Домовой из лифтовой и другие всякие

Глава 1 Гость

Словно плачет домовой –

Воет в шахте лифтовой Ветер... Одиночеством храним, горемычен, нелюдим

он на свете…

Ночь была душной. С вечера собиралась гроза, но так и не натянуло, хотя небо до сих пор было тёмно-лохматым. В появившиеся разрывы между тучами уже нет-нет, да и выглядывали любопытные звёздочки.

Сон лопнул как воздушный шарик, позабывший про необходимость, хотя бы для порядка, издать какой-нибудь звук. В квартире все спят. Со вкусом похрапывают собаки – их у меня две. Надо бы написать у нас, но нет, оба наших мопса – и старушка Бэлка, и молодой разгильдяй Кузя – больше всё-таки мои, хотя жену они тоже любят, а Бэлка, по-моему, даже Татьяну считает главной. Ну, да Бог с ними, с собаками, пусть себе дрыхнут. Жена что-то проворчала, не просыпаясь, и отвернулась к стене. Я поднялся и вышел на балкон.

Балкон у нас высший класс! На ширину всей квартиры, застеклён от пола до потолка – эдакий капитанский мостик на двенадцатом этаже в пятнадцатиэтажной секции. Про соседей я предпочитаю не думать, когда смотрю на город со своей верхотуры, особенно ночью. Вид просто завораживающий. Места тут хватило и на шкафы, и на раскладную тахту, и на целый зимний сад из всякой, в основном не цветущей, зелени на многоэтажных подставках. Зимой на балконе тепло, и вся эта флора растёт в своё удовольствие. Шторы на огромном окне были раздёрнуты, и я уселся на тахту, глядя на спящий город. Включил автоматически прихваченный с тумбы смартфон – семнадцать минут третьего, спать бы и спать…

– Эх, хозяин, что за жизнь пошла, и покурить у тебя нечего…

Я вздрогнул. Хрипловатый негромкий голос, явно человека не молодого, раздался откуда-то снизу из-под зелёных насаждений. Я повернул на голос экран своей китайской бандуры и в рассеянном свете увидел сидящего на коробке с шуруповёртом человека… или не человека, скорее всё-таки «не». Размером с некрупного котёнка… опа, а сейчас уже с вполне приличного кота, в бейсболке задом наперёд, шароварах с пузырями на коленках и тельняшке с закатанными выше локтей рукавами. Курносое лицо моего визави украшала лохматого вида, но весьма реденькая, бородёнка с вислыми усами.

– Ну, и чо уставился? – поинтересовался этот тип и шмыгнул носом.

Вот это-то шмыганье носом с абсолютно человеческим выражением раскололо ступор, в который меня вогнал абсолютный идиотизм ситуации.

– Может тебе «Нафтизин» дать? Вон, на тумбочке стоит.

– Да ну его! От него в горле першит, я лучше полыньки понюхаю, хорошо соплю прошибает.

Я пару раз глубоко вздохнул, длинно выдохнул и потёр глаза кулаками.

– Ну, чо, не пропал? Да не блáзнюсь я тебе, не переживай. Туточки я, как есть, в самом натуральном виде. И крыша у тебя не съехала. Ну, разве только малость самую, – хихикнул этот тип и залихватски мне подмигнул.

– А ты кто? – тихо спросил я.

Он демонстративно осмотрел себя и заявил:

– Пальта вроде нет, и на коня не похож, да?

– Не похож, – улыбнулся я, начиная входить во вкус невероятной ситуации.

– Матвей Христофорович Уздечкин. Домовые мы, с претензией к вам-с.

– Это с какой же? – абсолютно чистосердечно удивился я.

– А кто в своём стихе написал, что я в трубе вою? И ещё, что на китайцев батрачу? Сроду Уздечкины ни на кого не батрачили! Обидел… – и голосом почтальона Печкина из мультика заявил: – Давайте конфликт разберём.

– Ну, брат, извини, – ошалело сказал я, судорожно соображая, кого вызывать: 03 или 02.

– Ладно, – заявил домовой и усмехнулся: – Не пужайся, это я так, для затравки. Но коль стопарь поднесёшь, не обижусь, раз уж некурящий ты.

– А ты, что, пьешь?

– Чо ж мы не русские, что ли? Открывай свой глобус, – и очень плавно, и не по-человечески гибко выскользнул из из-под зелёных насаждений моей супруги, увеличиваясь в размерах, до нормальных человеческих.

– Мотя, – и протянул мне руку.

Я по инерции пожал её. Рука была совершенно нормальная, крепкая мужицкая рука с мозолистой шершавой ладонью, тёплая и живая.

– Сергей, очень приятно.

– Иш, приятно ему, – ухмыльнулся Мотя. – А сам чуть не того, а?

– Ну, ты даёшь… Я за свои шестьдесят лет первый раз домового вижу!

– Пацан, – безапелляционно заявил Мотя.

– Ну, чо сидишь-то, доставай! Там с чёрненькой этикеткой бутылёк-то, не допил ишшо ведь.

– Татьяну бы не разбудить.

– Не боись, я на неё дунул, до утра проспит сладкие сны глядючи.

Тут на балкон вышел Кузя и ошалело уставился на ночного гостя, стоящего посреди его собственного балкона. Он поглядел на меня, потом на Мотю, явно не понимая, что делать – то ли лаять, то ли знакомиться.

Мотя присел на корточки, протянул к отшатнувшемуся мопсу руку и тихонечко, слегка гортанным голосом, совсем не таким, как говорил со мной, сказал:

– Ну, привет, животная, иди, поглажу.

И Кузька, вертя колечком хвоста с такой силой, что вся спина пошла волной, подскочил к Моте и изогнулся под его рукой.

– Иш, шельма, ну всё ступай спать.

И Кузя безоговорочно отправился назад в комнату, откуда буквально через какие-то секунды раздался его счастливый храп.

– Ну, ты даёшь, – только и смог сказать я.

– Так Божья тварь же, мне положено со всякой скотинкой обхождение иметь. Ну, ты не стой, стопари тащи, а у меня тут яблочко есть, – Мотя вытащил из кармана шаровар здоровенную антоновку, от которой запахло совершенно сумасшедшим образом.

Рот наполнился слюной. Я встал и шагнул в комнату, вспоминая, что буквально пару секунд назад никакой антоновки у Моти не было, как и кармана на шароварах.

Я открыл бар-глобус, вытащил оттуда початую бутылку виски и два стопарика от текилы – узкие и высокие, почему-то точно зная, что Мотя капризничать не станет и требовать стаканы для виски и лёд не будет, говоря про себя, что откуда мне знать, какие на шароварах у домовых бывают карманы. Посмотрел на мирно спящих жену и собак, чуть потоптался босыми ногами по ковру, решая – натянуть треники, или не стоит. Решил, что не стоит и вернулся на балкон.

Мотя уже подтянул к тахте квадратный столик на колёсиках для ноутбука и вольготно уселся на тахту.

– Садись.

Он с хрустом разломил пополам здоровенное яблоко и протянул мне половину.

«Силён!» – подумал я и сел, откручивая пробку. Плеснул по полстопки вискаря в каждую и пододвинул одну гостю.

– Ну, за знакомство!

Мы выпили и захрустели яблоком. Вкусно было просто безумно.

– Вот за что я этих шотландцев беспортошных уважаю, так это за ихнюю самогонку! Умеют же гнать, паразиты. И голова от неё утром никогда не болит, не то, что с бурячихи. Плесни ещё чуток.

Я налил, мы повторили и блаженно откинулись на тёплую стенку.

– У тебя случилось что? – спросил я, глядя на Мотю. – Может помочь чем?

– Да чем тут поможешь, от тоски только хорошая компания помогает, да где ж её взять?! – и хитро подмигнул мне внезапно сверкнувшим как уголёк глазом.

– Рассказывай…

И вот что мне под периодические «полстопарики» рассказал домовой.

Жил Мотя в Фоминском уже лет двести. Точно он не помнил, но что до французов, это точно. Жил в основном на конюшнях, за лошадками приглядывал, в домах достаток берёг, сны хозяйские караулил, кошмары от изголовья кроваток детских отгонял. Когда местный батюшка приходил хату святить – в огороде или погребе прятался.

Война с французами его как-то особо и не зацепила, а вот немецкая бомба дом, в котором он жил, сровняла с землёй. Сам Мотя не пострадал, но вот крыши над головой лишился, и начались его скитания. Сначала он прибился к санитарному обозу, что раненых в санбат возил. Потом санитары вслед за фронтом подались, а Мотя в конюшню при больничке местной перебрался, стал одноглазую трофейную лошадёнку обихаживать и в чувство приводить, потом и жеребёночка её. Вроде и жизнь потихоньку налаживаться стала, а тут в больницу машину скорой помощи дали, и конюшня как-то захирела и на нет сошла. Мотя переселился, с остатками своего барахлишка, в райповскую конюшню, худо-бедно перебивался, правда, народец там сильно пьющий был, безалаберный. Потом на месте конюшни картонажную фабрику построили, и лошадок уже не стало. Пристроился домовой на складе в маленькой кладовочке, стал глуховатой кладовщице, вдовой Наталье, помогать. И ведь, что интересно, жену мою вспомнил – она на этой фабрике совсем девчонкой работала.

А в прошлом году сгорел старый склад на бывшей картонажке, которую уже раз пять перепродали, а Наталья уже лет двадцать как померла. Пошарахался Мотя по городу – нигде домовые не нужны, лошадок нет, тоска. Вот и нашёл он себе комнатку с моторами лифтовыми на крыше нашего дома и стал там жить. Только скучно ему тут, не верят в него люди.

– Ну, подожди. Я ведь тоже в нежить не верю, а вот сижу, выпиваю с тобой.

– А это, с какой стороны посмотреть, нежить! Я, может быть, флюктуация энергоинформационного поля планеты, модулированная интегрированным потоком сознания прошедших поколений на отрезке времени прошлой историко-экономической формации, выражающая наиболее обобщённые представления среднестатистического представителя местного населения о коренных отличиях существующей реальности от идеальной формы доступного его пониманию мироустройства, равная по модулю другим флюктуациям, но со своим вектором эмоционально-духовного развития! А? –

и гордо посмотрел на меня, наклонив голову к правому плечу, став слегка похожим на сову и доктора Айболита одновременно.

Я, фигурально говоря, сгрёб с пола выпавшую челюсть и после некоторого замешательства спросил:

– А этот перл откуда?

Мотя вздохнул и выдал:

–Да я тут лет десять в районной библиотеке жил, рыбок в аквариуме пас. От нечего делать книжки всякие читать стал. Ну и понаписывали вы, человеки, всякой ереси! Но и забавное иногда попадается, а в фантастику я вообще влюбился, всю перечитал. А потом в библиотеке директриса сменилась, стали отраву от всякой живности под полки сыпать, смертью запахло. Пришлось уйти, – Мотя опустил голову и замолчал.

Так мы с ним сидели, потихонечку потягивали вискарик. Ночной ветер стал разгонять облака, и на небо выплыла огромная серебристая луна, залив всё неестественным искристым светом.

И вот тут меня прошибло:

– Мотя, я знаю, где есть лошади. У нас же за Красной Пресней конюшня есть, там людей катают…

– Ты меня отведёшь? – голос у домового был хриплый и ломкий как сухой хворост под ногами, а взгляд…

– Так пузырь же усидели, куда ж мне за руль?

– Ну, если дело только в этом… – и он дунул мне в лицо.

В голове зашумело, словно тёплым дождём швырнуло в лицо, и даже следа от опьянения не осталось.

– Никакой гаишник ничего не обнаружит. Нет в твоей крови больше алкоголя.

– Поехали, – и я пошёл одеваться.

Мы спустились в паркинг на лифте, Мотя ласково погладил стенку кабины ладонью, и мне показалось, что кабина мурлыкнула. Потом мы ехали по ночному городу, Мотя молчал, и я не рискнул что-либо говорить ему. Он готовился к Встрече.

Я остановил напротив ворот загона, в глубине которого тёмной массой проглядывала конюшня. Мотя выскользнул из машины, не открывая дверь, и остановился. Я вышел следом.

Он стоял, натянутый как струна, и ноздри его раздувались. Луна выглянула из-за облака и осветила нас как прожектор. Мотя не отбрасывал тени, а моя растянулась до самого забора.

– Лошадушки мои…

И Мотя скользнул через загон, запертые ворота и исчез в конюшне, а через миг оттуда раздалось счастливое многоголосое ржание, и наступила тишина.

Я постоял ещё пару минут, открыл дверцу и сел в машину.

– Подожди, Серёж, – услышал я Мотин голос, и он появился около моей дверцы.

– Спасибо. Мне нечего тебе сейчас подарить… Хотя нет, – он улыбнулся радостно и с облегчением: – Я научу тебя прогонять дурные сны.

И научил. Это, оказывается, совсем просто. Особенно, когда тебя учит настоящая флюктуация с правильным вектором эмоционально-духовного развития! Теперь я умею прогонять кошмары.

Иногда жаркими летними ночами Мотя приходит ко мне в гости, мы сидим на балконе, пьём вискарик под обалденную Мотину антоновку и разговариваем о лошадях.

Я тут набрался смелости и спросил его:

– Неужели ты не знал про эту конюшню и не мог сам туда пойти?

И Мотя мне объяснил:

– Ты же высшую математику учил? Ну, вот как интеграл, чтобы его взять, надо чётко представлять граничные условия. Так вот, чтобы у флюктуации получилось, чтобы счастье было, надо, чтобы её кто-то позвал или привёл. Раньше люди об этом знали, а теперь забыли, ведь зачем им в гараже домовой?

И улыбнулся.

А в конюшне его ждали лошади.

Глава 2 Просьба

Просьба

Словно что-то толкнуло меня, и я вынырнул из глубин сна. Я всегда легко просыпаюсь – «жаворонок», правда, с возрастом засыпать стал хуже, а раньше стоило только голову приклонить – сон тут как тут. Первой мыслью было: «Опять собаки колобродят…» Но в квартире стояла тишина, в которую абсолютно естественным образом вплеталось похрапывание мопсов, дыхание спящей жены и моё собственное. Все эти звуки тишины не нарушали. В проёме открытой двери спальни, подсвеченный сзади огоньком лампады у икон был виден силуэт мужчины.

Я узнал его:

– Мотя, ты?

Он кивнул и поманил меня за собой. Я поднялся и пошёл на кухню следом за неожиданным ночным гостем[1]. Сразу возникло какое-то тревожное чувство. Как всегда, сначала я спросил глупость:

– Как ты меня тут нашёл? Ой, извини, не проснулся ещё.

Мотя понимающе усмехнулся и сел на кухонный диванчик.

– Я тебя, Серёга, теперь даже в Америке найду! Не то, что в другой квартире.

– Моть, сейчас Великий пост – я выпивать не буду и тебе не налью.

– А я и сам бы не стал, не за тем пришёл. Иш, как тебя жизнь-то по кумполу шваркнула – Бога увидал.

– Увидал, а ты не ёрничай, а то пошлю тебя сейчас по известному адресу вместе с твоей энергоинформационной сутью.

– Да ни Боже мой! – Мотя сложил ладони перед грудью, как бы защищаясь. – Я со всем уважением.

– То-то же. Что стряслось?

– Беда у нас, – тихо проговорил Мотя.

– Последняя мавочка[2] на пятьсот вёрст, а может и поболее, в округе петь перестала и уходить собралась. Не хочу, говорит, видеть как всю округу опоганили – ни озёр, ни болот, ни рек живых не осталось. Совсем уже прозрачная стала. Не знаем, что делать. Лешак[3] до того расстроился, что не глядя на кочку с земляными осами сел, теперь вот сидеть совсем не может, и осы обиделись, жужжат матерно, грозятся. Ещё белки бесстыжие лешака задразнили совсем, а тот от обиды ёжика пнул – лапу наколол, оступился и вторую подвернул. Еле ходит теперь раскорякой, меня козлятиной городской обозвал, грозится лет на пятьдесят в спячку залечь. Чо делать-то?

– Подожди, Мотя. Ты толком объяснить можешь, кто и куда уходить собрался?

Объяснял Мотя долго и бестолково, постоянно соскакивая на причитания. Вот ведь, какая штуковина выходит, если я его, конечно, правильно понял.

– Все мы на свете твари Божьи, и Ангелы, и люди, и зверьё всякое, и деревья, и рыбы, и даже эти осы земляные кусючие… – Мотя осторожно почесал изрядно покрасневшее и увеличившееся в размере левое ухо. – Ну и лукавый, со слугами своими, конечно, тоже. До того, как в мир Спаситель пришёл, вокруг людей множество сущностей подвизалось. Их богами языческими люди считали, ну, а они от важности так надувались, что и впрямь на богов походить стали. Только не боги они, боги творить должны, а не только амброзию трескать. А суть в том, что все они не сущности, а свойства. Вот выросли на земле леса, и леса разные. Есть, например, тайга, а есть джунгли или роща берёзовая, так ведь духовная суть у них разная. А потому там в каждом свой Лешак, как выражение неотъемлемого свойства этого леса появляется. И с жилищем также – хоть пещера, хоть шалаш, хоть дворец, хоть небоскрёб. Там ведь везде люди живут и в них свои Домовые, как выражение их главного свойства, проявляются, если их ждут, конечно. Теперь правда почти все эти каменюки мёртвые и бездушные стоят… Ну, или что-то в этом роде.

Он путано объяснял. И выходит, что должны эти свойства свои сущности сохранять и оберегать, или поддерживать, как-то там. А когда необходимость в них отпадает, то и флюктуации рассасываются и с общим энергоинформационным полем сливаются. И, что ещё интересно, как-то в этом Архангел Гавриил завязан. Как, я не понял, но вот то, что боится его Мотя, это факт. Знает и боится.

– Ну, ладно, а я то, чем тут помочь могу?

– Придумай что-нибудь, а. Я знаю, ты можешь, ну придумай, пожалуйста. Ведь уйдёт мавочка, совсем уйдёт, и озёра заболотятся, и речки протухнут… Выручай, а?

Я пододвинул к столу табурет, щёлкнул выключателем чайника и присел.

– Может тебе кофе сварить? – и кивнул на кофе-машину, стоящую рядом с холодильником.

– Нет, ты же знаешь, не люблю я эту горечь басурманскую, мне чайку лучше.

– А вискарик значит сладенький и не басурманский совсем? – поддел я гостя и полез в стенной шкафчик за конфетами.

Вы себе не представляете, как этот домовой сладкое любит. В прошлый раз, когда он летом ко мне с конюшни приходил, я ему под утро чайку предложил. Так вот за чаем он полкило халвы умял одним махом!

– Эка сравнил, вискарик – то особая статья! То напиток тонкий.

– Слушай, Моть, как-то всё не к месту было спросить. А как ты к вискарику-то пристрастился? Русский ведь домовой… Ну, самогон, водка, в конце концов, или коньячок по праздникам, а?

– Тут, Серёг, история длинная. Вот мавочку спасём, и под настроение я тебе расскажу, как ко мне гость из Эдинбурга приезжал, а потом я к нему с ответным визитом ездил.

– Вот это новость… А я думал, что вы только рядом со своим домом живёте.

– Земля, Серёжа, планетка маленькая. По ней, если умеючи, за день пробежаться можно. Главное рассвет не упустить.

–Это как?

– А на терминаторе[4]. Только это транспорт не для людей, уж больно тяжёлые вы.

Я ополоснул кипятком заварочный чайник, насыпал щепотку крупно листового цейлонского и заварил. В прошлый раз я, было, предложил ему «Принцессу Нури» в пакетиках. Видели бы вы отвращение на лице этого гурмана.

Потом мы пили чай, Мотя громко вздыхал и смотрел на меня глазами больной коровы.

– Моть, ну честно, ничего не придумывается. Я и представить-то её себе не могу.

– Ну, так в чём же дело, давай смотаемся к ней, я тебя познакомлю. И с Лёшкой заодно познакомишься. Он на тебя ходил смотреть, когда я про тебя ему рассказал.

– Куда ходил смотреть? – не понял я. – Я что – кино что ли?

– Так это ж вы с женой по осени за грибами ходили возле дороги, а там только бутылки собирать. Грибнички! Вот с Лёшкой подружитесь, он тебе такие места грибные покажет, и от дома недалеко, а. Ну, поехали?

– А это далеко?

– Да вёрст двести, или поболе чуток. Ты не волнуйся, мы лошадку возьмём, а Лёша короткой дорогой проведёт – до рассвета обернёмся.

– Ну, если обернёмся, то пошли.

– Давай до конюшни на твоей машине доедем, форсанём.

– Давай.

До конюшни на окраине города мы доехали минут за десять. Я поставил машину на стоянке для клиентов конноспортивного клуба, а Мотя пошёл за лошадкой.

В след ему я крикнул:

– Поспокойнее бери, а то из меня наездник, как из мешка с мукой.

– Не боись, – хохотнул Мотя.

Минут через пятнадцать он вывел из конюшни серую кобылку, уже осёдланную и нетерпеливо перебирающую копытами.

– Давай.

С грехом пополам я взгромоздился в седло под насмешливым взглядом домового. Последний раз я сидел на лошади лет двенадцать назад в Архипо-Осиповке на курорте. Мы там с женой решились на конную прогулку. Эффект был потрясающий! Дня три ходили в раскоряку и лошадиным потом штаны воняли стирки три.

Пока я устраивался в седле, Мотя перекинул повод через голову лошади и повёл её в поводу. Причём повёл очень быстро, так что лошадка сразу перешла на мелкую рысцу, и буквально через пять минут мы оказались на опушке леса, чёрной стеной закрывшего горизонт.

– Лё-о-о-ош… – негромко позвал Мотя.

И откуда-то из-под деревьев на освещённую луной опушку вышел натуральный пень, с расщепом наверху от сломанного ствола, с бородищей из мха и круглыми как у филина глазищами ярко жёлтого цвета. К чему-то подобному я себя в глубине души готовил но, всё равно вздрогнул.

– Здорово, служивый… – проскрипел пень. – Лёшей зови.

Он перехватил у Моти повод и скользнул в лес. Вот тут начались настоящие чудеса.

Лес вокруг нас слился в неразличимые полосы, лошадка бежала во весь дух, а с двух сторон летели мои провожатые. Ни одна ветка не стегнула по мне, ни один сучок не хрустнул под копытами бегущей лошади, только ветер высекал из уголков глаз слёзы и сразу сгонял их по щекам куда-то за уши. Я ухватился за гриву и склонился к самой лошадиной шее. Вокруг мелькали какие-то тёмные массы, лошадка перепрыгивала черезо что-то, но мне, на удивление, было весьма комфортно и, даже задор какой-то появился. Сколько мы так неслись – не скажу. По мне, так часа полтора-два, но Луна на небе не сдвинулась со своего места ни на сантиметр, а висела в небе фонарь фонарём.

Вдруг впереди посветлело, и мы вылетели на берег озера и понеслись вдоль воды. Потом скорость упала, и впереди показалось упавшее своей вершиной в воду большое дерево. Кусты, ещё не успевшие одеться листвой, подобрались здесь почти к самой воде и создавали тёмный фон, на котором чётко выделялся силуэт женщины в белом облегающем платье, сидящей на стволе с ногами, почти по колено опущенными в воду. Именно с ногами, никакого рыбьего хвоста не было. У женщины были длинные светлые волосы просто рассыпанные по плечам. Она сидела, чуть нагнувшись вперёд, и вглядывалась в тёмную воду перед собой.

– Я привёз к тебе поэта, Аннушка, – тихо сказал Мотя, когда мы остановились около дерева.

И столько в его голосе было неподдельной нежности, что стало понятно, что при необходимости он приволок бы сюда всех поэтов, которые водятся в ближайшей округе с писателями и критиками в придачу.

Анна повернулась ко мне, и её глаза, сверкнув изумрудными искрами, накрыли меня взглядом, в котором была такая колдовская сила, что сразу стали понятны все истории про русалок, их колдовство и власть над мужиками.

– Ну что ж, раз приехали – устраивайтесь… – Негромко и безразлично проговорила Анна и снова стала вглядываться в тёмную глубь озера.

Около кустов зашуршал и закряхтел леший. Я оглянулся на него и как раз успел заметить как что-то со стоящей рядом ёлки, со звонким щелчком, влетело Лёше в лоб, отскочило и плюхнулось в воду рядом с ногами мавки.

– От, я вам ужо, бестии! – заскрипел леший.

– Всё с белками воюешь, еловая голова, – усмехнулась Анна.

А из тёмной еловой кроны раздалось довольное беличье цоканье.

Леший погрозил обидчицам здоровенным кулачищем, вздохнул и вдруг неожиданно ласково сказал:

– Со скуки они шалят, хвостатые, вот зацветёт лес, и они за ум возьмутся. Думаете легко им по дуплам всю зиму сидеть, да по сугробам скакать и шишки мёрзлые шелушить. Не шибко они и вредные.

В ответ с дерева снова раздалось разноголосое цоканье.

– Да знаю я, знаю, угомонитесь, трещётки. Хуже сорок, сплетницы, – отмахнулся он.

– Про тебя, Серёж, по всему лесу белки с сойками сплетни уже разносят, а тут, глядишь, ещё сороки подключатся. Кхе-кхеее. Эти и в городе разболтают, – на деревянном лице Лёши непонятным мне образом появилась улыбка.

Анна подняла голову, повернулась ко мне, и вновь меня накрыл её невероятный взгляд. Тёплый и ласковый, но отстранённый и очень грустный.

Я всмотрелся в точёные черты лица мавки и, вдруг, понял, что вижу сквозь неё… Сзади были, пока не очень чётко, но всё же видны ветки кустов и берег озера залитый неровным светом луны. Анна грустно кивнула, поняв, что я увидел.

А я напряжённо всматривался в её причёску. С левой стороны над виском в волосы была воткнута белая кувшинка, в годы моего детства их называли белыми водяными лилиями, и в нашей Протве они встречались по заводям довольно часто. Теперь остались только жёлтые, да и тех всё меньше и меньше. А пахли они сладко-сладко.

– Прелесть какая… Оказывается есть ещё лилии, – прошептал я.

Анна покачала головой, вытащила кувшинку из волос и протянула мне.

– Нет! Ты что! Её посадить надо.

– Некуда сажать, да и некому, – тихо проговорила Анна, опуская руку.

– Как это некуда? – возмутился я. – Да полно лесных речек, где никакого хозяйства нет, людей нет и вода родниковая. До сих пор прямо из речки пить можно. Взять хоть нашу Боренку, что в Протву впадает. Только мелковата… Так можно плотину сгоношить, а лучше ям здоровых вдоль речки нарыть и воду туда – омуты будут!

– Ямы – это раз плюнуть, – проскрипел Лёша. – И кабанов звать не надо, сам нарою, вон у меня лопаты какие, – и он протянул в нашу сторону широченные ладони.

Мотя, стоя к мавке спиной, запихнул в рот себе свою жидкую бородёнку и, делая самую страшную, по его мнению, гримасу, моргал мне: «Давай, давай!!!»

И меня понесло.

– А, что? Ям нароем. Соединить их между собой каскадом, вода быстро стечёт и отстоится. Омуточки получатся что надо, прям тебе апартаменты с выходом в Протву, а там Ока, а дальше Волга! А если с притоками брать, ух! Гуляй – не хочу. Только вот сажать тебе самой придётся, не сумеем мы… Но помогать будем. Глядишь, лет так через десять, опять по нашим речкам лилии белые цвести станут, пескари появятся, класс! – я поднял глаза и встретился взглядом с Анной – она улыбалась. Улыбалась, и через неё не было видно кустов на берегу.

Рассказывать, как мы назад добирались, я не буду. Да и нового ничего я тут уже не скажу.

На следующую ночь мы с Мотей и Лёшей рванули на Боренку и на её берегу встретили Аннушку. Лёша с Мотей копали омуты, как два шагающих экскаватора, я мешался им под ногами, и они не зло ругались на меня, а Анна смеялась, и смех её серебряными колокольчиками летел над водой. А над головами у нас на высоком косогоре шумел счастливый и гордый таким выбором вековой бор. Сосны старались заглянуть в овраг и послушать, как смеётся последняя на Руси, а может теперь и не последняя, мавка.

До середины мая Анна мне приходить не велела, работы много говорит, а вот к лету ближе ждёт. Мы пойдём обязательно. Мотя сказал, что если всё получится, а получится уже обязательно, то Аннушка нам споёт.

– Ты не боись, – скрипнул в бороду Лёша. – С нами не опасно. А через недельку-другую мы с тобой за сморчками пойдём, ты таких и не видал никогда. – и деревянная физиономия моего нового друга расплылась в счастливой улыбке.

А я так думаю, что мне теперь и без них не опасно. Меня ведь мавка поцеловала и отпустила. Я теперь друг, так она мне на ухо шепнула. А Мотя, мне кажется, подслушал и ходит теперь и щурится как котяра, который у хозяйки с крынки всю сметану сдул.

После Пасхи точно придёт по вискарику прогуляться. Надо будет его расспросить, где он умудряется так антоновку хранить, прямо будто только что с дерева сорвал.

[1]см. главу 1 «Гость»

[2]Мавочка, мавка – русалка у славянских народов

[3]Лешак – леший

[4]Термина́тор (от лат. terminare — прекращать) — линия светораздела, отделяющая освещённую (светлую) часть небесного тела от неосвещённой.

Глава 3 Ключ

Как я и думал, буквально через неделю после Пасхи весёлый и довольный Мотя заявился ко мне, не дав даже заснуть. Осторожно в дверной проём спальни просунулась лохматая Мотина голова и с самым серьёзным видом стала дуть на спящую жену. Та заворочалась и повернулась к нам спиной. Я показал Моте кулак, в ответ он блаженно расплылся в улыбке и стал делать призывные пассы в мою сторону.

Ну, как тут быть, пришлось вставать и идти за этим паразитом на кухню.

– Моть, приличные люди без предупреждения ночью по гостям не ходят.

–Так я ж не людя! – заявил этот наглец и захихикал.

– Ах так! Ну так знай, вискаря у меня нету и купить негде – магазины закрыты, вот!

Думаете, этот хитрющий домовик расстроился? Да ни капельки! Но мне подыграл.

– Что же, – говорит. – Делать-то? – а сам чуть от нетерпения не подпрыгивает. – Пойдём к Сашке. У него в тумбе под микроволновкой бутылочка Балантайнса приныкана.

Вот же проныра, и про это знает!

– Да нет, сын спит, нехорошо будить человека. Завтра хоть и суббота, но всё равно не дело.

– Ага, спит он! На гульки твой наследник наладился, ещё и десяти вечера не было. До утра можно не беспокоиться, – заложил Сашку Мотя.

– Ну и что, имеет право – взрослый самостоятельный человек.

– А я про что? Пошли, там Лёша уже на стол накрывает.

– Да что же вы паразиты такие делаете? Скоро без вас и в своей постели не уснёшь!

– Ну не ворчи. Ты же хотел про Шотландию послушать, так у меня сегодня настроение поболтать есть, старину вспомнить, да и компания ничего себе подбирается.

– Неужели вы ещё и Анну с собой притащили?

– Нет, Аннушка у нас дама серьёзная, она из своего омута на Боренке без приглашения ни ногой, а сама всё хлопочет, всё красоту наводит. Лёшка вон мне по секрету шепнул, а ему белки сдали. На Камчатку моталась тайно – за мальками радужной форели, что там в ручьях живёт. Развести хочет, но не знает, приживётся ли. Ты смотри, виду не показывай, что знаешь, а то мне от обоих нахлобучка будет. Уж на что у Лёхи лапа тяжёлая, а если уж русалка за дрын возьмётся – таких лещей навешает, что пропаду я ни за понюх табаку. Ты уж меня не подводи, ладно.

– Так бутылки на троих не хватит небось.

– Зачем на троих, это нам на пару, а лешак с собой принёс. Он только муравьиный спирт пьёт, да изредка мухоморовку на берёзовом соке. Его Яга регулярно снабжает. Я так думаю, что он ради этой мухоморовки к ней в муромские леса и мотается. Ну и, заодно, буреломы поправить, чапыжник подсадить, где кабаны вытопчут, тропинки в чаще закрутить, так, чтобы в болотину заводили. Он мужик хозяйственный и за бабушкой приглядывает. Вот прошлый год и я с ним мотался – крышу на избушке перекрывали, и дранку свежую, и мох зелёненький молодой… Я ещё курьим ножкам педикюр сделал, так бабка меня помелом! Ага! А избушке понравилось, она пузырёк с лаком под стреху запрятала.

– Ага, в тон ему, – подколол я. – Ты ей в следующий раз косыночку в цветочек на трубу повяжи и туфельки на шпильках!

– А что, мысль стоящая! Очень даже и да! Не забыть бы только, – задумчиво протянул домовой и захихикал в предвкушении новой шкоды. – Ну ладно, ты собирайся давай, а то время идёт, грибочки остынут.

– Какие грибочки?

– Какие-какие… Пошли, увидишь.

И мы пошли.

Дверь той самой квартиры в соседнем доме, где мы с Мотей познакомились, я открыл своим ключом. Теперь тут живёт сын, а мы с женой перебрались в трёшку, которую купили для сына, взяв очередной кредит. Кредит мы, наконец-то, погасили, продав тёщину квартиру, а саму тёщеньку, переселили в новую - на пятнадцатый этаж.

Бабуля с внуком пожила полгодика, а потом неудачно села на диван, упав с которого сломала руку, что в её восемьдесят пять, беда серьёзная. Вот так и вышло, что Сашка перебрался в нашу квартиру, а мы с женой и двумя мопсами к бабуле. Такая себе вышла рокировочка.

Мы вошли в прихожую. В комнате было темно, а на кухне, она же столовая и гостевая комната, призывно горел свет. Умопомрачительно пахло свеже жареными грибами. И не какими-то там шампиньонами или вёшенками из подвала, а настоящими лесными грибами, жаренными в сметане! У плиты стоял Лёша с ложкой в руке и задумчиво их помешивал в самой большой нашей сковородке.

– Руки мыть! – вместо приветствия проскрипел лешак и повернулся к нам.

Вот это была картина! Представьте себе еловый пень, высотой где-то метр десять, с расщепом на макушке от сломанного ствола, бородищей из зелёного мха, с длиннющими сучками рук, в одной ложка, в другой солонка. Это тело упаковано в кокетливый фартучек моей жены с жёлтенькими оборочками и над этим фартучком как фары светят два абсолютно круглых жёлтых глаза.

– Привет, Лёш! Тебе бы ещё колпак поварской, да пяток поварят вокруг!

– Давайте шустрей, сморчки остынут, – и стал снимать фартук.

Мы расселись за столом, в середину которого Лёша поставил шкварчащую сковородку, обильно посыпал булькающие в сметане грибы мелко рубленным укропом и скомандовал:

– Не тяни, разливай.

Он сам плеснул себе в приготовленную стопку из мутного, по виду очень старого стеклянного графинчика с притёртой пробкой. По кухне остро запахло муравьиной кислотой.

Мотя свернул крышечку на бутылке с надписью Ballantine's Finest, плеснул на донышко в свой стакан, потом налил мне на палец, и только потом долил себе.

– «Slainte mhah»[1] /сланджах-вах/! – и сам же себе ответил: «Slaintemhor»[2]/сланджах-воре/! – и выцедил налитое с полуприкрытыми от удовольствия глазами.

Лёша глотнул муравьиного спирта и принялся зажёвывать еловой шишечкой. Вот так я оказался в собственной квартире в роли гостя, на моей кухне хозяйничали домовой с лешим, разливали и пили мой виски… Я вздохнул, и решил не отставать. Как только я поставил свой стакан на стол – три ложки, вилки Лёша даже доставать не стал, нырнули в сковородку и дело пошло. Оказалось, что этот деревянный малый – настоящий кулинар. Ещё раз налили и выпили молча.

А под третью Мотя блеснул ещё одним тостом по гэлльски:

– «Slaintegusiorraidh»[3] /сланджах га шорах/! – и отвалился от стола.

– Вот теперь можно и рассказывать.

И он рассказал.

В сорок первом году жил Мотя в Фоминском в частном доме, фамилия хозяина тут значения не имеет, но хозяин был справный. Правда, ни коровки, ни лошадки не было, только пара овечек да поросёнок Зюта, Шарик во дворе да Мурзик на печке. Было у хозяина двое сыновей, оба не женатые, так втроём они на фронт и ушли. Ушли, да и сгинули. Хозяйка быстренько животинку попристраивала, двери-окна досками крест на крест заколотила и подалась куда-то за Урал, то ли к сестре, то ли к племяннице. И остался Мотя с Мурзиком да Шариком. Только недолго они бедовали втроём. Бомба прилетела под утро, когда Мотя по привычке спал в холодной печке на старом хозяйском ватнике. И ни Мурзика не стало, ни Шарика.

Вылез изрядно оглохший Мотя из-под обломков печки, выволок рваненький ватник, да нашёл среди развалин старый хозяйский треух и растоптанные прохаря. С тем и пошёл Мотя в свои скитания.

Как-то незаметно прибился он к санитарному обозу, ездовым на глаза не лез, а фельдшеру да санитарам и так не до него было. А обозного начальника он всего-то пару раз видел, да и то издали. Но как-то жил, от лошадок кормился, чистил, жалел, лечил принадобности. А потом наши немца погнали, и обоз за фронтом двинулся на запад. Подумал Мотя, подумал и решил, что нечего ему под человеческие бомбы снова голову подставлять и остался в пустой конюшне, в расчете, что долго она пустовать не будет.

Потом, пока конюшня стояла пустая, Мотя пристроился в местную больничку, к лошадке, которая Скорую помощь изображала, правда была она на один глаз крива и беременна, команды знала только по-немецки, так как была четвероногим трофеем. И жеребёнка, которого она вскоре родила, тоже назвали Фрицем. Был он голенаст и глуп как пробка. А потом в больничку дали настоящий «ГАЗ 55» с будкой, на которой был нарисован красный крест, с носилками на ремнях и одной фарой.

Ездила на ней презлющая баба, ругалась она как боцман и запугала всю больничку до икоты. Одноглазый трофей вместе с малолетним Фрицем куда-то передали и Мотя вновь остался не у дел.

Как раз тогда в старую конюшню райповские вселились и Мотя туда вернулся. Опять лошадки в стойлах затопотали и жизнь дальше пошла. Тут и война кончилась. Конюхи почему-то все пьющие попадались, безалаберные, глупые и жадные. Мотя их не взлюбил, и дел с ними старался не иметь.

В глубине конюшни стояла старая бричка с поломанной осью, вот в ней-то под сидением и нашёл Мотя кожаный немецкий ранец с кое-какой хозяйственной мелочёвкой, видимо забытый кем-то из ездовых. По причине полной своей нищеты решил Мотя ранец этот себе забрать, да так и сделал. А потом конюшню разобрали и на её месте построили картонажную фабрику, аккурат когда кукурузник лысый отца народов из мавзолея выселил. И пришлось Моте в кладовку на складе перебираться.

Вот тут-то и попался ему на глаза снова немецкий ранец, и решил он в нём ревизию навести, старьё ненужное повыкидывать. И среди всякого хлама на самом дне ранца и нашёл Мотя тяжёлый бронзовый ключ с головкой в виде вставшего на дыбы единорога и хитрой-хитрой бородкой. Странный был это ключ, и тянуло от него маленьким свободным народцем[4] с такой силой, что сразу стало понятно, что вещь эта серьёзная и сила в ней немалая. Но дух был чужой, нерусский дух.

Крепко задумался домовой, что с находкой делать, даже решил с приятелем лешаком этот вопрос обсудить. Тот его сомнения только укрепил. И решил Мотя послать Слово с Рассветом.

– Это как? – не понял я.

И Мотя мне ещё одну удивительную вещь рассказал:

– Ты же знаешь, как по океанской волне на доске люди катаются? Знаешь. А свет ведь тоже волна, в школе, небось, учил? Учил. Так вот если особым образом по этой волне слово пустить, то полетит оно вместе со светом и долетит кому надо. А если когда рассвет по земле с востока на запад идёт, на волну рассветную запрыгнуть и по ней поехать, то можно на терминаторе вокруг шарика прокатиться и вдоль неё – линии терминатора значит, как на доске по волне проехать. Так маленький народец давно приладился путешествовать с востока на запад и в любую точку земли. Но вот чтобы назад вернуться из гостей надо следующего рассвета ждать и вокруг всей земли сутки ехать.

А когда Слово с Рассветом пускаешь, если у него адресат есть, то только он слышит. Но можно Слово и так пустить, что услышат все. Так новости важные пускают: когда новый кто-то в маленьком свободном народце появляется, когда уходит кто, или ещё что важное для всех случается.

Вот так и пустил Мотя Слово. Мол, нашёлся хитрый ключ с единорогом на головке, с хитрой бородкой и явно кому-то из маленького народца принадлежавший. Может нужен кому, может, ищет кто? Если ваша вещь, приходите, договоримся. Мне чужого не надо.

Прошло ровно двое суток и с рассветом во двор картонажки вошёл некто с каштановыми сроду нечесаными волосами, в рваном и потерявшем форму и первоначальную расцветку килте, на котором с огромном трудом, и только знаток мог определить цвета Грантов из Страт-спи.

Росту в пришельце было фута три и ни дюймом больше, но сложен он был прекрасно, явно силён и вынослив. На плечах его красовался такой же заношенный до последней степени плед. На его длинном вислом носу краснела свежая ссадина и левый глаз заплыл под здоровенным синяком, ещё не успевшим набрать всю палитру цветов этого благородного мужского украшения. Из-под растрёпанной шевелюры выглядывали два характерно заострённых уха, и весь его гордый вид выдавал настоящего шотландского брауни.

Мотя шагнул навстречу гостю. Тот остановился, отвесил церемонный полупоклон и представился:

– Brownie-Clod, esquire[5], сэр! Имею честь прибыть по вашему объявлению.

– Ну, заходи эсквайр, раз уж прибыл. Поглядим, какой ты эсквайр, – и Мотя пригласил гостя в свою кладовку.

– Так это что же, ты, Мотя, и по-английски говоришь? – удивился я.

– Нет, зачем? Это вы люди языков понавыдумывали. А у маленького народца язык один. Мы все друг друга понимаем: и Хоб-гоблины, и эльфы, и брауни, и пикси, и домовые с лешими, и все остальные. Нам нельзя иначе, мало нас. А с людьми приходится на их языках говорить. Хлопотно, но тоже никуда не денешься.

Когда они уселись за столом в кладовочке, Грязнуля пояснил, что прозвище у него такое не потому, что он грязный, а потому, что любит он камнями и грязью кидаться, и шляпу за двадцать шагов с любой головы собьёт, вот!

– Так за это тебе глаз подбили? – засмеялся Мотя.

– Нет, – гость погрустнел. – Это Maggie Moloch[6]– подружка моя. Это она от радости. Ключ покажите, сэр!

– Ничего себе радость, – сказал Мотя, выкладывая на стол ключ.

– Он, ур-ра-а-а, я спасён! – завопил Грязнуля и откинулся на спинку стула, болтая ногами. Потом вскочил, вытащил из складок своего пледа бутылку тёмного стекла, водрузил её на стол и заявил: – Это надо отметить.

И они отметили.

– Так я впервые попробовал виски, сваренный в Страт-спи, близь замка Туллокгорм, в горной Шотландии и на всю жизнь полюбил этот прекрасный напиток, – признался Мотя.

Кстати, история «Ключа от всех сундуков», а это был именно он, Волосатой Мэг и Грязнули оказалась непосредственно связанной с этим благородным напитком.

Вот как это произошло – передаю в вольном пересказе Моти.

В начале двадцатого века, то ли во втором, то ли в третьем году в имении семейства Грант из клана Грант, что в замке Туллокгорм в Страт-спи в горной Шотландии варили виски. Это ежегодное занятие само по себе крайне важное и ответственное, требующее тщательного контроля на всех стадиях, особенно при созревании напитка в старых бочках из-под хереса в глубине замковых подвалов. А так как процесс этот длится годами, то в подвалах стоят бочки разных лет, разных объёмов. Виски, отдавая через дубовые стенки бочек «angel’s share» /энжелс шейр/[7] приобретает свой неповторимый вкус. За этим процессом следят настоящие мастера своего дела, ну и, конечно, Волосатая Мэгги. А для того, чтобы в любой момент можно было попасть в нужный подвал, был у Мэгги заветный ключ, умеющий открывать любые замки. У него даже имя своё было – «ключ от всех сундуков». Как он ей достался, Мэгги никому не рассказывала и всё время носила его на поясе.

В свои вояжи по подвалам она нередко брала с собой своего приятеля Грязнулю. Обычно, продегустировав напитки из разных бочек, счастливые брауни отправлялись на покой до следующего раза. Но однажды Грязнуле не хватило, и он спёр у спящей Мэгг с пояса заветный ключ. Лишённый строгого контроля со стороны своей подружки, Грязнуля принял на грудь значительно больше, чем обычно и закончил день в каком-то пабе в Кинлок-Хорн в личине матроса и в компании каких-то матросов. Там ли он потерял ключ, проиграл ли его в карты, или просто ключ спёр кто-то из собутыльников, Грязнуля так и не смог вспомнить.

На утро разгневанная Мэгги так отделала поленом провинившегося приятеля, что сегодняшние ссадина и синяк под глазом можно считать лёгким приятельским похлопыванием по плечу, доставшиеся Грязнуле на радостях от известия о том, что «ключ от всех сундуков» нашёлся.

Где уж судьба носила волшебный ключ, и почему он всплыл во время Второй Мировой войны в России, Грязнулю совсем не волновало. Теперь предстояло договориться на каких условиях «ключ от всех сундуков» вернётся в Шотландию.

– Мы договорились, и, поверь, я не продешевил, – гордо заявил мне Мотя. – И Грязнуля, кстати, в накладе не остался. Мало того, он передал мне официальное приглашение Волосатой Мэгги посетить её в замке Туллокгорм в Страт-спи для дегустации виски в подвалах оного замка. Что я и не преминул сделать буквально через неделю.

Виски в подвалах вне всяких похвал, Мэгги была сама любезность, овечий сыр на редкость остр и вонюч. Но погода, сырая и холодная, разбудила дремавший более полувека ревматизм и позвала Мотю домой. Но добрые отношения с брауни сохранились до сих пор, и они периодически выливаются в Quarter Cask /Квуотер часк/[8]золотого напитка.

– Опа. И ты ходишь в гости, пьёшь мой виски и ни разу не угостил друга настоящим шотландским из бочонка? Эх ты, куркуль.

Мотя опустил голову и засопел. Леший уставился на него, распахнув свои «фары» так, что на кухне стало светлее.

– Щас, – и Мотя исчез.

– Славно ты этого жмота подцепил! – проскрипел леший. – И правильно!

Моти не было минут двадцать. Мы почти доели остывшие грибы, но чуток, всё-таки, домовому оставили.

Мотя появился в прихожей и, войдя в кухню, осторожно поставил на стол пыльную бутылку из-под шампанского, заткнутую липовым чопиком. Осторожно, чтобы содержимое бутылки не коснулось импровизированной пробки, вытянул её и разлил.

– Только это никакой не «вискарик», понял? Виски! Напиток настоящих мужчин, с ним надо уважительно. Ну, давай, «Slaintegusiorraidh» /сланджах га шорах/!

[1]«Slainte mhah» /сланджах-вах/ гэльск. – «Будем здоровы»

[2] «Slaintemhor» /сланджах-воре/ гэльск. – «Обязательно будем»

[3]«Slaintegusiorraidh» /сланджах га шорах/ гэльск. – «Здоровье на века»

[4] Маленький свободный народец /Нак-мак-Фигли/ гэльск., или просто маленький народец – эльфы, гоблины, пикси, брауни и другие представители западных родственников наших домовых, леших и русалок

[5]«Brownie-Clod, esquire» /Грязнуля брауни, эсквайр/, гэльск. – приятель Мегги Молох, самого известного брауни Шотландского нагорья

[6] «Maggie Moloch» / Мегги Молох /, гэльск. – Волосатая Мег – одна из самых известных представительниц семейства брауни из замка Туллокгорм, принадлежавшего клану Грант из Страт-спи

[7]«angel’s share» /энжелс шейр /, гэльск. – Доля ангелов. Часть дистиллята, испаряющаяся во время выдержки через поры дуба

[8]«Quarter Cask» /квуочер часк /, гэльск. – четверть бочонка, 125 л.

Глава 4 Песня

Наконец-то подобрался к своему законному завершению месяц май. Сегодня последняя пятница, и мы всем семейством планируем выехать на дачу. Зелень бушует и ночи стали совсем по-летнему тёплыми. Вот-вот рассветёт. Восходящее солнышко рвётся из-за горизонта, без малого четыре утра и мои мопсы уже с нетерпением ждут утреннего моциона. Пора.

Надев на хвостатую компанию поводки-ошейники, иду к лифту. Дом у нас одноподъездный с длинными коридорами на каждом этаже и большим холлом посередине дома на первом, где сидит, а сейчас ещё спит, в своём аквариуме консьержка. Из холла два выхода – один в сторону дороги, а второй на площадку над подземным паркингом. Эдакий дворик с лавочками, приподнятый над улицей на высоту этажа. С одной стороны пандус и въезд в паркинг, а с другой лестница на улицу.

Обычно мы с собаками ходим в сторону дороги и дальше на пустырь, но сегодня что-то меня толкнуло отправиться в противоположную сторону во внутренний дворик.

Это что-то, а точнее кто-то, оказалось Мотей, сидящим на лавочке у подъезда. Собаки радостно, как к самому любимому родственнику, кинулись к нему и запрыгали перед домовым, демонстрируя дорогому другу своё счастье.

– Привет, Мотя, что это ты в такую рань?

– Да предупредить тебя забежал – завтра Аннушка петь будет – мы слушать едем, так?

– А мы на дачу собрались, – вздохнул я. – Татьяна не поймёт, если я не поеду. Обида на всё лето будет.

– Да не переживай, всё организуем. Езжайте спокойно на дачу, а вечером тебя на работу вызовут. Может же там у тебя чего-нибудь накрыться важное такое, что без тебя никак? Может. Вот тебя дежурный и вызовет, так что ты уж сразу, как на дачу приедешь, бухнуть не спеши. А к вечеру в субботу вернёшься. И семейство твоё от тебя отдохнёт.

Честно вам признаюсь, очень мне хотелось мавкино пение услышать, да если ещё удастся без обид со стороны домашних обойтись, вообще замечательно. Хотя осадочек от такой хитрости всё-таки есть.

– Ладно, уговорил.

– А ты не особо и сопротивлялся!

- Вечером к конюшне подъезжай и рванём. Ладно, я пошёл, а то народ скоро валом повалит на первую электричку, – и, как всегда, мгновенно испарился, будто и не было никого на лавочке.

Мы с мопсами «догуляли», и по стандартной схеме закрутился рабочий день: электричка, метро, работа, работа, обед, работа, метро, электричка, забежать домой за бабушкой и собаками, в машину, в «Пятёрочку», опять в машину, всё… Дача, ур-р-ря-я-я! Выходной!

Дальше всё было, как и обещал домовой. Позвонил дежурный по институту и голосом Моти доложил:

– Отключение электропитания по двум вводам, срочно выезжайте. Аварийную ДЭСку запустили. Ждём.

Я прыгнул в машину, предварительно сказав жене, чтобы меня не ждали, судя по всему работы на сутки, и уехал.

Мотя ждал меня на знакомой стоянке у конноспортивного клуба, а около забора спокойно щипала травку та же, что и в прошлый раз, уже осёдланная серенькая лошадка. Небо налилось темнотой и только на западе над городскими крышами ещё плавились подсвеченные снизу бордовым облака.

– Однако, трогать пора, – сказал Мотя.

И всё повторилось, как и в прошлую нашу поездку. Леший встретил нас на опушке и повёл тайной тропой через ночной лес, только ехали мы в этот раз в другую сторону, хотя определить направление я бы, конечно не смог ни при каких обстоятельствах. Просто на этот раз я знал, куда мы едем.

Очень скоро, а, может и не очень, мы оказались на крутом косогоре, заросшем высоченными соснами. Внизу журчала Боренка, катя свою прозрачную водичку через Аннушкины омуточки. А совсем недалеко был город моего детства. Где-то там со своим семейством спокойно спал мой младший брат, и задумчивая Протва встречала своим добрым сердцем струи Боренки, принимала их в себя благодарно и несла дальше к Оке, Волге и седому Каспию.

Мы остановились, я спрыгнул на мягко спружинивший ковёр из многолетних наслоений сосновой хвои, которая тут совсем не гнила из-за того, что почва вокруг песчаная и вся влага по косогору соскальзывает в Боренку, не задерживаясь наверху сколько-нибудь продолжительное время. Вот и наслаивается тут хвойная подушка год за годом.

Между сосен тут была прогалина и в ней, как картина в раме светились огоньки в окнах, раскинувшихся километрах в пяти отсюда, Совьяков. Кто-то, я думаю, что это Лёшина работа, над обрывом, спускающимся к реке, выкопал аккуратную ямку, примерно метра полтора диаметром и сантиметров тридцать глубиной. Вокруг ямы ковёр слежавшейся хвои был словно отвёрнут ещё метра на полтора. В яме шалашиком сложены сосновые сучья, только и ждущие искры из умелой руки кострового.

Костёр занялся моментально. Пламя осветило пространство на несколько метров вокруг и сгустило темноту там, куда свет уже не дотягивался. В круге света оказались два бревна, призванные изображать собой скамьи, большая корзина, в которой лежала сырая картошка. Стояла крынка с молоком, заботливо завязанная полиэтиленовым пакетом, каравай домашнего хлеба в вышитом рушнике, несколько луковиц, пучок петрушки и завёрнутая в холстину уже чищенная и потрошёная щука килограмма на два.

Лёша, не говоря ни слова, принялся за готовку. А из темноты, совершенно беззвучно, со стороны обрыва вышла Анна в неизменном белом платье чуть ниже колен, белой же вязаной шали на плечах и в венке из белых лилий на голове. Она ласково улыбнулась нам, невольно поднявшимся навстречу, махнула рукой, мол, садитесь уже, и сама присела на бревно рядом с Мотей, оказавшись аккурат напротив меня через пламя костра.

– А лилии с твоей лёгкой руки, Серёжа, теперь по всей Боренке зацветают, да и в Протве появляться начали, – с улыбкой произнесла мавка. – Здравствуйте, мальчики, соскучилась я по вам.

– Хорошо-то как тут, – прошептал я. – Детством пахнет.

Остальные согласно кивнули.

Потом мы сидели у костра, ели печёную картошку с молоком, а потом и щука, запечённая в фольге, на углях, с петрушкой и луком доспела.

Мы сидели, болтали о чём-то незначительном, словно школьные приятели после разлуки длинною в жизнь. Ничем особо друг другу не обязанные, но объединённые чем-то не имеющим названия, но роднящим. И уж совсем не имел никакого значения тот факт, что я – человек, с высшим образованием, старший офицер запаса, прослуживший десять лет на Байконуре, и почти уже двадцать лет работающий главным энергетиком в серьёзнейшей Росатомовской конторе, болтаю с тремя представителями маленького народца, в которых из моего окружения никто не верит, и рассказать о которых я могу только в сказке. Мне просто хорошо было, тлели угли в прогоревшем костре и, словно от этих углей, затеплился на востоке горизонт.

– Рассвет скоро… Пора мне, пока, ребята. Прощаться не будем. Не забудьте угли залить, – и Анна скользнула с обрыва по крутейшей тропке к воде.

– Да, уж, не забудем… – проскрипел леший и тоже поднялся.

Рассветная полоса на востоке становилась всё ярче. Мы прибрались у кострища, тщательно залили угли из деревянного ведёрка, появившегося неизвестно откуда около одного из брёвен, и по той же тропинке, что и Анна отправились вниз к реке.

Спуск был просто чумовой, по почти вертикальному обрыву, цепляясь за кусты, росшие вдоль еле заметной тропки, змеящейся сверху вниз. А подниматься-то как? И осадил сам себя – пацаном ведь лазил по этим обрывам вверх-вниз и не заморачивался! Ну и что, что пенсионер, вылезу.

До воды оставалось ещё метра три и тут снова лежало упавшее дерево.

– Во, места в президентской ложе! – заявил Мотя и уселся на ствол. Мы пристроились рядом. Рядом журчала вода, слышались какие-то шорохи, но тут внизу было ещё темно.

И вот сверху прямо в глаза брызнули первые лучи солнца, осветили изгиб речки, переходящий в тёмный омут, луговину на том берегу, кусты на этом и мавку, сидящую на том берегу омута, откинувшуюся назад и подставившую первым лучам лицо с закрытыми глазами.

А потом полилась песня… Нет, не так – ВОЗНИКЛА ПЕСНЯ. Она была везде, и в ней было всё. В ней журчала вода, и пел соловей, шумели тёмными кронами вековые сосны, и шелестела ещё зелёная озимь в поле на том берегу. В ней был детский смех и грустный вздох матери, провожающей сына во взрослую жизнь, раскаты дальней грозы и строчки дождевых капель по молодым листьям. В ней был слышен рост трав и плеск играющих на перекате радужных мальков. И даже где-то вдалеке влившийся в неё звук мотора не испугал песню, а вплёл своё звучание в общее полотно и растворился в нём.

На звук мавкиной песни из кустов к самой воде вышли лоси. Огромный бык и три лосихи вышли и застыли тёмными изваяниями, а потом стали шумно пить и фыркать от удовольствия. И эти звуки тоже не были лишними в песне, плывшей как туман над речкой и укрывающий всё живое вокруг, роднящей между собою всё, что слышало эти звуки.

Матёрый волчище вышел из кустов чуть ниже омута по течению, лёг и положил крупную голову на сложенные мощные лапы, ветер закружился над водой, подпевая.

А мы сидели и, затаив дыхание, слушали, боясь даже шелохнуться, чтобы не разбить это всеобъемлющее хрустальное звучание. Возникло непреодолимое желание подойти поближе, заглянуть певице в глаза, прикоснуться к её руке. Я чуть привстал, но на плечо мне легла сучковатая Лёшина рука.

– Не стоит, – прошептал мне в самое ухо Мотя. Даже не прошептал, выдохнул. – Она уже почти допела…

А потом, хотя, что такое «потом» в этой ситуации, всё стихло. Я почувствовал, как затекло моё тело, потянулся и поднял взгляд на небо. Солнце уже давно пробежало зенит и вот-вот собиралось коснуться макушек сосен. День пролетел как миг.

Я опустил взгляд. Мавки не было на берегу, звери тоже скрылись и только вдали на дороге чуть слышно тарахтел мотор.

– Да-а-а…– протянул я. – Спасибо, братцы.

А в душе, где-то на самом донышке образовалась странная, слегка болезненная, сладкая сосущая пустота. Нет, от неё не было плохо или некомфортно, но она была…

– Это навсегда? – спросил я шёпотом. И Мотя кивнул. – И ещё раз, да-а-а… Но я же сам этого хотел.

– Я за лошадкой схожу, а вы спускайтесь, там чуть выше по течению валежина до самого противоположного берега легла – перейдёте, – сказал леший и нырнул в кусты вверх по обрыву безо всякой тропинки.

А мы с Мотей направились вниз. Действительно, метрах в тридцати выше по течению на тот берег завалилось дерево и мы смогли перебраться, правда я зацепился за сучок и порвал рукав рубахи – печалька.

На том берегу нас ждал Лёша, держа за повод лошадку.

Обратный путь по тайным тропам днём, с лешим в качествепроводника, оказался занятием гораздо менее приятным, чем в темноте.

Летящие мимо полосы, в которые превратилось окружающее, заставило взбунтоваться и мой весьма надёжный вестибулярный аппарат, да так сильно, что пришлось зажмурить глаза, ухватиться за гриву и уткнуться лбом в лошадиную холку.

Однако всему когда-нибудь приходит конец. Закончилась и наша поездка, Лёша остался в лесу, а мы с Мотей добрались до стоянки, где я с огромным облегчением пересел с лошади в машину.

– Если ты напишешь о том, что видел и слышал стихи – Аннушке будет приятно.

– Я напишу, только как же ей передать?

– Об этом не беспокойся. Ты напиши, а она узнает и прочтёт.

Я поехал на дачу.

Мои вовсю отдыхали, а точнее, накопавшись в земле, наползавшись на карачках по грядкам до кругов в глазах, дожаривали шашлык и честно берегли мою долю пива.

Я включился в дачную жизнь, в глубине души ощущая некоторый дискомфорт перед своим семейством, считающим, что отец целые сутки доблестно сражался с аварийной ситуацией и, как всегда, одержал над ней блестящую победу малой кровью, проявив чудеса тактики и стратегии, опыта и знаний, рождённых сотнями таких же преодолённых аварийных ситуаций. Но мои душевные терзания весьма скоро утонули в холодном пенном под шашлычок.

Ближе к вечеру я уединился в мансарде и написал вот такие стихи:

Песня мавки

На перекате у белой рощи

Русалка кудри в реке полощет.

И голос чистый летит оттуда,

Всем обещает любовь и чудо.

Тихонько мавка поёт над речкой,

Как одиноко ей жить на свете.

И песня к небу взмывает свечкой,

И вторят песне листва и ветер.

Под эту песню звенят колосья,

В прозрачных струях мальки танцуют,

Из чащи леса выходят лоси.

И лучик солнца росу целует…

Зовёт русалка к себе прохожих,

Им обещает любовь и негу.

От девы юной с атласной кожей

Нежнее шёлка, белее снега.

На перекате у белой рощи

Закончи путник свою дорогу,

Оставь сомненья, чего уж проще,

Садись поближе, ещё немного…

Я успокою твои печали,

С тобой умчимся в речные дали.

Оставь заботы, гони тревоги,

Иди мой путник, сверни с дороги.

***

Шагает путник дорогой пыльной

И если слаб он душой, то сгинет.

А если верный, и сердцем сильный –

То путь тернистый свой не покинет.

Вернётся к милой и счастлив будет,

Но только голос волшебный этот

До самой смерти не позабудет,

С ним так и будет ходить по свету.

И всё же песня нужна зачем-то,

Ведь в мире Божьем нет лишних звуков.

Поёт русалка в начале лета,

Поёт с любовью, ведь вот в чём штука.

На перекате у белой рощи

Умолкла мавка, на жизнь не ропщет.

Но волны песню несут оттуда,

Река всё помнит и верит в чудо.

Дописал и пошёл спать. А под утро мне приснился сон:

Аннушка сидела на бревне у холодного кострища, рядом с которым мы провели прошлую ночь, костёр не горел, а луна светила мавке через плечо на тетрадный листок с моими стихами. Она читала их про себя, по детски шевеля губами, а у её ног, вытянувшись во весь свой немалый рост и положив на лапы лобастую голову, лежал вчерашний волчара. Он посмотрел мне прямо в глаза и, вдруг, по-человечески подмигнул, оскалив в потрясающей улыбке снежно белые на фоне ярко красного языка клыки.

Аннушка погладила волка по голове и тихо сказала:

– Спасибо, Серёжа. Мне ещё никто стихов не писал. Оказывается, это приятно.

Потом немного помолчала и закончила:

– А жена у тебя счастливая… Привет ей.

Глава 5 Игра

Только что часы просигналили 00.00 – засиделся. Стихотворение почти получилось, осталась пара мест, вызывающих сомнения, но уже не думалось – запал кончился, ладно, завтра добью. На автомате ткнул мышкой в иконку «Косынки» и бездумно стал перекидывать карты на экране. «Косынка», на мой взгляд, просто потрясающая игра. Она позволяет полностью отключить мозги и отдаться в руки рефлексов.

– Что это? – раздался шёпот из-за плеча.

– И давно подсматриваешь? – спросил я сидящего в кресле за моей спиной Мотю и обернулся.

Точно, Мотя пристроился с ногами в кресле у меня за спиной, уменьшил свой размер так, что смог в нём вольготно развалиться, и с хитрющей ухмылкой наблюдал за моими поэтическими потугами.

– Минут сорок, наверно – заявил домовой. – Презабавное, скажу я тебе, зрелище. Особенно, когда ты репу чешешь и себя за уши дёргаешь.

– Ну, чего ты врёшь, когда это я себя за уши дёргал?

– И ещё усы, как кошак, топорщишь, – и этот мерзавец высунул язык и стал дразниться словно шпана из второго класса.

– Мотька, прекрати! Ты чего поясничаешь, словно дитё малое? Тебе сколько лет-то, а ты языком дразнишься.

– Лет? Да кто ж его знает! Я не считал.

– А что ты самое далёкое помнишь? – наугад спросил я.

– Ну, помню как Батый ходил, деревню нашу сжег. Как Русь крестили помню, варягов, что с Рюриком пришли помню – злые и вонючие очень и пьяные ещё. Я уже взрослый был, но это плохо помню.

– Так это ж, выходит, тебе больше тысячи лет… Ничего себе!

– А чего в этом такого? Вон лешак раза в два, если не в три, меня старше. Мы ведь лет не считаем, зачем это нам? Живём себе и живём. Это вы люди, не успели родиться, и, глядь, а уже ваши внуки седые. Ты не отвлекайся, это что такое?

– Ноутбук, – ответил я. – Я на нём работаю.

– И сейчас тоже работаешь?

– Нет, сейчас отдыхаю.

– А кто с тобой в карты играет?

– Ноутбук.

– Он что, живой?

И вот тут я совершил первую гносеологическую ошибку[1]. Так в военном училище, где я учился в начале восьмидесятых годов прошлого века, на кафедре марксистско–ленинской философии, называли серьёзнейшие ошибки влияющие на ход истории. Я начал объяснять домовому, что такое компьютер, интернет, искусственный интеллект, самообучающиеся программы и так далее.

– Так ты тут можешь и с кем-то ещё играть?

И тут я совершил вторую гносеологическую ошибку. Я по простоте душевной рассказал ему про игры офлайн и зашёл в офлайн преферанс. Мотя смотрел минут пять, а потом спросил:

– Что за игра, понять не могу. «Дурака» знаю, «Очко» знаю, «Буру», «Козла»…

И тут я совершил третью гносеологическую ошибку – я открыл правила преферанса и стал ему их объяснять. Ну а до разницы между офлайн и онлайн играми это тысячелетнее чудовище дотумкало само.

Потом мы пару раз сыграли с ним на одну руку. Точнее играл уже он, а я пытался подсказывать. Это закончилось весьма скоро.

Мотя с горящими глазами повернулся ко мне и заявил:

– Ну, ты же смертельно спать хочешь. Ты иди, ложись, а я тут маленько поиграю, лады? Ну, иди, иди.

И я, с закрывающимися глазами, отправился в спальню.

Проснулся я около четырёх, да и не проснулся бы, наверное, если бы не собаки. Они привыкли вставать, лопать и гулять в это время, а Мотя про них видимо в азарте и предвкушении желанной игры просто забыл.

Светало. Я прошёл мимо спящей тёщи через её комнату на балкон и остановился потрясённый открывшейся картиной.

Был включён голосовой чат, и Мотя, на беглом английском комментируя происходящее, резался в «преф» с невидимыми мне англоговорящими соперниками. «Слава Богу я додумался вебкамеру заблокировать!» – пронеслась в голове мысль. А то хорош бы был этот домовичок в своём вечном тельнике с закатанными рукавами, шароварах с пузырями на коленках, пусть и за виртуальным, но всё же ломберным столом с этими самыми английскими сэрами. Увлечён Мотька был по самое не могу, так, что даже мой приход на балкон не услышал, хотя слух у него – любой шпион позавидует!

– Завтрак, сэр! – довольно громко прохрипел я голосом Шерлока Холмса из незабвенного сериала, и душераздирающе зевнул.

– What? Ой, ща… – и залопотал по-английски что-то типа простите, тут пожарные в дверь ломятся, извините, форсмажор, завтра доиграем и выключил ноутбук. Вид у Моти был, как у нашкодившего щенка.

Я решил добавить драматизма в ситуацию:

– Ну и причём тут firemans и force majeure, и как ты им завтра будешь объяснять, что дом сгорел а компьютер остался? Вместе с роутером, а?

– Это-то как раз ерунда, скажу – кошка на подоконник на пятнадцатом этаже вылезла. Они там привыкли по каждому пустяку пожарных вызывать.

– Ладно, от сэров, считай, отмазался. Теперь давай от меня.

И Мотя начал отмазываться. Выглядело это примерно так.

Сначала он честно играл офлайн.

– Но, ты же понимаешь, что за игра с железякой, в ней же трепета нет!

И тогда он стал комментарии читать, «ну, чтобы в правилах лучше разобраться». Там ссылка на онлайн игру попалась. «Правда-правда, сама попалась». Он ведь не искал, он же и искать не умеет, а она попалась. Вот он и перешёл, посмотреть только, поучиться.

А потом ребята подкатили – Патрик из Мельбурна и Фил из Кентукки.

– Ты представляешь, у Фила совсем дома нет, он в трейлере живёт и по всему штату катается. А играет с телефона, он на твой похож, только не такой. Он ещё его огрызком зовёт.

– Это «Айфон», что ли?

– Ну!

– А ты знаешь, где этот Мельбурн, а где Кентукки? – спросил я.

Он помотал головой и внимательно уставился на меня.

– Один в Австралии, а другой в Америке, в США короче.

– Это что же, дальше Шотландии выходит, – задумчиво проговорил Мотя.

– Да, с другой стороны шарика.

Мотя задумчиво покивал головой и тихо спросил:

– Можно я ночью поиграть приду? Ну, пожа-а-а-алуйста?

И столько в его голосе было и надежды, и желания, настолько трепетного и искреннего, что я просто не смог отказать. Ну не поднялась рука сломать этот распустившийся цветок азарта в душе домового. Хотя я и не знаю, есть ли у домовых душа, но думаю есть. Ведь любить-то они могут, это я точно знаю.

– Тут, друг мой, вот дело-то какое, на балкон выход из тёщиной комнаты, а постоянно усыплять старушку как-то нехорошо. Может ты тут лифтовую посмотришь, она на два этажа выше нас. Wi-Fi должен дотягиваться, – я сходил в спальню и принёс свой старый планшет. – Держи, аккумулятор у него правда дохленький, но от сети играть можно. Пароль моего Wi-Fi там сохранён.

Мотя прижал старенкую планшетку к груди и часто-часто закивал головой:

– Спасибо тебе, Серёж, я только ночью играть буду. Днём некогда мне, за лошадками ходить надо, а вот ночью…

– Договорились, мне с собачками идти пора, и ты ступай.

Ну вот, так всё и завертелось в этой истории, конца которой пока не видно. Но буду последовательным в своём рассказе.

Пауза в наших с Мотей встречах на этот раз длилась недели две. Я уже начал забывать о том, что игровой азарт, как оказалось, свойственен не только человеку. Хотя вот я сам человек совершенно не азартный. Ещё в самом раннем детстве отец объяснил мне, что играть в карты, кости и другие азартные игры на деньги – занятие не только нехорошее, но и крайне вредное. Я с отцом согласился и за всю свою жизнь никогда на деньги в карты не играл, о чём, собственно, и совершенно не жалею.

Мотя появился рано утром на лавочке у подъезда. Был обцелован собаками и пошёл с нами по маршруту утренней прогулки. Выглядел он несколько усталым, но собранным и, даже, напряжённым каким-то.

– Как твои дела на игровом фронте? – спросил я.

– Об этом я с тобой и хотел поговорить.

Дальше Мотя вывалил мне единым махом следующее. Он, оказывается, все эти ночи играл в онлайн преферанс с разными игроками и, как ему кажется, теперь готов к серьёзной игре на деньги. Но денег у него просто нет, и взять их негде.

– Нет-нет, Серёж, я знаю твоё отношение к игре и не прошу у тебя взаймы или, как то иначе, меня профинансировать. Однако есть одна идейка.

А идейка была следующая. Этот тип, как оказалось, знает где лежат пять золотых империалов, то есть пять золотых червонцев николаевской чеканки. Он готов мне подробно рассказать и, даже, будет ждать меня на улице, когда я пойду их забирать. Но это при условии, что я положу для него сто тысяч в яндекс-кошелёк и дам ему пароль от кошелька.

– А сам-то чего не заберёшь? – спросил я его.

– Нам нельзя.

– Почему?

– Как бы тебе это объяснить… Ну, это не по закону, не мои они, а человек может их найти. Это всё равно нехорошо, но если их ты найдёшь и мне часть стоимости отдашь, а они дороже стоят, я знаю, то большой беды не будет.

– А небольшой?

– Да никакой не будет, просто не принято у нас на свои нужды клады человеческие использовать, да и не нужно нам было это.

– А чьи это деньги?

– Так это ещё до революции их племянник хозяина скобяной лавки у дядьки спёр и за обналичкой двери на чердаке казармы спрятал. А вот забрать не забрал, пришибли его по пьянке приятели. Так и лежат с тех пор.

– Ну, хорошо, нет у этих денег хозяина. Ты их мне отдаёшь, получаешь кошелёк и дальше что? Просто проиграешь? Игра, она как трясина – затянет, не вылезешь.

– А меня не затянет. У меня больше денег нет, взять негде, а ты мне больше не дашь. Так ведь?

– Так.

– Вот я и хочу попробовать настоящую игру, с зубрами, с волчарами карточными. Я теперь знаю, где с ними сыграть можно. И ещё, я теперь не хуже их играть умею, и если я их сделаю, думаю, и тяга к игре пропадёт.

– Ой ли? Зарекался волк барашка не драть…

– Ну, давай попробуем. Ты ведь ничем не рискуешь. Даже в плюсе будешь, монеты точно дороже стоят.

– Ох, похоже, разбудил я лихо. Ну, давай попробуем.

Про поход наш в старую казарму и рассказывать было бы нечего, если бы не то, что в этой казарме раньше, но это уже на моей памяти, был магазин «Ритуал» и мастерская, в которой гробы делали. Рядом с ней спортзал и сауна, мы туда несколько лет назад с сыном на тренажёры ходили, да и в баньку регулярно заглядывали. А потом в казарме пожар был, мастерская и «Ритуал» закрылись. Так и стоит пока казарма пустая. У нас в городе их несколько ещё с дореволюционных времён сохранилось. Казармы эти Викула Морозов для рабочих своей фабрики строил, стены метровой толщины и естественная вентиляция до сих пор работает. Но это так, к слову. Забрался я на чердак и, у указанной домовым двери, за обналичкой пошарил. Как и ожидалось, выпали мне в руку пять червонцев, пролежавших там больше ста лет. Так что преступный сговор налицо, и я свою часть договорённости тоже выполнил.

Прошло четыре месяца. Мотя меня больше не беспокоил, а в кошелёк я решил не заглядывать, да и зачем? Своих проблем и забот хватает.

А вчера ночью пришёл Мотя, разбудил меня тихонько и вернул планшет. Выглядел он довольным собой, и на лице его блуждала улыбка глубоко удовлетворённого человека.

– Я их сделал, Серёг, всех.

– Ну, и?

– Что, и?

– Сделал, и что? – спросил я.

– Не знаю, но играть больше нет желания. Наверно надо что-нибудь ещё интересное придумать. Может, ты подскажешь чего?

– Чего? – не понял я.

– А ты, что, в кошелёк не заглядывал?

– Нет.

– Ну, так посмотри.

И я посмотрел. Хорошо, что смотрел сидя. Сумму я вам называть не буду, но мне столько за всю жизнь не заработать, да и вам, думаю, тоже. Просто честным трудом такие деньги не зарабатываются. Формально они принадлежат мне, и налоги на выигрыш Мотя от моего имени заплатил, так что, у государства ко мне претензий быть не должно.

Вот и сижу я, как «идиёт», с выигранным в карты домовым, личностью, если так сказать можно, в нашем сугубо рациональном мире не существующей, целым реальным состоянием на счёте и не знаю, что с этими деньжищами делать. А Мотя отправился на свою конюшню. Сказал, что ночью придёт, чтобы я думал, он, дескать, на меня надеется.

А что я могу ему посоветовать?

И вот, что вспомнилось, об этом протоиерей Андрей Ткачёв как то рассказал. Был такой Святитель Нонн Илиопольский, который сказал блуднице Маргарите Египетской, блудниц в Египте было множество, ставшей впоследствии святой, когда она свои богатства ему принесла после исповеди и осознания грехов своих: «Пусть будет хорошо потрачено то, что плохо собрано».

Слово благотворительность, у меня почему-то на языке не укладывается, каким-то неудобным в наше время оно стало, истрепали его по телевизору.

Ладно, придёт – предложу…а там видно будет.

И вот сидим мы с Мотей на кухне, я ему что-то сбивчиво про совесть, про голодных-бездомных, сирот-стариков лопочу, краснею, как шестиклассница и чувствую, что ничего у меня связано и логично не выходит. А этот гад устроился - напротив и лыбится, на меня глядючи. Ну точно – гад, ведь видит, что мучаюсь, а ни словом помочь не хочет.

– Знаешь, что, Серёг, – в конце концов заговорил Мотя. – Мне ведь что интересно было во всей этой истории? Мне игра была интересна. Интересно было попробовать с настоящими игроками поиграть, понять смогу ли я, та самая «флюктуация энергоинформационного поля на отрезке времени в тысячу лет», сразиться с реальными людьми – профессиональными игроками. Про себя понять, могу ли я честно побороться и победить. Выходит, могу. Не сразу это получилось, я восемь раз почти в ноль проигрывался, пока не понял в чём суть. А суть-то, оказывается, в способности рисковать. Не считать, не анализировать, хотя это абсолютно необходимое условие, но на основе анализа настоящий игрок принимает решение рискнуть именно тогда, когда противник слабину готов дать. И вот тут-то, если анализ верен, то и будет победа. Это просто, ну или, не запредельно сложно, когда я на тебя глаза в глаза смотрю, вот как сейчас и вижу, что ты мучаешься, потому что совесть тебе не позволяет эти деньги своими счесть.

А вот серьёзные игроки и через интернет могут соперника почувствовать, а почему, как? Вот ведь вопросец! Я думаю, потому что вы люди, и в душе у вас, даже самой чёрствой и суровой есть такие иррациональные чувства как добро, любовь, сострадание наконец. Ключевое понятие здесь, по-моему, это чувство, не знание, не ощущение, а именно чувство. Оказалось, что и я могу, значит, что-то человеческое во мне тоже есть! Вот это и есть мой выигрыш. И за него, за возможность понять это, я тебе безмерно благодарен. А интернет ваш – штука презабавная, узлы вашей паутины уже очень близко к нашему планетарному энергоинформационному полю подобрались. Пока ещё не соприкасаются, но уже где-то рядышком. Я попробовал дотянуться – не вышло пока, но я надежды не теряю.

Кстати, я с выигрыша себе крутейший ноутбук заказал, его тебе сегодня привезут, и лет на десять вперёд за мобильный интернет на него заплатил, ты уж извини. Да и не сочти за труд «нотик» мой получить, я за ним ночью забегу. А что с оставшимися деньгами делать ты сам решишь, флюктуации-то они не нужны – это побочный эффект эксперимента. Но ты справишься, я уверен, – припечатал Мотя и засобирался домой на конюшню.

И я справился. Как? Да, какое это имеет значение. Я постарался воспользоваться советом Святителя Нонна. Думаю, что у меня получилось…

[1] Ошибки гносеологические или познавательного характера обусловлены сложностью процесса экспертного познания, который строится с учетом определенных правил, в том числе и законов логики.

Глава 6 Почему

В половине седьмого вечера посыльный привёз заказанный Мотей ноутбук. Я не стал коробку открывать, чтобы не расстраиваться. Утешая себя тем, что мне моего ноутбука за глаза хватает, а угнаться за развитием современных гаджетов, тем более обновляться после выхода каждой новой модели, реально невозможно, да и не нужно.

После нашего с Мотей последнего разговора, крутилась у меня в голове какая-то мысль, а вот ухватить я её никак не мог. Знаете, бывает так, чувствуешь, что что-то важное сосёт внутри непрерывно, а ухватить не получается. Вот так и у меня на этот раз было. Говорят, что с таким ощущением переспать надо. Если мысль действительно стоящая – она вылезет, а если нет, то и думать о ней не стоит – не созрела ещё. Созреет – вырастет, вырастет – сорвёшь.

Так я, в конце концов, и поступил. Мотя объявился в прихожей, когда я встал, чтобы идти выводить собак. Было то самое предрассветное время, вот-вот должно было родиться утро.

– Я буквально на минутку, – заявил он.

– Важная встреча у меня на той стороне шарика. Давай скорее ноутбук, а то я к терминатору опоздаю. Спасибо.

Он ухватил запакованную коробку и, прежде чем исчезнуть, посмотрел на меня очень серьёзно и сказал:

– Как вернусь, поговорим.

Не было Моти дней десять. А потом я проснулся с явным ощущением, что он меня ждёт. Часы на смартфоне показывал без пятнадцати два, сна не было ни в одном глазу. Я поднялся и пошёл на кухню. Уже в дверях спальни я услышал, как зашумел чайник.

Света проникающего с улицы через не зашторенное окно было достаточно, чтобы разглядеть сидящего за столом домового.

– Привет, Мотя, как твоё путешествие? Хотя про путешествие я спросил по инерции. Просто, когда я Мотю увидел, в голове, наконец-то, прорезался тот самый вопрос, что ворочался там уже вторую неделю.

– Привет. Да нормально всё. Провёл компьютерный ликбез с рядом зарубежных коллег. Заключение однозначное – человечество не безнадёжно, но процент мусора у вас в головах приближается к критическому. Правда, того, что был перед Потопом, этот самый процент пока не достиг.

– Спрашивай. Я же вижу, что вопрос созрел.

– Мотя, почему ты пришёл именно ко мне?

– Да всё просто, ты же был уже в тонком мире, просто вернулся пока.

– Это так видно?

– А ты как думал? Ты же, как маяк светишься – и со стихами своими, и потому что умирал уже, – Мотя поднялся и стал заваривать чай, а я плюхнулся на его место у стола.

Меня, уже в который раз, с головой захлестнула волна памяти.

Чуть больше трёх лет прошло с того дня, когда я на третий день после операции на сердце провалился в состояние клинической смерти и долго, минут сорок, наблюдал со стороны за тем как врачи боролись за мою жизнь. Точнее боролся Василий Иванович, тот самый кардиохирург, что обшивал моё сердце шунтами.

Снова захлестнуло ощущение страшной аритмии, утащившей меня, илимоё измученное сознание, не знаю, как правильно сказать, «на ту сторону бытия». Опять кровать подо мной, казалось, болталась из стороны в сторону как верхняя полка в расхлябанном плацкартном вагоне из моей юности, идущем ночью из Баку в Ляки по раздолбанным жизнью рельсам и стрелкам.

Когда сердце, бешено колотясь в рёбра, вдруг замирало и долго-долго не хотело начинать биться вновь, а я молил его: «Ну давай же, давай!». И оно нехотя, с трудом, снова стукало раз за разом, разгонялось и начинало колотиться как заячий хвост, пока не проваливалось в следующую яму. Так было бесконечное число раз…а потом оно просто остановилось. Я не знаю, как мне хватило сил нажать на кнопку вызова медсестры, но хватило.

Не видел я никакого тоннеля со светом в конце, не разговаривал с Богом или родственниками, ушедшими из этой жизни раньше.

Я просто видел себя сверху, и чуток со стороны. Видел, как бежит ко мне Василий Иванович, видел всю ту стремительную и очень чётко организованную суету у моей кровати. Потом каталка и коридор, по которому бегом Василий Иванович катил меня в реанимацию, белый свет в реанимационном зале, опять суета, и всё это как в немом кино. Только где-то за кадром пронзительный звук, как от перетянутой до предела и готовой вот-вот лопнуть, первой гитарной струны…

А потом я услышал, как кричит и ругает меня Василий Иванович, этот милейший и интеллигентнейший человек, ругается яростно и неумело. И я, кадровый офицер, слышавший за долгие годы службы в Советской Армии таких «солистов», улыбнулся и вернулся в этот наш грешный мир обратно.

А потом я лежал в палате под капельницей и смотрел, как в мир приходит солнце. И слёзы текли по небритой роже на подушку, а мне не было ни капельки стыдно! И потом, уже когда я смог ходить, то по утрам, до восхода, я уходил в коридор, чтобы не тревожить соседей по палате, и встречал там, у окна солнышко.

Не скоро, больше года прошло, пока я смог написать об этом. Вот что у меня тогда получилось:

С трепетной благодарностью кардиохирургу Василию Ивановичу Т…..нко

Ночь, больничный коридор, тишина,

Я стою тайком, как вор, у окна.

Я у смерти жизнь украл. Повезло.

Лбом горячим упираюсь в стекло.

Тут в палатах столько боли лежит...

От дыханья моего мир дрожит

За холодным запотевшим стеклом.

Медсестричка на посту за столом...

Сердце бухает неровно в шунтах,

Запах смерти притаился в бинтах.

Грудь на крепкую затянута нить.

Но, как здорово, как хочется жить!

Доктор, милый, ты, воистину бог,

Ты отбить меня и вытащить смог

Из-за самой распоследней черты,

Той, где вечность, где венки да цветы...

И теперь вот я стою у окна,

Жду, когда с небес исчезнет Луна

И из пены золотых облаков

Солнца лучик мне подарит любовь!

Он подарит Утру Жизнь в тишине,

И малюсенькую толику – мне...

Я потряс головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, взял чашку с заваренным Мотей чаем, достал из стенного шкафчика коробку с зефиром, поставил её на стол и в упор посмотрел на домового.

– Ладно, но это не полный ответ. Ты давай-ка объясняй толком и без недомолвок, пожалуйста.

– Так, что тут объяснять, ты и сам почти обо всём догадался уже.

– Давай-давай, не увиливай, приступай помолясь.

Вот вам в кратком изложении то, что мне удалось вытрясти из этой «флюктуации». Что-то он, наверняка не договорил, чего-то мог и не знать, но в общих чертах картина выходит следующая.

Энергоинформационное поле планеты существует с момента Творения.

Творца он не знает, но уверен на сто процентов, что Он внимательнейшим образом следит за своим творением и, при необходимости даёт ему «целеуказующий пендаль» или «спасательный кирпич», а, при хорошем настроении, может и спасательный круг дать. Но это редко и не всем.

Теперь про дуализм. Люди уже открыли корпускулярно-волновой дуализм света, а это базовое свойство всего сущего. Добро и зло нераздельны, как жизнь и смерть. Любая энергия несёт в себе информацию, а информация неизбежно вызывает эмоции, как у людей, так и у всего живого, только проявляются они по-разному. Эмоции тоже двояки – положительные и отрицательные. Они же и питают это самое энергоинформационное поле, источником которого является Ноосфера и весь наш грубый материальный мир. Сюда же добавляются всякие творческие личности, своими творениями, как-то: картинами и симфониями, стихами и романами, спектаклями, фильмами и цирковыми представлениями вызывающие эмоциональные всплески в масштабах от отдельной квартиры, до целого государства.

А в тонком мире, благодаря разнополярности эмоциональных составляющих питающей энергии и разнонаправленности, приходящих в него, человеческих сущностей тоже есть светлая и тёмная сторона.

– Понятно, рай и ад в нашем понимании.

– Где-то так.

– Ответь мне, пожалуйста, на самый главный вопрос. Сущности людские, уходя в тонкий мир, теряют свою личность или нет?

– Нет, конечно, но меняются…и не всегда им от этого радостно. Законы сохранения ведь и в тонком мире действуют.

И зло, содеянное даже в материальном мире, никуда не девается, собственно, как и добро.

– Так значит религия во всём права?

– Я не большой знаток религиозных догм, это ваше, человеческое. Но основа там абсолютно верная, и постулат о том, что за всё предстоит держать ответ, верен.

Войны, эпидемии, голод и геноцид подпитывают тёмную сторону. А праздники, радость, любовь, прославление, особенно соборное Бога, причём совсем не важно, как люди обращаются к Творцу и каким именем Его называют, питают светлую сторону тонкого или иначе – духовного мира.

Люди знали об этом с самого начала, отсюда и жертвоприношения, как всплеск эмоций и аскетизм, как попытка сохранения чистоты, ну и, конечно, религиозные культы, пытающиеся ограничить или ликвидировать звериную, хищническую составляющую человеческого сознания, направить общество в ту сторону, которая тогда казалась верной. Но это уже всё человеческое.

– Понятно, или почти понятно. Так сразу это всё в голове не очень ровно укладывается.

– Так обдумай.

– Не знаю, можно ли об этом спрашивать, но очень хочется.

– А чего тут не знать-то?

Мама тебе привет передаёт, благодарит за литию, что ты у неё на могиле прочитал, Валя кланяться велела, дядька Сергей тоже. А все деды, даже те, что при жизни знакомы не были, и Андрей Герасимович тоже, сказали, что с «Бессмертным полком» рядом с вами пойдут.

Этот «Бессмертный полк» прямо бурю положительных эмоций вызывает, весь тонкий мир захлёстывает. Эдакая в нём силища собирается. Вот пока вы, люди, на такое способны – мир стоять будет, не смотря ни на какие катаклизмы.

– И ещё, стихи твои они читали – это ведь всё информация, а всё, что один раз написано, уже никуда из энергоинформационного поля не денется, оно уже там, и оно для всех, так что халтурить не моги.

– Понял, – прошептал я, ощущая себя почти раздавленным той тяжестью, с которой невесомое энергоинформационное поле легло мне на плечи и одновременно безмерно счастливый от этого знания.

– Ладно, переживай потихоньку, ты справишься, я знаю, да что я, мы все знаем. Просто помни – законы сохранения незыблемы в этой вселенной, и ничего не бывает в шутку или зря! Пойду я…до встречи.

Вот такой получился ответ на мой вопрос. С этим теперь предстоит жить. Ну, что же, значит – будем жить!

© Сергей Корчагин