Домовой из Кремля. "кремлёвый". Записки электрика. Том - 3

Глава 1

Том третий. Глава первая. Затишье после бури. Москва в тисках восстановления и идеологии

Хозяин долго молчал после рассказа о Параде Победы. Сидел, уставившись в стену, где висели фотографии — уже не военные, а послевоенные. 1945-й год. Москвичи, обнимающиеся на улицах. Салюты. Лица, на которых ещё не прошла растерянность — неужели всё, можно жить? А рядом — другие фотографии: очереди у пустых прилавков, разрушенные бомбёжками дома, люди в поношенных пальто, спешащие на работу. И среди них — портреты Зощенко и Ахматовой, тех, кого ещё недавно знала вся страна, а теперь — враги народа. Виктор смотрел на эти контрасты и думал: как это было — после всего, после победы, после всенародного ликования, снова начать бояться? Не немцев — своих. Не бомбёжек — доносов. Или, может быть, этот страх никогда и не уходил? Он просто прятался за салютами и парадами. А теперь вышел наружу — в виде постановлений ЦК, разгромных статей, исключённых из Союза писателей «космополитов».

— Ты знаешь, электрик, — сказал наконец Хозяин, — я часто думаю: а когда же советские люди отдыхали? Война кончилась — началось восстановление. Восстановление кончилось — началась холодная война. Холодная война — это гонка вооружений, шпиономания, «борьба с космополитизмом». И так — до самого конца. До 1991 года. Да и потом ...

Но начало этой новой, не менее жестокой битвы было положено именно в 1946 году. Парад Победы отгремел. Миллионы солдат вернулись домой. А Сталин, который в войну стал ближе к народу, который разрешил патриаршество, который называл солдат «братьями и сёстрами», — он снова надел маску диктатора. И ударил по тем, кто, как ему казалось, осмелился думать иначе. По литераторам, по драматургам, по режиссёрам. По тем, кто в трудный час поддержал народ, а теперь, как казалось Кремлю, мог этот народ разложить «чуждым влиянием».

Он встал, подошёл к стене, снял фотографию Москвы 1945 года — разрушенной, но живой, с людьми, танцующими на улицах.

— Смотри, электрик. Сейчас я расскажу тебе, как Москва, только что оправившись от войны, снова погрузилась в пучину идеологических чисток. Как восстанавливали разрушенное хозяйство и одновременно — как разрушали судьбы тех, кто составлял гордость русской культуры. Как Сталин набросился на «безродных космополитов», на Зощенко и Ахматову, на «пустую и вредную» драматургию. Это была странная, противоречивая эпоха. Эпоха надежд и разочарований. Эпоха, когда строили высотки и сажали в лагеря. Слушай и запоминай.

Он повесил фотографию на место, сел на табурет, отхлебнул чаю — и начал.

Часть первая. Первая радость. Война закончилась!

Война закончилась. Эти слова москвичи, пережившие четыре года бомбёжек, голода, потерь, ожидания похоронок, могли произнести только шёпотом — боясь сглазить. 9 мая 1945 года город взорвался. Люди высыпали на улицы, незнакомые обнимались, целовались, плакали. Плакали от счастья. От облегчения. От того, что можно, наконец, не ждать каждую ночь сирены воздушной тревоги и не гадать, кто из близких вернётся, а кто — нет.

— А что писали очевидцы? — спросил Виктор.

— А вот что, — ответил Хозяин. — Одна москвичка записала в дневнике: «9 мая. Не спали всю ночь. Стрельба, крики «ура!», песни. На улицах толпы народа. Все обнимаются. Плачут. Я побежала на Красную площадь. Там было не протолкнуться. Салют! 30 залпов из тысячи орудий! Казалось, что небо горит. И люди — тоже горят. Счастьем». Другая, Нина Петровская, писала: «Мы все радовались, прыгали от радости! Я бегала по квартире, кричала: «Победа! Победа!» Соседи стучали в стены, кричали что-то. Потом вышли во двор. Пели «Катюшу», «Священную войну». Пили водку, кто что нашёл. Целовались с незнакомыми. И плакали. Все плакали».

— А что с теми, кто не дождался?

— А те, — ответил Хозяин, — просто не дождались... Похоронки продолжали приходить и после 9 мая. Война с Японией закончилась только 2 сентября 1945 года. И многие, из тех кто выжил в немецком аду, погибли в маньчжурских лесах. Но тогда, в мае 45-го, об этом никто не думал. Думали только о том, что можно жить. Строить. Рожать детей. Мечтать.

— А что с празднованием 800-летия Москвы в 1947 году?

— А это был уже другой праздник, — ответил Хозяин. — Не военный, а мирный. 6 сентября 1947 года Москва была награждена орденом Ленина. В честь юбилея учредили медаль «В память 800-летия Москвы». В городе прошли торжественные собрания, концерты, народные гуляния. Открыли несколько новых памятников. И снова был салют. Не такой грандиозный, как 9 мая 1945 года, но тоже красивый. Москва, которая за четыре года войны превратилась в прифронтовой город, снова становилась столицей — красивой, богатой, уверенной в себе .

Часть вторая. Адский труд по восстановлению. Четвёртая пятилетка

— Но праздники праздниками, — продолжил Хозяин, — а работать надо было. Работать много. Работать тяжело. Москва лежала в руинах. Не так, как Сталинград или Минск, но разрушений хватало. Немецкие бомбы повредили много зданий. Система отопления, водопровод, канализация — всё требовало ремонта.

— А что с промышленностью?

— А промышленность, — ответил Хозяин, — к концу 1945 года работала на 86,4% от довоенного уровня . Это было много, но недостаточно. Нужно было восстановить заводы, перевести их на мирные рельсы, наладить выпуск гражданской продукции.

— И как это делали?

— А делали это, — ответил Хозяин, — в рамках четвёртой пятилетки (1946–1950). Главная задача была — ликвидация последствий войны, восстановление и дальнейшее развитие народного хозяйства .

— А какие были результаты?

— А результаты впечатляющие, — ответил Хозяин. — За пятилетку ввели в строй 2,3 миллиона квадратных метров жилой площади, восстановили и отремонтировали более 25 тысяч домов, системы центрального отопления, водопровода и канализации .

— А школы? Больницы?

— Открыли 31 школу на 17 тысяч ученических мест, 4,1 тысячи мест в дошкольных учреждениях. На линии вышли 456 новых трамвайных вагонов, 363 троллейбуса и 646 автобусов. Вступил в строй первый участок четвёртой очереди метрополитена .

— А озеленение? Говорят, в послевоенные годы Москву много озеленяли.

— Да, — кивнул Хозяин. — В августе 1947 года приняли постановление «Об озеленении центра и важнейших магистралей города Москвы». За 1948–1950 годы озеленили 87 магистралей и улиц, создали 155 новых бульваров и скверов общей площадью 70 гектаров, посадили 1,1 миллиона деревьев и 56,6 миллиона кустарников .

— Это же миллионы!

— Миллионы, электрик. Москва, которая была серой, пыльной, разрушенной, становилась зелёной, цветущей, красивой. И это было не просто озеленение — это было возвращение к жизни. Символ того, что война кончилась, что можно строить новое, что будущее — за нами.

— А что с промышленностью? Какие заводы работали?

— А работали все, — ответил Хозяин. — Первый Государственный подшипниковый, Автомобильный имени Ленинского комсомола, «Фрезер», «Красный пролетарий», ЗИЛ, «Динамо», «Манометр», «Борец», «Серп и молот». Московский шинный завод выпускал автомобильные камеры для грузовиков ЗИС-5. Московский машиностроительный завод «Знамя» — агрегаты для реактивных двигателей .

— А лёгкая промышленность?

— «Парижская коммуна» шила обувь, «Буревестник» и «Большевичка» — одежду. Трёхгорная мануфактура, Первая ситценабивная фабрика, Тонкосуконная фабрика имени Петра Алексеева, Краснохолмский камвольный комбинат — всё это работало на полную мощность .

— А часы? Где делали часы?

— А часы делали на 1-м Ордена Ленина московском часовом заводе имени Кирова. В 1947 году там организовали цех мелких серий для изготовления изделий специального назначения. Часы и приборы проходили полный цикл сборки — от заготовки до готового изделия .

— А продукты? Что с продуктами?

— А продукты, — ответил Хозяин, — появились. В 1945–1946 годах из рецептуры продовольственных предприятий исчезли суррогаты. Довоенные продуктовые технологии были полностью восстановлены . Кондитерские фабрики имени Бабаева, «Красный Октябрь», «Большевик», «Ударница» — всё это работало. Первый московский колбасный завод — тоже.

— А карточки? Когда их отменили?

— Карточки отменили в 1947 году. Одновременно с денежной реформой. Это был подарок москвичам к 800-летию города. И люди вздохнули свободно — наконец-то можно было покупать продукты без талонов, без очередей, без унизительного ожидания.

— А как работали московские предприятия? Успевали?

— Успевали, — ответил Хозяин. — Четвёртую пятилетку московские предприятия выполнили досрочно — за 4 года и 8 месяцев. В декабре 1949 года план был выполнен. А к 1950 году объём валовой продукции промышленности составлял 165,8% от довоенного уровня . Это был рывок. Невероятный, героический, народный рывок. Люди работали по 12–14 часов, без выходных, без отпусков. Восстанавливали заводы, строили дома, прокладывали дороги. И вытащили страну из руин.

— А что с жильём? Говорят, строили мало.

— Строили мало, — ответил Хозяин. — Но строили. В 1946–1950 годах ввели в строй 2,3 миллиона квадратных метров жилой площади. Это немного для огромного города. Но это было только начало. В 1951 году приняли новый градостроительный план сроком на десять лет. Согласно ему, новостройки должны были оживить такие районы, как Измайлово, Черемушки, Октябрьское поле, Текстильщики . Именно там, в Черемушках, позже начнут строить первые хрущёвки. Но это уже другая история.

Часть третья. Борьба со спекуляцией и преступностью

— Но не всё было так радужно, — сказал Хозяин. — Пока честные люди работали, другие — спекулировали, воровали, грабили. Преступность в послевоенной Москве процветала.

— А почему? Война же кончилась.

— Война кончилась, — ответил Хозяин, — но привычки остались. Люди, которые привыкли к риску, к лёгким деньгам, к тому, что завтра может не наступить, — они не хотели работать на заводе за гроши. Они хотели жить красиво. И они брали то, что плохо лежало.

— А что с милицией?

— А милиция, — ответил Хозяин, — была обескровлена. Многие опытные сотрудники ушли на фронт, погибли. На их место пришли женщины, старики, подростки. Им не хватало сил, не хватало опыта, не хватало оружия.

— А что с бандитами?

— А бандиты, — ответил Хозяин, — чувствовали себя вольготно. В городе действовали целые банды уголовников или дезертиров, вооруженных пистолетами и даже автоматами. Особенно опасным было время — с 1943 по 1947 год.

— А что писали очевидцы?

— А вот что, — ответил Хозяин, доставая выписки из дневников. — Москвичка Нина Петровская записала в октябре 1943 года: «Однажды, вернувшись с работы, они нашли комнату открытой. В шкафу ничего не было. Не было и маминого платья, тоже купленного нами. Но воры унесли не только это, они украли и Анины платья, и даже репродуктор. Взяли все, что получше» .

— А что с продовольственными карточками?

— А карточки, — ответил Хозяин, — воровали пачками. Врач Александр Дрейцер приводил такой случай: «Автомобилем сшиблена гражданка Н. 26 лет. Ушибы плеча, перелом бедра. Нашлись мерзавцы, которые сняли с нее галоши и украли сумку с деньгами и всеми продовольственными карточками на целый месяц. Она продала что-то на базаре, купила детям молоко, забежала в домком за карточками и спешила домой, где остались дети. Детей она заперла, так как дома никого не было. Муж на фронте. В больницу ехать отказалась — дети одни заперты. Везем ее домой. Дома трое ребят, старшему 4 года, а младший грудной. Перелом бедра. Украли все карточки, даже молочные» .

— Это ужасно.

— Ужасно, электрик. Но это была реальность. Война сделала людей жестокими. И те, кто выжил, не всегда оставались людьми.

— А как боролись с преступностью?

— А боролись, — ответил Хозяин, — жёстко. В 1941–1944 годах в Москве действовало осадное положение. Милиционеры получили право расстреливать преступников на месте. Всего расстреляли на месте 13 человек. А задержали — полмиллиона. К расстрелу за уголовные преступления приговорили почти 2 тысячи .

— А что с оружием?

— В период осадного положения сотрудники милиции и НКВД изъяли 11 677 пистолетов и автоматов . В то время пистолетами обзавелись даже квартирные воры и мошенники.

— А со спекулянтами?

— А со спекулянтами, — ответил Хозяин, — боролись ещё до войны. В 1940 году НКВД провёл масштабную операцию. Арестовали и привлекли к судебной ответственности скупщиков — 947 человек; оштрафовали — 16 853 человека на общую сумму 474 696 рублей. Кроме того, отобрали промышленных товаров на сумму 1 038 279 рублей . После войны борьба со спекуляцией продолжилась. Спекулянтов арестовывали, штрафовали, высылали из Москвы.

— А кто такие были тогда спекулянты?

— А это, — ответил Хозяин, — те, кто перепродавал товары по завышенным ценам. В советском законодательстве спекуляция считалась тяжким преступлением против социалистической собственности. Наказывали строго — лагерями, тюрьмами, расстрелами.

— А что с убийцами? Их ловили?

— Ловили, — ответил Хозяин. — В 1943 году Московский уголовный розыск (МУР) искал серийного убийцу, который расстреливал в лесопарках москвичей. При этом вместо пуль преступник использовал шарикоподшипники. В ходе расследования нескольких похожих убийств выяснилось, что убийца «работал» в основном по рабочим оборонных заводов. По городу ползли панические слухи о немецком диверсанте, бьющем без промаха. В августе 1943 года во время одного из салютов по случаю взятия Орла и Белгорода были убиты сразу пять человек .

— И его поймали?

— Поймали. Рабочего Николая Дудочкина задержали. Под пытками он себя оговорил — но убийства продолжались. Тогда нашли настоящего убийцу. Им оказался некто, кто охотился на людей ради забавы. Но это уже детали. Главное, что МУР работал. И работал эффективно .

— А кто возглавлял МУР в то время?

— А возглавлял МУР в начале войны Константин (Касриель) Рудин — один из прототипов Глеба Жеглова из фильма «Место встречи изменить нельзя» . Опытный сыщик, который прошёл через горнило Гражданской войны, бандитизма 1920-х, репрессий. Он и его команда — Е.В. Азанчева (женщина-оперативник, лично обезвредившая банду в заброшенном особняке), другие сотрудники — они наводили порядок. Жестоко, но справедливо.

— А что с бандами? Их разогнали?

— Разогнали, — ответил Хозяин. — Осенью 1941 года под руководством Рудина уничтожили банду из 15 человек, где верховодили некие братья Шабловы. Они совершали вооруженные налеты на московские продовольственные склады. В 1942 году ликвидировали банду Цыгана из десяти воров-домушников, которые обчищали квартиры эвакуированных .

— А что с теми, кто воровал на заводах?

— А тех, — ответил Хозяин, — судили военные трибуналы. Наказывали строго — расстрел, лагеря. В военное время хищения приравнивались к диверсиям. И наказывали соответственно.

— А как простые люди относились к милиции?

— По-разному, — ответил Хозяин. — Кто-то боялся, кто-то уважал, кто-то презирал. Но когда приходила беда, звали именно их. Потому что больше было некому.

Часть четвёртая. Сталин формулирует тезис. Тлетворный Запад

— А теперь, электрик, — сказал Хозяин, — давай поговорим о том, с чего мы начинали. Об идеологической атаке на литературу и искусство.

— В 1946 году Сталин сформулировал тезис: во многих произведениях просматриваются опасные тенденции, навеянные тлетворным Западом. Что это значит?

— А это значит, — ответил Хозяин, — что началась кампания по борьбе с «низкопоклонством перед Западом», с «космополитизмом», с «безыдейностью». Формально — за чистоту социалистического искусства. Фактически — за тотальный контроль над умами.

— А с чего начали?

— А начали, — ответил Хозяин, — с журналов «Звезда» и «Ленинград».

— А что с ними было не так?

— А вот что, — ответил Хозяин, доставая выписку из постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года. — Слушайте.

«ЦК ВКП(б) отмечает, что издающиеся в Ленинграде литературно-художественные журналы «Звезда» и «Ленинград» ведутся совершенно неудовлетворительно», — говорилось в документе. «В журнале «Звезда» за последнее время, наряду со значительными и удачными произведениями советских писателей, появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой «Звезды» является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе» .

— А что такого написал Зощенко?

— А Зощенко, — ответил Хозяин, — опубликовал рассказ «Приключения обезьяны». Постановление называло его «пошлым пасквилем на советский быт и на советских людей». Цитирую: «Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме, клеветнически представляя советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами» .

— А Ахматова? Что с Ахматовой?

— А Ахматова, — ответил Хозяин, — была объявлена «типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии». Постановление утверждало: «Её стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, «искусства для искусства», не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодёжи и не могут быть терпимы в советской литературе» .

— И что с ними сделали?

— А их, — ответил Хозяин, — исключили из Союза писателей. Перестали печатать. Зощенко, который был одним из самых читаемых авторов в стране, стал «врагом народа». Ахматова, чьи стихи знали наизусть миллионы, оказалась в изоляции. И это при том, что во время войны они оба работали, выступали, помогали фронту. Ахматова читала стихи в госпиталях, Зощенко писал для агитбригад. Но Сталин не прощал. Никому.

— А почему именно их?

— А потому, — ответил Хозяин, — что они были символами. Символами другой, несоветской, интеллигенции. Которая думает сама. Которая не вписывается в прокрустово ложе соцреализма. Их нужно было уничтожить — морально, а если повезёт, то и физически. Но тогда, в 1946 году, обошлись исключением из Союза писателей и запретом на публикации.

— А что с журналом «Ленинград»?

— А журнал «Ленинград», — ответил Хозяин, — закрыли. Постановление ЦК было беспощадным: «ЦК отмечает, что особенно плохо ведется журнал «Ленинград», который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых и клеветнических выступлений Зощенко, для пустых и аполитичных стихотворений Ахматовой. Как и редакция «Звезды», редакция журнала «Ленинград» допустила крупные ошибки, опубликовав ряд произведений, проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному» .

— И журнал закрыли?

— Закрыли, — ответил Хозяин. — Редактора сняли. Тихонова, председателя Союза писателей, обвинили в попустительстве. «Правление Союза советских писателей и, в частности, его председатель т. Тихонов, не приняли никаких мер к улучшению журналов «Звезда» и «Ленинград» и не только не вели борьбы с вредными влияниями Зощенко, Ахматовой и им подобных несоветских писателей на советскую литературу, но даже попустительствовали проникновению в журналы чуждых советской литературе тенденций и нравов» .

— Это была показательная порка.

— Да, электрик. Показательная порка. Чтобы все знали: власть не дремлет. Власть контролирует всё. Даже рифмы.

Часть пятая. Атака на театры. «О репертуаре драматических театров»

— Но на литературе Сталин не остановился, — сказал Хозяин. — Через двенадцать дней, 26 августа 1946 года, вышло новое постановление — «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению».

— А что там было?

— А там, — ответил Хозяин, — была критика в адрес театров, которые, по мнению ЦК, забыли о современной советской драматургии.

— А что писали в постановлении?

— А вот что, — ответил Хозяин, доставая выписку из документа. — «Обсудив вопрос о репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению, ЦК ВКП(б) признает состояние репертуара театров неудовлетворительным. Главный недостаток нынешнего состояния репертуара драматических театров заключается в том, что пьесы советских авторов на современные темы оказались фактически вытесненными из репертуара крупнейших драматических театров страны» .

— А какие театры упоминались?

— А упоминались, — ответил Хозяин, — Московский Художественный театр (МХАТ), Малый театр, театр имени Моссовета, театр имени Вахтангова, Камерный театр, Ленинградский театр имени Пушкина, Киевский театр имени Франко, Харьковский театр имени Шевченко, Свердловский драматический театр .

— И что, везде было плохо?

— По мнению ЦК, — да, — усмехнулся Хозяин. — В МХАТе из 20 идущих спектаклей лишь 3 были посвящены вопросам современной советской жизни, в Малом театре из 20 — 3, в театре имени Моссовета из 9 — 2, в театре имени Вахтангова из 10 — 2, в Камерном из 11 — 3 .

— Это было мало?

— Мало, — ответил Хозяин. — По мнению партийного руководства, советские театры должны были воспитывать народ в духе социалистического патриотизма, а они вместо этого ставили классику, зарубежные пьесы, иногда — слабые, безыдейные произведения.

— А что с качеством пьес?

— А качество, — ответил Хозяин, — тоже критиковали. «Среди небольшого количества пьес на современные темы, поставленных театрами, имеются пьесы слабые, безыдейные («Вынужденная посадка» Водопьянова и Лаптева, «День рождения» братьев Тур, «Самолет опаздывает на сутки» Рыбака и Савченко, «Новогодняя ночь» А.Гладкова, «Чрезвычайный закон» братьев Тур, «Окно в лесу» Рахманова и Рысс, «Лодочница» Погодина и некоторые другие)» .

— А что с изображением советских людей?

— А советских людей, — ответил Хозяин, — в этих пьесах изображали, по мнению ЦК, неправильно. «Как правило, советские люди в этих пьесах изображаются в уродливо-карикатурной форме, примитивными и малокультурными, с обывательскими вкусами и нравами, отрицательные же персонажи наделяются более яркими чертами характера, показываются сильными, волевыми и искусными» .

— То есть злодеи получались интереснее героев?

— Да, электрик. А это было недопустимо. В социалистическом реализме герой должен быть положительным, ярким, вдохновляющим. А отрицательный — плоским, отталкивающим, никчёмным. Иначе народ может задуматься: а не прав ли, в чём-то, этот «отрицательный» персонаж? А этого власть допустить не могла.

— А что с зарубежными пьесами?

— А зарубежные пьесы, — ответил Хозяин, — тоже критиковали. ЦК считал, что Комитет по делам искусств ведёт неправильную линию, «внедряя в репертуар театров пьесы буржуазных зарубежных драматургов» . Среди них упоминались «Маргарита Наваррская» Скриба, «Хорезм» Хаджи Шукурова, «Тахмос Ходжентский» Касымова и другие.

— А что с постановками на современные темы? Их надо было увеличить?

— Надо было, — ответил Хозяин. — Постановление требовало: «Поставить перед Комитетом по делам искусств в качестве основной практической задачи организацию постановки в каждом драматическом театре ежегодно не менее 2-3 новых высококачественных в идейном и художественном отношении спектаклей на современные советские темы» .

— А что с качеством постановок?

— А качество, — ответил Хозяин, — должно было быть высоким. «Обязать театры коренным образом улучшить качество постановок современных советских пьес, выделять для постановок этих пьес лучших режиссеров и артистов, добиваться высокого качества художественного оформления спектаклей» .

— То есть театры заставляли ставить советские пьесы?

— Заставляли, — ответил Хозяин. — Под угрозой репрессий. И театры подчинились. МХАТ, который славился чеховскими постановками, начал ставить пьесы о колхозниках и стахановцах. Малый театр — о революционных матросах и комиссарах. Художественный уровень упал. Но власть была довольна.

— А что с теми, кто не подчинялся?

— А тех, — ответил Хозяин, — наказывали. Режиссёров увольняли, актёров лишали званий, театры закрывали. И это было только начало. В 1948 году вышло постановление об опере «Великая дружба» Мурадели, где композитора обвинили в «формализме». А потом — «дело врачей», «дело авиаторов», «ленинградское дело»… Но это уже за рамками нашей главы.

Часть шестая. Что осталось. Эпоха, которую забыть нельзя

— А что осталось от того времени в Москве? — спросил Виктор.

— Многое, — ответил Хозяин. — Сталинские высотки, которые начали строить в конце 1940-х. Метро, которое расширялось, хорошело. Парки, скверы, бульвары — всё то, что делает Москву красивой. И память — о тех, кто работал на заводах, кто строил город, кто верил в светлое будущее. И о тех, кто был раздавлен идеологической машиной. О Зощенко, который умер в нищете в 1958 году. Об Ахматовой, которую не печатали до самой смерти в 1966-м. О режиссёрах, актёрах, писателях, которые были вычеркнуты из жизни.

— А что с Зощенко? Как он жил после постановления?

— А он, — ответил Хозяин, — жил трудно. Его исключили из Союза писателей, перестали печатать, запретили выступать. Он перебивался переводами, писал «в стол». Умер от сердечной недостаточности в 1958 году, в возрасте 63 лет. Ахматова — та вообще не была восстановлена в Союзе писателей до самой смерти. Её стихи ходили в самиздате, переписывались от руки, передавались из уст в уста. Но официально она была «пустой, безыдейной поэтессой», «выразительницей вкусов старой салонной поэзии». И только после смерти, в годы перестройки, её вернули читателям.

— А что с теми, кто писал доносы?

— А те, — ответил Хозяин, — жили припеваючи. Получали квартиры, дачи, ордена. Потому что власть поощряла предательство. И многие из них до сих пор не реабилитированы. Лежат на престижных кладбищах, под дорогими памятниками. А их жертвы — в безымянных могилах. Или в архивах — в виде пожелтевших дел, которые никто никогда не откроет.

— А что с архитектурой? Сталинские высотки — это символ того времени?

— Символ, — ответил Хозяин. — Семь высоток, построенных в 1947–1953 годах: МГУ на Воробьёвых горах, гостиницы «Украина», «Ленинградская», «Красные ворота», высотка на Кудринской площади, на Котельнической набережной, на Смоленской площади. Они должны были символизировать мощь советского государства, его победу, его устремлённость в будущее. И они до сих пор стоят — напоминание о той эпохе. Эпохе, когда страна поднималась из руин, но одновременно — уничтожала своих лучших сыновей и дочерей.

— А что с метро? Его строили?

— Строили, — ответил Хозяин. — Вступил в строй первый участок четвёртой очереди метрополитена. Это были новые станции — «Кропоткинская», «Красные ворота», «Дзержинская» (теперь «Лубянка»), «Сокол», «Аэропорт», «Динамо». Все они были оформлены с невероятной роскошью — мрамор, гранит, бронза, хрустальные люстры. Это должно было показать миру, что советский народ, победив в войне, может строить дворцы. И он строил. Ценой нечеловеческих усилий. Ценой здоровья. Ценой жизни.

— А что с жильём? Когда начали строить хрущёвки?

— А хрущёвки, — ответил Хозяин, — это уже конец 1950-х. После смерти Сталина, после XX съезда, когда Хрущёв объявил о начале массового жилищного строительства. Но это уже следующая глава. А пока — 1946 год, Сталин жив, холодная война началась, страна затягивает пояса. И будет затягивать их ещё долго — до самой смерти вождя в 1953 году.

Хозяин встал, подошёл к стене, снял фотографию Москвы 1946 года — разрушенной, но уже строящейся, с людьми, спешащими на работу, с портретами вождей на зданиях.

— Ты знаешь, электрик, — сказал он, — я часто думаю: а что, если бы не было этих постановлений? Что, если бы Зощенко и Ахматова продолжали печататься? Что, если бы театры ставили то, что хотят? Может быть, советская культура не была бы такой казённой, официозной, лживой? Может быть, мы не потеряли бы целое поколение писателей, поэтов, драматургов? Но история не знает сослагательного наклонения. Случилось то, что случилось. А мы живём с этим. С памятью о тех, кто строил Москву. И о тех, кого эта Москва сломала.

Он повесил фотографию на место, поправил фитиль в фонаре.

— Спи, электрик, — сказал он. — В следующей главе я расскажу тебе о «деле врачей», о «ленинградском деле», о «борьбе с космополитизмом». О том, как Сталин готовил новый большой террор — и как смерть помешала ему его осуществить. Это будет долгая и страшная история. Но ты должен её услышать.

— Спокойной ночи, Хозяин, — сказал Виктор.

— Спокойной ночи, — ответил Хозяин. — И пусть тебе приснится Москва послевоенная. Та, которая строилась и уничтожала. Та, которая верила в светлое будущее — и боялась его. Та, которая была счастлива — и несчастна одновременно.

Фонарь погас. Виктор лёг на лежанку, укрылся одеялом. Ему снилась Москва — огромная, серая, с новыми домами и старыми страхами, с людьми, которые шёпотом говорят друг другу: «Не подведи». И с портретами Зощенко и Ахматовой, которые сжигают на кострах. И с тишиной. Страшной, всепроникающей, безнадёжной.

Глава 2

Том третий. Глава вторая. «Ленинградское дело». Как убивали наследника

Хозяин долго молчал после рассказа о послевоенной Москве, о восстановлении заводов, о борьбе с преступностью. Сидел, уставившись в стену, где висели фотографии — молодой, красивый Вознесенский, тот, кого Сталин называл «единственным человеком, который понимает толк в управлении государством»; хмурый, напряжённый Кузнецов, секретарь ЦК, любимец ленинградцев; и среди них — Маленков, Берия, Хрущёв, те, кто завидовал, боялся, интриговал. И рядом — другие фотографии: 1 октября 1950 года, Левашовская пустошь, тела, сброшенные в ров. Виктор смотрел на эти лица и думал: как это было — после войны, после Победы, снова убивать своих. Не врагов — лучших. Не шпионов — героев. Тех, кто вынес на своих плечах блокаду, кто восстанавливал страну, кого сам Сталин ещё вчера называл «преемником».

— Ты знаешь, электрик, — сказал наконец Хозяин, — я видел много злодейств. Грозный казнил опричников, Пётр пытал стрельцов, Сталин уничтожал старую гвардию в 1937-м. Но «ленинградское дело» — оно особенное. Потому что это было не просто уничтожение «врагов народа». Это было убийство наследника. Человека, которого Сталин сам назначил своим преемником. А потом, испугавшись, что тот слишком силён, слишком умён, слишком самостоятелен, — он отдал его на растерзание завистникам. И те, кто ещё вчера льстил вождю, кто боялся его как огня, кто ползал перед ним на коленях, — они с радостью, с наслаждением, с подобострастным усердием разорвали своего конкурента в клочья. Им нужна была власть. И они её получили. Ценой крови. Ценой предательства. Ценой собственной души.

Он встал, подошёл к стене, снял фотографию Николая Вознесенского — молодого, красивого, в ладно сидящем костюме, с умными, живыми глазами.

— Смотри, электрик. Сейчас я расскажу тебе, как Сталин, который уже начал сдавать, чья паранойя достигла апогея, позволил своим подручным уничтожить того, кого сам же назвал своим преемником. Как Маленков и Берия, боясь потерять власть, науськивали стареющего вождя на Вознесенского и его товарищей из Ленинграда. Как они фабриковали обвинения, как они пытали невиновных, как они подписывали смертные приговоры. И как, наконец, 1 октября 1950 года были расстреляны лучшие умы страны — те, кто мог бы повести её другим путём. Слушай и запоминай.

Он повесил фотографию на место, сел на табурет, отхлебнул чаю — и начал.

Часть первая. Жданов умирает. Интрига начинается

Всё началось со смерти. 31 августа 1948 года после продолжительной болезни скончался Андрей Александрович Жданов — секретарь ЦК, руководитель ленинградской партийной организации, второй человек в партии после Сталина, главный идеолог послевоенного времени. Тот самый Жданов, который ещё в 1946 году громил Зощенко и Ахматову, который в 1947-м провозглашал новую доктрину «борьбы с космополитизмом», которого многие считали наиболее вероятным преемником вождя.

— А как он умер? — спросил Виктор. — Естественной смертью?

— Официально — да, — усмехнулся Хозяин. — Сердечная недостаточность. Но ходили слухи, что его «помогли» умереть. Врачи кремлёвской больницы, в основном еврейского происхождения, якобы намеренно поставили ему неправильный диагноз, не то лечили. Эти слухи потом, в 1953 году, всплывут в «деле врачей». Но в 1948-м никто ещё не знал, что смерть Жданова станет детонатором для взрыва, который уничтожит всю ленинградскую группировку.

— А что было после его смерти?

— А после его смерти, — ответил Хозяин, — освободилось место. Влияние, власть, ресурсы. И началась борьба.

Сталин был стар. Ему шёл 69-й год. Он чувствовал, что силы уходят. И ему нужен был преемник. Тот, кто продолжит его дело, кто не свернёт с пути, кто не предаст. И он выбрал Николая Алексеевича Вознесенского — молодого, талантливого, блестящего экономиста. В 1948 году, осенью или зимой, Сталин собрал своих соратников и сказал им, по воспоминаниям очевидцев, следующее: «Вы все — слепые щенки и котята! Что будет со страной, когда я умру? Единственный человек, который понимает толк в управлении государством, — Вознесенский. Вот мой первый преемник».

— Сталин действительно так сказал?

— По многочисленным источникам — да, — ответил Хозяин. — Эту историю рассказывал, например, Георгий Эгнаташвили, служивший в правительственной охране. Его отец был родственником Сталина, поэтому ему можно верить. По словам Эгнаташвили, однажды на дне рождения вождя произошла следующая сцена: Сталин неожиданно заговорил о том, что он уже старый человек и руководить государством ему осталось не так уж много времени. Поэтому надо бы сейчас выбрать человека, который сменит его на посту, и начинать потихоньку готовить его к этой должности. Надо выдвинуть такую личность, которая могла бы руководить государством как минимум двадцать — двадцать пять лет. И он назвал Вознесенского.

— А кого ещё он назвал?

— Следующим, согласно тем же источникам, Сталин назвал Клима Ворошилова — хотя уже давно вывел первого красного офицера из своего ближайшего окружения. В качестве же ещё одной возможной кандидатуры вождь упомянул Николая Булганина. Но Вознесенский был первым. Самым главным. Тем, кому он доверял больше всех.

— И что, Маленков и Берия это услышали?

— Они это услышали, — кивнул Хозяин. — И поняли: если Вознесенский станет преемником, им места не будет. Не будет власти, не будет влияния, не будет богатства. А может быть, и жизни. Потому что новый лидер всегда начинает с чистки старой гвардии. И они решили действовать. Уничтожить Вознесенского, уничтожить его соратников, уничтожить всю ленинградскую группировку, пока не поздно.

— Как они это сделали?

— А они, — ответил Хозяин, — использовали старую, проверенную технологию. Сначала — компромат. Потом — доносы. Потом — аресты. Потом — пытки. Потом — признания. Потом — расстрелы. Всё, как в 1937-м. Только жертвы — другие.

Часть вторая. Кто такие «ленинградцы». Элита, пережившая блокаду

— А кто были эти люди, которых уничтожили? — спросил Виктор.

— А это, — ответил Хозяин, — была элита. Лучшие из лучших. Те, кто пережил блокаду Ленинграда, кто руководил обороной города, кто не сдался, кто выстоял. И кто после войны поднял страну из руин.

Вот их имена, электрик. Запомни их. Потому что их расстреляли. А потом забыли. А потом, через много лет, реабилитировали. Но это не вернёт их к жизни.

— Николай Алексеевич Вознесенский, 47 лет. Председатель Госплана СССР, член Политбюро, первый заместитель председателя Совета министров. Сталинский лауреат, автор фундаментальных трудов по экономике. Тот, кого вождь называл «единственным человеком, который понимает толк в управлении государством». Тот, кто руководил эвакуацией промышленности в 1941 году, кто разрабатывал четвёртую пятилетку, кто фактически был главным экономистом страны.

— Алексей Александрович Кузнецов, 44 года. Секретарь ЦК ВКП(б), второй секретарь Ленинградского обкома. Во время войны — член Военного совета Ленинградского фронта. Именно он организовывал оборону города, снабжение, эвакуацию. Именно он держал связь с «большой землёй». Его боготворили ленинградцы.

— Пётр Сергеевич Попков, 47 лет. Председатель Ленинградского горисполкома, фактически — мэр города. Во время блокады он отвечал за снабжение, за транспорт, за хлеб. Он делал невозможное — кормил город, который умирал с голоду, но не сдавался. Его любили. За него голосовали.

— Михаил Иванович Родионов, 42 года. Председатель Совета министров РСФСР. Самый молодой среди них. Талантливый организатор, хозяйственник. Он дважды обращался в ЦК с предложением создать Бюро ЦК по РСФСР — чтобы у русской республики было такое же партийное руководство, как у других союзных республик. Это и стало одной из главных улик против него.

— Пётр Георгиевич Лазутин, 46 лет. Первый секретарь Калининского обкома партии. До этого — второй секретарь Ленинградского обкома, правая рука Кузнецова. Человек, который в блокадном городе отвечал за партийную работу. Который в самые страшные дни не спал ночами, обходил заводы, цеха, убеждал людей работать.

— Яков Фёдорович Капустин, 46 лет. Председатель Ленинградского облисполкома. Хозяйственник, организатор, человек, который после войны восстанавливал промышленность, транспорт, связь. Без него Ленинград не поднялся бы из руин так быстро.

— Это были герои, — ответил Хозяин. — Герои войны, герои труда, герои, которых страна должна была носить на руках. А их расстреляли. Как врагов. Как предателей. Как «троцкистов» и «заговорщиков».

Часть третья. Как фабриковали обвинения. Поводы и предлоги

— А в чём их обвиняли? — спросил Виктор. — В чём была их вина?

— А вины не было, — жёстко сказал Хозяин. — Были надуманные обвинения, сфабрикованные следователями под руководством Маленкова и Берии.

— Какие именно?

— А вот какие, — ответил Хозяин. — Во-первых, всесоюзная оптовая ярмарка в Ленинграде. 10–20 января 1949 года по решению Совета министров РСФСР в городе провели ярмарку, на которую приехали торговые организации из всех союзных республик. Формально это было нарушение — постановление Совмина СССР разрешало проводить только межобластные ярмарки, а не общесоюзные. Но виноват в этом был Родионов — председатель правительства РСФСР, который подписал решение. А Кузнецов якобы его «покрывал». Хотя на самом деле ярмарка прошла успешно, бюджет получил прибыль, а торговцы остались довольны. Но Маленков и Берия увидели в этом «нарушение» повод для обвинения.

— Во-вторых, подлог на партийной конференции. В декабре 1948 года в Ленинграде прошла объединённая областная и городская партийная конференция. При подсчёте голосов председатель счётной комиссии якобы приписал несколько голосов «за» Петру Попкову, который баллотировался в обком. Кто-то написал анонимное письмо в ЦК, и началось расследование. Выяснили, что никакого подлога не было — просто кто-то ошибся при подсчёте. Но Берия и Маленков раздули это до масштабов «вражеской деятельности». Попкова обвинили в том, что он «фальсифицировал выборы», чтобы захватить власть в Ленинграде.

— В-третьих, русский национализм. Родионов дважды — в 1947 и 1948 годах — обращался в ЦК с предложением создать Бюро ЦК по РСФСР. То есть партийный орган, который бы руководил русской республикой — так же, как были бюро по Украине, по Белоруссии, по Прибалтике. Это было разумное предложение — в РСФСР, самой большой республике, не было своего партийного руководства, все решения принимались в Москве, в союзном центре. Но Сталин увидел в этом «русский национализм» и «стремление к отделению». На самом деле Родионов просто хотел, чтобы у русских было такое же представительство, как у других народов. Но это стало одной из главных улик против него.

— В-четвёртых, хищения и коррупция. Это была самая смешная часть обвинения. Следователи пытались доказать, что ленинградские руководители «воровали государственные средства». Но никаких доказательств не было. Были только «показания» арестованных, выбитые под пытками. Позже, после смерти Сталина, все обвинения в хищениях были признаны несостоятельными. Но людей уже не вернёшь.

— И этого хватило, чтобы их расстрелять?

— Этого хватило, — ответил Хозяин. — В сталинском СССР для расстрела не нужны были доказательства. Нужно было только желание вождя. А желание было. Потому что Сталин, которому доносили о «заговоре», начинал верить. Или делал вид, что верит. Потому что ему нужны были враги. Чтобы оправдать очередную чистку. Чтобы держать страну в страхе. Чтобы все знали: власть — у него. И никто не смеет даже думать о том, чтобы её отнять.

Часть четвёртая. Арест. 13 августа 1949 года

— 13 августа 1949 года, — сказал Хозяин, — в Москве были арестованы Кузнецов, Попков, Родионов и Лазутин.

— Как это произошло?

— А это, — ответил Хозяин, — была ловкая операция. Четверых арестовали прямо в кабинете Маленкова, который в то время был заместителем Сталина. Их вызвали на совещание, а когда они пришли — их взяли. Там же, в кремлёвском кабинете. Сотрудники МГБ ждали за дверью. Маленков объявил им, что они арестованы. И их тут же увели.

— А Вознесенский? Его арестовали позже?

— Да, — ответил Хозяин. — Вознесенского арестовали чуть позже, в октябре 1949 года. Его обвинили в том, что он «покровительствовал ленинградским заговорщикам», что он знал о «вражеской деятельности» Кузнецова и Родионова и не сообщил в ЦК. Хотя на самом деле никакой «вражеской деятельности» не было.

— А как их допрашивали?

— А допрашивали, — Хозяин помрачнел, — жестоко. Один из фигурантов «ленинградского дела», Иосиф Турко, бывший первый секретарь Ярославского обкома, рассказывал потом: «Следователь в грубой форме требовал от меня признаний в совершенных преступлениях. Я уверял, что не понимаю, за что арестован, и никакой вины за собой не чувствую. «И не таких, как ты, уламывали!» — взревел следователь и принялся бить меня по лицу, а когда я упал, добавил ногами». Когда в кабинет вошел подполковник Рюмин, один из начальников следователя и большой любитель истязаний арестованных, Турко попытался пожаловаться ему на подчиненного. «Мы бьем и этого ни от кого не скрываем», — ответил ему Рюмин.

— Это же пытки!

— Пытки, электрик. Самые настоящие. И они добились своего. Все обвиняемые «признались» в том, что от них требовали. Кузнецов — в создании «заговорщической группы». Родионов — в «русском национализме». Попков — в «фальсификации выборов». Лазутин — в «хищениях». А Вознесенский — в том, что он «знал и не донёс».

— А что с ним было? Как его допрашивали?

— А вот что, — ответил Хозяин. — Дмитрий Волкогонов, историк, работавший с архивами, рассказывал, что Сталин, когда ему дали дело Вознесенского, написал на папке: «Не верю!». Но Маленков, Берия и Хрущёв подтвердили изложенные в деле факты. И Сталин, скрепя сердце, согласился.

— Он не хотел его расстреливать?

— Не хотел, — ответил Хозяин. — Но он был уже стар. И он зависел от своего окружения. А окружение требовало крови. Крови конкурента. Крови того, кто мог занять их места. И Сталин уступил. Он отдал Вознесенского на растерзание. И тот был съеден.

Часть пятая. Следствие и суд. Кнут и пряник

— А как проходил суд? — спросил Виктор.

— А суда, электрик, не было, — жёстко сказал Хозяин. — Было «следствие». Была «тройка». Был приговор. 30 сентября 1950 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла приговор. Всем шестерым — Вознесенскому, Кузнецову, Родионову, Попкову, Лазутину и Капустину — смертная казнь. Расстрелять.

— И когда их расстреляли?

— На следующий день. 1 октября 1950 года. Приговор привели в исполнение. Где — точно неизвестно. По некоторым данным — на Левашовской пустоши, под Ленинградом, там же, где в 1937 году расстреливали «врагов народа». Их тела сбросили в ров. Без гробов, без крестов, без имён.

— А что с Вознесенским? Говорят, его казнили не сразу?

— Есть версия, — ответил Хозяин, — что Вознесенского не расстреляли, а отправили в ссылку на Урал. И будто бы Сталин сказал: «Позаботьтесь, чтобы ему дали хорошую работу». Но по дороге Вознесенский замёрз в арестантском вагоне — его везли в лёгкой одежде в холодный вагон. Сын Маленкова, Андрей, утверждал, что слышал эту историю от отца. Другие источники говорят, что его всё же расстреляли 1 октября, вместе с остальными.

— Что это было — случайность или убийство?

— Кто знает, электрик. Кто знает. Может быть, Маленков и Берия хотели избавиться от Вознесенского любой ценой. Может быть, Сталин хотел его спасти, но не успел. Может быть, это была трагическая случайность. Но факт остаётся фактом: 1 октября 1950 года Николай Вознесенский перестал существовать. Как человек. Как политик. Как надежда.

— А что с другими фигурантами?

— А других, — ответил Хозяин, — отправили в лагеря. Иосиф Турко, которого били и топтали ногами, получил 25 лет. Потом срок сократили. Он вышел на свободу в 1954 году, после смерти Сталина, реабилитированный. Но здоровье было подорвано навсегда. Многие не выжили. Умерли в лагерях от голода, холода, болезней. Или были расстреляны позже, по другим делам.

— А сколько всего пострадало?

— По «ленинградскому делу» были репрессированы сотни человек. Только в Ленинграде — около 200 партийных и советских работников. По всей стране — тысячи. И это была лишь одна из многих волн репрессий. После «ленинградского дела» началось «дело врачей». Потом — «дело авиаторов». Потом — «дело мингрелов». Сталин готовил новый большой террор. И остановила его только смерть.

Часть шестая. «Дело врачей». Последний заговор вождя

— А что это было — «дело врачей»? — спросил Виктор.

— А это, — ответил Хозяин, — была последняя, самая бредовая, самая антисемитская, самая страшная фальшивка Сталина. Дело, которое должно было стать началом нового большого террора. Дело, которое, если бы Сталин успел, привело бы к депортации миллионов евреев в Сибирь. Но он не успел. 5 марта 1953 года он умер. И дело закрыли. Арестованных освободили. А обвинения признали ложными.

— Расскажите подробно, — попросил Виктор.

— Расскажу, — кивнул Хозяин. — Слушай.

13 января 1953 года в газете «Правда» была опубликована передовица с яркой шапкой: «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Советские граждане узнали, что в стране давно действовала террористическая организация, собиравшаяся уничтожить руководителей партии и правительства. «Участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно злодейски подрывали здоровье последних, умышленно игнорировали данные объективного исследования больных, ставили им неправильные диагнозы, а затем неправильным лечением губили их», — сообщалось в статье. «Извергов рода человеческого» и «наемных агентов иностранных разведок» обвиняли в убийстве А.А. Жданова и А.С. Щербакова, а также в попытке устранения ряда знаменитых военачальников — героев недавней войны.

— Кого именно обвиняли?

— А обвиняли, — ответил Хозяин, — группу кремлёвских врачей. В основном еврейского происхождения. Среди них был, например, академик В.Н. Виноградов — личный врач Сталина, который лечил его многие годы. Был профессор М.С. Вовси — главный терапевт Советской армии. Был профессор Б.Б. Коган — известный психиатр. Были и другие. Всего — 37 человек. Их арестовали в конце 1952 — начале 1953 года. Их пытали, заставляли признаваться в том, чего они не совершали. И они признавались. Потому что не могли не признаться.

— Зачем Сталину это было нужно?

— А затем, — ответил Хозяин, — чтобы начать новую волну репрессий. Против евреев. Против интеллигенции. Против всех, кто мог быть ему неугоден. Есть данные, что планировалась массовая депортация еврейского населения в Сибирь. Якобы 8 марта 1953 года должен был состояться громкий судебный процесс над еврейскими врачами-убийцами, а сразу после суда их должны были повесить прямо на Красной площади. Но Сталин умер. 5 марта 1953 года. И всё рухнуло.

— А что стало с арестованными врачами?

— А их освободили, — ответил Хозяин. — 4 апреля 1953 года, через месяц после смерти Сталина, было опубликовано сообщение МВД СССР «о полной реабилитации и освобождении из-под стражи врачей и членов их семей, арестованных по так называемому „делу о врачах-вредителях“». Основными виновниками фабрикации этого дела было названо прежнее руководство МГБ во главе с министром Игнатьевым.

— А Лидия Тимашук? Та, которая написала донос на врачей?

— А Тимашук, — усмехнулся Хозяин, — была награждена орденом Ленина «за помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц». А через два месяца, после смерти Сталина, её лишили этой награды «в связи с выявившимися в настоящее время действительными обстоятельствами» дела. Но это её не спасло. Она умерла в 1970 году, забытая всеми. Или нет? Не знаю. Но её имя осталось в истории как имя доносчицы. И это страшное клеймо.

Часть седьмая. Что осталось. Память о несостоявшемся будущем

— А что осталось от «ленинградского дела» в Москве? — спросил Виктор.

— А ничего, — ответил Хозяин. — Ни памятников, ни мемориальных досок. Только могилы — безымянные, на Левашовской пустоши. Да, ещё улица Вознесенского — в центре Москвы, недалеко от Кремля. Но её переименовали в 1990-е. Вернули историческое название — Большая Никитская. И мало кто помнит, что когда-то эта улица носила имя человека, которого Сталин называл своим преемником. И которого расстреляли по его приказу.

— А люди помнят?

— Помнят, — ответил Хозяин. — Не все, конечно. Но те, кто знает историю, — помнят. И помнят цену. Цену власти. Цену страха. Цену того, что даже после Победы, после войны, нельзя было расслабляться. Нельзя было верить. Нельзя было надеяться. Потому что в любой момент мог прийти человек в кожанке и сказать: «Вы арестованы». И ты исчезал. Навсегда.

— А что с теми, кто уничтожил «ленинградцев»? Их наказали?

— По-разному, — ответил Хозяин. — Маленков, Берия, Хрущёв — они продолжали править. Берия был арестован и расстрелян уже после смерти Сталина, по обвинению в шпионаже. Маленков и Хрущёв — умерли своей смертью. Маленков в 1988-м, Хрущёв в 1971-м. Их не наказали. Их никто не наказал. Они остались у власти. И только в 1956 году, на XX съезде партии, Хрущёв назвал имя Вознесенского среди тех, кто был невинно репрессирован. Но это не вернуло его к жизни. И не вернуло надежду.

Хозяин встал, подошёл к стене, снял фотографию Николая Вознесенского — молодого, красивого, с умными, живыми глазами.

— Ты знаешь, электрик, — сказал он, — я часто думаю: а что, если бы Сталин не назвал Вознесенского своим преемником? Что, если бы он промолчал? Может быть, Вознесенский остался бы жив. Может быть, он возглавил бы страну после смерти вождя. Может быть, не было бы «ленинградского дела». Может быть, не было бы «дела врачей». Может быть, не было бы такого страха, такой ненависти, такой безнадёжности. Но история не знает сослагательного наклонения. Случилось то, что случилось. А мы живём с этим. С памятью о тех, кого расстреляли. И о тех, кто расстреливал. И о тех, кто молчал.

Он повесил фотографию на место, поправил фитиль в фонаре.

— Спи, электрик, — сказал он. — В следующей главе я расскажу тебе о смерти Сталина. О том, как он умирал в муках, как его соратники боялись подойти к нему, как они плакали — от страха, а не от горя. О том, как Москва хоронила вождя. И о том, как страна вздохнула свободно — впервые за тридцать лет. Это будет долгая и страшная история. Но ты должен её услышать.

— Спокойной ночи, Хозяин, — сказал Виктор.

— Спокойной ночи, — ответил Хозяин. — И пусть тебе приснится Николай Вознесенский. Не тот, которого расстреляли, а тот, который стоит на трибуне Мавзолея и принимает парад Победы. Тот, который не умер. Тот, который мог бы жить. И который живёт в нашей памяти. Навсегда.

Фонарь погас. Виктор лёг на лежанку, укрылся одеялом. Ему снился Ленинград — блокадный, голодный, но не сломленный. И люди, которые его защищали. И среди них — молодой, красивый человек с умными глазами. Который смотрит на Кремль и улыбается. Потому что он знает: он умрёт. Но не сдастся. И не предаст.

Глава 3

Том третий. Глава третья. Агония. Как умирал Сталин и как его соратники рвали власть

Хозяин долго молчал после рассказа о «Ленинградском деле». Сидел, уставившись в стену, где висели фотографии — 5 марта 1953 года, Ближняя дача, комната, где умирал вождь; лица соратников, склонённых над его телом; и рядом — другие снимки: Берия, улыбающийся с трибуны Мавзолея; Маленков, подписывающий указы; Хрущёв, ещё не знающий, что именно он станет следующим хозяином Кремля, но втихаря мечтающий об этом. Виктор тоже смотрел на эти фотографии и думал: как это было — человек, который тридцать лет держал в страхе полмира, лежит в своей моче, парализованный на полу собственной дачи, а его «верные соратники» ждут. Не помогают — ждут. Когда он умрёт, чтобы начать делить власть.

— Ты знаешь, электрик, — сказал наконец Хозяин, — я видел много смертей. Грозный умирал в мучениях, проклиная своих бояр. Пётр метался в горячке, не успев назначить наследника. Екатерина испустила дух на троне, окружённая фаворитами. Но смерть Сталина — она была особенной. Не потому, что он был великим или страшным. А потому, что вокруг него не было ни верных друзей, ни любящих родственников, ни преданных слуг. Были те, кто боялся его при жизни — и продолжал бояться даже тогда, когда он лежал без движения, с парализованной рукой, с остановившимся взглядом. Они не смели подойти к нему. Они не смели позвать врачей. Они просто ждали. Трое суток. А когда он умер — начали грызню. И эта грызня чуть не уничтожила их всех. Но победил хитрейший. Тот, кого никто не воспринимал всерьёз.

Он встал, подошёл к стене, снял фотографию Сталина — последних лет, с усталыми глазами, с морщинами на лице.

— Смотри, электрик. Сейчас я расскажу тебе, как умирал тот, кто казался бессмертным. Как его соратники, ещё недавно трепетавшие перед ним, бросали его на произвол судьбы. Как они интриговали, делили портфели, готовили друг другу ловушки. И как, наконец, 5 марта 1953 года сердце вождя остановилось, а страна, которая боялась его тридцать лет, вздохнула с облегчением. Ненадолго. Потому что впереди была новая эпоха — оттепель, которая началась с амнистии и закончилась расстрелом Берии. Слушай и запоминай.

Он повесил фотографию на место, сел на табурет, отхлебнул чаю — и начал.

---

Часть первая. Последняя вспышка паранойи. Как Сталин готовил новый террор

Последние годы жизни Сталина, электрик, были омрачены не только болезнями, но и нарастающей паранойей. Он подозревал всех — и врагов, и друзей, и соратников, и семью. И готовил новый большой террор, который должен был превзойти по масштабам 1937-й.

— А что вы имеете в виду? — спросил Виктор.

— А то, — ответил Хозяин, — что в 1952–1953 годах Сталин развернул кампанию по «выкорчёвыванию врагов». Её венцом стало так называемое «дело врачей».

— «Дело врачей»? Это то, о котором вы упоминали в прошлый раз?

— Да, электрик. То самое. «Дело врачей» — это была грандиозная фальшивка. Группу кремлёвских медиков, преимущественно еврейского происхождения, обвинили в заговоре. В том, что они «по заданию иностранных разведок» убили нескольких советских лидеров и готовили покушение на самого Сталина.

— А когда это случилось?

— 13 января 1953 года в газете «Правда» появилась публикация под заголовком «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей» . Сообщение ТАСС гласило: «Участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно злодейски подрывали здоровье последних, умышленно игнорировали данные объективного исследования больных, ставили им неправильные диагнозы, а затем неправильным лечением губили их» . «Правда» добавила от себя: «банда человекообразных зверей», «подлые изменники Родины», «гнусные выродки», «презренные наймиты» .

— Это ужасно.

— Это был не просто ужас, электрик. Это была дикая пропаганда, какой страна не видела со времён Большого террора. И она задела каждого. Дочь арестованного патологоанатома Якова Рапопорта вспоминала: «Миллионы жителей СССР боялись ходить к врачам, боялись покупать лекарства, люди умирали от этого. Не от того, что их травили врачи, а от того, что они к врачам не обращались» .

— Но почему именно врачи? Зачем Сталину это было нужно?

— А затем, — ответил Хозяин, — что ему нужен был враг. Любой враг. Чтобы начать новую чистку. Есть версия, что «дело врачей» было лишь предлогом для массовой депортации советских евреев . Сталин требовал от следователей «максимальной разработки версии о сионистском характере заговора и о связях заговорщиков с иностранной разведкой» . Но были и другие версии.

— Какие?

— Например, версия, что это дело было направлено против Берии. Амбициозный следователь Рюмин «съел» бериевского выдвиженца Абакумова, занимавшего пост министра госбезопасности. Но позиции Берии оказались слишком сильны — и тому удалось продержаться до смерти Сталина . В перспективе дело грозило развернуться в глобальную чистку партийной элиты .

— То есть Сталин готовил расправу даже над своим ближним кругом?

— Да, электрик. И не только над ними. Сын Хрущёва, Сергей, писал, что Сталин лично следил за расследованием «Мингрельского дела», направленного против Берии, и не раз «советовал» следователям: «Ищите Большого мегрела» . Берия, кстати, так боялся ареста, что старался не выходить из дома без охраны и не спал на одном месте .

— То есть они все друг друга боялись?

— Все. И это было страшнее, чем бояться внешнего врага. Потому что внешний враг — он далеко. А этот — рядом. В кабинете, за обеденным столом, в соседней спальне.

---

Часть вторая. Ночь с 28 февраля на 1 марта. Последний ужин вождя

28 февраля 1953 года, электрик, Сталин в последний раз появился на публике. Он смотрел в Кремле кинокартину, а после просмотра, в ночь на 1 марта, отправился на свою Ближнюю дачу в Кунцеве. С ним поехали Лаврентий Берия, Георгий Маленков, Никита Хрущёв и Николай Булганин .

— Что было на даче?

— А на даче, — ответил Хозяин, — был ужин. Сталин был непривычно благодушен, пил только лёгкое вино . По свидетельству помощника коменданта Петра Лозгачёва, в меню входило молодое виноградное вино «Маджари», которое Сталин называл «соком» за малую крепость. Крепких напитков никто не подавал, а вождь, по свидетельствам Лозгачёва, был в хорошем настроении .

— А что было потом?

— А потом, — Хозяин усмехнулся, — в четыре часа утра Сталин распустил охрану и прислугу и ушёл спать. Это было настолько необычно, что никто не решился войти к нему весь следующий день .

— Почему? Он же мог умереть!

— Мог, электрик. Но охрана боялась. Сталин запрещал им приходить без вызова. И они ждали. Ждали целый день. Только к ночи, дождавшись фельдъегеря со срочной почтой, помощник коменданта Пётр Лозгачёв и сотрудник для поручений Михаил Старостин рискнули зайти . Вождя нашли на полу в малой столовой. Он лежал в беспомощном состоянии, без сознания, с парализованной правой рукой и ногой .

— И что они сделали?

— А они подняли его, уложили на диван. Врачебной помощи не было. Через четыре часа на дачу приехали Берия, Маленков, Хрущёв и Булганин. Они посмотрели на Сталина и уехали, приказав его не беспокоить . Настоящая помощь пришла только утром 2 марта .

— Это же чудовищно! Он умирал, а они просто ждали?

— Они ждали, электрик. Каждый думал о своём. О том, что будет, когда вождь умрёт. О том, кто займёт его место. О том, как спасти свою шкуру. Им было не до больного старика, даже если этот старик — «отец народов».

---

Часть третья. Агония. Три дня без надежды

Утром 2 марта 1953 года состоялся медицинский консилиум. Врачи поставили диагноз: кровоизлияние в мозг, вызванное гипертонической болезнью и атеросклерозом . Состояние Сталина было крайне тяжелым: он был без сознания, его правая рука и нога были парализованы, зрачки почти не реагировали на свет .

— И что делали врачи?

— А врачи, — ответил Хозяин, — делали всё, что могли. Ставили пиявки на затылок и шею, делали кардиограммы, рентген, медсестра делала уколы . Но было поздно. Кровоизлияние затронуло жизненно важные области мозга.

— А что с дочерью? Светлана Аллилуева была с ним?

— Она приехала 2 марта. И увидела суету вокруг отца: врачи, медсёстры, члены Политбюро, которые заходили и выходили, но ничего не делали. Она описала агонию отца в своём дневнике: «Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. <...> в последнюю уже минуту он вдруг открыл глаза и обвёл ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью» .

— Когда он умер?

— Он умер 5 марта 1953 года в 21 час 50 минут . За 10 минут до этого ему вкололи адреналин — последняя надежда завести сердце. Не помогло .

— А как вели себя его соратники?

— А они, — Хрущёв, Берия, Маленков, — уже договаривались о разделе власти. В тот же день, 5 марта, ещё до смерти Сталина, состоялось экстренное заседание руководящих органов, на котором было решено, кто что получит. Маленков стал председателем Совета министров, Берия — его заместителем и министром внутренних дел, Хрущёв — секретарём ЦК . Они не ждали. Они делили шкуру ещё неубитого медведя.

---

Часть четвёртая. Похороны. Давка и страх

О смерти Сталина объявили на следующий день, 6 марта. Забальзамированное тело перевезли в Колонный зал Дома союзов. С 16 часов 6 марта до 10 часов 9 марта двери не закрывались — народ валом валил проститься с вождём .

— А сколько людей пришло?

— Сотни тысяч. Точной цифры никто не знает. Официальные данные о погибших в давке до сих пор засекречены. По разным оценкам, от нескольких сотен до двух-трёх тысяч человек были раздавлены, затоптаны, задохнулись в толпе . Но никто не жаловался. Боялись.

— А как проходила церемония?

— 9 марта 1953 года, ровно в полдень, над Москвой прогремел артиллерийский салют . Гроб с телом Сталина на своих руках подняли с постамента Берия, Хрущёв, Микоян, Каганович, Молотов, Булганин, Маленков и Ворошилов . Тело везли на красном катафалке, запряжённом чёрными лошадьми. На гробе было окошко — будто вождь в последний раз смотрит на страну . Похоронили Сталина быстро, за 105 минут. Гроб внесли в Мавзолей, прогремел орудийный залп, прошли войска, пролетели самолёты .

— А что с теми, кто пришёл проститься?

— А те, — Хозяин усмехнулся, — разошлись по домам. И поняли: кончилась эпоха. Можно жить. Не бояться. Не ждать звонка в дверь. Можно надеяться.

---

Часть пятая. Борьба за власть. Как Берия, Маленков и Хрущёв рвали друг друга

После смерти Сталина в стране формально установилось коллективное руководство. Но за внешним единством скрывалась напряжённая драматическая борьба .

— Кто боролся за власть?

— Основными конкурентами были Берия, Маленков и Хрущёв . Сначала казалось, что Берия — самый сильный. Он возглавлял МВД, то есть спецслужбы. Он был заместителем Маленкова, но фактически был главным .

— А что делал Маленков?

— А Маленков был председателем Совета министров. Формально — главой правительства, фактически — прикрытием для Берии . Но он не хотел быть прикрытием. Он хотел быть главным.

— А Хрущёв?

— А Хрущёва, — усмехнулся Хозяин, — никто не воспринимал всерьёз. Он был секретарём ЦК, но без реальной власти. Он ушёл с поста главы московской партийной организации и возглавил Секретариат ЦК . Казалось, что он выбыл из игры. Но он только притворялся.

— А как Берия начал своё правление?

— А Берия, — ответил Хозяин, — взял курс на реформы. Он объявил амнистию, прекратил процессы против политических заключённых, выдвинул в качестве основной задачи борьбу за «социалистическую законность» . Это способствовало росту его популярности .

— И что, он хотел изменить страну?

— Хотел. Он хотел ликвидировать колхозный строй, расширить права республик, сблизиться с Западом . Но такие серьёзные реформы были не на руку многим его соратникам. И уже летом против Берии был организован заговор .

— Кем?

— А организаторами заговора были Маленков и Хрущёв. Они объединились, чтобы устранить Берию . 26 июня 1953 года на заседании Совмина Берия был арестован прямо в рабочем кабинете .

— Как это произошло?

— А вот как, — ответил Хозяин. — По сценарию, разработанному Хрущёвым, во время заседания Президиума ЦК Берию обвинили в заговоре и арестовали. Ему предъявили наспех сфабрикованные обвинения: в организации сталинских репрессий, в шпионаже, в стремлении к личной власти . 23 декабря 1953 года Берия был расстрелян .

— А что с Маленковым?

— А Маленков, — ответил Хозяин, — остался. Ненадолго. В августе 1953 года он объявил о пересмотре экономической политики, о повышении благосостояния народа . Но Хрущёв, который теперь был первым секретарём ЦК (избран в сентябре 1953 года), начал теснить его. В 1955 году Маленков был снят с поста председателя Совета министров . В 1957 году — исключён из Президиума ЦК. Умер в 1988 году, забытый всеми .

— А Хрущёв?

— А Хрущёв, — Хозяин усмехнулся, — стал единоличным правителем. Он сконцентрировал в своих руках и партийную, и государственную власть . Он разоблачил культ личности Сталина на XX съезде, освободил миллионы заключённых, начал оттепель. Но это уже другая история.

---

Часть шестая. Что осталось. Память о последних днях

— А что осталось от того времени в Москве? — спросил Виктор.

— Многое, — ответил Хозяин. — Мавзолей, где Сталин лежал рядом с Лениным до 1961 года. Потом его вынесли и закопали у Кремлёвской стены — под серой гранитной плитой, без салюта, без почестей. И памятники — на всех площадях, во всех парках. И улицы — имени Сталина, проспекты — имени Сталина, города — Сталинград (теперь Волгоград), Сталинабад (теперь Душанбе), Сталинири (теперь Цхинвал). И память — о человеке, который тридцать лет держал в страхе полмира. И о тех, кто боялся его даже после смерти. И о тех, кто вздохнул свободно, когда его не стало.

Хозяин встал, подошёл к стене, снял фотографию похорон Сталина — Красную площадь, залитую народом, гроб на катафалке, лица, на которых ещё не прошёл страх.

— Ты знаешь, электрик, — сказал он, — я часто думаю: а что, если бы Сталин выжил? Что, если бы он довёл до конца «дело врачей»? Может быть, не было бы оттепели, не было бы XX съезда, не было бы разоблачения культа личности. Может быть, мы жили бы в другой стране — ещё более жестокой, ещё более закрытой, ещё более безнадёжной. Но история не знает сослагательного наклонения. Случилось то, что случилось. Сталин умер. Страна вздохнула. И началась новая эпоха. Со своими страхами, со своими надеждами, со своими разочарованиями.

Он повесил фотографию на место, поправил фитиль в фонаре.

— Спи, электрик, — сказал он. — В следующей главе я расскажу тебе об оттепели. О том, как Хрущёв разоблачал культ личности, как освобождал заключённых, как строил «коммунизм в одной отдельно взятой стране». И о том, как эта оттепель закончилась застоем. Это будет долгая и непростая история. Но ты должен её услышать.

— Спокойной ночи, Хозяин, — сказал Виктор.

— Спокойной ночи, — ответил Хозяин. — И пусть тебе приснится март 1953 года. Не тот, который в учебниках истории, а тот, который был на самом деле. С агонией вождя, с паникой соратников, с похоронами, которые потрясли мир. И с надеждой. Слабой, робкой, но надеждой. Что страна выживет. Что жизнь продолжается. Что всё будет хорошо. Потому что по-другому — нельзя.

Фонарь погас. Виктор лёг на лежанку, укрылся одеялом. Ему снилась Ближняя дача — комната, где лежал парализованный человек с остановившимся взглядом. И люди в кожаных куртках, которые стояли у двери и ждали. Ждали, когда он умрёт. Чтобы начать жить.