

— Ну что, прояснилось? — спросил он. — Или повторить?

— Ты чего дерёшься? — Павел потёр ушибленное место. — Если не хочешь помогать, так и скажи.

Сосед сделал два шага назад и теперь внимательно разглядывал его, щурясь и теребя себя за бороду.

— В самом деле ты какой-то не такой. Не пойму, что изменилось, но прежнего Пафнутия в тебе не узнаю. Вроде бы снаружи похож, а нутрянка другая… Ну да ладно. Чего только не бывает на белом свете, — он притащил берёзовый спил и уселся на него, поджав под себя ноги. — В общем, слушай…

Лекция об особенностях жизни домовых была похожа на сказку с уклоном в бытовое фэнтези. Потому что основным занятием домового было обустройство быта с помощью волшебных способностей. Ручную работу без всякой магии они тоже выполняли, но в процессе делались невидимыми, чтобы никто их не заметил.

— А можно сделать так, чтобы меня не было слышно? — спросил Павел. — Например, когда надо сделать что-то шумное.

— Можно, конечно, да только зачем? Для тяжёлого и шумного в хозяйстве мужик должен быть. Мы по мелочи занимаемся. Так, поддерживаем порядок и следим, чтобы чего дурного не вышло. Ночью, когда все спят. Или если гость придёт с дурным намерением. Наше дело маленькое и неприметное, а людские дела людям делать. Не все, конечно, домовики хозяйственные — так же, как сами хозяева. У меня, как видишь, порядок, но и хозяин без дела не сидит. Хозяйка тоже с огорода до последней травинки не уходит.

— То есть, у радивых хозяев домовой заботливый? А у лентяев он тоже сильно не утруждается? Так выходит?

— Похоже на то, — уклончиво ответил сосед, — раз на раз не приходится. Если домовой любит порядок, а люди баклуши бьют, он и осерчать может. Начнёт озоровать, душить, лучину гасить… От непорядка в доме у нас характер портится, и появляется тяга к дурному. Но если хозяева сменятся, то домовой может отойти, отмякнуть и перестать пакостить.

Классификация домовых и особенности их поведения Павла интересовали не особо. Гораздо больше его заботила способность отводить глаза и уши.

— Да просто берёшь и желаешь, чтобы тебя не видели. Ничего сложного тут нет. Ты, пока у меня на дворе валялся, тоже невидимым был. А в себя пришёл, так сразу облик проявился. Всё у тебя с этим в порядке.

— Да? — удивился Павел. — Давай я сейчас попробую, а ты мне скажешь, видно меня или нет.

— Я тебя в любом виде различу, — усмехнулся сосед, — но давай, попробуй. Посмотрю, получится или нет.

Павел напрягся, изо всех сил представляя, что его здесь не было. Так старался, что голова от натуги заболела, а перед глазами зароились мушки.

— Хватит рожи корчить, — прервал его мужичок — Нафаня, как выяснилось в процессе разговора. — Такой мордой только гостей незваных пугать. Прости сиди и желай, чтобы любой, кто на тебя смотрит, видел дерево. А тебя перед ним нет.

— Ладно, — он вдохнул-выдохнул и прислонился к стволу, закрыв глаза и стараясь дышать ровно. — Ну что?

— Ну так… Плывёт воздух, но очертания всё равно проглядывают. Стариков, может, и проведёшь, а молодых нет.

— А детей?

— От деток бесполезно скрываться. Они нас видят в любом обличье. С самого младенчества и годов до пяти. Не знаю, что тому причиной, но от чистых душ нам не спрятаться. Поэтому при детях особо не разгуливай, если только при самых маленьких, которые говорить не умеют.

— А животные? — Павел вспомнил, что кошки любили уставиться в пустоту и сидеть долго, замерев столбом.

— По-разному, — Нафаня поёрзал на сидушке. — Кошки да, но не пугаются. А вот овцы могут переполошиться. Но ты вряд ли с ними свидишься, у них там хлевник заправляет. А в дом только кошкам ход есть. У тебя, кажись, нет животинки? Могу дать котёночка, наша недавно окотилась.

— Ну, можно, — Павел почесал в затылке, — а хозяйка возражать не будет?

— Не должна. Чай, не дура, понимает, что в доме без кошки никак. Она и дурное прогонит, и мышей передушит. Если баба глупая, ты ей внушение сделай. Так, мол, и так, нужна в хозяйстве животина. Детям для игрушек, мышам для слёзок. Примет, никуда не денется.

Да, внушение Павел уже практиковал, и у него получилось, несмотря на спонтанность действия. Удобная штука.

— Ну чего, показать тебе котят? Выберешь любого.

Павел кивнул, решив, что отказываться невежливо, а добрососедские отношения нужно поддерживать. К кому ещё ему идти за советом, если не в Нафане? Вроде нормальный мужик, хозяйственный и с пониманием.

Сосед притащил старую корзинку с отломанной ручкой, внутри которого на тряпочной подстилке ползали котята с закрытыми глазами. Рядом бежала кошка. Учуяв гостя, она распушила шерсть и зашипела.

— Тихо, Мура, — Нафаня погладил её по голове, — не сердись. Никто твоих дитяток не тронет.

Он поставил корзину на землю и принялся доставать котят по одному.

— Этот побойчее, вечно на сиське висит. Этот лентяй, но матка его пуще других любит. Этот серёдка на половинку: когда голодный, ест, когда сытый — спит.

— А остальные два?

— Так то коты. Зачем они тебе? Бери кошку. Они к дому привязываются и шляться не будут. Не то что наш оболтус. Видишь, пришлось эту заводить, а то мыши по дому без страха бегали.

— Вот как… Давай тогда ту, что побойчее. Будет и за кошку, и за кота.

— Уговорились, — Нафаня протянул руку для рукопожатия. — Как матку сосать перестанет, можно будет забирать. Не забудь подарок или денежку за кошку дать, а то не приживётся.

— Ладно, — Павел пожал протянутую ладонь, скрепляя уговор. Он пока не знал, где взять подарок или деньги, но идти на попятную было поздно.

Глава 10

Он бы ещё порасспрашивал, да Нафаня велел ему идти домой.

— Всё, ступай. У меня дел невпроворот, а я тут с тобой лясы точу.

Сосед развернулся и исчез, как сквозь землю провалился. Павел моргнул и по смазанному движению возле дома понял, что это было ускорение. Нафаня переместился с одного места в другое так быстро, что зрение не успело отследить его скорость. Здорово! Если у другого домового так получается, значит, он тоже должен иметь такую способность.

Павел встал, отряхнул штаны и пожелал оказаться возле забора, мысленно представляя сверхскоростное передвижение. Представил — но ничего не произошло. Тогда он разбежался, придавая себе ускорение в воображении, но чуда опять не случилось. Пришлось добежать до забора в обычном темпе, перелезть его и пробовать дальше уже в своём огороде.

Технически это был огород Ефросиньи, но раз уж он оказался вроде как домовым, прикреплённым к её дому, то весь участок со строениями тоже отходил ему — под наблюдение и охрану. Павел наметил путь среди грядок, мысленно натянул верёвку между собой и конечным пунктом, вдохнул-выдохнул и дёрнул воображаемую нить на себя. Дёрнул — и впечатался всем телом и лицом в калитку, через которую проходили в огород.

— Ой-ой! — вскрикнул он и повалился на землю, обеими руками зажимая пострадавший нос. Зубы вроде бы остались целы, а вот нос распух и на ощупь был горячим. Да что же ты будешь делать!

Павел перевернулся на живот и подполз к врытой в землю кадушке, в которую собиралась дождевая вода. В ней, как в зеркале, отразилось заросшее бородой лицо со свесившимися по бокам космами. Господи! Он отпрянул и сел рядом, переводя дыхание. Страх божий! Увидишь такое, обделаешься с перепугу. Как только Ефросинья сдержалась, не начала голосить, когда ночью увидела. Не разглядела, наверное, в темноте… Нет, с этим обязательно надо что-то делать. Старость старостью, но ходить пугалом огородным он не хотел.

В курятнике кукарекнул петух, предвещая скорый восход солнца. Небо начало светлеть на востоке, а это означало, что утро не за горами, а за ним и пробуждение — на кровати в своей квартире. За почти минувшую ночь Павел не то что ничего не сделал, он сам чуть не убился и теперь приходил в себя, сидя на мокрой от росы земле. Тут же в памяти всплыли слова Нафани о том, что он не может «силу в руках держать». Кажись, так оно и было.

Павел поднялся, потирая отбитые колени, и побрёл в сторону бани. Надо было взять инструмент, найти подходящую заготовку для шпенька и починить-таки дверь в курятник. А то, получается, яйца съел, а еду не отработал. Непорядок.

Стоило лишь поискать получше, как он нашёл то, чего недоставало: уже готовые шпеньки и клинья, которые можно было подложить под дверь. Павел ещё раз помянул добрым словом рачительного хозяина и пошёл в курятник. Он пока не знал, как именно будет всё делать, но понадеялся, что разберётся на месте.

При его появлении петух начал кукарекать, как заведённый, и пришлось дать ему направленную установку на сон. А потом и вовсе пожелать себе стать невидимым и неслышимым. Павел представил, как вокруг него образовался барьер, не пропускающий звуки наружу, и постарался постоянно удерживать этот образ в сознании.

Сложно было сказать, услышали его возню или нет, но из дома никто не вышел, а куры сидели тихо, не подавая признаков беспокойства. Была бы собака, тогда бы стало понятнее, но сторожевым псом молодая семья обзавестись не успела — и этот вопрос тоже требовал решения в будущем.

— Ах, ты, — ругался Павел, пытаясь совладать с широким и тяжёлым дверным полотном. Размаха рук не хватало, чтобы взяться за оба края. Если он брался за угол, дверь перекашивало ещё больше.

— Ладно, — сказал он сам себе и сел на порожек, — надо подумать.

Если у него была сила, по всем признакам превышающая человеческую, значит, он мог справиться с дверью без особого труда. Просто надо было почувствовать её и применить по назначению, стараясь не разрушить ничего в процессе.

Павел спустился на землю, распахнул дверь и прижал ладони плашмя — одну с внутренней стороны, другую с внешней. А потом прикрыл глаза, сосредоточился — и снял её со шпеньков одним плавным движением: сначала вверх, потом на себя и после этого вниз. Павел поставил дверь на землю, прислонив к стене, и вытер пот с лица. Усталость ощущалась странным образом. Она не была физической, когда мышцы дрожали, а голова кружилась. Она как будто шла изнутри, охватывая всего целиком, вместе с сознанием и разумом. Странно, в общем, ощущалась, непривычно. Но поставленная задача начала решаться, и это радовало.

Он вынул старые шпеньки из пазов и заменил их новыми, смазав маслом, чтобы ходили лучше и не скрипели. Дверь вернулась на место не без труда, но принцип воздействия теперь был понятен, поэтому долго возиться не пришлось. Павел проверил, как всё открывалось и закрывалось, смазал вертушку и направился к дому. Надо было узнать, как обстояли дела в поднадзорном жилище.

А там уже вовсю кипела жизнь. На пороге он чуть было не столкнулся с Ефросиньей, которая пошла доить корову. Павел быстро навесил на себя полог невидимости и прошмыгнул в дверь, коснувшись длинного сарафана плечом.

Тестом сегодня не пахло, зато на столе лежали нарезанные ломти хлеба, варёные яйца, стояла кринка с холодным молоком. Сверху скопились сливки. Павел сглотнул голодную слюну, но к еде притрагиваться не посмел — не для него приготовлено, а для семьи. Он прошёл дальше, разглядывая избу в предрассветных сумерках, а когда его взгляд переместился к печи, увидел на приступке, именуемом голбцом, деревянную кружку с молоком и тарелку, на которой лежал хороший такой ломоть хлеба, отрезанный из середины.

Это что? Это для него положили, что ли? Павел прислушался, принюхался, но никакие животные в доме не ощущались. А само подношение будто манило, приглашая отведать дар от чистого сердца. Здравый смысл выдал секундный сбой, а когда способность мыслить логически вернулась, Павел обнаружил себя сидящим на полу возле печи с куском хлеба в одной руке и кружкой в другой.

Было невероятно, неописуемо, невозможно вкусно. Вот она, сила и мощь натуральных продуктов! Он по кусочку откусывал от ломтя, делал маленький глоток и ждал, чтобы мякиш во рту пропитался молоком. А потом жевал этот деликатес и проглатывал, чтобы тут же откусить снова.

Когда на крыльце послышались шаги, он съел и выпил только половину. Пришлось засунуть недоеденный кусок за пазуху и опрокинуть остатки молока в рот. Он только-только успел поставить кружку на место и залезть под печь, как в избу вошла хозяйка с ведром молока. Она процедила его и снесла в подпол, на холод.

— Фролка, Акулька, — позвала она, — подымайтесь! Утро пришло.

За окном небо было сизым, но птицы уже голосили во всю. Видимо, все здесь вставали с рассветом и в постели долго не валялись.

В трущей глаза Акульке Павел опознал девочку, которая в прошлый раз выглядывала на крыльцо. А зевающего Фролку видел впервые, если не считать беглого обхода дома в первую ночь. На вид пацану было лет семь-восемь, и был он так же русоволос и голубоглаз, как мать с сестрой.

— Собирайся, — велела мать сыну. — Есть дома не будем, возьмём с собой. Корову в стадо я вывела, — обратилась она к дочери. — Как рассветёт, выпусти кур и накорми поросёнка. Со двора не ходи, жди нас. Поняла?

Акулька кивнула, с любопытством заглядывая в корзину, куда Ефросинья складывала еду.

— Я вернусь, как жарко станет. Калитку и ворота запру. Если кто придёт и будет звать, не открывай. Ну всё, — она окинула избу взглядом, проверяя, всё ли было в порядке, — пошли мы.

Девчонка залезла на лавку, чтобы поглядеть на них в окно, а Павел сделался невидимым и выскользнул на улицу. Ефросинья с сыном взяли две косы, грабли, корзину с едой и вышли со двора. Косить — дошло до Павла. Вдвоём. Баба беременная и пацан мелкий. Такими силами на козу не накосишь, не то что на корову и прочую скотину. В детстве он застал то время, когда сено заготавливали вручную, и примерно представлял, какой это тяжёлый труд. Не только скосить и высушить, но ещё привезти домой и сметать в стог.

Павел поколебался, решая, как лучше поступить в этой ситуации: остаться с Акулькой и приглядывать за хозяйством или отправиться на покос и попытаться помочь косцам. Хоть разорвись! И девчонку одну оставлять было страшно и этих двоих было жалко… А ещё на горизонте начало проклёвываться солнце, оповещая, что в его мире тоже скоро наступит утро.

Ладно! Он перепрыгнул через забор и побежал за ушедшими. Если почувствует, что начинает возвращаться в реал, постарается отползти в сторону, чтобы не затоптали.

Глава 11

Павел бежал по обочине, стараясь ступать ближе к краю, где проплешинами росла трава. Невидимые лапти оставляли следы на пыльной дороге, весьма многолюдной в этот час, и следовало проявить осторожность, чтобы эту странность никто не заметил.

Народ спешил по своим делам. Многие были с косами и граблями, как Ефросинья с сыном, кто-то шёл налегке, а некоторые бабы помимо поклажи несли на себе привязанных тканью детей. Рабочий день в деревне начинался рано.

Ночная прохлада ещё чувствовалась в воздухе, но утро обещало быть жарким. В следующий раз надо раздобыть что-нибудь для головы, а то он уже не очень хорошо себя чувствовал. Чем дальше они отходили от дома, тем сильнее ощущалась дурнота. Дошло до того, что Павел схватился за корзину Фролки, чтобы не упасть. Неправильно, конечно, взваливать на пацана свой собственный вес, но свалиться в обморок в таком месте было ещё хуже.

Он стиснул пальцы на переплетённых прутьях, стараясь не висеть всем телом, и подстроил шаг под неровную поступь. Мальчишке было неудобно, корзина оказалась слишком большой для тощего тельца, но Фролка без капризов шёл за матерью на два шага позади, не отставая и не забегая вперёд. Понимал, наверное, что он теперь единственный мужик в семье, и трудился по мере сил.

Поддержка помогла, и Павел снова сравнялся с ними в скорости. Он расцепил пальцы и опять переместился на обочину, но буквально через несколько минут пути вновь почувствовал себя неважно. Что за напасть! Надо побольше ходить, а то за годы сна в земляной норе тело отвыкло и реагировало слабостью на длительные нагрузки.

Так и шли они до самого луга: Ефросинья с косами и граблями, Фролка с корзиной и Павел, время от времени за неё цеплявшийся.

— Корзину под дерево поставь, в тень, — велела Ефросинья сыну и пошла обходить покрытый травой участок на кромке леса.

Из-за малого роста Павлу было плохо видно, но на первый взгляд растительность выглядела сочной, густой и ровной. Хорошее должно получиться сено, если скосить сейчас, пока трава в самом соку. Лишь бы потом дожди не зарядили, и всё просохло за день-два.

По росе косилось легко. Из-под умелых рук Ефросиньи срезанные пласты травы выходили ровными и одинаковыми — как будто строчки прокладывала, стежок к стежку. Фролка тоже умел держать косу и даже взмахи делал правильные, но инструмент был великоват для его роста, и пацану приходилось тратить в два раза больше сил, чтобы просто сделать широкий замах.

Павел отошёл от корзины, рядом с которой так хорошо сиделось, и приблизился к косцам сзади. Он пока не понимал, как помочь и самому не остаться без ног, поэтому сделал с десяток шагов, приноравливаясь к темпу Фролки. А потом, когда подстроился, дотянулся до ручки, и обхватил её правой ладонью. Сначала просто шёл рядом с косцом в ногу, а потом начал постепенно прикладывать силу, вливая её по чуть-чуть, чтобы не переусердствовать.

Фролка всё равно сбился и всадил острый край в землю. Но тут же выдернул, обтёр лезвие пучком травы и продолжил косьбу. Размах оставался таким же небольшим, а вот скорость увеличилась. До матери, он, конечно, недотягивал, но с помощью домового продвигался споро и ловко.

Они прошли один ряд, затем другой и сели под дерево передохнуть и позавтракать. Что-то в этой пасторальной картинке казалось Павлу неправильным. Он отошёл подальше и осмотрел хозяйку с сыном со стороны. Вроде бы нормальные люди: чистые, опрятные, слегка запыхавшиеся после работы и с хорошим аппетитом. И берёза хороша, и небо голубое, и зелень вокруг — а что-то всё равно царапало восприятие, как будто железкой водили по стеклу.

Точно — дошло до него наконец. Павел понял, что было не так: они молчали. За всё время пути, работы и трапезы Ефросинья с Фролкой не перекинулись ни единым словом, если не считать коротких указаний матери. Как так можно?

Павел подошёл поближе и встал прямо перед ними, скрестив руки на груди. Будучи невидимым, он мог без стеснения разглядывать лица, угадывая, какие мысли бродили внутри. Фролка жевал и вертел головой, отвлекаясь то на пролетевшую птицу, то на треньканье букашек в траве. Ему было интересно, и он познавал мир в меру возможностей, но не смея нарушать тишину. Ефросинья жевала молча, глядя перед собой невидящим взором. Казалось, ей всё равно было, что творилось вокруг и что именно она ела, настолько механическими были её действия. И глаза — пустые, равнодушные. Страшные.

Не так должна выглядеть и ощущаться мать, у которой двое, а скоро будет трое детей.

«С сыном поговори, — отправил мысленное указание Павел. — Что он, как сирота, при живой матери».

Ефросинья нахмурилась и огляделась; взгляд её прояснился.

— Ты ешь, ешь, — она придвинула Фролке яйца и отвернулась, опять впадая в безучастное оцепенение.

«Спроси у него что-нибудь».

Она повернулась к сыну и замерла, разглядывая его с некоторым удивлением, как будто долго не видела и теперь осознала, как сильно он изменился.

— Устал?

— Нет, — ответил Фролка.

Соврал, конечно, но глупо было бы ругать его за эту ложь — не та ситуация.

«По имени его назови. Что ты, как неродная? Пацан без отца остался, а ты его даже пожалеть не можешь. Ему тоже нелегко».

— Ничего, — сказала Ефросинья, — всё наладится.

Она притянула сына к себе, прижимая к груди. Левая рука обнимала худенькие плечи, правая рассеянно перебирала волосы.

— А ты откуда знаешь, мати?

Ефросинья помедлила с ответом, будто бы прикидывая, как лучше выразить мысль.

— Мне Дедушко показался.

— Дедушко? — встрепенулся Фролка. — Правда?

— Правда, правда. Ночью это было. Сначала думала, во сне привиделось, а теперь поняла, что на самом деле хозяин у дома появился.

— Как это?

— Дела сами делаются, — она наклонилась и произнесла шёпотом: — Помнишь, хлеб какой пышный получился? Только, чур, никому не сказывай. Нельзя о таком болтать.

— Но ты же говоришь, — Фролка поднял на неё голубые глаза с белёсыми ресницами.

— Потому что ты спросил, вот и говорю. Дом теперь не пустой, будет кому приглядывать. Я и Акульку решилась оставить, потому что не одна она там.

На этих словах у Павла закружилась голова. Он опустился на землю и на карачках пополз в тень, ближе к деревьям, продолжая при этом прислушиваться к разговору.

— Когда он ночью показался, я спросила, к чему это: к добру или к худу. И Дедушко мне ответил, что к добру. Теперь точно дом продавать не стану. Сами справимся, — она посмотрела на часть луга с нескошенной травой и упрямо поджала губы. — Должны справиться.

Павел сидел ни жив ни мёртв. Ему внезапно открылся весь масштаб его случайного вмешательства в чужую судьбу. Он ляпнул, не подумав, а Ефросинья поверила и теперь строила жизнь, опираясь на его обещание.

Какая ответственность! Павел обхватил гудевшую голову руками и закачался из стороны в сторону. Надо бы доползти до корзины и потрогать её, да сил совсем не осталось. Не потерять бы невидимость… Он на всякий случай скрылся за деревом, прячась за ствол от людских глаз.

Именно в этом месте застало его пробуждение. Штора с шумом отъехала в сторону, и в комнату ворвался яркий солнечный свет. Даже с закрытыми глазами это было неприятно.

— Вставать пора, — послышалось со стороны, и он едва не застонал от разочарования.

Мало того, что сон прервался в очень важный момент, так ещё и сиделка на этой неделе была другая — та, которая ему не нравилась. Поскорее бы вечер.

После не особо вкусного обеда Павел решил посчитать овец. Даже если не уснёт, то хотя бы даст нагрузку мозгу, чтобы ему побыстрее потребовалась перезагрузка. Серые барашки прыгали через забор один за другим, и внезапно вокруг стало жарко. Солнце парило во всю, и пахло подсыхающей травой.

— И что ты мне сделаешь? — раздалось сбоку. — Молоко на губах не обсохло, а всё туда же!

Павел приподнялся и выглянул из-за дерева. Поодаль, на краю скошенного участка, на тонких ногах стоял Фролка, держа грабли, как рогатину. Он тыкал ими в воздух, угрожая стоявшему перед ним то ли мужику, то ли парню — со спины было не разобрать.

Глава 12

— Не смей траву портить! — выкрикнул Фролка, сжимая черенок побелевшими пальцами. — Всё матери скажу!

— Валяй! Посмотрим, что она делать станет. Да я тебе сразу говорю — ничего. Поплачет разве что…

Павел поднялся, и едва устоял на ногах. Его подташнивало и покачивало; вдобавок очень сильно кружилась голова. Вроде бы в тени лежал, отчего же так плохо? Он прижался к стволу, чтобы сохранить вертикальное положение, и потянулся к корзине, как к спасательному кругу. Наверное, это было самовнушение в чистом виде, но буквально через несколько секунд ему стало легче. Мистика, какая-то, честное слово. Не с корзиной же ему теперь ходить: её видно будет, да и великовата она для его полуметрового роста.

Он заметил выбившийся из общего плетёного полотна прут и с усилием отломил самый кончик, прислушиваясь к себе. К корзине он больше не прикасался, но самочувствие оставалось сносным. Вот и славно. Павел сунул эту щепку за обмотку и смело шагнул в сторону Фролки — пацану требовалась помощь.

Неизвестный оказался кругл лицом и широк телом. Видно было, что ел сладко, спал мягко и ни в чём себе не отказывал. Мелкому мальчишке одного удара хватило. Он сбил Фролку с ног, выхватил грабли и замахнулся, собираясь ударить со всей силы. Нет, не просто ударить, а покалечить или вовсе убить.

Павел побежал, что есть мочи, понимая, что не успевает. Расстояние было слишком большим, а шаги слишком маленькими. Лишь в самый последний момент, когда грабли устремились вниз, он вспомнил про утренние упражнения с перемещением — и тут же, не тратя время на раздумья, наметил точку и дёрнул невидимую верёвку, за долю секунды перемещаясь в пространстве.

Помня о прошлой неудаче, он сумел сгруппироваться в полёте и врезался в противника боком, подсекая колени.

— А-а-а! — закричал парень, не ожидавший нападения сзади, и завалился на спину.

— Вот тебе! — не сдержался Павел, запрыгнул ему на живот и вцепился руками в горло. Крепко так вцепился, со знанием дела, надавливая большими пальцами на кадык и не давая сделать вдох. Как будто не в первый раз такое проделывал, и тело помнило, как именно нужно действовать. То есть, душить людей.

Поверженный противник ёрзал по земле, пытаясь скинуть с себя невидимое нечто, по одному отгибал сжавшиеся на горле пальцы и хрипел что-то нечленораздельное. Павел уселся сверху, не ослабляя нажим, и наклонился к уху:

— Пацана и всю его семью обходи дальней дорогой, — проговорил он, приправляя слова изрядной долей внушения. — Если ещё раз сунешься, не сносить тебе головы.

Он расцепил пальцы, но слезать не спешил, закрепляя воспитательный момент. Виданое ли дело, на ребёнка нападать! Если бы не вмешательство Павла, всё могло закончиться очень плохо. Такое не должно остаться безнаказанным: не потому, что Фролка с недавних пор стал «своим», а потому, что это попросту подло и бесчестно.

На широкой груди сидеть было удобно, пусть и жестковато. Павел скрестил ноги по-турецки и вперился в лицо противника — бледное, отдающее синевой, с трясущимися губами. Дыхание было поверхностным, мелким, как будто парень никак не мог сделать полноценный вдох… Хотя почему как будто? Он действительно не мог его сделать, потому что мешала давящая на грудь тяжесть.

Павел понятия не имел, сколько весил в теле домового, но судя по вздувшимся на шее венам и проступившей на лбу испарине, немало. Поверженный противник дышал с трудом, шумно втягивая воздух, но сопротивляться перестал. И даже не пытался сбросить с себя тяжёлое нечто.

Он же невидимый! До Павла дошло, почему парень выглядит испуганным, а Фролка так вовсе отполз в сторону и сидел там, вылупив глаза и прикрыв рукой рот. Судя по разговору матери с сыном, здешние люди верили в сверхъестественное и знали о существовании домовых. Сейчас они, конечно, были не дома, но на неизвестную силу отреагировали так, как сделал бы любой человек — испугались и вели себя покорно, чтобы не рассердить злобного нелюдя ещё больше.

Для Павла ситуация выглядела забавной, но он постарался поставить себя на их место — например, встретить лешего в своём реальном мире — и понял, что тоже обделался бы со страху.

— А теперь поднимайся и уходи! — проговорил он негромко, стараясь звучать зловеще и потусторонне. По тому, как вздрогнул парень и как задрожали у него руки, стало ясно, что впечатление произвести удалось. — И не смей никому об этом рассказывать. Понял меня?

Парень кивнул. Он кивал болванчиком до тех пор, пока Павел не слез с него и не отошёл в сторону. Даже после освобождения продолжал лежать какое-то время, а потом неуклюже повернулся, встал на четвереньки и пополз прочь, подвывая от страха. Вот те на… Павел почесал в затылке, раздумывая, не переусердствовал ли с воспитательными мерами, но потом вспомнил, что этот детина угрожал ребёнку — и решил считать, что сделал всё правильно. Ладно, где там ребёнок?

Павел обернулся и послал Фролке мысленную команду перестать бояться. По тому, как внимательно голубые глаза следили за его перемещением, можно было догадаться, что его заметили.

— Видишь меня? — спросил он, решив не ходить вокруг да около.

Пацан вздрогнул и сглотнул, прижимая к груди грабли. Он подобрал их, пока Павел воспитывал подонка, и сидел с ними в обнимку, цепляясь за знакомое и понятное.

— Чутка, — прозвучало в ответ еле слышно. — Как марево в зной. И шевелится.

— Чего надо было этому поганцу?

— Траву хотел испортить. Чтобы мы без сена остались.

— Зачем? Какое ему дело до чужой травы?

Фролка огляделся по сторонам и подался вперёд. Страх в нём пошёл на убыль, и любопытство взяло вверх.

— А ты кто?

А кто он? Павел вздохнул, понимая, что опять вмешался и изменил то, что должно было случиться. С одной стороны, он был гостем в этом мире и должен был подчиняться правилам. Но никто не подумал разъяснить их ему, поэтому приходилось действовать наугад — так, как подсказывал жизненный опыт, совесть и сердце. Поэтому, с другой стороны, моральные принципы из другой жизни остались с ним и не позволили спокойно смотреть на то, как большой и сильный обижает маленького и слабого.

Наверное, это было совсем не его дело и домовые таким не занимались, но Павел считал себя полноценным участником событий, а не простым статистом, которого поместили сюда в качестве декорации. Чем бы ни руководствовалось Мироздание — или кто там ещё — позволив ему начать жить в другом мире, его личность осталась с ним.

Фролка сидел, не сводя с него глаз, и ожидал ответа. Павел пригладил бороду, растрепавшуюся во время схватки, и выдал ему единственно верную для этого мира информацию.

— Дедушко.

— Ой!

Павел думал, что пацан испугается и, чего доброго, начнёт истерить, но всё вышло совсем наоборот. Ему обрадовались, как родному.

— Правда? — спросил Фролка, кусая губу. — И ты ушёл так далеко от дома, чтобы приглядывать за мной? Разве можно?

— Будешь много знать, скоро состаришься, — буркнул Павел. — Мать твоя где?

— Как скосили, домой пошла. А я остался сено шевелить, чтобы просохло до вечера. Она потом придёт с лошадью, увезём скошенное к дому.

— А… Хорошо, — Павел не знал, что ещё сказать. — Я тогда спать лягу. В корзину заберусь. Будете уезжать, меня с собой заберите.

Фролка закивал послушно.

— Да, Дедушко. Так и сделаем. Знаю, что нельзя тебе далеко от дома уходить, но сейчас обратно отнести не могу, — он развёл руками, — надо за сеном следить.

Павел поставил себе в памяти заметку, чтобы при встрече расспросить Нафаню об особенностях перемещения в пространстве. Если даже мальчишка в курсе, то ему точно нужно об этом знать. Он вспомнил про накатывающую волнами дурноту и предположил, что она как раз была связана с тем, что он отходил всё дальше от дома. А ещё о том, что в реальном мире мог проснуться в любой момент.

— Всё, я спать.

Он дошёл до корзины, залез в неё и только-только успел улечься поудобнее, как его вырвало из этой реальности в городскую квартиру. Да что ж ты будешь делать…

Глава 13

Сиделка не любила свою работу. Это было видно по брезгливо поджатым губам, резким движениям и скупым словам, которые она кидала в сторону клиента, как подаяние. Павел решил считать себя клиентом, потому что покупал услуги, но эта бабёнка, очевидно, полагала, что делает ему одолжение.

На контрасте со сменщицей раздражение с её стороны чувствовалось особенно остро. Павлу не нужна была жалость, не нужно было сочувствие или понимание. Всё, что требовалось от наёмного персонала — это хорошо выполнять работу, за которую агентство брало немалые деньги. Но на этой неделе всё делалось на отвали и по диагонали. Пожаловаться, что ли?

Высказывать претензии, будучи бревном с говорящей головой, Павел не стал. Он решил потерпеть эти семь дней и в следующий понедельник завести разговор с «хорошей» сиделкой.

— Еда.

Тарелку с супом поставили ему на грудь и начали пихать ложку за ложкой в рот. Было горячо, невкусно и слишком солёно, но его мнение никого не волновало.

— Хватит, — произнёс Павел, уворачиваясь от очередной порции супа, — наелся. Второе не буду.

Сиделка зыркнула исподлобья и молча ушла, даже не подумав вытереть ему губы и дать прополоскать рот. Ну что за женщина, а… Теперь до самого вечера Павел будет лежать, глядя в потолок и мечтая о том, чтобы день закончился побыстрее. А в другой комнате сиделка будет так же страстно желать окончания смены.

То ли дело в деревне, когда работа поджидает на каждом шагу и нет ни одной свободной минутки. Надо первым делом закончить с полом в бане, чтобы там можно было мыться. А то лето быстро пролетит, зачастят дожди… Дома в лохани особо не намоешься. Когда младенчик родится, Ефросинье точно будет не до старших деток и их мытья. Дай Бог со всем остальным управиться, и чтобы ребёнок родился спокойным. Не как София, которая первые месяцы не слезала с рук: днём с Аниных, ночью — с отцовых.

Павел улыбнулся, вспомнив, что она помещалась на одну руку, от кончиков пальцев до локтя. Такая маленькая была при рождении и такая большая вымахала. Её даже на взрослые аттракционы пропускали, потому что рост позволял.

Он усмехнулся. Не грустно и не весело, а как-то смиренно, что ли. Когда понимаешь, что всё уже было, прошло и больше не повторится. Горько и печально, но в минуты слабости можно было возвращаться назад и вспоминать не тот злополучный летний день, а выписку из роддома, первое слово и первые шаги.

Павел сглотнул выросший в горле ком и сделал глубокий вдох через нос. Что-то его развезло не ко времени. Вроде бы только-только успокоилось, поутихло — и опять нахлынуло по новой. Интересно, Фролка в школу уже пошёл? Если у них там вообще школа есть. Может, живут неграмотными. По крайней мере, ничего похожего на книги или тетради он в доме не видел.

Вечером сиделка погасила везде свет и ушла, не прощаясь. Дома сразу стало уютнее. Шторы в его комнате задёрнуть забыли, а он не стал напоминать, чтобы лишний раз не нарваться на полный неприязни взгляд. Лежал теперь, глядя, как в свете фонаря снежинки летели сначала в одну сторону, а потом, когда направление ветра менялось — в другую. Ощутить бы сейчас колкую метель лицом, вспомнить, как от резкого порыва перехватывает дыхание, и наклоняешься, прикрываясь рукой, но продолжаешь идти против ветра. Может, повезёт, и он ещё почувствует холодное дыхание зимы — но не здесь, а там. Павел пока не знал, как правильно называлась та сторона, но чаще всего думал о ней, как о деревне. Летом они в деревню к матери всей семьёй ездили, а сейчас он один это делает. Только деревня другая. И сам он другой.

— А ну, кыш! — раздалось вдалеке сердитое. — Сказала же, к корзине не бегать! Или хотите, чтобы осерчал Дедушко?

Тут же послышался топот босых ног, и Павел понял, что проснулся в другой реальности. Он лежал в корзине, накрытой сверху тканью. Звуки стихли, и больше никто не топтался вблизи — только мыши, которые скреблись в подполе, как будто у себя дома. Непорядок. Если они летом там пешком ходят, что же будет осенью, с наступлением холодов? Надо поскорее кошку у Нафани забирать, а то расплодятся, потом долго не выведешь.

Было бы хорошо ещё собаку завести. Лучше большую и сторожевую, чтобы чужие побоялись нос во двор совать. Павел по понятным причинам не всегда может находиться поблизости, а вот собака в его отсутствие могла бы охранять дом.

Он вылез из стоявшей в сенях корзины и подошёл к небольшому оконцу. На улице было ещё светло. Значит, сегодня он уснул раньше и люди ещё не спали. Можно пока сбегать к соседу, раз уж никакими делами прямо сейчас он заниматься не будет. Павел осторожно приоткрыл дверь и вышел во двор.

Нафаня встретил его возле забора и не предложил зайти внутрь.

— Чего надо? — неприветливо спросил он. — Опять тебе дома не сидится?

— У меня вопрос. Как раз про дом и уход из него. Что будет, если отойти слишком далеко?

Нафаня смерил его внимательным взглядом с головы до ног, будто бы подозревая в злом умысле, но всё же ответил.

— Можно назад не вернуться. У домовиков с домом связь сильная. Они от него силу получают. Чем дальше уходят, тем слабее делаются. Если силы кончатся, совсем сгинуть недолго...

— А если нужно сходить куда-нибудь по делу?

— Дом — наше дело. Ну, двор ещё. Ко мне по-соседски могёшь добежать, но дальше лучше не пробуй. Ты и без того на голову тёпленький, кто знает, сколько протянешь…

— А если очень надо, — не унимался Павел. — Всякое в жизни случается.

Нафаня скривился и стал похож на настоящего домового, каким его изображали в книгах. До этого он выглядел, как мужичок в годах, но очень маленького роста. Сейчас же истинная сущность отразилась на лице.

— Возьми с собой что-нибудь. То, что в доме давно находится и часто используется. Голик, например. Через него связь с домом будет удерживаться.

Ага! Не зря он прутик от корзины отломил. Как чувствовал, что это ему поможет. Похоже, тело помнило многое и в непонятных ситуациях действовало само.

— Ладно, понял, — кивнул Павел. — И ещё один вопрос у меня есть…

— Надоел ты пуще горькой редьки, — проворчал Нафаня. — Что привязался, как банный лист? Живи своим разумом.

— Я бы и рад, да не помню ничего, — он развёл руками, — уж не обессудь. А хозяйство большое, необихоженное. Пока сам буду разбираться и тыкаться, всё мхом порастёт и паутиной затянется.

Нафаня присвистнул.

— Знамо дело, одному не управиться. Банник и хлевник, поди, в пожаре сгинули. А так бы тоже делом занимались, за скотом приглядывали, да за баней — чтобы угли из печи не падали и не угорел кто.

— Где бы их взять? Банника с хлевником?

— Нешто я знаю! Если только у хозяев сманивать. Да от хороших не пойдёт никто, ещё и домовик по шее надаёт, чтобы на чужой двор не совался. А у плохих хозяев они ленивые, проку от них мало. Даже если перейдут, вреда от них будет больше, чем пользы.

— А если, например, пожар был, но баня уцелела, — предположил Павел. — Там же может банник остаться?

— Если его с собой в новую баню не забрали, то может. Только, — Нафаня поморщился, — они дичают быстро. Каши с ними не сваришь… Бывает, помрёт одинокий старик, в дом никто не заселится, так они там продолжают жить. Не знаю, я по таким местам не хожу, мне своих дел хватает.

— Благодарю, — Павел поклонился, — теперь примерно понял. А ещё не подскажешь, где тут можно собаку раздобыть, а? Чтобы дом охраняла от злых людей.

— Такую только самому выращивать. Кутёнком брать и натаскивать. Чтоб тебя слушалась, а других гоняла.

Павел вздохнул и пригладил бороду.

— Это долго… Мне бы сейчас надо, а то ходят всякие…

— Так сам обернись — и всех делов, — Нафаня пожал плечами. — Не каждый же день к вам ходят.

— Это как? — не понял Павел. — Как это — обернуться?

— Да вот так.

Нафаня подпрыгнул и пропал — буквально на долю секунды. И тут же на его место приземлился кот — большой, лохматый, дымчато-серый.

— Вот, — произнёс он голосом соседа. — Я в кота перекидываюсь, а ты в чёрного пса. Неужто забыл?

Нет, Павел не забыл. Он просто не знал. И если бы не видел превращение своими глазами, не поверил бы, что такое возможно.

— С ума сойти, — только и смог произнести он, садясь на землю, — как в сказке.

— А вот этого не надо, — кот подпрыгнул и обернулся Нафаней. — Мне разумные соседи нужны. Ты дурной, конечно, но не буйный. А в животину перекидываются, когда есть нужда из дома днём выйти. Котов и собак здесь немеряно, никто их не считает. Так что можешь сам лаять, покуда псом не обзаведёшься.

Глава 14

— Расскажи, а? — попросил Павел. — Как это проделать. Я не помню.

— Да нешто я знаю, как. Оно само получается. Просто желаешь — и всё.

— То есть, ты решил в мыслях, что хочешь сейчас превратиться в кота — и больше ничего? Заговоров или заветных слов, получается, не надо говорить.

— А зачем? — Нафаня почесал в затылке. — Что мы, ведьмаки какие? Нам с рождения это умение дано. Ты же, когда видимость скрываешь, ничего не шепчешь? Ну, тут то же самое.

— Да? Надо попробовать.

— Вот только давай подальше от моего двора, — нахмурился сосед. — Не хватало ещё, чтобы тебя тут кто из моих заметил. Старшаки ещё ничего, а мелочь испугается. Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а то ведь я и осерчать могу.

— Да ладно тебе, — произнёс Павел примирительно. — Сразу бы сказал, что занят, я бы ушёл. Я же по-соседски заглянул, по делу, не ради любопытства.

— А, — Нафаня махнул рукой, — мои опять ругань затеяли. Надо проследить, как бы чего не вышло. А то хозяин горяч, за словом в карман не лезет. Хозяйка ему тоже не уступает… Не разодрались бы…

— О-о-о, — глубокомысленно протянул Павел. — Я и не знал, что домовые следят за семейной жизнью.

— Много будешь знать, много будешь забывать. В каждой избе свои порядки, по себе не меряй. Всё, пошёл я. Не приходи больше, надоел.

— За кошкой приду.

— Сам позову, — через плечо бросил Нафаня и перепрыгнул высокий забор без видимых усилий.

Павел развернулся и побежал в сторону дома. Несмотря на намеченные дела первой важности, желание попробовать себя в обороте пересилило здравый смысл. Он схоронился за баней, где его не было видно, и попробовал сменить облик. Прыгал-прыгал, да всё без толку: только ноги отшиб и локтем за забор зацепился. Теперь рубаху надо зашивать, а то прореха на рукаве.

Ладно, раз уж оказался рядом с баней, начнёт сегодня с неё. Архип доски в размер напилил, оставалось лишь уложить, подогнать и закрепить. Да, ещё же пропитать нужно, но чем, Павел не знал. Попросит «хорошую» сиделку найти информацию в интернете и сделает.

Он управился с полом до полуночи и заглянул в дом — проверить, всё ли в порядке. Ефросинья с детьми спали, а на печном приступке его опять дожидалась еда — молоко и хлеб. Павел по-хозяйски сел за стол и поужинал, никуда не спеша и смакуя каждый кусочек. Такая жизнь ему определённо нравилась. Хорошо, что Ефросинья отказалась продавать дом. Ему совсем не хотелось видеть Никодима хозяином: была в нём червоточина, которая портила приличный с виду образ. Эх, не расспросил Фролку толком про парня, который на него напал.

Внутреннее чутьё вместе с жизненным опытом подсказывали, что визит Никодима и появление на лугу парня были связаны между собой. Если так, это означало, что они не смирились с отказом и будут продавливать своё намерение заиметь дом любыми способами — от законных до самых подлых. Павел прокрутил в голове детали лугового происшествия и решил, что всё сделал правильно. Велика вероятность, что этот противник больше не сунется. Но это не отменяло того, что теперь они могли действовать втихую, исподтишка.

Как же ему не хватало времени! Если бы только он мог остаться здесь на день, он бы успел сделать и узнать многое. А если — от этой мысли в животе похолодело — в самом деле, если у него появится вариант остаться здесь навсегда, что он выберет? Бессмысленное человеческое существование там или полная забот жизнь в теле домового здесь?

Внезапная мысль пришла, и Павел испугался её появления. Неужели он всерьёз рассматривал такую перспективу? Нет, это всё от безделья. Когда руки не заняты, голова начинает чудить. Значит, хватит отдыхать. Пора приниматься за дела.

Павел вернулся в баню, прихватив голик из дома. Там он собрал инструмент вместе с остатками материалов и перенёс их в сени, подмёл пол, а затем натаскал дров. Можно было принести воды из колодца, да только её некуда переливать, а бродить ночью по дому и греметь кадушками, когда все спят, не хотелось. Скорее всего, банная утварь хранилась в другом месте.

В планах давно значилась проверка чердака. У Нафани там сушились веники. Велика вероятность, что здесь они тоже есть. Надо бы проверить и, если Архип не успел, нарезать самому, пока берёза в соку. Ефросинье точно сейчас не до веников, а дети малы слишком, чтобы самим это сделать. Хотя… если привезти ветки во двор, с остальным бы они управились. Невелика премудрость — веники вязать.

Был бы банник, Павел оставил бы его на хозяйстве, а сам занялся прочими делами: теми же самыми вениками, покосом травы и выяснением подробностей о Никодиме. Но хозяйствовал он пока один, поэтому приходилось рассчитывать на свои силы. А что, если выйти ненадолго и проверить окрестности? Вдруг попадётся заброшенное хозяйство.

Павел взял голик, чтобы не терять связь с домом, и вышел на дорогу. Деревня спала. Лишь изредка кое-где погавкивали собаки, да со стороны пруда слышались всплески. Так, куда лучше пойти? Он закрыл глаза и втянул носом воздух, наполняя грудь. Ну же, истинная природа домового, подсказывай.

Надышался так, что голова закружилась, но ясности всё равно не появилось. Ну и ладно. Будет действовать логикой. Где в селе можно найти заброшенные дома? Скорее всего, в низине или на отшибе — то есть, там, где не очень хорошее место для проживания. Выкупать землю и заселяться туда, где условия не очень, не каждый захочет. Значит, надо спуститься вниз с пригорка и пробежаться по берегу пруда до околицы — сначала в одну сторону, а потом в другую, если позволит время.

Павел в самом деле побежал. Он не рискнул тратить силы на перемещение, потому что собирался уходить далеко от дома. А бегалось ему приятно и легко, как будто был он не сморщенным старцем, а легконогим молодым пацаном.

По правую руку от дороги не нашлось ни одного заброшенного хозяйства. Павел намеренно заглядывал за каждый забор, но там на него либо лаяли собаки, либо молча смотрели ухоженные грядки. В паре домов он нарвался на сердитый приём, когда потревоженные появлением незваного гостя домовики ругались и кидались поленьями. Попасть не попали, но дружить с ними желания не возникло.

Он вернулся к дороге и начал исследовать дворы с левой стороны. Тут картина была примерно такой же, но домов оказалось поменьше. С заболоченного ручьём луга тянуло сыростью, и под ногами чавкала вода. Не самое удобное место для жизни — и холодно, и сыро. Павел добежал до конца улицы, завернул за угол и наткнулся на то, что искал: завалившийся забор, за которым виднелись старые строения. Сам дом казался крепким, но крыша кое-где прохудилась, а незакрытую дверь перекосилась так, что её проще было снять и заменить на новую.

Он осторожно пролез в заросший высокой травой двор, принюхиваясь и приглядываясь, но никто не выбежал навстречу с проклятьями — только ночная птица сорвалась с ветки дерева, испуганно лопоча что-то на птичьем.

— Есть кто-нибудь живой? — спросил он на всякий случай. — Я пришёл с миром.

Ответом ему была тишина, и он двинулся дальше, отводя руками стебли, норовившие выдрать волосы. Первым делом Павел заглянул в подвал дома, но там даже мышами не пахло — настолько отсыревшим и прогнившим оказалось подполье. От бани остался лишь остов печи, да бревенчатые стены по периметру. Всё остальное под влиянием влаги и времени обветшало и обвалилось. А вот хлев, стоявший в глубине двора, выглядел лучше прочих строений.

Павел потянул за ручку, и она осталась у него в руках. Он просунул пальцы в открывшуюся щель и с усилием дёрнул дверь на себя — та подалась, но выла и скрипела при этом так жалобно, как будто живое существо от боли.

— Я потом всё назад верну, — пообещал Павел, — прости за беспокойство.

Он протиснулся внутрь, по-кошачьи вглядываясь в темноту. Скотины тут давно не водилось, но в яслях до сих пор виднелось полуистлевшее сено, а дверцы между перегородками открывались без скрипа. Как будто кто-то продолжал приглядывать за хлевом даже после того, как хозяйство опустело.

Павел прислушался, принюхался и направился туда, куда его понесли ноги — в самый дальний угол, где когда-то обитали куры. Он отвернул вертушку и вошёл в курятник, пытаясь понять, куда именно вело его внутреннее чутьё. Оно, как магнитом, тянуло дальше, под насест. Павел присел, вглядываясь в темноту, но ничего особенного не увидел — только запачканная помётом стена и чистая подстилка под ней. Зачем убирать навоз и стелить свежую солому, если в курятнике нет птиц? Удивительно.

Он присел и поддел подстилку рукой. Истлевшие от старости стебли рассыпались в пальцах, но Павел продолжил копать, отгребая в сторону почти метровый слой. В самом низу, на досках пола, лежало свернувшееся клубком существо. Оно было похоже на очень худого и очень низкорослого ребёнка, но когда Павел вытащил его на улицу, при свете луны стали ясно видны морщины, залысины и проступавшие сквозь кожу кости.

— Эй, — потряс он впавшего в беспамятство хлевника, — просыпайся. Я пришёл за тобой. Пойдём ко мне жить.

Хлевник открыл мутные глаза и уставился на него рассеянным взглядом. Казалось, он не понимал, что ему говорили.

— Мууу, — прозвучало чуть слышно, — беее, меее.

Глава 15

Ну точно, прав был Нафаня. Одичал он без людей, не соображает, что к чему.

— Ничего-ничего, — успокоил то ли его, то ли себя Павел, — разберёмся. Как одичал, так и обратно нормальным станешь.

Он не стал добиваться согласия и решил всё единолично. Хуже, чем есть, от переезда точно не станет. Там хлевник хотя бы будет жить в тепле и в своей среде, с животными. Авось, в подходящем окружении навыки восстановятся сами собой. А если застопорится всё, так Павел поможет. В самом крайнем случае, если будет пугать и портить скотину, вернёт его на место.

Павел вышел со двора с хлевником на руках и поспешил в обратную сторону. Времени у него оставалось не так уж много, и надо было обязательно довести начатое до конца. Кто знает, как дикарь отреагирует на незнакомое хозяйство, чужих людей и новых животных…

Он добежал до моста и спустился вниз, чтобы перевести дух и умыть подопечного — уж больно жалким и замурзанным выглядел он в лунном свете. Похож был на голодающих детей Африки, такой же истощённый и измождённый. Павел не стал подходить к пруду, берега которого поросли камышом и выглядели неприступными. На мостки он тем более не рискнул бы сунуться, особенно ночью. Во-первых, его могли заметить люди. Во-вторых, в воде тоже ощущалось чьё-то присутствие. Пусть они с водяным оба относились к нечисти, вступать в контакт с неизвестным, да ещё на его территории, не хотелось. Раз уж домовые так ревностно охраняли свои угодья от чужаков, то что говорить о хозяине пруда. Утащит под воду — и останется хозяйство без пригляда.

Павел спустился к ручью и присел на корточки, укладывая ношу на одно колено. Он хотел просто умыть хлевника, чтобы освежить холодной водой и пробудить от долгого сна, но тот, ощутив влагу, встрепенулся и повёл носом — откуда только силы взялись. Хлевник сполз с рук и припал к ручью, жадно хлебая воду, а когда напился, плюхнулся на задницу и посмотрел на Павла осоловевшим взглядом.

— Напился? — надо было поддержать контакт. — Лучше тебе? Тогда пошли дальше.

За пазухой лежал кусок хлеба, оставшийся с прошлой ночи. Павел достал его и сунул хлевнику.

— Есть будешь? На.

Тот обхватил хлеб костлявыми пальцами, больше похожими на птичьи лапы, и заурчал, впиваясь в него зубами. Он не кусал, а по-звериному отрывал кусочки и глотал, не жуя.

— Вот и ладно, — проговорил Павел, радуясь хорошему аппетиту. — Основные рефлексы в норме, значит, остальное тоже приложится.

Ноша была лёгкой, и никаких трудностей с перемещением он не испытывал. А ещё очень помогал заткнутый за пояс голик, обеспечивавший бесперебойную связь с домом. Если бы не выпадения из этой реальности, можно было бы обойти всё село. Гладишь, нашёл бы и банника, и щенка подходящего.

Хлевник заглотил еду, облизал пальцы и притих, вцепившись домовому в воротник — как ребёнок, честное слово. Хотя, кто знает, может, и ребёнок. Павел не умел определять возраст местных обитателей на глаз.

— Звать тебя как? — спросил он. Надо было помаленьку налаживать связь с будущим… ну, пусть будет коллегой.

— Мрр, — ответил хлевник.

— Мыр? — переспросил Павел, а когда ему в ответ кивнули, добавил: — Ну, Мыр так Мыр. А я Пафнутий. Домовой. Дом у нас новый, я там пока один управляюсь. Тебя вот нашёл и к себе несу. Будешь за нашим скотом приглядывать?

— Гы.

Павел посчитал ответ утвердительным, и продолжил рассказ.

— Корова имеется, овцы, поросёнок, куры… Лошадь, — добавил он, вспомнив слова Фролки, — или конь, не знаю. Скоро кошка появится. И хотелось бы ещё собаку завести, но пока не получается.

— Гы.

— Смотри, не озоруй и животину не порти! Понял? А то обратно унесу!

Мыр сверкнул на него глазами и промолчал, лишь покрепче уцепился за ворот. И ничего не дикий, просто со сна все слова позабыл. Павел вспомнил, как сам вылез из земляной норы и долго бродил в подполе, соображая, где очутился. У Мыра примерно то же самое, только сознание своё осталось.

Поднимаясь в гору, Павел почувствовал неясное беспокойство. Вокруг было тихо, и даже собаки не лаяли, но на душе сгустились сумерки. Он остановился, прислушиваясь к себе и Мыру, но не ощутил никакой опасности от хлевника. Источник беспокойства скрывался в другом месте. А какие у него были места, из-за которых приходилось волноваться? Только дом, двор и проживающие там люди с животными. Павел покрепче прижал к себе ношу и перешёл на бег. Внутреннее чутьё требовало поспешить — или так проявляла себя связь с домом, он пока не разобрался.

Павел свернул с дороги и побежал изо всех сил. Мыр притих и сторожко вглядывался в темноту сверкавшими глазами.

— Что-то беспокойно на душе, — пояснил Павел на бегу, — будто что дурное должно произойти. Потому и спешу. Да почти пришли уже.

Он перемахнул через забор и едва удержался от крика. Возле курятника, на фоне светлой древесной стены, чернела мужская фигура. Не особо внушительная, но точно принадлежавшая взрослому и не похожая ни на кого из «своих» людей.

В руках у мужика виднелась какая-то посудина. Когда он снял с неё крышку, до чуткого носа домового донёсся запах дыма. Незваный гость дёрнул на себя дверь курятника и сыпанул внутрь горевшие красным угли. Прямо на соломенную подстилку.

У Павла в голове помутилось, глаза заволокло пеленой. Он сам не заметил, как опустил хлевника на землю и рванул вперёд, шипя и подвывая. Всем своим весом он обрушился на мужика, уронил и прижал к земле лапами, сжимая зубы на горле. Изнутри вырвалось звериное рычание.

Поджигатель вскрикнул, пытаясь столкнуть его с себя, но у него ничего не вышло. На коже выступила кровь, и от её приторного запаха Павла замутило. Он кашлянул, ослабляя хватку, и повернул голову в сторону.

Мыр голыми руками выкидывал из курятника раскалённые угли вместе с тлеющей соломой. Заполошно кричали куры, испугавшись огня. Павел в обличье чёрного пса опустил когтистую лапу мужику на горло и спросил человеческим голосом:

— Кто послал тебя?

— Я-я… нечего… Ничего я…

От мужика пахло плохо: немытым телом, нестираной одеждой и тягой к хмельному. Он жмурился и уворачивался, шепелявя беззубым ртом.

— Я не сам… Не сам я…

— Кто послал тебя? — повторил Павел, усиливая нажим.

— Не… не могу… Не могу я…

— Поджигать могёшь, а ответ держать нет? Говори! — прикрикнул Павел. — А не то голову откушу!

Он рыкнул, обнажая клыки, и мужичонка заскулил, захныкал, клянясь и божась, что он тут ни при чём. Остро запахло мочой. Да что ж ты будешь делать!

Павел повернулся к Мыру и удостоверился, что опасность пожара миновала.

— Справишься тут без меня?

— Гы.

— Кур успокой, а то разбудят всех.

— Гы!

Отлично! Павел перевернул мужика лапой, схватил зубами за шкирку и поволок к калитке. Негоже пачкать двор дурными жидкостями. Допрос можно и в другом месте провести.

Он оттащил его в сторону, снова уложил на спину и спросил, приблизив морду к лицу.

— Кто послал тебя? Последний раз спрашиваю. Не скажешь — горло порву и рыб отправлю кормить. Говори. Ну!

— Ни… Никодим, — проговорил мужик чуть слышно.

— Какой наказ дал?

— Спалить хлев… Полуштоф обещал за работу…

— Ему какой с того прок?

— То мне неведомо, — ответил он чуть слышно. — Всё, не знаю ничего больше.

Павел видел и чувствовал — не врёт. Настолько жалким был этот мужичонка в своей тяге к хмельному и готовности совершить грех ради бутылки, что даже клыки марать об него не хотелось.

— Иди! — велел Павел, отпуская его. — Иди и назад не возвращайся. Забудь, что здесь было. И с Никодимом больше дел не имей.

Мужик ушёл, испуганно оглядываясь по сторонам, а Павел сел на задницу и почесал задней лапой за ухом. Сегодня он уследил, не дал случиться беде, а что будет завтра? Никодим не отступит, пока не добьётся своего, а Павел не всегда бывает поблизости и может защитить. А ещё надо как-то вернуть себе человеческий облик.