Домовой из Кремля. "кремлёвый". Записки электрика. Том - 2

Глава 1

Том второй. Глава первая. Ходынка. Кровавая коронация на царствование.

Хозяин долго молчал после рассказа об Александре Третьем. Сидел, уставившись в стену, где висели портреты — отец, железный, непоколебимый, и сын, молодой, с мягкими чертами лица, с грустными глазами, в которых уже тогда, в 1896 году, читалась какая-то обречённость.

— Ты знаешь, электрик, — сказал наконец Хозяин, — я видел много коронаций. Грозный венчался в Успенском соборе, когда Москва была деревянной и пахло гарью от недавних пожаров. Михаил Романов плакал, когда его венчали, потому что не хотел быть царём. Екатерина стояла на коленях перед митрополитом и клялась, что будет служить России. Александр Второй сжимал скипетр так крепко, что побелели пальцы. Но такой коронации, как у Николая Второго, я не видел никогда. Потому что она началась с крови. И этой кровью было пропитано всё его царствование — от первого дня до последнего, когда его расстреляли в подвале Ипатьевского дома вместе с женой и детьми.

Он встал, подошёл к стене, снял портрет Николая Второго — молодого, красивого, в мундире, с орденами и лентами.

— Смотри, электрик. Смотри внимательно. Сейчас я расскажу тебе про человека, который не хотел быть царём. Которого посадили на трон против его воли. Который говорил: «Я не готов, я не хочу, я боюсь». И который стал последним императором России. Не потому, что был слабым или глупым. А потому, что время было такое. Время, когда старый мир рушился, а новый ещё не родился. И он оказался между ними. Раздавленный. Как те люди на Ходынском поле.

Он повесил портрет на место, сел на табурет, отхлебнул чаю — и начал.

Часть первая. Подготовка к коронации. Дядя Сергей и его «причиндал»

— Начнём с того, электрик, — сказал Хозяин, — что коронацию готовили долго. Целых полтора года. Николай стал императором в ноябре 1894 года, после смерти отца, но короноваться решил только в мае 1896-го. Понимаешь, нужен был траур. Год траура по Александру Третьему. А потом — праздник. Великий праздник, который должен был показать всему миру, что Россия сильна, что династия Романовых незыблема, что у молодого царя всё впереди.

— А кто готовил коронацию? — спросил Виктор.

— А готовил её, — Хозяин поморщился, как от зубной боли, — великий князь Сергей Александрович. Дядя царя. Московский генерал-губернатор. Тот самый, который через девять лет погибнет от бомбы Каляева, а его жену, Елизавету Фёдоровну, сбросят в шахту под Алапаевском. Он был… как бы это сказать… не самым лучшим организатором.

— Почему?

— А потому, — ответил Хозяин, — что он был человеком амбициозным, властным, но при этом совершенно оторванным от реальности. Он жил в своём мире — мире дворцов, балов, военных парадов и церковных служб. Он не понимал простых людей. Не понимал, что они чувствуют, чего хотят, чего боятся. Для него народ был «толпой», которую нужно направить, организовать, утихомирить. Но не более того.

— И он плохо подготовился к народным гуляниям?

— Он вообще не подготовился, — усмехнулся Хозяин. — Внешне суетился, да. Ездил на Ходынское поле, смотрел, как строят балаганы и буфеты, ругал подрядчиков, требовал, чтобы всё было красиво, пышно, величественно. А по сути… по сути, он положил «причиндал» на свои обязанности. Прости за грубость, электрик, но это так.

— Что именно он сделал не так?

— А вот что, — Хозяин загнул пальцы. — Во-первых, место выбрал неудачное. Ходынское поле — это не ровная площадь в то время, а чёрт знает что. Овраги, ямы, промоины, старые котлованы от павильонов, которые выкопали и перевезли на Нижегородскую ярмарку. Земля изрыта, как после артобстрела. Хуже - бомбежки бомбами большой мощности.

— А во-вторых?

— Во-вторых, он не обеспечил безопасность. Понимаешь, электрик, на поле должны были собраться многие десятки тысяч человек. А полиции — всего тысяча восемьсот человек. Это меньше, чем один полицейский на двести пятьдесят человек, как вышло! И никакого подкрепления в резерве. Ни солдат, ни казаков, ни конной жандармерии. Только городовые с шашками. Против полумиллиона — тысяча восемьсот.

— А в-третьих?

— А в-третьих, — Хозяин покачал головой, — он сам не понял, какую бомбу заложил. Он приказал раздать народу четыреста тысяч подарков. Понимаешь? Четыреста тысяч! Красивые эмалированные кружки с вензелями, сайки, колбаса, пряники, сладости. И объявил об этом заранее, чтобы все знали. Люди шли не на гулянья — шли за подарками. За этой чёртовой кружкой, которую можно поставить в красный угол, за икону.

— А почему четыреста тысяч, если людей было больше?

— А потому что никто не ожидал такого наплыва, — ответил Хозяин. — По расчетам, должно было прийти максимум двести тысяч. Пришло — полмиллиона. И ещё триста тысяч в очереди, на подступах к полю. А подарков — четыреста тысяч. То есть на сто тысяч больше, чем ожидали, но на сто тысяч меньше, чем нужно. Это всё равно что дать голодному кусок хлеба и сказать: «Ешь, но на всех не хватит». Вот смотри - во все годы, люди посторонние обычно собирались и толпились возле свадебных мероприятий. Скажи, зачем? Посмотреть на "молодых" и порадоваться красоте и их предполагаемому счастью? Это тоже, да. Но !! Основное - караулили моменты обсыпания пары деньгой, конфетами и прочее. Особенно - детвора. Ну а взрослые - выпивку даром, гостинцы, тоже. В общем, как я слышал сейчас частое слово к такому случаю - ловили "халяву". Так было и там ...

— А что с проходами к буфетам?

— А проходы, — Хозяин сплюнул, — это вообще песня. Устроители построили буфеты так, что между ними были узкие проходы — всего полтора аршина, то есть чуть больше метра. И эти проходы вели на площадку, которая была размером всего двадцать-тридцать шагов. А перед буфетами — канава глубиной в два человеческих роста. Представляешь, электрик? Люди должны были спуститься в эту канаву, пройти по узкому проходу, подняться на площадку — и только потом получить подарок.

— И что, никто не понял, что это опасно?

— Поняли, — усмехнулся Хозяин. — Но поздно. Очень поздно. За день до гуляний Сергей Александрович приехал на поле, посмотрел на буфеты, покачал головой и сказал: «Надо бы расширить проходы». А ему ответили: «Некогда, ваше высочество, завтра уже гулянья». Он махнул рукой и уехал. «Положил причиндал» на свою службу, — повторил "кремлевый". — Да, электрик. Именно так.

Часть вторая. Ночь перед трагедией. Как полмиллиона человек ждали смерти

— А что делали люди накануне? — спросил Виктор.

— А люди, — ответил Хозяин, — начали собираться ещё с вечера. С 17 мая, с самого полудня. Тверская улица была запружена народом — шли семьями, с детьми, со стариками, с узелками, с бутылками. Шли пешком, ехали на лошадях, на телегах, на извозчиках. Многие приехали из деревень за сотни вёрст — ночевали в полях, в лесах, в оврагах. Все хотели успеть. Все боялись опоздать.

— А что писали очевидцы?

— А вот что, — Хозяин достал старый, пожелтевший лист. — Слушай.

«К ночи на поле, начиная от буфетов и до здания водокачки, всё было покрыто народом. Местами, где было посуше, стояли телеги, на которых приехали крестьяне, и телеги торговцев с закусками и квасом. Кое-где жгли костры. К полуночи здесь было уже не менее полумиллиона человек. Толпа лежала на земле, сидела, стояла, сбившись в сплошную массу. Многие спали — кто на земле, кто на телегах, кто стоя, прислонившись к соседу. Дети плакали, женщины молились, мужчины пили водку и пели песни. А над всем этим стоял гул — как над пчелиным ульем. Гул тысяч голосов, которые ждали. Ждали рассвета. Ждали подарков. Ждали чуда».

— И что, никто не спал?

— Спали, — ответил Хозяин. — Но не все. Многие бодрствовали, потому что боялись, что во сне их обворуют или задавят. А когда под утро толпа начала подниматься и двигаться к буфетам, началось самое страшное.

— Расскажите, — попросил Виктор.

— Расскажу, — кивнул Хозяин. — Слушай и запоминай. Потому что то, что произошло на Ходынском поле 18 мая 1896 года, не забыли ни те, кто там был, ни те, кто потом хоронил мёртвых. И я, старый домовой, который сидел в своей норе в Кремле и слушал, как стонет земля за десять вёрст от меня, — я тоже не забыл. И никогда не забуду.

Часть третья. Утро 18 мая. Давка

— В пятом часу утра, — сказал Хозяин, — толпа начала двигаться. Не потому, что кто-то дал команду. Просто люди, которые спали на земле, проснулись от холода и поняли, что скоро рассвет. А с рассветом — подарки. И они пошли. Сначала медленно, потом быстрее, потом побежали.

— А что случилось с теми, кто был впереди?

— А те, кто был впереди, стояли у края канавы — той самой, глубиной в два человеческих роста. Их было несколько тысяч. Они не могли двинуться дальше, потому что впереди был обрыв. Но сзади напирали. Напирали десятки тысяч. И те, кто стоял на краю, начали падать в канаву. Падали на головы тем, кто был внизу. Падали и не могли встать, потому что сверху падали другие.

— И что, никто не мог их вытащить?

— Некому было, — ответил Хозяин. — Полицейские, которые стояли у буфетов, пытались остановить толпу, но их смяли в первые же минуты. Их просто отбросило волной, как щепки. Один из очевидцев, которого я цитировал, писал: «К пяти часам сборище народа достигло крайней степени — полагаю, что не менее нескольких сотен тысяч людей. Масса сковалась. Нельзя было пошевелить рукой, нельзя было двинуться. Прижатые во рве к обоим высоким берегам не имели возможности пошевелиться. Ров был набит битком, и головы народа, слившиеся в сплошную массу, не представляли ровной поверхности, а углублялись и возвышались, сообразно дну рва, усеянного ямами. Давка была страшная. Со многими делалось дурно, некоторые теряли сознание, не имея возможности выбраться или даже упасть: лишённые чувств, с закрытыми глазами, сжатые, как в тисках, они колыхались вместе с массой» .

— А что происходило с теми, кто терял сознание?

— А они умирали, — жёстко сказал Хозяин. — Умирали стоя. Потому что не могли упасть. Толпа сжимала их со всех сторон, и они продолжали стоять, даже когда душа уже ушла. И их трупы, стиснутые со всех сторон, двигались вместе с толпой. Один из очевидцев насчитал двадцать таких «двигающихся мертвецов». Двадцать человек, которые уже были мертвы, но продолжали стоять, потому что некуда было падать.

— А дети? — спросил Виктор, и голос его дрогнул.

— Детей, — ответил Хозяин, — выталкивали наверх. Кто-то из взрослых, кто ещё сохранил рассудок, поднимал детей над головой и передавал по головам. Некоторых удалось спасти. Но многих — нет. Очевидец писал: «Редким удавалось вырваться из толпы на поле. После пяти часов уже очень многие в толпе лишились чувств, сдавленные со всех сторон. Детей — подростков толпа кое-как высаживала кверху и по головам позволяла им ползти в ту или другую сторону, и некоторым удалось выбраться на простор, хотя не всегда невредимо» .

— А когда началась раздача подарков?

— А раздача началась около шести утра, — ответил Хозяин. — На час раньше назначенного. Потому что толпа начала ломать буфеты. Раздатчики испугались, что их раздавят, и начали бросать кульки с подарками прямо в толпу. Это было ошибкой. Люди, увидев, что подарки летят, бросились за ними. Давка усилилась в десятки раз.

— А что писал Гиляровский? Это был же гигант в журналистике тогда!

— А Гиляровский, — Хозяин усмехнулся, — Гиляровский был там. Он видел всё своими глазами. Вот его слова: «К песку и глине вертикального обрыва выше роста человека прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, как к стене, а толпа сзади всё плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплоченную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползали по головам, цепляясь за грязные лохмотья, за волосы. Крики, вопли, стоны смешались в один общий гул. Те, кто был наверху, ещё могли дышать, но те, кто внизу, задыхались. Многие умерли от удушья, не получив ни одной раны» .

— А что с теми, кто выбрался?

— А те, кто выбрался, — ответил Хозяин, — были в ужасном состоянии. Оборванные, мокрые от пота, с дикими глазами. Многие падали и умирали прямо на земле. Один из выживших потом рассказывал: «Проникавшие на площадь выскакивали из проходов оборванные, мокрые, с дикими глазами. Многие из них со стоном падали, другие ложились на землю, клали под голову полученные узелки и умирали» .

— А сколько всего погибло?

— По официальным данным, — ответил Хозяин, — тысяча триста семьдесят девять человек. Ещё больше тысячи триста получили увечья разной степени тяжести. Но это только те, кого нашли и опознали. Сколько было на самом деле — никто не знает. Некоторые историки говорят, что до пяти тысяч. А может, и больше.

— А что с теми, кто выжил?

— А те, кто выжил, — Хозяин вздохнул, — не забудут этот день никогда. Один из пострадавших, Василий Краснов, написал через несколько лет: «Емельяна кто-то больно толкнул под бок. Он стал ещё мрачнее и сердитее. Но не успел он опомниться от этой боли, как кто-то наступил ему на ногу. Пальто, его новое пальто, зацепилось за что-то и разорвалось. В сердце ему вступила злоба, и он из всех сил стал напирать на передовых, толкая их перед собой. Но тут вдруг случилось что-то такое, чего он не мог понять. То он ничего не видал перед собой, кроме спин людских, а тут вдруг всё, что было впереди, открылось ему. Он увидал палатки, те палатки, из которых должны были раздавать гостинцы. Он обрадовался, но радость его была только одну минуту, потому что тотчас же он понял, что открылось ему то, что было впереди, только потому, что они все подошли к оврагу, и все передние, кто на ногах, кто кОтом, свалились в него, и сам он валится туда же, на людей, а на него валятся другие, задние. Тут в первый раз на него нашел страх. Он упал. Женщина в ковровом платке навалилась на него. Он стряхнул её с себя, хотел вернуться, но сзади давили, и не было сил. Он подался вперёд, но ноги его ступали по мягкому — по людям. Его хватали за ноги и кричали. Он ничего не видел, не слышал и продирался вперёд, ступая по людям. — Братцы, часы возьмите, золотые! Братцы, выручьте! — кричал человек подле него» .

Часть четвёртая. Николай на балу. Пока люди умирали

— А что делал царь в это время? — спросил Виктор. — Николай Второй?

— А он, — ответил Хозяин, — он был в Кремле. Он ещё ничего не знал. Ему доложили о трагедии только в половине одиннадцатого утра, когда всё уже кончилось. Министр императорского двора граф Воронцов-Дашков пришёл к нему и сказал: «Ваше величество, на Ходынском поле случилось несчастье. Много жертв».

— И что сделал Николай?

— А он, — Хозяин помолчал, — он был в шоке. Он не знал, что делать. Он спросил: «А что говорят врачи? Сколько погибших?» Ему ответили: «Пока неизвестно, но много». Он побледнел и замолчал. Потом сказал: «Это ужасно. Это ужасно».

— А что он решил? Отменил празднования?

— Нет, — ответил Хозяин. — Он не отменил. Потому что график был составлен заранее. Потому что в Москву съехались иностранные гости, послы, короли, принцы. Потому что на следующий день должен был быть бал у французского посла. Потому что Франция была главным союзником России, и сорвать бал означало нанести оскорбление французскому правительству.

— Но ведь люди умирали!

— Люди умирали, — жёстко сказал Хозяин. — А политики думали о политике. Дядя Николая, великий князь Сергей Александрович, уговаривал его: «Ваше величество, вы должны поехать на бал. Если вы не поедете, французы обидятся. А нам нужен их кредит. Нам нужен их флот. Нам нужен их союз». И Николай согласился.

— И что, он поехал на бал?

— Поехал, — ответил Хозяин. — Вечером 18 мая, в тот самый день, когда на Ходынском поле погибла тысяча триста семьдесят девять человек, император Николай Второй и императрица Александра Фёдоровна отправились на бал во французское посольство. Они были бледны, растерянны, но они поехали. Потому что так надо. Потому что дипломатия. Потому что долг.

— А что писали очевидцы?

— А вот что, — ответил Хозяин. — Один из гостей бала, генерал-адъютант, вспоминал потом: «Французский посол умолял в виду страшных расходов согласиться хотя бы просто на раут. Государя, не без большого труда, умолили появиться с Императрицей, хотя бы ненадолго на рауте… На Государе, что называется, лица не было. Он весь осунулся, был бледен как полотно. В молчании они прошли по залам, кланяясь собравшимся. Затем прошли в гостиную маркизы Монтебелло и очень скоро отбыли во дворец. Французы были в отчаянии, но, кажется, и они поняли, что требовать большего … было невозможно» .

— А что записал в своём дневнике сам Николай?

— А вот что, — Хозяин достал ещё один лист. — Слушай. Это подлинная запись Николая Второго от 18 мая 1896 года:

«До сих пор всё шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, напёрла на постройки и тут произошла страшная давка, причём, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!! Я об этом узнал в 10 1/2 ч. перед докладом Ванновского; отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12 1/2 завтракали и затем Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном „народном празднике“. Собственно там ничего не было; смотрели из павильона на громадную толпу, окружавшую эстраду, на которой музыка всё время играла гимн и „Славься“. Переехали к Петровскому, где у ворот приняли несколько депутаций и затем вошли во двор. Здесь был накрыт обед под четырьмя палатками для всех волостных старшин. Пришлось сказать им речь, а потом и собравшимся предводителям двор. Обойдя столы, уехали в Кремль. Обедали у Мама в 8 ч. Поехали на бал к Монтебелло. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.»

— Он пишет «около 1300 человек» — и два восклицательных знака, — заметил Виктор. — А потом — «отправились на Ходынку», «пообедали», «поехали на бал». Как будто ничего не случилось.

— А он не знал, что делать, — ответил Хозяин. — Он был молод. Ему было двадцать семь лет. Он стал императором, не будучи к этому готов. Его учили маршировать, стрелять, молиться, но не учили, как вести себя, когда на твоих глазах умирают люди. Он растерялся. Он сделал то, что ему сказали сделать. А сказали ему: «Поезжай на бал». И он поехал.

— И что, никто его не осудил?

— Осудили, — усмехнулся Хозяин. — Очень многие. Говорили: «Царь пляшет на костях своих подданных». Говорили: «Кровавый Николай». Говорили: «Ему всё равно». Но те, кто знал правду, понимали: он не один виноват. Виноваты и те, кто готовил гулянья. Виноват дядя Сергей. Виноват обер-полицмейстер Власовский. Виновата система, которая не умела управлять толпой. А царь... царь был добровольным заложником этой системы. И её первой жертвой.

— А что стало с виновными?

— А виновных, — ответил Хозяин, — наказали. Обер-полицмейстера Власовского уволили. Министр императорского двора граф Воронцов-Дашков получил выговор. Но великий князь Сергей Александрович остался при своём. Потому что он был дядей царя. Потому что он был членом императорской фамилии. Потому что его нельзя было тронуть.

— А что с жертвами?

— А жертвам, — Хозяин вздохнул, — императорская семья выделила девяносто тысяч рублей. Каждой семье погибшего — по тысяче рублей. Каждому раненому — по сто. Сирот отправили в приюты на полное государственное обеспечение. А на Ваганьковском кладбище построили храм во имя иконы Божией Матери «Отрада и Утешение». Тот самый, который стоит до сих пор.

— И что, этого было достаточно?

— Нет, — ответил Хозяин. — Этого никогда не было достаточно. Потому что людей не вернёшь. Потому что память о Ходынке осталась навсегда. И эта память преследовала Николая Второго до самой его смерти. Он помнил. Он не забывал. Он, говорили, каждое утро молился за упокой душ погибших. Так говорили те кто его знал. Но народ не простил ему того бала. Никогда.

— А вы, Хозяин? Вы простили?

— Я, — Хозяин помолчал, — я никого не сужу. Я только смотрю и запоминаю. И рассказываю. А выводы пусть каждый делает сам.

Он встал, подошёл к стене, снял портрет Николая — молодого, красивого, в мундире, с орденами и лентами.

— Ты знаешь, электрик, — сказал он, — я не оправдываю его. Но я понимаю. Он был человеком, которого поставили перед выбором: либо ты едешь на бал и сохраняешь союз с Францией, либо ты не едешь — и теряешь союзника, деньги, поддержку. Он выбрал первое. И был проклят за это. А может, если бы он выбрал второе — был бы проклят тоже. Потому что у него не было хороших вариантов. Никогда не было.

Он повесил портрет на место, поправил фитиль в фонаре.

— Спи, электрик, — сказал он. — Завтра я расскажу тебе про декабрьское восстание 1905 года в Москве. Про то, как рабочие строили баррикады на Пресне. Про то, как артиллерия стреляла по домам картечью. Про то, как город горел и плакал. Это будет страшная история. Но ты должен её услышать.

— Спокойной ночи, Хозяин, — сказал Виктор.

— Спокойной ночи, — ответил Хозяин. — И пусть тебе приснится Ходынское поле. Не то, которое сейчас — застроенное, заасфальтированное, с магазинами и школами. А то, которое было 18 мая 1896 года. С оврагом, полным мёртвых тел. С плачем и стонами. С запахом крови и пота. С кружками, которые так и не достались тем, кто за ними пришёл.

Фонарь погас. Виктор лёг на лежанку, укрылся одеялом. Ему снилось поле, огромное, чёрное, усыпанное трупами. И молодой человек в мундире, который стоит у окна Кремлёвского дворца и смотрит на запад. Туда, где французский посол накрывает столы. И плачет. Потому что знает: его никогда не простят. Никогда.

Глава 2

Том второй. Глава вторая. Красная Пресня. Как Москва горела и плакала

Хозяин долго молчал после рассказа о Ходынке. Сидел, уставившись в стену, где висели портреты — Николай Второй, молодой, растерянный, с грустными глазами, и рядом — фотографии старой Москвы, ещё дореволюционной, с кривыми улочками, трамваями на конной тяге и толпами рабочих в картузах и косоворотках. Виктор тоже смотрел на эти фотографии и думал: как это было — всего сто двадцать лет назад, а кажется, другая эпоха, другой мир, другие люди.

— Ты знаешь, электрик, — сказал наконец Хозяин, — я видел много восстаний. Стрельцы бунтовали при Софье, бунтовали при Петре, бунтовали снова, когда их уничтожали. Бунтовали рабочие на Путиловском заводе в Питере в 1905 году, и это прозвали Кровавым воскресеньем. Но такого, как в Москве в декабре 1905 года, я не видел никогда. Потому что это была не просто стачка и не просто уличные бои. Это была гражданская война в миниатюре — с баррикадами, с пушками на улицах, с пленными, которых расстреливали без суда. Это была репетиция семнадцатого года. Страшная, кровавая, показавшая всем — и царю, и народу, и буржуазии, — что старый мир рушится. Что его не спасут ни казаки, ни пулемёты, ни патриотические лозунги. Что Россия стоит на пороге катастрофы.

Он встал, подошёл к стене, снял фотографию Пресни — той, старой, с заводами и фабричными трубами, с обшарпанными домами и кривыми переулками.

— Смотри, электрик. Смотри внимательно. Сейчас я расскажу тебе, как московские рабочие поднялись против самодержавия. Как они строили баррикады, как они стреляли из ружей, как они умирали за свободу, которую так и не получили. И как их усмиряли — с пушками, с картечью, с беспощадностью, которая поражала даже видавших виды некоторых генералов.

Он повесил фотографию на место, сел на табурет, отхлебнул чаю — и начал.

Часть первая. Канун восстания. Русско-японская война и бочка пороха

— Начнём с того, электрик, — сказал Хозяин, — что к концу 1905 года Россия подошла к грани. Не потому, что кто-то хотел революции. А потому, что всё сложилось. Как бочка пороха — достаточно одной искры.

— Русско-японская война? — сообразил Виктор.

— Да, — кивнул Хозяин. — Война, которую проиграли. Позорно, унизительно, на глазах у всего мира. Представляешь, электрик? Великая империя, которая считала себя непобедимой, была бита какой-то Японией — страной, о которой в Европе всерьёз заговорили только за десять лет до того. Мукденское поражение, цусимский разгром — это было страшно. Не столько военные потери, сколько удар по самолюбию. Хотя и потери ... особенно флотские - это неописуемо!

— А что писали современники?

— А вот что, — ответил Хозяин, доставая пожелтевшую вырезку из газеты. — Один из историков, Быков, писал потом: «Мукденское поражение и цусимский разгром еще более обострили все противоречия в стране. Во многих городах произошли забастовки и волнения среди рабочих. Разрасталось крестьянское движение, которое в ряде мест смыкалось с рабочим. Участились случаи волнений и восстаний в армии и флоте. Так, например, 1905 г. в Черноморском флоте произошло восстание на броненосце „Потемкин“, открыто перешедшем на сторону революции».

— «Потемкин»? Это тот самый, про который фильм снимали?

— Тот самый, — усмехнулся Хозяин. — Восстание на броненосце стало символом. Оно показало, что даже армия и флот — опора трона — начинают шататься. Если матросы бунтуют, если солдаты отказываются стрелять в народ, значит, всё. Конец близко.

— А что говорили в обществе?

— А в обществе, — Хозяин помрачнел, — царило настроение, которое сейчас назвали бы «пораженческим». Даже те, кто всегда поддерживал самодержавие, начали сомневаться. Известный журналист Суворин, который был монархистом, писал: «Война раскрыла многие наши внутренние язвы, дала обильную пищу критике существовавшего государственного строя». А другой публицист, Перцов, вообще заявил: «Будущее, конечно, за революцией. Нельзя же не видеть, что правда там. Я и сам теперь „левый“!» Понимаешь? Даже охранители, даже те, кто всю жизнь славил царя, начали поворачиваться.

— А крестьяне?

— А крестьяне, — Хозяин сплюнул, — крестьяне начали ругать царя матом. Вслух. При полиции. Это было неслыханно. Тысячелетняя вера в «хорошего царя», который защитит, который накажет помещика, который даст землю, — она рушилась на глазах. Люди увидели, что царь — не Бог, не помазанник, а просто человек. Слабый, нерешительный, который не может навести порядок даже на войне. И если он не может защитить страну от каких-то «япошек», то зачем он вообще нужен?

— И это привело к революции?

— Не сразу, — ответил Хозяин. — Сначала был Манифест 17 октября. Царь, испугавшись всеобщей стачки, даровал народу гражданские свободы — неприкосновенность личности, свободу слова, собраний, союзов. Пообещал созвать Государственную думу. Казалось, что всё устаканится, что Россия встанет на путь конституционной монархии.

— А что большевики?

— А большевики и эсеры, — Хозяин усмехнулся, — они не поддержали Манифест. Им была не нужна конституционная монархия — им нужна была революция. Они бойкотировали Думу, печатали листовки, готовили вооружённое восстание. Ещё в апреле 1905 года на III съезде РСДРП в Лондоне был взят курс на вооружённое восстание. В листовке «В борьбе» они писали: «Никаких переговоров с самодержавием! Изменник тот, кто протягивает руку разлагающемуся порядку…. Да здравствует всенародное восстание!»

— А кто финансировал революционеров?

— А вот это интересный момент, — ответил Хозяин. — Ключевую роль в финансировании боевых дружин сыграло московское купечество. Не какое-нибудь, а потомственное, из старообрядцев. Морозовы, Коноваловы, Прохоровы — вот кто давал деньги на бомбы, на винтовки, на типографии. Представляешь, электрик? Фабриканты, которые сами были эксплуататорами, которые платили рабочим копейки, — они же финансировали тех, кто должен был свергнуть власть. Почему? Потому что они хотели не революции, а конституции. Они хотели, чтобы царь поделился властью с ними — с богатыми, с умными, с «прогрессивными». Они думали, что смогут управлять революцией. Ошиблись. Причем - смертельно!

Часть вторая. Брожение в войсках. Ростовский полк

— А что происходило в армии? — спросил Виктор.

— А в армии, — ответил Хозяин, — начинался раздрай. 2 декабря 1905 года солдаты 2-го гренадерского Ростовского полка выбрали полковой комитет. Они выдвинули требования: созыв Учредительного собрания, передача земли крестьянам, освобождение политических заключённых. Они написали воззвание ко всем войскам московского гарнизона — поддержать их требования.

— И что, поддержали?

— Частично, — кивнул Хозяин. — В Ростовском полку начали шататься и другие полки — Екатеринославский, некоторые другие. Солдаты отказывались выходить на улицы, отказывались стрелять в народ. Командование запаниковало.

— А что сделало командование?

— А оно, — Хозяин усмехнулся, — оно изолировало «ненадёжные» части в казармах, лишило их доступа к оружию. Верные присяге драгуны и казаки окружили казармы и не выпускали солдат наружу. Так что когда восстание началось, армия практически не участвовала — ни на стороне восставших, ни на стороне правительства. Она просто стояла в стороне и смотрела.

— Это было хорошо для восставших?

— И да, и нет, — ответил Хозяин. — С одной стороны, им не противостояла вся армия. С другой — они не могли рассчитывать на поддержку солдат. У них были только рабочие дружины. А рабочих дружин было, по разным данным, от двух до шести тысяч человек. И вооружены они были плохо — охотничьи ружья, револьверы, кинжалы. Против винтовок, пулемётов и пушек это было несерьёзно.

Часть третья. 7 декабря. Начало стачки

— Итак, 7 декабря 1905 года, — сказал Хозяин. — В полдень в Москве началась всеобщая политическая стачка. Рабочие не вышли на заводы, не вышли на фабрики. Трамваи встали, лавки закрылись, трактиры опустели. Электричество отключили — город погрузился во тьму с четырёх часов дня.

— А что писали очевидцы?

— А вот что, — ответил Хозяин, доставая лист с дневниковой записью. — Графиня Камаровская записала в тот день: «Точно праздник. Везде массы народу, рабочие гуляют весёлой толпой с красными флагами. Масса молодёжи! То и дело слышно: „Товарищи, всеобщая забастовка!“ Таким образом, точно поздравляют всех с самой большой радостью… Ворота закрыты, нижние окна — забиты, город точно вымер, а взгляните на улицу — она живёт деятельно, оживлённо».

— Праздник? Странное слово для забастовки.

— А они радовались, электрик, — вздохнул Хозяин. — Радовались тому, что наконец-то что-то происходит. Что они не одни, что вся Москва поднялась. Что вот-вот свершится чудо — падёт самодержавие, и наступит новая жизнь. Они ещё не знали, что чуда не будет. Будет кровь. И большая!

— А что делал генерал-губернатор?

— Генерал-губернатор Фёдор Васильевич Дубасов, — Хозяин поморщился, — человек старый, заслуженный, но совершенно не понимавший, что происходит. Он объявил Москву на положении чрезвычайной охраны. Сосредоточил в центре города верные войска — 5 тысяч человек пехоты и кавалерии, при 16 орудиях и 12 пулемётах. Они заняли Николаевский вокзал, почтамт, телефонную станцию, Государственный банк. Но окраины — Пресня, Замоскворечье, Бутырки — остались в руках восставших.

— А кто руководил восставшими?

— А руководили ими, — ответил Хозяин, — большевики и эсеры. В ночь на 8 декабря был создан Боевой комитет. На Пресне, в столовой Прохоровской мануфактуры, заседали два эсера, один меньшевик и два большевика. Руководителем дружин был назначен Зиновий Литвин-Седой — человек с партийной кличкой «Седой», старый революционер, прошедший через тюрьмы и ссылки.

— А что стало с руководством?

— А руководство, — Хозяин покачал головой, — было арестовано. В ночь с 7 на 8 декабря полиция схватила членов Московского комитета РСДРП — Виргилия Шанцера (Марата) и Михаила Васильева-Южина. Это был удар по восстанию. Но боевые дружины уже начали действовать.

Часть четвёртая. 8–9 декабря. Первые столкновения

— 8 декабря стачка стала практически всеобщей, — сказал Хозяин. — В ней участвовало до 150 тысяч человек. Полиция пыталась разогнать митинги, но наткнулась на вооружённое сопротивление.

— Что произошло в саду «Аквариум»?

— А там, — ответил Хозяин, — был митинг. Собралось несколько тысяч человек. Полиция ворвалась в сад, чтобы арестовать ораторов. Но их встретила эсеровская дружина — с револьверами, с обрезами. Завязалась перестрелка. Несколько человек убитых, десятки раненых. Полиция арестовала около сорока человек, но остальные разбежались.

— А что с училищем Фидлера?

— А училище Фидлера, — Хозяин усмехнулся, — это был штаб восстания. Там заседали революционные комитеты, там хранилось оружие, там печатались листовки. Училище находилось на Чистых прудах, в самом центре города. Днём 9 декабря войска окружили его.

— И что, был штурм?

— Был, — кивнул Хозяин. — Артиллерия ударила по зданию. Дружинники отстреливались, но силы были неравны. К вечеру училище взяли. Арестовали около ста человек. Но часть боевиков успела уйти через подземный ход — говорят, его вырыли специально на такой случай.

— А что делали дружинники в других районах?

— А они, — ответил Хозяин, — они разоружали полицию. В некоторых районах — в Замоскворечье, на Бутырках — городовые исчезли. Их участки были захвачены, оружие перешло к восставшим. Один из участников, слесарь Горчилин, вспоминал: «8 декабря собралась наша боевая дружина, которая была вооружена частью браунингов, несколько маузеров, кинжалами, сделанными на нашей фабрике, и пошли разоружать полицию. Но к этому времени большинство полицейских скрылись, и нам пришлось только немногих разоружить и вооружить своих товарищей дружинников».

Часть пятая. 10–12 декабря. Баррикады

— В ночь на 10 декабря, — сказал Хозяин, — началось массовое строительство баррикад. Город покрылся ими, как паутиной. Мостовая была выломана, телеграфные столбы повалены, трамвайные вагоны опрокинуты. Всё это перегораживало улицы, создавая лабиринт, в котором войска теряли ориентацию.

— А кто строил баррикады?

— Все, — ответил Хозяин. — Рабочие, студенты, женщины, даже дети. Тащили доски, кирпичи, мебель, заборы. В некоторых местах баррикады достигали трёх метров в высоту. За ними прятались дружинники и вели огонь по казакам и драгунам.

— А какие районы были в руках восставших?

— А вот какие, — Хозяин загнул пальцы. — Замоскворечье — там действовали дружины типографии Сытина и фабрики Цинделя. Бутырки — там были дружины Миусского трамвайного парка и табачной фабрики Габая. Окрестности Симонова монастыря — там действовали дружины заводов «Динамо» и Гана.

— А Пресня?

— Пресня, — Хозяин помолчал, — Пресня была главным оплотом. Там действовали дружины мебельной фабрики Николая Шмита, Даниловского сахарного завода и фабрики Прохоровской Трёхгорной мануфактуры. Всего — около трёхсот вооружённых дружинников. Штаб обороны Пресни возглавляли Литвин-Седой, эсер Соколов и студент Мазурин.

— Шмит? Это тот самый фабрикант, который давал деньги?

— Тот самый, — кивнул Хозяин. — Николай Павлович Шмит — внук того самого Морозова, который основал фабрику. Он был революционером, членом РСДРП, давал деньги на оружие, на типографии, на боевые дружины. На его фабрике рабочие были лучше всех вооружены — у них были не только обрезы, но и настоящие винтовки. Шмит потом, после поражения, был арестован и умер в тюрьме при странных обстоятельствах. Говорят, его убили.

— А как проходили бои?

— Бои были жестокие, — ответил Хозяин. — Дружинники не удерживали позиций — они маневрировали. Постреляли — отбежали, перегруппировались — снова постреляли. Они знали каждый переулок, каждый двор, каждый подвал. А войска — они были чужими в этом лабиринте. Солдаты боялись заходить в переулки, потому что оттуда их ждала пуля.

— А казаки?

— А казаки, — Хозяин усмехнулся, — казаки пытались разгонять толпу нагайками. Но когда по ним начали стрелять, они быстро ретировались. Несколько казаков было убито, несколько ранено. После этого они старались держаться подальше от баррикад.

— А что делал генерал Дубасов?

— А он, — ответил Хозяин, — он применял артиллерию. Пушки стреляли прямой наводкой — по баррикадам, по домам, где засели дружинники. Это была не война, это было избиение. Но другого способа пробить лабиринт не было.

— А что писали очевидцы о баррикадах?

— А вот что, — ответил Хозяин, доставая ещё одну вырезку. — Один из участников, рабочий с Казанской железной дороги, вспоминал: «Мы построили баррикады на Красносельской улице, в других переулках, где вели бои с солдатами, засевшими на Николаевской железной дороге. В течение нескольких дней, когда мы вели стрельбу, ни один солдат, ни один казак не могли проехать через эту площадь. К нашей дружине присоединились в это время несколько матросов, которые ехали с Дальнего Востока. Они были вооружены винтовками и обучены военному делу. Они были хорошие стрелки и в результате "снимали" наблюдателей, которые вели наблюдение с балкона Николаевского вокзала… В результате несколько этих наблюдателей солдат были ими уничтожены».

Часть шестая. 13–15 декабря. Перелом

— К 13 декабря, — сказал Хозяин, — центр Москвы был очищен от баррикад. Войска, действуя методично, шаг за шагом, выбивали дружинников из их убежищ. Артиллерия крушила дома, пулемёты косили тех, кто пытался бежать. Сопротивление ослабевало.

— А что делали меньшевики и эсеры?

— А они, — Хозяин сплюнул, — они 14 декабря распустили свои дружины. Испугались. Поняли, что восстание проиграно, что пора спасать шкуры. Приказали своим боевикам прекратить сопротивление. Часть послушалась, часть — нет.

— А большевики?

— А большевики продолжали, — ответил Хозяин. — Но их было мало. Пресненские дружины держались. Они не сдавались. Они надеялись, что к ним придёт подмога — с других заводов, из других городов. Но подмога не пришла.

— А что с железнодорожниками?

— А железнодорожники, — Хозяин покачал головой, — они пытались помочь. Из Люберец и Коломны двинулся отряд под руководством эсера Алексея Ухтомского. Они хотели прорваться в Москву, но на станции Перово их встретили солдаты. Начался бой. Ухтомский погиб. Отряд был рассеян.

— А что сделал Дубасов?

— А Дубасов, — ответил Хозяин, — запросил подкрепление из Петербурга. И 15 декабря в Москву прибыл лейб-гвардии Семёновский полк под командованием полковника Георгия Мина. 16 декабря из Варшавы прибыл 16-й пехотный Ладожский полк под командованием полковника Ивана Карпова.

— Мин? Тот самый, который потом...

— Тот самый, — жёстко сказал Хозяин. — Тот самый, который прославился своей жестокостью. Который расстреливал пленных без суда, да и в основном не брал пленных вообще. Которого потом, через несколько месяцев, убили эсеры — в отместку за Пресню. Он был натуральным палачом. И он делал своё дело хорошо.

— А что с Ладожским полком?

— А Ладожский полк, — ответил Хозяин, — был таким же. Полковник Карпов действовал по методу Мина — никакой пощады. Пленных расстреливали на месте, дома сжигали, подозрительных вешали на фонарных столбах. Это был террор. Но власть считала, что иначе нельзя.

Часть седьмая. 16–18 декабря. Штурм Пресни. Конец

— Итак, 16 декабря, — сказал Хозяин, — начался штурм Пресни. Семёновский полк — элита русской армии, гвардейцы, прошедшие через все войны XIX века — пошёл на рабочих. Несколько сотен дружинников против тысяч солдат с пушками и пулемётами.

— Как это происходило?

— А вот как, — ответил Хозяин. — Артиллерия била прямой наводкой по фабрикам — по Прохоровской мануфактуре, по фабрике Шмита, по сахарному заводу. Снаряды крушили стены, пробивали крыши, поднимали в воздух кирпич и железо. Дружинники отстреливались, но их было слишком мало.

— А что делали рабочие?

— Они сражались, — сказал Хозяин. — До последнего. Один из участников, Горчилин, вспоминал: «Уже 16 декабря мы увидели, что в Москве уже свободно ходят войска, разъезжают казаки, и мы тогда, по указанию Никодима, вынуждены были сложить оружие. Нам предложили, двум депутатам, схоронить это оружие... Мы это оружие снесли к одному лавочнику, который помогал нам очень много, и мы в мешки с крупой и картошкой схоронили это оружие, и полностью вернули его, когда потребовал Московский комитет партии».

— А что с теми, кто не сложил оружие?

— А тех, — Хозяин помолчал, — расстреливали. На месте. Без суда и следствия. Очевидцы рассказывали, как солдаты Семёновского полка хватали рабочих с оружием, отводили к стене и стреляли. Как они врывались в дома, где прятались дружинники, и расстреливали всех — и мужчин, и женщин, и детей. Как они жгли дома, не разбирая, кто внутри.

— Сколько погибло?

— По официальным данным, — ответил Хозяин, — 424 человека погибло в ходе боёв (в том числе 34 военнослужащих и полицейских, 84 дружинника, остальные — жители города), 680 было ранено. Но это только те, кого нашли. На самом деле — гораздо больше.

— А что с арестованными?

— А арестованных, — ответил Хозяин, — было 936 человек в Москве и Московской губернии. Несколько тысяч рабочих уволено с заводов — их просто вышвырнули на улицу без средств к существованию. 68 участников боёв на Пресне в 1906 году приговорили к каторге, к тюремному заключению, к ссылке.

— А что стало с Пресней?

— А Пресня, — Хозяин вздохнул, — была разгромлена. Фабрики сгорели, дома разрушены, улицы завалены камнями. Но люди выжили. Они отстроили всё заново. И назвали Пресню Красной — в память о тех, кто пролил кровь за свободу.

— А что с генералом Дубасовым?

— А Дубасов, — усмехнулся Хозяин, — получил от царя благодарность. И орден. А через несколько месяцев, 23 апреля 1906 года, в его карету бросили бомбу. Дубасов был ранен, его кучер убит. Он выжил, но через несколько лет вышел в отставку и умер в 1912 году, забытый всеми.

— А что с полковником Мином?

— А Мина, — ответил Хозяин, — убили эсеры. Со своим полком он энергично участвовал в подавлении московского восстания. 15 декабря Мин с полком прибыл в Москву. Получив указания от Дубасова, Мин отправил третий батальон полка под командованием полковника Римана на Московско-Казанскую железную дорогу для ликвидации восстания там, а сам с остальными тремя батальонами и полубатареей лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады, прибывшей вместе с полком, немедленно перешёл к боевым действиям в районе Пресни, где ликвидировал центр восстания. Мин издал приказ подчинённым: «Арестованных не иметь, пощады не давать». Из расстрелянных наиболее известны эсер, руководитель боевой дружины Казанской железной дороги Алексей Ухтомский и член РСПРП, организатор боевой дружины Даниловского сахарорафинадного завода Фёдор Мантулин. И он, по итогам всего этого, был убит 13 (26) августа 1906 года на глазах жены и дочери четырьмя выстрелами в спину на перроне станции Новый Петергоф эсеркой Коноплянниковой Его имя стало символом жестокости. А улицу, где он жил, назвали потом улицей Мина — но при советской власти переименовали.

— А что с полковником Карповым?

— А Карпов, — Хозяин покачал головой, — был убит 13 января 1907 года. В Варшаве. Ему выстрелили в спину. Перед смертью он успел сказать: «Я знал, что это случится. Я делал своё дело». Его дело — расстреливать безоружных рабочих.

Часть восьмая. Память. Что осталось

— А что осталось от восстания в Москве? — спросил Виктор.

— Многое, — ответил Хозяин. — Пресня стала Красной Пресней. Кудринская площадь — площадью Восстания. Нижняя Прудовая улица — Дружинниковской. Воскресенская — улицей 1905 года. На карте Москвы можно найти имена фабриканта Шмита, рабочего Заморенова, рабочего Мантулина. Платформа Казанской железной дороги названа в честь эсера Ухтомского, который вёл отряд на помощь восставшим.

— А памятники?

— А памятники, — Хозяин усмехнулся, — есть обелиск «Героям Декабрьского вооружённого восстания 1905 г.» на Красной Пресне. Он был открыт в 1920 году, к 15-летию событий. На нём выбиты имена погибших. Их много. Слишком много.

— А люди помнят?

— Помнят, — ответил Хозяин. — Не все, конечно. Но те, кто знает историю, — помнят. И помнят цену. Семьсот убитых. Тысячи раненых. Тысячи арестованных. Тысячи уволенных. Ради чего? Ради того, чтобы через двенадцать лет грянуть новой революции. И тогда уже не будет пощады никому — ни царю, ни генералам, ни фабрикантам. Потому что чаша терпения переполнилась.

Хозяин встал, подошёл к стене, снял фотографию Пресни — разгромленной, дымящейся, с обломками баррикад и телами на мостовой.

— Ты знаешь, электрик, — сказал он, — я сидел в своей норе в Кремле и слушал канонаду. Она доносилась сюда, до самого сердца Москвы. Пушки били по Пресне, и я чувствовал, как дрожит земля. Я чувствовал, как плачут люди. Как умирают дети. Как рушится старый мир. И я думал: что же дальше? Что будет с этой страной, когда пушки замолчат? И ответа не было. Потому что ответ знает только время. А время молчит.

Он повесил фотографию на место, поправил фитиль в фонаре.

— Ложись спать, завтра я расскажу тебе про Столыпина. Про человека, который пытался спасти Россию от катастрофы. Который вешал террористов и проводил реформы. Которого убили в Киевском театре, в присутствии царя. И про то, как Москва жила между двух революций — 1905 и 1917. Это будет долгая история. Но ты должен её услышать.

— Спокойной ночи, Хозяин, — сказал Виктор.

— Спокойной ночи, — ответил Хозяин. — И пусть тебе приснится Красная Пресня. Та, которая была 16 декабря 1905 года. С пушками, с кровью, с криками «ура!» и «держи их, братцы!». С теми, кто умер за свободу. И не дожил до того дня, когда свобода пришла. Но уже не та, о которой они мечтали.

Фонарь погас. Виктор лёг на лежанку, укрылся одеялом. Ему снилась Пресня — дымящаяся, чёрная, с обгоревшими стенами и красными флагами, которые развеваются на ветру. И люди в картузах, с винтовками, которые поют «Марсельезу». И плачут. Потому что знают: они проиграли. Но не сдались.

Глава 3

Том второй. Глава третья. Столыпин. Тишина перед бурей

Хозяин долго молчал после рассказа о декабрьском восстании. Сидел, уставившись в стену, где висели портреты — Николай Второй, растерянный, с грустными глазами, и рядом — фотография плотного, коренастого человека в мундире, с аккуратной бородкой и твёрдым, пронзительным взглядом. Виктор тоже смотрел на эту фотографию и думал: что это за человек, который сумел усмирить революцию, провести великие реформы, пережить одиннадцать покушений — и погиб от пули анархиста в Киевском театре, в присутствии царя, который его не любил?

— Ты знаешь, электрик, — сказал наконец Хозяин, — я видел много государственных мужей. Грозный, Пётр, Екатерина, Александр Освободитель — все они были великими. Но Столыпин был другим. Он был первым премьер-министром в истории России, который не просто исполнял волю царя, а имел свою волю. Он был первым, кто сказал императору: «Или вы принимаете мои условия, или я ухожу». Он был первым, кого боялись не только революционеры, но и придворные. И он был последним, кто мог спасти Россию от катастрофы. Когда его убили, надежда умерла. А через шесть лет грянула революция.

Он встал, подошёл к стене, снял фотографию Столыпина — ту самую, где он стоит на трибуне Государственной думы, с поднятой рукой, с горящими глазами.

— Смотри, электрик. Смотри внимательно. Сейчас я расскажу тебе про человека, который за пять лет превратил Россию из страны, стоящей на грани гражданской войны, в страну, которая уверенно смотрела в будущее. Который создал класс собственников, который заселил Сибирь, который построил тысячи школ и больниц. И которого убили за то, что он слишком много сделал. За то, что он мешал тем, кто хотел хаоса. И тем, кто хотел, чтобы всё оставалось по-старому.

Он повесил фотографию на место, сел на табурет, отхлебнул чаю — и начал.

Часть первая. Кто такой Столыпин. Из провинции — в министры

— Пётр Аркадьевич Столыпин родился 14 апреля 1862 года в Дрездене, — сказал Хозяин. — Странное место для рождения русского государственного деятеля, не правда ли? Но его мать была за границей по семейным делам. Отец — Аркадий Дмитриевич Столыпин — генерал-майор Свиты его императорского величества, герой Крымской войны. Мать — Наталья Михайловна Горчакова, племянница канцлера Александра Михайловича Горчакова, того самого, который вершил внешнюю политику России при Александре Втором .

— Значит, из знатной семьи?

— Из очень знатной, — кивнул Хозяин. — Род Столыпиных известен с XVI века. Предки владели землями в Муромском уезде, служили воеводами, послами, стольниками. Пётр Аркадьевич был потомственным дворянином, но не из тех, кто привык жить на готовеньком. Он работал. С детства.

— А где он учился?

— Сначала в Виленской гимназии, потом в Орловской классической гимназии, — ответил Хозяин. — В 1881 году поступил на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета. Изучал химию, геологию, ботанику, зоологию, агрономию. Был блестящим студентом. Его преподаватели говорили: «Из Столыпина выйдет великий учёный». Но он выбрал службу.

— Почему?

— А потому, — усмехнулся Хозяин, — что он считал: наука — это хорошо, но Родине нужны не только учёные, но и те, кто умеет управлять. В 1886 году он поступил в Министерство внутренних дел. В те времена губернаторы и их канцелярии с чиновниками в губернии - проходили как служащие министерства внутренних дел. Через два года перевёлся в Департамент земледелия и сельской промышленности. А в 1889 году его назначили Ковенским уездным предводителем дворянства .

— Ковенским? Это где?

— Это в Литве, электрик. Тогда — Ковенская губерния, теперь — Каунас. Там Столыпин прожил тринадцать лет. Изучал сельское хозяйство, помогал крестьянам, строил школы, больницы, дороги. Он был не чиновником-бюрократом, а хозяйственником. Он своими глазами наблюдал и знал, как растёт рожь, как доится корова, как строится дом. Это потом ему пригодилось.

— А когда он стал губернатором?

— В 1902 году — Гродненским, в 1903-м — Саратовским, — ответил Хозяин. — Саратовская губерния была одной из самых сложных. Там бушевала революция 1905 года. Крестьяне жгли усадьбы, рабочие бастовали, террористы взрывали полицейские участки. А Столыпин — без войск, без подкрепления — сумел навести порядок. Он лично выходил к толпам бунтовщиков, говорил с ними, убеждал, иногда угрожал. Его не боялись — его уважали. Даже те, кто шёл на него с топором.

— И что, его заметили в Петербурге?

— Ещё как заметили, — усмехнулся Хозяин. — Император Николай Второй дважды благодарил его за усердие. А в апреле 1906 года, когда страна была на грани хаоса, Столыпина назначили министром внутренних дел. А через три месяца, после роспуска Первой Государственной думы, — председателем Совета министров .

— Ему было всего сорок четыре года, так ведь вроде бы?

— Сорок четыре, — кивнул Хозяин. — Молодой, энергичный, полный сил. Он не был ни царедворцем, ни интриганом. Он был человеком дела. И он начал работать. Двенадцать-четырнадцать часов в сутки, без выходных, без отпусков. Он говорил: «У меня нет времени на отдых. Россия ждёт».

Часть вторая. Военно-полевые суды. «Столыпинский галстук» — правда и ложь

— А теперь, электрик, — сказал Хозяин, — давай разберёмся с тем, что ты просил. Ты сказал: «За выражение "столыпинский галстук", приписанное к нему идиотами, он такого болтуна на дуэль вызывал». Это правда. И я расскажу тебе, как было дело.

— Рассказывайте, — попросил Виктор.

— Слушай, — ответил Хозяин, доставая старую газетную вырезку. — 17 ноября 1907 года в Государственной думе выступал депутат от партии кадетов Фёдор Измайлович Родичев. Он говорил о репрессиях, о военно-полевых судах, о виселицах. И в запале бросил фразу: «В русской истории будет известен "столыпинский галстук" — тот галстук, который носят повешенные».

— И что, Столыпин это услышал?

— Он сидел в зале заседаний, — ответил Хозяин. — Он всё слышал. И он взбесился. Не потому, что боялся правды, а потому, что Родичев соврал. Во-первых, выражение «муравьёвский воротник» было в ходу ещё при Александре Втором — его применяли к генералу Муравьёву, который вешал поляков в 1863 году . Во-вторых, Столыпин не придумывал виселицы, он просто не отменял то, что было до него. В-третьих, он был потомственным дворянином, и оскорбление, нанесённое ему публично, можно было смыть только кровью.

— И что, он вызвал Родичева на дуэль?

— Вызвал, — кивнул Хозяин. — В тот же день. Прислал секундантов. Родичев испугался. Он примчался к Столыпину, упал на колени, умолял простить. Столыпин простил. Но с тех пор никогда не подавал Родичеву руки .

— А выражение «столыпинский галстук» осталось?

— Осталось, — вздохнул Хозяин. — Его подхватили революционеры, потом советская пропаганда, потом Ленин, который в своих статьях повторял эту фразу десятки раз. И пошло. А правда в том, что Столыпин ненавидел смертную казнь. Он говорил: «Казнь — это страшная мера, но когда на вас нападает убийца, вы его убиваете». И он был прав. В 1906–1907 годах террористы убили 669 человек, ранили больше двух тысяч. Среди убитых были генералы, губернаторы, министры, дети, женщины. Государство должно было защищать себя. И оно защищалось .

— А сколько казнили?

— За восемь месяцев действия военно-полевых судов — 1100 человек, — ответил Хозяин. — Да, много. Но представь, электрик: за три года революции было совершено 26 628 террористических актов . Если бы не жёсткие меры, Россия захлебнулась бы в крови. Столыпин это понимал. И он не колебался.

— А его самого пытались убить?

— Одиннадцать раз, — ответил Хозяин. — Первое покушение — в 1906 году, когда он был ещё саратовским губернатором. Последнее — в Киеве, в 1911-м. Самое кровавое — 12 августа 1906 года на Аптекарском острове в Петербурге.

— Что там случилось?

— А там, — Хозяин помрачнел, — эсеры-максималисты взорвали его дачу. Начинили динамитом две бочки, привезли на извозчике, переоделись в жандармов. Взрыв был страшный. Погибло 24 человека, 25 были ранены. Среди раненых — дочь Столыпина Наталья, которая на всю жизнь осталась инвалидом, и сын Аркадий. Среди погибших были работницы завода, что приехали к нему делегацией, с разговором о своих бедах. Сам Столыпин не пострадал — он был в кабинете, когда прогремел взрыв. Из чернильницы выплеснулись чернила и залили ему мундир. Он посмотрел на чернильные пятна и сказал: «Это кровь тех, кто погиб» .

— И после этого он не ушёл в отставку?

— Нет, — ответил Хозяин. — Он стал ещё жёстче. Потому что понял: слабость — это смерть. Только сила может остановить террор. Он ввёл военно-полевые суды, которые рассматривали дела о терактах в 48 часов, а приговор приводили в исполнение в течение 24 часов . Это была жестокая мера, но она сработала. К 1908 году террор пошёл на убыль, а к 1910-му практически сошёл на нет.

— И что, его за это ненавидели?

— Одни ненавидели, — ответил Хозяин. — Другие боготворили. Но равнодушных не было. Потому что Столыпин был фигурой. Он не прятался за спинами чиновников, не отсиживался в кабинетах. Он выходил к народу, говорил с ним, спорил, убеждал. Он был первым премьер-министром, который не боялся публичности. И это его погубило.

Часть третья. Аграрная реформа. Как крестьяне стали собственниками

— Но главное, электрик, — сказал Хозяин, — это не военно-полевые суды. Главное — реформы. Потому что если бы Столыпин только вешал, его бы забыли, как забыли многих палачей. Но он строил. И главное, что он построил, — это новую Россию. Россию, где крестьянин не раб, а хозяин.

— Аграрная реформа? — спросил Виктор.

— Да, — кивнул Хозяин. — Началась она 9 ноября 1906 года с указа, который разрешал крестьянам выходить из общины и закреплять свой надел в личную собственность .

— А что такое община?

— А община, электрик, — Хозяин покачал головой, — это было проклятие русской деревни. Понимаешь? Крестьяне сообща владели землёй. Периодически её переделяли — кому больше, кому меньше. Урожай — общий. Ответственность — круговая. Это была система, которая не давала крестьянину стать богатым. Потому что если ты работаешь лучше других, тебя наказывают — дают меньше земли. Если ты ленишься — всё равно прокормят. Община убивала инициативу, убивала предприимчивость, убивала желание работать.

— И Столыпин это изменил?

— Он дал право выхода, — ответил Хозяин. — Крестьянин мог забрать свой надел — ту землю, которая была у него в пользовании — и сделать её своей собственностью. Мог продать, мог заложить, мог передать по наследству. Мог объединить свой надел в один участок — это называлось «отруб». Мог выселиться на отдельный хутор.

— И что, крестьяне этим воспользовались?

— Да, — кивнул Хозяин. — К 1916 году из общины вышли 2,5 миллиона домохозяев — около 30% всех крестьянских дворов. Они получили в собственность 15 миллионов гектаров земли. Ещё 2 миллиона крестьян подали заявления, но не успели их оформить — помешала война .

— А как государство помогало?

— А государство, — Хозяин улыбнулся, — государство делало всё, чтобы помочь. Крестьянский банк скупал помещичьи земли и продавал их крестьянам в кредит — на 55 с половиной лет под 4-5% годовых. Государство платило до 95% стоимости кредита! Понимаешь, электрик? Банк давал деньги, а крестьянин расплачивался потом, когда уже начинал собирать урожай.

— А переселение в Сибирь?

— А это, — Хозяин оживился, — это была грандиозная программа. За Уралом были миллионы гектаров пустующей земли. Столыпин решил: отправим туда крестьян из центральных губерний, где земли не хватало. Строили железные дороги, прокладывали тракты, рыли колодцы. Переселенцам давали бесплатно по 15 гектаров земли на мужскую душу, ссуду — 400 рублей на хозяйство, освобождали от налогов на 5 лет .

— И сколько переселилось?

— За 1906–1914 годы — более 3 миллионов человек, — ответил Хозяин. — 700 тысяч не выдержали и вернулись, но 2,3 миллиона остались. Они освоили Сибирь, построили новые деревни, города, школы. Они накормили всю Россию сибирским маслом, которое экспортировали в Европу. Они создали тот самый «средний класс», о котором мечтал Столыпин.

— А урожайность?

— Урожайность выросла в полтора-два раза, — ответил Хозяин. — Крестьяне, которые получили землю в собственность, начали применять удобрения, покупать сельхозтехнику, строить склады, мельницы, маслобойни. Россия, которая до революции 1905 года импортировала зерно, к 1910 году стала главным экспортёром пшеницы в мире.

— А что с помещиками?

— А помещики, — Хозяин усмехнулся, — помещики злились. Они теряли землю, теряли дешёвую рабочую силу, теряли влияние. И они ненавидели Столыпина. Говорили: «Мужику дали свободу — и что? Он сопьётся, разорится, продаст землю немцам». Но они ошибались. Мужик не спился. Он работал. И богател.

— А что думали о реформе сами крестьяне?

— По-разному, — ответил Хозяин. — Те, кто выходил из общины, — благословляли Столыпина. Те, кто оставался, — проклинали. Потому что община начала разваливаться. Бедные крестьяне, которые не могли купить землю, остались без ничего. Богатые, наоборот, скупали наделы у соседей и становились кулаками. Социальное расслоение в деревне усилилось. И это было опасно. Потому что обиженные и обездоленные — это топливо для революции.

— Столыпин это понимал?

— Понимал, — ответил Хозяин. — Но он считал, что лучше десять лет социальной нестабильности, чем вечная нищета. Он говорил: «Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России» . Ему не дали. Его убили.

Часть четвёртая. Реформы в городе. Образование, суд, армия

— Но Столыпин не только землёй занимался, — сказал Хозяин. — Он реформировал всё.

— А что конкретно? — спросил Виктор.

— А вот что, — Хозяин загнул пальцы. — Во-первых, образование. Он ввёл всеобщее начальное обучение. За 1908–1914 годы в России построили 50 тысяч школ. Тысячи! Понимаешь, электрик? В каждой деревне, в каждом селе — школа. Учителя получали жалованье в 2-3 раза выше, чем до революции. Детей крестьянских учили читать, писать, считать.

— А во-вторых?

— Во-вторых, — загнул второй палец, — реформа местного самоуправления. Столыпин хотел ввести земства в западных губерниях — там, где их не было. И ввёл. Вопреки сопротивлению Государственного совета, вопреки воле царя, вопреки всему. Это была его последняя победа — и она стала его смертным приговором.

— Почему?

— А потому, — ответил Хозяин, — что он пошёл против самых влиятельных людей империи. Против придворной камарильи, против консерваторов, против тех, кто не хотел перемен. В марте 1911 года Столыпин поставил царю ультиматум: или я ухожу в отставку, или вы принимаете мой закон о земствах. Николай Второй, не любивший Столыпина, скрепя сердце согласился. Но он этого не забыл. И когда Столыпина убили, он... он не очень горевал. Но об этом потом.

— А что ещё?

— А ещё, — загнул третий палец, — страхование рабочих. Столыпин подготовил закон о государственном страховании от несчастных случаев и болезней. Рабочие впервые получили право на больничные кассы, на пенсии по инвалидности, на медицинскую помощь. Закон не успели принять — помешала война. Но идея была. Идея социального государства.

— А армия?

— А армия, — ответил Хозяин, — получила новый устав. Был создан Морской генеральный штаб. Началось перевооружение флота и артиллерии. Столыпин об этом говорил словами Александра III: «У России есть два союзника — армия и флот». Он готовил страну к большой войне. И он знал, что она будет. Но не успел.

— А вы, Хозяин? Вы видели Столыпина в Москве?

— Видел, — ответил Хозяин. — Несколько раз. Он приезжал в Москву на заседания Думы, на торжества, на переговоры. Он останавливался в гостинице «Националь» или у своего друга, московского градоначальника. Он ходил по Кремлю, смотрел на соборы, на царь-пушку, на колокольню Ивана Великого. И однажды, когда я сидел в своей щели над Спасскими воротами, я услышал, как он сказал своему спутнику: «Москва — сердце России. Если сердце бьётся ровно, здорова вся страна. Наша задача — сделать так, чтобы оно не болело».

— И он это сделал?

— Он попытался, — ответил Хозяин. — За пять лет — с 1906 по 1911 год — Россия изменилась до неузнаваемости. Росла промышленность, строились железные дороги, открывались заводы, фабрики, банки. Урожайность зерновых выросла на 30%. Экспорт хлеба увеличился в 2,5 раза. Доходы крестьян — в 2 раза. Россия становилась богатой. Россия становилась сильной. И тогда его убили.

Часть пятая. Убийство в Киеве. Последний акт

— Как это случилось? — спросил Виктор. — Вы обещали рассказать подробно.

— Расскажу, — ответил Хозяин. — Слушай и запоминай.

В конце августа 1911 года в Киеве проходили торжества по случаю открытия памятника Александру II — в честь 50-летия отмены крепостного права. Приехал император Николай Второй со всей семьёй. Приехал Столыпин. Приехали министры, генералы, депутаты Думы, иностранные гости.

— А кто организовал охрану?

— А охрану, — Хозяин поморщился, — организовал начальник Киевского охранного отделения подполковник Николай Кулябко. И его непосредственный начальник — товарищ министра внутренних дел Павел Курлов. Зам министра, чтоб ты понимал это слово. Это были опытные люди. Но они совершили роковую ошибку.

— Какую?

— Они доверились агенту, — ответил Хозяин. — Молодому человеку по имени Дмитрий Григорьевич Богров. Богров был евреем, сыном богатого киевского юриста, студентом университета. В 1906 году он примкнул к анархистам, но вскоре стал агентом охранного отделения — выдавал своих товарищей, получал деньги, ездил за границу. У него была агентурная кличка «Аленский» или «Капустянский» .

— И он донёс на кого-то?

— Он донёс, — кивнул Хозяин. — В августе 1911 года он сообщил Кулябко, что в Киев прибыла группа анархистов с целью убить Столыпина. Якобы они будут стрелять во время торжеств. Богров предложил свою помощь: он знает террористов в лицо, он может прийти в театр, опознать их и указать полиции.

— И Кулябко поверил?!

— Поверил, — усмехнулся Хозяин. — Он выдал Богрову билет в театр, разрешил прийти. Он даже дал ему свой собственный пропуск — номерной, в партер. Хотя писанными инструкциями охранного отделения, которые все его служащие соблюдали как Заповеди, было КАТЕГОРИЧЕСКИ запрещено присутствие завербованных в провокаторы "революционеров" в тех местах, где находились Высочайшие особы ... 1 сентября 1911 года Богров пришёл в Киевский оперный театр. Шла опера Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». В ложе сидел император. В первом ряду партера — Столыпин.

— И что произошло?

— А произошло то, — ответил Хозяин, — что Богров не стал искать никаких террористов. Во время второго антракта он подошёл к Столыпину, который стоял у барьера оркестровой ямы и разговаривал с министром двора бароном Фредериксом. Богров выхватил браунинг и выстрелил два раза.

— В упор?

— В упор, — кивнул Хозяин. — Первая пуля попала в руку. Вторая — в живот, в печень. Столыпин пошатнулся, схватился за барьер, потом медленно опустился в кресло. На его белом мундире расплывалось красное пятно. Он успел перекреститься и прошептал: «Счастлив умереть за царя».

— А царь? Что делал царь?

— А царь, — Хозяин помолчал, — царь стоял в своей ложе, в нескольких метрах от Столыпина. Он видел всё. Он побледнел, но не пошевелился. Потом, когда Столыпина унесли, он подошёл к Богрову — того уже схватили. И сказал: «Молодой человек, что вы сделали?» Богров ответил: «Ваше величество, я сделал это ради свободы».

— Ради свободы? — переспросил Виктор.

— Ради свободы, — усмехнулся Хозяин. — Убивать безоружного человека ради свободы. Вот она, логика терроризма. Богрова судили военно-полевым судом. Через 11 дней, 11 сентября 1911 года, его повесили в Киевской крепости. Перед казнью он попросил папиросу, выкурил её, и сказал: «Всё равно я победил».

— А Столыпин?

— Столыпин умер 5 сентября 1911 года, — ответил Хозяин. — Четыре дня он боролся за жизнь. К нему приезжали лучшие врачи, сам император навещал его. Но спасти не смогли. Рана была смертельной по тем временам.

— А что говорили врачи?

— Врачи говорили, что если бы Богров выстрелил на полсантиметра левее или правее — Столыпин выжил бы. Но он попал точно в печень. Это была меткая пуля. Или счастливая. В зависимости от того, на чьей ты стороне.

— А кто стоял за убийством? Только Богров?

— А вот это, электрик, — Хозяин покачал головой, — самый тёмный вопрос. Официальное следствие установило, что Богров действовал один. Но есть много версий.

— Какие?

— Первая — революционная, — ответил Хозяин. — Богрова разоблачили как агента охранки и под страхом смерти заставили убить Столыпина. Но ни одна террористическая организация не взяла на себя ответственность за это убийство. Ни эсеры, ни анархисты, ни социал-демократы. Странно, правда? Они ведь постоянно кичились своими делишками такого плана.

— А вторая версия?

— Вторая — полицейская халатность, — ответил Хозяин. — Курлов, Кулябко и другие просто не уследили. Доверились агенту, которого не проверили. Но это была не просто халатность — это была преступная небрежность. Они подвели под расстрел многих людей, а сами остались безнаказанными.

— А третья?

— Третья, — Хозяин понизил голос, — придворный заговор. Столыпина ненавидели в высших сферах. Императрица Александра Фёдоровна считала его врагом. Распутин предсказывал ему скорую смерть. Консерваторы не прощали ему земств в западных губерниях. А Николай Второй... Николай Второй был слаб. Он не любил Столыпина, боялся его, завидовал ему. И когда премьера убили, царь не очень горевал. Он сказал: «Богров — не агент охранки, он просто сумасшедший». И закрыл дело .

— Но это же чудовищно!

— Это жизнь, электрик, — ответил Хозяин. — Жизнь при дворе. Интриги, зависть, страх. Столыпин был слишком сильным для этой системы. Он хотел изменить Россию. А Россия не хотела меняться. Или хотела, но боялась. Или боялась, но не знала, как. В общем, его убили. И вместе с ним убили надежду на мирное развитие России. Через шесть лет грянула революция. И тогда уже не было пощады никому.

Часть шестая. Что осталось от Столыпина в Москве

— А что осталось от Столыпина в Москве? — спросил Виктор.

— Многое, — ответил Хозяин. — В Москве его именем названа набережная — Столыпинская, в районе Дорогомилово. Есть памятник — у Дома Правительства на Красной Пресне. Его открыли в 2012 году, к 150-летию со дня рождения. Бронзовый Столыпин стоит на постаменте, смотрит на Кремль, в руке — папка с бумагами. На постаменте выбиты его слова: «Нам нужна Великая Россия».

— А ещё?

— А ещё, — Хозяин задумался, — в Москве есть Столыпинский зал в здании Правительства Москвы на Новом Арбате. Там проводят конференции, совещания, круглые столы. В 2011 году, к 100-летию со дня смерти, в Москве прошли Столыпинские чтения. Съехались историки со всего мира, говорили о его реформах, о его наследии, о его гибели.

— А люди помнят его?

— Помнят, — ответил Хозяин. — Не все, конечно. Но те, кто знает историю, — помнят. И уважают. Потому что он был честным. Он не воровал, не интриговал, не предавал. Он работал. И умер на посту. Как солдат.

— А вы, Хозяин? Вы жалеете его?

— Жалею, — ответил Хозяин. — Он мог бы спасти Россию. Если бы ему дали двадцать лет покоя, как он просил. Он создал бы класс собственников, которые не пошли бы за большевиками. Он построил бы школу, которая воспитала бы поколение свободных людей. Он укрепил бы армию, которая не развалилась бы в 1917 году. Но ему не дали. Его убили. И Россия покатилась в пропасть.

Хозяин встал, подошёл к стене, снял фотографию Столыпина — ту самую, где он стоит на трибуне Государственной думы, с поднятой рукой, с горящими глазами.

— Ты знаешь, электрик, — сказал он, — я иногда думаю: а что, если бы Столыпин выжил? Что, если бы он прожил ещё десять лет? Может быть, не было бы Первой мировой войны? Или Россия выиграла бы её? Может быть, не было бы Февраля? Может быть, не было бы Октября? Может быть, Россия была бы сейчас другой? Свободной, богатой, сильной? Но история не знает сослагательного наклонения. Случилось то, что случилось. А мы живём с этим.

Он повесил фотографию на место, поправил фитиль в фонаре.

— Спи, электрик, — сказал он. — Завтра я расскажу тебе про Первую мировую войну. Про то, как Россия вступила в неё с воодушевлением, а вышла с революцией. Про то, как Москва жила в 1914–1917 годах. Про то, как хоронили погибших, как встречали беженцев, как голодали, как бунтовали. Это будет долгая и страшная история. Но ты должен её услышать.

— Спокойной ночи, Хозяин, — сказал Виктор.

— Спокойной ночи, — ответил Хозяин. — И пусть тебе приснится Столыпин. Не тот, которого убили в Киевском театре, а тот, который стоит за трибуной и говорит слова, которые сказал когда то Думе, выступая с речью: « Вам нужны великие потрясения?! - А мне нужна Великая Россия!» И верит в это. И умирает за это.

Фонарь погас. Виктор лёг на лежанку, укрылся одеялом. Ему снился Киевский театр, опера «Сказка о царе Салтане», и человек в белом мундире, который падает в кресло с кровавым пятном на животе. И шепчет: «Счастлив умереть за царя». И царь, который стоит в ложе и не шевелится. И не плачет. И не прощает.