Дом в стороне

Дом, в котором никто не живёт?

«Не подымайте на жизненном пути пыли»

— Пифагор

Голова ходит чугуном, мысли переворачиваются в адской пляске, а перед глазами расстилается сияющая тьма. Он очнулся среди колючих зарослей запущенного кустарника. Тело стонет от тяжести полученного удара. С тяжёлым кряхтением и придавленными стонами перевернувшись набок, Джеймс полуосознанно приподнял изодранную в лохмотья правую руку вверх. С трудом расслабив пальцы, он увидел, как в ладони, мрачно играя золотыми брызгами на фоне полыхающего пожарища, в своей неимоверной красоте заблестел голубой бриллиант. Фир перевел взгляд на огонь, с гулким треском и ненасытной жадностью пожирающий дом, а потом снова задумчиво повертел "Уран" в руках. Стоило ли оно того?

ЗА ВОСЕМЬ ЧАСОВ ДО ЭТОГО

Джеймс Фир неуверенно шагал по просёлочной дороге, окаймлённой с обеих сторон стеной бурной зелёной растительности, которую видимо уже без малого четверть века не трепала рука садовника. Однако сейчас его не интересовали ботанические подробности окружающей среды. Мозг Фира был всецело погружён в воспроизведение недавнего разговора с Джоном Байером.

Он раскинулся в мягком, обитом коже, роскошном светлом салоне, комфортабельного, словно материнское лоно, новенького Imperial Le Baron 1973 года. Джон сосредоточенно, с самоупоением виртуоза лихо управлялся с рулём, искусно маневрируя в городских пробках Большого Яблока. Он то и дело поминутно изрыгал различные комментарии по поводу других автомобилистов: один из них, который попытался обогнать гордость Крайслера на своей полуживой колымаге, был обозначен, как esel; другой водители, собравшийся подрезать Джона, был торжественно номинирован на премию stolto; наконец и третий оператор, ехавший, слово черепаха на день рождения тёщи, был поруган и предан поношению под наименованием stultus.

Когда черта бурной городской жизни была пересечена, искажённое от ярости лицо Байера плавно осунулось и приняло свой обычный невозмутимый вид.

—Ну что Джеймс? — слегка повернув голову вправо, как ни в чём не бывало, обратился он к своему пассажиру. - Давненько же я тебя не видел.

—Если быть точном — семь лет, — скромно уточнил Фир, делая вид, что он занят рассматриванием раскинувшегося пред ним пейзажа.

—Да, много воды утекло с тех пор, — с оттенком грусти протянул Джон, — кстати, тебя с тех пор так никто и не затмил. Молодёжь нынче уже пошла не та, что раньше — одна дрянь в голове.

—Очень жаль, — холодным тоном ответил Фир.

—Раньше хоть у людей было какое-то подобие чести, вот ты, например. Ты помнишь, как в те далёкие дни, одно твоё слово ценилось, точно расписка в банке, а теперь всякий норовит наврать с три короба и оставить тебя в дураках. А их методы? Какие же у них стали грубые и безвкусные методы, делающие их из одной лоханки с какими-нибудь громилами. Мы вот, к примеру, никогда не применяли оружия просто так, но ты превзошёл всех: даже во время того дела, я имею ввиду Нолтфордовский особняк, ты не преминул силу, хотя бы даже я, чего греха таить... —он внезапно запнулся, словно боясь закончить свою мысль.

Джеймс перестал дырявить окно и, с беззастенчивостью старого знакомого, внимательно осматривал Джона Байера. «Боже, как же он не изменился», — единственный вывод, к которому он пришёл и к которому он мог прийти. Джон был долговязым, жилистым человеком, с болезненно-анемическим видом, напоминая обтянутый кожей скелет, хотя он всегда был здоров как бык-заводчик. Венозные длинные руки цепко держались за руль машины, хотя по их внешнему виду можно было предположить, что они и стаканчик с кофе не выдержат. Лицо превосходно соотносилось с высокими меловыми утёсами его родины, которые, казалось, вошли в самый облик этого человека. Над ним высился блестящий, высокий и широкий, словно у античного мыслителя, лоб. Сверху аккуратно лежали блестящие и прилизанные волосы цвета вороньего крыла; серые глаза были постоянно напряжены, отчего он немало походил на филина. Тонкие и нервные губы цвета земляники сверху прикрывала замысловатая линия усиков, побритых на манер известного магната. Снизу этот ансамбль заключал выпирающий прямоугольный подбородок, соединённый с резкими и острыми скулами. Просто удивительно, что человек с подобной внешностью, разговаривал самым нежным и приятным голосом, какой только слышал Фир среди мужчин.

—Как там Флоренс? — внезапно спросил Джон.

—Ты ещё помнишь, как её зовут? — удивился собеседник.

На улице Байера заиграла улыбка.

—Ты же знаешь, Джимми, что я помню всё. Я знаю, что у тебя беда, поэтому и нашёл тебя, — со странным для себя чувством проговорил Джон.

—И только? — Джим скептически приподнял бровь.

—Ну, также я думаю, что ты как нельзя лучше подходишь для этого заказа.

—Обнести чужой дом?

Джон тяжело повёл усами.

— Хватит уже драматизировать, — серьёзно заметил он, чеканя каждое слово. — Ты находишься не в Бугтеатре и разыгрывать страдания молодого Вертера тебе не надо. Что вообще на тебя нашло, а? Где тот молодой и задорный малый, которого я знал? Где тот молодчик без страха и ужаса готовый броситься в пропасть ада и пасть бездны? Есть он?

—Нету, - мрачно отчеканил Фир, — вора Джима более уже нет, есть только заведующий отделом сбыта мистер Джеймс Фир.

Байер резко повернулся к нему своим занимательным лицом.

—Так ты считаешь себя бывшим вором? — глухо проговорил он.

—Не считаю, а так оно и есть.

—Нет-нет, — лицо Джона исказили непроизвольные подёргивания мышц, а из глубин глотки вырвалось нечто похожее на чёрный смешок. — Мы не воры, Джимми, мы — регуляторы. Разве кто-нибудь придёт обносить такого же нищеброда, как мы сами? Что нам у них взять? Бутерброд? Пять долларов? Зажигалку? Или, быть может, подтяжки?

—Если ты заглянешь в криминальную хронику, то увидишь, что да, — придёт и унесёт последнее.

Джон скорчил пренебрежительную гримасу, словно увидел просроченный талон, и демонстративно махнул рукой.

—Ей, осторожнее, — быстро заметил Фир, не дав времени своему собеседнику что-либо сказать, после того как в автокатастрофе погибли его родители безопасность в транспорте стала его больной темой, — если ты хочешь нас угробить, то продолжай в том же духе.

—Те, кто светятся в этой хронике, не заслуживают называться ничем иным, как обыкновенными ворюгами. — Видимо, он не услышал благоразумного замечания Фира, или попросту пропустил его мимо ушей. - Я же говорю о людях нашей породы — о птицах высокого полёта. Как думаешь, откуда у этих толстосумов берутся картины европейских мастеров, и, как думаешь, куда я сбываю купленные мной драгоценные экземпляры? Вот ты, например, можешь себе позволить Дега?

—Во-первых, для купли произведений искусства есть аукционы, а во-вторых...

—Не уклоняйся от темы, — серьёзно перебил его Байер, — не напускай на себя вид невинной овечки. Ты отлично понимал, что картины и прочие драгоценности, виртуозно вынесенные тобою, рано или поздно купит другой нувориш. И ради этого сноба, который не отличит Эль Греко от Караваджо, ты рисковал своей собственной шкуркой, из-за свиньи, не брезгующей покупкой краденых вещей у сомнительных личностей, хотя бы и через посредников. А потом они, развалившись в своих сафьяновых диванах с позолоченными подлокотниками из слоновой кости, и увидев по ящику, что тебя схватила полиция, первыми же тыкнут в твоё лицо окурком сигары и прогромыхают гомерическим хохотом: «так-то тебе и надо! Ворюга несчастная!» — Выругаются они и сплюнут в фарфоровую плевательницу. А откуда у них столько денег, а? — Видимо Джона серьёзно понесло на социальную проблематику.

—Заработали, — спокойно ответил Фир.

—Да, — кивнув головой, согласился Байер, — точно так же, как и мы с тобой. Каждый делец норовит обхитрить всех на свете и одному остаться в наваре. Ежели он так не делает, то только потому что боится прогореть или остаться в дураках. А что это, как не воровство, просто завуалированное красивым словом бизнес? Даже там, — он многозначительно поднял свой сухощавый указательный палец вверх, — даже там они все сидят не из-за зарплаты.

Фир с интересом последовал своим взглядом вслед за пальцем Байера. Впившись глазами в крышу автомобиля, он стал сосредоточено смотреть, словно ожидая, когда крыша разверзнется, и перед ним предстанет Олимп, где Зевс, вкупе с Аполлоном и Афиной, злодейски посматривая по сторонам, обносят Национальный Банк.

—Знаешь, сколько родственников Грант устроил в Правительстве? — Неугомонно гнал по своим рельсам Байер, словно пьяный дальнобойщик. — Какие были махинации при Тафте и скандальное дело 20-х годов, — он недвусмысленно посмотрел на собеседника, и, увидев в его глазах понимания, решил продолжить без остановок. — Если рассуждать объективно, Джимми, то ворами окажутся, в лучшем случае, около девяносто процентов жителей нашей прекрасной страны, а в худшем я и представить боюсь. Воруют все - от лавочника до клерка, и от клерка до дельца, и воруют всё - от кальки и ручки до золота и доллара, просто некоторые не стесняются ханжеской морали и честно зарабатывают себе на жизнь этим промыслом. Их то и готова окрестить «почтенная публика» этим пламенеющим клеймом — вор, хотя у самих-то рыло в молоке, — на этом заключении он сделал экспрессивный жест, иллюстрировавший его последние слова.

—Скажи, Джон, если все, абсолютно все поголовно станут ходить без обуви — ты последуешь их примеру? — Вопросил он с какой-то странной жадностью, точно голодная собака, ожидая ответа.

—Нет, конечно, — удивился Байер, — я же ведь не дурак. А зачем ты это спросил? — быстро проговорил он, нервно тряхнув головой.

Однако, уста Джеймса остался сомкнутыми, и, по всей видимости, собирались оставаться таковыми, — с равным успехом можно было брать интервью у «Мыслителя» Родена, хотя, по всей видимости, даже там было больше шансов.

Внезапно, обескураженного Джона поразила неприятная догадка: он только что, словно доверчивый малец, попался в примитивнейшую ловушку сократовского типа. Ежели он признался, что ходи все дикарями, он бы ревностно придерживался привилегии цивилизованного человека, неся знамя обуви всем смертям назло, то, значит, если все воруют, и он придерживается данного обычая, освещённого веками, то в этом нет абсолютно никакого извинения, и он всё равно продолжает оставаться преступником.

У человека есть поистине удивительная способность: идти против истины там, где она, казалось бы, совершенно самоочевидна и не требует доказательств, и, даже будучи разбитым в пух и прах аргументами противника, не переменять свою закосневшую и несостоятельную кочку зрения на доказанное его оппонентом действительное положение вещей. Чем же обусловлено подобное алогичное поведение? Зачем, вместо того, чтобы взять на вооружение истину, мы исхитряемся в собственных умобреднях, создаём сложнейшие софистические построения, от которых бы сам Горгий пришёл бы в неистовый восторг? Ответ, как всегда, чрезвычайно пошл и понятен: человеку легче опекать установившуюся в нём привычку, чем перековываться под новые понятие, выкидывая старое барахло на свалку сознания, как отживший свой век мусор, и чрезвычайно наивное желание, во что бы то ни стало сохранить своё «лицо», или, иными словами, не дать кому-либо шанса задеть наше честолюбие. Отсюда и идут все беды человечества — косность и надутое тщеславие. Мало кто может этому противостоять, и они, воистину, достойны похвалы.

Джон Байер решился не продолжать более разговор в этом русле, так как нынешнее развитие ставило его в весьма щекотливое и неудобное положения, поэтому он сказал:

—А помнишь, Джеймс, как мы с тобой впервые познакомились?

Фир медленно повернул голову к Джону, который, что есть мочи делал вид, что поглощён созерцанием дороги, и в молчании несколько секунд внимательно смотрел на его висок, ожидая, когда он, наконец, покажет ему свои глаза. Не дождавшись, он испустил глубокий вздох, зарылся глубже в сиденье, и тихо, но чётко произнёс.

—Конечно, помню.

Уильям Джеймс Фир родился на свет в 1938 году от Рождества Христова. Некогда его семья была довольно состоятельна и успешно торговала сельскохозяйственным оборудованием, однако, Великая Депрессия положила конец этой американской идиллии раз и навсегда, впрочем, как и сотням миллионам другим маленьким миркам на этой земле. Чтобы выжить, Уилсону, отцу Джеймса, пришлось пойти на металлургический завод, добывать насущные крохи за полную физическую самоотдачу и работу на пределе сил. Респектабельную квартиру пришлось продать, а семье переселится из Манхэттена в Бруклин, в мелкую дрянную коробку, единственные достоинства которой заключались в наличии стен, потолка и пола. В таком месте и предстояло начать извилистый путь своей жизни новоявленному человечку. Джеймс рос послушным, но немножко плутоватым и ловким на руку мальчиком. Каждое воскресение он, вместе с родителями и старшей сестрой, ходил на мессу (семейство Фиров перекочевало в Нью-Йорк из Южных Штатов и, соответственно, были католиками), где уже в раннем возрасте поражал всех чуткостью своего слуха, указывая на мелкие недочёты и фальшь в игре органа.

Когда он подрос, его любимым занятием стало слоняться по набережной с сверстниками в жгучей праздности, вовсю свою мощь требующую, чтобы её удовлетворили, что и выливалось в различные мелкие «шалости», которые и стали для Джима первой школой жизни. Потом он пошёл уже в настоящую, юридически оформленную школу, где у него тотчас начались проблемы с одноклассниками из-за его маленького роста. Не в силах дать врагам физический отпор, он пошёл на хитрости: тайком брал вещи обидчиков и прятал их в укромные места, сея в их сердцах леденящий ужас получить нагоняй от родителей за потерянную вещь. Никому не могли прийти в голову мысль, что этот всегда смирный мальчишка мог пуститься на подобное вопиющее вероломство, заставлявшее завидовать самого маэстро Макиавелли. Так он обучился мастерству рук. Несмотря на то, что от подобных манипуляций его доза унижений не уменьшалась, он, однако, чувствовал тайное удовлетворение в том, что его рука мщения настигнет их самым неприятным образом. Время шло, Джеймс догнал своих однокашников в высоте и, наконец, дал им достойный отпор. Наверное, не случись беда, Фир бы отправился в Университет, благо его интеллект позволял ему это, обучился бы книжной премудрости и стал аким-нибудь достойным членом общества, но история не знает вероятностей — ей ведомы лишь факты.

Когда Джиму стукнуло восемнадцать, его отец получил тяжёлую производственную травму, спасая одного из своих соработников, и лишился возможности обеспечивать семью — начальство завода обустроила всё так, что Уилсон в бумагах был сам виноват в несчастье, поэтому он увидел выходное пособие с обратной стороны луны и радовался тому, что владелец «соизволил» не привлекать его к уголовной ответственности за халатность. Юное пылкое сердце Джеймса вскипело недовольством. Подобно вулкану, носящему в глубине своих недр роковую магму, он некоторое время носил обиду в своей душе, скрывая ото всех невыносимое желание мести. Однако всему на этом свете есть терпение и конец. Однажды один из знакомых Джеймса в шутливом тоне рассказал ему историю его отца от третьего лица, не ведая о родстве Фира с ним. Более терпеть он не мог, — позорить честь своей семьи он никому не даст, или он докажет правоту отца или... он ещё не придумал что, но точно совершит нечто ужасное.

Тёмной ночью, когда небо было укрыто в чёрный саван из рваных облаков, а по застывшим улицам бродили лишь подозрительные люди в кожаных плащах и бездомные животные, он прокрался на завод в кабинет директора. Не без труда отыскав запасной ключ, он, к своей неописуемой радости, обнаружил бумаги, оправдывающие отца в глазах Закона и Общественности. Дрожащими, вспотевшими от волнения руками, он дерзновенно похитил документы из мрачного и зловещего, как ему тогда казалось, кабинета и, вернувшись домой, всю оставшуюся ночь проворочался без сна, представляя в своих грёзах как он спасает семью от позора и голода.

Спозаранок он тихо собрался, взял бумаги и юркнул на улицу. Быстрыми шагами он добрался до завода, звучным баритоном напевая «Sixteen Tons», и уверенно зашёл в кабинет директора. В ответ на вопрос о причине визита, он нагло протянул документ, чуть не приложив бумагу к запотевшим круглым очкам директора. Вытянутое лицо сухощавого старикашки перекосило так, словно он ощутил на кончике языка порцию цианистого калия. Думаю, не стоит рассказывать, что этот поступок повлёк на юную голову Фира ураган бедствий. Мгновенно было заведено новое уголовное дело — кража со взломом, и уже Джеймс оказался под молотком Немезиды. Администрация завода приложила все усилия, чтобы повернуть дело в свою сторону: пару встреч с блюстителями правопорядка, несколько крепких рукопожатий, после которых к рукам стражей порядка прилипало несколько зелёных бумажек, — и дело готово.

Однажды, в один ничем не примечательный день, когда Джеймс Фир томился в холодной и пустой камере, мрак которой разрезал луч света, жизнерадостно просачивающийся через решетчатое оконце, словно из другого мира, обвиняемому объявили, что к нему сейчас войдёт посетитель. Джеймс воспринял эту весть без особого энтузиазма: «Верно, опять придёт какая-нибудь ищейка копать под меня, — ну и пусть! Мне уже терять нечего», — подумал он, с горечью вспоминая о своих родителях, испытавших новый, ещё более тяжкий удар. Через пару секунд он заслышал шум в коридоре. Шаги отчётливо разносились в ушах, уже привыкших к постоянной тиши. Тяжёлая, металлическая дверь, кряхтя и пыхтя, как будто просыпаясь от столетнего сна, медленно отошла в сторону. Мягкий свет потоком ввергнулся в камеру. На пороге был высокий, долговязый человек с квадратным выступающим подбородком и высоким лбом.

Он что-то шепнул жандарму, указывая рукой на Фира. Внимательно выслушав посетителя, он почтительно ему поклонился и отстранился прочь. Медленным, эффектным шагом визитёр вошёл в камеру, держа в правой руке деревянный стул. Металлическая дверь захлопнулась.

—Джон Байер, — вежливо представился неизвестный, ставя стул на землю.

—Джеймс Фир, — машинально ответил в ответ узник.

—Знаю, — улыбаясь бесстрастной улыбкой ответил Джон. Удобно усадив своё тело в стул, закинув нога на ногу, он уткнулся в неё локтем, подпиравшим подбородок, и сказал:

—А теперь, мой мальчик, ты расскажешь мне всё, как было. До мельчайших подробностей, и, может быть, я тебе помогу.

Фир недоверчиво на него покосился.

—А с чего мне вам доверять? — в лоб спросило он.

Джон внимательно оглянулся по сторонам, будто бы что-то ища.

—Насколько мне кажется, — внушительно промолвил он, — других альтернатив у тебя нет.

—Как прозорливо, — с нескрываемой язвительностью ответил Джеймс, — если только... вы дадите мне клятву? — страстно спросил юноша, сверкнув глазами, что палящими угольями.

«Господи, какой же это ещё наивный мальчик, раз он верит в подобные вещи, но, раз ему так легче..» — стремительно пронеслось в голове Джона.

—Обещаю, — не моргнув глазом заверил он.

Джеймс помолчал несколько минут, видимо, думая с чего начать, а потом робко заговорил.

—Был час ночи, тайком ускользнув из дома, я захватив с собой несколько инструментов...

—Каких, — перебил его Байер.

«Видимо, придётся ему всё-таки рассказать всё», — мрачно подумал он, глубоко вздохнув. И рассказал.

Через день, принеся свои глубочайшие извинения, Джеймса выпустили из камеры, к его невыразимому удивлению. Полагаю, не стоит описывать той сцены, которая разыгралась в квартире Фиров, когда младший сын целым и свободным вернулся домой, — не одна самая многовещанная вития не сможет достойным образом описать это торжественно.

А дело приняло новый, совсем неприятный и полностью неожиданный для завода оборот. Точно чья-то невидимая рука перевернула всё вверх тормашками. Внезапно разразился громкий скандал, газеты начали своё любимое дело — сенсационные разоблачения и травлю, люди громко осуждали бессердечное начальство за их вопиющий поступок. Дело было в кармане. Фиру выплатили с лихвой пособие, принесли извинения, обязалась за свои деньги оплатить лечение Уилсону, да и в довесок принести моральную компенсацию выраженную в денежном эквиваленте.

Прошёл месяц. Джеймс уже начал забывать о таинственном посетителе, предполагая, что более он его в дальнейшей жизни не увидит, как неожиданно, он застал в своём любимом кафе мистера Байера, пожиравшего его внимательным взглядом. Оглянувшись, Фир заметил, что кроме него, в всегда многолюдном кафе, более никого нет. В зале отчётливо носился ароматный запах свежеприготовленного эспрессо.

—Не ожидал? - спросил Байер Джеймса, когда тот поздоровался. — Ну как, я вижу эта историю улажена с лихвой?

Фир в ответ молчаливо кивнул, недоумевая про себя, что надобно этому странному человеку.

—Скажи честно, малыш, ты хотел бы сделаться квитом и при этом уничтожить мистера Страва, владельца всей этой шарашкиной конторы? — Без долгих предисловий выпалил Байер.

Карие глаза ответили убедительней самых горячих слов.

—Хорошо, очень хорошо — тонкие губы Джона сложились в довольную улыбку, — есть один человек, большей человек, скажем так, и он тоже желает повалить Страва на обе лопатки, раздавить, смешать с грязью и заставить молить о пощаде, которой, разумеется, ему не видать, как китайцу отдыха. Он знает, что эта старая обезьяна участвует в финансовых махинациях, однако, шимпанзе хорошо заметает следы, и поэтому поднятое было дело мертво висит на одной точке. Без посторонней помощи тут не обойтись, малыш.

— А чем могу помочь я? — удивлённо воскликнул Джеймс, забыв о осторожности.

—А ты как раз достанешь эти бумажонки, компрометирующие его деятельность. Мы подозреваем, что они лежат у него дома, — невозмутимо ответил Байер, одновременно поджигая зажигалкой сигареты «Dunhill». — ты показал свою расторопность и смекалку, и Большой Мистер думает, что ты, — он чуть не ткнул дымящейся сигаретой в лацкан его пиджака, — годишься, как никто другой. Ты молод, неизвестен криминальному миру, а мордашка у тебя такая, что подумать на такого ангелочка что-нибудь подобное можно только в последнюю очередь.

—Вы забыли, что я совсем недавно был в обвиняемых, — сухо отрезал он.

—Был, а теперь же, если ты не забыл, все обвинения сняты, а вдоввсоек принесены нижайшин извенения и фонтан из расшаркиваний — ловко парировал Джон.

—Ладно, — он посмотрел на суетливо бегущие наручные часы, — у тебя есть минута на размышление: можешь отдать долг, помочь восторжествовать справедливости, наказать негодяя и впридачу получить хорошую сумму или же...

—Согласен, — неожиданно для себя выпалил Джеймс, тайно всё ещё продолжая колебаться в душе, ведь предгаемое ему дело отчётливо отдавала нешуточной опасностью.

—Ну, вот и отлично. Мне нужно идти, — хлопнув в ладоши, бегло заговорил Байер, быстро пытаясь докурить сигарету, — завтра, здесь ты опять меня застанешь за этим же столиком, в это же время. Тогда мы обсудим все детали операции. Ясно? — И, не дожидаясь ответа, Джон Байер вскочил, резко развернулся на каблуках и исчез в дверях кафе, оставив Джеймса наедине с самим с собой... и со своим будущим...

В двухтонном гиганте американского лёгкого автопрома повисло неловкое молчание, лишь только приглушённый гул работы двигателя разрезал тишину. Нервно облизнув губы, Джон быстро зашарудел вокруг себя и, непонятно откуда — физики до сих пор ведут дебаты по этому вопросу, — достал кассетный магнитофон с заправленной магнитной лентой. Поставив современное чудо техники на возвышение, он щёлкнул пальцем, и в просторном салоне бодро заиграл "Mack The Knife" в легендарном исполнении Бобби Дарина — одна из его любимых песен, новейшую музыкальную моду он категорически отказывался признавать.

—Вернёмся к делу, Джон, — разрубил царившее молчание Фир, — можешь не изощряться в словесных махинациях — у меня, как ты помнишь, образцовая память. Поэтому я возвращаясь к прежнему вопросу: зачем я тебе понадобился, если это «плёвое дело» состоит в том, чтобы обнести пустующую домину и вынести оттуда блестящий камешек? Бояться, что тебя кинут ты не можешь — всем известно, что шутки с тобой плохи. Так в чём же дело? — с силой спросил он, настойчиво буравя Байера выжидательным взглядом.

Тяжело вздохнув, Джон поставил аппарат на круиз контроль и запустив руку в потайные недра, достал оттуда Colt 1911M, и небрежным жестом, словно дешёвый сувенир, пихнул его Джеймсу.

—Тебе понадобится, — мрачно объявил он.

Не без трепета Фир принял милый подарок. Повертев его в руках, он вдруг вскрикнул:

—Это же «Ленивый Ник»!

Я его хранил его все эти годы, — думал, когда-нибудь да пригодится... Джеймс, — внезапно быстро затарабанил он, — ты знаешь, как ты мне дорог, и поэтому я не могу оставлять тебя более в неведении и умалчивать. — Секундное молчание, видимо, Байер собирался с силами. — Я уже много кого посылал на это задание — ясное дело, такая лёгкая добыча, но возвращались не многие, да и те были не совсем в ладах со своей кукухой, судя по им рассказам — задумчиво добавил он. — Посему мне понадобился решительный, опытный и верный человек, который готов ринутся в опасную авантюру, — я сразу же понял, что без твоей помощи не обойтись. Ведь, насколько я знаю, у тебя опять проблемы.

—И что же они рассказывали? - Небрежно обронил Джеймс, пытаясь не выдать интереса и пропуская мимо ушей последнюю фразу.

—А, глупости всякие, -—отмахнулся Джон, — что-то о пропадающем свете, как будто там до сих пор работают генераторы, о разных «существах», которые их преследовали, ну и прочую фантасмагорию.

—Так зачем же ты дал мне пистолет? — Вполне резонно спросил Фир.

—В монстров я не верю, но, может быть, там поселилась шайка отморозков, которые попросту запугивают нежданных пришельцев. Но, теперь-то мы дадим им достойный отпор, — с воодушевлением закончил он.

—Угу, — скупо буркнул в ответ Джеймс.

—На задних сиденьях находятся все необходимые приспособления: фонарик, набор отмычек, военная рация — не спрашивай откуда — и прочее. Всё это барахло прикрепишь на этот чёрный пояс. Так... перчатки тебе не нужны, — продолжал перечислять Байер, разглядывая одетого в коричневый жилет цвета палевого ореха и тёмно-серые перчатки Фира. — Ах, да, — он легонько стукнул себя пальцем по лбу, — на время операции безвозмездно дарю фомку.

—Огромное спасибо, — шутливо отблагодарил Джеймс.

—Хотя поместье Сворда действительно странное место, — без видимого перехода заговорил Джон, словно продолжая невысказанную мысль, — в завещании старика был пункт, который гласил, что все его дети и родственники должны покинуть дом, оставив мебель, картины и книги, ровно через четыре дня после того, как он смотается из этого бренного мира, в противном случае, вместо наследства они получат большой вкусный кукиш без масла и станут подобны птицам небесным. И представляешь что? За все эти двадцать лет в этом особняке мебель как стояла во времена Еноха, так и стоит по сей день — даже мародёры не притронулись, хотя там одно кресло стоит больше чем твоя почка с селезёнкой вместе взятые. Весь дом заполнен механизмами — оно и понятно, учитывая род занятий Сворда — и защитными системами -— даже окна и те пуленепробиваемые и открываются только изнутри. Кстати, вот мы почти и приехали, — внезапно заявил он, вытянув вперёд шею, точно гусь увидевший впереди соблазнительного маленького ребёнка, которого так и любо ущипнуть.

—А рация зачем? — осведомился Джеймс, когда Imperial, затормозив, плавно остановился на обочине, возле которой начиналась грунтовая дорога, обсаженная тополями, и уходившая куда-то в горизонт.

—Я буду тебя курировать, и, если случится какая-нибудь беда, я попытаюсь тебе помочь.

—Думаешь?

—Уверен, — успокаивающе заверил Джон. — Кстати, — остановил он собравшегося уже было выйти Фира, — если уже что-нибудь и приключится нехорошего, то, будь покоен, я позабочусь о Флоренс и твоих ребятишках... Когда все кончишь, — здесь будет стоять серый форд с белой крышей. Удачи! — крикнул он напоследок, прежде чем мощный двигатель унёс его машину, точно мираж, в асфальтовую даль дороги, оставив Джеймса Фира наедине с самим собой и новыми инструментами.

Пронзительный крик ворона, степенно пролетевшего над головой Фира, вывел его из задумчивости. Он обнаружил, что стоит перед массивными ажурными воротами, за которыми вдалеке виднеется, собственно говоря, сам особняк с прилегающими территориями.

Не долго раздумывая, Фир ловко, словно обезьянка, перелез через забор, вместе со своим инструментарием, даже не повредив брюки об острые шипы, венчающие верхушку забора.

Стряхнув несуществующую пыль, он внимательно оглянулся, рассматривая открывшуюся территорию. Почему-то он невольно вспомнил Касанду из «Гражданина Кейна» Орсона и согласился сам с собой, что некоторое сходственно, определённо, имеется.

Исполинский участок имел прямоугольную форму и по всему периметру был тщательно обнесён забором, уходившим так далеко, что увидеть его конец с того места, где сейчас стоял Джеймс, было невозможно. Всё пространство прямоугольника, за исключением центра, была разбито мощёными дорожками тёмно-серого цвета на различные правильные геометрические фигуры, в основном параллелограммы: ромбы, квадраты, трапеции, прямоугольники. В тех местах, где дороги пересекались, образую небольшую площадь, высились или изящные фонтаны, изображающие аллегорические сцены, или же воздушные белые беседки, некогда сверкавшие белизной, а ныне почти полностью поглощённые лозой, которая, выйдя из зоны трельяжа, заключила всю конструкцию в удушающий зелёный плен. Вся территория была разделена невидимой рукой на две части: в первой, передней, находились исключительно изящно подстриженные кусты и декоративные деревья, вовсе не загораживавшие от зрителя раскинувшийся пред ним помпезный особняк, во второй же, задней, располагались уютные насаждения различных деревьев: палисандров, клёнов, вязов, орехов, яблонь, вишен и прочих, причудливо сгруппированных в захватывающие композиции. Отрадно представлять, как под этими благородными созданиями некогда прогуливались владельцы этих мест, неспешно ступая по плиткам дороги, укрытые сенью могучих деревьев. Какие, наверно, трогательные сцены происходили на этих лавочках, стоящих вплотную к роскошной яблоне; какая красота открывалась здесь весной, когда природа, при помощи садовника, выставляла на обозрение людям свои пышные богатства. Теперь же одичавшие деревья, точно рыбы, вытащенные из воды, испуганно поглядывали по сторонам и угрюмо покачивались под гнётом неистового ветра.

Щедрой рукой архитектора по самым уютным и тихим уголкам этого парадиза были разбросаны, теряясь средь зелени, романтические гроты, удобно обставленные для приятного времяпровождения. Среди деревьев сада, в одном из квадратов, павильон, выстроенный в неогреческом стиле — именно здесь хранилась большая часть картин Сворда. Наискосок от него, в одной из трапеций, находящейся уже в передней части, расплылось во всю свою мощь большое рукотворное озеро неправильной формы, вытянутое в длину и сужающеюся к своим закрученным концам. Как говорят, в мутных водах этого запущенного водоёма всё ещё резвятся потомки некогда завезённых сюда рыбок, впрочем, Фир решил это не проверять эмпирическим путём.

Пространство же передней части было разбавлено полями для различных игр: крокета, гольфа и других аристократичных увеселений, однако сейчас постороннему наблюдателю трудно было различить, где и что происходило, так как под влиянием неумолимого времени, почувствовавшая волю трава разбушевалась и равномерно покрыла всю поверхность участка. В одном из прямоугольников мило теснился небольшой каменный дом, подозрительно напоминающий ферму Марии-Антуанетты, в котором прежние жильцы любили уединяться по томным вечерам, всецело предаваясь гложащим их думам наедине. Где-то вдалеке должны были стоять известные на весь Штат конюшни, однако, как ни всматривался Джеймс, увидеть их ему не удалось.

Подлинной жемчужиной и сердцем владений Сворда был его дом «Имменс-Холл», по названию которого именовалось и остальное поместье. Пожалуй, в Восточных Штатах не было особняка прекраснее, чем это архитектурное чудо, будто бы воплотившее в себе весь дух Старого Мира. Здание было воздвигнуто из небытия силой мысли тогдашней архитектурной знаменитости — Артура Тейлора, которому в этом способствовало целое полчище подчинённых зодчих.

Дом состоял из двух трёхэтажных главных корпусов, лежавших на горизонтали и обращённых фасадо к входу в поместье, параллельных друг к другу, и из соединявших их двух крыльев, также параллельных друг к дружке. Голубой фасад, растянутый на сто метров и разделённый двумя ризалитами, был исполнен в претенциозном эклектичном стиле, сочетавшим в себе смесь барокко, классицизма и ренессанса. Внушительный карниз, самоотверженно ограждающий стены постройки от разрушительного действия дождя, ощетинился субтильным парапетом, на котором торжественно позировали статуи известных оружейников; внизу же цоколь здания был целиком испещрён грубыми рустами, упрямо смотревшими на посетителей. Главный вход скрывался под могущественной сенью монументального портика, поддерживающего треугольный фронтон, в тимпане которого символически восседало Богатство, Мудрость и Сила, окружённые робким рядом почтенно склонившихся просителей. Выше, прямиком из крыши, стремительно вылетал изумрудный купол, словно стремясь пронзить небесный свод блестящим медным шпилем. По сторонам от портика фасад на уровне второго и третьего этажа прерывался, обнажая лоджии, укрытые от внешнего мира спинами белоснежных сдвоенных колонн коринфского ордера. Сразу же за лоджиями начинался ансамбль полуциркулярных окон, увенчанных чередующимися лучковыми, треугольными и разорванными сандриками, раскреповками и филёнками, искусно вписанными в композиционное единство, благодаря чему насыщенный декор не рябил в глазах. Окончания флигелей, украшенные разорванными лучковыми фронтонами, поддерживаемыми прелестными кариатидами, которое будто выплывали из стен, фланкировали центральный корпус, логически окончив архитектурный ансамбль своим веским словом.

«И всё это плавает в крови», — мрачно подумал Фир, с жадным интересом осматривая бывшие владения известного магната, человека, которого он мысленно сравнил c Чарльзом Фостером Кейном, — оба они были, к слову, из весьма схожих семей, оба вступили в первый брак по трезвому расчёту, хотя, сказать по правде, первая жена Сворда так его женой и умерла, по естественным причинам, разумеется; многие говорят, что он тогда уже успел к ней привязаться и сердечно сокрушался об этой горькой участи. Второй же раз он вступил в союз с одной малоизвестной актрисой — Мэри Пэйдж, которую также благополучно пережил на пять лет. От первого брака у него появился сын Чарльз и дочь Джин, от второго же близняшки Фред и Мэри, а также любимая младшая дочь — Сьюзен. Путь своей бизнес-империи Фрэнк Сворд начал с желаниями производить полезную бытовую технику, которая за счёт своей технологичности и доступности должна была улучшить жизнь великого множества жителей Нового и Старого света, а в конце концов получилось непревзойдённое военное предприятие, ставшее главным подрядчиком армии и силовых структур США. Этим и объясняется та отчуждённость, которая настигла Сворда в последние годы его жизни. Подобные события он, как человек дальновидный, предвидел заранее и поэтому поспешил в годы своего расцвета соорудить свою твердыню — будущее место его последнего затвора.

Внезапный визг портативной рации вывел его из задумчивости. Из динамика донёсся голос Джона:

—Приём-приём, как слышно? Надеюсь, ты ещё не разучился пользоваться со времён Корейской войны?

Фир отцепил достаточно новую рацию производства «Фрэнсорд Индастриз», — того самого детища Сворда, благодаря коему он и заслужил столь скверную репутацию.

—Ну, как тебе владения старика? Неплохо, правда? Если что, вокруг нет ни единой души на расстоянии пяти миль, хотя неподалёку есть завод «МедКор», но добраться до него отсюда весьма проблематично.

Пока Байер говорил, Джеймс уже медленно зашагал по центральной дороге прямиком к «Имменс-Холлу».

— Впрочем, учитывая, что он был любимцем оборонки, то предпринятые им меры предосторожности вполне понятны. Ладно, пройдём к делу. Буклет, который я высылал на дом, ты прочитал, и объяснять ценность «Урана» смысла нет. Подробной картой особняка, увы, похвастаться не могу. Это, между прочим, меня очень удивляет. Как я не искал, сколько бумаг не перерыл, но найти хотя бы несчастный чертёж и то не удалось. Видимо старик умел прекрасно укрывать информацию от посторонних глаз. Но, несмотря на это, мне всё же известно, где должен лежать наш бриллиант. Как ты знаешь, после смерти Сворда, а верней, после вскрытия завещания, его потомки были вынуждены покинуть родительское гнездо и переселится в новый дом, купленный отцом за три месяца до печального события, который находился на Лонг-Айленде. Помимо этого, как обнаружилось впоследствии, кабинет Сворда оказался наглухо запечатанным, а стальная дверь исключала всякую возможность вскрытия силой... — Тут он внезапно замолчал, испытывая догадливость Джеймса.

—И как вы мне прикажете её вскрывать? Термоядерным взрывом? Приём.

—Зная натуру старика я смело скажу тебе, что ключ от этой заветной комнате покоиться в его чертогах, — он всегда был мистификатором, да и не по его характеру было уничтожить подобные вещи. Кабинет находится во втором корпусе на третьем этаже, — продолжал разъяснять Байер, — пройти туда ты сможешь через правый флигель, на втором его этаже есть проход, который ведёт к лестнице, она-то тебя и доставит в нужное место. Вопросы есть? Приём.

Пока Джон занимался наставлениями своего пособника, Фир прошёл большую часть пути, и теперь, проходя мимо, разглядывал грандиозный центральный фонтан, разрезающий парадную дорогу пополам. Он был выложен из белого мрамора в форме чаши с пониженными краями, состоявшей из трёх каскадов, искусно оформленных в виде причудливых ракушек. Из верхнего каскада выглядывала голова дельфина, некогда бившая мощным водяным потоком, а ныне представлявшую из себя обветренную частицу былой роскоши, грустно возвышающуюся на фоне сурового свинцового неба

—А ты не знаешь, Джон, правдивы ли слухи о том, что Фрэнсис Сворд помог своему зятю отправиться на тот свет? Приём. — Зная не по наслышке впечатляющую эрудицию Байера в семейных делах элиты Нью-Йорка, Джеймс решил развлечься во время пути и услышать подтверждение или опровержение древней сплетни.

Приёмник несколько секунд молчал, а затем из него врывался слегка озадаченный голос Байера:

—Извини, Джеймс, но ты обратился не по адресу. Если тебя интересует причина смерти Роберта Трейтора, то обращайся в детективное агентство, хотя, наверное, и те тебе не смогут ни в чём помочь — это произошло двадцать лет назад, улик нет, очевидцев преступления не было, а старик, между прочим, умудрился скончаться на третий день после произошедшего. Так что даже не надейся вырвать эту тайну из цепких лап Сворда — он унёс её вместе с собой в могилу. Приём.

—Ладно, — расстроено пробормотал Фир, увеличив темп передвижения. — А что за механизмы ты имел ввиду, я уже не в первый раз о них слышу, но ты никак толком не можешь мне объяснить в чём толк. Приём.

—Видишь ли, Джимми, — голос Джона неуверенно звучал из рации, — что механизмы есть, мне известно из рассказов очевидцев — твоих предшественников. Но, что они конкретно из себя представляют эти амёбы рассказать не в состоянии — им, видите ли, страшно даже упоминать о этом «проклятом» доме. Чёртовы трусы, — не без злости выговорил он, — только и твердят, что, после того кошмара, который они пережили, никакое золото мира уже более не интересует их. Так что здесь я тебе ничем помочь ни могу, извини. Ты так там, подходишь уже? Приём.

—Да.

—Ладно, вытаскивай фомку — придётся тебе немного поорудовать — входные двери заколочены. Каждый раз их вскрывает мой новый агент, но эти чёртовы доски всегда возвращаются на исходные позиции. Так что ты так поаккуратней — не хватало мне ещё твои похороны оплачивать. — Как будто куда-то сильно спеша, он быстро окончил. - Ладно, если что — я всегда на связи.

Джеймс остался один в тишине уже подходя к входному портику. Когда расстояние к дому заметно сократилось, то взору открылись ранее не виденные им подробности фасада — жадно раскиданные по фасаду гирлянды, по всей видимости, архитектор решил ими не увлекаться, чтобы не засорить общее зрительное впечатление, также стали заметны и маскароны с замковыми камнями. Когда Фир вплотную приблизился к портику, и, ступив на первую ступеньку, оторвал глаза от декора, то неожиданно увидел пред собой двух массивных львов, словно стоявших на страже покоя заброшенного жилища.

Пройдя мимо них, он подошёл к центральному подходу, обрамлённому наличником, и, взяв в руки монтировку, уверенно начал отрывать доски от внушительной двери. Проявляя отчаянное сопротивление, взбунтовавшиеся пиломатериалы постепенно, один за другим, сдавались с треском отлетая и звучно бухаясь о пол. В самый разгар работы, когда вошедший в раж Джеймс уже собирался с силами, чтобы докончить остатки лесного легиона, он услышал за спиной истерический смех. Холодные мурашки в панике забегали по его крепкой спине. Не давая невидимому посетителю шанса окончательно застать его врасплох, он, слегка двинул головой, молниеносно, точно хищник из африканского вельда, отскочил в сторону, попутно с этим повернувшись в воздухе на стовосемьдесят градусов, и быстро попытался обнаружить хохотуна. Только маститый чёрный ворон, ранее пролетавший над его головой, с важным видом сидел на белом льве, внимательно разглядывая Фира своими бездонными, как ночь, глазами.

Испугавшийся было Джеймс в неописуемом облегчении провёл рукой пол бу. Однако, тут же его омрачила другая мысль: «С чего это ворон расхохотался и кто его, собственно говоря, этому научил?». Этот вопрос был также неразрешимым, как и первый, о убийстве Роберта, ведь, хоть птица и умела пародировать человеческие звуки, но осознанно ответить она была не в состоянии. Он решил не беспокоить Джона по этому пустяку, и потянувшаяся было к рации рука беспомощно повисла.

Вернувшись к рабочему месту, Джеймс Фир возобновил расчистку пути, предоставив сумрачному ворону право смотреть ему в спину своим холодным взглядом. Наконец последняя доска, ограждающая дверь, была отъята. Фир улыбнулся, с удовольствием разглядывая результат своего труда. Ещё миг и он войдёт в сокровенные царство Сворда. Он мысленно перенёсся обратно в Нью-Йорк, к своей семью, он закончит это дело, последнее дело и тогда...

—Уходи! — внезапно прокричал какой-то голос у него за спиной, странно произнося звуки.

Джеймс вновь обернулся. Чёрный ворон лениво взмахнул в небо, потрясая воздух своим предостерегающим криком. Фир молчаливо смотрел ему в след.

—Не нравится мне всё это, — с унылой физиономией выговорил он.

—Джимми, ты как там? — Резко заговорила рация. — Уже зашёл в дом? Приём.

-Нет, только собираюсь. Джон, у меня тут произошло одно странное событие.

—Какое же? — решился спросить Байер после секунды молчания.

—Я только что наблюдал говорящего ворона.

На другом конце связи вырвался вырвался облегчённый вздох.

—Фух, а я то думал, что произошло действительно нечто серьёзное. Ты разве никогда не читал Эдгара По, Джимми, я же сам помню, как всунул тебе сборник его стихов. Ни вижу ничего удивительного в говорящем вороне, вот если бы это был голубь — то да, это было бы странно, а так... — он замолчал.

—А то, что птица, обитающая в безлюдном месте смеётся истерическим смехом и говорит «уходи» тебя не смущает? — с лёгким налётом сарказма спросил Джеймс.

—Может он понаслушался тех придурков, которых я сюда присылал, и решил взять на вооружение их звуки. Помню, один из твоих предшественников, когда пришёл ко мне долго смеялся нервозным смехом, может он и научил птицу этому искусству?

—А птица, как гений пернатого мира, выучилась этой премудрости с первого раза? Джон, чтобы попугай заговорил его штудируют целые месяцы, а тут дикий ворон. Улавливаешь суть?

—Ну... допустим не один только мой подопечный смеялся подобным образом, просто некоторые были ммм... слишком возбуждены, чтобы их подпустили ко мне. Да и тем более, — бегло прибавил он, — чего только не случается в природе.

—Только не такое, — не переставал настаивать на своём Фир.

—Слушай, ты кто? - раздражённо спросил Байер. — Классный специалист или трусливая баба, хотя, зачем я оскорбляю женщин?..

—Ладно, — недовольно сдался Джеймс, — я иду.

Жильцы

Ловким движением руки, незаметным для нетренированного глаза, он распахнул роскошные белые входные двери и вступил в зону неизведанного.

Ещё Мишель Монтань подметил, что даже воры, идущие на своё нечестивое дело, просят помощи у Бога. Странно, не правда ли? Казалось бы, вот этот отщепенец человеческого социума уж точно сам должен понимать, что рассчитывать на помощь свыше в таком деле абсолютно абсурдно. Но человек существо более иррациональное, нежели рациональное, — хотя множество столетий подряд мудрецы думали обратное, — и поэтому любое действие, при сильном на то желании, он может преспокойно совершить, искусно оправдав его при посильной помощи своих извилин, как мы уже говорили об этом свыше. К тому же, вряд ли на Земле проживает много людей, которые считали бы себя настолько отъявленными негодяями, что не могли бы рассчитывать на помощь Неба. Впрочем, перед нами встаёт и второй вопрос: зачем подобным асоциальным элементам просить помощи у Высших Сил? Мы ответим вопросом на вопрос: разве они не люди? Ведь, как известно, если самолёт начинает подозрительно трусить, то большинство сидящих на нём атеистов мгновенно начинает беззвучно или звучно бормотать молитвы, ежели всё серьёзно, то и сыпать обетами, как хомяк горохом. А здесь, на столь непредсказуемом предприятии, опасность близко познакомится с манящим ящиком ещё выше, что, помимо воли человека, создаёт безотчётный страх, который усугубляется болезненным осознанием неправомерности своих действий, как бы сильно не убеждал бы себя субъект в обратном. В таком бедственном положении, он может отыскать только один гарант, только одного, кто заинтересован в нём — и он прибегает к Нему, как тонущий человек, хватается за соломинку, даже не сознавая того, что его действия должны быть столь же противны пред Богом, как вандализм для искусствоведа. Молитва в таких случаях — это попытка анестезии, своеобразный вексель, которым он может успокоить своё разбушевавшиеся нутро. Не был исключением и Джеймс Фир: ныне, входя в заброшенный особняк Сворда, он также ощутил какой-то странный, неконтролируемый страх, и, чтобы преодолеть его, он воззвал к Богу, как некогда взывал в период своего детства и юности, а также, когда встретил Флоренс. Флоренс... Как она там? Джеймс даже не подозревал, что его уверенность в Небесном покровительстве, пусть и несколько наивная, спасёт его в дальнейшем от умопомрачения и, возможно, от холодных лап смерти.

Он очутился в прохладном мраморном зале укрытым подолом полутьмы. Когда глаза немного привыкли к новой обстановке, Фир уверенно пошёл дальше. Неожиданно вестибюль окончился — оказавшийся не таким уж и большим — и перед ним величественно возникла огромная ротонда, самая большая и великолепная из всех виденных им доселе. Пол целиком занимал пол диаметров в двадцать пять метров, выложенный из причудливого концетрического узора. Зелёные колонны, покоящиеся на изящных чёрных базах, опоясывали ротонду по всему периметру, отделяя ротонду от окружавшей его галереи. Внушительные фусты колонн уверенно устремлялись ввысь, поддерживая на медных капителях нависающей над ними голубоватый профилированный антаблемент, на фризе которого виднелись какие-то сцены, разобрать которых Фир был не в состоянии. Подобная конструкция повторялась на всех трёх этажах, с той лишь разницей, что их галереи ограждали от бездны лёгкие, витиеватые перила из серого дымчатого мрамора. Над всей громадой высился большой купол, вся поверхность которого была растворена в эфемерной паутины лепнины, которая, тем не менее, никоим образом не раздражала глаз, а самый верх терялся в мраке. Огромная конусовидная хрустальная люстра достойным образом завершала этот великолепный ансамбль.

Когда он вошёл в ротонду, дыхание ему изменило и, не в силах собой ничего поделать, он замер в немом восторге от ошеломляющего чувства потери в пространстве, — редкое чувство, которое он испытывал последний раз в далёком детстве. Горящими глазами он ненасытно бегал по открывшемуся виду, пытаясь как лучше запечатлеть в памяти увиденное. Но тут его чуткий глаз уловил странное движении расплывчатого силуэта в мраке галереи второго этажа. Он внимательно пригляделся, однако, на сей раз он ничего подозрительного не обнаружил — тьма и больше ничего.

—Сто долларов! — Неистово орал голос из рации. — Приём!

Джеймс от такого неожиданного вопля бесконтрольно встрепенулся.

—Что сто долларов? Ты что, решил меня угробить?

С той стороны раздался короткий смешок:

—Смотрите, как достопочтенный господин сразу прореагировал на кодовую фразу, а то я до него пять минут пытаюсь достучаться — и всё бестолку. Как там продвигается экспедиция? — поспешно прибавил Байер более миролюбиво.

—Уже в доме, — кратко ответил Фир, — сейчас нахожусь в Ротонде. Куда теперь?

—Судя по опыту твоих предшественников, — наставнически заговорил Джон, — тебе надо повернуть направо, а в конце коридора, или почти в конце, будет лестница с кариатидами, там ты поднимаешься на второй этаж и через жилое крыло идёшь в второй блок. Тебе всё понятно?

—Да, вот только... а почему нельзя пройти через первый этаж?

—Потому что там всё завалено, если ты умеешь просачиваться сквозь вещи, то милости просим.

—Ладно, иду. Интересно, — прибавил он без всякой связи, — а сколько Сворд вложил денег в эту храмину?

—Даже не спрашивай, про экономические дела старика знает только он сам да и Господь Бог, — финансовое управление и то пребывает в гущи неведения. К примеру, многие праздные умы до сих пор тревожит мысль, откуда он взял деньги в тридцатых годах, когда он уже стоял на грани краха — ведь ни один банк после того известного скандала не дал бы ему ни цента, а что уже тогда говорить о подобных астрономических цифрах... — На секунду голос утих, а затем резко прибавил с сильным сомнением. — Ты вообще идёшь там или нет? А то я не чувствую твоего движения.

—А каким органом ты должен его чувствовать, — ответил Джеймс, действительно всё ещё стоявший в ротонде, — третьим глазом?

—Не виляй, Джимми.

—Да иду я, иду, - недовольно пробубнил Фир, оторванный от созерцания рукотворной красоты.

Медленным, размеренным шагом он начал аккуратно ступать по мраморному полу, точно кошка, подползающая к добыче, — эта манера ходьба уже была у него чем-то вроде врождённого рефлекса, который он бессознательно активировал, стоило ему лишь ступить на чужую частную территорию.

Миновав круговую галерею, Фир ступил в правую часть коридора, рассекающего корпус пополам, словно нож массивный кусок масла. Перед ним предстали небесно-голубые стены с белыми филёнками и фризами, медными светильниками и канделябрами, сочетающимися с утончёнными пилястрами, искусно дробящими плоскость стены. С определённый периодичностью на глаза Джеймса то и дело попадали различные неизвестные картины не менее неизвестных авторов — насколько он знал, Сворд жаловал не только приданных классиков, но любил находить и поддерживать молодые безызвестные таланты. Плоский потолок был умеренно расписан техникой гризайль. Выключенные люстры только больше придавали характер отчуждённости интерьеру. Во всём доме безразмерно царила жуткая тишина, точно Фир находился вне времени и пространства на каком-то островке, исторгнутом могучей рукой из потока мироздания. Как это не удивительно, но повсюду, где проходил Джеймс, царила образцовая чистота.

—Кстати, — небрежно заговорил Байер, — на противоположной лестнице, той которая в левой части, произошло историческое событие, которое ты, недавно упоминал. Именно там произошла таинственная кончина Роберта Трейтора, жениха старшей дочери Сворда. Помнишь, как тогда вся страна взорвалась домыслами на эту тему?

—Да.

Конечно же он помнит! Как он мог забыть подобную вещь — ведь про неё гудела весь город, да и его школа впридачу! Кривые толки ходили семимильными шагами, и каждый, кому не было лень, придумывал собственную версию событий. Откуда-то сразу всплыла информацию о том, что Сворд с Трейтором сильно не ладили, хотя Фрэнк и пытался отчаянно скрывать свою неприязнь, а в последний день земного существования Роберта, они, как говорят, сильно поссорились. Следующим рассветом оставшегося на ночёвку Трейтора обнаружили мёртвым. Судмедэкспертиза заявила, что он скончался от разрыва тромба. Однако, те, кто присутствовал на похоронах, отметили, что лицо Роберто выглядело как-то странно и подозрительно...

—Так вот, можешь выкинуть в мусорный бак все те россказни о том, что скончался по воле природы. Когда ты задал мне вопрос перед тем как войти, то я сорвал тебе, уж не знаю почему, не хотел посвящать тебя в эти гнусные интриги, ну, да ладно — хочешь как хочешь. Есть у меня есть один знакомый доктор, который в свою очередь дружен с одним патологоанатомом, и этот самый трупной ковыряльщик делал последнюю услугу Роберту Трейтору. По его словам, любому дилетанту ясно, что молодой цветущий человек скончался не от какого-то мифического тромба, а от падения с большой высоты — расшибленный череп заставлял в это уверовать даже идиота. Возможно, он мог бы обнаружить и большее, но вскрытие так и не состоялось — последовал строжайший заперт «сверху». Так что в этом доме есть ещё нечто интересное, помимо голубого бриллианта, если ты «случайным образом» обнаружишь какой-нибудь дневничок или записную книжку, содержащую пикантную информацию о семейных делах этой примечательной братии, то хватай и также тащи ко мне. Мне думается, что благодаря этой словесной руде мы сможем хорошо подбить деньгу — газетчики душу продадут за такой сенсационный материал, или же Свордам придётся хорошенько раскошелится, если они не хотят, чтобы их фамилия попала в первую полосу.

Джеймс не проявил особого энтузиазма: «Как это низко — шантажировать ни в чём не виновных людей проступком их родителя — неважно был ли он или нет. Представляю, что сделал я, приди ко мне кто-нибудь с компрометирующей информацией на моего отца...» — Его пальцы бессознательно сжались в кулак.

—Ты уже дошёл до лестницы? — как бы отвлечённо спросил Джон, но Фир знал, что он сейчас взбудоражен, как никогда. Байер в основном не занимался пустяками, но похитить «Уран», небесно-лазурный ограненный кусок затвердевшего углерода чистой воды весом в пятьдесят шесть карат было для него новым рекордом.

—Уже подхожу, — кратко ответил Фир, подходя уверенным у шагом к массивной двери, украшенный орнаментальной позолотой.

«Удивительно, как это ещё не распили на виски и джин», — подумал Джеймс, с увлечением рассматривая причудливые завитки.

Наконец он встал перед проходом на лестницу. Облизнув губы, он протянул руку к ручке, аккуратно дёрнул её и... ничего. Дверь оказалась запертой.

—Джон, — раздражённо заговорил он в рацию, коса поглядывая на предательский замок, — почему ты не предупредил, что дверь закрыта. Что это — шутка?

—Я не знал об этом, — раздался искренно недоуменный голос, — но, даже если она закрыта, — хотя, кто мог её закрыть, — то разве это преграда? Ты, наверное, забыл, что у тебя с собой набор первоклассного взломщика? Надеюсь, ты ещё не позабыл, как им пользоваться?

С лёгкой досадой, Фир достал лучшую, по его мнению, отмычку, неуверенно вставил её в замочную скважину и потихоньку начал давно заброшенное дело. Постепенно, с каждой секундой, былая вера в свои силы возвращалась к нему и он всё настойчивее и настойчивее пытался вспороть брюхо этой злосчастной преграды. Однако, после пятой минуты мучений, он понял, что Сворд капитально позаботился о защите парадных лестниц, по всей видимости, защитный механизм был разработан в его же собственной компании, возможно, что и для него лично.

—Джон, тут такой замок, что можно ставить на дверь президента, — вымученным голосом проговорил он, — или же я совсем растёкся, как паршивый пудинг, от семейной жизни и ни на что более не годен.

—Тихо, — в уши Фира влетел строгий голос, — не раскисай, старина. Я тебя знаю, и уверен, что раз ты не можешь прогрызть этот орешек, то никто его уж точно не прогрызёт. Пойди поищи окольные пути, может повезёт и обнаружишь... а фиг его знает, что ты обнаружишь, впрочем, всё равно иди — тебе необходимо подумать в спокойной обстановке.

Джеймс не замедлил последовать мудрому совету. В задумчивости направился он дальше по коридору. Это был первый случай в его жизни, когда какой-то замок отказался слушаться его рук. «Неужели я старею, а Джон просто пытается меня утешить, — грустно подумал он, — впрочем, какая мне, в сущности, разница до взлома замков. Ведь теперь я честный человек, и...», — мысль запнулась в нерешительности. На холёном лице Фира отразилась грустная самообличающая улыбка. Честный человек, который шастает по чужим заброшенным особнякам в поисках какого-то бриллианта, который он видел только на фотографиях, да и в учёных статьях минералогов.

Тут его неспокойная мысль вмиг скакнула за десятки миль вдаль, в Нью-Йорк. Как там Ник? Перед ним на секунду встало измученное лицо Флоренс. Боже, как она похудела за этот проклятый месяц! Лицо Джеймса Фира исказилось в многозначительной судороге: нет! Он сделает всё, что может, только бы спасти сына. Ради этого можно пожертвовать даже честью.

Неожиданно его размышления были грубо прерваны весьма болезненным соприкосновением с каким-то твёрдым предметом. Им оказался платиновый шкаф. Как и говорил Байер, проход на первом этаже оказался наглухо забаррикадирован различной мебелью. Предприняв несколько бесплодных попыток пробиться сквозь непроницаемый барьер, он махнул рукой на эту затею, развернулся и пошёл обратно, мысленно гадая, кто же мог устроить здесь такой свинарник? А самое главное было то, что перед ним встала новая задача: определится, что надо теперь делать.

Уже проходя мимо закрытой лестничной двери, он заметил, что к её правой филёнке пригвоздён бумажный листик, испещрённый чёрными буквами.

«Странно, и как это я проглядел этого жирного кабана в первый раз?» — растерянно спросил он сам себя. Поскольку ответить себе на этот вопрос он был положительно не в состоянии, то и ответа не последовало. Как бы не пытался успокоить себя Фир, одно он знал точно — пропустить подобный объект было невозможно, по крайней мере для него.

Настороженно оглянувшись по сторонам, он быстрым рывком сорвал записку. Большая часть символов расплылась и стала нечитабельной, однако, как это не было удивительно, ключевая фраза осталась в целостности:

«Если ты опять потерял ключи, что, надеюсь, более не повторится, поскольку шеф и так недоволен тобой, — то ищи запасные в комнате смотрителя: если ты за эти недели не запомнил, то она находится в конце левого коридора, узнаешь её по позолоченной букве «C». Удачи, новичок и помни...» — дальше текст опять переходил в неразборчивое месиво, напоминающее Гоголевское «обмокни» или выписку лекарств от врача.

Задумчиво помяв записку в руках, Джеймс пришёл к единственному выводу — придётся доверится столь подозрительному клочку бумаги, ибо альтернатив пока что особо не намечается.

—Джон, — подавляя тревогу, проговорил он в приёмник.

—Прапор на проволоке, — отрапортировал Байер.

—Знаешь, что я нашёл только что?

—Я не индусский фокусник, не тяни канитель.

—Записку с информацией о местоположении ключа.

На мгновение в эфире повисла тягостная тишина.

—И откуда же он свалился, — наконец произнёс Байер, пытаясь надеть на себя маску иронии, — из картины выпал? Или вылетел из потолка?

—Материализовалась из чистой энергии, — саркастически отмахнулся Фир.

—Ладно, если серьёзно, то пока что я наблюдаю подтверждение своей догадки, — озабоченно прибавил Джон, словно инженер увидевший фатальную просчёт в своей конструкции. — Держи руку поближе к «Ленивому Нику», мне кажется, он тебе понадобится. Надеюсь, — прибавил он еле слышно, — на этот раз он проделает в каком-нибудь уголовнике воздушное отверстие.

—Что?

—Ничего.

Если походка Фира и раньше была тише шёпота летнего зефира, то сейчас, когда расход свеч на игру стал невероятно увеличиваться, его шаги стали приглушённее, чем походка легколапой кошки по толстому персидскому ковру. Темнота коридора, обеспеченная благодаря союзу мерзкой погоды — как классифицировал бы её рядовой гражданин — и отсутствия электричества, также значительно помогала в сокрытии местоположения Фира, — если бы кто-нибудь и пошёл бы по коридору, то, наверняка, прошёл бы мимо нашего героя, так как он обладал уникальным даром мгновенно исчезать, казалось бы, в самых неблагоприятных на то местах. Перемещаясь, точно тень, призрак прошлого, он невероятно правдоподобно вписывался в окружающую обстановку, как будто дух прошлого воскрес и в неуспокоенном состоянии шатается по бывшим владением, бесшумно разрезая воздух своим эфемерным телом.

Быстро вернувшись в ротонду, Джеймс решил не идти напролом, через открытый центр, а незаметно прокрасться через затемнённую галерею, служившую превосходным занавесом от чужих недобрых глаз. Верно двигаясь по намеченному пути, он внезапно услышал смутный шум сверху, чем-то напоминавшее отдалённый цокот подкованного коня. Остановившись, Фир стал ещё более прилежно вслушиваться в тишину, однако, на сей раз, ни один посторонний звук не потревожил его ушей. «Верно почудилось», — пробормотал он про себя, решив, что окружающая обстановка плохо влияет на разнеженные за эти семь лет нервы.

Проскользнув ротонду, он влился в левый коридор, в точности, до мельчайших подробностей, повторяющий своего правого собрата. Перед ним ритмично возникали всё новые и новые двери, но Фир целеустремлённо продолжал свой путь, откинув всякое любопытство и следуя единому голосу разума. Наконец, после кажущейся бесконечности, путь его был завершён, по крайней мере, как он думал.

Обычная для этого дома дверь, отличалась от своих собратьев лишь наличием вышеупомянутой буквы С. Путаясь в своих мыслях, Джеймс задумчиво взял ручку и напором нажал на неё. Дверь была запертой.

Окинув взглядом замок, Джеймс понял, что счастливая звезда явно спряталась где-то за облаками — знакомый ему блокировочный механизм пресекал всякую попытку взлома.

—Джон, — мрачно проговорил он в рацию, тупым взглядом поглощая потускневшую от неистового напора времени позолоченную букву.

—Опять проблемы? — В его голосе слышалось чувство беспокойство, однако, уловить Байера на этой эмоции мог только лишь хорошо знакомый с ним человек, а таких было немного.

—Да. Замок в комнате смотрителя оказался той же конструкции, что и предыдущей, боюсь, этот дом окажется слишком уж крепким орешком.

—Не драматизируй, — отрывисто кинул Байер, сидя,верно, в каком-нибудь тёплом и уютном месте да попивая с наслаждением свой любимый эспрессо. — Если есть дверь, значит, как я тебя учил, её можно взломать.

—Не тот случай, — нервно ввернул Фир, — ты же не думаешь, что Сворд был таким дураком, чтобы поставить навороченные замки, а на противоударных системах сэкономить?

—А кто его знает? — Невозмутимо заметил Джон. — Хотя я имел ввиду нечто другое: сорвать дверь с петель не пробовал?

На профессиональному честолюбию Фира был нанесён страшный удар. Это уж переходит все границы!

—Джон, ты соображаешь, что говоришь?! — Впервые повысил он свой тон, изменив культурному общению. — «Сорвать с петель», — будто ты предлагаешь мне обнести бакалейную лавку! Ты хочешь, чтобы напоследок все говорили о мне, как о человеке, который не смог по-чистому вскрыть жалкую дверь и, как истый варвар, сорвал её с петель?! Ну, уж спасибо — удружил советом, нечего сказать. Может быть ты мне ещё предложишь поджечь этот чёртов дом, а когда он превратится в чёртово пепелище, найти сейф и быстренько его взломать, ах нет, что же я говорю — ведь ключ от сейфа, подчиняясь физическим законам, расплавиться в жалкую лужку раскалённого железе, если, конечно, всевидящий Сворд не предвидел и этого, сделав свой инструмент настолько тугоплавким, что привести его в жидкое состояние надобно достигнуть солнечной температуры? — Чем больше говорил Джеймс, тем всё более и более он заводился, пока, достигнув отметки Крайслер-билдинг, не обрушился на невидимого собеседника, — сидящего по ту сторону в полном недоумении, словно кот неожиданно получивший выговор от несносного человека, — полной мощью своей глотки и лёгких, сотрясая своим могучим рёвом молчаливые залы и коридоры спящего долгим сном дома.

Бывает, что порой полностью невозмутимые с виду люди, которых нисколечки не выводит из умиротворённого состояния самые раздражающие вещи, приходят в неистовое бешенство из-за самых пустячных и малозначительных с виду вещей: неправильное или исковерканное произношение его имени с фамилией, плохое упоминание о любимом кумире, случайно оброненное слово, нарушение, невидимое для постороннего глаза, идеального порядка на рабочем месте. В чём же причина подобных неадекватных выпадов? Наверное, люди подобным образом пытаются защитить — путём нападения — открытые щели, через которые посторонний наблюдатель может унизить его честь, мнимо или же по-настоящему. Для Фира подобной щелью была его воровская деятельность, которую он хоть и презирал, но считал первоклассной и образцовой.

Услышав этот взрыв Кракатау, Джон Байер на неопределённый отрезок времени потерял дар речи, чуть не забыв как дышать. Немного прервавшись от пережитого потрясения, и дождавшись, когда лёгкие Фира сдадут в отставку, он сказал:

—Может ты ещё сигнальной ракетой шарахнешь из окна, чтобы все наверняка знали, что здесь присутствует посторонний? — с едким сарказмом промолвил он. Однако, как и было рассчитано, фраза, которая, по законам динамики должна была привести Фира в ещё пущее неистовство, самым неожиданном образом остудила его пыл до точки замерзания воды. Перед его глазами проплыло три родных лица...

—Прости, Джон, простоя я в последнее время сильно нервничаю.

—Расскажешь это тем джентльменам, которые здесь шляются. Ну и усложнил же ты задачку, Джимми. Надеюсь, хоть это маловероятно, что тебя никто не услышал.

—Да кто меня может услышать в заброшенном особняке.

—Я же уже говорил тебе.

—Нет здесь никого, говоря я тебе, были бы люди — я их уже бы почувствовал.

—Я не был бы на твоём месте столь самоуверенным — вспомни твоё последнее дело. Я не думаю, что ты планировал этот поворот событий, когда только прокрадывался туда.

—Ладно, прекратим разговор, я не вижу в нём смысла, — недовольно бросил Джеймс, сам в душе склоняясь к позиции Байера, и резким движением обернулся на сто восемьдесят градусов.

От неожиданности увиденного он замер словно статуя. В нише, лежащий супротив двери в смотрительскую, возвысился полный рыцарский доспех конца 17 века, сжимавший в блестящих сталью перчатках ещё один пожелтевший клочок бумаги. Когда он шёл сюда — ни доспеха, ни тем более записки не было.

Продолжая не верить своим глазам, Фир осторожно достал записку из рук учтивого рыцаря. Не будучи в состоянии думать, он сразу устремил затуманенный взгляд на поверхность бумаги.

—Опять каракули, — с видом покупателя, облапошенного в очередной раз находчивым продавцом, заявил Джеймс внимательно слушавший его стене.

Большинство букв несуразно плыли непонятными мазками, словно их кто-то окатил кушаком воды. Только лишь несколько слов можно было уверенно разобрать в этой каллиграфической фантасмагории: ключ в подвале...(набор неотчётливых символов, дающих слишком много вариантов толкования) пятая дверь справа, не забудь...

Впрочем, для того, чтобы проследить основную мысль, этого отрывка было вполне достаточно. Итак, Джеймсу предстоит новое путешествие, на сей раз в подвальные помещения.

—Джон, я опять нашёл записку, — сказал Фир в рацию, терзаемый смутным чувством безотчётной тревоги.

—Поздравляю, сейчас за тебя открою шампанское. А тебе не кажется странным, что ты зачастил с нахождением этих записок? — вполне логично спросил Джон. — Надеюсь, на этот раз тебе не придётся ещё искать ключ от подвальной комнаты.

—Если повторится — вскрою дверь, — решительно ответил Джеймс.

—А что тебе мешает сделать это сейчас? — бесстрастно напирал Байер.

—Не знаю, видимо профессиональная привычка или... у меня ощущение какое-то смутное.

—И что тебя смущает?

—Не могу объяснить. Да и тем более, — добавил он в оправдание, — может Сворд постарался, и двери окажутся невскрываемыми.

—Если есть дверь — значит её можно вскрыть, — философски парировал Байер, — скажи ещё, что ты боишься шума наделать, после того, как орал, как обезьяна, у которой отобрали банан, на всю округу.

Фир молчал. А что он мог сказать? Хоть он и понимал, что доводы Джона более чем обоснованы, а идти за каким-то ключом в неизвестный подвал представляется глупейшим занятием для взрослого здравомыслящего человека, но поделать с собой что-нибудь, он был решительно не в состоянии. Сам не зная почему, и сам оттого мучаясь.

—Ладно, — наконец заговорил Байер после глубокого вздоха, — делай, что хочешь, но учти: оплачивать и похороны я не буду, да и вообще самоубийц не хоронят. Когда закончишь свой тур — я буду на связи. Жди.

Рация затихла и Джеймс остался один — в моральном и физическом плане. Сначала он должен был выяснить, где, собственно говоря, находится подвал — искал, и через две минуты благополучно нашёл. Пройдя дальше по коридору, Фир заметил одну дверь, как-то странно отличающуюся от своих сородичей. Взял её за ручку, он, к своей радости, обнаружил, что она не заперта.

Пронзительно скрипнув, словно смертельно подстреленный зверь, она тяжело распахнулась и угрюмо предоставила незваному пришельцу проход в охраняемые ею земли. Фир тотчас ловко юркнул в образовавшееся отверстие.

Он оказался в небольшой комнате, скупо декорированной и заваленной всевозможным старомодным хламом, не представляющим интереса и для отъявленного мусорщика. Лишь только приглядевшись и оторвав взгляд от беспорядочной цветной кипы, Фир заметил лестничную площадку, чёрным пятном уходившим в недра земли. Туда-то ему и было нужно. Высоко поднимая ноги, мужественно борясь с горами мусора, он шаг за шагом пробирался к заветной цели, сокращая разделявшую дистанцию ускоренными темпами. Минув очередной Эверест, он вышел на пустое пространство спуска: это была обыкновенная лестница, с виду надёжная и не предвещавшая ничего худого. Едва коснувшись ногой первой степени в неизведанное, он вскинул глаза вверх и быстро пробормотал что-то нечленораздельное. Облегчив душу, Фир продолжил спуск.

С каждым шагом Джеймс уходил всё глубже и глубже в сокровенные недра земли. От осознания одной этой мысливсё его нутро тормошило — с раннего детства у него была боязнь подземных пространств. Он не знал почему, но, порой, этот страх доводил маленького мальчика до самой болезненной истерики, которая заканчивалась уже много позже того момента, когда он видел небо. Теперь он повзрослел, возмужал психикой и мозгами, поборол великое множество своих нелепых детских страхов, но этот он никак не мог сломить окончательно, хоть и значительно продвинулся вперёд в нужном направлении. Достав из-за пояса чёрный ручной фонарь, Фир нажал на копку и... внезапно кромешную тьму разрезал, точно наточенный меч, мощный световой поток бело-жёлтого цвета. Джеймс направил благодатный скоп света себе под ноги и, теперь не опасаясь расшибить себе хребет иль череп, насвистывая незатейливую мелодию, ещё быстрей начал спускаться вниз.

После полуминутного спуска, половину которого он мыкался в мраке, пока не вспомнил о своём фонарике, Фир оказался на уровне подвала. Грубые неотёсанные стены из внушительных бетонных монолитов встретили его хмурым молчанием. Положительных эмоций он от этого вида не испытал. Прошерстив помещение фонарём, он пришёл к выводу, что находится в небольшом прямоугольнике, имеющем четыре двери и подпирающим цилиндрический свод. Три из четырёх дверей были наглухо запечатаны — электронные замки и массивная стальная обшивка исключала всякую возможность несанкционированно проникновения. Зато четвёртая дверь, состоявшая сплошь из обычного американского дуба, была гостеприимно приоткрыта, приглашая незваного путника окунутся в её секреты. Подобное обстоятельство сильно встревожило Джеймса — за свою более чем насыщенную жизнь, он понял одно: «Если всё идёт как по маслу, то жди беды», — на этот раз он также вооружился мудростью собственноручного приготовления.

Бессознательно рука потянулась к вытянутой рации, но он прервал это бесполезное телодвижение в зародыше — смысл насильствовать электронику, когда он находится в зоне недосягаемости, на глубине двадцати метров, или больше, метров? Принуждено сглотнув слюну, он, откинув сомнения, устремился вдаль сумрачного коридора.

Со всех сторон мощный луч фонаря обрамляла непроницаемая тьма — казалось, она была настолько материальной, что протяни руку — и ты ощутишь холодную, склизкую субстанцию, мягко обтекающую ладонь со всех сторон. «Как будто пить можно, — отстранённо подумал про себя Фир, однако, проверить ощущения эмпирическим путём он не решился. — Мало ли что может приключится...»

Любимым писателем Джеймса Фира в детском возрасте был Вашингтон Ирвинг — отец-основатель американской литературы. Как он обожал это приятное витиеватое велеречие, искусно сопряжённое с превосходной и тонкой иронией. Особенно же его вдохновляли «американский» цикл рассказов писателя, что вполне понятно, — настолько он любил таинственную историю Рип ван Винкля, приключения злосчастного Икабота Крейна, можно судить по тому, что он до сих пор был в состоянии рассказать огромные куски рассказов наизусть ни разу не сбившись и не погрешив против истины. Конечно же, подобные литературные вкусы не могли безнаказанно отразится на его пылкой детской фантазии — безголовый гессенец на много лет стал его главным кошмаром, благодаря чему он редко покидал дом после наступления сумерек. Даже мать пугала его в те моменты, когда он выходил из под контроля не каким-нибудь тривиальным и пошлым Буги-мэном, а суровым воином северной страны, сложившего голову от лихого пушечного ядра за многие тысяч миль от своей родной страны на заокеанской чужбине, из-за воли на то его венценосного повелителя. Страх оказаться схваченным всадником без головы преследовал мальчишку долгие годы, вплоть до той памятной ночи, когда он выкрал бумаги из кабинета директора завода. С тех пор ночь и темнота стали его лучшими и вернейшими наперсницами, незаменимыми помощницами в самых сложных авантюрах. Теперь же, когда он плавно шагал по погружённому во мрак подземному туннелю, его внутренности охватило то странное ощущение небезопасности, подобное тому, которое он некогда ощущал в детстве.

Нервно считал он проплывавшие перед ним железные двери, неизменно закрытые и неизменно заржавевшие от непосильной борьбы со временем. Тьма нависала над ним непроглядной толще, обступала его со всех сторон, дышала в спину, затылок, бока, искрилась десятками недобрых глаз, неотступно следящих за незваным гостем, и мгновенно исчезавшими, стоило ему обернутся.

Это могло показаться странным, но Фиру дышать в этом склепе было чрезвычайно комфортно. «Должно быть Сворд позаботился о приличной вентиляции». Неожиданно нервный луч фонаря упал на приоткрытую дверь, пятую слева. Джеймс тихо затормозил. Любопытство и осторожность боролись в нём за право решения. Выиграла первая сторона.

Несмело передвинувшись к узкому отверстию, он легонько отодвинув дверь, устремив в непроницаемую черноту неведомого помещения фонарь. Быстро, словно охваченный лихорадкой, прыгал яркий луч по всевозможным предметам, хранящимся на этом складе: скульптурам, целые и сохранные или испорченные до уродства, различные остатки бытовых инструментов, заколоченные в внушительные прямоугольные деревянные ящики, разбросанные там и сям; также Фир подметил несколько плакатов прямиком из его детства. среди них была одна большая фотография, изображающая Роберта Трейтора: она была целиком продырявлена чей-то неизвестной рукой, вдобавок пририсовавшей неизвестному юристу рога и копыта. Однако внимания Джеймса притянуло даже не это.

Блистая в позолоченной рамке, перед ним вырисовалась довольно интересная картина, изображающая карнавальную толпу в старинных костюмах, весело кутящую на площади Сан-Марко, величаво раскинувшуюся на заднем плане. Среди безмятежной и праздной пёстрой толпы сильным контуром выделялись одна деталь, придавая картине особую таинственность и притягательность: мрачный человек, закутанный в одеянии чумного доктора, спокойной и недвижимой скалой стоящий среди волн бушующий компании, тщетно пытающейся склонить незнакомца к кутежу. Джеймс стоял несколько минут как завороженный, во все глаза рассматривая полотно. с усилием он попытался приоткрыть дверь. Тщетно. Вероломное железо некстати заржавело и дверь стояла также твёрдо, как мельница на своём холме.

Досадно покружив вокруг, Фир решил идти дальше. «Зачем зря терять время? Когда приду в следующий раз, то обязательно попытаюсь сделать что-то с этим недоразумением», М мысленно заключил он про себя.

Вот так быстро человек, возмущавшийся от одной только мысли про кражу бриллианта, сам уже согрешил в подобном роде правда, — пока только в планах, но ведь наши дела есть тщательно обдуманные умозаключение, просмотренные и одобренные нашим мозгом, поэтому от помысла до действия — один только шаг. Не вырвешь сорняк в зародыше и он расцветёт диким цветом.

Пройдя совсем немного, Фир, наконец, добрался до шестой двери слева. Она была заперта. Достав набор отмычек, Фир с отчаянием решил приступить к своему делу. К удивлению, замок оказался целым и податливым — через полминуты препятствие было успешно устранено.

Освещая фонариком небольшую запылённую каморку, сплошь заставленную стеллажами, на которых хаотично разлегались различные картонные коробки, Фир приметил чутким глазом тихо притаившуюся ключницу в противоположном конце. Решительно шагнув к ней, он уверенно отодрал от неё единственный сохранившийся ключ. На его хвате была выгравирована буква «C».

Неожиданно слух уловил странный шум, будто бы исходящий из тверди стен. Прислушавшись, Джеймс подметил, что он определённо напоминает гудение машины. «Неужели механизмы этого дома и впрямь-таки до ныне работают в бесперебойном состоянии?», — изумлённо подумал он, ещё более тщательно вслушиваясь в пространство. Нет, слух не был обманут — где-то вдалеке гудела целая армада неутомимых генераторов. Сомнений быть не может. Но, как бы там ни было, но смысла стоять здесь дальше не наблюдалось — всё равно проникнуть в тайну этой автономной системы, как логично предположил он, ему не суждено.

Почесав макушку он, ошарашенный, поплёлся к выходу. Через пять минут Фир снова оказался на поверхности, значительно потемневшей за время его отсутствия. «Небо хмурится, верно, будет ливень», — задумчиво подумал Фир, направляясь к кабинету смотрителя.

—Джим? - Внезапно запелищала рация. —Ты как там?

—Как шахтёр после забоя, — небрежно кинул Фир. — Все двери закрыты или заржавели, только одна была нормальной, ах да, и другая была полуоткрыта, — я там даже увидел интересную картину, исполненную в духе веницианской школы, и плакат с измалёванным Робертом Трейтором, но достать их не удалось, двери намертво зависли в полуоткрытом положении.

—А ключ-то хоть достал?

—Да, и ещё... впрочем, неважно. — Он решил не пугать Байера лишний раз, не разобравшись до конца в «машинном вопросе». «Может, ответ совсем прост, а я его лишь лишний раз заставлю нервничать — ему и так вредно. Однажды чуть удар не схватил», — подумал Фир, вставляя ключ в положенную для него скважину. Первый круг, второй, третий... «Да кто же так закрывает?!». Замок щёлкнул и дверь без сопротивления подчинилась воли его руки.

—Кстати, я сейчас как раз захожу в смотровую, — как бы невзначай кинул он в рацию.

Это был средних размеров кабинет, с скромной лепниной на потолке, обоями цвета лондонского тумана с замысловатыми серебряными узорами и с светлой мебелью из американского палисандра. Не теряя время, Фир сразу же рынулся искать ключи от лестницы. Неизвестно, что подсказало ему их местоположения, но факт остаётся фактом — уже через десять секунд он с торжеством победителя извлёк их из бюро. Оттуда же на свет появилась и карта первого этажа, чему Джеймс несказанно обрадовался.

—Бинго! - возвестил он то ли шкафу, стоявшему подле, то ли разноцветной люстре, висевшей над головой, то ли Джону Байеру, беспокойно ёрзавшему по ту сторону рации.

—Нашёл? - переспросил Джон, услышав вопль радости.

—Нашёл, — с воодушевлением подтвердил Джеймс.

Фир не помнил, что произошло после этих слов — словно кто-то вытер ему память, как мокрой тряпкой отирают доску от меловых начертаний, но, что бы то ни было, он обнаружил себя уже перед дверью, ведущей на лестницу. Ключ послушно сидел в его влажной руке, а дверь медленно приоткрывалась....

Неуверенно постояв пару секунд на пороге, Фир тряхнул головой, сделал глубокий вдох и решительно шагнул в дверной проём. Он очутился на парадной лестнице. Она, по неведомым причинам, пострадала от прошедших десятилетий поболее, чем её соседи. Различные осколки и пыль неприятно трещали под ногами Фира, шкаф из полированного ореха, закинутый сюда неведомой силой, небрежно валялся в дальнем углу. Слева от него, прислонившись к стене, стояла лестница с серьёзными пролётами между ступенями. Нежно голубая, с белой каймой, поверхность стен показывала, что их пределах уже давно не звучало непринуждённого человеческого говора — только-но лишь различные воришки, стреляя голодными глазами, проскакивали через этот зал. Плоскость стен дробили выступающие девы, порождаемые камнем — прелестницы-кариатиды, как всегда вечно что-то поддерживающие. Дверь обрамлялась круглым барочным фронтоном, разорванным посередине декоративным щитом. По бокам от входа стояло два высоких зеркала, вопреки прошедшим годам всё ещё сохранявшим отражательную способность. Плафон также на диво оказался в чрезвычайно сносном состоянии — небольшой косметический ремонт и он снова будет блистать великолепием, совсем как в дни своей юности.

Фир вновь сделал широкий шаг. Внезапно в глаза ударил мощный сноп белого света. Ослеплённый и обескураженный, он издал неидентифицируемую фразу, смысл который слишком туманен для филологов, прикрылся рукой, и в такой благородной позиции простоял неопределённое время, пока, устав от подобного стояния, не опустил руку, предварительно переведя взгляд в другую сторону. Вынырнув из ослепительного потока, он кинул взгляд на источник этого пренеприятнейшего инцидента. Им оказался Бог весть откуда взявшийся прожектор. «Это что ещё за чертовщина?» — недовольно подумал Джеймс Фир, тщательно прищуривая глаза.

—Джон, ты не знаешь , откуда здесь мог появиться прожектор? — недовольно проворчал он в рацию.

—Какой ещё прожектор? — резко заявил голос из канала. — Ты в своём уме? Я тебе кто — Всевидящее Око?

—Почём знать? — Ответил вопросом на вопрос Джеймс.

—Ладно... — На секунду в зале воцарилась тишина. — Джеймс, — внезапно выпалил Джон. — Ты там поострожней, если здесь прожектор, то значит его суда кто-то притащил; раз его сюда кто-то притащил — значит здесь были заинтересованные в этом люди; раз они поставили его именно здесь — значит он здесь и должен стоять по их целесообразным рассуждениям. Тебе не приходит на ум какие это могут быть рассуждения?

—Нет, — честно признал Фир.

—И мне тоже, — с холодком разочарования высказался Байер. — Так или иначе, — прибавил он чисто из-за того, что, вроде бы, он должен был высказать какую-то мудрую мысль в стиле Конфуция или Демокрита, — если тебе слепит глаза непереносимый свет — разбей его и всё будет хорошо.

—Я и так этим занимаюсь с восемнадцати лет, с тех пор как встретил тебя в той злополучной камере, — мрачно ответил Фир, говоря как будто больше с собою, нежели со своим невидимым собеседником.

Он стоял, выпрямившись, перед высоким зеркалом справа от двери. Находясь рассечённым умом в разных местах, он, одной из его частей, внимательно разглядывал себя в зеркальной глади. Перед ним вырисовывался светловолосый мужчина высокого роста с хорошей осанкой и прекрасно натренированной фигурой. Он был одет в упомянутый коричневый жилет, светлую рубашку, воротник которой был опоясан вечной галстук-бабочкой цвета королевской розы, и тёмные брюки со стрелками, под которыми изящно заключали ноги в свой плен двухцветные туфли на манер тридцатых годов. На манжетах блистали металлическим блеском круглые запонки, а пышная шевелюра укрывалась под сенью иссиня-чёрной федоры, неизменное наличия который в давние времена вызывала неизменный фонтан шуток, обращённых в его сторону. Одним словом, если судить по внешности, то Джеймса Фира можно было отнести, пользуясь классификацией О. Генри, к ворам разряда «белого воротничка», хотя в действительности, он ныне принадлежал скорее к второму типу — ворам «без воротничка», ведь в этот дом его привело отнюдь не праздное бездельничанье.

Задумчиво оторвав взгляд от сверкающих под яркими лучами туфель, он, прикрывшись рукой , неспешно подступил к таинственному прожектору, чьё появление принесло ещё больше непонятности в сложившуюся ситуацию. «И на кой ляд его сюда кто-то поставил», — со злостью думал Фир, пытаясь отыскать место, откуда живится энергией сей осветительный аппарат. А живился он от общей энергосети, что можно заключить по пучку проводов, уходящих в дырку, затерявшеюся у самого пола. Подумав с секунду, Фир пришёл к простому выводу: «Ронять такую махину слишком рискованно, — подумал он, — я и так слишком много произвёл шума из-за срыва, но, если ещё есть шанс, что меня не услышали, то этим падением Вавилонской башни я окончательно уничтожу своё преимущество». Мысль была и проста и он ей благоразумно последовал, оставив прожектор стоять там, где ему и было место.

—Джон, я поднимаюсь, — с армейской чёткостью бросил он, начиная немедленно предварять своё намерение в жизнь.

—Смотри не споткнись, — в своей обычной манере посоветовал Байер.

Бегло взлетев по ступеням, Фир через пару секунд очутился на втором этаже, приветственный марш которого был обставлен в точности, как его собрат снизу, но заметно отличался более стерильным состоянием. Быстро оглядев обстановку, Фир подметил забаррикадированный подъём наверх. «Что за дом такой? Неужели здесь ни одного нормального прохода? — И тут же грустно улыбнулся про себя. — А, собственно говоря, для кого здесь должны создавать удобные условия? Для крыс и тараканов, которым здесь и попитаться-то нечем?»

—Иду по коридору, — продолжал он осведомлять работодателя о проделанном прогрессе.

—Молодец, коли теперь так пойдёт, может, мы управимся и до ужина.

—Мы, — с горькой иронией отзеркалил Джеймс.

—А ты что думал? — Не поддался на провокацию Джон. — Я ведь тоже тут вовсю тебя поддерживая, морально правда, но всё же поддерживаю. Я и так, чувствую, наверное килограмм уже скинул.

—Куда тебе дальше скидывать? — спросил Джеймс, утопая своими туфлями в мягком море красного, обшитого золотой бахромой ковра.

Коридоры второго этажа была обставлены более уютно, нежели первого, так как на этом уровне находились помещения предназначенные для активного использования членами семьи.

— Это что ещё за чертовщина, — неожиданно приглушенно воскликнул Фир, резко остановившись, как лошадь под шпорами наездника.

—Что там такое? — Голосом, в котором еле-еле сквозило скрываемое волнение, осторожно вопросил Джон.

— Стена, — немногословно ответил Фир.

Перед ним стояла стена сплошь покрытая панелями из полированного тёмного ореха, украшенная витиеватым рельефом, в поверхности которой таинственно сидело три отверстия для неизвестных предметов, оформленных в виде разинутых пастей различных животных, в предназначении которых Фир запутывался в многочисленных безумных догадках. В довеском к этому, как будто и так мало, — по всему коридору неожиданно включились все хрустальные люстры и стеклянные настенные бра, и стали с нервозным тиком неистово мигать, будто в такт неслышимой музыке. Джеймс инстинктивно отступил к ближайшей двери.

—Джимми, что... — возмущённое шипение рации, — происход... — искажённый до неузнаваемости голос Байера утонул в душераздирающем граде помех, со всей своей злостью накинувшихся на чуткие уши Джеймса, доставив тому ощутимую и пронзительную боль в ушных перепонках.

Выключив отдавший концы и теперь уже бесполезный аппарат, он стал лихорадочно зондировать окружение на предмет посторонних звуков. Долго ждать не пришлось. Со стороны лестницы стали отчётливо раздаваться неторопливые шаги, эхом звучащее в густой тишине заброшенного поместья. Каждый раз они как будто взрывались в голове Джеймсе, мелкими кусочками разливаясь луной по всему телу. С каждой секундой они становились всё ближе и ближе, торжественная их невозмутимость нависала над Фиром настоящим цунами, грозившем поглотить его в бурных водах без остатка. Медлить было нельзя.

Бездумно дёрнув за ручку двери, он обнаружил, что она была незапертой. Не давая времени порадоваться нечаянному счатью, он, словно заяц, быстро юркнул в открывшееся укрытие, прикрыв за собой дверь, настолько порядочную, что при её насильственной эксплуатации, она не произвела на свет ни малейшего звука, — и оставил совсем небольшую щёлочку для просмотра дальнейших событий, благо она была так мала, что воспользоваться ею мог только Фир. После нескольких тяжёлых, кажущихся вечностью, секунд ожидания, на арене обозрения возник и сам источник шума. Им оказался неизвестный, одетый в старинный, расшитый серебряной нитью чёрный льняной кафтан, под которым проглядывался камзол той же фактуры, свободные чёрные штаны, покрытые замысловатым драгоценным узором, и заправленные в внушительные на вид сапоги с каблуком цвета запечённой смолы. На плечах кафтана спесиво восседал большой накладной батистовый воротник белого цвета, отделанный по краям кружевом. Сзади тело укутывал в своих объятиях большой тёмный плащ, отделанный изнутри рубиновым атласом. Рукава оканчивались белоснежными сборками, за которыми следовали субтильные перчатки, плотно облегающие руку владельца и ревностно охраняющие её от посягательств непосвящённых глаз. Однако не это было самым любопытным в облике пришельца. Лицо пришельца скрывалось под сенью мрачной маски чумного доктора, будто бы выплывшей из тьмы веков. Непроницаемые тёмные линзы надёжно прятали глаза, перед которыми резко вырастал жуткий бежевый клюв. Сверху его волосы покрывала длиннополая шляпа, из которой франтовато торчало перо цвета полыхающего полымя.

Первым побуждением Джеймса было спросить из какого цирка сбежал этот субъект, однако, пристально приглядевшись, он нашёл, что таинственный незнакомец слишком хорошо одет для трудяги песчаной арены. Фир почувствовал, что его спину обдало ледяным холодком. В недоумении он приподнял бровь. Быть нервами или игрой фантазии это не могло. Джеймс Фир относился к той редкой категории людей, которые могут испытывать страх только перед или после критической ситуации, но, когда они попадают в самый эпицентр событий, все чувства отключаются, как в механизме, и у них остаётся только трезвый рассудок и бесстрашное хладнокровие, с которым вряд ли смогут поспорить и сами рептилии. Мозг начинает работать как в лихорадке, с пугающей скоростью перебирая все возможные варианты действия, выбирая наиболее оптимальный из всех предложенных; сердце работает, как бездушный насос, ровно бьётся в груди не создавая никаких проблем; лёгкие методично качают воздух, не пытаясь увеличить установленную форму; нервы спокойно выполняют возложенных на них функции, не выказывая никаких признаков своеволия. Одним словом подобные люди в критических ситуациях напоминают скорей хорошо слаженных роботов, созданных гением какого-нибудь изобретателя, нежели биологические организмы. И Фир относился как раз к этой породе. Поэтому, ощутив дуновение холода, он понял, что, по неизвестным для него причинам, температура в помещении стремительно упала.

Он внимательней пригляделся к Чумному Доктору. Тот, войдя в коридор, с чувством собственного достоинства стал посредине, и, жадно пожирая окружающее пространство своими глазами, скрытыми под линзами, целеустремлённо искал что-то в коридоре... а может и кого-то. Рука Джеймса потянулась в правый карман... Нет! Он не будет этого делать, если дело можно решить миром, то он испробуют все средства, чтобы не допустить кровопролития. Увидев, что Доктор решил сперва проверить ближайшую от него дверь — ему было ясно, что этот тип определённо ищет его, — он плавно прикрыл за собой дверь и, развернувшись, стал искать убежища в комнате. Это было женская спальня — впоследствии оказалось, что в этом крыле находилась женская половина, совсем как в старых патриархальных обществах, — говоря без обиняков, она ему чрезвычайно понравилась. Здесь не было ни крупицы пошлости, фатовства, или безвкусицы, а то, что это помещение предназначено для представительницы прекрасного пола, он узнал по нежности тонов и утончённой обстановке, да и по многочисленным вазам, в которых некогда гордо подымали свои красивые головки различные члены цветочного племени.

Одновременно с оценкой комнаты, он тщательно прочёсывал местность в поисках возможного укрытия, на тот случай, если Доктор зайдёт сюда в его поисках, - а он в этом не сомневался. Кровать была намертво припаяна к полу и пролезть туда было физически невозможно, небольшой пуфик, стоявшей подле сонного ложа, также был непригоден для подобной операции, шкафы он прошёл мимо, даже не удостоив взглядом — туда заглянет даже законченный идиот, — рассмотрев массивную на вид тумбу, он пришёл к здравому заключения, что, чтобы туда втиснуться, ему надо сложится в высоту в три раза и в ширину два. Тогда он и обратил внимание на противоположную стену, по бокам которой возвышалось два книжных шкафа. Подойдя ближе, Фир заметил небольшую тонкую чёрную линию, не тоньше металлической лески, обводящую в гладкой поверхности золотистых обоев правильный прямоугольник. Это была скрытая дверь. Повинуюсь профессиональному инстинкту, Фир мигом рванулся к книжным шкафам и стал стремительно выдёргивать и вставлять обратно самые крупные фолианты — времени было в обрез, и, когда Доктор зайдёт в эту комнату было неизвестно — в надежде попасть на нужную фальшкнигу. Седьмая попытка увенчалась успехом. С благодарностью приласкав «По ком звонит колокол», он терпеливо подождал действия механизма, который исправно выполнил порученную роль, и быстро юркнул в открывшуюся дверь. Помимо этого, в руках у него неожиданно появилась небольшая, но пузатая, потрепанная книжечка неопределённого цвета.

Осмотревшись, он понял, что попал в будуар. Как и ожидалось, медный светильник, расположенный справа от входа, оказался ручкой для блокировки двери. Он не замедлил им воспользоваться. Вздохнув, Фир осмотрелся. Будуар был исполнен в красно-жёлтых тонах. Стены были сплошь обиты алой драпировкой, на которой то и дело возникали целомудренные орнаменты, перемешанные с солнечными картинами. У задней стены по отношению к торцу стоял туалетный столик исполненный из белого дерева и металлических частей. Напротив него, у окна мастился низкий диванчик, или отоманка, или кресло, или... впрочем, неважно. В правой стен стоял незакрытый ничем проход в ванную, оформленную в чудаковатом мавританском стиле. Однако сейчас Фиру было не до архитектурных подробностей. Мигом сориентировавшись, он мышью прыгнул под диван, или отоманку, или, впрочем, неважно. Уже там, в безопасном прибежище, он достал книжечку неопределённого цвета, немного высунулся из-под бахромы, густыми лианами нависавшей сверху, благо, при появлении опасности, он имел возможность оперативно прореагировать и скрыться под надёжной сенью диванчика, и, пользуясь скачущим светом, даваемым люстрой в виде двух танцующих лебедей, соединённой с мощью фонарика, начал перелистывать потрепанные годами страницы, в надежды вырвать тайны из этих пожелтевших кусочков бумаги, ну и, возможно, также решив, что это лучший способ скоротать время, пока Чумной Доктор рыскает по коридору. Пропуская несчётное количество различных записей, он, движимый любопытством, открыл дневник на предпоследних страницах, а если быть точнее — на записи датируемой 3 сентября...

Завещание

—Мисс Сворд, вас уже все ждут. — Вкрадчивый старческий голос нарушил пелену сновидений.

Мэри Сворд, приложив невероятные усилия, разорвала оковы, сцепляющие её веки. Перед ней, почтительно нагнувшись и облокотившись об изголовье кровати, стоял Монтегю Фил. Он терпеливо ждал ответа.

—Сколько времени, Монти? — невнятно промямлила она, устало жмуря осовевшие очи.

—Без четверти одиннадцати, мисс, — вежливо ответил тот. — Уже все собрались в гостиной и даже нотариус прибыл, а с ним и мистер Бенджамин... — он помолчал, обдумывая сказанное, а потом, словно извиняясь, добавил. — Мне кажется, что не появись вы в ближайшие несколько минут, они вскроют завещание без вас.

—К чёрту завещание, — со злостью выпалила она. Однако, увидев замешательство на лице старого слуги, тут же поспешила добавить: — я скоро выйду Монти.

—Хорошо мисс, — невозмутимо отмолвил он, — я буду ждать вас под дверью через полчаса. — Не расточая лишних слов и телодвижений, Монтегю поспешил, насколько это позволял его солидный возраст, очистить комнату.

Прежде чем хлопнула дверь, Мэри Сворд, бегло сделав некое кастрированное подобие кроватной зарядки, разбито поднялась со своего ложа. Подобной мрачности не знало её лицо ни до, ни после. Понять состояние девушки было очень просто: ведь когда из жизни уплывают на челнах смерти два самых любимых человека, один за другим, найти в этом искру радости весьма проблематично. «Роберт умер пять дней назад, вчера мы положила отца в его последнее пристанище... Кто бы мог подумать, что, когда мы с Чарльзом и Джин хоронили Трейтора он бился в предсмертных мучениях в схватке со смертью, хотя мне говорили, что он ушёл тихо, но, скорее всего, это ложь. Если бы я знала! — Со страстью воскликнула она в своём сердце. — Я бы приложила все усилия, чтобы сократить эти проклятые проволочки... — она жёстко отогнала настигающие воспоминания. — Папа лежал один, больной, умирающий, немощный старик, окружённый пустотой, да и компанией в виде Монти, Сьюзи, да и Фреда. Повезло же им... Они услышали его последние слова, держали его слабеющую руку до тех пор, пока сердце не перестало качать кровь... Хотя... Кто же знал, что припадок случится вечером... — Подобная мысль мало её утешила, и раздражённая совесть вновь подняла свой обличительный голос. Жизнерадостные лучи прекрасного светила игриво порхали в её золотистых волосах. — Всё равно! Я должна была остаться дома, хотя, оставить Трейтора одного... Ведь отец мне рассказывал про тот разговор с джентльменом в синем, он нам всем рассказывал, намекая. Однако серьёзно отнеслись к этому лишь Фред и Сьюзен, а я водворила это к категории старческих бредней. Интересно, — внезапно пронеслось в голове Мэри, озарённой вчерашним воспоминанием, — а не он ли это был на похоронах отца, когда вежливо предложил соболезнования Сьюзен, и долго-долго пристально вглядывался в папино лицо?» — Взбудораженная догадкой, она принялась лихорадочно перебирать все малейшие детали вчерашних похорон, вплоть до цветовой гаммы костюмов присутствующих, но, несмотря на все приложенные усилия, ничего нового вспомнить она не смогла, кроме того, что, когда гроб наконец положили в землю, он, джентльмен в синем, с укором покачал головой и медленно удалился восвояси, искусно растворившись в толпе, точно лёд в кипятке. Погружённая в свои тягостные мысли она плетущейся поступью пересекла комнату, активировала рычаг и незаметно для себя вошла в дверь.

Почему она вдруг резко перекинулась своим умом с смерти отца на таинственную фигуру незнакомца в синем? Потому что он был как-то замешан в таинственной биографии его Сворда? Почему что он мог дать ей ответы на вопросы, непрерывно будоражившие её по ночам? Потому что он мог знать тайну смерти её мужа? Всё это отчасти правда, но главная причина заключается совсем в ином — ей непременно нужен был такой объект, который бы помог ей сдвинуть свою мысль с мёртвой точки смерти и беспросветного уныния. Нужна была этакая анестезия, чтобы приглушить боль зияющей раны, ведь, как известно, когда человек отстраняется от мучащей его боли, то неприятные ощущение в значительно мере затушёвываются, оседают на дно сознания, где проходят уже не таким болезненным фоном. Мысль о незнакомце в синем была настолько интересна, что могла оторвать внимание от отца, и в тоже самое время неразрешима — узнать, кто это был и какие цели он преследовал, теперь, после похорон, уже вряд ли получится, впрочем, ей это было на руку, — ведь Мэри знала, что чём дольше она будет думать о посторонних вещах, тем больше будет проходить времени с момента смерти отца, и тем быстрее будет заживляться рана, не раздражаемая ничем посторонним, по крайней мере, она так думала. Мэри прекрасно понимала бессмысленность своих догадок и предположений относительно таинственного джентльмена, понимала, но всё равно не переставала думать о нём, ограждая себя от душераздирающих самообличительных помыслов, словно ожидая какого-нибудь наития свыше, которое укажет ей правильный путь. Но оно не последовало.

Опомнившись, она обнаружила себя перед зеркалом, через которое на неё глядела хмурая, как грозовая ночь, но красивая светловолосая девушка с голубыми глазами, правильными чертами лица, маленьким носиком, словно вылепленным виртуозным скульптором, и хорошо очерченными губками кораллового цвета. Она подняла вверх свою хорошую и аккуратную ручку, — на ней отчётливо выступали вены. Поморщившись, Мэри взяла черепашковый гребень и принялась в рассеянной задумчивости расчёсывать хитросплетения светлых кудрей.

«Интересно, — думала она, — что же папа оставил в этом завещании? — воспоминание о отце вновь вызвало прилив грусти к её личику, как луна вызывает приливы воды к земной тверди. — Боже, когда же это кончится?! Я не хочу чувствовать себя виноватой всю оставшуюся жизнь! Если бы он был жив... — она осеклась. — А что уже говорит "если" — его нет, и теперь более не будет. По усопшим сокрушаться глупо, надо было их жалеть, пока они были живыми». — Эта мысль сильно понравилась Мэри, и она, прервав занятия своим утренним туалетом, пошла в спальню взять дневник, дабы увековечить высказывание в веках.

Вернувшись, Мэри вновь впала в тягостные размышления, как будто ища жестокого наслаждения в том, чтобы причинять себе страдания — любопытное свойство человеческой натуры, которое в той или иной мере присуще многим обитателям земного шара. Совсем недавно она всеми силами пыталась абстрагироваться от протянувшейся над ней ответственностью, а ныне с такой же исступлённой завзятостью нещадно накатывает на себя волну вины, — воистину непостижимы сердца людей. Так или иначе, но, пока Мэри Сворд заправляла свои телеса в такой вид, который не шокировал бы её родственников, она многажды уходила и опять возвращалась к памяти почившего Фрэнсиса Сворда, словно не могла определиться, что делать с разодранной любимой детской игрушкой — позабыть или утонуть в слезах и воплях отчаяния. Не удивляйтесь столь экстравагантному сравнению человека с неодушевлённом предметом — ведь, в некотором роде, для Мэри отец был тем же, чем для ребёнка любимая, но запретная игрушка, которую можно любить только издалека и благоговейно ронять вздохи восхищения. Подобным же «предметом домашнего обихода» был и Роберт Трейтор, однако, он был молод, симпатичен и, внешне, более доступен, благодаря чему во время его земного существования она отдавала ему предпочтение перед отцом, но, когда они оба ушли от неё, то ненастная тоска от потери родителя, заглушила в ней страдания от расставания с любимым — как не был мил сердцу Трейтор, но отец сопровождал её на протяжении всего земного существования, был неотъемлемой частью её существования, — как ни заманчива была новая игрушка, но со старой было связано куда больше воспоминаний и переживаний. Нет, конечно же Мэри не проводило такую прямую и циничную аналогию, но, если отбросить весь пепел условных наслоений, вызванных цивилизацией и воспитанием, то подобное сравнение весьма удачно передаёт ту привязанность, которая связывала девушка к дорогим для неё людям.

Причесавшись, умывшись и удобрив тело целящими маслами из далёких восточных стран, она принялась за следующий этап ритуала: торжественное облачение в одежду. В знак траура и скорби по утрате, Мэри в третий день кряду нарядилась в чёрное платье с неглубоким вырезом у груди, окаймлённым белой полоской фальшивой рубашки, тёмно-красный поясок с сверкающей металлической бляшкой и скоромные туфельки на маленьком каблучке с полуоткрытым верхом.

Сосредоточенно склонившись к зеркалу, она с необъяснимой тщательностью рассматривала своё отражение в спокойной глади, ища какие-нибудь изъяны в наведённом туалете. Не найдя ничего достойного недовольства, Мэри подправила свои волосы, уложенные в стиле Вероники Лейк, и, кинув взгляд за окно, где простирался весёлый и солнечный день, вышла в коридор. Монтегю Фил ждал её там.

—Вы сегодня собрались раньше, чем обычно, мисс, — между прочим заметил он, идя вместе с ней по коридору.

—Правда? — ради формальности Мэри сделала вид, что удивилась.

—Да, — подтвердил Фил невозмутимым тоном, — на целую минуту и тридцать семь секунд.

На лице девушки появилась невольная робкая улыбка, словно подснежник, расцветший в зимнюю стужу, — Фил всегда умел вызвать своей официозной бесстрастностью смех или весёлую улыбку, даже та слабая тень, которая исказила губы Мэри, была огромным успехом, по сравнения с тем сумрачным состоянием, в котором она прибывала всю эту неделю.

Она шла, потупив очи долу, будто рассматривая толстый ковёр, в котором утопали её аккуратные ножки, а на самом деле не смела посмотреть в глаза слуге.

—Как думаешь, Монти, — наконец заговорила она, поняв, что слуга также не настроен на разговоры, — они уже там начали?

—Почём знать, — кратко ответил тот, впрочем, иного ответа Мэри от него и не ожидала.

—Другого ты и не мог сказать, Монти, — ей приходилось всё время себя контролировать, когда она с ним говорила, чтобы снова не назвать его, как бывало в детстве, дядей.

—Устойчивость есть добродетель стариков, мисс, — уклончиво ответил Монтегю. — Кажется, мы пришли, — многозначительно сказал он, становясь перед высокой резной дверью, обрамлённой десюдепортом.

Подождав, пока Мэри тщетно попытается насытить своё растревоженное любопытство, прислушиваясь к ничем не пререкаемой тишине, он, привычно сделав широкий шаг, стал перед закрытыми дверьми, и, вопросительно посмотрев на Мэри, натренированной рукой старого дворецкого плавным движением распахнул заслон тайны. Тут же он объявил о её прибытии. На присутствовавших это не произвело ни малейшего впечатления, словно Монтегю заявил, что пунш из кактусового сока с примесью растолчённого рубина готов. Только лишь один человек сделал усталый жест рукой, видимо приглашая нерасторопную сестрицу присесть в свободное кресло с высокой спинкой. Это был Чарльз Эдвин Сворд — старший сын почившего магната.

Безропотно подчинившись указанию брата, Мэри, стремительно выйдя на середину залы, бесшумно опустилась в мягкое кресло, стоявшее в конце полукруга таких же кресел. Гостиная, в которую она имела честь войти, именовалась чрезвычайно просто: «Малой Гостиной», для того чтобы отличить её от «Большой Гостиной», предназначенной для приёма гостей, в то время как первое помещение служило исключительно для сбора птенцов этого дома. Стена были обшиты низкими деревянными панелями из тёмного дуба и обклеенными пунцово-золотыми обоями, над которыми раскидывался вычурный потолок с превосходно расписанным плафоном, изображающим то ли какой-то Нью-Йоркский балаган, то ли эпичную сцену из греческой мифологии. Протянутая поверхность торцовой стены была сплошь распилена на отдельные части огромными окнами, украшенными не менее внушительными и пышными занавесями, сейчас они были опущены, создавая тем самым интимный сумрак. Зал имел форму вытянутого прямоугольника в ширину, в левом конце которого находилась величественная дверь, оформленная замысловатым фронтоном, поддерживаемым двумя ионическими колоннами, в правом же окончании удобно расположился камин, исполненный из тёмно-серого мрамора со вставками из красного гранита, над ним, словно часовой на башне, висел весьма великий на вид портрет основателя этого чудного места: Фрэнсиса Сворда, создателя, руководителя и генерального директора «Фрэнсорд Индастриз». Портрет изображал его в годы юности, когда ещё глаза горели огнём энтузиазма, а душа радовалась возможности создать настолько полезное и незаменимое предприятие, что слава о котором не потонет в стремительных порогах времени. Фрэнк был запечатлён на полотне энергичным мужчиной, одетым в хороший серый двубортный пиджак с чёрным галстуком. В припадке патетического воодушевления, он вдохновенно нагнулся к невидимому собеседнику, как будто готовясь встать из кресла в порыве энтузиазма. Картина была исполнена быстрыми, торопливыми мазками, напоминающими манеру Франса Халса, столь любимого Свордом, и придающими полотну особую животрепещущую прелесть. Однако, несмотря на подобную технику исполнения, портрет никак нельзя было назвать размазанным или небрежным, даже наоборот: те немногие посторонние, которым посчастливилось попасть в это святая святых, первоначально обращали внимание на прекрасную детализацию и тщательность исполнения, а лишь потом, присмотревшись, с удивлением обнаруживали торопливый скелет конструкции. В этом эпизоде прослеживался главная способность Сворда: находить неизвестные таланты и использовать их труда себе во благо.

Семейство Свордов, представленное в этой гостиной Чарльзом, Джин, Фредом и Сьюзен, сидящими в удобных креслах полукругом в центре гостиной, — за исключением, разве что Фредерика — он, словно отшельник, сидел в отдалении у мраморного камина на низком диванчике, демонстративно повёрнутого спиной к остальным.

Эта гостиная всегда была одним из самых любимых залов Мэри, но сейчас он казался ей абсолютно чужим и зловещим: полусвет навивал чувство тревоги, замысловатое плетение рисунка на бордовых обоях превращалось в её фантазии в злобные гримасы и рожи, родные, рассеявшиеся в креслах, казались ей страшным сборищем каких-нибудь фанатиков, собравшихся вместе на тайном совещании по водворению в жизнь некоего ужасного плана.

Монтегю Фил, собравшийся было удалиться восвояси, был остановлен в исполнении своего намерения репликой старшего Сворда:

—Мистер Монтегю, — официальным тоном начал он, что очень сильно раздражало Мэри, которой напускной деловой стиль брата сидел в печёнках из-за его несуразности, ведь Чарльз им в основном пользовался, когда в этом не было никакой нужды, что и вызывало нелепую картину в глазах присутствующих, — извольте остаться с нами: во-первых, вы член нашей семьи, а во-вторых, ваше имя также упомянуто в завещании и вы имеете полное право узнать, что вам причитается.

— Я и так это узнаю, — неоспоримо ответил Фил.

—Но всё лучше, если вы будите здесь.

—Как прикажете, — повиновался дворецкий.

Неожиданно ловко для трухлявого старика, по возрасту подходящего для участия в Гражданской Войне, он быстрыми шагами пересёк зал, и, внимательно прицелившись, искусно произвёл стыковку мягкой обшивки кресла со своим немощным телом.

Дождавшись, когда новоприбывшие займут позицию поудобнее, Чарльз, аффективно раскашлялся, что привело к несанкционированному проникновению воздушной струи в пути пищевода и последующими подавлению. Джин поспешно вскочила с места и торопливо начала откачивать брата. «Чарльз не меняется, — философски заметила Мэри, делая вид, что занята рассматриванием извилин плафона, а на самом деле внимательно следившая за спасением непутёвого братца, — его страсть к драматическим эффектам когда-нибудь сыграет злую шутку с нашей семьёй».

—Я так вижу сэр, — невозмутимо заметил Монтегю, — вы решили нас порадовать третьими по счёту поминками.

Смутившийся Чарльз, ещё толком не отошедший от произошедшего, растерянно махнул рукой на лукавое замечание, и, отдышавшись, решился, не закидывая никаких экивоков, взять быка за рога:

—Итак, у меня есть для вас две новости, одна из них хорошая, а вторая плохая... для всех. Не буду спрашивать с какой начать, — торопливо понёсся по словесным лугам Чарльз, боясь, как бы кто его не перебил, — потому что после плохой новости до хорошей вам не будет никакого дела. Первая новость: тебе, сестрёнка, — он обернулся к Мэри, — назначена ежемесячная рента в миллион долларов, впрочем, как и Джин с Сьюзен, — Чарльз решил не упоминать того факта, что Сьюзен могла свободно распоряжаться своим капиталом, дабы не будеденить лишний раз свою экспрессивную сестру, — правила ты знаешь — о них отец нам вымочил голову задолго до своей смерти: пользоваться рентой можешь только ты, даже если выйдешь замуж; после твоей смерти доход переходит или твоим детям, нашим племянникам, или, если род не будет продолжен, переходит, предварительно разделённый на части, нам. Пользоваться суммой, дающей ренту, ты не имеешь права, прописано это железно и беспререкательно, есть только одна поправка: в случае форс-мажора, катастрофы, угрозы нищеты ты можешь взять деньги со счёта, но только при условии, что прежде получишь наше с Фредом согласие, — он кивнул в сторону камина, где младший сын Сворда сидел в всё той же позиции, подобно одному славноизвестному рыцарю. — Вы, мистер Монтегю, — он вежливо повернулся к дворецкому, сидевшему точно на иголках из-за своих изношенных нервов, — тоже объявлены одним из наследников, — вам завещана ежемесячная рента суммой в сто тысяч долларов с полном правом распоряжения доходной суммы.

—А почему это? — Возмутилась Мэри, привязанность которой к Монтегю, тем не менее нисколько не мешала ей проявить недовольство при столь оскорбительном экономическом акте.

—Потому что, — чётко ответил не опешивший Чарльз, — отец был уверен в Монти, — он заметил осечку в своей речи слишком поздно и решил сделать вид, что ничего не произошло, — и знал, что тот никогда не протранжирит дарованное ему состояние, ведь он и так с грехом пополам еле тратит заработок, да и то во основном на подарки для всех домочадцев.

Смущённый дворецкий зарылся глубже в кресло, а Мэри, публично пристыженная, молча насупилась, упрямо скрестив руки и кинув на брата несколько громовидных взгляда. Чарльз Эдвин Сворд был молодым человеком тридцати семи лет отроду (дети от первого брака появились довольно поздно) с хрупким телосложением, длинными руками и слегка вытянутым бледноватым лицом, украшенным роскошными чёрными усами на манер Хьюза — идейного вдохновителя и кумира Чарльза Сворда. Он был одет в консервативный двубортный пиджак цвета жжённого сахара, украшенный бордовой галстук-бабочкой. «Очередная эпигонская пародия на отца», — меланхолически заметила Мэри, прыгая по водопадам перепада настроений.

—Теперь мы переходим ко второй новости... — с скрываемым волнением вновь заговорил старший Сворд. Запутавшись в мысленном потоке, он на минуту потерял нить повествования, чем невольно вызвал пытку для новоприбывших, ведь довлеющая неизвестность одна из самых страшных вещей, которое только существуют в этом мире. Наконец, плюнув на дипломатический подход, он начал бесстрашно рубанул с плеча. — Мы переезжаем в особняк на Лонг-Айленде.

В зале воцарилась жуткая тишина, от которой сводило нервы в кипятке нетерпения, перемешанного со страхом. Каждый ждал, когда один из них заговорит первым, но подобных смельчаков не находилось. На лицах Мэри и Монтегю отчётливо выступило недоуменное выражение, похожее на гримасу кролика, неожиданно засунутого в кипящую кастрюлю, в то время как лица на лицах остальных запечатлелось разочарование, смешанное с горьким осознанием неизбежного.

—Согласно завещанию, — нарушил тишину Чарльз, осознав, что больше сделать это некому, — мы должны покинуть этот дом завтра, без оговорок и проволочек, оставив мебель, картины и книги. Платья и личные вещи можно собрать, адрес нового особняка прилагается...

—Ты в своём уме? — неожиданно взревела Мэри так, что, по рассказам очевидцев, на соседнем фармацевтическом заводе перелопалась добрая четверть всех стеклянных бутылочек и колб. — Что значит «покинуть этот дом»? С какой кстати?! Он мой — я нём прожила большую часть Своей сознательной жизни и не собираюсь покидать Свой дом из-за какой-то там бумажки, которой можно только разве губную помаду стереть, если ничего более не будет под рукой, — с пафосом заключила она, тяжело откинувшись вглубь кресла.

—Извините, но позвольте мне кое-что заметить, — внезапно раздался вязкий голос из затемнённого кресла, где, как думала Мэри, никого не было.

Прислушавшись, он обнаружила, что он принадлежит их семейному юристу — мистеру Бенджамину Дэкри, одному из самых прославленных мошенников и бандитов юриспруденции Америки, смысл существования законов для которого заключался в том, чтобы он мог их обойти. Этот рачительный блюститель порядка уже без малого полстолетия состоял в плодотворном сотрудничестве с Фрэнсисом Свордом — его навыки и способности росли вместе с акциями «Фрэнсорд Индастриз», находясь с ними в взаимовыгодном симбиозе, ведь, как завистливо шептался весь деловой мир, успех компании во многом был обязан этому пройдохе, умеющему самое светлое и простое дело заволочь тучами неизвестности и неразберихи, сведя его в могильную бездеятельность. Долгие годы оттачивалось искусство крючкотворчества Бенджамина, оттачивалось тем больше, чем более тяжёлые дела приходилось вести во имя процветания предприятия. Иногда он запирался в своей комнате на целые дни, предварительно беря какую-нибудь книгу по эристике, истории, риторике, красноречию или чему-нибудь подобному, а потом, усердно обработав в уме полученный материал, отправлялся туда, где лучше всего можно было закрепить успех на практике: в пивные и дешёвые забегаловки, где в изобилии роились современные Протагоры, Горгии и Сократы. Так, постепенно восходя от силы в силу, Бенджамин стал самым непревзойдённым интриганом Восточных Штатов, так, что при одном его виде судья готов уже был сразу вынести приговор, разумеется, благоприятный для знаменитого юриста.

—Завещание было составлено по всем правилам без малейшего изъяна в присутствии десяти нотариусов и пяти дополнительных свидетелей, которое засвидетельствовали, что документ является истинной волей ныне усопшего мистера Сворда и подписан без давления со стороны в здравом рассудке, о чём может вам достоверно рассказать психолог мистера Сворда. Поэтому, мисс Мэри, попрошу вас не тратить время понапрасну в истериках и попытках подмыть эту бумагу, — она такая же неприступная, как гранитная скала.

Удивительно, но подобное решительное и резкое выступлении высказал человек самого тщедушного и нервозного вида, который только появлялся в обители Свордов. За всё время монолога, он ни разу на глянул в отрытую на недовольную дочь своего патрона, опасаясь её взгляда пуще укуса гадюки, — которая, по его мнению, приходилась ей близкой родственницей, — и всё время бешено скакал с неприкаянным взором по стенам гостиницы, неутомимо разглядывая различное оружие, развешанное по вкусу Фрэнсиса: мечи, сабли, палаши, клинки, старинные пистолеты и мушкеты, остановившись в конце концов на увесистом, блестящем даже в темноте кинжале из толедской стали, которым зачастую любил тайком пользоваться местный повар для нарезания затвердевшего пармезана и стимуляции помощника к работе.

Мэри молча, без единого приступа раздражения или гнева, выслушала ответ Бенджамина, попутно внимательно сверля взглядом старика, скорчившегося в аморфный комок в глубине кресла и нервно дёргающего пуговицу на правом рукаве пиджака. Поведение юриста не вызвало у неё высокомерного презрения, так как она знала, что Дэкри пережил на своём веку уже девять безуспешных покушений, из-за чего он при всём своём желании не может себя чувствовать уютно и комфортно где бы то ни было, кроме зала заседаний да и рабочего кабинета — там находится его стихия и все страхи рассудка отступают в тень перед зерцалом профессиональной страсти.

—Если есть документ, то всегда найдётся тот, кто может его оспорить, — наконец торжественно выдала она, окончив тягостное молчание.

Её уверенный ответ вызвал лишь бледную усмешку на бесцветных губах великого крючкотворца:

—Удачи, мисс, я уйду на пенсию, если вы успеете в своём замысле, в чём я, однако, сильно сомневаюсь. Вы, должно быть, знаете про скрупулёзную предосторожность Фрэнка, — он кинул мимовольный взгляд полный тоски на портрет патрона, — и вы не должны думать, что ваш отец по неведомым причинам изменил своей драгоценнейшей привычке в столь важном деле — он же не пончик покупал, хотя Фрэнк и тут умудрялся вытворять различные чудеса... — Бен, собравшись с силами, наконец отважно глянул в глаза Мэри, и не зря: в них он увидел реющий преступный замысел и сразу же решил пресечь его на корню. —Не получится, — ответил он на неслышный вопрос Мэри, — всё свидетели состоятельные люди и подкупить вам их не получится.

—Да? — она удивлённо подняла брови, пытаясь изобразить простодушное удивление. — И кто же они?

Дэкни несколько секунд молчал, внимательно раздумывая, стоит ли вообще отвечать этой инфантильной девчонке, которая никак не может вбить себе в голову, что все её «гениальные ухищрения» давно уже предсказаны и обезопасены. Обменявшись мыслями с серебряной запонкой, он решил, что ничего дурного сделать она не сможет, а если он промолчит, то, весьма вероятно, рискует лишиться рассудка и хрупкого подобия душевного равновесия.

—Что ж, не думаю, что это тайна, — нерешительно выговорил он, пытаюсь всеми силами умаслить свою совесть. — Один из них сейчас министр юстиции, другой — главный прокурор нашего штата, третий сейчас находится в гастролях по Европе, четвёртый веселится на съёмках, выкидывает различные фортели своими ногами, а пятый вообще уже успел отдать Богу душу, — он назвал свидетелей поимённо, с удовлетворением отметив, что они произвели впечатление на девушку. — Прорехов тоже можете не искать, завещание Сворда стряпал чертовски хороший юрист и вы там носа комару подточить не сможете, не то, чтобы оспорить...

—И кто же это такой уникум у нас? — многозначительно перебила его Мэри, устало наматывая золотистые локоны на пальцы.

—Я, — честно признался Бенджамин.

Средняя мисс Сворд молча продолжила дырявить Дэкри взглядом — запас терпения стремительно подходил к критической отметке.

—Вы точно уверены, что отец в здравом состоянии рассудка был способен изгнать нас из родного дома? — с прорвавшимся наружу раздражением, липким как слизь и пылающим, как угли, заметила она, угрожающее привстав из кресла....

Фир показалось, что он услышал, как дверь в спальню бесшумно отворилась и, ступая гремящей походкой, как в неё вошёл незнакомец. Звук от шагов, казалось, вырывался из каждой стены и расплывчатым гулом отражался в черепе Фира. Первоначально Джеймс испугался, что он начал слышать голосовые галлюцинации, но внезапно гул от стен прекратился и через книжный шкаф он услышал тихие шаги, проносящиеся в спальне. «Так и знал, что этот тип обязательно сюда запрётся, — ворчал про себя Джеймс, развлекая себя разглядыванием золотистых кисточек, — ну конечно, если бы он сюда не вошёл, то я мог бы твёрдо поставить все небоскрёбы Нью-Йорка против кирпича, что он форменный идиот сбежавший из психушки. А так... возможно дело окажется гораздо интереснее, чем я предполагал в начале». Тоскливый скрип петель красноречиво сообщил ему, что шкаф уже подвержен досмотру. «Интересно, — разминая затёкшую руку, подумал Джеймс, — а он знает про этот симпатичный будуарчик?» Ответ не замедлил. Только показалось, что шаги наконец-то утихли и в комнату вновь возвратилась желанная тишина, как потайная дверь тихо пискнула, и в красную комнату ступил мрачный незнакомец, омрачая сам воздух своим присутствием. Фир задержал дыхание, слившись со своим укрытием, словно заправский хамелеон.

Бесчувственно оглядев будуар, Чумной доктор сделал небольшой обход помещения. Когда ноги, заключённые в суровые тёмные сапоги, промелькнули перед глазами Фира, разглядывающего текущую обстановку через жёлтую бахрому, его неумолимое движение вдруг оборвалось. Чёрные сапоги намертво встали перед диванчиком.

Джеймс молчаливо потянул руку к правому боку, где послушно лежал его стальной спаситель. Не успела его сухая рука коснуться холодного металла, терпеливо ждущего звёздного часа, когда унизительные кличка «Ленивый Ник» будет торжественно с него снята, как, ужаснувшись самого себя, он резким движением оторвал десницу от преступного инструмента, неслышно выругавшись про себя. Известно, что, когда мы переживаем неприятные или обременительные для нас моменты, время имеет неприятное свойство произвольно растягиваться и расплываться в бесконечность, превращая секунды в минуты, минуты в часы, а часы в настоящие миниатюрные дни. Механизм подобных физических метаморфоз располагается в нашей черепной коробке, но, как бы мы не пытались его обезвредить или подчинить воле, этот несносный шалопай неизменно проявляет свой строптивый характер, безапелляционно отказываясь подчиняться рассудку.

Когда таинственные чёрные сапоги угрожающее высились перед глазами нашего героя, он, как всякий другой человек, ощутил действие этого парадокса на своей собственной шкуре. Медленным, нескончаемым потоком лились для него секунды мучительного ожидания, подёрнутого дымкой неизведанной опасности, неотступно маячущей прямо перед его убежищем. Цепкий холод сковал спину, навязчивые иголки злостным роем впились в ладони, но заставить его сердце биться быстрее они так и не смогли, — он крепко держался на пределе сил. После мучительного испытания, тёмные сапоги наконец сделали один шаг, другой, третий... скрытая дверь закрылась и Джеймс Фир сделал глубокий, жадный вдох блаженного воздуха, оживившего его внутренности. Выждав, когда незнакомец окончательно удалится восвояси, Фир решил, что неплохо было бы для предосторожности выждать ещё какое-то время, дабы исключить всякую возможность неприятной встречи, поэтому он немного выполз из своего укрытия, так же как и в первый раз, и продолжил прерванное чтение, попутно заметив — не без удовольствия, — что свет перестал прыгать в сумасшедшем галопе и принялся статично освещать положенную для него местность.

Когда Мэри произнесла эти слова, полные неконтролируемого негодования и ядовитого подозрения, к удивлению всех присутствующих, безвольно сидевший в отдалённом уголке Фред, младший, славный Фред, который ещё с детства отличался кротостью, тихим нравом, спокойствием и невозмутимостью, — этот милый Фред, внезапно, точно свирепый кугуар, вскочил с места, будто увидел там гремучую змею, и, резко повернувшись к Мэри, выдал:

—Может быть, сестрёнка, ты и думаешь, что имеешь право решать за всех, что, как и кому делать, но, позволь заметить, когда Бог творил Землю он не думал сделать тебя своим наместником и представителем, вольно решать все, что только ты можешь или хочешь. — Голос Фреда трепетал в нижних, придонных глубинах интонаций, но подобный громовой полушёпот был в стократ страшнее любого, пусть и самого громогласного крика — этот шёпот говорил о том, что всё очень серьёзно. — Но этого не было, сестрица, и позволь опять-таки подметить, что отец строил компанию, когда ни тебя, ни меня не было в проекте. Что он дал тебе? — Он сделал шаг в сторону кружка остальных собравшихся членов. Не дождавшись ответа на риторический вопрос Фред продолжил гнуть инвективу: — Всё! Всё, что ты только могла себе представить своей ограниченной дедушкиной фантазией. — У Свордов был обычай давать характеристики друг другу при помощи других своих родичей. — Не притворяйся, что ты не знала, как сильно он любит всех нас в общности и тебя в частности. Пускай, — он яростно махнул рукой, словно давая пощёчину невидимому кредитору, — пускай он отказал нам в этом особняке, — Фред демонстративно обвёл окружающее пространство правой рукой, — ну и что? Он же не оставил нас без крова и дола. Он же не отказал нам в наследстве. А, как мы все знаем, — цепкий взгляд прокатился неукротимым катком по каждому из собравшихся, словно собираясь раздавить их с той целью, чтобы увидеть, что у них находится внутри, — отец никогда не делал ничего наобум или «потому что мне так взбрело». Кто-нибудь может доказать противное? — Вопрос снова не предполагал ответа и он, более и более разгораясь, как металл под действием горнила, продолжил: — Поэтому, если отец не отдал нам дом, в которым мы до этого благополучно жили, то, значит, это имеет под собой некое основание, которое, хотя нам ещё неизвестно, призвано защитить нас от чего-то такого, что знал только он. И пожалуйста, — зубы его скрипели в страшной судороге, — больше не позволяй себя подобных намёков, ладно, Мэри? — Фред уже стоял против кресла сестры, угрожающе сверкая глазами и стискивая пальцы в плотную кучу. Осунувшееся лицо было белее снега, подчёркнутого полыхающиии щеками, вся фигура странно сжата, как пружина под напряжением, а тело дрожало, как осенний лист.

Сьюзен, успешно до этого бездействовавшая, ощутила пресловутой женской интуицией, что дело принимает нешуточный оборот. Кинув взгляд на Чарльза и Бенджамина, она увидела, что ждать помощи неоткуда: первый непонимающе глазел на брата, видимо, все ещё пытаясь усвоит в своих мыслительных центрах произошедшую сцену, а второй непостижимым способом, граничащем с мистикой, неизвестно откуда раздобыл кубинскую сигару и яростно её сосал, важно таращась на её дымящийся конец, безразличный к тому, что выходило за пределы этого свёртка из табачных листьев. Монтегю обескураженно растёкся в кресле, посекундно прижимая руки к сердцу, боясь схватить инсульт, — бедняга был излишне впечатлительным. О Джейн не стоила даже упоминать, когда приключался какой-либо непредвиденный казус, грозящий трудными последствиями, она мгновенно впадала в состояние оцепенения и могла так стоять в течении долгих часов. Аккуратно поднявшись, Сьюзен незаметно подошла к брату и мягко положила руку на его плечо. Фред незамедлительно окинул её ошарашенным взглядом.

—Что-то я устал, — с неожиданной вялостью промолвил он и опустился в свободное кресло подле Монтегю Фила, переживающего сильнейший культурный шок.

Мэри молча прослушала весь этот страстный, обличительный монолог, не на шутку испугавшись в конце, увидев свирепое выражение на лице брата, и, когда всё благополучно осело, встала и медленно подошла к закрытому занавесями окну. С отстранённым видом отодвинув материю, она небрежно посмотрела в окно, просто чтобы что-то сделать. Но то, что она там увидела, вызвало столь яркие колебания её голосовых связок, что все остальные услышали их в форме испуганного писка. Всё cвордовское семейство, за исключением Фреда, торопливо соскочило с мест и поспешило к Мэри, полусознательно протянувшей руку в сторону окна.

—Что стряслось? — Поспешил осведомится Чарльз, пересекая комнату своими гигантскими шагами.

—Посмотри сам, — взбудоражено ответила места и, пододвинувшись, немного приоткрыла для брата тяжеловесную штору.

Только лишь он глянул на раскинувшиеся перед ним обхоженные владения «Имменс-Холла», как тут же заметил странного постороннего человека в сером пальто и чёрных тонированных очках, подозрительно прогуливающегося по садовой дорожке и кидающего бесстыжие взгляды в окна. Брови Чарльза грозно нахмурились:

—Это ещё что за шнырь тут валандается? — прямо спросил он без своего наносного официоза.

—Это агент одного частного детективного агентства, — невозмутимо, словно истый англичанин, ответил Бенджамин, спокойно сидевший в кресле и кадящий сигарой.

—Простите, но какое, чёрт побери, дело частному агентству до нас? — недоумённо спросил Чарльз, ища рыская глазами по оружейной стене в поисках мушки поудобней.

—Воля вашего отца, — ответствовал Бен, проведя искрящей оранжево-красной точной сигары дугу в воздухе, — он при мне лично заключал контракт с компанией «О`Бэнион Интегрейшен». Договор заключался в том, это было всего неделю тому назад, чтобы агенты компании проследили за тщательным исполнением воли усопшего, для чего они наделены соответствующими полномочиями, если случатся какие-либо непредвиденные препятствия, ведь так? — закончил он, грациозно потушив свой свёрток из табачных листьев об пепельницу.

Мэри уже было открыла рот для выдачи ответной реакции, но Чарльз её опередил:

—Простите, — сказал он, прижав правую руку к сердцу и церемонно отвесив лёгкий символичный поклон, — но правильно ли я понял нас: какая-то банда продажных ирландшек будет следить, словно какие-то надзиратели, за всеми нашими действиями, а в том случаи, ежели в их светлую голову прилетит мысль, что мы неким образом нарушаем завещания отца, то эти бандиты могут предпринять смутные «регулирующие действия»?

—Мистер Сворд, — вежливо ответил Бенджамин, — не путайте детективов с бандитами.

—А почему же они сейчас не ищут преступников, а шляются вокруг нашего дома? — Внезапно заорал Чарльз, выведенный из терпения.

—Потому что им заплатили, да и потому, что заказы на расследования иногда бывают... нерегулярны.

—И поэтому они готовы продать душу за любой способ заработать.

—Все мы люди, — уклончиво ответил Бенджамин, поднимаясь с насиженного места. - Я понимаю ваше возмущение, мистер Чарльз, — он неторопливыми шагами направился к выходу, — как вы знаете, в детстве я тоже лишился родительского дома, хотя там были другие причины, но сейчас это не суть важно, важно то, что я искренне понимаю ваши чувства и сочувствую им, — он быстро оглядел присутствующих, — я был бы рад вам помочь но, как говорят, сделанного не воротишь — не сделай этого я, Фрэнк всё равно нашёл бы себе другого юриста. Мне жаль ребята, будь какой-нибудь выход я им бы непременно воспользовался, но Фрэнк был настроен слишком упрямо — хоть убей, но от этого пункта от не откреститься, не знаю, чем вы его так задели, хотя, если честно, то это не было похоже на акт мести со стороны родителя — такое ощущение, что он сам не рад был этому решению.. — Бен замолчал, в нерешительности мня в своих старческих руках фетровую шляпу. — Хотя, что уже об этом говорить, — наконец заключил он, намереваясь преступить за порог, — договариваться надо с живыми — разговор с мёртвыми происходит в одностороннем порядке. Моё почтенье, — сухие пальцы вежливо приподняли поля федоры и после этого сухощавая фигура исчезла в коридоре, утопая своими чёрными лакированными туфлями в пучине реющего красного ковра.

—Как думаете, почему отец заключил подобное соглашение как раз пред своей кончиной? — с неожиданной живостью спросила Сьюзен, наконец освободившееся от оков робости, сковывающих её при присутствии прославленного юриста, — он что, хотя это и кажется невероятным, знал о своей кончине?

—Да, — мгновенно ответила Мэри, словно она ожидала подобного вопроса. Изящным движением руки поправив свою волнистую причёску, она продолжила: — помните, на похоронах отца был молодой симпатичный человек в синем пиджаке?

—Прости, — Чарльз сосредоточенно хмурил свой лоб, но ничего путнго из этого не вышло.

—Ну, такой синий пиджак в тёмную полоску, — она беспомощно вцепилась взглядом в своих родичей, надеясь найти в них искру понимая, но не нашла.

—Извини, но там было столько людей, что всех и не упомнишь, — мягко ответил Чарльз, проводя рукой по своей шевелюре.

— С пикообразными лацканами, итальянского фасона, — упорно продолжала Мэри, пытаясь высечь искру из камня, — у него была сиренево-лазурная галстук бабочка и лиловый шёлковый платок. Ну как вы не помните? Он же ещё к тебе подходил Сьюзи, у него была алая роза в петлице... — последние слова возымели своё действие, множественный наносной слой вчерашней шелухи был смыт, и под ним оказалось воспоминание о человеке в синем костюме.

—Точно! — радостно воскликнула Сьюзен Сворд, точно нашла пачку облигаций, валяющееся на дороге.

—Припоминаю что-то, — недоверчиво промолвил Чарльз, хотя чёткость нахлынувшего озарило его с не меньшей силой, чем младшею сестру.

—Наконец вы догадались, - неожиданно для всех сказал Фред, не меняя своей дислокации в кресле, — а я уже думал, что вы додумаетесь до этого на предгробовой доске.

—Что ты имеешь ввиду? — озадаченно спросила Мэри, попутно приближаясь к месту возлежания брата. — Ты знаешь что-то, и всё это время молчал?

—Не больше, чем слон знает о приготовлении виски, — уклончиво ответил остывший от недавнего Фред, устало поднимаясь с насиженного места. — Когда отец только сообщил нам о таинственном незнакомце, я сразу почувствовал нечто неладное: неизвестно кто, ведь мы даже имени его не знаем, тайком просочился в отцовский кабинет, да притом так, что никто его не заметил — отец, напомню, тоже не сразу заметил присутствие постороннего, — взбудиденил его, что мало кому удавалось, по крайней мере, я так утверждаю, исходя из собственного опыта, а потом благополучно исчез, просто растворился в воздухе, не оставив после себя ничего — ни улик, ни отпечатков, ни следов от обуви.

—А как по-твоему перчатки могут оставить следы? — Спросила Джин, очнувшиеся от своего летаргического сна. — Отец, как мне помнится, вроде бы упоминал о белых перчатках, в которые был одет молодой человек.

—Да будет вам известно, что и перчатки оставляют следы, — раздражённо ответил Фред, уже роясь в недрах сервизного буфета. — Незнакомец должен быть как-то проникнуть в поместье и, во-вторых, добраться до кабинета. На всём пути от входа до двери, мы не заметили не малейшего следа незнакомца.

—Во-первых, кто это «мы», — активно вмешался старший Сворд в разговор, недюжинно заинтересовавшись происходящим, — а во-вторых, он что, из края абсолютной стерильности, чтобы не оставлять после себя никаких следов жизнедеятельности?

—Факты упрямые вещь, — докторальным тоном произнёс избитую истину, которую, однако, многие частенько или забывают или делают вид, что забыли, Фред, ловко наливая в хрустальный фужер токайскую эссенцию, предварительно извлечённую из деревянного бара. Лениво истекая из уютного горлышка бутылки, мерцающая медовыми тонами густоватая жидкость плавно перекочевала в предназначенный для неё бокал. С интересом поглядев со всех ракурсов на блестящее золото в хрустале, Фред боязливо поднёс фужер к своим губам. — Сладкое, как Бог весть что, — мигом заметил он после первого глотка, — верно, венгры специально кладут столько сахара, что можно наладить завод по производству карамелей. Но мне, впрочем, нравится, во всяком случае лучше, чем пить этот французский кисляк.

«Что с ним происходит? — Встревоженно подумал Мэри, с опаской наблюдая за алкогольными манипуляциями двойняшки. — Его же всегда тошнило при одном виде спиртного, не то, чтобы самому так прикладываться к этому виноградному зелью».

— С тобой всё хорошо? — Осторожно спросила она, разгорячённая тревожными размышлениями.

—Конечно, — деловито ответил Фред, делая ещё один глоток, сопровождаемый страдальчески-блаженствующей гримасой, — а разве тебя что-то тревожит?

Всем было ясно, что вопрос этот несёт в себе риторическое начало и отвечать на него в данный момент нежелательно.

—Никто не хочет составить мне компанию, — он обвёл зал блуждающим взглядом, ища верного компаньона для винопития, так как он разделял ту точку зрения, которая провозглашает, что распитие горячительных напитков в одиночку является пороком, тогда как наличие партнёра превращает это действо в похвальный благотворительный банкет. На его предложение откликнулась Джин, проигнорировавшая бесплодные возмущение остальных. — Так вот, — возобновил путь своей мысли Фред, наливая вино королей своей сестре, — «мы» это я с отцом. Мы дали соответствующие приказание службе безопасности, а та в свою очередь провела дотошнейшее обследование кабинета отца, в котором, как я уже мог вам сообщить, не было обнаружено никаких следов присутствия постороннего, за один исключением, — он сделал драматическую паузу, — оставленная незнакомцем алая роза, по словом отца копия той, что была у него в петлице, за тем исключением, что она уже была подвержена засыханию. Исходя из этого, можно заключить, что это не может быть категорией старческих бредней — отец всегда был в ясном рассудке и тем паче видения с призраками роз не оставляют. А во-вторых, конечно, всякий нормальный человек не мог перенестись в кабинет по воздуху, а посему наличие следов по пути необходимо. Незнакомец их не оставил. Следственно, если мыслить логически и не пытаясь мистифицировать события, мы приходим к выводу, что «человек в синем», удачно окрещённый Мэри, — он почтительно кивнул в сторону сестры, важно держа против себя хрустальный фужер, — обладает способностями или технологиями, умеющими скрывать последствия присутствия. Беря во внимания характер бизнеса отца, я предполагаю, что джентльмен в синем также является представителем силовой структуры, имеющей доступ к передовым технологиям. — Фред выжидательно прожог взглядом всех присутствующих, а потом резко выпалил. — Я утверждаю, что это был сотрудник КГБ!

«А вот это действительно интересно!», — заметил Джеймс Фир, пожалев про себя, что не захватил с собой карандаш.

Вбросьте в гостиницу в этот миг зажигательную бомбу, она наделала куда бы меньше шума, чем сенсационное заявление Фреда. Подтвердись подобное утверждение, или проникни оно в государственные структуры, на Свордов навалился бы ураган серьёзных последствий, так как в стране ещё не улёгся марш безумной шпиономании, когда каждый человек мог мигом поменять свой цвет на красный по малейшему смутному подозрению в неблагонадёжности к властям.

—Ты в своём уме, Фред?! — Ошарашенно воскликнула Джин, опешив на несколько шагов назад, точно боясь подхватить невидимую заразу. — О каких ещё шпионах ты говоришь? Ты же не хочешь, чтобы все мы из-за твоих нелепых фантазий попали в неприятность?

—Как ты помнишь, — с холодным и резким тоном встрянул в беседу Чарльз, — у отца были натянуты отношение с... сами знаете кем, представляю, как бы этот жирдяй обрадовался, узнай о подобном. Он ведь сразу начал точить на нас зуб, если бы не друзья отца в Вашингтоне, то я и не знаю, что было бы с нами сейчас. Поэтому, — он угрожающее потёр бледные руки, — надеюсь, что это первое и последнее место, где ты высказал свою «гениальную догадку».

—А в чём, собственно, вы видите угрозу? — Со спокойным недоумением спросил Фред. — Отец пострадал от рук коммунистов, умерев смертью добропорядочного гражданина Америки, так и не предав своей Родины, за что и умер, как я полагаю.

—А откуда такая уверенность, что его убили? — вопросил Чарльз, неприкаянно шатаясь по залу.

—Как же ещё, по-твоему, это просто совпадение: визит этого типа и смерть отца ровно через три месяца. Непредвиденный каскад случайностей, да?

—Судмедэкспертиза подтвердила, что его смерть вызвана инсультом.

—Ну и что с того? — Уверенно отразил Фред, сейчас уже мало кто твёрдо верил то, что это действительно был он, а не какой-то чужой человек, таинственным образом проникший в дом и принявший облик их тихого брата. — Разве Красные не могли подкупить врачей, разве не могли они внедрить туда своих агентов, наконец, разве не могли они устранить отца своим новоизобретённым медицинским препаратом, вызывающего последствия, сходные с инсультом?

—Расскажешь это министру внутренних дел, — насмешливо заметил Чарльз, — наверное, он предложит столь ценному сотруднику тёплое местечко в ЦРУ, ведь потеря столь ценного контрразведчика была бы для страны непоправимой потерей. Так, не отходим от цели, Сьюзен, — она инстинктивно вскинула голову, — что он сказал тебе на похоронах?

—Ничего особенного, — ответила девушка поборов некстати выскочивший румянец. — Соболезнования о потери, рассказал что-то о бабушке, потом сообщил, что нам надо крепиться и...

—Что и? — Нетерпеливо переспросил Чарльз, покручивая запонку в манжете.

—Да сказал, только не помню что именно, она сосредоточенно помассировала кониками указательных пальцев виски, — помню только, что это было не на английском.

—А на каком? — Отстранённо спросил Фред, снимая свой серый пиджак.

—Точно не на китайском.

—Простите сэр, — с полной неожиданностью влетел в разговор Фил, пытавшийся до этого стушеваться в общем безумии как можно сильнее, — но позвольте мне спросить: что это у вас торчит из кармана?

Фред чисто механически опустил глаза вниз: из правого карманы брючины хмуро выглядывала деревянная рукоятка кольта. Прежде чем он успел что-либо предпринять, на него с негаданной расторопностью навалился старший брат, успешно его скрутил и ликвидировал несанкционированное вооружение.

—Один патрон, так я и думал, — не без тёмного самодовольства пробурчал он, вытащив магазин из пистолета.

В нерешительности Чарльз стоял и пустым взглядом рассматривал то оружие, то магазин, затем, без лишних предисловий, со всей дури запустил несостоявшееся орудие эвтаназии в сервант. Громким, пронзительным визгом возопило стекло и хрусталь от такой наглости, сотнями мелких блестящих осколков рассыпались они по залу. Чарльз, с свирепым видом разбушевавшегося кабана собирался сообщить брату нечто малоприятное, но его замысел был пресечён в корне появлением горничной.

—Господа, - с тревогой в голосе заговорила девушка, стреляя испуганными глазами по присутствующими, - к вам направляется мистер О`Бэнион и сейчас он будет здесь.

—Без приглашения? — спросил Чарльз, с трудом пытаясь удержаться в приличных интонациях.

—Да, но того требуют дело, — ответил незнакомый голос из коридора.

Тотчас из роскошного лабиринта вынырнуло нечто, мало согласующееся с атмосферой дома да и Свордов вообще. Мистер О`Бэнион был сухим, загорелым и небольшим человечком плутоватой наружности, единственным заметным элементом внешности коего являлась пышная пламенеющая рыжая шевелюра. Данный антропоморфный субъект был облачён в зелёный пиджак цвета изумруда с широкими лацканами, снабжёнными медными круглыми значками, весёлую оранжевую рубашку с высоким воротом и не менее вырвиглазным галстуком такого оттенка розового цвета, который вы вряд ли встретите где-либо ещё в этом мире. Вершиной этого «каприччио» были кремовые броги, заправленные в белые носки.

Появление данного индивидуума вызвало бурная реакцию в умах и глотках присутствующих — особенно сильно хватило старого Монти Фила: удар по устоявшимся представлениям старика был столь сокрушителен, что чуть не отправил старка наведаться к Улиссу Гранту.

—Прошу меня простить, что я зашёл без стука, — заявил субъект, сделав попытку вежливо поклониться.

«Удивительно, не за что бы не сказал что у этого типа может быть такой хороший выговор», — удивлённо подумала Мэри, все ещё не отрывая нескромного взгляда от пришельца.

—Как вам сообщили, я выполняю предсмертную волю мистера Фрэнсиса Сворда, вашего отца, и он порядочно заплатил мне за то, чтобы она была выполнена на все сто процентов. Наш договор был закреплён в присутствии двух юристов и нотариуса, и мы имеем определённые юридические полномочия от штата, касающееся выполнения нашей миссии, — над его рыжей бородой сверкнула улыбка, — благо у вашего отца есть влиятельные друзья во всех щелях нашей прекрасной страны.

—Так в чём же заключается ваша миссия, позвольте узнать, мистер О`Бэнион, — тактично осведомилась Сьюзен, принимая на себя рассеянно-безразличный вид.

—В очень простых вещах, мисс Сворд: проследить, чтобы этот дом был очищен согласно воле умершего от всех биологически активных существ, — «Ого, какие он слова знает!» — ехидно подумала Мэри, — сопроводить вас в новый особняк на Лонг-Айленде и присмотреть за тем, чтобы никто «случайно» не взял с собой лишних предметов. Ерунда, правда? Сущий пустяк. — Он кинул взгляд на разбитый сервиз, делая вид будто бы только что его увидел, хотя от внимательного наблюдателя не мог ускользнуть тот факт, что О`Бэнион посмотрел туда ещё задолго до этого. — Ого, какой у вас погром! — С сокрушённым видом воскликнул он. — Наверное, я зашёл немного не вовремя?

—Да нет, что вы! — Не без сарказма ответила Джин.

—Ну, тогда и хорошо, — довольно заключил ирландец, пустив усмешку, — вы не будите против, если я присяду? Вот и отлично. — Он бережно приземлился в кресло, устало вытянул ноги и спросил нет ли чего прикурить. Пока Монти решал этот жизненный вопрос, он вновь заговорил: — Господа, как вы уже знаете, перекочевать в новый дом вы должны уже завтра, поэтому я предлагаю вам заняться вопросом логистики ваших пожитков сегодня. — Детектив остановился, наблюдая реакцию выселенцев, кивнув головой самому себе, он продолжил. — Мои парни начнут наблюдать за домом с этого дня, отдавая должное точности я уточню — они наблюдают уже сейчас, и наблюдали до этого, со дня кончины мистера Сворда. — Лицо Мэри побагровело от унижения, испытанного от этого рыжебородого недоноска. — Завтра, вы уж не обессудьте, когда вы будите отчаливать, мои ребята пройдут в ваш уютный домик, чтобы предостеречь вас от всяких глупостей, ну и немного, самую малость проверят ваш багаж, хотя, вроде я это уже говорил. А поскольку мы люди культурные, и чужды всяким мещанским предрассудкам, то я ввиду парней с этой секундой, не возражаете? — Чтобы не додумкать до того, что этот вопрос риторический, надо быть законченным олигофреном. — Вот и чудесно, — он на секунду замолчал, но лишь для того, чтобы сделать резкий переход в речи, — а у вас есть что-нибудь выпить, или вы всё побили вместе с сервизом?

Выдержать этого Издевательства Мэри была уже положительно не в состоянии. Не испуская ни душераздирающих воплей, ни аффективной брани, никаких эмоций, она в холодном гневе рывком поднялась со своего места и молча направилась к выходу в коридор. Протест О`Бэниона и тревожные вопросы её родных пронеслись где-то вдалеке, будто из-под метрового слоя земли. Вихрем минув коридоры, Мэри вынурнула на улицу. Пронзительный свет солнца ослепил её в первую минуту. Противоставив природе свою руку, она уверенно продолжила путь.

Задыхаясь от бессильного гнева и с трудом сдерживая готовые пролиться грандиозным потоком слёзы, она безмолвно лелеяла своё горе, находя в этом некое утешение. Сейчас её не столько огорчала кончина отца и мужа, сколь неблагоприятное влияние этих событий на неё саму. Ноги послушно шли, сами не зная, куда им идти, повинуясь только исступлённой команде мозга: «идти!», который сам находился в состоянии полной фрустрации и апатии, не могущей ясно создать ни одного связного предложения, ни одной адекватной мысли. Прозрачная пелена покрыла её глаза и весь разум впал в оцепенение.

Тихие воды озера мягко резвились под ногами. Мэри вздрогнула, точно после внезапного пробуждения от кушака холодной воды. Непонимающий взор скользил по окрестностям. Она стояла на причала у южного окончания озера. Тёмная мысль настырно лезла ей в голову, предлагаю воспользоваться удобным случаем и разрешиться от всех мирских треволнений. Правая нога порывисто устремилась вперёд... «Какая вопиющая банальность, пошлей только наглотаться таблеток или продырявить себя свинцом», — точно из черепа раздался неплотный голос, раздававшейся горным эхом про каждой клеточки её тела. Мэри невольно вздрогнула, испуганным взглядом рыскала она вокруг себя ища владельца голоса и не находя его. Холодный, вязкий ужас разлился по её телу, заполняй собой всё пространство: «Неужели я начала сходить с ума? — хотя по-моему сумасшедшие голоса шутить не в состоянии». Внезапно она услышала за собой тихие, но целеустремлённые шаги, кто-то медленно к ней приближался. Она безучастно смотрела на водную гладь. Шаги становились отчётливей и отчётливей, пока, наконец, не прекратились только для того, чтобы на плечо Мэри опустилась чья-то мягкая рука.

—Сестрёнка, не делай этого, говорю по собственному опыту, что это не выход.

Она резко развернулась. Перед ней стоял Фред, если теперь он так мог именоваться, ведь отныне все будут его именовать мистер Фредерик, так и только так.

Меж молотом и наковальней

Последние страницы дневника Мэри Сворд были грубо вырваны чей-то варварской рукой, возможно, как сразу подумал Фир, не без злого умысла. Не расточая время попусту он решил просмотреть содержания предшествующей словесной руды, но, как оказалось, чей-то бур уже знатно порезвился в этой породе и целая неделя была с корнем исторгнута из письменного гнезда. «Видимо в подобных поисках я здесь не первооткрыватель», — вполне логично заключил Фир, продолжая листать дневник. Ещё более давние записи были целы, но особого интереса в информационном плане они не заключали, поэтому Джеймс закрыл книжечку, убедившись в нецелесообразности дальнейшего чтения.

Предварительно прислушавшись к окружению, он со всеми возможными предосторожностями выполз из своего сокровенного укрытия. Прежде чем покинуть будуар через скрытую дверь, он заглянул в ванную комнату, не надеясь найти там что-то стоящее внимания и действительно ничего интересного там не нашёл, если не брать во внимание экзотический внешний вид помещения. Активировав рычаг, замаскированный под светильник, Фир оказался в знакомой спальне, которую также тщательно прочесал, не обнаружив ничего, кроме пачки старых газет, бытовых вещичек и прочего мусора, не предоставляющего для вора ничего достойного внимания.

Тихо приоткрыв дверь, Джеймс произвёл предусмотрительную рекогносцировку коридора. Незнакомца не было. Так же тихо, словно мышка ползущая в кладовку, он выполз из дверной щели и тут же услышал неожиданный вопль рации, сверхъестественным образом включившейся без манипуляций со стороны Фира. Пробивая заслон из радиопомех, расшибая на своём пути все препятствия, из неё неожиданно вылетел голос Джона Байера, вначале смутный и неразборчивый, как лондонский туман, а в конце чёткий и ясный, как силуэт Крайсел-билдинг:

—Чёрт побери, ты меня вообще слышишь, чтоб тебя налоговая побрала?!

—Рад тебя слышать, — не без иронии ответил Фир, пристально следя за началом коридора. — Если хочешь, чтобы я вернулся целым и невредимым, то пожалуйста - не ори как угорелый в рацию. — Джеймс попятился назад спиной, не решаясь подставлять себя под возможный удар, и зашёл обратно в спальню Мэри Сворд, мудро закрыв за собой дверь.

—Что значит не орать, Джимми? — Возмущенно воскликнул Байер, не превышая при этом допустимый звуковой диапазон. — Ты исчез на тридцать минут, а я это должен носить с долготерпеньем социального работника?! Я вообще не могу понять, каким долбанным образом в военной рации смогли возникнуть помехи! Да ещё где? В заброшенном особняке, жителями которого являются исхудалые тараканы и крысы-постницы. Что там у тебя происходит?!Объяснишь ты мне в конце-концов или нет? Из-за какой турецкой матери военная рация, защищённая от всевозможных помех и глушилок, приказывает долго жить в заброшенном двадцать лет назад особняке почившего магната?

—А ты как думаешь? — Ответил Фир, подёргивая за перчатку. — Наверное, я от нечего делать сам выключил рацию, а у тебя от нервов в ушах начались помехи, такое объяснение подходит?

—Хорошо, а если серьёзно?

Джеймс задумался. Рассказать то, чему он был свидетелем, было чревато тем, что тебя скорей всего объявят психом, и будут правы, если же он промолчит или отделается от вопроса, то могут возникнуть непредвиденные недоразумения, вызванные его скрытностью. И то и другое было малоприятно. Преодолев разумное колебание, Фир решил, что можно хоть раз рискнуть и понадеяться на уважение Байера к его персоне.

—Я тебе всё скажу, только сначала пообещай мне кое-что.

—Я тебе что, любимая девушка, чтобы что-то обещать, или чиновник, пристроенный к муниципальным делам? — прервал его Джон.

—Кое-кто любезно искал меня в коридоре, — собачится по мелочам в подобной ситуации было, по меньшей мере, глупо и поэтому Джеймс, как всякий умный человек, сделал вид, что него ушные раковины не уловили ехидных звуковых волн, испущенных из уст Джона, — когда он появился, свет заморгал и рация забарахлила радиопомехами.

—Да скажи ты толком, кто «Он»? — напряжённым голосом резко перебил Байер.

—Чумной Доктор.

На сей раз пришла очередь размышлять нашему спонсору, отправить ли Фира авансом в жёлтый домик или же оставить среди нормальных и здравомыслящих людей.

—Извини, мне послышалось или...

—Да, можешь думать, что угодно, но, когда я пробирался по жилому крылу в кабинет Сворда — кстати, проход между прочим перекрыт наглухо стеной, так что не знаю, как я должен был просачиваться в вторую часть особняка, но, сейчас не об этом, — свет неожиданно включился, должно быть по всему дому, и начал при этом неистово моргать, словно невротик после посещения общественного места. Я, понятное дело, экстренно спрятался в укрытие — благо, на чудо, как это не странно, дверь в спальню Мэри Сворд оказалась открытой.

—Ты имеешь ввиду дочь старика? — Спросил Байер.

-Не свою же, — мрачно отрезал Фир. — Так вот, укрывшись в укромном пристанище и оставив зазор для наблюдения я стал настойчиво ждать появления незваного гостя — хорошо, что благодаря моему слуху все его движения легко улавливаются и предугадываются. К моему удивлению, из сокровенных глубин вынырнул не какой-либо безродный бродяга или бандит, а крепкий человек, одетый явно по последне моде семнадцатого века, хотя, по-моему некоторые элементы гардероба не вписывались в это предположения...

—Та какая к чёрту разница?! — Заорал выведенный из терпения Джон Байер. — Мне абсолютно наплевать как он был одет — хоть в трусах, говори сразу, что было дальше.

—Вкратце, — Фир вёл свою речь тоном тёртого университетского преподавателя, — когда мой глаз был насыщен видимым, я осмотрел спальню, в которой оказался. Прошерстив её от стенки до стенки мне попалась одна фальшкнига, активировавшая механизм скрытой двери, прямо как в фильмах, и я, не долго думая, туда устремился. И помимо этого, — он говорил быстро, но чётко, стараясь не дать возможности Байеру себя перебить, — в мои руки попался один чрезвычайно любопытны экземпляр человеческих мыслей воплощённых в бумаге.

—Ты нашёл дневник дочери Сворда?! — В голосе Джона заискрилась радостная нотка.

—Да.

—И что ты там нашёл интересного? — Дух меркантильного торговца всецело воцарился в душе древнего знакомого Фира.

—Почти ничего — сплошные женские записки, имеющие ценность исключительно в историческом плане, да и какая-то бредовая теория о том, что Сворда убило КГБ.

—И всё? — расстроенным голосом уточнил Джон, — видимо информация о КГБ никоим образом не произвела на него впечатления.

—Всё, — без колебаний подтвердил Фир. Информацию о попытке самоубийства Мэри и о странном голосе, ею услышанном, он решил не вспоминать, так как считал этот материал слишком откровенным и конфиденциальным, чтобы распространять его.

—А я-то думал, что ты нашёл нечто интересное.

—То есть подобная информация не производит на тебя ни малейшего впечатления?

—Никакого. Подобных спекулятивных теорий в пятидесятых годах роились целые тучи: инопланетяне, козни Советского Союза, предательство ЦРУ, даже сделка с Сатаной была, если я не ошибаясь, — подобным материалом мало кого удивишь. Вот, если бы тебе удалось нарыть кое-что о тайных проделках самого мистера Фрэнсиса Сворда, то было было другое дело. Знаешь, в наш век информация чернящая усопшего, вскрывающая острым скальпелем его дела и пороки, востребована куда больше, чем различные нейтральные новости, не приносящие ничего скандального в светскую хронику. Кому интересно, кто убил Сворда? Только президенту и резидентам спецслужб. А кому интересны тайные склоки, интриги и гнусности, царившие, может быть, в степенном семействе магната? Миллионам, не побоюсь этого сказать, миллионам американцам и американок, жадно ждущих свежеиспечённых скандалов и разбирательств перед мониторами телевизоров и на жёлтых страницах уличных газет. Запомни, Джеймс, — наверное, Байер сейчас с важным видом нагнулся вперёд, как всегда делает при подобных словоизлияниях, — чёрные новости самый лучший товар на медиарынке. — Он на секунду замолчал, ожидая ответной реакции своего собеседника, когда её не последовало, Байер вновь заговорил: — Итак, что же это был за Чумной Доктор, ты так и не узнал?

—Извини, не спрашивал, — ответил Фир.

—Можно было ответить и повежливей.

—Можно, — подтвердил Джеймс, приоткрывая дверь, — но, когда на тебя охотится какой-то неизвестный в костюме времён покоренья Трои, то поневоле занервничаешь.

—Так ты думаешь, что он охотится на тебя?

—Нет, просто так прогуливается по комнатам, надеясь подышать свежим воздухом.

Ловко вылизнув в коридор, Фир направился к параллельному жилому крылу — дальше сидеть здесь нет смысла. Тем более, наверное, незнакомец уже ушёл куда подальше, а Джеймс наделён незаменимой способностью говорить тихо, но чрезвычайно отчётливо, — духовное наследие от Байера, полученное при помощи долгих месяцев практики и штудировки.

—Ладно, Джимми, — из динамика вылился размеренный вздох, — если и ты запел песнь о чертовщине, то, думаю, тебе следует возвращаться вниз и быстро выносить свои ноги с территории поместья, — в следующий раз я отправлю тебя с основательным эскортом — тобой жертвовать запросто так я не могу... — Байер, по всей видимости решил, что подобное заявление не нуждается в уточнении содержания и резко замолчал.

—И что же со мной должно приключится? — В вибрациях голосовых связок Фира прыгали игриво-вызывающие нотки.

—Добровольно-принудительный отдых в одном малоприятном для тебя «санатории», или же получение счастливого билета в один конец.

—Не преувеличивай, — Фир уже находился в коридоре центрального блока, на его лице невольно появилась нервная улыбка.

—А я и не преувеличиваю, — серьёзно ответил Байер, так, что Джеймс со всей ясностью осознал правдивость этого заявления. - Ты же помнишь о тех парнях, которые здесь были до тебя, помнишь ли ты, что я тебе рассказывал?

По спине Фира пробежало полчище злочестивых мурашек, обжигающих холодом чувствительный кожаный покров, но, применив усилие воли, Джеймс отчаянным движением ниспроверг диверсантов с своего существа.

—Ну, с этим-то типом я точно как-нибудь разминусь в этом дворце — не думаю, что он доведёт меня до умопомраченья.

Он вышел в центр сектора. Огромный, круглый зал ротонды раскинулся перед ним во всей своей красе. Не будучи в силах устоять перед искушением, он, проходя мимо перил, слегка замедлил шаг, растягивая эстетическое удовольствие созерцанием великолепного гения Тейлора, на сей раз представленным в том виде, которым задумывал его хозяин, ведь гигантская люстра наконец-то начала выполнять свои прямые обязанности, заливая пространство блистающего мрамора мягким желтоватым светом.

—Ты не понимаешь, о чём я толкую, — Байер был немного раздражён непонятливостью собеседника, не важно, настоящей или притворной. — Каждый, кому посчастливилось вернуться в более-менее вменяемом виде, рассказывал мне какую-то свою особую версию событий, произошедших с ним в этом проклятом доме. Поначалу я думал, что эти проходимцы пытаются меня провести за нос — подкупает их кто-то или запугивает, а потом заставляет рассказывать мне различные врали о часовых роботах, тёмных сущностях и прочую белиберду из дешёвых уличных журналов. Я думал, что такой матёрый мастер воровского дела, как ты, не попадёт в подобное затруднение, но, раз и ты летишь в эту бездну на всех парах, то вот, что я скажу тебе, — он сделал глубокую паузу,а потом с неожиданной силой выдал: — вали оттуда со всех ног, чёрт тебя побери!

—Джон, неужели ты думаешь, что этот Доктор представляет из себя мистическую фигуру? — Сложно врать самому себе, однако Джеймс Фир всё же пытался проделать этот отчаянный трюк.

—Джимми, — настойчиво разражался голос из рации, пытаясь сломить крепкую позицию супротивника, — хоть ты не пытайся меня облапошить: я отлично понимаю, что ты так активно сопротивляешься голосу разума только из-за желания поскорей покончить со всем этим и получить деньги на оплату операции... Это похвально, но в высшей мере глупо — никто не может дать тебе гарантию, что и ты не съедешь с катушек, — и ты тоже оказался подвержен этому проклятому духу дома... или встретил его настоящих аборигенов... неважно! В любом случае тебе необходимо ретироваться, чтобы потом обчистить дома уже более организованно, а часть оговорённой суммы я пока выдам тебе авансом...

—Ты... — словарный запас Фира перехватило. — Ты сейчас говоришь...

-Абсолютно, — уверенно подтвердил Байер неоконченную мысль Джеймса.

—Что ж, тогда, если ты думаешь, что так будет лучше, я уйду отсюда, пожалуй. — Он взглянул на левую боковую нишу и оторопел, как истукан, от неожиданно открывшегося зрелища.

Важно, с молчаливой хмуростью восседая на медном канделябре, на него глядел знакомый, как ему показалось, ворон, угрожающе поблёскивая тёмными, словно бездна, глазами. Завидев Фира птица стала внимательно его разглядывать, ежесекундно меняя положение головы. Завершив осмотр, сумрачный вестник пронзительно закричал на своём языке, предвещая нечто весьма нехорошее. В тот же миг рация вновь стала вопить в предсмертных мучениях. Голос Байера, встревоженно тарабаривший, расплылся в густом водопаде радиопомех, сгинув, в конце-концов, без следа. Жёлтый свет вновь запрыгал в сумасшедшей скачке, то выключаясь, и погружая всё окружающее под покров тьмы, то вновь включаясь и вызволяя видимый мир наружу.

—Проклятье! — Фир быстро выключил рацию за ненужностью. Чёрный ворон, не выказывая никакого участия к происходящему, спокойно расправил могучие крыла и внушительно полетел в конец коридора, по пути чуть не задев макушку Джеймса своими лапами. Через секунду из-за спины раздался странный вздох. Незадачливый вор обернулся, точно хорошо слаженный механизм, и очень вовремя — пропусти он хоть пару секунд и уже более он никогда бы не смог попирать зелёную траву своими ногами.

Перед лицом Фира блеснул холодной искрой стальной палаш. Рывок в сторону. Опять выпад. Снова уход. Взгляд на нападающего. Это был Чумной Доктор. Джеймсу стала ещё сильней не по себе.

Фир пытается уйти от противника. Безуспешно. Каждую попытку отступления Доктор пресекает с удручающей расторопностью. Надо действовать быстрей. Джеймс ищет глазами орудие спасение — и находит. Пара шагов назад, ещё в сторону... искусное телодвижения. Доспех рыцаря, спокойно стоявший в нише и ревностно держащий меч, остаётся посрамлённым и обкраденным. Лезвия сцепляются в жгучей схватке, но поединок склоняется явно не в позу Фира — сразу видна учёность в фехтовании Доктора и полное профанство Джеймса; каждая атака на агрессора грозится окончиться грандиозным крахом, если не вовсе летальным исходом. После серии бесплодных атак, Доктор, выжидавший истощение сил противника, предпринял контратаку, блестяще и молниеносно исполненную, настолько блестяще, что Фир так и не понял каким мистическим образом меч, только что крепко лежащий в его руках, вдруг оказался в свободном полёте и через мгновение потряс воздух характерным металлическим звуком падающего металлолома. Джеймсу показалось, что сквозь затемнённые линзы маски на него насмешливо блеснули чьи-то злые глаза. Нечто горячее заструилось по виску. Он рефлекторно поднёс туда правую руку. Когда указательный палец вернулся в поле зрение, он обнаружил на нём пламенеющую каплю крови. Мутный туман застелил ему глаза и память провалились в смутную пелену неведения.

С той же неожиданностью, с какой он и пришёл, туман рассеялся и Фир, к своему удивлению, обнаружил себя в боевой позе, с пистолетом, крепко стиснутым в правой ладони, и направленным прямо на незнакомца. Прежде чем ум успел что либо понять и проанализировать, палец судорожно нажал на курок и молчаливые коридоры потряс гул выстрела. Свинцовая пуля с кровожадной быстротой стремилась попасть в подвернувшуюся на её пути жертву. Все меньше и меньше расстояние. Время неожиданным образом замедляется в десятки разы и Фир бессознательно чуть не роняет оружие на пол. Наконец, последние сантиметры пройдены и пуля вот-вот завершит своё деяние — время входит в прежнее русло. Веки смыкаются. Фир не может увидит кровавые плоды безумной горячки. Но, вместо того, чтобы услышать человеческий вопль или хотя бы, на худой конец, стон, уши неожиданно принимают страстную какофонию целого вороньего роя. Он открывает глаза.

Незнакомца более нет, но, там, где он только что стоял, реет целая стая мрачных чёрных вестников, погружённых в такую же тёмную, неизвестно откуда взявшуюся дымку, описывающих бессмысленные круги в воздухе, однако это был только первый, поверхностный взгляд наблюдателя — на самом деле эти хитрые манёвры были предназначены для упорядочивания вороньего войска, в чём Фир и убедился на собственном опыте. Вся воронья братья в мгновение ока внезапно рванула в его сторону, не забывая сопровождать это яростным карканьем и угрюмым хлопаньем крыльев, в сопровождении той же чёрный дымки, которая по невыясненным причинам мало того, что появилась Бог весть откуда, так ещё и передвигается вместе с этими порождениями птичьего мира. Казалось, ноги сошли с ума и, не дожидаясь команды оцепеневшего от ужаса мозга, что есть мочи прожогом понеслись прочь, прочь от этого сумасшествия. Но исполнить это намерения им не удалось.

За его спиной раздался второй оглушительный взрыв карканья, смешанный с каким-то непонятным свистящим звуком. На ходу Фир полуобернулся и глянул на новую метаморфозу. Он стал свидетелем того, что мало поддаётся описанию человеческим языком и гусиным пером: вся тёмная рать, сократив расстояние до Фира к минимальной величине, сызнова обратилась в беспорядочное метание, которое, однако, оказалось не лишённым смысла — птицы стремительно начали как бы таить, растворяясь в чёрной дымке. Постепенно из пучины тумана выплывала человеческая фигура. Наконец, последняя птица издала свой прощальный крик и восставший Чумной Доктор оказался подле Джеймса. Пожалуй, как мне кажется, не лишним будет уточнить, что таинственный незнакомец материализовался за чрезвычайно короткий отрезок времени — он длился не более пары тройки секунд, однако, благодаря упомянутой выше специфической особенности нашей психики, Фиру удалось рассмотреть всё это чарующее действие как бы при замедленном просмотре, подметив самые малоприметные детали и последовательность событий. Думаю, не стоит и говорить, какие эмоции захлестнули Фира после подобного перемещения. Если побег Джеймса и до этого был чрезвычайно стремителен, то, после того как стальной палаш свирепо просвистел над правым ухом, он ускорился ещё в несколько раз.

Сопровождаемый и гонимый стаей гончих воронов, Фир быстро оставил за собой оставшееся пространство коридора и ринулся вниз по лестнице, рискуя ежесекундно рискуя оступиться и полететь кубарём навстречу смерти. Оглашая окружающую мёртвую тишину чётким, ритмичным звуком ударов каблуков о твёрдый, холодный пол, Джеймс полным ходом убегал от нависшего над ним дамоклова меча. Чумной Доктор постоянно дышал в спину жгучим запахом смерти, как будто делая во что бы то ни стало оборвать жизнь Джеймса.

К счастью, когда жизненные запасы выносливости Фира стали иссякать, он заметил дверь, ведущую в кабинет смотрителя. Бег лишних рассуждений он рассудил, что ей необходимо непременно воспользоваться. Как раз в этот же миг, стая воронов вновь оглушила пронзительным криком чувствительные уши Фира и с неожиданной силой рванулась вперёд, оставив Джеймса позади. Цель этого манёвра быстро стала ясна, когда Чумной Доктор воплотился перед Фиром, перегораживая тем самым путь к ротонде и выходу из особняка.

Холодная испарина блестела на лбу Джеймса, лёгкие начинали задыхаться от темпов бешеной скачки, в ногах ощущалось какое-то смутное и неприятное ощущение. Последний рывок. На полном ходу он хватается за ручку двери и изо всех сил давит от себя, ужом залетая в открывшееся помещение. Терзающие душу шаги раздаются поблизости. Глаза в агонии мечутся по комнате, ищущи спасения. Шкаф! Фир хватается что есть мочи и в изнеможении сил пытается обрушить его набок. Жилы стонут, руки трепещут под тяжестью работы, шаги становятся всё ближе и ближе. Лицо Фира исказила страдающая гримаса... Ещё немного. Словно удар грома падает деревянный исполин вниз, исторгая кладь на пыльный пол.

Джеймс облегчённо выдыхает и достаёт носовой платок, чтобы протереть лицо от пота. По ту сторону двери раздалась серия ударов в деревянное препятствие, которое, в силу своего заточения шкафом, решительно не поддавалась на манипуляции незнакомца. После небольшой паузы последовали ещё более сильные и решительные удары. Баррикада, конечно, баррикадой, но сделать отсюда ноги всё равно не было бы лишним, только вот один вопрос — как?

Джеймс начал тщательно во второй раз обыскивать комнату, непонятно на что надеясь и непонятно что ища. Добытая ранее карта первого этажа, почему-то пролежавшая всё это время оставленной на столе, наконец начала использоваться по прямому назначению. «Странно, почему я не взял её с собой, как того хотел?» — удивленно подумал Джеймс, осматривая пожелтевшую бумагу.

Рыская взглядом на плану, Фир заметил странный ход, который, если верить составителю этой бумаги, открывался прямо за кабинетом смотрителя и вёл в тайные недра особняка; как открыть сей лаз, тем не менее, не сообщалось. Впрочем, нашему герою и не нужно было подсказок, подгоняемый профессиональным чутьём и неугомонным стуком в дверь, он стал целеустремлённо вытаскивать различные книжки, пытаться повернуть светильники и вообще дёрнуть за всё, что только в теории может дёрнутся. Но, как это ни странно, подобные манипуляции не привели к ожидаемому результату — тайный ход не был обнаружен, а все движимые и недвижимые предметы были перерыты и попользованы, а впридачу ещё и Доктор, по всей видимости разбушевавшейся не на шутку, изрыгал из себя целый фонтан жутких и нечленораздельных звуков, дойдя в своём бешенстве до той отметки, при которой возможно и проломить дверь, заблокированную шкафом и снабжённую надёжнейшими петлями. Джеймс, убедившись в бесплодности усилий, поражённый осел наземь, представляя картину отчаяния.

Нежданно его взгляд попал под нижние уровни рабочего стола. Там сидела, словно разбойник в засаде, малоприметная кнопка. Не обременяясь долгими раздумьями, Фир поспешно тиснул на счастливую находку. Книжный шкаф, стоявший в левом конце комнаты резко дрогнул, начав плавно опускаться вниз, обнаруживая позади себя тёмный проход, ведущий в неизвестные катакомбы или, быть может, куда похуже. Секунда — и он юркнул в открывшейся проход. Тотчас шкаф начал подниматься вновь, оставляя Фира во власти тьмы.

Быстро нащупав фонарик, Джеймс извлёк его и применил по прямому назначению. Яркий сноп света разрезал густое покрывало тьмы. Туннель был высотой в два с половиной метра, а в длину еле дотягивал до полтора. Тяжёлый спёртый воздух заставлял задуматься о загробной жизни. Стены были облицованы тёмными камнями, а пол выложен из базальтовых плит. Оглянувшись назад, Фир понял, что иных альтернатив у него нет. Он шагнул вперёд, навстречу тому, что приготовила ему судьба.

«Боже, у меня такое ощущение, что я либо сошёл с ума, как те бедолаги до меня, и мне теперь видется различная чертовщина, или же я умер и теперь мучаюсь в каком-то чистилище. Хотя... если бы я и взаправду двинулся крышей, то, наверное, это никоим образом не повлияло бы на качество сигнала рации и уж тем паче не вызвало бы радиопомех. Нет, я точно в здравом рассудке, но тогда...», — оставшийся вариант также не очень сильно импонировал Фиру, поэтому он прервал мысль,.

Трудно передать то, что происходило у в голове несчастного за тот неопределённый срок, когда он вяло шагал вниз коридора, плавно идущего под откос. Страшная мешанина из переживаний, мыслей, догадок и смутных предположений царила в его мозгу, делая её подобной с бредоподобной формой размышлений персонажей Джеймса Джойса, тем самым исключая возможность её правильной фиксации и адекватной записи.

Внезапно вставшая перед ним стена вывела его из тягостного состояния. Он осмотрелся по бокам. Как и ожидалось, справа от него грубо вырастал из стены железный рычаг. Фир протянул руку вперёд и, преодолевая самодовольное сопротивление заржавелого механизма, привёл его в действие. Тяжело отряхнувшись от замшелого сна, каменная стена с недовольным стоном ушла вниз. Когда образовавшийся проём позволил Фиру пройти, он, поколебавшись в ожидании дальнейших сюрпризов, решительно промямлил нечто себе под нос, сделал пас руками, видимо, в теории обозначающий некое сакральное действие, и зашагал вперёд.

Фир оказался в другом туннеле, имеющем цилиндрический свод и раза в два превышающем по всем характеристикам своего предшественника. Пробежав лучом фонаря по каменной кладке, Фир развернулся направо, надеясь увидеть, что там находится в конце. Продолжение хода и больше ничего. Затем он проделал подобное телодвижение в зеркальном порядке, повернувшись налево. Продолжение хода и больше ничего. Оба варианта имели равные шансы на претворение в жизнь, если бы не одно но. Не смотря на то, что большую часть сознательной жизни Джеймс активно пользовался правой рукой, из материнского чрева он был исторгнут левшей. Поэтому, когда ему в жизни приходилось выбирать между двумя сторонами, он чаще всего отдавал предпочтенье левому направлению, нежели правому, сам того не понимая и и даже не замечая. Поступил он также и на сей раз.

Настороженно размеряя шаги, Фир молчаливо устремлялся вдаль, оставляя за собой всё больше и больше центнеров каменной кладки. В сердце стучалось предчувствие нечто злого.

Сплошную поверхность стены, украшаемую разве что неработающими лампами, окованными в металлические каркасы, разодрал дверной проём, ведущий в помещение, напоминающую подсобку, заполненную от края до края мерцающей ажурной сеткой белой паутины. Плотный слой пыли меланхолически проплывал перед фонарём. В конце комнаты находился щиток питания, окрашенный в красный цвет. Краска давно выцвела и облупилась, что создавало ещё большее ощущение запущенности и покинутости.

Только лишь Фир занёс ногу, чтобы ступить в заповедную зону, как он услышал неясный гул, напоминающий то ли свист ветра, то ли звук далёкого бушующего моря. Резкий разворот. Пятно света обращено в левую часть коридора. Гул всё нарастает и нарастает. «Чёрт, не хватало ещё и землетрясения, хотя, какое землетрясение может здесь быть? — Он внимательно напрягал глаза, тщательно вглядываясь в непроглядную глубь тьмы. — Твою дивизию... Лучше бы это было землетрясение!».

Подвижная, бесплотно-телесная масса густого, бьющегося, пульсирующего и переливающегося, словно живой организм, чёрного сгустка, подёрнутого тёмной дымкой, выплыла из глубин хода, цепляя протуберанцами пол и задевая спикулами потолок. Два красных огонька, точно кровавые светлячки, беспрестанно носились независимо друг от друга по всей массе сгустка, усиливая и без того ошеломляющее чувство страха.

Фир поступил также, как сделал бы всякий здравомыслящий человек на его месте — понёсся со всех ног, гонимый животным испугом. Казалось, что этому подземному лазу нет конца и края — только один сплошной, монотонно-повторяющейся отрезок, точно заколдованный. Гул и свист постепенно нарастали за спиной Фира, и он чувствовал, не оборачиваясь назад, что чёрный сгусток кошмара подбирается к нему всё ближе, как бы он сильно не загонял бы несчастные ноги. Ему страшно хотелось ещё раз посмотреть на этих двух кровавых светлячков, ещё раз оглядеть эту таинственную субстанцию, неотступно его преследующую, однако, как не было сильно у него столь странное желание, страх, животный страх, страх, испытываемый только тогда, когда человек впервые сталкивается лицом к лицу с тем, что объяснить он не в состоянии, а оно, несмотря на это, всё продолжает существовать, всегда вовремя удерживал его от исполнения замыслов.

Когда надежды на спасение начали стремительно испарятся, как свет при затмении, светлый луч фонаря с наскока наехал на начало винтовой лестницы, ведущей вверх, которой и оканчивался правый рукав подземного хода. Сказать, что Фир обрадовался и в упоение восторга возблагодарил все Небесные силы за своё спасение, предварительно отсыпав щедрой горстью гору и горсточку всевозможных обетов и обещаний, — это ничего не сказать.

Стремительно впрыгнув на первую ступеньку спасительной лестницы, Фир, не в силах более противиться своему страшному желанию, робко повернулся и кинул последний взгляд, как он думал, на преследовавшее его чудище. Горевшие огнём летающие сгустки выросли в трёх метрах от него, теневые протуберанцы зловеще тянулись в его сторону, чёрная масса грозилась вот-вот его настигнуть. Джеймс в мгновение ока преодолел все ступеньки, отделяющего его от спасения, где бы оно ни находилось. Когда он стал на последний булыжник, перед ним открылась отчаянная картина — прохода вперёд просто не существовало. Потолок над головой также был наглухо закрыт. «Не может этого быть!» — воскликнул Фир и принялся лихорадочно ощупывать стену в надежде найти какой-нибудь припрятанный механизм активации.

Когда с нижних ступенек повеяло холодом, а уши заложил пронизывающий свист, рука Фира случайно зацепилась за неприметный выступ из стены. В тот же миг потолок протяжно прокряхтев, начал не спеша отодвигаться в сторону. Холод пронизывает кости, теневые щупальца уже касаются его души. Над ним появляется небольшой зазор из которого струится луч платинового света. Зазор растёт с каждой секундой. Миг... Фир, напрягая все оставшиеся силы, делает рывок вверх, оглушительный свист раздаётся над самым ухом... ещё немного. Тело падает на прохладный мрамор. Джеймс импульсивно вскакивает — медлить нельзя!

Он быстро подлетает к пьедесталу статуи и начинает двигать его в обратную сторону. На удивление, механизм спокойно воспринимает внешнее вмешательство в работу, и даже начинает двигаться в том направлении, в котором заинтересован Фир. Тёмное щупальце выползает из-под зазора лестницы и начинает расти в высоту... Громкий звук удара камень о камень. Щупальце болезненно обрывается и начинает таять, извиваясь в предсмертной агонии. Перепонки разрывает леденящий вопль, заставивший Фира схватится за голову. Пара секунд — и на месте угрозы лежит всего лишь безобидная лужица чёрной протоплазмы, играющая непонятными красками бездны.

В изнеможении Фир медленно опустился на пол. Пролежал он в подобном состоянии около четверти часа, пролежал без мыслей и без чувств, отличаясь от деревянной чурки только биологическими процессами.

Вывел его из этого состояние бой механических часов. Встрепенувшись, он открыл глаза и начал оглядывать зал, в котором волей судьбы оказался.

Это было среднее по размерам помещение шириной в восемь метров и семнадцать в длину. По верхнему периметру зал опоясывала лоджия, отделяемая от основного помещения воздушной композицией из аркады беломраморных колонн с позолоченными капителями, соединённых друг с другом при помощи арок, тимпаны коих были заполнены ажурной резьбой. Под лоджиями находились стены, разбавленные филёнками и легендарным достоянием Аппенинского полуострова — скальолой. Свод был укрыт по краю медной каймой, за которой развёртывалась виртуозная живописная композиция, изображающая сонм видающихся художников, склонившихся над работой в огромной метафизической мастерской : Парнасий, Джотто, Фра Анджелико, Мантунья, Ван Эйк, Да Винчи, Миккеланджело. Рафаэль, Тациан, Дюрер, Тинторетто, Хольбейн, Брейгель Старший, Караччи, Караваджо и все прочие гиганты кисты и повелители полотна были представлены здесь во всём своём великолепии.

Пол был выложен из тонких плиток белого и чёрного мрамора, образующих вместе характерный для эпохи барокко узор. Немного северней от центра располагался постамент из дымчато-серого гранита, на котором торжественно восседала статуя, изображающая прекрасную девушку, — из-под этой почтенной сударыня Фир и вылез, — сидящую в полуразвороте с пленительной улыбкой, и заманчиво простирающаю свою благосклонную маленькую ручку к нежданному посетителю. «Хоть что-то приятное в этом доме», — подумал Фир.

Оглянувшись, он увидев высокую, метров три в высоту, входную дверь из красного дерева со вставками из экзотических пород. Это был бы самый лёгкий и надёжный способ обрести желанную свободу, если бы не одно но: железная решётка. Фир со сосредоточенной миной, явственно показывающей, что её носитель занимается не какой-то шушерой, а раздумывает над невероятно сложной задачей мирового значения. Замка на решётке не наблюдалось. «Ну, конечно же, — думал Фир, — конечно же как и всё в этом чёртовом доме здесь сделано не как у людей! Ведь я, пропасть подери, джин! Мне нужно просто взять, раствориться и пройти!». Он, полыхая злобой, словно тряпичная кукла облитая бензином, принялся неистово орудовать монтировкой, пытаясь выломать металлические прутья, столь по-свински вставшие у него на пути. Эта затея не к чему не привела, если, конечно, не брать во внимание то, что, Фир, разгорячённый от работы и взбешённый неудачей, не грохнул со всей силой верным инструментом по неприступной преграде, слегка исказив мельчайшую частику прутика.

Успокоившись и приведя разум в рабочее состояние, Джеймс решил попытать счастье в галерее, видневшийся за колоннами в противоположном конце зала.

Только он ступил за порог приветственного зала, как перед ним выросли большие механические часы, висевшие прямо на торцовой стене галереи. Неимоверное сложный и запутанный механизм, один лишь вид которого повергал вас в восторг, был оголён на всеобщие обозрение и, не смотря на все прошедшие годы, всё также исправно нёс свою нелёгкую службу, неустанно отсчитывая секунды, минуты, часы, дни, недели и месяцы — да, Сворд и здесь проявил свою оригинальность, соединённую с неуёмной жаждой всё знать и контролировать до ничтожнейших мелочей. Увлечённый необыкновенной композицией, Джеймс сначала и не приметил того, что стояло под часами на мраморном постаменте — антропоморфного робота, -— верней, болванку, — отлитого из меди и латуни, и напоминающего видом паровые мечты фантастов девятнадцатого века. «Удивительно, какая тонкая робота! — с восхищением подметил Фир, оглядывая чудо механического гения человека. — Жаль, однако, что я не могу унести это с собой. Мир теряет удивительную находку. Странно, что никто это так и не стащил до меня. — С некоторой тревогой заметил, Фир удаляясь к окну.

Оконный проём ныне вызвал у Джеймса особо острый интерес — это был самый простой и надёжный способ вынести своё бренное тело из этого проклятого места, на крайний случай — просто узнать, где ты находишься. Фир осмотрел окно. Ни единого намёка на возможность открытия. Пейзаж по ту сторону представлялся лиственными деревьями и уютной мощеной дорожкой, робко затерявшейся между ними. Над парком угрюмо тяготели непроницаемым покровом свинцовые облака. «И как они проветривали помещения?» — с философски-озабоченным видом спросил сам себя Фир.

Галерея охватывала по периметру, словно исполинская змея, центральный зал павильона, имея четыре с половиной метра в ширину, шесть в высоту и двадцать с лишним в долготу. Стены были облицованы белым и серым мрамором, перемежающимися со вставками из красного мрамора. Ровная поверхность стен членилась умело раскиданными сдвоенными пилястрами, филёнками, окаймлёнными бордюрами и внутренними карнизами. Вдоль стен периодически возникали группы обитых алой тканью стульев. Именно один из таких стульев и схватил Фир для того, чтобы проложить его деревянным телом путь к свободе. Тщательно прицелившись и соизмерив силы, сопротивление воздуха, массу стула, прирост ускорения и прочие факторы, Джеймс запустил благородную мебель в окно. Закрыв глаза, он ожидал звука разлетающегося стекал, но только услышал он совсем другой звук — звук бьющейся деревянной мебели. После злополучного столкновения со стеклянным барьером стул разлетелся почти что в щепки, не оставив и царапины на прозрачной тверди стекла.

—Чёрт, оно же защищённое! — Воскликнул Фир, наградив себя попутно весьма увесистым тумаком. — А я, как полный идиот, забыл и это!

Ещё раз с досадой оглядев останки деревянного помощника, храбро принявшего смерть за спасение человека, он решил, что всё равно необходимо что-то предпринять. Однако уяснить, что из себя представляет из себя это «что-то», он был положительно не в состоянии. Наверное, поэтому Фир и побрёл наобум влево, оставив за спиной, восходящую ко второму этажу лестницу. Потянулись торжественной вереницей великолепные картины, величаво раскинувшиеся в уютных нишах. Неизвестные художники тесно примыкали к известнейшим мастерам кисти, имя которых заставляет обмазанный краской холст ценится больше, чем золото.

—Чтоб мне провалится, если это не Рейнольдс! — Восторженно прошептал Фир, увидев работу английского мастера в одном ни чем не выделяющимся закоулке.

Нужно заметить, что, хоть многие работы и не были подписаны громкими именами, однако же, не смотря на это, часто не уступали им в исполнении или оригинальности. Но, так как у Фира была укоренившиеся профессиональный предрассудок оценивать картины исключительно по рыночной стоимости, — избавится от этого он не смог за годы честной семейной жизни, — то подобные неведомые миру шедевры его интересовали мало. Восхищённо созерцая полотна, он попутно сердечно сокрушался о невозможности вынеси отсюда этих господ, заточённых в безвестном плену. Нет, не подумайте, что в Джеймсе взыграла былая воровская жадность, абсолютно нет, — он просто искренно желал представить эти произведения искусства на глаза алчущей публики, не подозревающей о хранящихся здесь богатствах. Он неоспоримо честно принёс бы все эти картины в Метрополитен, безо всякой платы за пособничество, только из-за благородной жажды поделится с окружающими частицей Прекрасного, — по крайней мере, именно так думал Фир.

Не найдя ничего вещественно полезного на этом уровне, — картинами, как известно, решётку не спилишь и бронированное окно не вышибешь, — Джеймс, испустив огорчённый вздох из-за вынужденной разлуки со столь замечательной коллекцией, неторопливо развернулся и поплёлся назад, мимоходом ещё раз давая себя насладится уже осмотренными картинами.

Вернувшись на исходную позицию, он собрался уже было идти дальше, как вдруг откуда-то с периферии его сознания раздался тревожный гудок: «тут что-то нечисто». Фир, встрепенувшись, принялся тревожно оглядываться. Сделанное открытие поразило его чуть ли не до остановки сердца — постамент под часами, где находился чудаковатый робот, был пуст. Развернись бездна да перед Фиром, он бы бы меньше потрясён и напуган, чем сейчас, когда, пронзённый насквозь стрелой страха, ужасаясь и трепеща всем существом, стоя здесь, на белоснежном мраморном полу, перед механическими часами.

Движимая инстинктом самосохранения, рука Фира быстро схватилась за рукоятку револьвера. Осторожно вытащив смертоносное орудие из сокровенного места, Джеймс украдкой осмотрелся, боясь встреть то, что ждал. Однако, к величайшему облегчению, с люстры на него никто не спрыгнул, из-под полы не вырвалась чья-либо рука, а из коридора не выплыл чей-либо силуэт.

Вдохновлённый подобным стечением обстоятельств, Фир, как водится у людей, пошёл испытывать судьбу дальше. Нервно стискивая в пальцах револьвер, Джеймс начал медленно восходить наверх. На втором ярусе галерея была точно такая жа, что и на первом, за исключением того, что правая стена отсутствовала, заменяемая аркадой.

На этот раз Фиру было не до картин, — из-за каждого угла он ожидал неприятностей, каждые десять шагов он смотрел вверх, вправо влево, вниз и вообще всюду, куда только могла проникнуть его голова и вонзиться проницательный взгляд. В подобном бодреньком душевном состоянии он перешёл на северную (или южную?) часть галереи, откуда столь же благополучно перебазировался на последний отрезок пути, снова идущий параллельно долготе зала. Здесь его ожидал один чрезвычайно малоприятный сюрприз. Хрустальная люстра, висящая посреди лоджии, была отягощена трупом.

Джеймс мрачно выругался. Покойником был мужчина лет сорока, с эффектными мешками под глазами и солидной губой, снабжённой не менее пышными усами. Судя по его внешнему виду, а также и по запаху, упокоился он совсем недавно. Пиджак на левом плече был основательно изодран об нечто острое и запачкан кровью. Правая нога, по всей видимости, была вывихнута. На лбу, под всклокоченными волосами, виднелся след запёкшийся крови. «Должно быть, это и есть один из моих коллег, которые так и не вернулись», — мысль проста, но логически неоспорима. Сглотнув, Фир направился вперёд, — в конце лоджии находилась дверь, сулившая, возможно, помощью горе-герою в его нелёгком положении. Опять сглотнув назойливый комок, некстати застрявший в горле, Джеймс ещё крепче сжал рукоять, и размеренным шагом пошёл вперёд, стараясь обойти роковую люстру стороной.

Только-но он оставив за спиной эту злосчастную картину, как безмятежную атмосферу нарушил громоподобный обвал звуков. Фир в мгновение ока развернулся на все сто восемьдесят градусов. Люстра, уверенно висевшая на своём месте доселе, самозвано решила обвалится, увлеча за собой и тело несчастного. Из брюк покойника вывалились какие-то бумаги. Фир, не взирая на своё отвращение, превозмогл себя и вытащил из кармана брюк два сложенных листка бумаги. Содержимое этих документов весьма взбудоражило начинавшего отчаиваться Фира.

Первая бумага представляла из себя план второго и третьего этажа, с помеченными переходами, лестницами, механизмами и прочей атрибутикой всякого благопорядочного дома. Содержание же второго листа была в разы интереснее: на пожелтевшем от времени клочке бумаги была нарисована знакомая Фиру стена — именно она остановила его по пути в кабинет Сворда. Из основной массы стены были выведены три детали, — маленькая головка льва, орла и человека. От этих деталей серым грифелем карандаша были проложены линии ведущие к ключам на хвате которых был изображён лев, орёл и человек соответственно. Под каждым ключом неразборчивым и смутным подчерком было нечто написано, однако разобрать подобную пургу даже Фир был решительно не в состоянии — от волнения у него всегда ухудшалось зрения, а сейчас был момент, возможно, ключевой в его жизни, ведь, кто знает, как бы сложились бы дальнейшие события не найди он этих записок. Не понимая рассудком, что он делает Джеймс полусознательно опустил свою руку в нагрудный карман пиджака погибшего. Ладонь ощутила прикосновение холодного металла — первый ключ с изображением человека, был найден.

Не успел Фир толком умастить находку во внутренний карман, как за ним раздался пронзительно-визгливый звук, со страшной силой ударивший по барабанным перепонкам. Вслед за этой увертюрой, с потолка донёсся целый рой характерных сухих металлических звуков. Джеймс взглянул наверх. Дальнейшие события не успели толком запечатлеться в его памяти. Тяжёлая, антропоморфная металлическая масса с неожиданной для такого веса ловкостью спрыгнула вниз с потолка прямиком на ошарашенного Джеймса. Левый манипулятор с угрожающей силой схватил его за горло и потянул вверх, отрывая от земли. Ледяные чёрные фоторецепторы беспощадно впились в его душу. Правая рука Фира, в которой всё ещё находился револьвер, среагировала точно и ясно, — ослепительная вспышка вылетела из стального ствола и свинцовая пуля, яростно свища, впилась со всей отвагой в «глаз» антропоморфного робота, раскурочивая всё на своём пути и вызвав извержения небольшого фонтанчика искр из правой глазницы робота.

Голосовой модулятор издал высокий писк. Фир поднялся ещё выше в воздух, после чего, с непредвиденной силой его грубо швырнули в сторону, слава Богу, в сторону зала, а не стенки. Переворачиваясь в воздухе, Фир с тревогой размышлял, что его ожидает — сломанная шея, или только инвалидность второй степени. Сильный толчок в бок, сотрясший всё тело, доступно ответил на этот сложный вопрос. Благо, нашему герою хватило серого вещества для того, чтобы додуматься закрыть свою голову руками. Пережив пару неприятных секунд, Фир, преодолевая боль и шатаясь, попытался как можно скорее подняться на ноги. Робот тем временем всё ещё возился со своим повреждениям, недоумённо шатаясь по сторонам. С трудом поднявшись, Фир, всё ещё чувствуя слабость и ломоту по всему телу, быстрым шагом направился к статуе, стоящей посредине зала. Тут он вспомнил один немаловажный факт - как открыть лаз с этой стороны он не имеет ни малейшего представления. Не растерявшись и не упав духом, он Джеймс принялся стремглав общупывать все малейшее вмятины и выпуклости по поверхности постамента. Как и раньше, усилия Джеймса были бесплодны. Разгорячившись, он схватил было статую за руку, видимо, намереваясь в сердцах её сломать, дабы выместит весь свой трясущейся гнев но, вместо этого активировал механизм прохода.

Кровь ударила в виски, в глазах потемнело, руки брала нервная дрожь, бок стенал, пульсируя болью, но кристальная ясность и чёткость ума позволили Фиру действовать слажено и расторопно. Только-но вход в подземелье начал постепенно открываться, как Джеймс исхитрился тутже просочится вниз, — истинно говорят, что человек во власти страха способен на всё. Сразу же после приземления, он резко нажал на скрытую кнопку, закрывающую проход. Но, как это не странно, плита назад двигаться так и не стала, однако, Фир, увлекаемый вниз силами разумной предосторожности, так и не смог это заметить.

Вновь ярким лучом блеснул в кромешной тьме свет фонаря. Нервно-торопливые звуки шагов бегущего человека отражались от стен лаза. Опасаясь вновь увидеть Нечто, он тщательно вглядывался в даль тьмы. Проскакивающая нервная дрожь заставляла задуматься, а что если ОНО ещё там? но так как сзади его подгонял всё тот же жгучий страх, то он упорно продолжал двигаться вперёд. Пока что туннель казался Фиру короче, чем в первый раз, но это было только до той поры, пока он вновь не приблизился к подсобке.

Чёрная дымка всплыла в снопе света. Вслед за ней из небытия появились зловещие красные огни. Решимость Фира поколебалась. Тем не менее, одно обстоятельство вскоре вновь вернуло ему былую решимость бежать во что бы то ни стало. Из конца правой части лаза, откуда он только что прибыл, начали раздаваться грузные топающие металлические звуки, повторяемые с исключительной точностью. Джеймс сразу понял, кому они принадлежат. Он оказался зажат между Сциллой и Харибдой в самом прямом понимании этого выражения. Оставаться дальше на месте было непростительно глупо. Необходимо действовать, ведь, кто знает, что из этого вытечет? Фортуна, как говорят некоторые, любит храбрых. Фир в Фортуну не верил, как и вообще в счастливые случайности, но подобный девиз придал ему некоторую толику безрассудной отваги, которую он и не замедлил применить на практике.

Отягощённая тьмой пелена застлила его глаза, мышцы пронзил рой кровожадных иголок, барабанные перепонки жёстко сдавила чья-то невидимая рука, но Фир продолжил упорно пересекать внутренне пространство этой таинственной сущности, поскольку другая альтернатива представляла из себя жестокую смерть от беспощадных манипуляторов медно-латуниевого робота.

Теневые протуберанцы пытались схватить за локти, тьма помрачила очи, но Джеймс, чуть не потеряв сознание от внезапной остановки лёгких, которые, как будто заполнились соляной кислотой, но всё таки смог пробежать сквозь «тело» — если это можно так назвать — ужасной сущности. Вырвавшись из плена тени, Джеймс подналёг на собственный организм и выдавил без остатка всё, что тот был в состоянии ему предложить. Мерзкое, липкое дыхание неустанно стояла в его ушах, гусиная кожа покрывала сплошным панцирем всё тело, содрогаясь от попыток протуберанцев прикоснуться к ней. Вдали отчётливо слышался всё нарастающий топот.

Известно, что в критических ситуациях наше тело способно творить чудеса, а организм показывать чудеса выносливости. . Только благодаря этим чудесам биологического мира Фир и смог выжить в этом ужасном забеге, который потом будет долгое нещадно терзать его память железными когтями вечного страха.

Так или иначе, но Джеймс уже успел относительно спокойно достигнуть того памятного места, откуда он впервой вывалился в этот проклятый лаз. С надеждой он выжидал, когда же ему, наконец, предстанет долгожданный проход, и он сможет ретироваться в надземный мир. Тщетно. Сам того не подозревая, он уже давно минул заветную границу, так и не выполнив своего намерения, — да и в принципе, если бы он даже Бог весть каким образом отыскал бы это место, то всё равно остался бы с носом: проход автоматически закрывался через минуту, а также был исключительно односторонним, о чём, опять-таки, несчастный страдалец и не подозревал.

Монотонный пейзаж туннеля резко был обрублен крутым поворот направо, в конце которого виднелась небольшая винтовая лестница. Последний рывок. В затылке ноет тупая боль, голова раскалывается от давления. Последний рычаг... Фир с видом загнанной лани выскакивает в неизвестном помещении, находящимся, по всей видимости, на первом этаже. Он на ходу оборачивается назад, нога сталкивается с чем-то твёрдым. Кувырком вперёд летит Фир, поплатившийся за невнимание. Зато теперь, когда у него было достаточно времени, чтобы осмотреться, он с уверенностью заключает, что находится в столовой.

Из покинутого прохода раздаётся свистящий звук. Мозг начинает заворачиваться сам в себя, полыхая на адском огне и завариваясь в кипящем масле. Нужно бежать. На полном ходу Джеймс, не церемонясь, выбивает роскошную дверь. Звучный хлопок взрывается в тиши коридора. Джеймс, не чувствуя под собой ног, ринулся по знакомому маршруту наверх, по всей видимости намереваясь ещё раз повторить прошлую авантюру. Резкий крик ворона колеблет надежду. Не оглядываясь, Фир пытается выжить последние крохи из организма. Лишь бы успеть. Лестничная площадка. Головная боль всё более и более усиливается, вместе с угрожающе нарастающим свистом в ушах. Свет в предсмертной агонии скачет, как будто кончаясь в ужасных муках. Ещё пару ступеней... Рядом взрывается плеядой мельчайших осколков настенный светильник, осыпая всё вокруг стеклянной пылью. Не надо обращать внимания на пустяки. Ещё совсем немного и... Стая мрачных вранов с неистовым карканьем проносится над ним. Через пару секунд Доктор уже блокирует путь в недра центрального корпуса. Фир, удручённый этим раскладом, всё же не теряет ясность ума. Единственное разумное решение — это попытаться закрыться в любой другой комнате, главное, чтобы дверь была крепка и баррикада хороша.

На полном ходу он примечает ближайшую от него дверь, находящуюся чуть поодаль. Пару мгновений — и Фир уже с страшным грохотом врывается в зал — интересно, почему дверь была открыта? — и чуть не остаётся там лежать навеки. Фир, спешивший, как любой здравомыслящий человек, как можно скорее закрыться на тридцать два замка в безопасной гавани, не заметил тоненькую, как лезвие бритвы, леску, протянутую через низ дверного проёма, и своим неосторожным движением, активировав дремлющий доселе смертоносный механизм. Маститый книжный шкаф, — и кто только додумался их ставить у входа? — был выдернут из состояние шаткого равновесия — странно, как он вообще простоял всё это время, — и приведён в состояние свободного падения. По счастью, Джеймс вовремя приметил внеплановый подарок судьбы, в которую также не верил, и вовремя успел увернуться от кладезя мудрости, воплощённого в материи. Однако в тот момент, когда он медитировал на полу, из книжного шкафа вдобавок выпала ещё одна книжечка, довольно метко приземлившиеся на его лицо. Он раздражённо взял её в руки и просмотрел обвёртку. Согласно заполненному белому полю это был дневник Сьюзен Сворд.

Интриган

—Порой бывают дни, исполненные с самого своего начала тёмными побегами дурного предчувствия$ побегами, растущими час за часом, пока они не вызревают до полноценного плода. А порой бывают и дни не омрачённые ни единым облачком, светлые и радостные, как детский смех, только вот радость эта не сохраняет от надвигающейся беды, а лишь наоборот отвлекает внимание от важных вещей. Но не переживайте, второй вариант вряд ли приключится, если только...

Резкий глас будильника бесцеремонно вырывает её из мира сновидений. Сьюзен лениво повела рукой и выключила надоедливый механизм. Тотчас она, не пытаясь отстрочить неизбежное, вскочила, точно на пружинах, на ноги, — это был подъём, освящённый университетской традицией, когда была дорога каждая минута. Меланхолические ручейки света вяло пробивались в обширную спальню сквозь опущенные шторы, заполоняя затемнённое пространство жидкими жёлтыми струями. Сьюзен, лихо потянув руки и откинув голову назад, энергично принялась проводить утреннюю зарядку, попутно с этим припоминая детали прерванного сновидения, казавшегося почему-то очень важным. Но как она не старалась, однако вспомнить что-либо существенное кроме последней реплики, произнесённой неясно кем и непонятно зачем, она не смогла.

Взбудоражив свой организм и окончательно вытолкав разум из уз сна, она, меря комнату уверенным шагом, подошла к окну и отодвинула шторы. Ударивший свет на несколько мгновений ослепил её. Дождавшись, пока глаза привыкнут к новому освещению, Сьюзен неуверенно опустила ладонь, смахнула накатившие слёзы и открыла окно («Каким, чёрт побери, образом», — нервно подумал Джеймс, старательно вчитываясь в летопись минувших дней), впуская в комнату свежие потоки утреннего ветерка. Не теряя времени и не мешкая попусту, Сьюзен быстро направилась в ванну, совершать обычный для всех цивилизованных людей ритуал.

Выполнив утренние процедуры, она задумчиво заглянула в гардероб и машинально взяла в руки первое попавшееся платье. Это был милый белый колокольчик аккуратно разрезанный чёрными вертикальными линиями, с открытыми плечами и неглубоким декольте. Расчесав непослушные и вьющиеся русые кудри, она поспешно прыгнула в первые попавшиеся туфельки красного цвета и тотчас вышла из комнаты.

Резво промелькнув тенью по коридорам второго этажа, Сьюзен стремительно спустилась по лестнице и, проскочив десяток метров, оказалась перед дверью в столовую. Постояв в странной нерешительности пару секунд, сама не зная от чего, словно в смутном предчувствии дурного, она ловким движением схватила ручку и уверенно повела от себя.

—Всем доброе утро! — провозгласила Сьюзен, увидев всё собрание, как и ожидалось, в положенном виде и в положенном месте.

—Опаздываешь, дорогая, — попытался пробурчать Сворд старший, но, не поверив сам себе, он решил взять газету и напустить на себя вид усердного чтения.

Столовая представляла из себя правильное прямоугольное помещение, жизнерадостные оранжевые обои которой утончённо подчёркивались изысканным белым бордюром и пилястрами. Потолок был усыпан умеренной лепниной, изображающей различные яства, в центре же композиции находилась хрустальная люстра, очарованно поблёскивавшая ленивыми всполохами, и довлеющая над внушительным овальным столом, на периферии которого были раскиданы белые островки тарелок с расположенными на них яствами.

Проскользнув быстрым шагом по отполированной глади затейливого паркета, Сьюзен через сущие секунды оказалась рядом с отцом и, наклонившись к нему, доверчиво обняла его, смутно попросив нечто, что должно было расцениваться как просьба о великодушном прощении. В ответ старик лишь сконфуженно махнул рукой, но на лице его не осталось и малейшего следа неудовлетворение. После этого Сьюзен, по обыкновению, села по правую сторону от отца, рядом с Фредом, погружённого в чтение свежей газеты, и прямо напротив Чарльза и Мэри, сонно намазывающих на сухарики Маблен печень некогда дерзко гоготавшего гуся Билла.

—И что же пишут, Фред? — с равнодушным голосом спросил Сворд, слегка постукивая тонкими пальцами по столу.

— Всё как всегда, — отложив в газету в сторону, Фред кинул взгляд на отца, после чего немедля перевёл его на брата,— Холодная война, Красная угроза, козни Советов, ну и ещё самоубийство бразильского президента и недавний указ нашего президента, призванный ограничить деятельность партий комми.

Странным образом при произнесении последних слов, расслабленный и рассеянный вид мигом слетел с Фрэнсиса Сворда, уступив место абсолютно необъяснимому беспокойству.

—Когда? — единственное, что с трудом выдавил из себя Сворд после без малого полуминутного молчания.

—Бразилец застрелился 23 августа, а постановление принято в том же месяце и того же числа, — медленно проговорил Фред, вопросительно глядя на отца.

—Отец, с тобой всё хорошо? — С нескрываемым беспокойством спросил Чарльз, чуть приподнявшись из кресла.

—Да-да, конечно, — отрешённо промямлил Сворд, сам своим видом опровергая сказанные слова.

—Ты уверен? Или тебя так взволновали эти новости? — Вопросила на этот раз уже Сьюзен.

Фрэнсис Сворд уже было приоткрыл рот чтобы ответить, как дверь стремительно открылась и на её пороге торжественно замаячил статной фигурой Роберт Трейтор, — молодой мужчины тридцати двух лет приятной наружности, с беспечными светлыми кудрями и спокойными, как ночная гладь озера, чёрными глазами, одетый в светло-серую тройку с тщательно завязанным бежевым галстуком и бравирующий чёрными вычищенными до блеска туфлями.

—Прошу прощение, — поспешно проронил Роберт, позволив Монтегю закрыть за собой дверь, — проклятые пробки это воистину наказание этого города.

—Ничего страшного, — ответил Фрэнсис Сворд, недобро блеснув глазами, что, впрочем, отнюдь не помешало ему порадоваться в сердце, что появился такой благоприятный предлог для кардинальной смены темы, вот уж воистину Deus ex machina, — от пробок никто не застрахован.

Должно заранее отметить тот факт, что к личности Роберта Трейтора представители фамилии Сворд относились не то чтобы с враждебностью или неприязнью, но с настойчивой и необъяснимой подозрительностью, уловить причину которой они были решительно не в состоянии. Хоть Роберт был во всех смыслах представительным и благовоспитанным человеком из хорошей и обеспеченный семьи с блестящим образованием и, что самое главное в стране белоглавого орла, с весьма и весьма солидным месячным окладом, но всё же его сущность явственно отдавала нотками скользкости и, как любил говорить Чарльз: «Трейтор, как кусок влажного мыла, — сколько не хватай, всё равно он выскользнет у тебя из рук». Очень уж хотелось Свордам наконец устаканить этот кусок мыла и удостоверится в его надёжности, а поскольку Роберт никогда не давал этого сделать, то Чарльз незаметным для себя образом перешёл к более активным действиям, пытаясь теперь не просто схватить мыло голыми руками, а насадить её на какую-нибудь вилку в виде острот и словесных выпадов.

—Тогда я, пожалуй, присоединюсь, — то ли вопросил, то ли заявил Трейтор и, немедля подойдя к столу, сел подле Чарльза. С Мэри он не обменялся никакими манипуляциями, столь обычными для влюблённых так как считал, что проявлять «телячьи нежности на людях дурной тон». — Надеюсь, я не пропустил ничего либо важного?

—Конечно нет, — быстро выпалил Сворд, опасаясь воскресения прерванного разговора, — мы всего лишь кратко коснулись политики.

—Не вижу в этом предмете чего-либо достойного внимания, — с апломбом заявил Роберт, лихо орудуя вилкой и одновременно намазывая свой тост, — мне кажется, что кучка близоруких спесивых индюков пытаются всеми силами превратить наш шарик в выжженную пустыню, не понимая, по всей видимости, что сами на нём обитают, — ведь это всё равно, что сжечь общежитие, в котором ты живёшь, лишь только для того, чтобы насолить соседу, — полагая, что смогут в последнюю секунду шугануть в свои железо-бетонные консервные банки и там благополучно отсидеть конец света.

—Вы так думаете? — настороженно вопросил Чарльз, нагнувшись чуть ближе к Роберту.

—Да, я так думаю, так и не иначе.

—А что вы в таком случае думаете о Красной угрозе? Ведь мы будем в первых рядах на разграбление, если комми захватят власть в свои махровые руки.

—Проблема несколько преувеличена, — осторожно заметил Трейтор, — тем более, всегда можно договориться.

—В этом и весь Трейтор, — незаметно шепнул Фред на ухо Сьюзен, — мне думается, он свято верит в то, что сможет договориться и с чертями.

Желая немного разрядить атмосферу, начинавшую играть опасными красными нотками, Фрэнсис Сворд заговорил о международной коммерции и мировом рынке.

—Покамест всё идёт хорошо, — одобрительно заметил Чарльз, — и дела нашей фирмы процветают буйным цветом, лучше было лишь только под час Второй Мировой. Разве что меня тревожит нарастающая конкуренция с Запада и Востока: разбитая Старушка-Европа вновь собирается в могучий экономический фактор и, кажется, это не предвещает для нас ровным счётом ничего хорошего.

— Абсолютно верно, — с неожиданным энтузиазмом подхватил Трейтор, отложив столовые приборы прочь, — Япония, к примеру, восстанавливается такими ударными темпами, что, я вам говорю, она скоро доставит немало неприятностей нашему рынку, ведь узкоглазые работают как пчёлы, да и способ управления у них такой же ульеподобный. ФРГ также восстаёт, словно феникс, из пепла и праха. Кстати, я разведал, что немцы в этом году изобрели некую новую технологию изготовления окон — из пластика, насколько я помню, и я утверждаю, что нам необходимо срочно внедрять подобную продукцию на нашем производстве так как у неё есть серьёзный потенциал.

—Разнюхивать он и вправду мастер, — мрачно шепнул Фрэнсис Сворд Сьюзен, обращаясь к ней не столько с целью донести некую информацию, сколь выплеснуть мысли на некий одухотворённый объект, вопреки своему обыкновению делится сокровенными размышлениями исключительно с дубовым бюро или тумбой.

—Конечно, ваши тревоги относительно мира строятся отнюдь не на гуманистических мотивах? — не без вызова в голосе спросил Чарльз перед тем как осушить склянку с апельсиновым соком.

—Естественно, — без тени смущения подтвердил Роберт слегка кивнув головой, — я никогда не скрывал своей симпатии к прагматизму, ведь это, пожалуй самое здравое философское учение для наших людей, и, если самый действенный мотив не этический, то не вижу смысла к нему обращаться.

—Пользуемся тем, что выгодно?

—Полностью так. Чего греха таить — так поступают все, просто лишь немногие готовы без стеснения признаться в этом.

Семейство Свордов многозначительно переглянулось. Кто-то отрывисто прокашлял.

—Как известно, — продолжил Роберт, поняв, что ответа не последует, — этот мотив известен с седой древности и встречается уже в сократических школах, проповедующих, на мой взгляд, очень трезвое учение.

—И какое же? — спросил Чарльз смирив собеседника требовательным взглядом.

—Наслаждение моментом, — невозмутимо ответил Трейтор, — наслаждения моментом при любой возможности. Carpe diem, как сказал древний поэт.

—Ох уж мне эти интеллектуальные изгибы мысли, — пробурчал себе под нос Фрэнсис Сворд, вслух же произнёс нечто иное: — Надеюсь, Мэри впоследствии не ощутит «ловли моментов наслаждения»?

—Отец, — сконфуженно сказала Мэри, но сама однако с нетерпением ожидала ответа своего избранника.

—Что вы! — с неистовым видом возмущённого благочестия воскликнул Роберт, кинув взор в небо, как бы призывая его в себе свидетели. Но так как вместо небесного свода над ним простиралась лепнина, изображающую радость чревоугодника, то он поспешил перевести свой взор снова к долу. — Как вы могли подумать? Я говорю о наслаждении не в телесном плане, а в абсолютно другой плоскости.

—Я так понимаю, — с ехидным видом начал говорить Чарльз, — ваши прагматические замашки и погоня за выгодой тоже проистекают из сугубо духовных потребностей?

—А почему бы и нет? — Без капли смущения переспросил Роберт, откинувшись на спинку кресла. — Я выбираю то, что помогает мне чётко действовать в конкретной ситуации, выходить из неё или управлять ею, это тоже весьма достойная и, главное, практическая философия, которая также имеет духовные устремления, просто более приближенные к жизни, чем абстрактные рассуждения классиков.

—То есть, более выгодная, — зарезюмировал Фред, молчаливо, но внимательно следивший за разговором.

—Если угодно, то можно сказать и так. Это удобное руководство к действию для рассудительного человека, ведь, в сущности, все мы все так или иначе стремимся к выгоде, просто некоторые люди сами не осознают этого.

—Получается, — вновь вмешался Чарльз, уже изрядно взбодрённый застольной беседой, — с вашей точки зрения действия Сопротивления были бессмысленны?

—Почему это? — Лицо Роберта выказало удивление. — Действия Сопротивления также имели под собой вполне обоснованную выгоду.

—И какую же?

—Выгоду совести и освобождения родной земли, пусть и сопряжённую с большим риском.

—Весьма сомнительная выгода.

—Это зависит от точки зрения. Выгода не всегда очевидна, ведь по грубому расчёту купля или постройка дома невыгодна в финансовом плане, но, в тоже время, удобства от наличия жилья общепризнанно считаются неоспоримыми. Да к тому же это один из самых надёжных способов реализовать капитал. Кстати, — резко перескочил Роберт на другую тему, утомившись философскими махинациями, — как ваше здоровье, мистер Сворд? Уже позволяете себе читать в газетах что-либо помимо культурной рубрики? Не боитесь опять переволноваться?

—Честно говоря, — нет, не читаю, — твёрдо ответил Сворд, попутно проведя рукой по волосам, — у меня пока особо нет желания.

—Устали от мирских забот? — Глаза Трейтора вспыхнули странным огоньком, в недрах которого можно было различить заговорщические нотки.

—Устал от человеческой подлости и низости, которая постоянна доказывает, что нет предела несовершенству, — с сквозящим раздражением и гневом выдавил из себя Сворд, оценив собеседника взглядом волка.

От внимания Сьюзен не могу ускользнуть факт резкого охлаждения отношений отца и Трейтора. Если раньше они находились в довольно-таки тёплых отношениях и Сворд старший явно благоволил перспективному юристу, то пару месяцев назад словно сломалась пружина и весь механизм пошёл насмарку. Каждое появление Роберта вызывало скрытую бурю чувств в существе Сворда, он постоянно приподнимался в кресле, бледнел и глубоко дышал, постоянно занимая руками бессмысленными движениями. Хоть Сьюзен и сама не особо симпатизировала Трейтору, но, признаться, разительность перемены просто поражала её. Тщетно вопрошала она, в чём же её причина. Тщетно приступала к отцу с многочисленными экивоками и зондированиями почвы, — старик держался как скала и не намеревался делится своими тайными, пусть и с любимой дочерью. Заметил это и Фред, несколько раз говоривший с сестрой на эту тему и один раз даже помогавший в мозговом штурме, тщетном. Попытка ввести в дело Чарльза, Джин и Мэри с треском провалилась, так как первый был с головой погружён в попытки схватить юриста за жабры, вторая не видела в этом ничего достойного внимания, а третья слишком была занята собой дабы примечать такие пустяки. Они отчётливо понимали, что, конечно, Сворд имел все законные основания и права не посвящать их в свои дела, если он не найдёт это нужным, но годы доверия слишком изнежили разум и теперь, когда перед ним высилась колючая занавесь тайны, он не был в силах ничего с собой поделать и настойчиво требовал ответы на вопросы.

—Вот и правильно, — поддержал его Роберт, — всё равно там ничего хорошего увидеть нельзя, тем более, насколько я знаю, Чарльз с Фредом уже приняли основную часть управления на себя.

—Да, — с двусмысленным видом подтвердил Чарльз, — все вакантные места, к сожалению, заняты.

В ответ на эту вызывающую остроту Мэри раздражённо заметила:

—Может ты уже прекратишь своё упражнение в стрельбе своими «остроумными» фразочками и молча, как и подобает, доешь свой завтрак?

—Не стоит сердится, — Сьюзен быстро вмешалась в конфликт, почувствовал угрозу семейной гармонии, — у Чарльза с Фредом сегодня будет важная сделка и он слишком переживает.

Чарльз попытался было вставить слово, но Сьюзен не предоставила ему такой возможности.

—Поэтому, — продолжила она, — Чарльз, как всегда, распространяет свой дискомфорт на окружающих.

После этих слов в благородном собрании воцарилась тишина и конец завтрак был справлен в молчании. Особо выделялось лицо Фрэнсиса Сворда с глубоко запечатлённой на ней тревожностью и мрачностью, выражаемую в то и дело метаемых взглядах на Роберта Трейтора. («Чрезвычайно любопытная деталь, — подумал Фир. жадно поглощая прошлое, воскресшее в бумаге, — покаместь история с убийством Трейтора становится всё более и более веской. Джон затанцевал от счастья, если бы получил такой экземпляр в руки... И, наверное, хорошо заплатил за него». — Несмотря на эти размышления, Джеймс не испытывал ни малейшего удовлетворения от помыслов о наживе, терзаясь чувством того, что это будет как-то не правильно, хоть и поможет восторжествовать справедливости, но... кого он обманывает?) Наконец, славный отец семейства величаво поднялся со своего места и торжественно приподняв правую ладонь, словно древний оратор, объявил всем благодарность, что соизволили собраться на завтрак и, как всегда, предложил разойтись, так как следующие часы будут посвящены работе и вещам столь же полезным, сколь и нужным.

Лёгкий шум отодвигаемых и задвигаемых стульев заполнил собой просторный зал, вслед за которым не замедлила появится вереница из слуг, лихо уносящих с собой опустошённые блюда.

—Роберт, — внезапно сказал Сворд, поднимаясь со стула, — мне надо с тобой переговорить с глазу на глаз. Жду тебя наверху в гостиной через пять минут.

Это, в сущности, ничем не примечательное обращение, по естественным причинам не привлекло пристального внимания остальных членов фамилии, разве что за исключением Фреда, в голове которого внезапно вспыхнула неконтролируемая молния страстного любопытства, выдаваемая его глазами.

—Фред, — крикнул Чарльз полуобернувшись в дверях, — что ты встал, как истукан? Если ты не забыл, то у нас через два часа должна состояться встреча с поставщиками, а судя по твоей расторопности, то мы приедем туда за полночь. — Несмотря на напускной патерналистический тон, лицо Чарльза явно выдавало бушующее в нём волнение, ведь это была самая крупная сделка, которую ему предстоит заключить без отца, медленно, но верно отходившего от дел.

Выведенный из эфемерного царства идей и мыслей окликом старшего брата, Фред Сворд от неожиданности вздрогнул всем телом, как дерево под ударом топора.

—Сейчас, одну секунду, подожди меня в коридоре.

Вместо ответа Чарльз показал на наручные часы и три раза постучал по ним указательным пальцем, после чего покинул комнату. Окинув взглядом комнату, Фред быстро направился за братом, скорчив на ходу озабоченно-болезненную физиономию.

Выйдя в коридор, он тяжёлыми шагами подошёл к Чарльзу, всем своим видом излучая страдания.

—С тобой всё в порядке? — с сомнением попросил Чарльз, окинув взглядом мнимого больного.

—Не совсем, не знаю почему и от чего, но после завтрака у меня ужасно разболелась голова так что, как это ни прискорбно, наверное, тебе придётся идти одному.

Губы Чарльза сжались в тонкую полоску, но вслух он ничего не произнёс.

—Всё равно я выполнял бы более представительскую функцию, чем действенную, — поспешно попытался оправдаться Фред, чувствуя себя виноватым за возможные осложнения.

—Тем не менее, — резко ответил Чарльз, — мы условились, что с нашей стороны будет два представителя, которые и поставят подпись.

—Тогда... может быть, для этой цели подойдёт и Мэри? Она ведь тоже весьма ловка и искусна в делах и, к тому же, умеет отлично себя держать на людях.

—Фред, у тебя, видимо, действительно болит голова, если ты не понимаешь того, что мы обусловились на том, что именно я и ты будем представлять нашу компанию, — я и ты, а не кто-либо иной.

—Извини брат, но при моём состоянии помощи от меня не будет никакой.

Чарльз уже собирался ответить, как вдруг с удивлением обнаружил, что в коридоре всё это время подле них стояла Сьюзен, с невозмутимым видом слушавшая разговор.

—Хорошо, — после краткого молчания произнёс Чарльз, — я, тогда, возьму с собой Мэри. Попытаюсь как-то выкрутиться из возникшей ситуации, сделав так, чтобы поставщик не счёл себя оскорблённым. — Резко повернувшись на каблуках, он направился к выходу.

—Мне кажется, — заговорила Сьюзен после того, как фигура старшего брата окончательно удалилась из зоны видимости, — что Чарльз излишне волнуется по поводу предстоящей сделки, волнение — плохой советчик. Кстати, если ты себя плохо чувствуешь, то я могу вызвать доктора Стивенсона — зачем зря мучатся?

Фред собирался уже было ответить отказом, но по неизвестной для него причине согласился на предложение сестры.

—Я тогда побегу к телефону, а тебе лучше всего вернуться в спальню и там в спокойствии ожидать прихода Стивенсона — благо, он отличается похвальной скоростью, когда того просят его клиенты, — озабоченно протараторила Сьюзен и, сопровождаемая колыханием своего воздушного колокольчика, пошла наверх.

Тотчас Фред, глянув на часы, обнаружил, что пять минут уже прошли и стремглав кинулся к лестнице, пролетев её так, словно законы гравитации в этот момент отказались работать.

Звука от бега просто не мог не достигнуть ушей Сьюзен, которая, мало того что отличалась особой чуткостью, так ещё и находилась в особняке, где из-за тишины каждый звук раздаётся эхом. "С больной головой так не бегают, — подумала она, поднимаясь по лестнице на второй этаж, — странно. Наверное, Фред слишком разнервничался из-за сделки и испугался. Ладно, подыграю ему до конца."

Залетев на женскую половину особняка, она быстро проскользнула в свою комнату и подошла к телефону. Сняв трубку, Сьюзен задумчиво повертела её туда-сюда, пытаясь вспомнить номер доктора.

—Тридцать шесть ноль девять, — неуверенно бормотала она, — нет-нет, тридцать девять ноль шесть... или ноль восемь?

Разочаровавшись в способностях своей памяти, Сьюзен аккуратно положила трубку на место, и вынула из ящичка комода небольшую записную книжку. Бегло пролистав первые страницы, она нашла то, что искала.

К счастью, Стивенсон оказался на работе и даже не на выезде.

—Алло, — послышалось с другой стороны, — с кем имею честь говорить?

—Сьюзен, Сьюзен Сворд.

Из трубки послышалось сопение — это означало, что Элайджа Стивенсон находится в состоянии эмоционального возбуждения.

—Аааа, конечно же это вы! Как я мог вас не узнать? Чем могу служить, надеюсь, у вас проблемы небольшого характера? Мистер Сворд здоров? Уже более не жалуется на сердце? А вы как? Уже отошли от пневмонии?

Сьюзен знала, что, если не пресечь эту трескотню на самом корню, то она может затянуться далеко за полночь, посему она бесцеремонно перебила тираду доктора:

—Фред жалуется на головные боли, даже не смог выехать сегодня из дому. Надеюсь, вы сможете помочь?

—Конечно-конечно, смогу. Уверен, это всё из-за того бейсбольного шара, который попал ему в голову весной, я ещё тогда сказал, что...

—Через сколько вы сможете приехать? — Вновь перебила его Сьюзен, устрашившись нового получасового монолога. Хоть Стивенсон был отличным доктором, но болтливым он был до умопомешательства.

—Через полчаса, плюс-минус 15 минут, — после раздумий ответил Элайджа.

—Отлично, тогда жду вас.

Не давая возможности доктору вновь затянуть словесную серенаду, она поспешно опустила трубку. Дело сделано, можно теперь и проведать Фреда, если, конечно, он чего-то не задумал. Мэри удивилась сама в себе. А почему он вообще должен что-то задумать?

Выскользнув из спальни, она напрямик направилась в мужскую половину. Пройдя ротонду и войдя во вторую часть коридора, она заметила чью-то сгорбленную фигуру, прислонившуюся к дверному проёму Большой Гостиницы. Приблизившись ближе, Сьюзен распознала спину Фреда. Благодаря мягкости и толщине ковра, Фред не слышал шагов со спины, а Сьюзен молчала, гадая, что же такое брат может здесь подслушивать. Бешеный рев, раздавшийся из-за двери, однозначно ответил на этот вопрос.

—Чтобы я тебя не видел здесь во век, лицемерное отродье! Оставь мою дочь в покое или я тебя зарою собственными руками!

Сьюзен мгновенно узнала столь знакомый голос отца, пусть и обезображенный криком. От услышанного она невольно съёжилась, — хоть кошка, пробежавшая между Свордом и Трейтором была достаточна заметна для опытного глаза, но до сих пор она не подозревала о её истинных размерах.

В ответ на яростную речь раздалась тихоплавная и сдержанная речь, вникнуть в суть которой не предоставлялось возможным.

—Ах так, собачье ты отродье?! Ты смеешь мне угрожать?!

Ответ собеседника вновь остался под покровом тайны, но эффект от него был потрясающим.

—А мне наплевать, что ты выполняешь свои обязанности! — Крик старшего Сворда раздался как весенний гром, покачнув висевшие в коридоре картины. — Засунь их себе в зад, чтобы ты ими подавился! Лицемерная сволочь, думаешь, раз ты прикрылся чёртовой бумажкой то тебе всё позволено?! Ладно, я, старый дурак, влез в эту историю, но зачем ты девочку мучаешь?

В ответ раздались несколько тяжёлых шагов по паркету, а затем чётко прозвучал голос Роберта, — по всей видимости, подошедшего ближе к выходу:

—Бизнес есть бизнес, мистер Сворд, ничего личного. Если бы вы не упрямились, а прямо пошли на предложенные вам условия...

За дверью раздался неясный гул, внезапно разразившийся сухим треском.

—Пошли они к чёрту, ваши условия вместе с вами, слышать о них нечего не желаю! Он мой, понимаете? Мой и только Мой! О нём ни слова ни сказано в нашей сделке, да и приобретён он был много позже, и я не отдаю его не из жадности, а сугубо из принципа.

—Тем не менее, мистер Сворд, — холодно отрезал Трейтор, — он находится здесь, в этом доме, и, следственно, является частью означенного движимого имущества.

—А возьму я и перевезу его в другое место, прочь отсюда! Что вы тогда скажете, черти полосатые? — Сворд разразился нервным смехом, нимало не смутившего собеседника.

—В таком случае, не препятствуйте моим намерениям, — вы сами сделали выбор.

Вместо ответа раздался громкий хлопок и визг бьющейся вазы, сотрясший двери.

От неожиданности и силы звука Фред невольно попятился назад, споткнувшись об оторопевшую сестру. Не проронив ни слова, он прожёг её вылезшими из орбит глазами, бледный, как смерть, и трясущейся, словно в лихорадке.

—Вон, вон отсюда, чтобы ноги твоей здесь больше не было, иначе, клянусь, моя рука не дрогнет и я тебя застрелю как шелудивую псину!

—Пожалуйста, — насмешливо отмолвил Трейтор, сохранявший беспрецедентное самообладание, — но, во-первых, вам придётся иметь дело с законом, а, во-вторых, я останусь здесь на ночь, на правах гостя и вы никак не помешаете мне это исполнить, ведь вы не желаете, чтобы ваши отпрыски прознали о наших делах. Ведь так?

При помощи Сьюзен Фред без слов поднялся на ноги, не отрывая от неё взгляда, но и не переставая слушать разговор в гостиной.

—Надеюсь, черти заготовят тебе в аду тёпленькое местечко, — сломлено процедил Сворд.

—Увидим, — уверенно отвернул Роберт.

Фред порывисто потянул за собой сестру в ближайшую нишу с доспехами, для уверенности зажав ей правой рукой рот. Тотчас после этого гостиная дверь раскрылась и Трейтор победоносно вышел в коридор, неспешно направившись в противоположную от шпионов сторону, насвистывая популярный бродвейский мотив.

—Бандит проклятый, уж погоди — найду я на тебя и на твоих хозяев управу, — угрожающего проговорил Сворд, расхаживая по гостиной, как лев в клетке, прежде чем подойти к двери и захлопнуть её.

Когда шаги начали стихать в тишине, Сьюзен раздражённо сорвала руку с рта.

—Ты совсем сдурел, зачем ты мне рот закрыл?

Фред пояснено облизнул губы, взъерошив волосы.

—Боялся, как бы ты нас не выдала.

—А что, если бы Роберт нас заметил, он репрессировал бы нас на месте? — в шутливом ладе спросила она, тщаясь скрыть охватившее её беспокойство.

—Кто знает, возможно, что да, — совсем серьёзно ответил брат.

—Не стоит столь преувеличивать, не услышал же ты там о тайне какого-нибудь спрятанного пиратского клада, за который в действительности могут перерезать глотку? — Сьюзен одночасно иронизировала и аккуратно прощупывала почву, надеясь при помощи отвлекающих манёвров развязать язык Фреду, который, как не беду, никогда не отличался словоохотливостью.

—О, поверь, пиратским кладам далеко до этого! Очень далеко, — озабоченно повторил он, на глазах погружаясь в себя.

—Ладно, не хочешь — не рассказывай, пошли в твою спальню, — Стивенсон уже в пути и скоро приедет.

"Всё равно я обо всём узнаю, рано или поздно, но ты расколешься" — подумала Сьюзен даже не подозревая, насколько неверна была эта мысль.

—Что, какой ещё Стивенсон?

—Доктор Элайджа Стивенсон, наш семейный врач. Ты же сказал, что у тебя разболелась голова, ведь так?

Фред машинально ощупал голову и, кажется, теперь она уже болела взаправду.

Войдя в свою спальню, он устало бухнулся на кровать, вперив в потолок тупой, отсутствующий взгляд, — судя по всему, то, что он подслушал до прихода Сьюзен так его сразило, что он не был в состоянии оторваться мыслями от пережитого. Сьюзен незаметно присела на краешек кровати подле брата и с скрываемой тревогой вглядывалась в его лицо, думая, что же такое страшное он мог узнать. Верно, он прознал о причине вспыхнувшей между отцом и Трейтором бури ненависти, которая столь явно излилась за закрытыми дверями. И почему отец так не хочет, чтобы мы о чём-то узнали? Может, чтобы не ранить Мэри? Наверное, да. И всё же очень уж это странно.

Из раскрытого окна в комнату ворвался буйный поток холодного ветра, поднявший в беспорядочном вихре стопку бумаг, лежавших на письменном столике, и завертевший их в беспорядочном вихре. Вскочив с кровати, Сьюзен закрыла окно. Пейзаж стал значительно значительно тревожней, чем утром: небо нахмурилось мантией из угрюмых облаков, несущихся с бешеной скоростью в сторону запада, словно табун мустангов. Ветер беспощадно терзал кусты и зелёные насаждения, казалось, что в приступах особой ярости он даже был готов вырвать их с корнем. И даже после того, как окно было закрыто, в комнате ещё отчётливо обонялись столь знакомые нотки озона.

Покончив с ликвидацией природного недоразумения, Сьюзен вновь опустилась на краешек кровати и вернулась к прерванным было помыслам.

Как же Трейтор смеет угрожать Сворду? Конечно, Роберт достаточно известный юрист и слава не основана на пустых слухах, но... Са-мо-му Сворду? Да будь он губернатором штата — это было бы столь же немыслимо! Какой козырь припасён у него в рукаве и почему он столь слепо на него надеется? И, главное, чем от так испугал отца, что тот опустился до немыслимых для него угроз телесной расправе?

Появление Монтеню, старого и верного Монтегю, вновь вывело её из вязкой тины размышлений.

—Господа, к нам пожаловал мистер Стивенсон. Он говорит, что вызван к нам мисс Сворд. Велите его пускать?

—Да-да, конечно, пригласите его пройти, — поспешно ответила Сьюзен.

Лишь только Монтегю удалился восвояси, отвесив свой фирменный старомодный поклон, всегда вызывавший в младших Свордах искру доброй иронии, Сьюзен взяла брата за рука, намереваясь привести того в чувство. Безуспешно. Фред лежал в сугубо апатичном состоянии, напоминая статую. Она слегка толкнула его кулачком в бок, позвав по имени. Снова без изменений. Тогда Сьюзен решительно взяла руку Фреда и крепко стиснула её, громко его окликнула. Фред встрепенулся, испуганными глазами пробежав по комнате, словно очнувшись от жесткого ночного кошмара.

—Доктор уже пришёл? — Успокоившись, спросил он.

—Да, он уже поднимается сюда вместе с Монти. О, слышишь? Верно, это их шаги.

Действительно, вслед за этой фразой дверь в спальню вальяжно распахнулась и возникшей Монтегю вновь объявил о приходе доктора Стивенсона, но только лишь за тем, чтобы отойти в сторону и пропустить вперёд именитого лекаря.

Элайджа Стивенсон, в отличие от подавляющего большинства своих коллег, действительно мог по праву претендовать на звание доктора, ведь он им и являлся — настоящим и действующим доктором медицинских наук. Это был высокий и сухой, как щепка, мужчина заката второй молодости, с намечавшейся паутиной седины, но вместе с тем чрезвычайно энергичный и подвижный, что отразилось на его лице, отмеченного гусиными лапками и морщинами. Умные глаза то и дело поблёскивали из-под линз пенсне, а холёная эспаньолка придавала его облику нечто от испанского гранта. Связанным с Свордами этот корифей медицины оказался волей случая, когда недомогающему Фрэнсису Сворду одним его другом был дан номер блестящего и чрезвычайно славного доктора, пусть и дерущего три шкуры. Этим доктором, как вы можете догадться, и оказался Стивенсон. После ознакомления с несколькими медицинскими буклетами, рассказывающими о последних достижениях известного вирусолога, травматолога и хирурга доктора Элайджи Стивенсона, Сворд решил всё-таки рискнуть и вызвал его на дом для облегчения болей в спине. Стивенсон с честью выдержал испытание и к немалой своей радости стал семейным доктором Свордов.

Войдя в спальню, он немедля подошёл к больному и сделал первый, поверхностный осмотр. Ещё не докончив до конца, он бросил Сьюзен:

—Мисс, прошу вас нас покинуть, как вы знаете — я не люблю работать на публике.

Сьюзен едва слышно вздохнула, но подчинилась требованию доктора, — работать при свидетелях он действительно не любил и начинал всегда жутко нервничать, что только вредило процессу.

Выйдя в коридор, она начала мерить коридор терпеливыми шагами, предавшись мыслям, которые с осиной назойливостью снова и снова возвращались к подслушанному разговору. Да, Трейтор определённо слизкий тип, но не настолько же, чтобы использовать чувства Мэри в своекорыстных целях. Хотя, какие быть могут чувства у Мэри? И как Трейтор может быть связанным с отцом, ведь он сугубо светский юрист и не имеет к военному делу никакого отношения? Кто же такие, эти хозяева Трейтора? И, наконец, что он так упорно пытается вырвать из цепких когтей Сворда и что Сворд так упорно отказывается отдавать?

Дверь в спальню тихонько скрипнула. Неужели так быстро? Довольная физиономия Стивенсона подтвердила, что посещение прошло как нельзя хорошо.

Подойдя к Сьюзен, он, в своей излюбленной манере, взял её под локоть и повёл по коридору, на ходу тарахча отчёт:

—Ну, вот и всё, мисс, а вы переживали! У вашего брата, мистера Фредерика, обыкновенные боли на фоне излишне сильного нервного переживания.

"Так, значит, я с самого начала поставила верный диагноз" — подумала Сьюзен.

—Особого труда это небольшое недомогание вызвать не должно, — продолжал доктор, — основной массив головной боли я уже снял, — теперь ему просто-напросто необходимо организовать хорошенькие условия: тихие, спокойные и размеренные, без излишних впечатлений и встрясок. Вы уж простите, но, как мне показалось при осмотре, если мистер Фредерик дальше продолжит накалывать нервную систему, то она окажется способной в ответ отколоть самую принеприятнейшую штуку.

—Простите, доктор Стивенсон, — перебила его Сьюзен, подняв свободную руку вверх, — но я что-то не совсем понимаю выражения "отколоть самую принеприятнейшую штуку". Что вы конкретно подразумеваете под этим?

Доктор слегка смутился от щекотливого вопроса, но, просопев, он попытался объяснить свою мысль:

—Гм, видите ли, мисс Сворд, как бы вам мягче сказать... После осмотра у меня возникло ощущение, что мистер Фредерик сейчас находится в состоянии сжатой пружины, которая вот-вот готовится разжаться и в какую сторону это растяжение произойдёт никто не в состоянии ответить. Но, если вы послушаетесь моего мудрого совета и, как я сказал, оградите его от посторонних раздражающих факторов, то, будьте уверены, ничего не произойдёт и пружина сама собой мало-помалу вернётся в исходную позицию, без всяких скверных штук и трюков. В любом случае, я ему уже выдал особые успокаивающие таблетки, не ходящие на рынке и используемые покамест сугубо работниками сферы медицинского обслуживания, оказывающие очень сильный эффект, что я могу с уверенностью сказать по собственному опыту. Так что беспокоится, право, нечего. Да-да, нечего. Просто не перегружайте его информацией. Сущие пустяки, ведь так?

Голодный блеск из-под пенсне просигнализировал Сьюзен о том, в каком лекарстве нуждается сам доктор.

—Спасибо вам, доктор Стивенсон, за всё, — вы наш спаситель. Спуститесь вниз, там вы должны найти Монтегю, он выдаст вам расчёт за оказанные услуги.

Пунцовые губы Элайджи сложились в блаженную улыбку, он ветрено отвесил поклон.

—Благодарю. Ну что ж, раз я больше здесь не нужен, то удаляюсь дальше служить медицине. До скорых встреч, мисс! — пожелал Элайджа и быстрыми шагами направился прочь.

—Надеюсь, что нет, — чуть слышно прошептала Сьюзен, после чего направилась в спальню к брату.

Прежде чем зайти, она слегка приотворила дверь, устроив своеобразную разведку перед боем. Помятая кровать, ещё недавно придавленная телом Фреда, была пуста, оставив лишь углубление на месте груза. Возле шкафа было аналогично пусто. Ага! Подле письменного стола, подперев голову руками, сидел Фред, а перед ним белели пустые страницы дневника — он был самым закрытым членом фамилии Свордов во всех отношениях, и наиболее рьяно подрывал наказ семейного психотерапевтао регулярных записях, прибегая к помощи чернил лишь в исключительных случаях или от полной и безвыходной скуки. Внезапно он страстным движением схватил ручку и, склонившись над дневником, начал лихорадочно его заполнять буквами, слогами, словами и предложениями, на ходу увеличивая великую словесную армию. Когда через малое время на страницах зачернели уже целые батальоны, то Сьюзен вежливо постучала в дверь и тотчас вошла. Фред с испугом звучно захлопнул дневник, откинув ручку в сторону, словно маленький ребёнок, пойманный на пакости. Кивнув сестре, он молчаливо взял записи и засунул их на самую верхнюю полку книжного шкафа.

—Не беспокойся, доктор сказал, что всё будет хорошо и выдал мне какие-то супертаблетки. Сказать по правде, я уже сам чувствую себя много лучше. Это всё нервы, ужасные нервы — сделка, должно быть, слишком меня взбудоражила.

—Несомненно.

—Ну, в любом случае, это не критично: слегка отдохну, передохну от пережитого, прочитаю какую-нибудь приключенческую книжку и вернусь в строй. Вот увидишь.

—Очень на это надеюсь.

—Вот и чудно.

Фред умолк, потупив очи вниз, молчала и Сьюзен внимательно глядя на брата, но не находя никаких тревожных симптомов: бледность прошла, взгляд стал спокойным, а грудь билась чётко, как заводной механизм. Внезапно пелена тиши была грубо взрезана трескучим раскатом грома. На улице вовсю шёл ливень, лишь усиливающейся час от часу в своём неистовстве. Сьюзен почувствовала, что нужно оставить Фреда наедине с собой.

—Ладно, я тогда пошла, не буду тебе докучать. Если что, мы будем с Джин в малой гостиной резаться в бридж. Присоединяйся, если захочешь.

Фред кивнул, скорее из приличия, ведь по виду было понятно, что он не услышал слов сестры.

Закрыв за собой дверь спальни, Сьюзен действительно отравилась в Малую Гостиниую, где Джин уже нетерпеливо перебирала карты. Сначала ей хотелось рассказать сестре о произошедшем, но, поразмыслив, она решила покамест сохранить молчание, дабы не нервировать остальных и с плеча не нарубить дров. Сперва следует разобраться, что к чему. Возможно, удача сегодня была не на стороне Сьюзен, или тягостные думы слишком заполнили её разум, но сегодня игра, против обыкновения, совершенно не шла. Но Сьюзен этого не замечала. Бридж был отличным способом отвлечься и она со всей силой схватилась за эту возможность. К концу второй партии она как-то посвежела, а во время третьей уже полностью окрепла и нанесла сестре разгромный реванш. В окно настойчиво тарабанил ливень, разражаясь час от часа серебряными нитками зловещих молний, как бы связующих небо с землёй в мистическом единстве разрушения, впечатление коего лишь усиливали зловещие раскаты грома. Парковые деревья неистово метались из стороны в сторону под свирепыми порывами ветра, жестоко отрывавшем сучья или целые ветки, с грохотом кидая их на землю.

Старинные часы пробили полвосьмого, точно напоминая жильцам о ценности такого предмета, как время. Сьюзен растерянно провела рукой по лбу и заявила, что нужно скорей окончить партию, так как сейчас должны вернуться Чарльз с Мэри.

Действительно, только лишь бридж был наспех отыгран, а они переместились в ротонду, как из вестибюля донеслись голоса. Мэри и Чарльз вышли в сопровождении Монтегю Фила, встретившего их у подъезда с зонтом. Судя по тому, что Чарльз насвистывал знаменитую мелодию из "Поющих под Дождём", то настроение у него было преотличнейшее.

—Что за ливень, доложу я вам, нет, не ливень — буря, сущая буря, — радостно затянул он, увидев сестёр. — Она разразилась, когда мы возвращались с сделки и были уже на подъезде. Мэри так перепугалась грома, что вцепилась мне в руку кошачьей хваткой. Не выйди Монтегю с зонтом, то мы бы за те десять метров, которые необходимо было пройти, успели бы намокнуть так, словно искупались в бассейне.

По сияющим глазами брата Сьюзен догадалась о том, что он хотел услышать и на что столь тонко намекал.

—Кстати, Чарльз, а как у вас прошла сделка?

—Не поверишь, — чудесно, — радостно выпалил Чарльз, окрылённый успехом и готовый воспеть дифирамбы всему Небесному воинству. — Вопреки моим ожиданием, появление Мэри не только не оскорбило поставщиков, но напротив: вызвало восторг, ведь какая прекрасная девушка занимается с ними бизнесом! А стоили ей показать отцовскую хватку, как они вовсе распылились, как мороженое в Неваде. А как у вас всё прошло?

На этот чисто риторический вопрос Сьюзен прореагировало с чисто нериторической серьёзностью. Окинув взглядом Мэри, словно бы оценивая положение, она плавно перевела его на Чарльза, в торжествующих глазах которого уже прыгали огоньки недоумения.

—Да так, могло бы и лучше, у Фреда действительно разболелась голова и пришлось вызывать Стивенсона.

—И сколько же эта белохалатная сорока вытащила у нас из гнезда?

—Не знаю, спроси лучше у Монтегю — он ведал расчётом.

—Н-да? -—Чарльз обернулся к Монтегю, даже было собираясь обзавестись подтверждением, но резко передумал. — Хм, вот как, не удивлюсь, если он приурочил головные боли к тому мячику, который засветил в голову Фреда в начале лета... или весны, не помню. Знаю я его гениальные цепи умозаключений, в которых сам Шерлок Холмс свернёт себе не только ногу, но и шею, — плавали, хоть доктор из него и отличный, но с весьма яркими приветами.

—Что поделать, у всех свои тараканы, — спокойно заметила Джин, которая питала к личности Элайджи Стивенсона искреннюю симпатию.

—Да, конечно, но у некоторых тараканов слишком уж много. — Не давая времени возразить, Чарльз, направившись к левому коридору, торопливо бросил. — Прошу прощения, я очень устал и мне нужно переварить впечатление от пережитого. Когда встретимся за ужином, то обсудим всё подробнее.

Несмотря на все треволнения и злоключения прошедшего дня, ужин состоялся точь-в-точь как всегда, минута в минуту и секунда в секунду, аккурат в 7 часов вечера.

—Отец, Чарли, Мэри, Джин, Роберт, — перечисляла Сьюзен сотрапезников, — а Фреда всё нет, верно, у него действительно тяжёлые головные боли, раз он не вышел к ужину.

Во главе достопочтенного собрания возвышался Фрэнсис Сворд, всей фигурой олицетворяющий человека Старого Времени — властного, могущественного, знающего, чего он хочет и как он это хочет, человека, могущего перевернуть горы и обратить реки вспять по одной своей прихоти, монолита, а не человека, уверенного в себе и не знающего страха перед другими... или же нет? Явившийся на ужин Сворд был против обыкновения тревожен и растерян: постоянно отвечал невпопад, шарахался руками по всем возможным местам, и то и дело кидал исподлобья взгляды на Роберта Трейтора, невозмутимо явившегося на семейное собрание как ни в чём не бывало, взгляды, преисполненные как еле сдерживаемого безумного гнева так и затаённого страха. Но, казалось, лишь Сьюзен замечала эти странности в поведении отца: Чарльз с нескрываемым довольством пространно разливался о прошедшей сделке, в мельчайших деталях описывая каждый этап и щедрой горстью разбрасывался остротами и шутками; Мэри также была поглощена прошедшими событиями и помогала Чарльзу в нелёгком деле повествования, уточняя смутные моменты и пререкаясь с братом по поводу тех ситуаций, которые по неведомым причинам в их головах отпечатались совершенно по-разному; Джин, широко раскрыв глаза, с явным интересом вслушивалась в рассказ, отстранившись от всего прочего и порой даже промахиваясь вилкой мимо намеченной цели; Роберт же всем своим видом пытался высказать глубочайший интерес к балабольни Чарльза, но, после всего услышанного, Сьюзен сомневалась, что он способен искренне интересоваться подобным. Старший Сворд тоже иногда вслушивался в разговор, но затем огонь интереса постепенно отступал и вот уже глаза подёргивались пеленой задумчивости, внезапно разрываемой приступом холодного гнева и карие глаза проникновенным острием впивались в Трейтора, искусно игнорирующего эти молчаливые выпады.

Неожиданно, в тот момент, когда Чарльз, страстно орудуя и жестикулируя вилкой, описывал момент с прочтением контракта, дверь плавно раскрылась и из полусвета коридора возник хорошо знакомый силуэт.

—Прошу прощение за опоздание, неважно себя чувствовал. Нет-нет-нет, не переживайте, сейчас всё уже сносно.

—Значит, голова болела уж не так сильно, — с задором пошутил Чарльз, подмигнув.

К пущему удивлению Сьюзен, поведение Фреда претерпело вторые значительные метаморфозы за сутки: убийственную бездеятельность, мрачность и меланхолическую задумчивость сменили вежливые улыбки, недурные анекдоты, да и в общем, достаточно приятная, но странная в отношении брата модель поведения. Он неизменно поддерживал накал от повествования о сделке, время от времени сознательно подкидывая пропитанные керосином поленья, и постоянно старался во что бы то ни стало всех развеселить. Наконец, уже все подметили удивительную развязность младшего Сворда и достопочтенный отец семейства прямо высказал витавшую в воздухе мысль:

—Сынок, тебя как будто подменили, уж очень по-светски бодро ты себя ведёшь. Не скажу, что мне это не нравится, но как странно, ведь ты всегда был не из болтливых.

—Видимо, мне передалась часть духа погоды, да и, к тому же, организм уже начинает бунтовать против вынужденного бездействия.

Когда рассказ подошёл к обратной дороге домой, а ужин приближался к закату, Фред мягко поднялся с места и, подойдя к брату, негромко попросив его отойди вместе с ним в сторону и кое-что обсудить.

—Неужели ты собираешься признаться мне в любви?

—Конечно, — шутливо выдавил из себя Фред, но глаза говорили совершенно противоположное.

Пообещав скоро вернуться и дорассказать начатое, Чарльз важно встал и позволил брату увлечь себя в дальний угол зала, к жёлтомраморной колонне, спиной к которой его и поставили. Сам же Фред встал перед Чарльзом, дабы, по своему расчёту, оградить разговор от лишних ушей. Гулкий галдёж Мэри и Джин, обсуждавших Кэри Гранта, играл ему на руку.

Сьюзен видела, как счастливое и сияющее лицо Чарльза заволакивалось штормовыми облаками, улыбка стекала с лица, беспокойные руки прекращали ораторские движения и плёткой опускались вниз, а хмурые морщины злым маршем торжественно восходили на лоб. Уголки губ дрогнули.

Чарльз, кажется, спросил нечто у Фреда, резко схватив того за правый лацкан пиджака. Фред лишь устало кивнул головой и кинул косой взгляд через плечо, как показалось Сьюзен, адресованный прямо на самодовольную физиономию Роберта Трейтора, артистично сделавшего вид, что он ничего не заметил. Тело Чарльза как бы скрутилось под силой невидимого удара. Но столь же резко оно и выпрямилось: лицо залила багряная краска, ноздри воинственно расширились, и Чарльз, как безумный, ураганом рванулся вперёд. Крепко схватившись за плечи брата, Фреду пришлось приложить немало усилий, чтобы его утихомирить да и просто удержать на месте. Наконец, Чарльз отступил обратно к колонне, а Фред, положив руку ему на плечо, доверительно нечто проговорил, после чего развернулся и ушёл из зала, откланявшись и заявив, что он уходит сегодня раньше из-за пережитых днём волнений и дикой усталости. Чарльз же, постояв столбом возле колонны ещё некоторое время, молчаливо возвратился на место, разительно изменившись за сущие минуты.

«Верно, — промелькнуло в голове Сьюзен, — Чарли теперь тоже посвящён в тайну. Не совсем умный ход со стороны Фреда, как мне кажется, ведь он излишне импульсивен и активен. Хотя, быть может, именно ему и предстоит стать тем, кто разрубит этот гордиев узел, благодаря этой самой активности» — но пока что Чарльз никакой особой активности не проявлял.

Вместо потока остроумия, острот, шуток-прибауток и прочих не менее приятных вещей, он поистине великолепно блистал молчанием, соревнуясь в этом деле с рыбами, пока сёстры, прервавшие обсуждение Кэри Гранта, не потребовали довести до конца начатую повесть.

—Ну, и что же было после? — заинтересовано спросила Джин, пытаясь вызвать оратора на разговор.

Но ни один мускул Чарльза не дёрнулся. Тогда Джин вновь повторила запрос, но с более сильной интонацией.

Чарльз задумчиво откинулся на спинку кресла и голосом канцеляриста быстро окончил рассказ, будто бы витая мыслями где-то далеко и вообще не обращая должного внимания на происходящее, постоянно путаясь в словах и мыслях, запинаясь в некоторых моментах или повторяя некоторые по нескольку раз.

С грехом пополам окончив повесть, Чарльз тотчас поднялся с места и попрощался со всеми, произнеся почти что идентичную Фреду реплику о том, что слишком устал от впечатлений и ему просто необходимо отдохнуть.

Только он шагнул за дверь, как Джин заметила:

—Не знаю, как у вас, а меня не покидает ощущение, что Чарльз и Фред поменялись ролями — вот уж странный вечер.

—Да, действительно странно, — подтвердил Сворд

—Не вижу ничего странного, — вмешался Роберт, — если бы вы проявили несколько больше внимательности, то заметили бы, что Чарльз переменился после того как сходил на рандеву тэт-а-тэт с Фредом. Логично, что первый услышал от последнего нечто такое, что потрясло его до глубины души и выбило из колеи настроения. Всё, тайна исчерпана.

—И что же он такое мог услышать?

—Почём знать? — Роберт передёрнул плечами. — Ответ дать не могу, так как я не прорицатель и не цыганка.

Действительно ли он не знал о причине превращений Чарльза? Сьюзен сильно в этом сомневалась. Хоть образ Трейтора и не внушал ей особой симпатии, но при этом она не могла не признать в нём солидных интеллектуальных данных и прекрасного ощущения внешней атмосферы, — способности, жизненно необходимой для каждого мало-мальски успешного интригана, а Роберт, как она уже убедилась, был по-настоящему превосходным представителем этого дьявольского племени. Поэтому, вполне возможно, Роберт догадался, что именно он послужил катализатором негативных эмоций, но, к счастью, предположить, что всё дело в обнародовании его махинаций он никак не мог, ведь, как Трейтор сам справедливо заметил, он не был ни прорицателем, ни гадалкой.

Собравшиеся разошлись с подозрительным и подспудным чувством тревоги и ощущения чего-то плохого, что ещё не вызрело наружу, но уже готовилось вторгнуться в тишь мраморных стен, поэтому остальной вечер каждый провёл по отдельности, ненамеренно ограждаясь друг от друга.

Лёжа в кровати, Сьюзен раз за разом прокручивала события прошедшего дня, пытаясь выстроить их в чёткую и логическую линию, но каждый раз линия оборачивалась кривой, замкнутой на себе самой. Вконец истомившись в догадках, она незаметно провалилась в сон, сон без сновидений, полный лишь блаженного полного ничего...

Душераздирающий вопль прокатился по коридорам и волной влетел в спальню. Сьюзен открыла глаза. Вопль перерос в истошный писк, а затем стих. Сердце беспокойно забилось. "Что это ещё за чертовщина?" — в полусонной голове проносились самые безумные видения. Прихрабрившись, Сьюзен вскочила с постели и начала искать в потёмках, пронизанных нитями лунного света, шёлковый халат. Из коридора послышался топот, окрики и взрыв ещё одного крика. Крик принадлежал женщине. Вот он! Быстро нацепив халат, Сьюзен прожогом вылетела в тёмный коридор и побежала к очагу возмущения. Звуки становились всё громче и громче, уже слышались голоса. Их было много. Она выбежала на мужскую половину... Шум идёт со стороны лестницы, но, выйдя на неё, она там никого не увидела. А если взглянуть вниз?

Почти все домочадцы, одетые, как она, что под руку попалось, мялись толпой в смятении, то беспомощно хватаясь за голову, то закрывая глаза ладонью. Они негромко говорили друг с другом, и с ужасом смотрели в одну точку. Проследив направление взгляда Сьюзен еле сумела подавить крик ужаса. Прямо под ней, в самом низу лестницы, лежало распростёртое на белом, холодном мраморе тело, из головы которого изливалась тёплая, вязка субстанция, неумолимо расползавшаяся по округе. Хоть бы это не был Фред!

—Сьюзен, — к ней обратился голос из толпы, знакомый до нельзя, — уходи отсюда, тебе лучше этого не видеть.

—Фред! — она не смогла сдержать радости, ведь ещё вечером её тревожили помыслы о возможном самоубийстве брата, так плох он был.

Стремительно сбежав по ступеням, она собиралась было обнять его за шею, но трезвый голос рассудка строго пресёк подобное действие, как не уместное при разыгравшейся драме — на похоронах вальс не танцуют. Застыв в нерешительстве среди домочадцев, будто бы нарочно избегавших глазного соприкосновения, она вновь окинула взглядом распростёртое тело. Не может быть... Русые волосы, этот зачёс, длинные руки... Не в силах сдержать силу вспыхнувшей догадки, она приглушённо воскликнула, прикрыв рот ручкой:

—О Боже мой! Трейтор!

—Абсолютно верно, — подтвердил вышедший из толпы Чарльз, обряженный, в отличие от остальных, в официальный дневной костюм.