"Дом Живых". Арка первая: "Порт Даль"

Глава 1. Обитатели «Скорлупы»

— Господин, ваш кофий!

— Надо говорить «ваш кофе», Франциско, — безнадёжным тоном напоминает Полчек.

Эта фраза заменяет им «Доброе утро» все те годы, которые престарелый гоблин служит здесь дворецким. Ежедневный ритуал, включающий в себя такое же ежедневное игнорирование.

Франциско Шнобель Пятый обладает безупречно развитым навыком выборочной глухоты, несмотря на огромные буро-зелёные уши. Он с поклоном ставит чашку на резной столик рядом с хозяйским креслом и недовольно щурится на цветные, прошедшие через витраж кабинета лучи солнца. Наряженный в пыльный сюртук и короткие штанишки дворецкий ухитряется принять величественный вид, застыв рядом с номинальным главой официально несуществующего Дома.

***

Первый игрок:

— Моего героя зовут Полчек из Дома Кай, хотя его право называться именем дома сомнительно. Он высок, худ и несколько сутул — то, что выглядит со стороны как дефект осанки, на самом деле гипертрофированные лопатки, так и не развившиеся в крылья. Неисчисляемую часть его родословной составили «маховики», крылатые кровные Вечны Нашёптанной; своим щуплым телосложением и проблемами с позвоночником он обязан этой наследственности. Передвигаться ему помогает тонкая, металлическая, выглядящая серебряной трость.

Полчек рано начал седеть, что сказалось на его экстравагантной шевелюре — свисающие до лопаток волосы, отчасти распущенные, отчасти заплетённые в тонкие аккуратные косички. На каждой из них красуется по две-три крупных разноцветных бусины. В прочих деталях имиджа мой герой изящен, но сдержан, и производит впечатление достойного, но несколько поиздержавшегося дворянина. Одеяния его выдают работу недешёвого портного, но явно видали лучшие дни.

***

Полчек отхлёбывает кофе и кривится.

— Франциско!

— Да, господин?

— Ты опять насыпал в кофе соль вместо сахара.

— Как было мне завещано отцом, — строго отвечает гоблин, — Франциско Шнобелем Четвёртым, в кофий следует класть две ложки белого порошка из второй банки слева. Таков рецепт, господин, и он исполнен в точности.

— Франциско.

— Да, господин.

— В моём проклятом кофе проклятая соль. Клянусь клоакой нефилима, если это повторится ещё раз, я запихаю её тебе в глотку вместе с банкой!

— Рецепт исполнен в точности, господин, — отвечает ничуть не испуганный гоблин.

— Франциско!

— Да, господин.

— Ты опять без очков? — констатирует очевидное Полчек. — Услуги оптомеханика обошлись мне недёшево. Особенно с учётом доплаты за стресс. Ты чуть не откусил палец кобольду-оптометристу.

— Мне не нужны очки, господин. Я вовсе не стар и надеюсь служить вам ещё долгие годы, — Франциско кланяется, в последний момент поймав падающий с головы паричок. — А кобольды — зловредные твари, и нечего им тянуть свои грязные конечности к глазам честного гоблина! Уверен, они специально проникают по ночам на кухни и переставляют баночки с порошками, чтобы люди покупали их лживые стёкла.

«Почему я это терплю?» — привычно думает Полчек, отхлёбывая солёный кофе.

Можно отправить гоблина сварить новый, можно пойти и сварить самому. Правда, после этого Франциско будет месяц ходить воплощённой укоризной, каждым жестом демонстрируя, как он оскорблён недоверием.

«В конце концов, ему уже под тридцать, — в очередной раз напоминает себе Полчек, — для гоблина это глубокая старость. Проще предоставить события их естественному течению. Да и к солёному кофе я почти привык. Ещё год, ну два. В крайнем случае, три. К счастью, Франциско Шнобеля Шестого мой дворецкий не обеспечил, а значит, его род прервётся. Собственно, как и мой».

— Франциско!

— Да, господин?

— Репетиция уже началась?

Гоблин развернул слегка обвисшие с возрастом уши в сторону задней двери и, прислушавшись, недовольно проворчал:

— Эти бездельники, бездарности и пьяницы уже на сцене. Репетируют свой очередной провал. Как по мне, зря теряют время. Они и без репетиций успешно превращают ваши гениальные сценарии в безобразный пошлый балаган.

— Ты слишком строг к ним, Франциско, — вздыхает Полчек. — Иногда они недурно импровизируют.

— А что остаётся делать тем, кто не может запомнить роль? — фыркает гоблин.

«Годы проживания возле сцены превращают в театральных критиков даже прислугу, — думает Полчек, направляясь к двери. — Это, наверное, магия искусства. Или медленное отравление пылью кулис».

Порт Даль сильно пострадал в ходе Смутных Времён, и большая часть городской застройки постимперская, однако несколько древних зданий города не смогли разрушить ни пираты, ни мятежники, и они возвышаются среди портовой архитектуры величественными памятниками павшей Империи. Одно из них — «Скорлупа», огромное пафосное сооружение с колоннами, витражами и серебряным куполом, вознёсшимся так высоко, что многочисленные захватчики не смогли растащить все листы с кровли. Сейчас этот исторический памятник в основном пустует, поскольку его новому владельцу так много места не нужно.

Второй этаж «Скорлупы» подслеповато смотрит на мир потускневшим цветным витражом — настолько старым, что разобрать картинку уже невозможно. Света с улицы проникает немного, а тот, что пробивается через слой пыли, покрывший потерявшие яркость окраски стёкла, образует на полу мешанину невнятных цветных пятен. Тут среди стопок томов сомнительного содержания и куч сентиментального хлама и обитает хозяин.

Задняя дверь кабинета ведёт в маленькую ложу, откуда сцена видна сверху и сбоку. Полчек выходит на неё тихо, осторожно прикрывая за собой скрипучую дверь, но даже если бы он топал, как боевой элефант, это не имело бы значения. Внизу, как выражается режиссёр Пан, «рождается великое искусство». Роды, как им и положено, сопровождаются громкими криками, преисполненными неподдельного страдания.

— Испражнение низших демонов! — надрывается режиссёр. — Срыгнутый горным троллем копролит! Лежалый помёт гарпии! И это я ещё польстил твоей актёрской игре, будь уверен!

— Но, господин Пан… — растерянно разводит руками наряженный в драное женское платье молодой человек.

— Для тебя Панургодормон! — злобно подпрыгивает режиссёр. Копытца выбивают на сцене свирепую чечётку, борода трясётся, глаза горят негодованием. Юноша с опасением косится на его кривые, но весьма острые рога.

Панургодормон имеет внешность крупного чёрного козла, и хотя на самом деле является демоном-патроном гномихи-ворлока Фаль Жеспар, характер его соответствует физическому облику.

«Впрочем, не таковы ли все режиссёры?» — меланхолично думает наблюдающий за сценой сверху Полчек. Солёный кофе остыл и стал окончательно несъедобен, владелец театра отставил его на ограждение ложи.

Пьеса, которую с переменным успехом пытается ставить труппа, называется «Тихий ужас». Это художественно переработанная Полчеком биография последней Верховной Птахи Империи — Падпараджи Единождымученицы. Трагическая история любви, основанная на слухах, что в молодости у неё случился бурный и страстный роман с замужней оперной дивой Мьёй Алепу. Имя Мьи упоминалось биографами Падпараджи неоднократно, их связь считалась историческим фактом, хотя в её пользу говорит лишь то, что этот период жизни Верховной Птахи зияет незаполненными лакунами. Причиной считается то, что личная жизнь артистов в Диаэнкевале времён Империи утверждалась неприкосновенной. Не ради их блага, а из государственных соображений. Актёры редко являются образцом этики и высокоморального поведения, а если публика узнает, что имперского чиновника, а то и самого Императора, играет какой-нибудь пьяница, бабник или дурак, это могло плохо сказаться на авторитете правящей династии.

Полчек придал гипотетической любовной связи будущей Верховной Птахи и оперной звезды новый трагический поворот. Известно, что уроженка Оранхи Мья Алепу после своих оперных триумфов внезапно получила смертный приговор за сожжение местного пташеского монастыря. В сюжете пьесы муж Мьи узнаёт о её преступной связи, угрозами вынуждает певицу уйти в монастырь и насильно принять посвящение. Но страстная и весьма деятельная Падпараджа даль’Обигни (тогда ещё не Единождымученица) проникает в монастырь и похищает свою любовницу. А что в процессе монастырь сгорел ко всем демонам Края — ну что же, любовь того стоила, а пьеса тем более. В Империи за такую трактовку биографии Верховной Птахи можно было бы запросто лишиться чего-нибудь нужного. Например, головы. Но те времена прошли, да и сама Падпараджа была казнена в 317-м. Причём отнюдь не за мелкие грехи молодости, типа спалённого ради любовницы монастыря, а просто потому, что Империя пала и «горе побеждённым».

По указу Консилиума Верховная Птаха была подвешена за большие пальцы над Осьмишёлковым променадом. Историки пишут, что она провисела там неделю, после чего пропала, оставив в оковах эти самые пальцы — что стало источником множества легенд о том, что Падпараджа спаслась и однажды возвратится, восстановит Империю, и те золотые (как кажется потомкам) деньки вернутся. Но Полчек считал, что с ней произошло то, что обычно происходит с повешенными. К тому времени на руинах Империи творился такой кровавый бардак, что удивляться пропаже тела не приходится.

Вызвавший гнев Пана молодой человек играет как раз любовницу Падпараджи, Мью Алепу, и его натянутое поверх штанов драное платьице изображает сценический костюм оперной дивы. На премьере магические иллюзии закроют недостатки артистического гардероба, но на репетиции играют «как есть». Например, гномиха Фаль Жеспар, исполняющая роль будущей Верховной Птахи, бродит по сцене на ничем не прикрытых ходулях — чтобы партнёры не завели привычку обращать свои реплики к полу.

— По-твоему, так себя ведёт звезда Имперской оперы? Обласканная Императором гранд-дама, к ногам которой пали тысячи поклонников? Та, чьё имя знает каждый? — злобно трясёт бородой режиссёр. Его жёлтые с горизонтальным зрачком глаза полны праведного негодования. — Стоит столбом, отвесив челюсть, как деревенский дурачок, впервые увидевший ездового полуня?

— Он и есть деревенский дурачок, — скептически сообщает своему демону Фаль Жеспар.

На ходулях она перемещается удивительно ловко — сказывается большая практика. В постановках театра редко встречаются гномихи. Откровенно говоря, вообще не встречаются. Хозяин театра и одновременно автор большинства пьес категорически не соглашается «писать роль под актёра», и Фаль вечно играет каких-то длинноногих дылд, бегая взад и вперёд на привязанных к её коротеньким ножкам палках. Искусство, как говорит Полчек, требует жертв.

— Напомни мне, Фаль, откуда он вообще взялся? — бесится Пан. — Я не помню, чтобы мы заключали контракт с этакой бездарью.

— Хозяин притащил и забыл выгнать. А сам он не уходит. Эй, ты почему не уходишь, дубина? — кричит она на парня. — У тебя, наверное, есть какие-то дела? Какая-то жизнь? Родители, не знаю, невеста? Работа, соответствующая твоему интеллектуальному уровню?

— Навоз лопатой кидать, например? — поддерживает её козел.

— Не хочу! — упрямится покрасневший молодой человек. — Дома я много лет смотрел на жопу лошади над рукояткой сохи. А потом родители отправили меня в порт, чтобы я в матросы нанялся, потому что земля всё равно достанется старшему брату. И невесты у меня нет, потому что в наших краях никто не отдаст девушку за безземельного.

— Ты понимаешь, что не актёр? — злится Фаль. — Стоишь как столб и глазами лупаешь!

— Зато тут кормят! — упрямо отвечает парень. — А ваш хозяин что-то во мне увидел! Не зря же он меня сюда привёл. А вы просто завидуете!

— Мы? Завидуем? — от возмущения козёл подпрыгнул четырьмя копытцами разом. — Чему? Твоей непробиваемой бездарности?

— Хозяин наш считает это всё

тем поиском сценического чуда,

что призвано разить воображенье, — начал Шензи.

— Дабы внести волшебный элемент

Случайности, диктованной судьбою,

в рутину серо выписанных будней, — продолжил за ним Банзай.

— И тем исполнить замысел стихий

и воплотить Великое Деянье,

повергнув в тлен убогость бытия! — закончил Шензи.

Все вздохнули и повернулись к третьему из тройняшек, Эду, который пояснил:

— Мои сиблинги хотели сказать, что Мастер Полчек в своих постановках экспериментирует не только с содержанием, но и с формой, внося непредсказуемый элемент случайности в состав нашей труппы. Потому что наш Мастер — гений постмодерна.

Тройняшки-голиафы, лысые и широкие в плечах полувеликаны, отличаются не только высоким ростом, редкой уродливостью и физической силой, но и фанатичной приверженностью сцене, а также непререкаемой верой в гений хозяина. Их мир — это театр, Полчек — творец его, а значит, равен нефилиму как минимум. И спорить с ними об искусстве не стоит, потому что голиафы хотя и не злы, но вспыльчивы. Они также и отходчивы, так что, хорошенько отколотив спорщика оторванной у него же ногой, они его неизменно прощают и искренне плачут на похоронах.

Правда, злые языки говорят, что это слёзы сожаления о том, что их расовые обычаи поедания умерших соплеменников не одобряются в иных землях, и много вкусного мяса пропадает зря.

— Нам не следует оспаривать действия нашего хозяина, — добавил Кифри Скорбец. — Неисповедимы пути его и резоны.

— Ещё бы, — скептически прокомментировала Фаль. — В твоей точке зрения я и не сомневалась. А я бы выкинула болвана за порог.

Кифри, монах из ордена Скорбцов, прибился к труппе несколько лет назад. Приведённый на спектакль Полчеком, остался насовсем, потому что не помнил, куда и зачем шёл до того. Собирая у людей добровольно отдаваемые вещи, Скорбцы забирают с ними тяжкие воспоминания, тем самым уменьшая страдания несчастных. Отданное они сбрасывают за Край, делая тягостное прошлое неслучившимся. Такова неприятная, но важная миссия ордена.

Однажды Кифри, относя на Край очередную порцию пропитанных тяжёлой памятью вещей, сел, подумал, разулся, разделся — и выкинул за пределы мира всё, что у него было, отправившись в обратный путь голым и беспамятным. С какой целью? — Он не помнит. Как давно? — И это забылось. Зачем его подобрал в порту Полчек? Этого не помнит уже и сам Полчек. С ним такое случается: заподозрив в ком-то предмет своих поисков, мастер притаскивал человека в театр, а убедившись, что в очередной раз ошибся, моментально утрачивал интерес и просто забывал выгнать. Большинство уходили сами, растерянно пожимая плечами и размышляя: «Что это было?» Некоторые болтались по «Скорлупе», пытаясь найти своё место, но в итоге шли дальше. И лишь очень немногие, как Кифри, оставались навсегда, вливаясь в странную жизнь полутеатра-полуклуба-полуприюта для потеряшек Альвираха.

Лишившийся памяти Кифри забыл всё виденное им зло, поэтому неизменно позитивен. Он не блещет актёрским талантом, но, не помня себя, легко перевоплощается. Отказавшись помнить о людях плохое, он неизменно искренне добр, и за это ему многое прощается.

— Помёт нефилима! — раздаётся голос из-за кулис. — Что вы жмётесь, как описавшаяся табакси? Спросите уже у Полчека!

***

Второй игрок:

— Мой персонаж: Спичка Горелая. Широкоплечая дварфийская дева средних лет. По меркам Пронесадских свах она уже дважды прожила свой брачный возраст — часики протикали, ворон крякнул «невермор», плюнул, махнул крылом и безнадёжно закурил. Она, однако, юна что духом, что секирой, и готова продемонстрировать это кому угодно. Бородка дварфихи всегда подстрижена по последней моде. (Последней, о которой она слышала. Еженедельные вестники Пронесада в это болото не доходят.) Секира за её плечами сияет как новая, а рукава закатаны по плечи, демонстрируя могучие бицепсы и некоторые ошибки молодости, на которые намекает набитый на левом предплечье пылающий то ли якорь, то ли что похуже.

***

Для читателя, не знакомого с сеттингом D&D, заметка от пояснительной бригады. Дварфы и гномы — это совершенно разные существа. Путаница с этим есть только в русском смысловом поле, и вызвана она тем, что в первом переводе Толкиеновского «Хоббита» зачем-то перевели dwarf как «гном», а потом ни у кого не поднялась рука исправить. Толкиеновские «гномы», которые с бородами и топорами, на самом деле дварфы. А гномы — очень низкорослые эльфы. Если вы назовете дварфа гномом, последствия вас не обрадуют.

***

— Куда ставить вашу троллеву тумбу? — пыхтит дварфиха.

В те моменты, когда она не заправляет баром и не выкидывает на улицу подвыпивших любителей искусства, перешедших в театральной критике от слов к рукопашной, Горелая Спичка занимается изготовлением и установкой декораций, благо плотницкий топор ей столь же привычен, как и боевая секира.

— Это не тумба, — раздражённо отвечает Пан, — а башня монастыря! На ней наша героиня признается в вечной любви на фоне пожара. Гениальная сцена, зрители будут рыдать как дети. Если, конечно, этот болван сможет сыграть Мью Алепу, а не будет и впредь изображать чучело болотного гоблина.

— Это та певичка? — интересуется дварфиха, кантуя здоровенную деревянную конструкцию, раскрашенную сверху под каменную кладку. — Которую Падпараджа поматросила и бросила, а она с досады сожгла монастырь и пошла за это на виселицу?

— Циничная необразованная женщина! — возмущается козёл. — К твоему сведению, достоверно известно, что казнь Мьи так и не состоялась, зато при дворе главы учёного семейства Суудэр в Бос Турохе вскоре появилась эксцентричная оперная певица, которую не отличил бы от Мьи даже самый остроглазый эльф!

— Ну да, ну да… — скептически усмехается Спичка. — Найди теперь того эльфа!

— Это было бы несложно, не будь эльфы такими пафосными засранцами, — обиженно отвечает Пан. — Двести лет для них не возраст, как, кстати, и для демонов. Я, вот, отлично помню закат Империи и Падпараджу Единождымученицу, уверен, множество эльфов припомнили бы и Мью Алепу. Ушастые говнюки обожают оперу. Правда, ходили слухи, что к тому времени роман Мьи и Падпараджи уже закончился.

— Ага, — добавила, слезая с ходуль, Фаль, — Падпараджа тогда как раз вернулась в Корпору и стала правой рукой тогдашней Верховной Птахи. Репутация поджигательницы монастырей и любовницы беглой певички ей была совсем ни к чему. Но то дело давнее. А с нашим болваном надо что-то решать прямо сейчас. Он фонарный столб не способен сыграть, не то что Мью Алепу.

— Гоните его прочь! — сказал громко Полчек и все посмотрели наверх.

— Вы тут, Мастер? — уважительно спросил Пан. — Простите, что эти балбесы отвлекли вас от размышлений своей никчёмной болтовнёй!

— Да ты сам громче всех орал! — возмутилась Фаль.

— Замолчи, женщина, не видишь, Мастер размышляет!

— Я тебе не женщина, а ворлок! Ты мой собственный демон!

— Ты, между прочим, получаешь от меня силу, Фаль! И кто в нашей паре, по-твоему, главный?

— А ты собираешь её со зрителей, восхищенных моей актёрской игрой!

— Со зрителей, потрясённых гениальной режиссурой моей пьесы!

— Кхм-кхм! — громко прокашлялась Спичка.

— Пьесы Мастера Полчека, — тут же поправился козёл. — Которая с помощью моей режиссуры…

— Что значит «гоните прочь»? — громко возмутился незадачливый парень, с трудом стаскивая с себя узкое платье. Ткань протестующе затрещала. — А как же великая возможность, которую вы обещали, Мастер?

— Я ошибся, — равнодушно отвечает из ложи Полчек. — Ты не тот, кого я ищу.

— А вдруг тот? Скажите, кого вы ищете! Вдруг я смогу его заменить?

— Это не твоё дело, селянин. И замены мне не нужны. Радуйся тому, что прикоснулся к миру театра, теперь тебе будет, что вспоминать, глядя на лошадиную задницу.

— Вот ещё! Я не хочу задницу! Я хочу театр!

— Кифри, пожалуйста, — просит Полчек.

Монах подходит к парню.

— Что это? — спрашивает он мягко, указывая на свёрнутое платье в его руках. — Его дала тебе Фаль? Это вещь театра, в ней память, которая тебе лишняя. Дай её мне, пожалуйста.

Голос Кифри так мягок и убедителен, в нём столько ласки, сочувствия и заботы, что молодой человек протягивает ему свёрнутую одежду. Монах принимает её с лёгким поклоном, приговаривая ритуальное:

— Прими, Цаг, ненужное, забери с ним тяжкое. Вещь уходит, облегчение приходит. Чего не помнишь, того и не было…

Парень стоит в тяжёлой растерянности, переводя взгляд с одного актёра на другого, в глазах его нарастает непонимание — кто все эти смутно знакомые люди? Что он делает здесь с ними?

— Мне было что-то нужно… — выдавливает он наконец.

— Наняться в матросы ты хотел! — напоминает довольный козёл. — Вот и вали. Тухлая селёдка, проперженный кубрик и мозоли от тросов ждут тебя.

— Пойдём, — вздыхает сочувственно Спичка, — налью стакан на дорожку. Тебе сейчас не помешает хорошенько прополоскать мозги.

Дварифиха приобнимает его за талию могучей короткопалой рукой и уверенно направляет в сторону бара.

— А кто будет играть Мью? — интересуется устало Фаль.

— Да кто угодно, клянусь окорочком нефилима! — фыркает в бороду козёл. — Лучше поставить на сцене столб с нарисованными глазами, чем терпеть этого придурка. Правда, Мастер?

***

НЕОФИЦИАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА АЛЬВИРАХА «Нефилим — магическое существо, порождения Перинарского Казуса. Будучи своего рода метадемиургами (не спрашивайте), они формируют вокруг себя мир. Во многих культурах им поклоняются как богам, хотя на самом деле они лишь невольные зодчие реальности. В настоящее время список канонизированных нефилимов Альвираха насчитывает всего шесть особей. Хотя официальный канон приписывает нефилимам и создание мира, и раздачу его даров, по сути они есть овеществлённые проекции магии Края. Культ нефилимов утверждает, что, в отличие от прочих, они вечны и неизменны (Причём, по собственному выбору!) и не видят нужды торопить свой век».

Отрывок из «Нового Метатекста» Жозефы Медвуль, учёной дамы, отлучённой от церкви Лодочника за еретические попытки воссоздать Метатекст, хронику утраченного знания перинаров***

— Зачем он таскает сюда всяких бездарей? — бурчит козёл. — То одного, то другого…

— Мастер кого-то ищет, — отвечает ему Фаль.

— Это все знают. Но кого и зачем? Чем он будет лучше нас?

— Может быть, не лучше, — примирительно говорит Кифри. — Может быть, Мастер просто ищет свою семью. Подумайте, ведь он очень одинок!

— У него есть мы! — протестует Фаль.

— Мы лишь заблудшие души, принесённые течением. Странники, выброшенные на его берег прибоем. Может быть, он ищет родственников?

— Странный способ, — фыркает Пан. — Родственников ищут через городскую канцелярию, через храмы Вечны Нашёптанной, через Дом Теней, наконец. Их не найти, заманивая в театр случайных людей с улицы.

— С чего ты взял, что случайных? — Фаль мотает головой так, что кончики ушей хлопают её по щекам. — Мастер ничего не делает случайно!

— Мне другое интересно, — задумчиво сказал Пан. — Наш Мастер определённо из демиургов. Но я никогда не слышал о Доме Кай. Однажды я спросил его об этом. Полчек велел мне заткнуться и не лезть не в своё дело. Я думаю, тайна связана с его Домом.

— И что это может быть за тайна?

— Знаешь, Фаль, — сказал козёл, загадочно понизив голос, — я давно думаю, что наш Мастер — бастард Падпараджи Единождымученицы. Не зря он про неё такую пьесу написал!

— Да ладно, — отмахнулась гномиха, — про неё куча пьес написана. Яркая личность… Да и не может быть мастеру двести лет. Даже если он из демиургов.

— А кто сказал, что Верховная Птаха тогда погибла?

— Вот не начинай, Пан! Скольким несчастным бабам отрубили большие пальцы, чтобы выдать их за выжившую Падпараджу? Иной раз на одной ярмарке одновременно штуки три собирали деньги на возрождение Империи, а встретившись, драли друг другу волосья культяпками, выясняя, кто из них самая самозванистая самозванка.

— Я застал Империю и видел Падпараджу, Фаль. Она не из тех, кого просто убить.

— Все однажды умирают, Пан. За двести лет она бы как-то да проявилась.

— Возможно, Верховная Птаха удалилась от мира. Но у её сына может быть совсем другое мнение насчёт реставрации!

— И кого он, по-твоему, ищет, торча по полдня в порту?

— Думаю, бастарда императорской линии. Ребёнок Падпараджи и потомок императора — за таким люди бы пошли. Власть Корпоры давно всех достала, а Империя стала синонимом золотого века Альвираха.

— Жизнь тогда правда текла мёдом и золотом?

— Ничего подобного, — помотал рогами козёл, — но плохое забывается. Если наш Мастер найдёт потомка Императора и станет с ним рядом, Альвирах вздрогнет.

— Умолкните болтливые безумцы,

чьи речи непристойны лицедеям,

ведущим жизнь в тени среди иллюзий! — вступил в беседу Шензи.

— Противны ваши мысли о коварстве,

которым вы беспечно наделили

честнейшего из смертных, Полчек Кая! — добавил Банзай.

— Не он ли поглощён одним искусством,

служа лишь театральному призванью,

единой Мельпомене посвящая

свои и устремленья, и желанья? — продолжил Шензи.

— Лишь этим объяснением достойным

мы не подвергнем Мастера деянья

постыдным обывательским сомненьям! — укоризненно подытожил Банзай.

— Эд? — спросил нетерпеливо Пан третьего голиафа. — Я ничего не понял!

— Мои сиблинги хотели сказать, что Мастер Полчек безусловно выше пошлых политических интриг, которые вы ему приписываете. Он гений театра, и его не следует мерить обывательскими мерками. Его жизнь — великий перфоманс, его творчество однажды потрясёт мир, а все его действия лишь поиск достойных выразительных средств для его гениальности. Кто знает, кого он ищет? Не того ли, кто однажды заменит болтливого вонючего козла у руля будущего величайшего театра современности?

— Так вот что вы про меня думаете, лысые мудилы? — возмущённо затопал копытами козел. — Вы, бездарности, считаете, что чего-то стоите без своего режиссёра? Лишь моя работа с магией иллюзий придаёт завершённость гениальным творениям нашего Мастера! И она же помогает скрыть вашу сценическую никчёмность от глаз искушённой публики! Да что вы вообще понимаете в искусстве, горные людоеды? Если бы не моя специфическая внешность, Альвирах не знал бы актёра лучше! И, кстати, я не «вонючий козёл», а демон, имеющий форму козла. Я не ем и не испражняюсь.

— Воняешь ты, Пан, всё равно как настоящий, извини, — сказал примирительно Кифри.

— Это психосоматика, — буркнул Пан. — Мой запах у вас в мозгах, а не в носу.

— Вот именно, — вздохнула Фаль, — нос хоть заткнуть можно.

***

— Франциско! — спрашивает вернувшийся в своё кресло в кабинете Полчек Кай.

— Да, господин?

— С какой целью ты прячешь от меня сегодняшнюю газету?

— Я бы ни за что не позволил себе, господин!

— Ты сунул её за стойку для зонтов, когда думал, что я не вижу. Это не лучшее место для свежей прессы.

— Вы правы, господин. Нам следует поставить в прихожей мусорное ведро. Единственно достойный сосуд для этого позорного вместилища врак и мерзкой клеветы.

— О, значит, наш вчерашний спектакль не прошёл незамеченным критиками?

— Вы о гнусных писаках с грязными перьями, которые они вынимают из глубины собственного ануса, чтобы написать очередной пасквиль коричневыми чернилами оттуда же?

— Кажется, сегодня там нечто особенное, — довольно кивает Полчек. — Обычная разгромная рецензия тебя бы так не возбудила. Будь любезен, прочти.

Гоблин, демонстративно кряхтя, отправляется за газетой. Возвращается, держа её двумя пальцами за уголок, как будто в руке у него не сложенные листы дешёвой серой бумаги, а дохлая крыса.

— Господин, вам не следует…

— Франциско Шнобель Пятый! Я сам знаю, что мне следует, а что нет.

— Как скажете, господин! — покорно склоняет ушастую голову гоблин и, брезгливо вытирая пальцы о сюртук, разворачивает газету.

— Очки, Франциско, — напоминает Полчек.

— Но, господин…

— Очки, я сказал. Мне надоело, что ты додумываешь письма там, где не можешь их прочитать. Это уже привело к нескольким казусам с контрагентами. Спичка до сих пор не может понять, почему в бар привезли гномий растворитель вместо виски. Хорошо, что нашей публике всё равно, что пить.

Франциско вздыхает, кривится, закатывает глаза, но хозяин неумолим. Гоблин достаёт из внутреннего кармана сюртука завёрнутые в не очень чистый платок круглые стёкла в тонкой медной оправе и с видимым неудовольствием водружает их себе на нос. Развернув газету, он находит нужное место и с тяжёлым вздохом начинает читать.

«Открытое письмо Полчеку Каю, учредителю театра «Дом Живых», от разгневанного драматурга Пониция Дрюка.

Полчек! Взяв в постановку мою пьесу, ты обошёлся с ней, как горный волот с мягкой овечкой. Ты ей подтёрся, Полчек! Жалкий эпигон, как ты посмел переписать текст! Ты превратил творение моего таланта в пародию на спектакль! Тебе кажется, что это смело и ново? Ты думаешь, это постмодерн? «Восставший Сарпадемар» — это моя революционная идея! Моя лебединая песнь! И что ты с ней сделал? Превратил в балаган! В бродячий бордель-шапито с оркестром из анальных дудочников в авангарде!

Плевать на искусство! Плевать на театралов! Лишь бы твоя полностью лишённая вкуса публика рукоплескала твоим нелепым новациям. А, да — и чтобы в Доме Теней кому-то икнулось.

Где мой третий акт, Полчек? Ты его просто ВЫ-РЕ-ЗАЛ! Вставил вместо него собственный нелепый опус! Даже три пьяные рыбки, бьющиеся в конвульсиях на черновике пьесы, могли бы написать его лучше!

Вот тебе мой совет: продай театр. Кому-нибудь понимающему в искусстве или хотя бы способному связать два слова. Хотя, знаешь, что? Я забираю сценарий. Никогда больше моего имени не будет на афишах твоего жалкого любительского театришки!

С совершеннейшим неуважением,

великий драматург Пониций Дрюк».

— Франциско.

— Да, господин.

— А что, разве имя этого соплежуя было на афишах?

— Нет, господин. Сначала мы забыли его поставить, а потом типография отказалась перепечатывать бесплатно.

— Значит, мы ничего не потеряли.

— Да, господин.

— А его «Восставший Сарпадемар», между нами, просто унылое пафосное говно. «Уставший Сарпадемар» было бы правильнее. Или даже «Уснувший Сарпадемар». Как уснула бы на пьесе публика, если бы я не оживил его тухлый текст несколькими удачными сюжетными ходами.

— Не сомневаюсь, господин.

— Но разве можно ждать от людей благодарности, Франциско?

— Ни в коем случае, господин.

Глава 2. Певчие пташки Полчека

Портовые таверны делятся на несколько видов. Если считать снизу, от социального дна, то первыми будут те, что стоят у самой воды, но в стороне от пассажирских пирсов. Земля тут почти ничего не стоит, но даже эту мелочь можно не платить, если построиться на сваях над полосой прибоя. Сильных штормов в Порте Даль не бывает, а если заведение даже и смоет, то всегда можно собрать выброшенные на берег доски и построить новую халабуду со щелями в палец, ничуть не отличающуюся от предыдущей. Кроме привлекательной дешевизны и омерзительного качества напитков, заведения этого класса могут похвастаться обилием свежего воздуха, приправленного крепкими ароматами береговой линии, и лёгкостью избавления от трупов, которые можно выкинуть в море прямо из окна. Аудиторию прибрежных таверн составляют в основном окончательно пропившиеся матросы, которые заканчивают в них алкогольный тур, начатый в заведениях поприличнее. Утром, перед поднятием якоря, боцманы проходятся по этим рыгаловкам, собирая свои команды и приводя их в чувство ведром морской воды, крепкой руганью и пинками.

Таверны следующего уровня стоят подальше от воды и поближе к грузовым пирсам. Напитки тут тоже полная дрянь, но бармен хотя бы даёт себе труд выловить из бочки дохлую крысу, прежде чем наполнить кружку посетителя. (Саму крысу охотно съест на закуску любой болотный гоблин.) Здесь тоже пьют матросы — те, кто ещё не потерял надежду вернуться на корабль своими ногами. К их услугам забористая дварфовская самогонка и море напитка, считающегося пивом за неимением лучшего термина. По цвету и запаху он почти не отличается на входе в организм и выходе оттуда, но свою главную функцию — дать по мозгам — исполняет. Особенно если вам кто-нибудь врежет по башке тяжёлой глиняной кружкой.

Чуть приличнее будут таверны, расположившиеся на пути к пассажирским пирсам, где коротают время в ожидании корабля небогатые путешественники, но не брезгуют пропустить кружку-другую и моряки уровня боцмана или даже помощника капитана с лайбы попроще. Здесь уже можно поесть без опасения выблевать желудок в ближайшую канаву. И, поднося ко рту пиво, не надо зажмуриваться и зажимать нос. И можно арендовать номер, где щели в полу ограничивают калибр пролезающих туда тараканов. К номерам прилагается нехитрый спектр услуг интимного характера, поэтому коридоры обклеены объявлениями с предложениями быстро и недорого вылечить те болезни, которые вы получите в довесок. Эта реклама приведёт незадачливого клиента к полнейшим шарлатанам, снадобья которых отравят их в лучшем случае не насмерть.

Карманы здесь очистят у любого, кто недостаточно ловок и внимателен. Но пырнут ножом вряд ли — публика ещё недостаточно пьяна, чтобы драться из куража, и недостаточно богата, чтобы её имело смысл резать ради кошелька.

Ближе к городу и входу в порт расположились заведения «капитанского класса». Их расписные фасады выходят на главный портовой променад, у них есть широкие стеклянные окна, и в них протирают столы, прежде чем подать настоящую еду на настоящих тарелках. При входе здесь стоит не вышибала из троллей или голиафов, а какой-нибудь смазливый полуэльф, наряженный в расшитый костюм. (В наличии вышибалы вы убедитесь, если вас сочтут недостаточно респектабельным для заведения.)

В этих тавернах подают вино вместо пива, и оно даже может быть приличным.

Сюда придёт обедать любой уважающий себя капитан, даже если чаевые составят половину прибыли с рейса. Только тут можно получить приличный фрахт, а не подозрительный контракт на перевозку сомнительного груза по нарисованному на подошве сапога маршруту к не обозначенным на картах островам, где лучше не бросать якорь, не имея на борту кисгодольских пушек-«перечниц» или сильного боевого мага.

В «капитанских» тавернах останавливаются и пассажиры среднего класса, ожидающие отбытия пассажирского рейса в Корпору: паломники в Гнездовище Вечны Нашёптанной, чиновники из Чела и Кисгодоля, представители торговых домов и просто праздные путешественники в поисках впечатлений.

Между перечисленными заведениями можно отыскать и промежуточные типы на любой вкус и кошелёк, но таверна, в которой сидит сейчас Полчек, относится к совершенно особому виду. В любом порту есть такой странный ресторанчик, который существует непонятно зачем и как. Чтобы найти его в закоулках портовых проездов, приходится потрудиться, поэтому случайных посетителей тут не бывает. Не забредают сюда ни поддатые матросы в поисках дешёвого пойла и быстрой любви, ни деловитые судовые суперкарго в поисках попутного груза, ни почтенные купцы, ищущие фрахт подешевле, ни восторженные паломники, предвкушающие визит в главный храм своего нефилима.

Посетителей таких таверн редко можно отнести к какому-то определённому типу или с уверенностью указать на род их занятий. Вот этот сидящий у окна мрачный полурослик, постоянно контролирующий краем глаза вход и держащий руки поближе к поясу с оружием, явно имеет отношение к морскому бизнесу. Это несложно понять по дублённому солёными ветрами лицу, плотной практичной одежде моряка и привычке придерживать кружку, даже если стол не качается. Но кто он? Капитан мелкого каботажника? Штурман-разведчик экспедиционного судна-искателя новых кифандиров? Или, упаси Вечна, и вовсе наводчик пиратского рейдера, присматривающий в порту очередную жертву?

А вот этот завесивший лицо капюшоном драу — что заставило его покинуть подземелья Жендрика? Поиск сокровищ? Срочная необходимость в запрещённых к свободной торговле артефактах? Заказ на ликвидацию, виртуозным исполнением коих так славятся его соплеменники?

Удивительно, но, несмотря на середину дня, отдалённый непопулярный район и отсутствие хоть какой-нибудь вывески, все столики в таверне заняты. Ни одной компании — только одиночки, неторопливо потягивающие единственный стакан чего-нибудь не слишком крепкого и коротающие время за чтением газет. Ни одной женщины — только мужчины средних лет и неопределённых занятий. Казалось бы, заведение обязано прогореть за пару недель. Тем не менее, такие таверны стоят на своих местах иной раз столетиями, сохраняя традиционную неприветливость персонала, и даже не думают закрываться.

***

Мастер игры:

Итак, мы находимся в Порте Даль, в городе, который, как и следует из его названия, является основным портом Конечного Края. Это место, пропускающее непрерывный поток грузов и товаров, а также людей и иных разумных Альвираха. Сотни паломников и туристов, торговцев и бродяг, контрабандистов и разбойников прибывают сюда сухопутными караванами, чтобы сесть на очередной корабль, идущий в город-государство Корпору. Бывшая столица Империи, представляющая собой средоточие власти, денег и роскоши, влечёт к себе как праздных, так и корыстных путников. Именно в Корпоре расположено Гнездовище, где пребывает Нефилим Конечного Края, Вечна Нашёптанная, Большая Птица, Расставляющая Звёзды — каждый разумный континента мечтает совершить паломничество под сень её крыл.

***

Полчек занял свой столик у окна и дождался, пока ему принесут вино. Здесь нет меню и не надо делать заказ — либо твои вкусы известны хозяину, либо ты ошибся дверью, путник, извини, мест нет, и этих мест тоже нет, и эти столики не свободны, вам показалось, господин, они заказаны, и вообще мы уже закрываемся, да, прямо сейчас, идите своей дорогой, пожалуйста.

Бармен, он же официант, хозяин заведения и, если понадобится, вышибала, положил на стол газеты и молча удалился за стойку. Полчек устроился поудобнее на массивном стуле, развернул серые листы с тусклой свинцовой печатью, откатанной на дварфовских полулистовых машинах, и погрузился в чтение. Те, кому надо, уже в курсе, что он пришёл. У них острые глаза и отличный слух, так что остаётся только ждать.

Городские новости не вызвали его интереса. В основном это сплетни о высших кругах, исходящие от тех, кого к этим кругам и близко не подпускают. Ядовитые крошечные статейки, преисполненные завистливого сарказма и загадочных намёков и пытающиеся создать у читателя впечатление, что автор допущен к каким-то секретам.

ПРИНЦ-ПОПРОШАЙКА ПЛАНИРУЕТ БАРОНСКОЕ БАНДИТСТВО Пресловутый предприниматель с Правого Борта, Публий Пелагей Поперхнувшийся, полагает превратить Плеяду, публичное предприятие по производству пищевой продукции, в престижную площадку для полемики! Постыдная пародия на поэзию, презентуемая на первозданном помосте, поперёк принципов правды и порядочности, порождает похоть и плутовство в простосердечных поселянах. Бывший бард из Белокаменного Бастиона, Публий провозглашает популярный павильон банальным балаганом. Переосмысление пространства предполагаемо проведётся персоналом «Принца-Попрошайки» по поступлении первой прибыли от программы перенаселения Пустырей Поднебесны — проект, попросту проплаченный патриархом племени Пелагеев, происходящим с полуострова Правь. По показаниям попутчиков, преемник плутократа — безалаберный, безответственный бездарь, посланный в Порт с подлинным презрением правительства Прави. Публий Пелагей (прозванный Поперхнувшимся после публичного провала) проявляет подростковый протест против претенциозного протекционизма Белокаменного Бастиона, посему пропивая папенькины бабки в портовых пивных. Прозрейте, почтенные портодальцы! Поприте превозносящегося в бароны бандита!

«Портодальский Перфоманс», статья написана кем-то под псевдонимом Бабуш Бесстыдный.Отхлебнув вина, Полчек неторопливо перешёл к разделу «Любопытные События и Происшествия», не без интереса ознакомившись с заметкой из жизни Всеношны, столицы Чела.

«БЕРЕГИСЬ ЛЕТУЧИХ ПЬЯНИЦ На этой неделе коренную всеношницу в Среднем Архаизме расплющило насмерть пролетавшим мимо поддатым кисгодольцем с верхних кварталов. Он выжил. Добрая всеношная женщина, ветеран Укладского Конфликта, смягчила его падение! И это не первый инцидент такого рода. В прошлом месяце неуклюжий кованый раздавил двух невинных полурослых любовников. А до этого взломщик вывалился из окна поместья Кхузи прямо на их личного мирада. Вы знаете, сколько стоит страховка таких зверей? Наше издание выдвигает на рассмотрение новый закон: никакого хождения в верхних и средних кварталах без жетона. Эти абсолютно доступные безделушки — единственное, что стоит между нашей безопасностью и смертью от туши какого-нибудь урода, который предпочёл потратить золото на выпивку…»Провинциальные читатели газет с удовольствием смакуют такие атмосферные новости из столицы. Однако Полчека интересуют прежде всего местные происшествия. Порт — это узкое горлышко, через которое проходит множество людей, следующих из Чела, Кисгодоля и Диаэнкевала. Говорят, каждый разумный хоть раз в жизни да побывает в порту. Если объект его поисков где-то себя и проявит, то именно здесь.

«Доколе мы будем терпеть произвол профсоюза грузчиков-полуросликов? — возмущается со страниц газеты наёмный писака. — Эти полудохлые недоноски даже бочонок пива несут впятером, а плату требуют наравне с орками! Причём каждый бочонок, перенесённый полуросликами, становится на треть пустым, хотя печати на кранах целы! А если вы не хотите их нанимать, они устраивают митинг за свои права прямо на погрузочном трапе выбравшего других грузчиков капитана…»

«Ничего интересного», — отмечает себе мысленно Полчек. Заметка явно проплачена орками, которые уже лет сто пытаются создать собственный профсоюз, но каждое выборное собрание заканчивается кровавой резнёй ещё на стадии утверждения регламента.

«Ходят слухи, что в Порт Даль тайно доставлен огромный анкхег! Этот монстр, именуемый также «проклятием полей», категорически запрещён для транспортировки в живом виде, поскольку крайне опасен и непредсказуем. Но разве это когда-либо останавливало толстосумов из Корпоры, которые готовы на всё, лишь бы похвастаться перед другими богатыми бездельниками новым экземпляром в личном зоопарке? И чем сложнее его добыть, тем он престижнее… Если слухи верны, этот жуткий подземный монстр спрятан где-то в порту под иллюзией и ждёт отправки в Корпору. Кто-то неплохо заработает, подвергая опасности жителей города и портовых работников…»

Контрабанда — неотъемлемая часть любого порта, но Полчека она не интересует. Он рассеянно пробегает глазами сообщения о массовой драке в таверне «Снытый Хрюк».

Пропускает откровенно недобросовестные предложения «неформальных транспортных услуг для тех, кто хочет избежать корпорской бюрократии», означающие обычно чудесное превращение клиента в товар, как только он взойдёт на борт небрежно замаскированного дешёвой иллюзией корабля раанских работорговцев.

Проглядывает объявления о «распродажах таможенного конфиската», которыми, как правило, просто прикрывают попытку спихнуть втридорога какую-нибудь бесполезную дрянь. Настоящий конфискат таможенники пристраивают сами, чаще всего как раз тому, у кого и конфисковали.

«ДЬЯВОЛ, КОТОРОГО ТЫ ЗНАЕШЬ По случаю годовщины Белой Скорби городской совет столицы официально открыл наши двери для выживших в этой трагедии. Во Всеношне один только Сгусток вмещает в себя больше беженцев с Седьмого Неба, чем Кисгодоль пропустил через свои границы с распада империи. Если вы пролистывали хоть один выпуск «Всеношного Вестника» или, Вечна помилуй, «Путеводителя Зеваки», вы могли слышать эти бесконечные жалобы об их тяжёлой жизни, о тесноте, голоде и эпидемиях. А те из них, кому не хватило места на Челе, двигаются на восток через наши доки! И как только их развернут из Корпоры — потому что, будем честны, в Республике-под-Солнцем и так плюнуть некуда, — они возвращаются и оседают в нашем городе. Теперь в Неводе шагу ступить нельзя, не споткнувшись об отсыпающегося на тротуаре после ночных гулянок тифлинга. Хотя мы в Гласе сочувствуем всем пострадавшим, мы не можем игнорировать угрозу, нависшую над коренным населением Чела. Большинство тифлингов, переживших катаклизм, пережили его только потому, что находились за пределами своего анклава. А почему, вы думаете? Потому что они воевали. Столичные газеты говорят о голодных беженцах, тянущихся из руин Киры, но подумайте, сколько среди них может оказаться шпионов! Общества Седьмого Неба были, конечно, известны ярко выраженным отсутствием какой-либо структуры и здравого смысла. Но Влагнагог — нефилим хаоса, а не идиотизма. И не могут все тифлинги быть скоморохами, поварами и погонщиками мирадов. Как голос Порта Даль мы хотим проявить сострадание, но не будем забывать, что эти разумные были нашими врагами и могут стать ими снова. Будьте бдительны, жители Порта Даль!»

«Глас Дали», портовая газета под редакцией некой Хлопвсмятки.Проблемы беженцев-тифлингов Полчека тоже не очень волнуют. «Снова ничего», — думает он, откладывая газету. Он прекрасно понимает, что ищет крошечную иголку в потоке быстро движущегося сена, причём, иголку, которой там, возможно, и нет. Да что там — её, может быть, вообще не существует. Прошло столько лет, а люди смертны… Остаётся лишь крошечная надежда, что о такую острую иголочку кто-нибудь да уколется, и этот уколовшийся ойкнет достаточно громко, чтобы эхо донеслось до ушей Полчека.

— Масстер?

— Привет тебе, Кссрррх, — Полчек произнёс имя змеелюда так точно, как позволяет человеческий речевой аппарат, но тот недовольно сощурил свои жёлтые круглые глаза. Змеелюды злы, обидчивы, вспыльчивы, недоверчивы и презирают теплокровных. Но деньги им тоже нужны.

— У меня есссть то, что тебе может быть интересссно. Что я сзза это получу?

— Ничего, если это ничего не стоит. Что-то, если информация мне пригодится.

— Как я уссзнаю, что ты меня не обманываешь?

— Никак. Говори или проваливай.

Своих осведомителей Полчек называет «певчими пташками». В основном, потому что их информация не ценнее воробьиного чириканья. Но терпения ему не занимать, а надежда, что однажды повезёт, всё ещё теплится. Те, кому надо, знают от тех, кому положено, что некий человек платит за информацию о необычных людях, собирающихся плыть в Корпору. За годы поисков те, кто хотел поживиться, выдумав какую-нибудь ерунду, отсеялись, и большинство «пташек» научились выделять в потоке путешественников, паломников и переселенцев действительно необычных личностей. Пускай никто из них не оказался тем, кто нужен Полчеку, но сообщившие получали небольшую компенсацию за беспокойство и были не прочь прийти снова. К сожалению, Кссрррх к их числу не относится.

— Нет, — терпеливо объясняет Полчек, — я не заплачу тебе. Тот, о ком ты говоришь, обычный траппер из полуорков. Сапоги из змеиных шкурок, несомненно, оскорбительны, но это не делает его необычным.

— И пояссс! Пояссс!

— И пояс тоже. Вы, змеелюды, чрезвычайно плохо разбираетесь в остальных расах.

— Они того не ссстоят! — презрительно шипит тот.

— Твой рассказ тоже ничего не стоит, Кссрррх.

В других обстоятельствах змеелюд выразил бы своё недовольство более активно, но в этой таверне не затевают драк, и ему это прекрасно известно. Он с шипением втягивает своё лицо под капюшон и движется к двери — так, как это умеют только змеелюды, жутковато скользя неподвижной фигурой по полу.

Несколько «певчих пташек» пришли и ушли, получив небольшую плату «за беспокойство». Полчек приступил к третьему стакану вина и уже начал сожалеть о том, что тут не подают обедов. Он не скучал, в промежутках работая над очередной редакцией пьесы, и уже смирился с тем, что выдался ещё один «пустой» день, когда…

— Гробушки-уродушки! — крикнул забежавший в таверну бородатый дварф. — Вот вы тут сидите, а в порту такое!

***

Мастер игры:

— Третий игрок, расскажи о своём персонаже, пожалуйста.

— Ой, я?

— Да, юная леди, будьте так любезны.

— А что говорить?

Первый игрок:

— Простите, Мастер, это её первая игра. Просто опиши её, племяшка. Представь, как она выглядит, и расскажи об этом нам.

— Я должна придумать?

— Вообразить. Это же не на компьютере, всё в наших головах. Давай, у тебя получится!

— Мой персонаж — девушка. Молодая, на вид лет шестнадцати. Невысокая, очень худая, растрёпанная, с большущими, как у совы, глазами. Любопытными и серыми! Они так и смотрят по сторонам, вбирая новые впечатления! Она немного чумазая. В тёмных спутанных волосах застряли травинки и соломинки, выдающие ночлег на караванной телеге. Она шмыгает носом, потому что слегка простудилась в дороге, и иногда украдкой вытирает его рукавом.

Первый игрок:

— Во что она одета?

— В потрёпанную старую мантию птахи на пару размеров больше, чем надо, похоже, что с чужого плеча. В стоптанные, но ещё приличные полусапожки. На плече — котомочка из вышитой холстины, куда без труда поместилось всё её небольшое имущество. А, чуть не забыла! Браслетики из ниточек! Это единственные её украшения, других нет. Зато они яркие, и она сплела их сама, вытаскивая нитки из ветхой одежды. Вот так она выглядит.

Первый игрок:

— Ты выглядишь.

— Ой, да. Вот так я выгляжу.

— А зовут тебя…

— Завирушка! Меня зовут Завирушка!

***

Порт встретил Завирушку шумом, суетой, громкими криками и неприятными запахами. Будучи непосвящённой птахой Вечны Нашёптанной, она три недели тряслась с самым, наверное, медленным из караванов Альвираха, потому что только его хозяин согласился принять в оплату проезда монастырское благословение и продукты с монастырского огорода. Вопреки сплетням, далеко не все монастыри Вечны богаты, как Клеймёные Дома Корпоры. Если вокруг его стен лишь небольшие наделы крестьян, выращивающих мелкую репу на скудных почвах, и хижины рыбаков, меняющих на эту репу часть небогатого улова, то денежных излишков в региональной экономике не создаётся. И те, и те рады были бы пожертвовать что-нибудь служительницам своего нефилима, да вот беда — нечего. Поэтому выросшая с детства при монастыре девушка большую часть своей юной жизни провела с тяпкой в огороде и с тряпкой в коридорах, отличаясь от местных крестьянок и рыбачек лишь количеством прочитанных книг.

Так что, когда пришла её очередь отправляться в Гнездовище Вечны Нашёптанной за посвящением, Завирушка ни секунды не колебалась, с лёгким сердцем оставив за спиной скудный стол и холодную келью. Никогда прежде не покидавшая монастырь, она с интересом смотрела на медленно ползущие мимо однообразные пейзажи Кисгодоля, спокойно ночевала под телегой на тугих мешках с хрень-травой, укрываясь старой пташьей мантией, не гнушалась помыть посуду в тавернах за лишнюю порцию кукурузной каши с козьим сыром и вообще старалась получить от путешествия максимум удовольствия.

Теперь ей предстояло увлекательное морское путешествие на корабле ордена, место на котором ей должна обеспечить грамота от настоятельницы. Путешествие не куда-нибудь, а в саму Корпору, бывшую столицу Империи, а ныне город-государство и бриллиант среди городов Альвираха. Говорят, в её ослепительной красоте до сих пор можно увидеть величие той самой Империи.

Завирушка гуляет по порту без особых опасений — птаха, даже непосвящённая, не тот человек, на которого нападут без веской причины. Нефилимы обычно не вмешиваются в жизнь своих служителей, но мало кто рискнёт проверять незыблемость этого правила, тем более что грабить нищую послушницу — только время терять. Поглядев на неё опытным взглядом, отворачиваются карманники, равнодушно проходят мимо мошенники, машет нетерпеливо: «Проходи, проходи!» гадалка, возле палатки которой она остановилась передохнуть. Отворачиваются профессиональные нищие и игнорируют попрошайки, как будто девушку укрывает заклинание невидимости. Так и дошла бы она до посадочного пирса, села на свой корабль, уплыла бы в Корпору, прошла посвящение, стала птахой, отправилась бы куда орден пошлёт. Может быть, сделала бы карьеру, выбилась в настоятельницы какого-нибудь монастыря, или стала главной в большом храме, а там, чем Вечна не шутит, к концу дней, окрепнув во внутренних карьерных баталиях ордена, замахнулась бы и на кресло Верховной, но…

***

Неофициальная библиотека Альвираха

«Избранные служители Вечны Нашёптанной, её клерики и паладины, издавна называются птахи. Птахи по сию пору пользуются большим уважением среди населения Конечного Края, а во времена Империи Веспер-Матинс они обладали почти неограниченной властью. Фактически, её строй представлял собой теократию, где наследная магическая аристократия Домов, включая Дом Императора, уступала в своём влиянии Ордену Птах. Верховная Птаха стояла у трона, но зачастую Император лишь озвучивал её волю.

Последней Верховной была Падпараджа Единождымученица, жестоко казнённая по решению взявшего власть Консилиума. Орден безропотно выдал свою главу на расправу, тем подтвердив, что больше не претендует на участие в большой политике. Однако благодаря обширной сети монастырей и храмов, а также значительной гуманитарной и благотворительной деятельности, птахи очень уважаемы в провинциях как Чела, так и Кисгодоля. Орден занимается лечением и образованием, предоставляет приют паломникам, а его представительницы по традиции входят в Советы всех городов, хотя больше и не играют там ведущей роли, как при Империи».

___

Из исторического трактата «Презабавная история и занимательная иерархия Ордена», написанного Крегиндой Беспомощной, библиотекаршей храма столь дальнего и непопопулярного, что название его никто записать не удосужился. Включая саму Крегинду. То, что этот сухой, как прошлогоднее сено, текст авторша считает «презабавным и занимательным», её коллеги связывают с тем, что она умерла во цвете лет от беспробудного пьянства, вызванного одиночеством и скукой.

***

— Не жадничайте и не зажимайте! — вопит пронзительным мерзким голосом грязный худой нищий. — Ветерану баталий Диаэнкевала подайте!

Он ковыляет на грубом деревянном протезе — простой дубовой колодке чуть выше колена, примотанной грубой разлохмаченной верёвкой к бедру.

Не эльф позорный, не извращенец!

В злых сражениях ноги лишенец!

Был я в атаке врагами помятый,

подайте на лечение ноги пострадатой!

Граждане отстраняются, отворачиваются и обходят крикуна по дуге — многим понятно, что, как бы ни старил себя инвалид, молод он для участия в Диаэнкевальской кампании.

Не имею средство́в я на жадных магов!

Что не вылазят в бою из оврагов!

За спинами пехоты, падлы, прячутся!

Всегда из кустов колдовать корячутся!

Но есть и те, кто подаёт, поддерживая визгливый монолог попрошайки:

Левая нога — хрусть, пополам!

Правая нога — хрусть, пополам!

Эй, граждане, как я нравлюсь вам?

Инвалид ловко, как здоровый, ковыляет по улице, настигая уклоняющихся и возникая перед носом отворачивающихся. Суёт им в лицо засаленную матросскую шапку, где поощрительно звенят медные монетки-мизинцы и даже блестит пара серебряных корпорских куспидатов.

Подай пострадальцу, друг, на конечность,

буду тебе благодарен вечность!

Помогите вернуться в строй ветерану,

буду за вас воевать без обману!

Прохожие кривятся, но кидают мелочь, а нищий распаляется всё больше:

Плохо, граждане живётся, у кого одна нога!

Ни хрена он не добьётся, не достигнет ни фига!

Дайте, граждане, монетку мне на новую ногу́!

Я родимую Корпору от набегов сберегу!

Монетки звенят в шляпе, попрошайка кривляется и хромает, а у Завирушки темнеет в глазах и отнимаются ноги. Она сползает спиной по стене таверны и смотрит на одноногого снизу, сидя на заплёванной мостовой. Он, как назло, подходит всё ближе, тыча направо и налево своей шапкой:

Подаём, подаём, не стесняемся!

Мне на новую ногу́ скидава́емся!

Не жалей, малец, медной денежки!

Поскорей её клади в шапку дедушке!

Нищий, пытаясь выдавать себя за ветерана, состарил лицо не то гримом, не то магией, и подведённые чёрным глаза похожи на глазницы черепа. Когда он оказывается возле осевшей на землю Завирушки, та застывает от ужаса и пронзительно, истошно визжит.

***

— А что там такого могло случиться, чего ещё не случалось? — спрашивает бармен. — Убили, ограбили? Пьяный маг превратил стражников в зелёную слизь? Вечно ты, Казмук, раздуваешь из пикси грифона.

— Ничего подобного! — потирает мощные волосатые руки дварф. — Такого наш порт ещё не видал!

— И что же это?

— А вот не скажу, пока мне не нальют!

— Значит, будем наслаждаться тишиной, — пожимает плечами мрачный бармен.

Дварф, грохоча подкованными сапожищами, подходит к столику Полчека и, не спросясь, отодвигает стул, плюхаясь на него с размаху.

— Говорят, ты, господинчик, платишь портовым шнырям за слухи.

— Я оплачиваю информацию особого рода, — отвечает спокойно тот. — Не слухи. Не сплетни. Информация. То, что можно проверить.

— Тогда купи мне выпить, и не этой кислятины, что ты цедишь, а честного эля. И я вывалю на тебя самой что ни на есть формации, как ты любишь. Хоть обпроверяйся. К вечеру об этом будет судачить весь город, но правды ты уже не добьёшься даже под пытками. Знаешь, как это бывает? Сначала каждый соврёт соседу, тот переврёт соседу соседа, тот доврёт следующему и так по кругу, пока сами не поверят в то, что наврали, а тех, кто что-то видел своими глазами, будет уже не сыскать.

— А ты, значит, видел.

— Именно, господинчик. Всё как есть. И обойдётся тебе это всего-то в пару кружек.

— Что ж, — вздохнул Полчек, — я как раз ничем не занят.

— Но кружки должны быть большие!

***

Через час и пять кружек, в каждой из которых можно утопить некрупного грунга, дварф наконец закрыл рот и откинулся на спинку протестующе заскрипевшего стула.

— Это всё, что я видел своими глазами. А что потом набрехали, за то я не в ответе и говорить об этом не буду. Честному дварфу чужие враки пересказывать ни к чему.

— Значит, — уточнил Полчек устало, — началось всё на центральном проезде?

— Как есть на нём.

— И в каком именно месте?

— Того не видал. Я стоял у таверны «Морской Плюх» и думал, где раздобыть ещё эля, потому что в карманах ни монетки, а от тех жалких напёрстков, которые смеют называть кружками в «Плюхе», жажда только усиливается. Стоял и смотрел на Тухлого Пью. Не знаю, почему его так называют, никогда не видел, чтобы он что-то пил. А «тухлым» его, значится, кличут, потому что он весь гнилой, как выползший с погоста андед. Думаю, ему подают, чтобы от себя отвести такое бедствие. У него ещё табличка стоит: «Подайте жертве боевого проклятия». Смотрю я на Тухлого Пью, как он умостился на кривой дощечке и вонючим под себя капает, а потом раз — он весь в шелку, сидит на кресле, рядом кобольд с опахалом, а сам, главное, ничуть не тухлый. Наоборот, толстый, розовый, довольный такой, щёки аж со спины видать. «Ого, думаю, это кто же его осчастливил так? Может, нефилимка наша снизошла к его страданиям и исполнила желания, как в сказке? А потом смотрю — другой нищий, не знаю, как зовут, но такой, без глаз, на лицо без слёз не взглянешь, тоже сидит на кресле гнутом золочёном, весь разодетый, как лорд Консилиума, и глаза у него вовсе даже на месте. Ого, думаю, ну и чудеса сегодня творятся! А потом глянул вдоль улицы — а все нищие и убогие, кто где сидел, все оказались разодеты пуще демиургов на балу в Корпоре, и один другого здоровее. И тут до меня дошло. «Не, — думаю, — это не Нашёптанная их осенила внезапно. Это они такие всегда были, засранцы зажратые!»

— Факт, — кивает подсевший к их столу полурослик. — У портовых нищих это особый шик. Чем гаже и жалостнее иллюзия, которой они прикрываются, тем роскошнее они под ней одеты.

— Видать, — берётся за очередную кружку бездонный дварф, — потому они и не сразу поняли, что иллюзия с них слетела. Сидит такой пузан в золоте, перстней на пальцах столько, что в носу поковырять нечем, а сам голосит жалостно: «Не дайте с голоду помереть! Подайте на хлеб монеточку!» А под креслом, значится, монет этих два мешка уже. Ну и, натурально, народ не сразу, но сообразил в чём фокус. И давай, их, значится, бить. Те ну обратно заколдовываться — а никак, не работает их колдунство. Похватали, кто чего успел, и бежать. Крики, радость, веселье, монеты по мостовой веером…

— Значит, говоришь, иллюзии слетели по всему порту? — переспросил Полчек.

— Натурально так! — солидно кивнул в ответ дварф. — Чего там началось, клянусь бородой матери! Глядь, а у пирса не купец из Кеффиль-Мора, а мамилларский капер! И не бочки с элем на него катят, а крупнокалиберные казнозарядные «перечницы»! Хлобысь, и вместо группы паломников — связанные рабы с мешками на головах, и ведут их вовсе не на храмовый паром, а прямиком в трюм к пиратам, который под иллюзией стоял как у себя на островах, и даже флаг снять они поленились. Хренась, и вместо стада овец — племя ксвартов, сизых, как нос пьяницы, и волокущих мешки наворованных безделушек. Стража мечется, выпучив глаза, и не знает, за что хвататься — вся изнанка порта, на которую они привыкли выгодно закрывать глаза, внезапно вывалилась грязным наружу. А посреди всего этого, как камешек на подгорном хлебе, огромная клетка, в которой сидит здоровенный и чертовски сердитый анкхег! Иллюзия не только скрывала его от порта, но и порт от него. Анкхега магией не усыпишь, но если создать ему иллюзию родной норы, то он так и будет сидеть тихо, пока не проголодается. И тут он такой — ба! Вокруг столько всего интересного! А когда он жвалы расщеперил и приготовился плевать кислотой, я уже дал дёру, потому что я таких видал. И в какую некрасивую лужицу дымящейся слизи превращается тот, в кого этот проклятый бронетаракан плюнет, видел тоже. Ну что, стоило всё это пары кружек?

— Ты выпил восемь, — уточнил Полчек.

— Только потому, что ты всё время переспрашивал! Это тебе уточни, то распиши. От этого знаешь, как в глотке сохнет!

Глава 3. Узелок времени

На царящий в порту бардак Полчек взирает не без удовольствия. Прожив в этом городе много лет, он так его и не полюбил. По его мнению, Порт Даль в самом худшем смысле провинциален.

«Располагаясь между нынешней столицей Чела, Всеношной, и бывшей столицей Империи, Корпорой, город тонет в культурном космополитизме», — писал Полчек в статье для газеты «Портодальский перфоманс», претендующей на гордое звание вестника передовой региональной культуры. Писал, разумеется, под псевдонимом, посещая редакцию исключительно под личиной. Его газетное альтер эго, эльф Рампуэль Закулисный, отличается изысканным сарказмом на фоне лютого снобизма, и Полчек слегка гордится этим тайным сценическим образом.

«Пытаясь претендовать на синтез двух культур — классической имперской, которую тщательно культивирует на руинах былого величия Корпора, и модернистского, слегка балаганного, склонного к легковесной ерундистике стиля Всеношны, Порт Даль лишь нахватался худшего с обеих сторон. Наши обласканные властями драматурги натужно рожают ублюдочные помеси тяжёлого островного пафоса и безмозглой клоунады континентального бурлеска. Театральная жизнь Порта Даль похожа на унылое сношение присыпанных блёстками каменных троллей, которым какой-то идиот привязал красные клоунские носы. С рассветом они, разумеется, превращаются в булыжники, а зрители недоумевают: «Что за неприличную кучу камней пытались выдать нам за искусство?»

Дымящиеся развалины порта вызывают у Полчека такое же приятное лёгкое злорадство, как и реакция на его ядовитые фельетоны. За голову Рампуэля Закулисного уже трижды назначали награду, и от кинжалов наёмных убийц ехидного колумниста спасало лишь то, что сам Полчек не только маг иллюзий (довольно, впрочем, посредственный), но и весьма сильный хронург, умеющий уйти из редакции газеты до того, как туда пришёл.

— Стоять, киса! — цепляет он рукоятью трости пробегающего мимо юного уличного табакси.

— Чо надо, лысень? — тот агрессивно раздувает полосатый хвост и прижимает уши, но удрать не пытается.

— Хочешь заработать пару монет?

— За ухом чесать не дамся! — шипит тот. — Я не из этих!

— Немножко сплетен, как вы любите, — улыбается Полчек. — С чего начался этот погром?

Бродячие табакси чудовищно любопытны, обладают отличным зрением, слухом и чутьём и всегда в курсе того, что творится вокруг.

— Десять куспидатов! — внезапно выпаливает котёнок, и сам обалдевает от своей наглости.

— За десятку серебром я куплю столько табакси, что смогу сшить шубу из хвостов. Один.

— За один куспидат я нассу тебе в сапоги! Восемь.

— За восемь я почешу за ушами твою мамку и всех отцов прайда. Два.

— Да я сам твою мамашу за ушком чесал! Шесть!

Сошлись на четырёх. Полчек знает, что переплатил, но подросток табакси оказался действительно ценным свидетелем.

— Вот здесь всё и случилось, лысень! — заявил он, нервно дёргая обкусанными по краям ушами.

У Полчека длинные, до плеч, слегка седоватые волосы, часть шевелюры заплетена в косички, украшенные разноцветными бусинами материализованных заклинаний, но для табакси все, кто не покрыт шерстью целиком, — «лысни».

— Я как раз на той крыше сидел. Смотрел… Ну, на всякое.

— Где чего плохо лежит ты смотрел, — отвечает Полчек.

— Не без того, — ничуть не смущается котёнок. — Жизнь такая. Своей миски нету.

— И что же ты увидел такого, за что хочешь аж четыре корпорских куспидата?

— Хочу я десять. Но ты жадный лысень. Все лысни — жадюги бесхвостые.

— Больше четырёх не дам.

— Ну и грунг с тобой. Мелкий противный зелёный грунг. Такой же лысый, как ты! — табакси изобразил рыжим хвостом неприличную загогулину.

— Рассказывай, киса, а то и четырёх не получишь, — строго велел Полчек.

— В общем, вот тут, перед таверной отжигал Нюхопёс.

— Кто?

— Ну, один парень, его тут все знают. Так-то он из гильдии нищих, но вообще дико талантливый. Такой рэп мочит, вау!

— Зачем он мочит репу? — удивился Полчек.

— Рекламно-Эмоциональная Поэзия, РЭП, — пояснил снисходительно рыжий табакси.

«Эй, гражданин, подавай монетку,

я рэпчик тебе читану в ответку!

Как только услышишь мои текста́,

Поймёшь, что жизнь твоя — суета!»

Котёнок продекламировал нарочито гнусаво, дёргаясь так, как будто ему тролль на хвост наступил.

— Ну, разве не круто?

— Нет, — пожал плечами Полчек. — И рифма так себе, и размер страдает.

— Сам ты страдаешь, лысень! — презрительно фыркнул табакси. — Нормальный текст. Нюхопёс, когда начинает задвигать про свою ногу, то всех вокруг реально кроет. Хошь не хошь, а монетку отдашь. Рэперы однажды станут знаменитыми, как Мья Алепу!

— Мья была оперной певицей. Это высокое искусство.

— Вот увидишь, лысень, улица ещё придёт на сцену!

— Упаси нас Вечна, — фыркает Полчек, — так что там с ногой у твоего Нюхопса?

— Ну, так-то с ногой у него всё норм, но монету он сшибает как одноногий.

«Подайте ветерану Диаэнкевала,

который врагов Корпоры завалит,

На заклинание регенерации,

чтобы враги остались в прострации…»

Котик снова задёргался.

— Это сколько же ему лет должно быть, если он Диаэнкевал брал? — удивился Полчек.

— Ничего он, конечно, не брал, кроме денег! И деревянная нога — иллюзия. Но когда он начинает читать, никто устоять не может. Талант!

— Ладно, давай к делу, блохастый.

— Чо сразу «блохастый»? — нервно почесался табакси. — В общем, Нюхопёс был в ударе, я прям заслушался. А одна девица аж сомлела: побледнела вся и по стеночке, по стеночке — брык! И озябла. Нюхопёс к ней, а она как заверещит! Тут у него нога деревянная и исчезла. Я уж думал, ему щас навешают, но тут такое началось! Все иллюзии, какие были на променаде, как дракон языком слизал! В таверне матросы как увидели, что им Старый Гориг вместо пива наливает, а главное — откуда… Сразу всем стало не до Нюхопса с его ногой.

— А что за девица?

— Да какая-то, — отмахнулся котёнок. — На птаху по одежде похожа, только совсем молодая.

— И куда она потом делась?

— Без понятия, лысень. Гони мои куспидаты.

— Ты хотел десять?

— Хотел. Но ты же не дашь?

— Десять не дам. Но могу докинуть парочку.

— Пять!

— Не наглей. Три.

— Три и половину!

— Три и подзатыльник.

— Ладно, три, жадюга.

***

Табакси не так хороши в поиске, как овлинги или двоедушники, но перепуганная девушка оставила за собой такой отчётливый след паники с ноткой безумия, что уже через полчаса вздыбивший шерсть на загривке котёнок уверенно показал рыжей лапой:

— Там она!

Прибрежная таверна из самых распоследних, дыра дырой, место, где с одинаковой вероятностью зарежут как за кошелёк, так и за его отсутствие, стоит на сваях над водой, но её край заходит на берег. Между дощатой платформой, образующей скрипучий пол таверны, и песком грязного пляжа осталась тёмная узкая щель. Полчек присел на корточки и заглянул. В узком замусоренном пространстве сильно пахнет йодом, гниющими водорослями, пролитым пивом и тухлой рыбой. Девушка забилась так далеко и свернулась так плотно, что никак не достать. Глаза закрыты, колени прижаты к подбородку, дыхания не слышно.

— Она жива вообще?

— Живая, — кивает табакси, — просто обмерла с перепугу.

— Лезь за ней.

— Эй, — возмутился котёнок, — на это я не нанимался! С тебя ещё два… Нет, три куспидата!

— Знаешь, — задумчиво сказал Полчек. — Я ведь уже нашёл то, что мне нужно. Как ты думаешь, что мне мешает просто взять тебя за шкирку и швырнуть в море вместо оплаты?

— И что же? — спросил тот, опасливо отодвигаясь.

— То, что у тебя, рыжий мешок с какашками, полностью отсутствует! Совесть! Быстро заткнулся и полез.

Через несколько минут из-под платформы показалась чумазое растерянное лицо девушки.

— Мне пришлось ей мурлыкать! — злобно прошипел табакси. — Это унизительно!

— Ничего, потерпишь.

— И лизнуть! В ухо!

— Вот твои семь куспидатов, надеюсь это смягчит твою душевную травму.

— Всего семь!

— Целых семь. И ты за них не надорвался, рыжий.

— Жадный лысень.

— Простите, что перебиваю, — сказала робко девушка, — но как я тут оказалась?

— Это, юная леди, я как раз хотел спросить у вас, — галантно подал ей руку Полчек.

— Я не помню, — помотала та головой, вставая.

Поднявшись на ноги и отряхнув с подола старенькой мантии прилипший мусор, девушка огляделась и спросила:

— Как вы думаете, господин, в этой таверне можно попросить еды? Я могла бы помыть им посуду.

— Я думаю, — невозмутимо ответил Полчек, — в этой таверне вряд ли подозревают о том, что посуду надо мыть, и внезапное предложение сочтут, пожалуй, попыткой навести сглаз. Кроме того, в таких заведениях полагают, что еда — это закуска, а закуска градус крадёт. Единственное, что в них можно проглотить помимо жидкости, это свои зубы.

— Жаль, — расстроилась девушка, — я почему-то очень сильно проголодалась.

— Позволите покормить вас, юная леди? В этом предложении, клянусь, нет ничего неприличного, а неподалёку есть таверна получше этой.

— Но с чего вам обо мне заботиться, господин?

— Пусть это будет платой за моё любопытство. Вы немного расскажете о себе — то, что сочтёте возможным, не более, — а я угощу вас обедом.

— Этот лысень та ещё въедливая заноза, — подтвердил табакси. — Замотал своими вопросами.

— Я не понял, — удивился Полчек, — почему ты ещё здесь, блоховоз?

— Её, значит, вы кормить потащите, — возмутился тот, — а бедному голодному котику «кыш, пшёл вон»?

— На семь куспидатов ты можешь жрать, пока не лопнешь, и ещё два раза по столько.

— Табакси не платят за еду, лысень! Они снисходительно позволяют себя угостить! Считай, что я тебе позволил.

— Польщён этой честью, — мрачно закатил глаза Полчек. — Пойдёмте уже.

***

— У вас есть репа с рыбой? — робко спросила девушка подошедшую официантку.

Полуорчиха уставилась на неё с недоумением.

— Чегось с рыбой, мадамка? Ежели вам каких корпорских извращениев надобно, так вы очень удачно как раз в порту. Котомка-трап-Корпора. А у нас тут еда простая.

— Что может быть проще пареной репы? — удивилась девушка. — В наших краях её все едят.

— Подайте дежурное блюдо, — попросил Полчек. — На всех.

— Так бы сразу и сказали, — буркнула полуорчиха. — Сейчас будет.

— Репа и рыба… — задумчиво повторил он. — Ты с севера?

— Я послушница монастыря Килидун, севернее нас только Край, — кивнула девушка.

— Птаха Вечны Нашёптанной?

— Непосвящённая. Пока.

Полуорчиха грохнула на середину стола большое блюдо с жареным мясом, крупно нарезанным хлебом, толстыми ломтями козьего сыра и жалкой кучкой вялых овощей. Второй ручищей она ловко выставила разом три здоровенные кружки с пенными шапками.

— Это что? Эль? — жалобно спросила девушка. — Я не пью эль…

— Вины всякие не держим, мадамка. Это вам в капитанские заведения. А эль у нас добрый.

— Я пью эль! — моментально заграбастал её кружку шустрый табакси.

— Вино я тоже не пью… — смущённо призналась послушница. — Можно просто воды?

— Вы сюда что, мыться пришли? — возмутилась официантка.

— Тогда ничего не надо, спасибо, — вздохнула девушка и потянула с блюда варёную морковку.

— Как вас зовут, юная леди? — спросил Полчек.

— Завирушка, господин.

— Врёшь, что ли, много? — невнятно поинтересовался табакси, с урчанием пихающий в себя мясо.

— Нет, это птичка такая. Небольшая, как воробей, только жёлтая. У нас её привечают, она гусениц на репе клюёт.

— Ну и имена у вас, лысней! — фыркнул юный фелиноид. — Глупее не придумать! Вот я, например, Рыжий Зад. Потому что я рыжий и у меня есть зад.

— Но ведь у тебя есть не только зад, — осторожно сказала девушка. — У тебя есть уши, лапы и хвост. И всё рыжее. Почему ты именно Рыжий Зад?

— Не твоё дело, — буркнул тут же надувшийся котёнок, — это очень уважаемое в моём клане имя. А я — очень уважаемый в клане табакси.

— А как называется твой клан? — спросила Завирушка.

— Не скажу, — мрачно сказал он. — Когда табакси уходят в странствие, они не должны произносить название своего клана вслух! Древняя красивая традиция.

— Он врёт, — пояснил Полчек. — Скорее всего, Рыжий Зад просто сбежал из бродячей труппы табакси-менестрелей. Юные табакси чрезвычайно любопытны, бесстрашны и бестолковы, а потому часто находят на свой хвост приключений.

— Сам ты бестолковый, лысень, — недовольно проворчал тот, но оспаривать предположение не стал.

— А могу я поинтересоваться вашим именем, господин? — спросила девушка.

— Простите покорно, юная леди, где мои манеры! Меня зовут Полчек Кай. Я владелец камерного театра современного искусства «Дом Живых», а также его художественный руководитель и драматург.

— Боюсь, уважаемый Полчек, я вовсе не леди, — призналась Завирушка. — Я сирота, выросшая при храме. Когда пришла пора получать посвящение в птахи, я отправилась с караваном в Порт Даль чтобы отплыть в… Великая Вечна! Мой корабль!

Девушка вскочила, всплеснув руками.

— Мне же нужно на корабль! Только паром ордена отвезёт меня в Корпору по монастырскому поручению! Который час, господин?

— Рыжий, метнись, — велел Полчек.

— Я тебе что, слуга? — буркнул табакси, но встал, подошёл к двери таверны, открыл её и посмотрел в небо.

— Пятый шар подняли, — сказал он, вернувшись, и присосался к кружке с элем. Поверх его собственных усов возникли новые, из белой пены, придающие ему сходство с лукавым моржом. Это выглядит так забавно, что Завирушка, не удержавшись, хихикнула, но сразу же спохватилась:

— Господин Полчек, благодарю вас за прекрасный обед, но мне пора!

— Чего ты там съела-то! — презрительно фыркнул табакси. — Две морковки и кусок сыра?

Сам он уже сожрал почти всё мясо и приканчивает первую кружку эля, кося оранжевым глазом на вторую.

— Я привыкла довольствоваться малым. Простите, господин, если мой рассказ не удовлетворил вашего любопытства.

— Ну что вы, юная леди, уж позвольте называть вас так, я ничуть не разочарован. Скажите только, что вы последнее помните?

— Я шла по направлению к пассажирским пирсам. До посадки на орденской паром оставалось много времени, но денег у меня нет, я тут никого не знаю и боялась заблудиться, поэтому решила подождать прямо у трапа. А потом, вдруг, навстречу…

— Что?

— Не помню, господин. Как отрезало. Следующее, что я вижу, — уже ваше лицо. А теперь простите, я ужасно боюсь опоздать на корабль.

— Позвольте в таком случае вас проводить.

— Это совершенно не стоит вашего беспокойства…

— Ни малейшего беспокойства. Я вас нашёл и покормил, то есть, некоторым образом взял ответственность за ваше благополучие. Думаю, мне следует убедиться, что вы без приключений сели на свой корабль. Провалы в памяти опаснее, чем о них думают.

— Эй, — возмутился Рыжий Зад, — тут же ещё куча жратвы! И эль остался!

— Ни в чём себе не отказывай, — отмахнулся Полчек. — За обед заплачено.

Табакси довольно заурчал и впился мелкими острыми зубами в мясо.

***

— И часто у вас бывают такие провалы в памяти, уважаемая Завирушка? — спрашивает Полчек, пока они с девушкой идут по центральному променаду вниз, к пассажирским причалам.

— Наверное, никогда, — отвечает та.

Беспорядки в порту уже закончились. То, что горело, потушили. Тех, кто бузил, разогнали. Тех, кто возмущался, заткнули, а остальное наскоро прикрыли снова заработавшей магией иллюзий.

«Слишком много иллюзий, — думает драматург. — Это так расслабляет. Кажется, что если проблему спрятать, то она исчезает».

— Наверное? — повторяет он вслух.

— Знаете, — смеётся Завирушка, — жизнь в монастыре так однообразна, что из неё можно было выкинуть целые недели, и я не заметила бы. С тяпкой в огород. С тряпкой в коридор. Принести чистую воду. Унести грязную воду. Растопить плиту. Потушить плиту. Лечь спать, проснуться и всё сначала.

— Неужели ничего, кроме этой рутины, в вашей жизни не было?

— Только монастырская библиотека. Настоятельница Кавалия разрешала мне читать не более двух часов в день, боясь, что я испорчу зрение, но иногда я прокрадывалась туда ночью и читала вместо сна…

— И какого рода литература привлекала ваше внимание, юная леди? Надеюсь, духовные трактаты о космической сути нефилимов?

— Боюсь снова вас разочаровать, господин Полчек, — весело смеётся девушка, — но увы, меня куда больше интересовали любовные драмы и героические приключения! В нашем монастыре весьма неплохая библиотека.

— Как любопытно. Можете назвать любимых авторов?

— О, разумеется! Например, комедия Доржа Маритиния «Суета вокруг тронов», зловещий роман Тайка Войдителя «Что мы творим во тьме», о тайной жизни драу, увлекательная история о приключениях тайного алхимика «К тяжёлому выбору»…

— О, я смотрю, юная леди, у вас недурной вкус! Рад услышать, что классические имперские драмы, выдержавшие тысячи постановок в разных театрах, до сих пор популярны у молодёжи.

— Ой, вы же говорили, что драматург! — всплеснула руками Завирушка. — Как бы я хотела хоть раз в жизни побывать в театре!

— В Корпоре правит Дом Теней, так что театров там более чем достаточно.

— Боюсь, — вздохнула девушка, — это развлечение не для послушниц из бедных монастырей. Я получу посвящение в птахи, пройду обучение, а потом меня отправят на служение куда-нибудь поближе к Краю и подальше от столиц. Нет, я не жалуюсь, господин, не думайте — я рада служить людям в любом месте, где смогу пригодиться. Но театры на пути духовного служения встречаются нечасто… О, вот и мой корабль! Благодарю вас, господин Полчек, вы были очень добры ко мне. Я не забуду вас в молитвах Вечне Нашёптанной.

— Счастливого пути, Завирушка, лёгкого служения. Один вопрос, на прощание: что вы помните о своих родителях?

— Ничего, совсем. Птахи меня нашли меня на берегу, мокрой и замерзшей, мне было на вид лет пять, и я ничего не помнила, даже своего имени.

— А какие-нибудь воспоминания из детства?

— Только монастырские. Я почему-то очень боялась темноты, и настоятельница всегда ставила мне в комнату толстую свечу из тюленьего жира. Та громко трещала и ужасно воняла, но я без неё не могла уснуть.

— Именно свечу, не магический светильник?

— Да, представляете? Только мне, у остальных послушниц были шары иллюзорного света. Шары дешевле свечей, но только если послушницы заряжают их сами. А я не могла, у меня совсем нет способностей, даже самых крошечных.

— Странно для птахи, — заметил Полчек.

— Ага. Девочки даже думали, что я притворяюсь. Однажды они специально погасили мне свечу и сказали, что если я не зажгу светильник, то так и буду сидеть в темноте.

— И ты не зажгла?

— Нет. Я так испугалась, что визжала, как резаная! А потом грохнулась в обморок.

— Бедная девочка, — посочувствовал Полчек.

— Когда очнулась, мне рассказали, что, пока я валялась, в монастыре погасли все светильники. Представляете?

— Серьёзно? Погасли светильники? — голос Полчека внезапно стал жёстким, его рука потащила из шевелюры крупную бирюзовую бусину, но девушка так увлеклась рассказом, что ничего не заметила.

— Все до единого! — рассмеялась она. — И потом два часа никто не мог их зажечь, даже настоятельница! Я думаю, это Вечна сделала, чтобы научить их не пугать маленьких! Я тогда решила, что вырасту и стану птахой, чтобы её отблагодарить.

— Обязательно станешь, — тихо говорит Полчек, — но не в этот раз…

Его тонкие, но сильные пальцы давят в пыль бусину, и некоторые причины меняются местами со следствиями, некоторые события происходят не в том порядке, в каком собирались, а на нити времени возникает маленький, почти незаметный узелок.

— Мой корабль! — в отчаянии вскричала Завирушка. — Он уходит!

Неуклюжий, но вместительный орденской паром медленно отваливает от пирса, влекомый буксиром кованых, и команда уже ставит паруса на мачтах.

— Кажется, ты всё-таки опоздала, — сочувственно говорит Полчек. — Паромы никого не ждут.

— Но ведь у меня было достаточно времени!

— Время очень странная субстанция, — сообщает хронург, теребя пальцами лишившуюся бусины косичку. — Его никогда не бывает достаточно. Либо слишком много, либо слишком мало.

— Но как же мне теперь быть?

— Это не единственный корабль, идущий в Корпору. Почти каждое судно, отваливающее от причала, как минимум заходит на остров.

— Вы не понимаете! У меня нет билетов и нет денег! У меня только орденское поручение! С ним я могла уплыть только на этом пароме! Как вы думаете, если я пообещаю весь рейс убирать, мыть посуду и полы, кто-нибудь согласится меня отвезти?

— Моряки не моют пол, а «драят палубы». Но дело не в этом. С таким подходом ты почти наверняка окажешься в трюме работорговцев ещё до вечера. Если не в котле на камбузе пиратов.

— Но что же мне делать?

— Паром вернётся. Орденские перевозчики неторопливы и тихоходны, заходят в каждый мелкий порт и стоят там подолгу, но недели через две ты сможешь сесть на то же судно по тому же поручению.

— Две недели! Вечна милосердная! Но вы правы, господин Полчек, — сказала Завирушка, вытирая рукавом мантии выступившие слезы, — жизнь не закончилась. Я пойду в здешний храм Вечны и покаюсь перед птахами. Может быть, мне простят мою беспечность и позволят пожить в храмовом общежитии на правах трудницы во славу нефилимову. Буду готовить для паломников, убирать, драить туалеты… Эх, а Корпора была так близко!

— Подождите, юная леди, — вкрадчиво говорит Полчек, — возможно, это не лучшее решение.

— Почему?

— Местные птахи ничего о вас не знают, для них вы посторонняя. Они могут решить, что, раз вы опоздали на корабль, то и посвящения не заслуживаете. Птахи считают, что одного шанса в жизни достаточно, и кто его упустил, тот не достоин иного. Такова воля Вечны. У вас просто заберут поручение и отправят обратно на север с первым же караваном.

— Вы правы… — севшим голосом признаёт девушка. — Это будет ужасно. Буквально конец всему. Но что же мне делать? Мне некуда больше податься.

— Знаете… — Полчек принимает задумчивый вид. — Вы же хотели хоть раз в жизни увидеть театр?

— Да, но…

— Никаких «но», юная леди! Я приглашаю вас на премьеру моей пьесы «Тихий ужас»! Она пройдёт сегодня вечером, в «Скорлупе».

— Скорлупе?

— Так называется здание, которое я купил для своего театра.

— Но я…

— Ни слова более! Девушка, прочитавшая столько классических драм, просто обязана ознакомиться с современной сценической школой! Поверьте, моё предложение не содержит ничего странного или предосудительного. Раз уж судьба свела нас сегодня, позвольте мне позаботиться о вас ещё немного!

***

Третий игрок:

— Мастер, могу я сделать бросок на проницательность? Мне кажется, хитрый дядин персонаж хочет надуть мою Завирушечку!

Мастер:

— Какая у тебя проницательность?

*Шорох бумаги*

Третий игрок:

— Где же это было… Вот: плюс три.

Мастер:

— Можешь сделать бросок. Тогда Первый игрок бросает убеждение.

*Стук катящихся кубиков*

Третий игрок:

— Тройка! Это много или мало?

Мастер:

— Первый игрок?

Первый игрок:

— Ха! Двадцать шесть!

Мастер:

— Итого шесть против двадцати шести. Ты ему полностью веришь, девочка!

***

— Почему-то я верю вам, господин Полчек, — вздыхает Завирушка.

— Вы не пожалеете об этом, юная леди!

Глава 4. Сорванная премьера

— Мастер, Мастер!

— Я занят, Пан.

— Но, Мастер, у нас…

— Потом, всё потом.

Козёл с досадой посмотрел вслед Полчеку, ведущему под локоток юную девушку в весьма потрёпанной и грязной мантии птахи.

— Опять Мастер кого-то притащил, — пожаловался он Спичке. — А нам мучайся.

— Он постоянно так делает, — невозмутимо сказала дварфиха, протирая стаканы, — пора бы привыкнуть.

— Налей мне виски, — попросил Пан.

— Ты демон в форме козла, — напомнила она. — Ты не ешь и не пьёшь.

— Тебе что, жалко? Выльешь потом обратно.

— Да на здоровье.

Дварфиха поставила на стойку стакан, плеснула туда из большой зелёной бутыли. Козёл протянул морду и с шумом втянул воздух широкими чёрными ноздрями.

— Отличный букет. Сивуха, торф, помёт каменного червя, древесина скального дуба, что-то ещё…

— Чешуя квиппера, я думаю. Это виски из Чёрных гор, воду для него набирают в подземных озёрах, там эти твари просто кишат. Говорят, пока вытягиваешь ведро, они успевают перегрызть ручку. Потому он такой дорогой.

— Пойду обрадую труппу, что у нас не только не хватает на премьере ключевого актёра, но и Мастер приволок очередного кота в мешке.

— Ты так переживаешь, как будто это в первый раз, — дварфиха вставила в горлышко бутылки воронку, примерилась к ней стаканом, подумала, вздохнула — и вылила стакан себе в рот.

Козёл проводил бурую маслянистую жидкость завистливым взглядом.

— Он же дорогой!

— Вот именно, — севшим голосом ответила Спичка. — Ух, забористо… Такой дорогой, что его ни разу никто за все годы не заказал. Всё, проваливай, мне надо притащить из подвала пяток бочонков эля покрепче. На премьерах зрителей одолевает страшная жажда.

— Волшебная сила искусства, — обиженно отвечает Пан. — Рад, что наши скромные сценические потуги хотя бы повышают твои продажи.

— Если бы не мой бар, — фыркает дварфиха, — вы бы давно умерли с голоду. Как ты думаешь, за счёт чего живёт наш театр?

— За счёт талантливых пьес нашего Мастера, моей гениальной режиссуры и моих великолепных иллюзий, прикрывающих унылую игру наших слишком много о себе возомнивших актёров?

— За счёт выручки с виски и эля, которые поглощаются здесь в процессе споров о том, как сильно вы облажались на очередной премьере: так же, как в прошлый раз, или превзошли себя в бездарности!

— Варгулью тебе в штаны, Спичка! — лишённый телесных жидкостей демон делает вид, что сплюнул, и возмущённо удаляется.

Дварфиха ехидно ухмыляется и возвращается к протиранию стаканов.

***

— Этот наряд тебе очень идёт, — поощрительно сообщает Полчек Завирушке.

— Спасибо вам, господин, — благодарит его девушка, — моя собственная одежда в ужасном виде, и я боялась испачкать стул в зале.

Драматург и Завирушка вернулись из внутренних помещений театра, и на девушке теперь золотистая длинная тога.

— Полчек, где ты это взял? — спрашивает Спичка.

— В старой гримёрке.

— По-моему, это как раз тот сценический костюм, которого обыскался Пан.

— Девушка чувствовала себя некомфортно, — отрезал Полчек, — её мантия провоняла тухлой рыбой. А у меня нет женской одежды. У тебя, кстати, тоже.

— Мы, дварфы, лишены гендерных предрассудков. У нас все ходят в штанах и кольчугах. Правда, — вздохнула Спичка с видимой досадой, — в последние двести-триста лет молодёжь всё чаще позволяет себе нарушать традиции. Дварфовские девушки иной раз бессовестно подкрашивают бороды и оплетают рукояти топоров возмутительно яркими шнурами. Не поверишь, Полчек, некоторые из них даже подстригают усы!

— Да-да, — отмахнулся тот, — разделяю твоё возмущение. Куда катится Альвирах? Но мне надо проследить за подготовкой к премьере. Пригляди за моей гостьей до начала спектакля, а потом направь в центральную ложу.

За кулисами мечется и истошно орёт Пан:

— Где эти мраковы тифлинги? Они только что были здесь!

— Надираются в баре, надо полагать, — отвечает Фаль.

— Я запретил Спичке наливать этим лабухам!

— Значит, надираются в каком-нибудь тёмном углу. Это же тифлинги.

— Я верю в гений Мастера, — мрачно сказал Пан. — И если он решил, что спектакль должен сопровождаться музыкой, так тому и быть. Но неужели нельзя было найти каких-нибудь других менестрелей?

— Каких? — разводит руками Кифри. — Бродячих табакси? Они бы подрали декорации и пометили занавес. Нормальные музыканты обязаны соблюдать условия Дома Теней и не станут играть в нашем театре. Потому что у нас, как тебе прекрасно известно, нет лицензии.

— Наш Мастер выше замшелой бюрократии! Он свободный творец! И найдите уже хотя бы тифлингов. Для провала вполне достаточно того, что у нас некому играть Мью Алепу!

— Полны тревоги речи режиссёра,

что мечется в кулисах как кентавр,

укушенный под хвост осою адской, — отметил Шензи.

— Однако же смешны его терзанья

служителям весёлой Мельпомены,

что смотрят на него с недоуменьем, — продолжил Банзай.

— Ведь этот истерический козлина

Встречает так любое исключенье

Из колеи унылого порядка, — закончил мысль Шензи.

— Мои сиблинги хотели сказать, — пояснил Эд, — что ни одна премьера у нас не прошла по плану. Но «Дом Живых» — театр импровизации, что не только позволяет нам не платить за лицензию Дому Теней, но и буквально обязывает выкручиваться на ходу, чтобы все решили, что так и было задумано.

— Да, Пан, — согласилась Фаль, — прекрати уже верещать и займись иллюзиями сцены.

— «Козлина!» «Верещать!» — обиженно трясёт бородой козёл. — Таково ваше уважение к моей гениальности? Да, я займусь иллюзиями! Но только потому, что без них ваша бездарность слишком очевидна.

— Вы готовы? — Полчек ворвался за кулисы. — Надеюсь, что да. Эта премьера перевернёт представление о театре! О ней будут спорить театральные критики от Всеношны до Корпоры. Так что только попробуйте мне залажать! И да, в центральной ложе у нас особая гостья. Вы знаете, что с ней делать.

— Но, Мастер, — ноет Пан. — Может быть, не на премьере? Всё и так идёт под хвост к табакси.

— Даже слышать ничего не хочу. Это важнее премьеры. Но это не значит, что вам позволено её испортить.

— Но у нас некому играть Мью! Вы сами изволили выгнать того болвана на утренней репетиции! У нас куда-то делись музыканты-тифлинги! У нас…

— Я нашёл их! — жизнерадостно докладывает Кифри.

Широкоплечий монах без усилия волочёт двух синекожих тифлингов. Одного за левую ногу, другого — за правую. Их витые рога царапают пол. Остальные четверо бредут сами, поддерживая друг друга и стукаясь лютнями.

— О, демоны Края! — восклицает в отчаянии Пан. — Они же в стельку пьяные!

— Всё нормуль, друг! — расплывается в улыбке один из тифлингов. — Мы в форме!

— Осталось понять, в форме чего… — уточняет его коллега и громко икает, испустив волну перегара.

— А я не в форме, — уныло отвечает третий. — Меня глючит говорящим козлом. Что было подмешано в виски?

— В него был подмешан тот эль, который ты пил после, — поясняет первый. — Меня тоже глючит говорящим козлом, но когда это нам мешало, коллега? Мы профессионалы!

— Мастер, — взмолился Пан, — может быть, ну её, эту музыку? Ведь мы же ставим не оперу! Зрители не поймут смешения жанров…

— Из смешения старого рождается новое, — твёрдо заявил Полчек. — Сценическое искусство нуждается в свежей форме! Я назову её «музыкал». Лёгкое, динамичное, народное по форме и возвышенное по содержанию действие однажды потеснит на сцене тяжеловесную пафосную оперу.

— А заодно вставит очередной фитиль в задницу Дому Теней, — буркнул тихо Пан. — Они нас и так еле терпят. Но, Мастер, эти тифлинги…

Полчек потянул с косички красную мелкую бусину. Она никак не хочет слезать и он, морщась, давит её пальцами прямо в причёске, посыпая воротник сюртука серой пылью.

— Э… Коллеги, — садится на полу только что лежавший в отключке тифлинг, — а как давно мы в последний раз пили?

— Чувствую себя невыносимо трезвым, — присоединяется к нему второй. — У нас что, ввели сухой закон?

— В глотке пересохло, как будто я неделю в завязке!

— Откуда тебе знать, каково быть в завязке неделю? Я тебя двух дней подряд трезвым не видел!

— Но, Мастер, у нас нет актёра на роль… — продолжает растерянный Пан.

— Придумайте что-нибудь. И не забудьте про мою гостью. И только попробуйте залажать мне первый в истории Альвираха «музыкал»!

***

Дрямс! — раздался в коридоре пронзительный жестяной дребезг, как будто столкнулись два огра с кастрюлями на головах.

— Первый звонок! — сообщила Завирушке дварфиха. — Тебе пора в ложу, девочка. Эй, куда прёшь, зелёный! — заорала она на пытающегося просочиться мимо полуорка. — Два напитка минимум!

— Кружку эля и стакан дварфовской косорыловки, — соглашается тот. — Эль без косорыловки — деньги на ветер.

— Кто-то же должен содержать эту богадельню? — жалуется Завирушке барменша. — Мы же не продаём билеты. Так что… Эй, ты, борода! Два напитка минимум!

— У такой прекрасной дамы хоть четыре! — галантно кланяется солидный седой дварф. — Ведь я не ошибся, передо мной дама?

— И ещё какая дамистая! — кивает Спичка. — Чего изволит почтенный?

— На ваш выбор, прелестница!

— Думаю, виски с Чёрных гор поразит вас своим изысканным букетом! Тонкие нотки аромата чешуи квиппера… — Спичка, ехидно улыбаясь в бороду, лезет под стойку за зелёной бутылью.

— Счёт его поразит ещё больше, — шепнул Завирушке на ухо тихо подошедший Полчек, — Спичка впаривает это дорогущее пойло всем своим поклонникам. А вам, юная леди, пора в ложу. Позвольте вас проводить.

— Два напитка минимум! — крикнула им вслед дварфиха.

— Но у меня нет денег… — расстроилась Завирушка.

— Моим гостям — за счёт заведения! — успокаивает её драматург.

— Тогда, если можно, два морковных смузи.

— Два чего? — Спичка еле поймала выпавший из рук стакан.

— Сделай ей, чего просит, — небрежно велел Полчек, увлекая за собой девушку, — и пусть кто-нибудь подаст в ложу.

— Что за хрень этот «морковный смузий»? — спрашивает дварфиха.

— Наверное, что-то с морковкой… — неуверенно отвечает отирающийся у стойки молодой маховик.

— Ясный хвост, — соглашается с ним зеленовато-бурый драконид. — Он же морковный!

— Какой идиот будет класть в напитки морковку? — вздыхает дварфиха. — Так, Ланхарет, — обращается она к маховику, — у тебя, конечно, опять нет денег на выпивку?

— Уважаемая дварфиха знает, что наш народ, в силу своей связи с Вечной…

— Связи с игрой в кости, ты хочешь сказать? — обрывает его Спичка. — Так вот, если хочешь получить свои два стакана бесплатно, метнись феечкой и притащи мне морковку. Успеешь до третьего звонка — победил. Время пошло!

***

— Эта ложа в вашем распоряжении, юная леди, — галантно отодвигает стул Полчек, — прошу!

— Мне так неловко, вы уделили мне столько внимания, господин… Наверное, мне было всё же лучше пойти в храм Вечны…

— Считайте, что это мой каприз. Повторю, это совершенно ни к чему вас не обязывает. Что же касается храма Вечны Нашёптанной, то он стоит на своём месте уже не первую тысячу лет, и, скорее всего, в ближайшие дни никуда не денется. Вы сможете отправиться туда в любой момент, если вам так будет угодно. А сейчас позвольте вас оставить, мне нужно проконтролировать подготовку к спектаклю.

— Благодарю вас, господин Полчек.

— Ах да, — обернулся драматург уже на выходе из ложи. — Наш театр — зона свободного искусства. Потому, что бы ни произошло, не пугайтесь. Это просто импровизация. Я считаю, что будущее за новыми формами.

Завирушка с интересом смотрит на то, как заполняется зрителями зал. Скорлупа — большое старинное здание имперского периода, привести его в порядок целиком потребовало бы огромных средств, которыми потомок исчезнувшего Дома Кай не располагал никогда, поэтому под театр выделен бывший крытый атриум, в котором разместили полукругом ряды лавок и выстроили небольшую сцену. Сегодня, кажется, в зрительный зал набилось куда больше народу, чем он вмещает.

— Опять Полчек выдумал что-то новое, — слышит она тихие разговоры внизу, за ограждением своей ложи.

— По-моему, он просто выпендривается, — отвечают невидимому для неё зрителю.

— А вот и нет, — смеётся кто-то третий, — он просто уклоняется от покупки лицензии. Если Полчек будет ставить обычные пьесы, к нему рано или поздно придут из Дома Теней. А так он всегда может сказать: «Ну какой же это театр? Это даже на ярмарочный балаган не тянет…»

— Ничего вы не понимаете! — подключается к беседе очередной театрал. — Дело не в деньгах! Лицензия требует соблюдения канона. А пока её нет, можно экспериментировать! Полчек — смелый новатор. Если бы ему были нужны деньги, он бы просто отменил бесплатный вход.

— При таких ценах на напитки ему никакие билеты не нужны, — ворчат внизу, — я остаюсь при своём мнении, он просто выпендривается.

— А я думаю, что Полчек — гений! — горячится оппонент.

Завирушка так и не узнала, чем кончился этот интересный спор, потому что раздалось троекратное жестяное бряканье, и перед сценой стали разгораться магические огни рампы.

***

— Много народу? — страдальчески спрашивает козёл.

— До огровой задницы, — сообщает подглядывающая из-за занавеса Фаль.

— Это будет не просто провал, а провалище, — уныло говорит Пан. — Мы в полной жопе. Нам нужно, чтобы лабухи не облажались. Нам надо как-то успеть сменить декорации после первого акта. Нам нужна Мья. Нам нужно проверить гостью Мастера… Но больше всего нам нужна Мья. Может, правда, поставить столб с глазами?

— Не, — отвечает уверенно Фаль, — спеть за неё, допустим, можешь ты. Но она должна хоть как-то двигаться, иллюзией нужного эффекта не добьёшься. Слушай, какое знакомое платье вон там, в первой ложе! Это не его ты искал?

— А ну-ка, подвинься… — Козёл отодвинул Фаль от прорехи в занавесе. — Точно, оно. Как оно попало к гостье Мастера?

— Не знаю, но у меня возникла интересная мысль… Это же платье, в котором должна была быть Мья Алепу…

— Ты хочешь сказать…

— Почему нет? Что мы теряем?

— Примерно всё, — злобно отвечает Пан. — Мастер нас убьёт.

— Он нас убьёт, если мы залажаем премьеру. А мы её, считай, уже залажали. Значит, мы обречены. Как говорят хобгоблины: «Путь актёра — это путь провала. Веди себя так, будто тебя уже с позором уволили и выкинули из театра с ликантропьим билетом».

— Хобгоблины говорят: «Путь воина — путь смерти». Но я понял, о чём ты, Фаль…

***

— И что ещё кладут в этот мраков смузий? — ворчит Спичка, быстро шинкуя на стойке морковку лезвием секиры.

— Может быть, виски? — осторожно предполагает маховик.

— Как изящна ваша секира, о несравненная! — от всей души хлопает себя короткопалой ладонью по богатой золочёной кирасе пожилой дварф. — Какой мощный обух, какой тонкий подток! Я готов созерцать её совершенные обводы вечность! Могу ли я осмелиться предложить продемонстрировать вам свою? Она уже не так блестит полировкой, как раньше, но ещё весьма крепко насажена на древко!

— Экий вы шалун! — грозит ему пальцем Спичка. — Сейчас не время для любезностей. Я заканчиваю после полуночи, можете пригласить меня в таверну. И, чем нефилим не шутит, может быть, у вас будет шанс похвастаться оружием. Девушке бывает так одиноко в большом городе… Значит, говоришь, виски?

— Виски уместен в любых напитках, — убеждённо отвечает маховик.

— Но не стоит умалять и значение эля! — не соглашается с ним дварф. — Ибо что есть виски, как не божественный концентрат тех же ячменя и солода?

— Добавлю и того, и другого, — решается дварфиха, сметая в стаканы рубленную морковь. — Гостям Полчека всё самое лучшее.

Она заливает корнеплод элем, доливает до верху виски, осторожно перемешивает толстым коротким мизинцем, и задумчиво облизывает его, вызвав сладострастный вздох дварфа.

— Как по мне, морковка только всё портит, — сообщает она. — Но молодёжь вечно пьёт всякую модную дрянь. Отнесу в ложу, не шалите тут.

— Твой смузий, девочка, — дварфиха решительно всучивает Завирушке по стакану в каждую руку.

Та растерянно смотрит, куда бы их поставить, но столика в ложе нет.

— Пробуй! — требовательно говорит Спичка. — Я должна убедиться, что ты получила то, что хотела.

Завирушка отхлёбывает большой глоток и застывает, выпучив глаза.

— Тебе вкусно? — угрожающе спрашивает дварфиха. — Я старалась!

— О… Очень… — давится, но глотает девушка.

— Это то, что ты хотела?

— Э… Да, почти…

— Почти? Да ты, я смотрю, не пьёшь… Невкусно?

Завирушка делает над собой усилие и под пристальным взглядом Спички глотает ещё.

— Я всё правильно сделала? — барменша упирает толстые волосатые руки в бока.

— У нас…обычно… морковку крошат мельче, — испуганно пищит Завирушка, на всякий случай делая ещё один глоток. — Но так даже лучше, спасибо!

— Я решила, что так её будет легче выплёвывать.

— Да, да, госпожа Спичка, вы совершенно правы! — торопливо кивает девушка. — Даже не знаю, почему никто раньше до этого не додумался!

— Потому что я лучшая барменша на побережье! — гордо сообщает Спичка. — Вкусно?

— Очень, — Завирушка делает ещё глоток, мысленным усилием удерживая вылезающие из орбит глаза, — лучший смузи в моей жизни!

— То-то же! — дварфиха гордо удаляется из ложи, и девушка облегчённо выдыхает.

Мир вокруг неё начинает слегка покачиваться, она ещё раз оглядывается в поиске поверхности, на которую можно поставить стаканы, но, не найдя, продолжает сидеть, держа их в руках.

— Лучший смузий на всём континенте! — гордо сообщает она маховику. — Так-то! Надо будет в меню внести.

— Прекрасная дама прекрасна во всём! — галантно подтверждает пожилой дварф.

***

Занавес начинает раздвигаться, открывая сцену. На ней интерьер роскошной виллы в Диаэнкевале, что подчёркивается обильными колоннадами на заднем плане (толстые палки, нарубленные Спичкой и покрашенные в белый цвет, которые прикрывает магия иллюзий). Тифлинги, сидящие на краю сцены, свесив ноги в зал, берутся за лютни и начинают играть. К стоящему возле камина высокому мужчине (его играет прикрытый иллюзией Эд) стремительно шагает из-за кулис статная красивая женщина в мантии птахи, и никто не смог бы заподозрить в этой красавице крошечную гномиху на ходулях.

— Ничтожный муж, немедля признавайся,

куда ты дел прекраснейшую Мью!

Ты не юли, не ври, не отпирайся,

иначе я сейчас тебя убью! — поёт женщина громким и решительным голосом.

— Как ты могла вот так сюда явиться?

Мои и так решенья нелегки.

Моя жена теперь будет молиться,

в монастыре замаливать грехи! — поёт в ответ мужчина.

Завирушка понимает, что видит историю о тайной любви Падпараджи, а это муж Мьи Алепу, Катигон, отославший её в дальний монастырь за измену.

Зрители внизу волнуются, переглядываются, некоторые даже вскакивают.

— Петь на сцене? В обычной пьесе, не опере? — доносятся до девушки удивлённые восклицания.

— Чудовищное поругание канона! Я немедленно ухожу! — заявляет кто-то громко, но уходящих единицы, остальные продолжают смотреть.

Меж тем, на сцене разворачивается драма: Падпараджа обвиняет мужа в том, что всё, чем он владеет, включая эту виллу, принадлежит Мье, которая как оперная дива получала богатые дары от поклонников её таланта. Муж, ничуть этого не отрицая, напоминает, что по законам Диаэнкевала является распорядителем имущества семьи, а супруга полностью в его власти. Тем более, уличённая в измене супруга.

— Тебе плевать на то, что изменила!

И никогда её ты не любил!

Твоя жена богатства накопила,

а ты теперь их подло захватил! — не сдаётся Падпараджа, взывая к совести и чести, которые у негодяя явно отсутствуют.

Катигон Алепу глумится над женщиной и требует денег за то, чтобы сказать, где именно теперь Мья, но решительная Падпараджа приставляет ему к горлу кинжал, и он сдаётся, называя монастырь, в который сослал бывшую жену.

— Моя супруга принесла обеты,

и не вернуть тебе её страстей.

Там птахи бродят, в мантии одеты,

и не пускают там мирских гостей… — издевательски поёт он на прощание, когда Падпараджа удаляется со сцены.

***

Действие так захватило впервые оказавшуюся в театре Завирушку, что она забыла, где находится, полностью погрузившись в драму, и совершенно не заметила, как опустошила оба стакана. Это привело её в такое непринуждённое состояние духа, что, обнаружив в ложе большого чёрного козла, девушка восприняла это совершенно как должное.

— Я вижу перед собой гостью Мастера Полчека? — осведомился козел.

— Меня зовут Завирушка, — рассмеялась та, ничуть не удивившись. Сейчас ей всё казалось смешным, даже говорящий козёл.

— Я Пан, здешний режиссёр, и нам срочно нужна ваша помощь. Мастер Полчек в курсе, — сказал тот, отводя глаза.

— Конечно, что угодно! — немедленно согласилась девушка. — У вас такая смешная бородка, вы знаете? Как у козла! Можно вас погладить?

— Пойдёмте со мной, и я, может быть, позволю. Быстрее, нам надо успеть, пока меняют декорации перед вторым актом!

Завирушку быстро вели тёмными узкими коридорами, и вскоре она полностью потеряла представление о том, где находится, но продолжала держать в руках стаканы. Туда она во время представления сплёвывала морковку, признав, что, когда та порезана крупно, это действительно гораздо удобнее, а потом по пути просто не попалось столика, на который их можно было бы поставить.

— Сюда, сюда, осторожнее, ступенька! — направляли её какие-то нечёткие тени в полумраке, и ей становилось смешно от того, что она не может на них сфокусироваться.

— Вы знаете, что двоитесь? — спросила она у теней, смеясь.

— Святые нефилимы, да она ещё и пьяная в стельку! — воскликнул кто-то шёпотом.

— Ничего, ничего, два акта продержаться, всего два акта! Давайте, барышня, сюда, тут лесенка! Всё, пришли.

— Сейчас откроется занавес, будет очень светло, но ты не пугайся, ты будешь под иллюзией! — инструктирует её женский голос. — Петь за тебя будет Пан, ты только шевели руками и открывай рот. Почти ничего делать не надо, а если что, я подскажу. Меня Фаль зовут.

— Я Завирушка. А почему я тебя не вижу?

— Потому что темно.

— Я раньше боялась темноты, представляешь? — признаётся девушка. — Но потом переросла. Теперь не боюсь, совсем!

— Очень за тебя рада. Помолчи пока, ладно?

— Сцена на башне, труппа! — слышится голос откуда-то снизу. — Всё, занавес, поехали!

В глаза Завирушки ударил свет магической рампы, грянули по струнам менестрели, а когда она проморгалась, то увидела, что стоит на башне монастыря, а рядом с ней…

— Падпараджа? Верховная Птаха? — шепчет девушка недоверчиво, но та не обращает на неё внимания, обращаясь мимо, в зал:

— Моя любимая, моя ты Мья Алепу!

О, как печально видеть тебя здесь!

Я за тобой прошла сюда полсвета,

чтоб принести тебе благую весть! — запела Фаль.

— Я стала Мьёй! — говорит сама себе Завирушка, не особенно удивляясь этому факту. — А значит, я люблю Падпараджу! Как удивительно!

Но вместо этого раздалось пение, которое, благодаря магии иллюзий, доносится как бы из её рта:

О Падпараджа, кровь моего сердца!

Зачем ты здесь, в обители скорбей?

В моей душе теперь закрыта дверца,

там с каждым днём становится темней…

От понимания, что она сейчас отвергает любовь всей жизни, Завирушке вдруг становится очень грустно, и на глазах выступают слёзы. Но поющий за неё голос безжалостен — он объясняет, что их связь преступна, что она не может позволить любимой загубить своё великое будущее ради любви, что готова прожить всю жизнь в монастыре, а Падпараджа должна посвятить себя величию Империи.

К концу этой арии Завирушка уже плачет в три ручья, так ей жалко себя и Падпараджу.

— Бедные мы бедные, за что же так? — приговаривает она тихо. — Неужели нельзя ничего придумать?

К счастью, решительная Падпараджа не зря к концу жизни фактически возглавляла Империю. Она не из тех, кто готов отступиться из-за какого-то там монастыря. Её ария воодушевляет и ниспровергает, сотрясает стены и потрясает устои:

— Зачем нужна Империя без счастья?

Зачем нужна мне жизнь без тебя?

Пускай придут и беды, и ненастья,

на всё готова я, тебя любя!

Завирушка, растроганно рыдая, лезет целоваться к Фаль, рискуя опрокинуть её с невидимых ходулей, та изо всех сил её незаметно отталкивает:

— Да успокойся ты, дура! Грохнемся же сейчас! Дай сцену закончить! Стой спокойно!

Падпараджа вынужденно изображая объятия любовников, а на самом деле цепляясь за Завирушку, чтобы не упасть, торопливо допевает о том, что она готова пренебречь своей будущей карьерой ради любви, а если обеты этого монастыря так тяготят любимую Мью, то гори он синим пламенем!

Внизу башни вспыхивает иллюзорное пламя, девушки поют заключительную песню любви и верности — всё ещё обнявшись, потому что Фаль потеряла одну ходулю, — потом занавес опускается и воцаряется темнота.

***

— Падпараджа! Такая красивая! Такая гордая! Я так её люблю! — сообщает Завирушка, размазывая по лицу слёзы. — Она! Ради меня! Монастырь! Но как же она теперь? Как же мы? С ней?

Девушку под руки сводят вниз по лестнице.

— Как глубоко вошла в образ, — скептически замечает Пан. — Клещами не вытащишь. И заберите кто-нибудь уже у неё стаканы! Я замучился их иллюзией прикрывать!

— А у меня всё платье в морковке! — пожаловалась Фаль. — Какой дурак кладёт в напитки морковку?

— Ничего, ничего, — приговаривает козёл, — как-то справились. Сам себе не верю, честное слово. Фаль, вон твоя ходуля, переодевайся в морское бегом! Декорации, где декорации? Шензи, Банзай — тащите сюда палубу! Убирайте башню! Готовим сцену на корабле! Кифри, ты ещё здесь? Бегом переодеваться в Дебоша Пустотелого!

Со слабо сопротивляющейся Завирушки ловко стащили золотую тогу, быстро облачив в морской костюм, и она стала похожа на очень молодую и очень растерянную юнгу.

— Спокойно, спокойно! — уговаривает её козел. — Ты отлично справляешься для первого раза. Только не лезь больше к Фаль целоваться.

— Но моя Падпараджа… — стонет Завирушка.

— С ней всё будет хорошо… По крайней мере, пока она не окажется подвешенной на больших пальцах. Вот, становись сюда. Тут нос корабля. Точнее, станет им, когда я наложу иллюзию. Фаль… То есть твоя любимая Падпараджа…

— Люблю её! — согласилась Завирушка.

— Очень славно, — не спорит Пан, — так вот, она обхватит тебя за талию, а ты раскинь руки, и чуть наклонись вперёд, как будто летишь. Понятно?

— Но я не умею летать!

— Не летишь, а как будто летишь! Очень трогательная сцена, что бы ты понимала. Она ещё станет классикой. Все готовы? Третий акт, сцена на корабле, занавес пошёл! Пошёл занавес!

Резанул по глазам свет магической рампы, и магия иллюзий превратила треугольную дощатую платформу с невысоким ограждением из тонких планок в режущий море нос корабля. Закричали чайки, заплескали волны, Падпараджа запела о настоящей свободе, которую даёт только настоящая любовь, Мья вторит ей, а Завирушка снова рыдает, на этот раз от счастья. Она соединилась с любимой, они вместе навсегда, что может быть лучше? Девушка стоит, раскинув руки, на носу корабля, над ней синее небо, под ней синее море, любимая рядом, будущее прекрасно!

Падпараджа сообщает, что Мью приговорили к смерти за сожжение монастыря, но волноваться не следует — ведь они сбежали, и теперь станут пиратами! Их корабль уже приближается к пиратскому острову Большой Бушприт, где они вольются в пиратское братство — и, наверное, сестринство, — и никто более не попрекнёт их за их любовь!

— Небо уронит ночь на ладони!

Нас не догонят! Нас не догонят! — поют они хором.

Когда песня заканчивается, к ним подбегает матрос — его играет Шензи — и сообщает, что глава пиратов, капитан-андед Дебош Пустотелый, уже прибыл к ним на борт, чтобы поприветствовать знаменитую Падпараджу и не менее прославленную Мью Алепу. Завирушка неохотно отворачивается от океана и видит, как из-за кулис выходит высокая зловещая фигура. На самом деле это Кифри, но мастерская иллюзия показывает лицо-череп под чёрной треуголкой, где в чёрных провалах глазниц знаменитого капитана-андеда сияют красные огоньки его проклятой сущности безжалостного лича. Говорят, левую ногу ему отсекли освящённым оружием, поэтому некромантия не может её вернуть. Вместо ноги у Дебоша Пустотелого деревянная колодка. Скырлы-скырлы, зловеще скрипит она при каждом шаге. Скырлы-скырлы.

Увидев это, Завирушка замирает, бледнеет и начинает истошно визжать.

Корабль превращается в наскоро сколоченный помост. Исчезает океан, небо, облака на нём. Красавица Падпараджа становится гномихой на ходулях. Капитан-андед снова Кифри с привязанной к ноге деревяшкой, роскошные костюмы обратились в поношенные старые тряпки, лишь отдалённо напоминающие себя иллюзорных. Но этого никто не видит, потому что гаснут магические фонари рампы, исчезает освещение в театре, с тихим хлопком пропадает свет в уличных фонарях, удивительным образом меняются фасады старых домов, чьи владельцы экономили на штукатурке, рассчитывая на работу магов… Пролетающий над Портом Даль грифон увидел бы сверху большой чёрный круг в ярко освещённом вечернем городе. И центром этого круга стала тёмная громада Скорлупы.

Завирушка прекращает кричать и валится в обморок.

Глава 5. Моряк на деревянной ноге

— …А потом эта дура заверещала, как банши, и всё пошло по сатировой флейте, — закончил свой рассказа Пан. — Не знаю, Мастер, этого ли эффекта вы добивались…

— Зачем вы потащили её на сцену?

— Ну, у нас как раз не хватало Мьи, а она как раз оказалась в платье…

— Уйди с глаз моих, — сказал Полчек устало.

— Он нас не убьёт! — заявил козёл труппе, ожидающей его в баре. — Думаю, он это всё специально придумал.

— Зачем? — удивился Кифри. — Зачем Мастеру срывать собственную премьеру?

— Наш Мастер знает, что искусство

пора избавить от иллюзий,

скрывающих актёров лица, — сказал Шензи.

— Ужель не было вам обидно,

что ваш талант преображенья

сокрыт магичеством банальным? — добавил Банзай.

— Не в этом ли сокрыта тайна

великой миссии, которой

наш Мастер издавна привержен? — подытожил Шензи.

— Мои сиблинги хотели сказать, что Мастер Полчек хочет избавить театр от магии иллюзий, — пояснил Эд. — Неужели тебе, Фаль, не обидно, что никто не видит на сцене тебя, а только магию иллюзий твоего демона? Неужели ты не смогла бы сыграть Падпараджу без этого? Сыграть так, чтобы все забыли, что ты гномиха на ходулях, и видели только сценический образ?

— Но театр всегда строился на иллюзиях!

— Не всегда, — заметила Спичка, подсчитывающая выручку за стойкой, — только с тех пор, как все театры континента обязали получать лицензии Дома Теней. Это они ввели канон, обязывающий, в том числе, к использованию магии иллюзий.

— Ну да, — кивнул рогатой башкой Пан. — Магия иллюзий — ключевая Марка Дома Теней. Через неё они контролируют всю сферу развлечений. Хочешь использовать — плати. Не хочешь — лицензии тебе не видать. А без лицензии можно только любительские постановки с бесплатными билетами.

— О, так наш Мастер… — начала Фаль.

— …Вовсе не филантроп, — басовито засмеялась Спичка. — Просто он не любит Дом Теней и не хочет им платить.

— Получается, если ему удастся продвинуть идею «театра без иллюзий»…

— Да, Фаль, карманы Дома Теней могут изрядно похудеть. И они не будут счастливы, поверь.

— Наш Мастер — великий человек! — сказал Кифри убеждённо. — Я всегда знал, что он хочет сделать Альвирах лучше.

— Во всяком случае, — хмыкнула в бороду дварфиха, — он сделал нам отличную кассу. Вы бы видели, что тут творилось после премьеры!

— Нас проклинали? — мрачно спросил Пан.

— Не без того, — кивнула барменша, — но какие были споры! Когда свет зажёгся, театралы собрались у стойки и давай орать друг на друга! «Полчек просто издевается!» «Полчек перешёл черту!» «Нет, Полчек опередил время!» «Полчек устроил гениальный перфоманс!» «Полчек сорвал иллюзии, скрывающие прогнившую суть театра…»

— Кстати, о прогнившей сути, — раздался строгий голос из коридора.

— Мастер, вы здесь? — засуетился козёл. — А мы тут…

— Я не мог не отметить, — сказал сурово драматург, — что, когда иллюзии исчезли, наш занавес оказался вовсе не так свеж, как мне представлялось. И стулья в зале оказались весьма не новы. Что же касается стен и потолка атриума, они выглядят просто угрожающе. Однажды обвалившаяся с них штукатурка погребёт кого-нибудь внизу. Хорошо, если вас, а если зрителей? Также хотелось бы обратить ваше внимание на состояние фасада. В этой стадии разложения он может посрамить физиономию матёрого андеда. Я неоднократно давал распоряжения выделить из доходов театра сумму на ремонт, замену занавеса и сценического гардероба, но вы, как я смотрю, предпочли обойтись бесплатной магией иллюзий…

— Выделить сумму из чего? — перебила его Спичка.

Полчек повернулся к ней и вопросительно поднял брови.

— Давай отойдём, — предложила дварфиха. — Нам, кажется, есть что обсудить.

В кабинете Спичка непринуждённо развалилась в кресле, натужно заскрипевшем под её могучей фигурой. Полчек встал перед ней с лицом строгим и требовательным, но дварфиху это ничуть не смутило.

— Мальчик мой… — начала она.

— Я не мальчик и не твой, — раздражённо перебил её драматург. — Я владелец этого театра.

— Полчек, ты владелец финансовой дыры в моём кармане. Не надо делать страшные глаза и шевелить бровями. На ту, кто менял тебе пелёнки, это не подействует. Вспомни, кто тебя растил, пока твоя мать предавалась душевным терзаниям и проматывала остатки состояния Дома Кай в сомнительных инвестициях?

— Я помню, что ты была моей няней, Спичка, и я благодарен тебе за всё, что ты сделала для Дома. Но…

— Нет уж, дослушай, мальчик мой. Я долго молчала, но когда-то же надо макнуть тебя головой в реальность? Ты можешь сколько угодно корчить из себя демиурга Дома, но скажи правду хотя бы сам себе. Фактически Дома Кай нет уже третье поколение. А после того, как твоя мать отказалась от имени и подалась в птахи, его нет и формально.

— Я не простил ей этого.

— Прекрати, она спасла вам жизнь. Уж как смогла и сумела. Нельзя было вечно скитаться с мишенью на спине. Нет Дома — нет претензий. Может быть, это не идеальное решение, но она была одинокой, всеми брошенной вдовой с ребёнком, за которой охотился самый сильный Дом Альвираха. Не суди её строго, она просто устала бояться.

— Не лезь в это, Спичка.

— Я не лезу. Но напоминаю, что ты просто Полчек, а не Полчек Кай, даже если тебе нравится так представляться.

— Пока я жив, Дом Кай существует. Даже если это кому-то не нравится.

— Не будем заниматься софистикой. Вернёмся к финансам. Всё то, что не успела растранжирить твоя мать, ты вбухал в покупку Скорлупы и превращение её в театр.

— Неужели всё?

— Если честно, мне даже пришлось добавить из своих.

— Не знал.

— Ты всегда крайне небрежно относился к деньгам. Например, ты не в курсе, что уже много лет как банкрот. Я содержу тебя, Полчек. На доходы от моего бара. Я оплачиваю твои счета, плачу твоим актёрам, кормлю твоего маразматика-дворецкого, покупаю тебе еду и вино.

— Не знаю, что и сказать.

— А ты не говори, ты послушай. Я ведь ещё молодая дварфиха, мне и трёхсот нет…

— Есть.

— Заткнись. Совсем чуть-чуть есть, говорить не о чем. Так вот, я ещё не старая дварфиха, но вместо того, чтобы устраивать свою личную жизнь, уже столько лет нянчусь с тобой. Не то чтобы я жалею. Я многим обязана твой матери и привязалась к тебе, мой мальчик. Но какого демона ты творишь?

— О чём ты, Спичка?

— О твоей безумной идее отомстить Дому Теней.

— Они…

— Я знаю, что они сделали! Но та кровь давно высохла! Твои предки просрали Дом Кай, твоя мать официально его похоронила, успокойся и забудь.

— Никогда!

— Я уже молчу о том, что твои капризы дорого нам всем обходятся. Мне дорого обходятся. Твои лазутчики, твои осведомители, твои «певчие пташки» — всё это высасывает последние средства. Ты спрашивал, почему вместо ремонта Скорлупу прикрывают иллюзиями? Именно поэтому — у нас нет денег. Мы еле сводим концы с концами. Но дело даже не в этом. Ты сказал, что никогда не забудешь Дому Теней того, что ни сделали с Домом Кай? Так вот, у Дома Теней тоже отличная память. Тебя не трогают, тебе позволяют смешные шалости с лицензией и мелкое хулиганство против канона до тех пор, пока ты никто. Слишком мелкая букашка, чей писк сильных мира сего развлекает, но не беспокоит.

— Мелкая? — оскалил острые зубы Полчек.

— Именно. Не переоценивай себя. Но… Скажи мне, мальчик, на этот раз ты нашёл? Эта девчонка — та самая?

— Не знаю, Спичка. Ты сама всё видела.

— Я не знаю, что я видела. Но дело в том, что это видела ещё куча народа. И не все они идиоты, болтающие о постмодернизме и новых формах в искусстве. Кто-то припомнит, что было сегодня в порту, кто-то ещё не забыл о Доме Кай, кто-то просто прочитает твоё имя на афише, а кто-то сложит два и два и доложит результат куда следует…

— Нет ещё никакого результата, Спичка.

— А ты думаешь, что они будут ждать, пока он появится? Или раздавят надоедливую букашку заранее?

— И что ты предлагаешь?

— Оставь это, Полчек. Если все начнут мстить друг другу за обиды времён падения Империи, во что превратится Альвирах?

— А во что его превратил Дом Теней, Спичка? В одну сплошную иллюзию, лицензию на которую выдают они же?

— Мальчик мой, не надо громких слов. Я ничего не понимаю в искусстве, но балаболы у бара твердят, что ты талантлив или, по крайней мере, оригинален. Споры вызывают жажду, эль приносит деньги, театр худо-бедно живёт. Занимайся драматургией, не лезь в политику. Против Дома Теней не вывезла даже твоя любимая Падпараджа, а уж она-то была покрепче всех, кого я знала.

Дварфиха Горелая Спичка встала с кресла, потянулась, хрустнув спиной, и, помахав на прощание крепкой рукой, вышла из кабинета. Полчек рухнул на нагретое место и задумался.

— Франциско!

— Да, господин! — гоблин, кажется, просто материализовался возле кресла. (Это загадочное умение присуще гоблинам-дворецким, но полностью отсутствует у других гоблинов. Удивительный феномен ещё ждёт своего исследователя.)

— Сколько у нас денег?

— Нисколько, господин. Прикажете обратиться к мадам Спичке?

— Нет. Принеси мне вина. Вино-то хоть у нас есть?

— Мадам Спичка заботится, чтобы ваш личный бар не пустовал. Бокал? Два?

— Бутылку. Мне надо многое обдумать.

***

Завирушка пришла в себя в пустой, сумрачной и изрядно пыльной комнате. Она лежит на пыльной кровати, укрытая пыльным одеялом, солнечный луч, прорвавшийся через прореху в пыльной занавеске, подсвечивает плавающие в воздухе пылинки.

Девушка чихнула и спросила вслух:

— Почему утро? Был же вечер… Почему я здесь? И где это «здесь»? Вечна Милосердная! Я опоздала на корабль! — она подскочила на кровати и со стоном рухнула обратно. — И почему у меня так трещит голова?

— Потому что ты вчера накидалась, как огр-грузчик после смены, — раздался голос сбоку и снизу.

Без ходуль гномиха если и возвышается над кроватью, то только за счёт кончиков острых ушей.

— Ты, кажется, Фаль, — неуверенно сказала Завирушка. — Я тебя откуда-то помню.

— Откуда-то? — засмеялась та. — Какая ветреная особа! Вчера лезла целоваться, как озабоченный полурослик, а сегодня «откуда-то помню»?

— Ой… — Завирушка густо, багрово покраснела. — Я, правда, забыла. Всё как в тумане.

— Потому что ты была пьяна, как упавший в кружку с элем пикси.

— Я же не пью!

— Да? А так и не скажешь… Ладно, Мастер Полчек просил сообщить, когда ты проснёшься. Вода в кувшине на столике. Налить, или сама дотянешься?

— Налей, пожалуйста… И извини. Ну, за вчерашнее.

— Без проблем. Меня не удивишь пьяными поцелуями. Трезвым я бы удивилась больше. Вот тебе вода, а я пойду.

— Подожди, — Завирушка жадно выхлебала стакан, — уф-ф… Скажи, а Господин Полчек — он какой?

— Мастер — гениальный драматург и великий реформатор, — назидательно сказала Фаль. — Он мудр и талантлив. Нам всем повезло работать с ним в театре.

— Нет, я… Какой он человек? Чего от него ожидать? Что он любит? Чего не любит? Есть ли у него… ну… отношения?

— А, вот ты о чём! — рассмеялась Фаль. — Мастер одинок, но вряд ли его привлечёт в этом качестве юная птаха.

— Я не… — Завирушка покраснела ещё сильнее.

— Не бойся, девочка, — гномиха протянула тонкую руку и похлопала девушку, где дотянулась, по ноге. — Полчек полон тайн и загадок, но он определённо не ест детей. Я бы заметила.

***

— Я, правда, почти ничего не помню, — признаётся Завирушка Полчеку.

Она переоделась обратно в мантию, которую кто-то постирал и зашил (это был Кифри, который по привычке любит возиться с чужими вещами), они сидят в кабинете, гоблин подал чай и булочки, обстановка располагает к откровенности.

— Хоть что-нибудь, — благожелательно кивает Полчек, — мне пригодится что угодно.

— Простите, господин, но меня так увлекло ваше замечательное представление!

— Не подлизывайтесь, юная леди.

— Это правда! — вспыхнула Завирушка. Кажется, сегодня она за одно утро краснела чаще, чем за всю предыдущую жизнь. — Это какая-то магия! Я как будто провалилась в это действие. Я была Мья Алепу, я любила Падпараджу, мы сожгли монастырь, мы бежали к пиратам, мы…

— И что было дальше?

— Не знаю. Как в порту — что-то увидела, но что? Не помню, простите.

— В обоих случаях есть только одно сходство — ты увидела моряка на деревянной ноге. Это ни о чем тебе не напоминает, может быть, что-нибудь из детства?

— Простите, господин Полчек, я совершенно не помню ничего до монастыря, а там не было никого на протезе, я бы запомнила.

— Сейчас не часто встретишь деревянные ноги, — кивнул он, — заклинания регенерации дороги, но мало кто предпочтёт мучиться, но не заплатить. И всё же… Посмотри туда!

Полчек сказал это неожиданно резко, командным тоном, Завирушка повернула голову за его рукой, и….

— Что же она так орёт? — поморщился, потирая уши, Кифри, с которого слетела иллюзия Дебоша Пустотелого. — Ну и голос…

— Позови кого-нибудь, пусть отнесут девочку обратно в кровать. Надеюсь, на этот раз она придёт в себя быстрее.

— Я отнесу, — в дверях стоит Спичка.

— Хорошо. Тогда ты, Кифри, скажи Пану, чтобы он обновил иллюзии на фасаде. Ещё штрафов от города нам не хватало.

Дварфиха, укоризненно косясь на Полчека, подняла на руки лёгкую девушку и удалилась с ней в коридор. За ней ушёл Кифри.

— Франциско! — позвал Полчек, рассматривая дыру на потёртом обшлаге сюртука.

— Да, господин?

— У меня нет костюма приличнее?

— Нет, господин. Но немного магии иллюзий…

Полчек проводит по рукаву ладонью, и сюртук снова приобретает щегольской, с некоторой даже вызывающей роскошью вид.

— Портные совершенно потеряли совесть со своими расценками, — сообщает нейтрально гоблин.

— Мы действительно настолько нищие?

— Как портовые крысы, господин. Я не получал жалования уже… Да никогда не получал.

— У тебя есть жалование? — удивился Полчек.

— Так написано в договоре, перешедшем на меня после кончины моего отца, Франциско Шнобеля Четвёртого.

— А почему я этого не знаю?

— Вы не очень внимательны к денежным делам, господин. Вы слишком поглощены вашими великими пьесами.

— Подсчитай, сколько Дом тебе должен.

— Но, господин, это не обязательно…

— Дом Кай дорожит своей репутацией. Сделай это.

— Слушаюсь, господин.

— Она всё равно поймёт, что это иллюзия, — пожаловался Полчек в пространство.

— Господин собирается навестить мать?

— Боюсь, придётся. И я буду выглядеть в её глазах ровно таким неудачником, каким являюсь.

— Не всё измеряется деньгами, господин. Вот ваш кофий.

— Демоны края, Франциско! Он опять солёный!

— Вероятно, кобольды опять прокрались и перепутали банки.

— Более вероятно, что ты не надеваешь очки!

— Моё зрение всегда к вашим услугам, господин!

— Упрямый старик… Иди, разберись уже с этими банками!

***

— Ты не очень-то честен с этой девочкой, Полчек, — упрекает его дварфиха.

— Честность — привилегия богатых. Сегодня мне объяснили, что я беднее портовых нищих.

— Портовые нищие — элита гильдии, в городе почти все беднее.

— Ты поняла, о чём я. Кроме того, я вовсе не уверен, что она та, кого я ищу. Слишком молода даже для её ребёнка.

— А если окажется, что ты не ошибся? Что ты ей скажешь? Неужели правду?

— Нет никакой правды, Спичка. Точнее, их тысячи. Но если я прав, она об этом узнает.

— Кое-что, когда-нибудь, в той форме, которая не помешает твоим планам?

— Ставки высоки.

— Нет никакой игры, Полчек. Ты её выдумал и играешь в неё сам с собой. Потому и ставок никаких нет. Но ты же меня не послушаешь…

— Прости, Спичка, мы можем спорить об этом вечно. Но я хотел тебя спросить — ты же общаешься с моей матерью?

— Не так часто, как ты думаешь. Но да, иногда видимся.

— И… Как она?

— Что именно тебя интересует? Жива ли и здорова? Да, хвала Вечне. Ты мог бы этим поинтересоваться и раньше. Вспоминает ли о тебе? Да, при каждой встрече я подтверждаю, что её сын всё такой же балбес и всё так же лелеет свои детские обидки.

— Спичка!

— А что? Я не права? Впрочем, ты не спросил бы просто так. Неужели собрался навестить Юдалу?

— Возможно, придётся, — вздохнул Полчек. — Девочка не помнит своего детства, но впадает в панику при виде одноногого моряка. Надо вернуть ей память, а кто умеет это лучше птах Вечны Нашёптанной?

— Юдала не единственная опытная птаха в городе, — напомнила дварфиха.

— Неизвестно, что всплывёт при этом. Не хочу, чтобы Дом Теней узнал всё раньше меня.

— Сколько вы с ней не виделись?

— Недостаточно, чтобы я её простил, — отрезал Полчек, вставая. — Но я готов перешагнуть через себя ради дела. Где она сейчас живёт?

— В трипернатом храме. Занимается врачеванием душевных недугов, если тебе интересно.

— Я в здравом уме, если ты на это намекаешь.

— Видно, что ты никогда не попадал руки профессионалов, — рассмеялась Спичка. — Иначе знал бы, что ум здравым не бывает!

***

— Куда мы идём, господин Полчек? — спрашивает семенящая рядом с длинноногим драматургом Завирушка.

— В храм Вечны Нашёптанной.

— Вы решили, что мне лучше покаяться и пройти послушание? — вздыхает девушка. — Вы, наверное, правы. Я и так заняла много вашего времени…

— Нет. Мы идём к моей матери.

— К вашей матери? Но зачем? Ой… Нет… — девушка в очередной раз густо покраснела.

— Не выдумывай себе глупостей, — раздражённо говорит Полчек. — Моя мать — сильная посвящённая, прекрасно владеет магией ордена и специализируется на ментальных практиках. Она поможет разобраться, почему ты падаешь в обморок при виде одноногих.

— А это обязательно?

— А ты не хочешь?

— Я боюсь, — признаётся Завирушка.

— Чего?

— Боюсь узнать, кто я такая и откуда. Представьте себе: я живу-живу и думаю, что себя знаю. А потом раз — и оказывается, что я дочь… Ну, не знаю, демиурга! И сразу я — уже не я, а совсем другая девушка. Это почти как умереть, потому что той Завирушки, что была, уже не будет.

— Не преувеличивай. Если ты узнаешь о своём детстве, это никак не изменит ту, кто ты есть сейчас. Просто станешь знать о себе немножко больше.

— Вы думаете, я стану от этого счастливее?

— Что за глупости! — фыркает Полчек. — Никто не становится счастливее от знаний. Но это не делает их менее ценными.

***

Третий игрок, смеясь:

— Мастер, куда он меня тащит? Мне что, прямо надо за ним идти? Посмотрите, какой этот Полчек подозрительный! Посмотрите в его коварные глаза!

Второй игрок, подмигивая:

— Тут какой-то старичок-паучок, нашу муху в уголок поволок! Муа-ха-ха!

Мастер:

— Проверка по тем же условиям. С тебя Проницательность, с Полчека — Обман или Убеждение.

*Стук кубиков*

Мастер:

— Завирушка, у тебя сколько?

Третий игрок:

— Двадцать! Бе-бе-бе!

*Показывает дяде язык*

Мастер:

— Крит есть крит. Вы не верите ему, девушка.

***

— Зачем вы это делаете, господин Полчек?

— Делаю что?

— Ну, всё вот это со мной? Вы ведь не просто так занялись моей судьбой?

Завирушка остановилась, Полчек, сделав несколько шагов, недовольно притормозил и развернулся к ней.

— Я не пойду, пока вы мне не расскажете! — упрямо сказала девушка. — Я имею право знать!

— Не имеешь, — отрезал Полчек. — Ты пока никто и звать тебя никак.

— Я — это я, и меня зовут Завирушка. Это, может быть, и немного значит в вашем мире, господин Полчек, но это всё, что у меня есть. И у меня есть свой путь, на который ещё не поздно вернуться.

— Ладно, — неохотно кивнул драматург, — давай договоримся так. Скорее всего, никакой истории тут нет, всё это лишь череда совпадений. Странных совпадений — но я видал и постраннее. В этом случае рассказывать будет просто нечего. В качестве компенсации за беспокойство я оплачу тебе билет до Корпоры. Ты пройдёшь посвящение, станешь птахой и вернёшься на свой путь, с которого чуть не свернула.

— И вы мне ничего-ничего не объясните?

— Нет. Это будет чужая история, а чужие истории до добра не доводят. Но если вдруг в этот раз я не ошибся, то я расскажу тебе всё. Такой вариант вас устроит, юная леди?

— Это выглядит честной сделкой, господин Полчек, — вздохнула Завирушка. — Я даже не знаю, чего боюсь больше: стать частью какой-то жуткой тайны или так и не узнать, чего именно почти коснулась…

— А с чего ты взяла, что тайна именно жуткая? — улыбнулся Полчек, возобновляя движение.

— Я прочитала много книг, помните? Есть такая вещь — «Закон жанра»…

***

— Придётся подождать, — сказал недовольно Полчек, вернувшись от птахи-распорядительницы. — Она занята с пациентом.

— Вы как будто не очень рады предстоящей встрече, — проницательно предполагает Завирушка, с любопытством оглядываясь.

Коридоры Малого Храма Имени Трёх Перьев Вечны Нашёптанной (или, коротко, «Трипернатый храм») чисты, но мрачноваты. Освещение тусклое, стены лишены украшений, зато каменные полы вылизаны так, что аж блестят. «Нелегко, наверное, приходится здешним послушницам», — с сочувствием думает Завирушка. Уж она-то знает, как тяжело выдраить такой пол, чтобы ничего не осталось в щелях между плитами.

Полчек с Завирушкой уселись на широкую дубовую скамью. Драматург мрачно молчит, поставив между ног изящную трость и опершись на неё руками. Завирушка думает, что у в трости у него, наверное, клинок. Какой смысл в трости, если в ней нет клинка или хотя бы встроенной фляги? А может быть она ему действительно нужна при ходьбе — мужчина не выглядит очень крепким, имея телосложение скорее болезненно-худое. «А может быть, он маг и использует её как посох?» — приходит ей в голову.

Открывается дверь, и женщина в мантии птахи выпускает в коридор пожилого мужчину, напутствуя его:

— Обязательно обдумайте то, о чём мы сегодня говорили. Проблемы не уходят, если их игнорировать! Они лишь скрываются внутри души как злые скорпионы, ожидая малейшей слабости, чтобы ужалить вас в больное место! И не пренебрегайте сеансами телесной терапии, поскольку в здоровом теле — здоровая мана! До следующей встречи, которая у нас…

Женщина поворачивается и застывает, увидев Полчека.

— Уважаемая Юдала, с вами всё в порядке? — всполошился пациент. — Вы как будто призрака увидели!

— …Через два дня, — взяв себя в руки, заканчивает фразу женщина. — Всё в порядке, не беспокойтесь.

— Полчек, — констатирует она, когда пациент удаляется.

— Мама, — отвечает он, вставая и наклоняя голову в символическом поклоне.

— Внезапный визит. Но я рада. Зайдёшь?

— Я не один, это…

— Заходи не один. Не в коридоре же нам разговаривать?

В келье уютно, стены задрапированы гобеленами с псевдоэльфийским узором, стоят удобные кресла и небольшая кушетка, застеленная синим покрывалом. Обстановка приятная, но скудная.

— Я здесь не живу, только принимаю больных, — поясняет женщина.

— Это моя мать, Юдала, — представляет её Полчек. — А это Завирушка.

— Надеюсь, девушка, он не привёл вас знакомить с будущей свекровью. Но если это всё же так, мой вам совет — бегите без оглядки, пока не поздно. Дверь вон там.

— Ну что вы! — Завирушка снова вспыхивает багровым румянцем. — Я даже подумать не могла…

— Моя мама так шутит, — мрачно пояснил Полчек. — Не обращай внимания.

— Какие шутки, сынок? Если эта девушка вынудила тебя нанести визит матери, то она важнее, чем всё, что случилось… за сколько там лет?

— Мама. Прекрати.

— Ладно, ладно, простите, что смутила вас, девушка. Вы, я вижу тоже птаха?

— Непосвящённая, — пискнула не знающая куда девать глаза Завирушка.

— Это непростой путь, уж поверьте старухе.

— Вы совсем не старая! — запротестовала девушка.

— Вы закончили кокетничать друг с другом? — спросил Полчек. — Мы можем перейти к делу?

— Минуя скучные «как дела, мама», «как ты жила все эти годы», «я так скучал» и всё такое? — подняла брови Юдала.

— Я не скучал.

— Я знаю. Но мог бы и соврать.

— Ты видишь, когда врут.

— Я оценила бы старание.

— Вот поэтому я и не приходил.

— Так что же тебя привело?

— Она! — Полчек указал пальцем на Завирушку.

— О, так эта девушка важна для тебя?

Завирушка растерянно переводит взгляд с Полчека на Юдалу и обратно, чувствуя себя предельно неловко в этом противостоянии матери с сыном.

— Скорее, некоторые догадки по её поводу. Она не помнит своего детства и падает в обморок при виде одноногих моряков.

— И это настолько тебя заинтересовало, что ты притащил её ко мне?

— Я не знаю других специалистов в ментальной магии такого плана.

— Да уж, это не иллюзией сюртук штопать…

— Мама!

— Прости, — неожиданно сдалась женщина, подняв ладони в примирительном жесте, — это твоя жизнь, и живи её, как хочешь.

— Вот именно, мам!

— Что ты хочешь от этого несчастного ребёнка?

— Я не ребёнок! — возмущается Завирушка, но её все игнорируют.

— Что угодно из воспоминаний детства. Родители. Родственники. Где она жила до того, как её подобрали на берегу птахи. Почему она теряет сознание при виде одноногих моряков.

— Только если девушка сама хочет это узнать, — отрезала Юдала. — Никогда не знаешь, какие демоны вынырнут из глубин прошлого.

— Она хочет.

— Я хочу, — кивает Завирушка. — Боюсь, но хочу.

— И я расскажу тебе только то, что она разрешит. Этика целителей нерушима!

— Главное, расскажи ей.

— А ты потом вытащишь из неё всё своими приёмчиками? Девочка, имей в виду, мой сын опытнейший манипулятор. У него талант вызывать доверие и любовь окружающих, что он бессовестно использует. Не вздумай в него влюбиться!

— И ничего такого я не думала! — возмущается Завирушка, в который уже раз за этот день багровея щеками. — Он слишком старый!

Брякнула и, осознав, закрыла лицо ладонями, бормоча под нос: «Ой, что я несу, ой, как стыдно»…

Но Полчек и Юдала внезапно дружно рассмеялись, рассеивая скопившееся в комнате напряжение.