Дом, в котором живут Я
Глава 1
Часть 1. ПРОПАВШАЯ.
Глава 1.
– Стой! Стой! – она бежала за уезжающим служебным «РАФиком», шлепая по холодным лужам, и отчаянно махала рукой. – Да остановись же!
Но автобус, притормозив перед воротами, выдохнул клуб черного выхлопа и быстро скрылся в пелене дождя.
Лера вернулась под козырек к синей вывеске с облупившейся эмалью. На пятнах ржавчины золотилась надпись:
«РАССВЕТ.
Дом-интернат для детей с
особенностями психического развития.
г. Граничное».
– Все из-за Людки, – тяжело дыша, процедила она и сжала ручку зонта, торчащего из сумки.
Причина всех ее бед носила короткое имя – Люда.
«Дорогуша, прикрой сегодня. Гости приезжают».
Лера передернула плечом.
Ага. То гости, то родня, то в магазин надо успеть. И всегда ставит перед фактом, будто сама узнает в последний момент. Конечно. Поэтому каждый раз муж ждал ее у ворот на своей белой «Волге». Тоже мне подруга. Да какая там подруга?! Только на работе. А потом запрыгивает в машину, врубает Леонтьева с его приторно-сладким голосом, пропитанным фальшью, и исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь шлейф дорогих духов и густое, непробиваемое самодовольство. И ни разу, ни единого чертового раза, не обернулась и не крикнула: «Садись, подбросим!» Все равно по пути…
«Исчезли солнечные дни-и-и…»
От одного этого воспоминания у Леры заныло под ложечкой. Она с сомнением смотрела на расползшиеся по асфальту лужи, покрытые рябью. Образ Люды все еще стоял перед глазами: пышные формы, обтянутые качественным ядовито-розовым трикотажем, безупречная химическая завивка, которую, кажется, не брал ни один ураган, и пронзительный взгляд. Она видела все: и цену Лериного поношенного клетчатого пальто, и дешевый розовый лак на ее ногтях, и ту самую усталость, которую так тщательно прятала Лера.
«Выручи, а? Ты же у нас золотце!» – улыбалась Люда.
Золотце.
Леру передернуло.
Люда выстроила свою жизнь как крепость – кирпичик к кирпичику, – отхватила себе мужика и в ус не дует. Ее мир был идеальным пазлом, где каждый фрагмент лежал на своем месте. И она с искренним, неподдельным презрением наблюдала, как Лера не складывает свою мозаику, а пытается рисовать акварелью на ветру – что-то нежное, зыбкое и обреченное.
Лера подняла голову – неподвижные свинцовые тучи нависли так низко, что, казалось, встань она на цыпочки на крыше вон той блеклой пятиэтажки – и пальцы коснутся их сырой, тяжелой массы. Потом перевела взгляд на свои недавно купленные темно-коричневые лакированные полуботинки. И обреченно вздохнула.
До дома было недалеко. Если срезать через частный сектор – за полчаса вполне можно уложиться. Будь погода хорошая. Сейчас же зарядивший около часа назад дождь смывал остатки красок, превращая мир в единую серую массу. Ветер – безжалостный дворник – подхватывал упавшую желто-красную листву и гнал ее по дороге дальше, смешивая с грязью. Уходить с асфальта не было никакого желания. А значит, ей предстояло идти по дороге, напрочь лишенной тротуара, обходя старое городское кладбище стороной, и домой раньше чем через час она не попадет.
Лера смахнула со щеки слезу – или случайную каплю дождя – не разобрать, и решительно достала зонт из сумки. Несколько секунд борьбы – тот упорно не раскрывался – и металлическая спица изогнулась, из-за чего половина зонта предательски повисла.
– Да чтоб тебя, – выругалась Лера сквозь зубы.
***
За окном уже опустился вечер, когда Лера вошла в прихожую своей квартиры. Хлопнула дверью – внутри все клокотало, – в ответ жалобно звякнуло окно на кухне. Вода каплями стекала с пальто, оставляя на полу темные пятна.
– Мама! Мама! – из полусумрака комнаты выбежала девочка лет восьми в поношенном зеленоватом платье с блеклым рисунком из ромашек и фиолетовых колготках и замерла на пороге. – Ты вся мокрая…
Лера молча опустилась на табурет в углу, сняла красный берет, превратившийся в бесформенную тряпку, и провела рукой по мокрым волосам. Запотевшие очки занавесили мир. Взгляд был прикован к полуботинкам. Она потратила на них половину зарплаты, съездив на прошлых выходных в областной центр.
Мечта.
С какой гордостью она ходила в них всю неделю, выставляя напоказ и ловя завистливые взгляды коллег. А теперь…
Плакали мои красотулички. Хорошо, если обойдется только сушкой. Югославское качество, все-таки. А если порвутся? Опять ехать в город? Сколько возьмут за ремонт? Какая разница – зарплата не скоро. Придется дохаживать сезон в старых… Можно, конечно, отнести в местный ремонт, но после этого их однозначно придется выкидывать…
Она вздохнула.
– Маааам, – протянула девочка, не решаясь подойти ближе. Маленькие пальцы нервно теребили подол, другой рукой она крепко прижимала к груди большую фарфоровую куклу.
– Все нормально, Лисеныш, – Лера с усилием проглотила злобу, сняла очки, тщательно протерла их о край кофты и снова надела. Только после этого протянула руки к ребенку и заставила себя улыбнуться. – Иди сюда.
Девочка, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, в нерешительности сделала шаг вперед, но тут же отпрыгнула:
– Ой, какая ты холодная! – и тише добавила: – А я тебе чай сделала. Только он уже остыл.
– Ничего, – тяжело поднялась Лера, разулась и повесила мышино-серое пальто с вытертым воротником на плечики рядом с новеньким детским дождевиком цвета охры. – Давай так: я переоденусь, а ты поставь чайник, и мы сядем ужинать.
– Хорошо! – Алиса побежала на кухню, крикнув: – А колбасу резать?
– Режь, – Лера перешагнула через бирюзовые резиновые сапожки-лягушата с абсолютно чистой подошвой, прошла в комнату, прикрыла за собой дверь и подошла к шифоньеру.
Неспешно достала домашние вещи, сняла мокрую одежду, бросила ее на спинку стула, оставшись в белой, местами пожелтевшей от времени и стирок майке. Прислушалась. В комнате мерно тикали настенные часы, с кухни доносилось звяканье посуды, через стенку магнитофон орал голосом Виктора Цоя.
Дальше она действовала как вор. Нет, хуже – как предатель. Резкими, крадущимися движениями пальцы скользнули по верхней полке – куда не мог достичь даже случайный взгляд Алисы. Рука нащупала шероховатый бок бутылки, спрятанной под старыми свитерами, схватила ее и вытащила наружу. В висках пульсировало. Каждый звук с кухни – звяканье кружки, топот ног – заставлял вздрагивать и замирать, прижимая початую бутылку к животу. Было унизительно и гадко, но остановиться она уже не могла – это стало ритуалом. Лера открутила крышку – металл оглушительно заскрипел по стеклу, – и, обернувшись, жадно припала к горлышку. Первый глоток «бормотухи» был наказанием: жидкость обожгла горло, сжала его спазмом, выдавливая слезы. Она стояла и смотрела на висящую дешевую картину на стене, переписанную неизвестным художником. Там было солнце, пробивающееся сквозь сосновые ветки, там была семья медведей. Они были вместе, были счастливы… Вместо долгожданного тепла по телу разлилась едкая волна стыда.
Сделав еще два быстрых глотка, чтобы хватило сил быть просто матерью, Лера протяжно выдохнула. Тепло пробралось в конечности, а противная сладость алкоголя смешалась с привкусом собственного отчаяния. Она судорожно закрутила крышку, спрятала бутылку на место, смахнула влагу с уголков глаз и принялась переодеваться, притворяясь нормальной. Пытаясь стать той, кого дочь называла «самой лучшей мамочкой на свете». Из кухни донесся тонкий детский напев:
– Семь шагов, семнадцать веток…
… Не найдешь ты своих деток, – неожиданно всплыла в памяти строчка.
Что это? Кто-то из воспитателей играл с детьми? Но где ее могла слышать Алиса?
Лера махнула рукой – бред – и заглянула на кухню. Алиса стояла у окна рядом с небольшим глиняным горшком, из которого до батареи свисал цветок с резными листьями, и водила пальцем по запотевшему стеклу, шепча:
– Там другие… Они спят.
– Ты с кем разговариваешь? – настороженно спросила Лера.
– А? – девочка резко обернулась и быстро стерла рисунок. – Я… я играю.
И тут же подпрыгнула, схватив что-то в воздухе, крепко сжала кулачок. Потом, бросив на маму хитрый взгляд, медленно разжала ладонь.
– Пусто... – с огорчением сказала она.
Лера достала из шкафчика эмалированную кружку, задев стоящую ребром тарелку с медвежонком. Та, звякнув, упала на дно полки. Лера взяла ее – на дне все еще синела фабричная этикетка: «Дулево. Ц.1р.70к.», – и, поставив ее на место, резко закрыла дверцу. Убрала с табуретки сложенный пополам альбомный лист и машинально развернула его.
Три толстые линии, нарисованные синим фломастером, похожие на изогнутые стволы, выходили из одной точки, сплетались и расходились к противоположному краю листа. Между ними тянулись перекладины. На каждой перекладине – фигурки людей. Маленькие, черные, как обгоревшие спички.
– Что это? – не выдержала Лера, долго разглядывая рисунок.
Алиса подошла и, заглянув на цыпочках, с серьезным лицом ответила:
– Лестница. Чтобы они могли вернуться.
– О Боже, – громко вздохнула Лера, отбросила лист на стол и пододвинула табурет. – Как дела в школе?
Расположившись за небольшим столом, они принялись уплетать за обе щеки бутерброды с одной тарелки.
– Мааам, – Алиса медленно поставила кружку и опустила глаза. – Тут такое дело…
– Что еще? – Лера застыла с кружкой в руках.
– Мам, знаешь... – Алиса начала тереть родинку над левой бровью – ее неискоренимая привычка, раздражавшая Леру. – Нам желуди надо… завтра. Галина Михайловна сказала – обязательно. Сказала – двойку влепит. И тебя вызовет… опять.
Лера опустила кружку и нахмурилась. Пальцы побелели, сжимая ручку. Губы задрожали.
– Тебе это сегодня сказали? Когда дождь начался?
Алиса сжалась, втягивая голову в плечи:
– Нет, в среду. Мы поделки будет делать. Я забыла. Но я могу у Наташи попросить. Или у Светы… Может, они поделятся.
Лера глубоко вздохнула и закрыла глаза. Перед ней предстала картина: властная фигура учительницы в коридоре, дети, судорожно роющиеся в портфелях, и Алиса – с пустыми руками и глазами, полными слез. А следом – она в учительской нервно теребит сумку. Над ней возвышается учительский коллектив. И почему-то голос Люды, полный укора: «И как ты живешь-то, Соколова?»
– Ладно, – Лера с тоской обернулась к окну, – допивай чай и идем в лес. Только быстро – туда и обратно. Помнишь великана на опушке, где ты на велосипеде упала? Там желудей на весь класс хватит!
– Урааааа! – подскочила Алиса и бросилась к Лере на шею, сцепив руки в замок. – Ты самая лучшая мамочка в мире! Я тебя очень-очень люблю!
Лера отвела взгляд от расплескавшегося чая и неуверенно обняла тонкие плечи дочери. Что-то холодное и твердое сдавило горло.
– Я тоже тебя люблю, – тихо прошептала она. – Ешь быстрее. И лужу вытри, непоседа!
Глава 2.
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Затаившись в сырой мгле, он был готов в любую минуту обрушиться сверху стеной ледяной воды – его холодное дыхание ощущалось совсем рядом. Пара тусклых ртутных уличных фонарей, чей мертвенно-зеленоватый свет едва пробивал тьму, выхватывала из мрака ржавые качели и полупустую песочницу, поблескивающую осколками бутылок. Детская площадка больше не была островком радости.
Лера обернулась и с тоской посмотрела на желтые окна – там теплилась жизнь: движение силуэтов, шкворчание сковородок, приглушенный гул телевизоров. Там текли разговоры. Там везде были муж, жена и дети. Чужая, недосягаемая нормальность. Она знала, что окна искажают идеал. Что это обман, иллюзия, которую мозг рисует для самоуспокоения. Где-то на кухне одинокий трудовик глушит водку, закусывая килькой в томате. Где-то перед телевизором старая бабушка замерла в кресле в ожидании смерти. Где-то муж и жена разошлись по разным комнатам в привычном молчании. Но мозг не хотел воспринимать правду – он создавал идиллию.
Лера готова была продать душу, чтобы оказаться внутри одной из этих картинок. В конце концов, она сейчас тоже могла сидеть и, наконец, начать читать уже «Электричку в никуда», которую взяла в библиотеке неделю назад, но так и не открыла. Алиса играла бы на полу, периодически спрашивая о какой-нибудь ерунде...
Алкоголь, выпитый перед уходом, пытался удержать в теле тепло домашнего очага, но настроение ускользало в минор. Еще и цифра отвалилась с номера двери, когда она ее захлопнула.
Все сегодня через пень-колоду.
В голове всплыл странный эпизод. Перед выходом она посмотрела в зеркало, поправила небрежный пучок рыжих волос. Заглянула в уставшие зеленые глаза. В ее тридцати девяти годах еще угадывались остатки былой привлекательности. На миг ей показалось, что в отражении была … и не она. Это было ее лицо, волосы, фигура. Только без морщин, без мешков под глазами, без родинки. Будто ее нарисовал по памяти великий художник.
Наверное, последние глотки настойки были лишними. Но иначе я не заставила бы себя выйти из дома.
– Мам, ну ты идешь? – Алиса потянула ее свободной рукой вперед, другой крепко прижимая к себе любимую куклу.
– Да-да, – невпопад ответила Лера, включила фонарь и ускорила шаг.
Ночной лес был чужим. Не привычным летним лабиринтом, где они с Алисой искали ягоды и пугали белок. Не манящей зимней сказкой с искрящимся настом. Теперь это было другое место. Враждебное и странное.
Холодный, плотный воздух был напитан какофонией запахов. Не тех приятных летних ароматов разнотравья или свежего морозного дня – нет. Это были чужие, тревожные запахи. На секунду пахнуло хвоей, но тут же в нос ударил тяжелый дух гниющей листвы с примесью чего-то противно-сладковатого, будто где-то совсем близко лежал труп. Опять на мгновение пробились терпкие нотки дубравы, и вот их уже сменил запах сырой ржавчины. И даже во рту остался привкус старой монеты. Лера знала этот лес как свои пять пальцев. Но сейчас остановилась в нерешительности, вглядываясь в очертания, которые тьма исказила до неузнаваемости.
Дубы с черными наростами, похожими на лица, стояли искалеченными великанами с серо-коричневой корой и зеленоватыми подтеками мха, свисающего космами. У ближайшего открыт рот – словно он безмолвно кричит от страха – дупло с сочащимися каплями. Фонарь выхватил несколько полос на коре сосны; обнаженная древесина была ненатурально розовой, почти телесной – наверняка местные мальчишки баловались, хвастаясь остротой ножа. Береза белой корой отразила луч. Но, подойдя ближе, Лера увидела, что это лишайник оплел ствол, как саван, геометрическим узором. На другом дереве – детская рукавичка, прибитая одним гвоздем на уровне лица. Ссохшаяся, будто висит там лет десять.
– Зачем это сделали? – пробормотала Лера, замедляя шаг.
– Мам, – Алиса дернула ее за рукав, – пойдем. Чего встала?
В ее голосе не было страха; она не видела того, что видела Лера. Или видела, но не придавала значения.
– Слушай… – Лера посмотрела на дочь и замолчала. – Может, тут поищем?
– Где? – девочка посмотрела вокруг и развела руками. – Пойдем к великану. Там сразу наберем. Дай фонарик, я первая пойду!
– Ну, пойдем, – нехотя сдалась Лера.
Они вошли под сень деревьев. Лес встретил их поскрипыванием ветвей – слишком ритмичным для природы, будто кто-то прямо над ними раскачивался на суку. Что-то рядом зашуршало в кустах. Лера замерла, схватив дочь за плечо. Шорох тут же прекратился. Алиса в недоумении посмотрела на мать, но промолчала. Где-то вдали раздался глухой удар – точь-в-точь захлопнувшаяся дверь.
– Что это? – прошептала Лера, выхватывая из рук дочери фонарь.
– Мам, не бойся. Я с тобой. И Маша с нами, – Алиса обхватила куклу двумя руками, подняла над собой и смело зашагала вперед, напевая. – Семь шагов, семнадцать веток...
– Подожди, – Лера бросилась догонять дочь.
Опять что-то громко хлопнуло. Лера заводила фонарем по сторонам, но свет тонул в темноте. Она схватила Алису под руку и ускорила шаг, стараясь больше не обращать внимания ни на возобновившиеся шорохи в кустах, ни на периодические хлопки в отдалении.
– Ура! – громко закричала Алиса и бросилась вперед. – Мам, смотри, сколько их!
Все пространство под ногами было усыпано желудями. Они блестели, отражая свет, словно сотни глаз уставились на нее. В темноте угадывалось огромное дерево, широко раскинувшее могучие ветви. Девочка подбежала к Лере, разжала ладошки – звонкий звук падающих бочонков заполнил пространство.
По спине Леры поползли мурашки. Луч задержался на кукле, сидящей между узловатых корней.
– Маам, помогай же! – Алиса выхватила ведерко и присела в двух шагах.
Лера медленно наклонилась, превозмогая непонятную брезгливость, взяла желудь и с удивлением уставилась на шляпку. Поднесла фонарь поближе, разглядывая глубокую царапину, напоминавшую цифру «1».
Она в ужасе отбросила желудь – тот бесшумно канул в темноте.
Показалось.
Низ живота нестерпимо заныл и потяжелел.
– Алис, подержи фонарь, я сейчас. Надо в кустики отойти, – Лера протянула дочери фонарь и шагнула сквозь мокрые ветки.
До ушей донеслось монотонное:
– … не найдешь ты своих деток… – утонувшее в шелесте листвы.
Когда Лера выпрямилась, вокруг была абсолютная темнота и безмолвие. Не было видно света, даже скрип ветвей, сопровождавший их всю дорогу, исчез.
– Алис? – негромко протянула она, направляясь к дереву.
Тишина.
Нога наступила на что-то плотное. Лера нагнулась и нащупала в мокрой траве выключенный фонарик. Выроненный или выбитый из рук. Она несколько секунд пыталась рассмотреть находку, потом включила свет и повела им по сторонам. Луч выхватил валявшееся на боку ведерко у подножия дуба. Желуди из него рассыпались по земле странным витиеватым узором.
– Доча? – ледяной ком в груди сковал на мгновение голос.
Лес ожил теми же неестественными звуками. Ветер усилился, в его порывах отчетливо мерещился шепот.
– Алиса! – Лера обошла дерево. – Шутки кончились!
Голос утонул в скрипе ветвей. На остатках пожухлой травы не было видно ни единого отпечатка ног.
Не могла же она испариться?!
Лера направила луч на дуб. На уровне ее головы кору пересекали свежие глубокие царапины: три неровные дуги, выходящие из одной точки и сходящиеся в другой.
Было ли это нанесено только что или появилось до их прихода – непонятно. Переносица нестерпимо заныла. Сердце забилось глухо и часто.
– Алиса! – Лера бросилась в чащу.
Ветки хлестали по лицу, цеплялись за подол. Луч фонаря бешено метался по кустам. Между деревьев мелькнуло светлое пятно.
Шапочка Алисы?
Лера остановилась.
– Мама... – донесся еле слышный голос.
Лера посветила в сторону звука – никого – и сделала несколько шагов к пятну. Свет выхватил сидящую под березой фарфоровую куклу. Ту самую, что Алиса взяла с собой в лес. Лера дрожащей рукой подняла игрушку и отодвинула от лица черные волосы. На белом, усыпанном паутиной трещин, лице не было глаз – из пустых глазниц свисали черные проводки. На шее болталась бирка с крупными буквами:
«Образец №1. Утрата визуального модуля».
Поверх размашистым почерком кто написал синим фломастером:
«Не ищи меня».
Она покрутила куклу, разглядывая вылинявшее оранжевое платье, потертые бирюзовые туфельки и никак не могла вспомнить – во что была одета кукла Алисы. Внутри что-то перекатилось с легким постукиванием. Взгляд на секунду застыл на маленьком торчавшем белом ярлыке: «Граничное, 1986» и цифре «1», выглядывающей из-под волос затылка.
– Странно… Где это у нас их делают? – пробормотала Лера, тщетно пытаясь заглянуть под одежду.
Из чащи донесся женский смех. Лера отбросила куклу и кинулась на звук. Где-то совсем близко хрустнула ветка.
– Алиса? – прохрипела Лера.
И в этот момент что-то холодное схватило ее за ладонь. Лера завизжала, выдернула руку и обернулась, понимая, что не в силах бежать.
Перед ней стояла Алиса с переполненными ужасом глазами на мертвенно-белом лице.
– Алиса… – одними губами прошептала Лера. Слезы непроизвольно хлынули из глаз. – Дочка… Я так перепугалась… Ты где была?
Она крепко обняла и прижала к себе дочь, совершенно не замечая ни заплетенную косу, ни отсутствие дождевика.
– Мама, – девочка убрала неестественную улыбку, – там кто-то есть… Оно говорит... оно говорит, что ты ненастоящая.
– Что? – на миг отступивший страх накрыл Леру новой волной. Она поднялась на ноги, схватила дочь на руки, водя фонарем по сторонам. – Кто разговаривал с тобой?
Алиса молчала.
– Боже, ты ледяная! Постой, – она поставила Алису на землю, опустила фонарь и принялась расстегивать пальто.
Свет неожиданно погас. Тьма перед ней сгустилась и оттуда, словно выталкивая пространство, вышло Нечто в форме человека.
– Она не твоя, – раздался голос.
Вспыхнул фонарь, выхватывая кусты. Видение исчезло. Алиса тоже. Лера, не в силах вздохнуть, нагнулась за фонарем и застыла в такой позе – на уровне глаз болтались чьи-то ноги. Темные форменные штаны с пятнами грязи, туфля на одной ноге. Она, не веря глазам, повела лучом вверх. Голубая милицейская рубашка с коротким рукавом. На груди – табличка с блеклыми, потекшими от непогоды, буквами.
– …рия …кол... ч…сихиа… – с трудом прочитала она и перевела взгляд выше.
Обмотанная телефонным кабелем шея. Посиневшее лицо, вытянутый язык… И широко раскрытые, смотрящие прямо на нее, глаза.
– С-семенов?.. – Лера полностью выпрямилась.
Труп качнулся сильнее, будто кто-то дернул за невидимые нитки. Посиневшие губы раскрылись:
– Со-ко...
Лера открыла рот, но из горла вырвался лишь булькающий звук, и бросилась прочь, не разбирая дороги. Лес не кончался. Не выпускал, подставляя все новые, одинаково чужие просветы между деревьями. Знакомые тропинки вели в тупики. Корни специально приподнимались, чтобы схватить ее за щиколотку. И только глухие хлопки, похожие на звук метронома, становились все ближе.
Глава 3.
Она знала этот лес вдоль и поперек: каждую тропинку, каждый корявый сук, норовивший зацепиться за волосы, каждый камень, поросший мхом. Когда-то она ходила сюда с родителями. Бегала босиком по нагретой солнцем земле, пока мама не начинала кричать, что она простудится. Пряталась в кустах, замирая от восторга, зная: папа вот-вот найдет ее, зарычит по-медвежьи и подбросит до неба. Потом она приводила сюда Алису. Девочка, как эхо, вторила ее шагам: каталась на велосипеде по тем же дорожкам, лазила по тем же деревьям, пугалась тех же теней между стволов, собирала землянику на той же поляне. Где-то тут в начале лета Алиса рыдала навзрыд, разбив коленку, а Лера ругалась за порванные новые колготки и пыталась заклеить ссадину пластырем. А уже через пять минут Алиса звонко хохотала, бегая за лягушкой. Воспоминание было таким ярким, что Лера почти физически ощутила запах мокрой земли и детского цитрусового шампуня. Мгновение – и от того запаха не осталось и следа. Только сырость и гниль.
Да, ночь меняла все: крала цвета и размывала границы. Но Лера была абсолютно уверена: представшего перед ней здесь быть никак не могло. Она остановилась и часто-часто заморгала. Луч фонаря продолжал освещать двухэтажный дом с широкими колоннами у входа, подпиравшими выступающую часть фасада.
Лера ущипнула себя за руку и ойкнула – боль была реальной. Дом не исчез. Более того – теперь глаза различали детали. Лепнина на фасаде местами отвалилась, обнажая потрескавшийся кирпич. Сквозь голые ветки кустов угадывались окна первого этажа, забитые крест-накрест серо-бурыми досками, вместо стекол – куски фанеры. Окна второго этажа – черные провалы. Деревянное крыльцо посерело от непогоды, на ступенях – черные провалы. Резные перила обвисли сломанными костями с одной стороны. Дверь с блестящей медной ручкой бесшумно открылась и, грохнув о коробку, снова распахнулась. Лера вздрогнула. Холод прошелся по позвоночнику.
Что это? Его же не было тут никогда!
Она отодвинула рукой бурьян, не отводя взгляда от двери. Нога наступила на что-то плотное. Лера опустила луч – узкая, выложенная в два ряда плиткой дорожка, вела к крыльцу. Мокрые отпечатки босых ног на ступенях скрывались в темноте дома. Она наклонилась пониже, разглядывая комки земли, бурые пятна...
Кровь?
Сердце пропустило удар. Мысли схлопнулись в одну точку, в одно имя.
Алиса!
Фонарь норовил выскочить из рук. Лера осторожно перешагнула порог. И закашляла от висевшей в воздухе древесной гнили. В носу защипало, и она зажала рукой лицо, чтобы не чихнуть. Просочился сладковато-кислый душок. Желудок скрутило болезненным спазмом.
Стены прихожей хранили на себе остатки голубоватых обоев, местами протертых до серых пятен. Справа на крючке настенной вешалки висел оранжевый дождевик. Лера приблизилась, разглядывая знакомый задир на правом рукаве. Перевела взгляд на топорщащийся грязный карман, из которого торчали желуди.
Она помнила, как покупала этот дождевик на местном рынке. Алиса долго выбирала цвет, крутилась, смеясь, перед зеркалом и случайно зацепилась за гвоздь. Вот только дождевик был покрыт седой паутиной, плохо скрывающей зеленоватые пятна плесени. Лера брезгливо прикоснулась к рукаву – кусок ткани рассыпался между пальцами в труху. Из кармана выпал желудь, громко ударился об пол, подпрыгнул, покатился и замер в полосе света. На шляпке виднелась нацарапанная цифра «7».
Лера, часто переступая, попятилась, не выпуская желудь из вида, пока не уперлась в твердый выступ. Резко обернулась. Луч уперся в огромное зеркало в массивной потрескавшейся раме. Стекло пошло разводами и пятнами, но в глубине – Лера готова была поклясться – мелькнуло ее бледное отражение. Смотрящее с укором, которое медленно, с пугающей плавностью, поднесло указательный палец к губам.
Воздух в легких превратился в лед. Она не могла вздохнуть, не могла моргнуть, не могла закричать. Потом веки дрогнули сами – раз, другой, третий. Отражение с подрагивающими губами пришло в норму, смотря на нее расширенными зрачками.
Лера отвела взгляд и увидела на полу длинные, неровные полосы, прочерченные на грязных досках, исчезающие в темноте – некто тащил что-то тяжелое вглубь дома. Руки затряслись сильнее, заставляя луч фонаря плясать по стенам и потолку в танце Святого Вита.
Разум приказывал: Беги! Беги немедленно! Пока можешь!
Сердце кричало громче: Там дочь! Твоя дочь!
Скрип половиц в комнате выстрелом разорвал тишину. В пятне света возникли поочередно узкий деревянный книжный шкаф, продавленное грязно-белое кресло, диван такого же цвета с торчащей в центре через прореху пружиной. На диване в ряд по росту сидели куклы.
Луч переползал с одного мертвенно-бледного лица с розоватыми пятнами на щеках на другое. Уродливых кукол с непропорционально взрослой головой сменили куклы большего размера. Лера остановилась напротив одной, наряженной в синее. Вздернутый нос, тонкие губы, упрямо сжатые в линию, короткие коричневые волосы, острый, еще не сформировавшийся кадык…
Это мальчик?!
Следующая кукла была в очках, но за левой линзой чернотой мерцала пустая глазница. Лера подняла лежащую светловолосую куклу в желтоватом платье, посмотрела в ее голубые стеклянные глаза, развернула. На шее отчетливо виднелась синяя цифра «5». Она посадила ее на место в ряд.
Бедро уперлось во что-то острое. Лера перевела фонарь – рядом стоял небольшой квадратный деревянный столик с лежащим раскрытым фотоальбомом. Лера громко проглотила слюну. На фотографии она стояла в обнимку с Алисой у большого дерева. Алиса щурилась и улыбалась, прижимая к себе куклу. У ног – маленькое ведерко, полное желудей. Вот только на месте глаз Алисы синели крестики. Лера лихорадочно перевернула страницу. На фотографии Алиса сидит на полу, перед ней кукла. На следующей она стоит вполоборота с ранцем за спиной на ступенях. Алиса на качелях, Лера – за ее спиной с вытянутыми руками. Лера спит в обнимку с дочерью – из-под одеяла торчат только головы с закрытыми глазами.
Кто и когда сделал эти фотографии?
У Леры никогда не было фотоаппарата. Она не могла вспомнить ни одного кадра. Ни одного момента. Ни одного щелчка затвора. Ни одной просьбы «улыбнитесь». Ничего.
И на каждой – зачеркнутые глаза Алисы, с такой силой, что бумага порвалась в нескольких местах. Фоторяд обрывался фотографией у дерева, дальше – пустые, в желтых пятнах страницы.
Рядом лежал толстый блокнот в коричневой кожаной обложке – дневник Алисы. Лера знала про этот маленький секрет дочери. Знала, что она его прячет под матрасом, в изголовье. Знала, но никогда туда не заглядывала. Сейчас она открыла его не думая. В свете фонаря, прямо на глазах, стали быстро проявляться слова с наклоном влево:
«Мама боится зеркал».
Лера резко захлопнула блокнот и отбросила его. Тот открылся на последней странице. Нарисованная шариковой ручкой женщина с вытянутыми руками стояла над лежащей девочкой. Ниже печатные буквы: «Мама, зачем ты меня убила?»
Из темноты донесся еле слышный знакомый мотив:
…ик-шурги-е-ы-ласту-тяпс…
Луч света заметался по сторонам бешеным зверем, пока не выхватил из тьмы черный ящик с огромным медным раструбом. Игла подпрыгивала на пластинке и перескакивала, отчего песня прерывалась и начиналась заново. Лера со всего размаха ударила по проигрывателю, и тот затих. Дом снова погрузился в тишину. На мгновение. Потому что из соседнего помещения донесся тонкий, нарастающий свист. Лера, с трудом передвигая онемевшие ноги, подошла к дверному проему.
Здесь пахло чаем с чабрецом, перебивая кислую сладость тлена. На старой газовой плите, покрытой слоем жира и копоти, стоял синий в белый горошек эмалированный чайник. Эмаль на ручке стерлась до черного металла. Из носика валил пар, свист набирал силу. Лера протянула руку к конфорке и опять замерла – огня не было.
В полной растерянности она оглянулась по сторонам. На самом краю металлической раковины лежал пучок светлых волос.
Алиса…
Это были ее волосы. Лера схватила их настолько быстро, словно боялась, что они могут исчезнуть, и прижала к лицу. Вдохнула. И опустила руку в непонимании – запаха не было. Ноги подкосились. Лера, стараясь удержать равновесие, схватилась за край стола, в недоумении смотря на лиловые и розовые бутоны на грязно-белом фоне клеенки. С теми же потертостями и дырками, как у них дома. На лежащий на тарелке бутерброд с розовым кружком откусанной колбасы.
Нужно бежать. Сейчас же!
Она бросилась прочь, но тут же остановилась как вкопанная – на полу виднелись все те же длинные полосы, прочерченные чем-то тяжелым. Лера повела лучом – следы исчезали за приоткрытой дверью.
Лера, проклиная себя и все на свете, заглянула в черную щель. Навстречу потянуло резким химическим запахом, смешанным с ментолом.
Формалин?
Луч скользнул вниз по блестящим капельками стенам, по каменным продавленным ступеням, усеянным бумажными обрывками.
Ступенька. Вторая. Третья.
Она считала их, потому что мозг в панике цеплялся за числа и порядок, за любую иллюзию контроля.
Под ногами валялись рваные и смятые альбомные и тетрадные листы, изрисованные карандашами, фломастерами, краской.
Сколько же их тут? Седьмая. Восьмая.
Она подняла более-менее уцелевший рисунок и разгладила его. Большая женщина и маленькая девочка держались за руки. Над ними – черный круг с точкой внутри. По бокам деревья. Внизу обрывок фразы:
«Не хочу…»
Лера отбросила листок.
Шестнадцать. Семнад…
Она занесла ногу над последней деревянной ступенью с выжженными переплетенными спиралями и… перешагнула ее. Под ногой хрустнуло. Лера нагнулась и обомлела – весь пол был усыпан мелкими зубами вперемешку с осколками стекла. И среди этого хаоса – маленький красный сандалик, лежащий на боку. Стертая подошва на пятке. Стоптанный задник.
Лера приподнялась. Луч блеснул в стекле – опрокинутая банка, лежащая на настенной деревянной полке, с отлетевшей в сторону крышкой. Содержимое высыпалось наполовину, образовав рядом горку зубов. На банке – этикетка.
17/10/86.
Каждый шаг вызывал содрогание противным хрустом. Лера подошла к опрокинутому столу, валяющемуся рядом креслу, рассматривая разбросанные по полу поблескивающие лотки, ножницы, пинцеты, какие-то зажимы и абсолютно незнакомые инструменты. Ведро, стеклянные ампулы, грязные марлевые шарики, голова куклы без глаз…
В глаза бросилась разорванная фотография, наклеенная на половину листа. Она подняла этот клочок и долго, пристально вглядывалась в детали. Взрослая женщина с грустными зеленоватыми глазами. Копна густых рыжих волос как у нее. Такой же взгляд…
Как будто сестра-двойняшка.
Только смотрела она более уверенно, с вызовом. Да и футуристичная одежда сбивала с толку: толстый балахон размера на два больше из непонятной ворсистой ткани пепельно-серого цвета с капюшоном. Рукава сползали на пальцы. Посередине – крупная белая надпись на латинице, которую Лера не смогла прочитать. На горловине висели солнцезащитные очки с зеркальными стеклами продолговатой формы без оправы. Отражение вспышки невидимого фотографа… Таких вещей она не встречала даже в журналах моды.
Вот это совпадение.
Она отбросила огрызок, и он упал поверх другой, оборванной фотографии белобрысого мальчика лет семи со щекой, усеянной веснушками.
Лера повела лучом. Из темноты проступил силуэт холодильника – огромного белого гиганта, лежащего на боку с распахнутой дверцей. Из-под него растеклась и уже почти высохла большая лужа, обнажив поблескивающие на свету осколки. Она шагнула в сторону и споткнулась о небольшой резиновый сапожок. Бирюзовый.
Как у Алисы…
Лера осторожно взяла его и заводила фонарем в поисках второго. Поваленное неведомой силой кресло со свисающими кожаными ремнями, стул с отломанной ножкой, заяц с оторванным ухом и вылезшим наружу наполнителем. Луч задержался на темных пятнах на полу. Леру передернуло. От стены отразились блики, под ними среди блестящих осколков еще один стул без ножек и с поломанной спинкой.
Она сделала еще несколько шагов и уперлась в небольшую тумбочку, чудом оставшуюся нетронутой. Иголки, зажимы, ножи. Лера поставила сапожок и потянулась к выбивающемуся из общей жуткой картины желтоватому ключу, каким-то образом затесавшемуся между инструментов. Повертела в руке под фонарем – ключ как ключ – пожала плечами и завизжала.
Из-за стоящей в углу ширмы торчала нога, обутая в черный ботинок.
Крик прекратился. Леру трясло, зубы выбивали дробь, но она никак не могла отвести взгляд.
Сзади донесся еле слышный шорох. Она резко обернулась. Прямо перед ней стоял… сам дьявол? Лера направила на него фонарь. Босоногое существо в длинном мешковатом балахоне до колен и со скрытым капюшоном лицом, прошептала:
– Не ищи ее… Ее здесь нет... Ищи того, кто украл ее из твоей памяти…
Пронзительный визг вырвался из груди Леры. Она метнулась к тумбочке – единственному предмету, который мог стать преградой между ней и чудовищем.
– Не подходи! – прохрипела она. – Не подходи, тварь!
Существо не остановилось. Оно продолжало приближаться – медленно, неумолимо, вытянув руку. Каждый его шаг отдавался в груди Леры ледяной волной. Лера ногой толкнула тумбочку навстречу монстру и рванула к лестнице.
Первая ступень, вторая… На пятой нога поехала на мокром листе. Лера, не останавливаясь, на четвереньках, хватаясь за ступеньки руками, продолжала упорно лезть вверх. А в спину неслись злобные обрывки фраз:
– Не ищи ее! Ее здесь никогда не было!
Лера выскочила из дома, захлопнула за собой дверь и навалилась на нее всем телом. Потом посмотрела на зажатый в руке ключ и уверенно вставила его в замочную скважину. Поворот. Щелчок замка.
***
Она очнулась от холода. Тучи на небе рассеялись. Яркая луна пробивалась сквозь обнаженные ветви деревьев. Лера лежала у подножия огромного старого дуба. Тело трясло крупной дрожью. Затылок взрывался болью при каждом движении. Рука сжимала куклу. В ее пустых глазницах лежали два желудя с поблескивающими цифрами на шляпке: «1» и «7».
Лера закричала, отшвырнула куклу и бросилась прочь.
Глава 4.
Дверь подъезда с грохотом ударилась о стену. Лера – вся в грязи, с исцарапанным лицом и дикими, остекленевшими глазами – ввалилась в темный коридор. Бледно-зеленые, исписанные черным, стены, отвалившаяся краска у плинтусов, с коричневым линолеумом, протертым у дверей – все было знакомым. Даже запах кислой капусты, пыли и общего туалета, обычно такой раздражающий, сейчас показался ей божественным ароматом спасения. Островок реальности. Она взлетела на второй этаж.
– Помогите! – хриплый крик разорвал сонную тишину общежития.
Лера бросилась к первой же до боли знакомой двери соседа-сварщика и принялась колотить кулаками, оставляя на крашеной древесине мокрые пятна.
– Дядь Коль! Откройте ради Бога! Алису похитили! – голос скатывался с хрипа на визг.
За дверью послышалось недовольное бормотание, шаркающие шаги. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показать часть обрюзгшего лица с седыми щетинистыми бакенбардами. Сквозь щель просочился запах пота и перегара. Заплывшие глаза оглядели ее с ног до головы.
– Лера, ну опять ты… – сипло возмутился мужчина. – Иди проспись. Утром все прояснится. И умойся.
– Дядь Коль, вы не понимаете! Там в лесу… – она, задыхаясь, вцепилась обломанными грязными ногтями в косяк, пытаясь открыть дверь шире. – Тень…
– Говорю же – иди спать! Нечего по ночам людей пугать своими бреднями! Тени в лесу ей мерещатся… Темень кругом, какие тени?
Дверь громко захлопнулась. Лера отшатнулась, будто от удара, и метнулась к следующей, из-под которой виднелась полоска света.
– Помогите! Ребенок пропал!
Из-за двери раздался детский плач, следом – приглушенный женский голос:
– Вить, не открывай!
Щелчок. Полоска света исчезла. За спиной скрипнула дверь.
– Деточка, тебе чего?
Лера обернулась и бросилась на голос – из щели выглядывало испуганное старушечье лицо в платочке.
– Баб Галь, Алиса в лесу… Игорь дома?
Женщина жалостливо крякнула, звякнула дверная цепочка.
– Мать! Ну-ка закрой! – донеслось из глубины квартиры. – Чего разнюнилась?
Женщина вздрогнула, ее лицо исказила гримаса вины:
– Прости, милая…
Дверь закрылась, а оттуда в догонку еще летел мужской крик:
– Опять алкашня шляется!
Отчаяние накрыло Леру. Она бежала по длинному коридору и стучала в каждую дверь. Взывала к совести, к материнскому инстинкту, к простой человечности, которая, казалось, должна была объединять всех живущих в этой общей убогой клетке. Уже почти не видя ничего от слез, она подбежала к следующей двери – такой же как все, коричневой, с облупившейся краской – и застучала по ней кулаком, уже не крича:
– Откройте… Умоляю…
Тут же щелкнула задвижка, и дверь распахнулась. На пороге стояла женщина. Заспанное лицо. Огненно-рыжие волосы, собранные в пучок. Вот только одежда какая-то несуразная.
Лера в недоумении уставилась на нее, не понимая, откуда она ее знает и почему в общежитии посторонний человек. Лицо женщины перекосило испугом, она на секунду замерла и мгновенно захлопнула дверь.
Лера медленно осела по холодной стене. Громкие всхлипы сотрясали тело.
– Неужели так трудно? – закричала она в пустоту. – Неужели всем наплевать?
Яркий свет, вырвавшийся из распахнувшейся двери, заставил Леру зажмуриться. Из квартиры высунулся высокий лысый мужчина в поношенной тельняшке и пижамных штанах.
– Заткнись! – рявкнул он.
Эхо прокатилось по коридору.
– Всех перебудила! Сейчас милицию вызову!
Он смачно плюнул на пол рядом с ее ногами и со всей дури хлопнул дверью. Лера, съежившись и прижавшись спиной к стене, с ужасом смотрела на лужицу слюны на грязном полу перед собой.
Милиция! Конечно. Надо только добежать до автомата на углу соседнего дома.
Все еще дрожа, она поднялась и, пошатываясь, побрела прочь.
Глава 5.
– Товарищ Соколова. Проснитесь, – обладатель мужского голоса упорно тряс ее за плечо.
Глубокий, беспробудный сон, похожий на падение в бездонный колодец, наконец, прервался. Сознание возвращалось медленно и неохотно. Лера с трудом открыла глаза. Помещение тонуло в полумраке. Она лежала на жесткой деревянной скамье, укрытая старой прокуренной шинелью. Голова гудела. Во рту – тошнотворный привкус выпитого алкоголя. Тусклый свет из соседней комнаты отбрасывал на стену причудливые тени. Незнакомец выглядел темным силуэтом. Лера отбросила шинель, присела, растерянно оглядываясь.
– Пройдемте, – голос не оставлял выбора. – Нужно уточнить детали для протокола и написать заявление.
Лера потерла глаза, нахмурилась и поплелась за ним, шаркая ногами. Пахнуло табаком и сырым воздухом. Ее посадили на стул лицом к настольной лампе – единственному источнику света. Она тут же отвернулась и уставилась на запыленное окно. На улице царила непроглядная ночь.
Мужчина расположился напротив за темным деревянным столом, поправил стопку разноцветных бумажных папок с торчащими бумажными лентами и широко зевнул, прикрыв рот рукой.
– Так, гражданка Соколова, давайте по порядку, – он взял лист. – С самого начала.
– Я говорила уже… дежурному, – ответила она отстраненно, не поворачивая головы.
– Говорили. Значит, повторите. Меня зовут капитан Семенов, – пробубнил мужчина, пробегая глазами по тексту на листе.
Лера продолжила сидеть в той же позе. Пальцы безучастно перебирали складку мокрого платья.
– По рапорту выходят сплошные эмоции: «тень», «шепот», «кукла»… Чертовщина какая-то, а не заявление. Вы мне факты давайте, – он затряс листом. – Факты! За каким лешим вы, взрослая женщина, в лес поперлись? Ночью! В дождь!
– За желудями.
– Что? – капитан подался ближе. – Какими еще желудями?
– Обычными, – выдохнула Лера и повернула голову.
На бледно-голубой стене с грязными подтеками висел портрет Дзержинского в тяжелой коричневой раме. Лицо железного Феликса пожелтело от времени, но глаза смотрели все так же строго. Сидящего под ним милиционера она не смогла разглядеть.
– Для школы.
– М-да… – капитан тяжело вздохнул и вытянул из папки новый лист. – Желуди. Ночью. Понятно. Фотография дочери есть?
– С собой нет, – Лера безнадежно помотала головой.
– А паспорт? При вас?
Лера суетливо порылась во внутреннем кармане и протянула маленькую красную книжку с гербом Советского Союза. Капитан взял ее, развернул к свету и начал заполнять бланк.
– Фамилия, имя, отчество… Год рождения… Прописка…
Лера, снова отвернувшись к окну, еле слышно отвечала.
– Так. Последний раз вы видели дочь у старого дуба, когда она собирала желуди. До того, как вы… отошли.
Лера молча кивнула, глядя на пятно света от лампы на полу. Семенов отложил ручку, потер лоб.
– Третья, – задумчиво произнес он тихо. – Третья пропавшая. И все там же.
– Что? – не расслышала Лера.
– Ваша дочь – третья, – он с шумом выдвинул ящик стола. – И странное дело: все дети как один были с куклами. Вы что, не слышали?
Лера помотала головой.
– Ну да, откуда ж вам знать… – вздохнул он тяжело, по-бабьи, и достал из стопки потрепанную синюю папку с торчащей газетной вырезкой «Граничненский рабочий» и развернул на столе.
Лера равнодушно перевела взгляд на старую, пожелтевшую фотографию, внизу которой белыми корявыми цифрами было выведено: «1986 г.» На снимке – группа детей в школьной форме с повязанными галстуками у того самого дуба – она сразу узнала его. Улыбающиеся лица. Прищуренные глаза.
– Смотрите, – палец с коротко остриженным ногтем ткнул в одного ребенка. – Коля, десять лет. Пропал седьмого… нет, вот черт, семнадцатого июля. Не нашли.
Палец переместился.
– Сережа, восемь лет. Пропал семнадцатого августа. Никаких следов. Как в воду канул.
Лера ненадолго задержала взгляд на лице девочки, стоящей в первом ряду, удивительно похожей на нее, не понимая, что хочет от нее милиционер. Посмотрела на раскрытую кисть, застывшую над фотографией, на рваный шрам, пересекающий ладонь…
Глаза ее округлились, рот раскрылся. Она знала этот шрам. Помнила, как он появился «благодаря» их знакомству. Она ухаживала за ним… Знакомилась с ним губами… Леру будто окунули в рождественскую прорубь.
Она медленно подняла взгляд. Китель. Капитанские погоны. Крепкая шея. Подбородок с ямочкой. И прозрачно-серые, чистые, как озерная вода, глаза. Это были его глаза.
Лера судорожно вздохнула. Она видела, как шевелятся его губы, но не слышала слов. Видела, как большой палец левой руки потер шрам – она до сих пор помнила этот нервный жест.
– Родинка… – непроизвольно вырвалось у Леры. – Вы… вы спрашивали про особые приметы. У нее родинка. Над левой бровью. Маленькая. Как… как у меня!
Милиционер на секунду поднял глаза и скривил лицо. Потом сунул руку в ящик и небрежно бросил на стол перед Лерой карманное зеркальце.
– А у вас есть? – он закрыл папку.
– Олег, ты меня совсем не помнишь? – Лера отодвинула зеркальце и потянулась к его руке.
– Мы знакомы? – капитан убрал папку в стопку и удивленно посмотрел на нее, приподняв бровь.
Лера одернула руку – фраза ударила больнее кулака.
– Это же я, – прошептала она. – Твоя птичка-невеличка… Ты исчез восемь лет назад… Мы с Алисой…
– Восемь лет? – Семенов откинулся на спинку стула, потер лоб и внимательно посмотрел на Леру. – Извините. Вы, вероятно, ошиблись.
На глазах Леры выступили слезы.
– Я понимаю, гражданочка, вы переволновались. И выпили лишку. С кем не бывает. Но давайте ближе к делу.
– Ты думаешь, я вру?! – вскочила она. Дрожащие пальцы выбивали барабанную дробь по столешнице. – Думаешь, я специально пришла сюда, чтобы подсунуть тебе чужого ребенка?! Откуда у тебя этот шрам? Забыл ту драку в парке? А я помню! И как в больницу тебя тащила, и как перевязки делала!
Семенов молча переводил непонимающий взгляд со шрама на Леру и обратно. Потом резко, почти грубо, провел ладонью по каменному лицу. Глубоко вдохнул. Протяжно выдохнул.
– Ладно, – с усилием произнес он. – Ладно, товарищ Соколова. Успокойтесь. Допустим, мы знакомы и ребенок… Но, согласитесь, сейчас это не главное. Главное – найти ее. Все остальное… разберемся. Присаживайтесь.
Она послушно опустилась на стул.
– Так, художник же приезжал? Ориентировку нарисовали? – и, не дожидаясь ответа, он отбросил паспорт и схватил рацию, лежащую на столе. – Семнадцатый, что там у вас?
Сквозь шипение долетел ответ: следов девочки не обнаружено, поиск продолжается.
– Группа прочесывает лес. Я поеду туда, – Семенов встал. – Завтра с утра пригласим еще людей. Нужно сообщать в область. Мы обязательно ее найдем. Вы идите, ложитесь.
Он махнул рукой и зацепил паспорт. Тот упал разворотом вниз.
– Извините, – Семенов наклонился, поднял его.
И замер. Взгляд прилип к пустой графе «ДЕТИ». Он растерянно моргнул, потер глаза, потер пальцем страницу.
– Гражданочка... – закашлялся он. – Почему у вас ребенок не вписан?
Лера подскочила, выхватила у него документ и попятилась к окну, не сводя с него полные смятения глаза. Семенов не шевелился. Лера уперлась в подоконник и обернулась.
На улице под одиноким фонарем в зеленоватом платьице стояла Алиса. Ветер задирал полы, на ткани расплывались капли дождя, а девочка, не обращая внимания на непогоду, стояла и смотрела на здание участка, медленно поворачивая голову по сторонам. Взгляд скользнул мимо Леры и остановился словно на соседнем окне. Алиса улыбнулась, подняла руку и помахала.
– Алиса-а-а-а! – закричала Лера и ударила кулаком по стеклу.
Глава 6.
Первым пришло осознание тишины. Затем нос резанул едкий запах хлорки, маскирующий зловония немытого тела и несвежего белья. Так пахнут казенные дома, откуда невозможно выйти по своей воле. Лера попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Она с трудом разлепила веки, и яркий свет, впившийся в сетчатку, заставил ее зажмуриться от боли. Во рту стоял горьковатый хвойный вкус, смешанный с чем-то сладковато-гнилым, будто она жевала заплесневелые можжевеловые ягоды. Сухой язык прилип к небу. Лера опять открыла глаза. Белый высокий потолок, выкрашенный масляной краской, выплыв из тумана, превратился в грязно-желтоватое, как зубы заядлого курильщика, полотно, изрезанное паутиной мелких трещин. Местами краска вздулась огромными пузырями, грозившими вот-вот лопнуть и рухнуть прямо на нее. В центре потолка на длинном засаленном шнуре свисала огромная голая лампочка без абажура, выжигающая все пространство вокруг.
Где я?
Лера повернула голову – шея жалобно хрустнула позвонками. Стены, выкрашенные вверху той же потрескавшейся от времени краской, переходили ниже в насыщенный, наложенный несколькими слоями, синий цвет. В центре стены – деревянная дверь со стеклянным окошком, за которым виднелся потолок коридора.
В большой замочной скважине с наружной стороны торчал вставленный ключ. И только сейчас она осознала главное – руки и ноги были фиксированы. Она приподняла голову – широкие черные ремни опутывали конечности, еще один ремень давил на грудь. Лера в панике дернулась, еще и еще, но тело не сдвинулось ни на сантиметр. Она закричала – из горла вырвался лишь хрип.
Нужно успокоиться! Это больница! Почему я здесь? Думай!
Последнее, что она помнила, – это лес, дальше – пустота. Покрутила головой – у изголовья стояла тумбочка. На ней возвышался треснувший граненый стакан с остатками мутной жидкости. Раскрытая газета «Граничненский рабочий» от 17 сентября 1986 года, еще хранившая запах типографии, свисала с тумбочки вверх ногами. Краем глаза Лере удалось прочитать заголовок:
ПРОПАЛА ДЕВОЧКА.
И разглядеть ниже фотографию девочки с зачеркнутыми синими чернилами глазами.
Синими, как васильки. Как платье ... Нет, у Алисы не было такого платья… Алиса?!
Воспоминания лавиной обрушились на Леру. Она задергалась, безрезультатно пытаясь освободить хоть одну конечность.
Тук. Тук. Ш-ш-ш-ш-ш-тр.
Сердце Леры замерло на мгновение, а затем заколотилось так сильно, что казалось, порвет ремень на груди. Тяжелые шаги с отчетливым приволакиванием ноги неспешно приближались к двери.
Ш-ш-ш-ш-тр. Тук. Ш-ш-ш-ш-тр.
Она узнала эту походку. Узнала еще до того, как в скважине повернулся ключ. Узнала из того смутного полусна, в котором находилась все это время.
Сколько? День? Месяц? Год?!
Этот звук врезался в ее сознание день за днем, пока она не могла проснуться. Не могла пошевелиться. И этот звук не предвещал ничего хорошего. Тело сжалось.
Скрипнул поворачиваемый ключ, и дверь бесшумно распахнулась. В проеме возникла фигура в белом халате. Высокий, крепкий мужчина лет сорока пяти, слегка тронутый импозантной полнотой. Усталое лицо с глубокими тенями под глазами. В руках – маленький металлический поднос.
– Валерия, вы проснулись? – он почти по-отечески посмотрел на нее. – Вы снова с нами? Как вы себя чувствуете?
– Я – Лера! Развяжите меня! Где моя дочь? – вместо ответа прохрипела она.
Мужчина глубоко вздохнул, подошел и поставил поднос на тумбочку. Лера увидела еще один стакан с такой же жидкостью и несколько таблеток. На кармане халата красными буквами было вышито: Г. Е. Сухарев.
– Дочь? Лера, давайте не будем начинать с этого. Вы помните, где находитесь?
– Где Алиса? – она еще раз дернулась, прожигая его взглядом.
– Алиса… Вы в больнице, Лера. Вы упали в лесу. Ударились головой. Помните? Сейчас вам нужен покой и лечение. У вас был острый психоз. Вы представляли опасность для себя, поэтому пришлось вас зафиксировать.
– Врете! – Лера рванулась вперед и обессиленно замерла. – Я все помню! Верните мне дочь!
– Вернуть? У вас никогда не было дочери, – спокойствие не покидало голос мужчины.
Он опустился на стул рядом с кроватью, скрипнувший под его весом. Его рука нырнула под халат, и Лера в страхе зажмурилась.
– Посмотрите сюда. Узнаете?
Лера нерешительно открыла глаза. В вытянутой руке был зажат пропуск. В углу – ее маленькая фотография. Левее – жирные буквы:
«Валерия Соколова. Врач – детский психиатр».
– Вы все врете! – зло повторила Лера. – Мою дочь похитили в лесу!
– Похитили в лесу? Лера, в лесу вы были абсолютно одна, мы так и не поняли, как вы там оказались, – не суть. А вот на работе у вас была подопечная Маша. Мария Игнатьева. Вы слишком привязались к ней и в последнее время стали называть ее дочерью. Даже брали ее домой, нарушая инструкции, – он сделал паузу. – А потом она пропала. Это стало для вас последней каплей. Вы перенесли образ Маши – классическая защитная реакция. Это не вина, Лера. Это болезнь.
Мужчина слегка наклонил голову, и в его глазах вспыхнуло сочувствие:
– Алисы не существует, Лера. Примите наконец это горький факт.
– Нет… – прошептала Лера и затрясла головой. – А как же статья в газете?
– Статья? Маша пропала неделю назад. Мы не знаем где она – поиски до сих пор не дали результатов. Милиция хотела бы поговорить с вами, но, как я понимаю, вам еще рано с кем-либо беседовать… Вчера вы закрасили лицо на фотографии. Вероятно, она не совсем похожа на созданный вами образ.
Глаза Леры расширялись все больше и больше.
– У вас никогда не было детей, Валерия, – в его голосе прозвучало сожаление. – Вы одинокая женщина, целиком посвятившая себя непростой работе. И сломавшаяся под ее тяжестью. Я не хочу вас мучить. Я хочу вас освободить. Освободить от боли, от этого призрака. Вернуть к реальной жизни, какой бы горькой она ни была. Это лучше, чем жить в кошмаре.
Он встал и сгреб таблетки с подноса в ладонь.
– А сейчас надо принять таблетки и отдыхать. Лечение продолжается. Реальность не ждет.
– Нет! Нет! – забилась Лера, мотая головой.
– Это не наказание, Лера. Это ключ от клетки, – врач жестко схватил рукой ее подбородок и зажал нос.
«Нет! Нет!» – кричало все ее существо.
Воздух кончился. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Она непроизвольно разжала челюсти, делая свистящий глубокий вдох – и в ту же секунду ощутила на языке горький ком таблеток. Попыталась выплюнуть – они прилипли к небу, а следом в рот потекла теплая горьковатая жижа. Тело конвульсивно продолжало дергаться, но движения становились все слабее и слабее. Мир опять поплыл.
Уже издалека, словно сквозь вату, еще доносились слова:
– Это необходимо. Дышите ровно. Прошу вас, не сопротивляйтесь. Я не враг вам. Я тот, кто пытается вытащить вас из-под обломков вашего сознания.
Она не слышала, как закрылась дверь.
***
Прошел месяц.
Ремни давно сняли, и ей разрешили передвигаться по палате. Иногда она подходила к зарешеченному окну и часами смотрела на пустынный, усыпанный осколками стекла, дворик, заросший бурьяном. Через пару недель все это скрыл снег.
Мысли об Алисе стали тупой, далекой болью. Иногда ночью она просыпалась в холодном поту, с ясным воспоминанием о маленькой ручке в своей руке, о смехе, о запахе детских волос. Но к утру все расплывалось чернилами в воде, оставляя лишь щемящую пустоту. Больше всего она боялась забыть дочь – но не могла ничего сделать: с каждым днем удержать образ дочери становилось все труднее. Черты лица таяли, голос стихал, даже имя начинало звучать чуждо – как слово из чужого сна. Лекарства делали сознание ватным, а дни – похожими друг на друга. Ее попытки выплевывать таблетки быстро раскрыли – теперь Сухарев лично проверял у нее рот после выдачи лекарств и сидел, пока она не отключалась. Их ежедневные беседы становились спокойнее – Лера быстро поняла: нельзя даже намеком упоминать о ребенке.
Сегодня ее первый раз выпустили в просторную общую комнату с низкими грязно-белыми потолками. Она прошла вдоль сидящих на дубовых скамьях людей, боясь задержать взгляд хоть на ком-то. Женщина, развернувшись лицом к стене, стучалась монотонно головой, мужчина без возраста что-то бормотал себе под нос, ритмично раскачиваясь из стороны в сторону. В самом углу женщина, закутанная в стеганый халат, беззвучно шевелила губами, смотря не моргая перед собой. Молодой парень за столом, с трясущимися руками, строил из спичек башню. Лера села на свободное рядом с согнувшейся девушкой в очках.
– Что это за место? – шепотом спросила она, стараясь побыстрее отвести взгляд от санитара, который тащил за ворот вязаного полувера молодую девушку.
– Какая разница? Отсюда все равно нет выхода.
– Но Григорий Ефимович…
– Здесь не место разговорам и дружбе. Мы все осколки одного целого… – она подняла голову и улыбнулась, смотря на Леру одним глазом.
Лера вскочила и отбежала в сторону, не в силах оторваться от злобного оскала гнилых зубов. За спиной громыхнуло. Она дернулась – парень с пунцовым лицом и сжатыми кулаками сидел перед кучей рассыпавшихся спичек. Лера схватилась за волосы и отвернулась. В большом зеркале в массивной деревянной раме, висевшем на противоположной стене между двумя окнами, мелькнуло ее отражение. Она подошла поближе, потрогала мутное, исцарапанное стекло, не узнавая себя. Огромные потухшие глаза, впалые щеки, бледная кожа. Волосы, когда-то густые и рыжие, теперь висели тусклыми прядями. Это лицо могло принадлежать кому угодно, только не ей.
Сколько времени я тут? Месяц? Два? Им удалось лишить меня всего. Они забрали мою дочь. Они забрали мою жизнь.
Лера механически провела рукой по щеке, коснулась родинки над левой бровью – словно пытаясь нащупать под пальцами хоть что-то настоящее. Отражение не повторило ее движения: оно замерло, а затем медленно подняло правую руку. В зажатой кисти возник темный, массивный силуэт пистолета. Холодный металл отбросил тусклый блик. Брови Леры поползли наверх, но она не могла пошевелиться, не могла оторвать взгляд.
Отражение приставило ствол к виску. Губы дрогнули то ли в улыбке, то ли от боли. В глазах мелькнула жалость. А потом рука резко выпрямилась, направив дуло прямо на Леру. Палец нажал на курок.
Раздался выстрел.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге