Дом у края

Глава I

… — С Днём Рождения! — грянул нестройный хор голосов.

Взорвалась хлопушка, разбрызгивая конфетти, и девочки завизжали. Алиса вскрикнула от неожиданности – а ещё оттого, что увидела торт. Мама несла его на подносе – большой, бело-розовый, покрытый взбитыми сливками с торчащими из верхушки фотонными свечками – тонкими стержнями с разноцветным холодным огнём.

Торт был водружён на стол перед девочкой, и все её друзья задержали дыхание. Алиса обвела взглядом произведение кулинарного искусства – морда единорога в профиль, ровный слой мелко нарезанных фруктов и изюм по периметру… И восемь свечей.

— Задувай! — крикнул Тимур – соседский мальчик, что постоянно заглядывал в гости к Алисе.

Он уже давно был у неё как дома, а мама Алисы относилась к нему как к своему и привыкла то и дело подкармливать. Родители Тимура были вечно заняты – оба работали на орбите, и дома их было не поймать. Тимур же рос без присмотра, как сорняк, если не считать домашнюю робогорничную. Да и в те редкие моменты, когда родители были дома, всё внимание доставалось младшему ребёнку.

— Давай, задувай! — подхватили остальные.

Алиса бросила взгляд на маму – та стояла в стороне и улыбалась, и в глазах её блестели искорки, – а потом набрала побольше воздуха и дунула.

Потухли все восемь. Сразу. Вокруг заголосили и захлопали, сбоку набросилась Линда – одноклассница и лучшая подружка, – и стиснула в объятиях, а затем нетерпеливо запрыгала в ожидании сладкого. Хлопнула ещё одна хлопушка над головой, и на стол посыпались цветные блёстки.

— Дима, принеси ещё тарелок, — попросила мама, обращаясь к папе, который сдувал блёстки с торта. — Возьми в буфете бежевые, с каймой.

Она расставляла на стол тарелки, а юные гости облизывались и толкались.

… — А мы с отцом ездили в Ла Кахету, — гордо заявил Николя, — и видели там настоящего патрульного андроида! Он совсем как человек, шёл по улице, и все нейробраслеты вокруг него гасли! Это, типа, для поддержания порядка!

Тимур ахнул, Линда фыркнула, а смуглый Равиль сказал, глядя прямо на Алису:

— У нас кошка родила котят, четверых! Один чёрный, два серых и один рыжий. Рыжего мы оставим, а остальных отдадим. Хочешь, Алис?

Та не успела ответить – мама, ловко отрезая кусок торта, мягко, с улыбкой сообщила:

— Может быть, как-нибудь в другой раз. У нашей бабушки сильная аллергия на кошек, поэтому…

«А как же Белка?» — подумала Алиса. — «Или мама это говорит, потому что сама не хочет котёнка в доме?»

… — А я говорю, пилот истребителя круче! — распалялся полный Джефф, размахивая руками.

— А вот и нет, космодесантник круче! — оппонировал Матвей.

… — Дедушка обещал покатать на глайдере, а я тебя с собой возьму, — говорил Тимур соседке, белокурой Жаклин. — Не вру! Вот увидишь!

Детская разноголосица постепенно стихала по мере того, как каждый из юных гостей получал по тарелке с душевным куском бело-розового торта. Алиса терпеливо ждала, пока каждый из шестерых гостей получит свою порцию – а затем мама положила и ей.

Папа тем временем орудовал пакетом с соком, наполняя стаканы, а мама наклонилась к нему и с ироничной улыбкой спросила:

— Банда вам шашлыка оставила?

— Мы предусмотрели все варианты, — усмехнулся отец, поставил прямоугольную ёмкость на стол и аккуратно оттянул маму за локоток от стола. — Ты как насчёт индейки?..

Алиса провожала родителей взглядом, пока они шли в угол двора, к гаражу, где возле барбекюшницы собрались взрослые. Мама обернулась, увлекаемая отцом – и снова улыбнулась с искоркой в глазах.

— Вот это вкуснятина! — протянул Николя, вытаскивая изо рта ложку и облизывая перепачканный рот.

— А ты ведь не любишь изюм, да? — с надеждой спросил Джеффри у Жаклин. — Можно я твой возьму?

— Ещё чего!..

— А мне на день рождения подарили туфли, — с гордостью заявила Линда. — Вот эти самые.

Все дружно полезли под стол разглядывать туфли Линды.

— Пряжки переливаются, — с придыханием восхитилась Жаклин. — Это же новые, вечные аккумуляторы? Я тоже себе такие хочу.

— Мама сказала, что это была последняя пара, — сообщила Линда и вновь манерно отщипнула ложкой от своего куска торта.

— Никакие они не вечные, — заявил Николя с какой-то странной гордостью – будто знал тайну, не известную никому. — Через три месяца фотонки садятся, и всё. В помойку.

— Зато красивые, — оскорбилась Линда. — И вообще, красивое не обязательно должно быть вечным.

— А какой тогда в нём толк? — искренне удивился Матвей.

— А какой толк в торте? — махнула рукой Линда. — Его же всё равно съедят…

Алиса оглядела двор и заприметила у забора соседскую кошку. Та лежала, вытянувшись, как половик, лениво щурилась и не открывала глаз даже тогда, когда дети вскрикивали. Только когда с тарелки Джеффа упал кусочек торта с кремом, коша приподняла голову, потянулась и снова улеглась, потеряв на секунду возникший интерес.

«Интересно, а кошкам можно сладкое?» — подумала Алиса…

Тимур всё это время делал вид, что его туфли Линды не интересуют – но тоже не удержался и покосился на них. А потом вдруг спросил:

— Ребята, а кто кем хочет быть, когда вырастет?

Все замялись – наверное, пытались понять, почему Тимур задал этот вопрос. Алиса же сообразила первой – потому что она уже давно знала, что будет делать во взрослой жизни.

— Я хочу лечить зверей, — сказала она.

В воцарившейся тишине было слышно, как взрослые о чём-то увлечённо разговаривают. Пахло костром, от барбекюшницы поднимался сизый дымок, а где-то за домами раскатисто тарахтел грузовик.

— А я буду моделью, — пискнула Жаклин и поправила причёску.

— Девчачьи фантазии! — фыркнул Джефф. — А я стану пилотом! Буду летать от планеты к планете и открывать новые миры!..

Алиса наконец насладилась предвкушением и погрузила чайную ложку в мякоть торта. Отломила кусочек, взвесила на ложке – и положила в рот.

— А я вот логистикой заниматься не хочу, — пробормотал Тимур в раздумьях. — Папа – логист и почти не бывает дома.

— Логисты скучные, — тут же вставил Николя, ни к кому не обращаясь. — Ещё скучнее разве что банкиры.

— Это у тебя лицо скучное, — огрызнулся Тимур.

— Зато не банкирское и не логистское!

— Да ты просто не понимаешь! — махнул Тимур рукой. — Вот увидишь – вырастешь, станешь логистом, а потом уйдёшь на пенсию. И будешь думать, что это было самое интересное время в твоей жизни.

— А вот и не стану! — воскликнул Николя.

— Все так говорят…

— А я хочу быть учительницей, — сказала Линда, украдкой поглядывая на свои туфли. — Как мисс Альварес. Она добрая и никогда не кричит, даже когда Джефф забывает домашку.

— Я не забыл! — возмутился пухлый Джефф. — Я просто… не записал.

— Вот поэтому ты и не станешь пилотом, — назидательно заметил Матвей. — Пилоты должны всё запоминать. У них в кабине вон сколько кнопок! — Он развёл руками, пытаясь показать, сколько кнопок в кабине. — Если одну не ту нажать – весь корабль взорвётся!

— Ничего не взорвётся, — отмахнулся Джефф. — Там всё на автомате. Мне дядя рассказывал, он служил на «Колеоптере».

— На «Колеоптере»? — глаза Тимура загорелись. — Это же огромный корабль! Он что, правда был в космосе?

— Был, — гордо кивнул Джефф, хотя никто из детей не мог проверить, правда ли это. — Он говорил, что видел такие звёзды, каких с Земли не видно. И планеты ещё. И ещё он сказал, что в космосе пахнет… ну, ничем. Совсем.

— Как это – ничем? — не поняла Жаклин.

— Ну, там же воздуха нет. Значит, и запаха нет. — Джеффри развёл руками, как будто это было очевидно.

Задумчиво поглощая торт, Алиса слушала, пыталась представить себе «запах ничего», и у неё не получалось. Всё на свете чем-то пахло. Вот торт, к примеру – сливками и фруктами, мамины духи – сиренью, а папина куртка – костром и выхлопом. Даже у школьного ластика был свой запах, а тут – ничего. Это было странно и немного пугающе.

— А я не хочу в космос, — вдруг сказал Равиль, который до этого молчал. — Там лететь долго… А ещё там темно и холодно.

— Зато приключения! — воскликнул Тимур.

— Здесь тоже есть приключения, — заметил Равиль. — Тут тоже много всего интересного. Можно поехать в пустыню – там есть звери, которые здесь не водятся. А можно – на Землю в музей динозавров. Настоящих!.. Ну, то есть, скелетов.

— Скелеты – это не страшно? — тихо спросила Жаклин.

— Не-а, — мотнул головой Равиль. — Они же мёртвые. Им уже миллион лет.

«Наверное, через миллион лет от нашего дома тоже ничего не останется», — подумала Алиса. — «И от торта, и от туфель Линды… И от дядиной «Колеоптеры» тоже ничего не останется…»

Эта мысль была слишком большой для Алисы – и она отогнала её прочь.

— А я буду поваром, — заявил вдруг Матвей. — И буду есть всё, что захочу. Даже торт на завтрак.

— Так нельзя, — возразила Линда. — Будет живот болеть.

— Вот все говорят, что нельзя, а я буду! Повар всё может.

Все засмеялись – и даже Джеффри, который обычно не смеялся над чужими шутками. «Наверное, представил, как будет уплетать торт на завтрак», — подумала Алиса.

Потом Джефф вдруг толкнул Николя в бок, тот ответил тычком, и они принялись вяло возиться. Опрокинули чей-то стакан с соком, и Линда вскрикнула, ловко отпрыгнув от потока сладкой жидкости. Матвей засвистел, Жаклин закрыла лицо ладонями со словами «только не разнесите торт», а Равиль отодвинулся на край залитой скамьи. Алисе пришлось подвинуться следом.

А потом, когда мама помогла вытереть скамью и стол, все принялись за торт, и разговор сам собой перетёк на то, кто во что играл вчера, кто какого персонажа открыл, и кто кого победил в «выше ножки от земли» на перемене, и почему у Николя такая смешная фамилия.

И Алиса сидела среди них – счастливая, потому что день рождения удался, потому что мама с папой рядом, а впереди ещё целое воскресенье, как не распакованный подарок. День рождения – а потом сразу воскресенье. О таком и мечтать было нельзя…

* * *

Пока дети ели торт, болтали и спорили, солнце переползло через зенит и стало клониться к крыше их дома, что стоял у края посёлка.

Взрослый стол был чуть дальше, в тени навеса, и там, возле барбекюшницы, с коричневыми стеклянными бутылками собрались родители Джеффри, мама Николя, а ещё папа Матвея – высокий, загорелый, в серой рубашке и с древним никотиновым испарителем в руке. Он постоянно щурился от дыма, а папа Джеффри рассказывал что-то, размахивая вилкой, и было видно, что ему самому его собственные истории кажутся смешнее, чем слушателям.

Кто-то из мужчин, смеясь, хлопнул папу Алисы по плечу, пока тот переворачивал последнюю партию шашлыка. Мама передала соседке тарелку с хлебом, и та взяла, но мама отчего-то долго не отпускала край тарелки – и обе на несколько секунд замерли, будто не могли решить, кому она нужнее. А потом мама, уже отвернувшись, посмотрела на свою ладонь – словно на ней было что-то, чего она не ожидала увидеть.

«Или… наоборот», — подумала Алиса. — «Как будто ищет что-то, но не может найти».

Вскоре она пришла, убрала с детского стола почти нетронутые салаты и отнесла их на взрослый стол, а потом вернулась к детям, чтобы узнать, не нужно ли им чего.

— А можно мне ещё кусочек торта? — спросил Джеффри, умявший уже три куска, заглядывая в глаза маме Алисы самым честным взглядом, на который был способен.

— Ты же лопнешь, — усмехнулась та, но кусочек отрезала.

— Я не лопну, — серьёзно ответил Джефф. — У меня внутри есть специальное место для торта. Оно никогда не заполняется…

Николя тем временем доедал свой второй кусок, и весь его подбородок был усеян крошками от коржей. Линда смотрела на это с лёгким отвращением, но ничего не говорила – сегодня был праздник, и даже Николя с его манерами заслуживал снисхождения.

Алиса оглядела друзей, отставила пустую тарелку и спросила:

— А кто хочет поиграть?

— Во что? — тут же оживился Тимур.

— Можно в прятки во дворе, — предложила Алиса. — Или в башню пойдём, у меня там новая игра есть. «Каркассон». Мне дедушка подарил на прошлый день рождения, а я ещё ни разу не играла.

— А что это? — спросил Равиль.

— Там надо строить замки и дороги и захватывать чужие земли. Но без драки, — быстро добавила она, заметив, как загорелись глаза у Матвея.

— Скучно, — фыркнул тот. — Раз без драки, давайте лучше в прятки…

Но большинство проголосовало за башню, и через минуту вся компания уже топала ко входу в дом, над которым висела разноцветная растяжка из воздушных шариков.

«С Днём Рождения», — гласили шарики.

Комната Алисы была на третьем этаже, под самым куполом. Папа пристроил к дому эту башню, когда Алиса только родилась. Он хотел, чтобы у дочери было место, откуда видно звёзды, и поэтому в башне, в её крыше были наклонные мансардные окна. Они открывались, но Алиса до них не доставала – да в этом, в общем, и не было нужды.

Ночью через них действительно было видно звёзды, а днём их не было видно – зато были хорошо видны облака. А когда шёл дождь, по ним стекали струи дождя – и каждая проделывала свой путь вниз. Наблюдая за движением воды, было очень легко засыпать.

А ещё из башни было видно далёкие холмы на горизонте, чуть-чуть похожие на горы. Когда Алиса смотрела на них, ей всегда хотелось путешествовать, а когда ей хотелось путешествовать, она звонила дедушке по видеосвязи, и тот всегда говорил:

«Приезжай, звезда, у меня тут столько интересного случилось!»

Сейчас сквозь окно под потолком пробивался солнечный свет и падал на стену и на кровать под ней. Самым высоким местом в доме был второй ярус этой этажерки, где была узкая кровать. На первом же, внизу, расположились письменный стол и шкаф…

Дети ввалились в комнату, и каждый замер, оглядываясь.

— Ух ты! — выдохнула Жаклин, задрав голову. — Это что, планеты?

Под потолком висели разноцветные шары – глобусы всех обитаемых миров. Пирос – оранжевый, с тонкими прожилками каньонов и серыми пятнышками крупных городов – всего-то полдюжины. Земля – пёстрая, зелёно-голубая, с жёлтыми проплешинами пустынь. Кенгено – салатовая, вся в разводах океанов. Каптейн – мутно-оливковый, затянутый невообразимой паутиной рек и болот. Джангала – тёмно-зелёная, насыщенная, будто свежая зелень прямо с грядки. А ещё Цикония – синяя-синяя, как мамины духи.

— Они светятся, — сказала Алиса и нажала кнопку на столе.

Планеты загорелись изнутри, и комната наполнилась мягким разноцветным сиянием.

— Ничего себе, — прошептал Николя. — А можно потрогать?

— Можно. — Алиса потянула за леску, и Кенгено медленно опустилась. — Это дедушка подарил. Он говорит, что космос – это самое интересное, что есть, и что когда-нибудь люди будут летать от звезды к звезде, как сейчас летают от города к городу. На собственных кораблях.

— Мой дядя летает, — снова вставил Джефф, но на этот раз его не удостоили вниманием – все уже слышали его рассказы про дядю-пилота.

— А я уже видел планеты, — махнул рукой Тимур – частый гость в доме Алисы. — Вот железная дорога куда интереснее!

Железная дорога на полу и вправду была интересной. Она извивалась змеёй, огибая пластиковую гору и домики из конструктора, и уходила под кровать, а рядом высились башни, стояли человечки, а ещё на рельсах была даже моделька паровоза – настоящего и старинного, колёсного, с трубой.

— Ого, — Матвей опустился на корточки и осторожно потрогал паровоз. — Это настоящий?

— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Но он тяжёлый. И колёса крутятся.

— Давайте запустим? — предложил Тимур. — У него есть мотор?

— Есть, только надо ячейку вставить. Папа обещал купить, но забыл. Мама говорит, что у папы память, как у золотой рыбки.

Она произнесла это с такой серьёзной интонацией, что все рассмеялись…

* * *

Потом они играли в «Каркассон». Алиса объясняла правила, путалась, поправляла сама себя и в итоге сдалась – Матвей сказал, что всё понял, и начал строить замок прямо поверх чужой дороги. Это было против правил, но никто не обиделся, кроме Тимура.

— Ты читер! — крикнул Тимур.

— Я не читер, я стратег, — гордо ответил Матвей.

— Стратеги так не делают! — Тимур снял клетку Матвея с чужой дороги и поставил её в дальний угол. — Стратеги думают!

— А я думаю! Просто быстрее, чем вы.

Мальчики спорили, ругались, переставляли фигурки и квадратики, а Жаклин с Алисой, не сговариваясь, пересели к кукольному домику и принялись расставлять мебель в гостиной. Линда присоединилась – и скоро они уже обсуждали, какого цвета должны быть занавески в спальне…

Солнце за окном медленно сползало к горизонту, и в комнате стало темнее, но планеты под потолком всё ещё светились, а Алиса смотрела на них и думала о том, как здорово было бы однажды оказаться там – среди этих планет, у звёзд, на настоящем корабле. Может быть, даже с друзьями. И с дедушкой. Дедушка бы точно оценил.

— Алис! — донёсся с улицы мамин голос – из приоткрытого окошка. — Ребята! Позовите Николя, ему пора идти!

— Николя! — это был голос его мамы. — У нас запись к стоматологу через сорок минут!

— Ма-а-ам! — заныл Николя, глядя почему-то на Алису. — Ну можно я ещё чуть-чуть?

— Нельзя! Попрощайся с друзьями!

Николя вздохнул, обречённо махнул рукой и побрёл к лестнице вниз. Уже почти спустившись на пролёт ниже, он обернулся и скорчил рожу – то ли детям, то ли стоматологу, а то и всему миру, вместе взятому…

Вскоре мальчикам наскучил «Каркассон», а девочкам – куклы. Тимур первым повалился на ковёр возле железной дороги и достал ти-экран. Проекция загорелась, и его лицо тут же стало далёким, погружённым в трёхмерное мельтешение, словно он уже был не в этой комнате, а где-то за её пределами.

Матвей, недолго думая, устроился рядом и уткнулся в свой гаджет. Он не играл – просто водил в воздухе пальцами, листая, и лента у него была бесконечной. Ярко разодетые люди, нелепые падения, драки, чьи-то кривляния – и снова, и снова, без конца. Он не смеялся, почти не моргал, и иногда его палец замирал – а глаза оставались пустыми, как у человека, которого подняли с кровати, но толком не разбудили. Пухлый Джеффри полез в карман, но замер, заметив, что Алиса наблюдает за ним.

— А ты чего не играешь? — спросил он, кивнув на плоский ти-экран, лежащий на её столе возле груды тетрадей.

Алиса пожала плечами:

— Не знаю. Не хочется. В браслете я могу и одна посидеть.

— Ну ты даёшь, — хмыкнул Джефф и всё-таки уставился в свой браслет-компаньон, но не включил, а просто поводил по нему пальцами.

Линда уже сидела, уткнувшись в проекцию, а Жаклин пристроилась рядом и принялась заглядывать подруге через плечо – родители не разрешали ей пользоваться голобраслетом. Линде это не очень-то нравилось, она отворачивалась, но не прогоняла – всё-таки подруга.

— Опять залип? — поддел Тимур Матвея, не отрываясь от своей игры.

— А? — Матвей даже не повернул головы. — Не. Я смотрю.

— А что там? — переключился Тимур на голограмму соседа. — А, так это ты показывал на той неделе на переменке. Мы это уже смотрели.

— Ну и что? Оно смешное.

— Ты не смеялся.

Матвей пожал плечами, снова ткнул пальцем – и в комнате коротко зазвучал чей-то надрывный крик. Линда вздрогнула и огляделась по сторонам. Жаклин, сидевшая рядом, чуть отодвинулась.

— Можно потише? — попросила Алиса.

— Ага. — Матвей убавил звук, и палец всё так же продолжил скользить по голограмме в воздухе.

Алиса внимательно смотрела на него, и ей вдруг показалось, что перед ней совсем другой Матвей. Не тот, который полчаса назад орал: «Я не читер, я стратег!» Теперь он был какой-то… размытый что ли, словно кто-то медленно стирал его тряпкой из этой реальности.

И ей вдруг стало страшно за него.

Равиль же всё это время сидел на коленках возле железной дороги. Он не доставал свой ти-экран, и браслета-компаньона у него не было – вместо этого осторожно подталкивал модельку паровоза пальцем вперёд, к туннелю между столом и стеной.

— А ты не сидишь в погружениях? — спросила у него Алиса.

— Не-а, — ответил Равиль, не поднимая головы. — Мне тут интереснее, поэтому я буду строить настоящие железные дороги. А в гаджете их не построишь.

— В гаджете можно строить всё, — отозвался Тимур, не отрывая глаз от экрана. — Хоть замки, хоть города, хоть целые миры! У меня есть игра, где можно сделать свою планету. Там процедурная генерация – даёшь параметры, а она сама выращивает мир. Материки, биомы, даже погоду…

— А у меня позавчера мама отобрала браслет, — мрачно сообщил Матвей, продолжая водить пальцем перед экраном. — За то, что играл ночью. Теперь до конца месяца только по часу в день.

— Жёстко, — отозвался Джеффри. — Мой отец говорит, что у меня мозг скоро станет жидким, если я буду столько клипов смотреть.

— Мой папа говорит, что компаньон – это игрушка для ленивых, — негромко произнесла Алиса, не отрывая взгляда от светящихся планет под потолком. — Он не запрещает играть. Но говорит, что если всё время смотреть на чужие картинки, то перестаёшь видеть свои собственные. И звёзды над головой.

На секунду в комнате стало тихо – даже Тимур отвлёкся от проекции и с приоткрытым ртом уставился на Алису.

— А я хочу и то, и то, — сказал Матвей. — И в погружение, и на звёзды.

— Так не бывает, — отозвался Равиль. — Если сидишь в погружении, звёзд не видишь.

— Почему? Можно открыть картинку со звёздами.

— Это не то, — задумчиво сказала Алиса. — Это просто картинка.

Линда оторвалась от браслета, покосилась на Алису, потом на Равиля, и демонстративно положила гаджет на пол призмой вниз.

— Я не ленивая, — заявила она. — Просто ти-экран – это весело и красиво. Там все люди как с картинки.

— А по-моему, живые лучше, — сказал Равиль и снова толкнул паровоз.

Жаклин, так и сидевшая возле Линды, вдруг смутилась, будто её застали за чем-то стыдным, убрала руки за спину и уставилась на кукольный домик.

— А давайте ещё раз сыграем в настолку? — вдруг предложил Джеффри, глядя на Алису.

— Ты же говорил, что скучно, — ехидно заметила та.

— А я передумал. Можно же передумать?

Алиса улыбнулась. И в этот момент где-то внизу, во дворе, мамин голос вновь позвал детей к столу, на чай, но… никто не двинулся с места. Все смотрели на паровоз, который Равиль выкатил из туннеля, и на планеты, что тихо вращались под потолком, а цветастые трёхмерные проекции в комнате одна за другой погасли.

Дети вернулись к игре. Алиса же встала, прошла к окну, обходя развалившихся на полу ребят, и выглянула наружу.

Взрослые сидели в беседке у мангала и о чём-то разговаривали, а мама смотрела наверх, и в свете тёплого садового фонаря была видна её улыбка. Алиса помахала рукой. Мама ответила…

* * *

Время летело незаметно, и когда вечер опустился на двор мягкими сумерками, а солнечные зайчики перестали плясать на стенах, мама с улицы снова позвала детей. От души наигравшись в игры, они охотно спустились и высыпали гурьбой во внутренний двор, где их уже ждали родители.

За Матвеем приехала мама – строгая, в брючном костюме, с тугим пучком на затылке – при том, что его папа вместе с другими взрослыми смеялся во дворе и пил коричневую гадость из стеклянных бутылок. Казалось, мама явилась не только за Матвеем, но и за его папой, и Матвей, уходя, показал Алисе большой палец.

Отец Джеффри забрал сына, за Равилем пришёл его отец – высокий, смуглый, в серой куртке с эмблемой транспортной компании, – поинтересовался, хорошо ли вёл себя его ребёнок, и, удовлетворённый ответом, ушёл вместе с сыном. За Линдой и Жаклин приехали родители Линды – они пообещали завезти подругу дочери домой по дороге.

Уже усаживаясь в машину, девочки спорили:

… — А у меня есть туфли лучше твоих!

— А вот и нет!

— А вот и да! Я в них в понедельник в школу приду!..

Гости расходились один за другим, родители, которые были на празднике, тоже ушли вместе, забрав детей. Тимур уходил последним – уходил сам, потому что его никто не забирал. Он просто сказал:

— Я пошёл. Пока, Алиса. До свидания, дядя Дима. До свидания, тётя Люба.

— Тимур, тебя проводить? — спросила мама.

— Не надо, тёть Люб, я сам дойду.

— Пока, Тимур, — ответил отец.

Мальчик махнул рукой и скрылся за калиткой. Алиса видела, как он пересёк улицу и растворился в тени тротуара напротив. Она немного постояла, глядя туда, где он исчез, будто ждала, что он вернётся, а потом повернулась и смотрела, как папа снимает с барбекюшницы остывшие решётки. Мама собирала со стола тарелки – и всё ещё улыбалась.

— Хороший был день, — сказала она.

— Очень, — кивнула Алиса. — Один из лучших.

Папа хмыкнул, сгрёб грязные шампуры в кучу и вытер руки полотенцем. Потом подошёл, обнял Алису за плечи и сказал:

— Знаешь, Алис, у тебя впереди целая жизнь и ещё много-много дней рождений. И каждый следующий будет лучше предыдущего. Вот увидишь.

Он говорил это буднично – но Алисе почему-то казалось, что ей нужно запомнить его слова. На всю жизнь – чтобы в каждый свой следующий день рождения вспоминать их.

Алиса прижалась щекой к его груди и вдохнула ароматную смесь запахов костра и жареного мяса. Папа всегда пах чем-то особенным – иногда машинным маслом, когда ковырялся в гараже с машиной, иногда травой и пылью, когда возвращался из командировки, а теперь вот – дымом.

— Пап, не стирай рубашку, — попросила Алиса. — Пусть она ещё попахнет так.

— Не буду, — усмехнулся отец. — Кстати, это ведь ещё не всё. У меня есть для тебя ещё один подарок.

— А что это? — Глаза Алисы загорелись.

— А вот сейчас узнаешь.

С этими словами он подошёл к двери в гараж, открыл её и исчез внутри, а через полминуты вышел, держа в руках две цветастые коробки – одну на другой.

— Новый игровой модуль и проектор?! — воскликнула девочка. — Но почему ты не подарил их, когда ребята были дома?!

— Я подумал, что тогда вас было бы не оттащить от экрана, — пожал плечами папа. — Вы так здорово проводили время, что мне хотелось оттянуть этот момент. Но… теперь у тебя будет куча времени, чтобы поиграть – одной, или с друзьями, или… со мной. Хочешь, подключим её?

— Хочу!

— Тогда пошли.

Отец и дочь зашли в дом и прошли в гостиную. Там они распаковали устройство, водрузили его на каминную полку, а проектор отец кое-как пристроил на верхушке шкафа. Затем развернул интерфейс и натаскал ярких иконок на рабочий стол.

«Ни одной стрелялки», — отметила про себя Алиса, разглядывая иконки и названия.

А папа, наблюдая, как ставится очередная стратегия или головоломка, наверное, думал про себя:

«Пусть созидает…»

Когда почти все игры были уже установлены, было уже совсем поздно. Мама легла спать пораньше, а дочь с отцом сидели на диване, наблюдая, как последняя полоска подползает к завершению.

— Ну что, дочь, будем сегодня играть? — спросил отец и подмигнул. — Тут в комплекте даже нейроконтакт есть. А маме не скажем, что сидели допоздна.

— Что-то мне не хочется, — протянула Алиса. — Мы так долго ставили эти игры, что я устала.

— Подготовка требует усилий и времени, — согласился отец.

Дом давно уже погрузился в полумрак, а где-то наверху, в башне, под куполом висели планеты и светились во тьме – Алиса точно это знала, ведь она специально не выключила подсветку, когда провожала друзей. Они ждали её, убаюканные тишиной – и она уже предвкушала, как будет засыпать в тихом свете этих мерцающих шаров.

— Ну что, спать? — спросил отец и потянулся.

— Можно, — отозвалась дочь.

— Тогда иди, готовься ко сну, а я скоро приду…

Алиса почистила зубы, переоделась в пижаму и поднялась в башню. Смерив взглядом небольшую горку подарков в углу, решила оставить их на завтра, залезла на второй ярус, нырнула под одеяло и стала ждать отца. И ей вдруг подумалось, что именно сейчас – вот прямо сейчас – можно было бы замереть, остановить время и остаться здесь, в этом моменте. Ей казалось, что настоящее всегда было раньше. Что оно искрило и шумело, а теперь тихо оседает, как пыль в луче фонаря, а когда касается земли – то становится прошлым…

Папа пришёл не сразу – сначала шумел водой на кухне, потом скрипел половицами этажом ниже, а затем его шаги послышались на лестнице. Ступень за ступенью он поднимался, и звуки его шагов, родные и знакомые, всегда возвращали мир в привычное русло. Так было и сейчас, и когда он поднялся в башню, Алиса была уже почти уверена, что спит.

— Спишь? — спросил папа.

— Не сплю, — шёпотом отозвалась девочка.

Отец подошёл, облокотился на перила кровати – и его глаза оказались на уровне головы Алисы. Провёл рукой по волосам дочери – и спросил:

— Как там твоя коллекция воспоминаний? Пополняется?

— Наверное, — протянула девочка. — Пап, а когда человек вырастает, у него ещё бывают такие дни?

— Дни Рождения? Конечно.

— Нет, я про… Ну, чтобы вечером не хотелось, чтобы наступало завтра. Чтобы все, кого любишь, были в одном доме. И тортик, и свечи… и чтобы не надо было никуда идти или ехать.

— Знаешь, при всём прочем, — заметил отец, — у взрослой жизни есть неоспоримый плюс. Можно самому устроить себе такой день, если захочется, и для этого вовсе необязательно ждать день рождения.

— Значит, когда вырасту, обязательно устрою, — мечтательно заявила Алиса. — И позову всех. Тебя, маму, дедушку, бабушку, Тимура и Линду… и всех-всех-всех.

Отец задумчиво гладил дочь по голове, а та прикрыла глаза.

— А ты придёшь? — вдруг спросила она, не открывая глаз.

— Куда?

— На такой день. Который я устрою.

— Приду, — сказал он. — Обязательно приду.

Она слышала, как где-то снаружи, вдалеке, стрекочут ночные насекомые, чувствовала спокойные, неторопливые движения большой ладони – а ещё ощущала, как этот день медленно, неслышно, как вода сквозь песок, уходит в прошлое. И вместе с ним уходит то, что было раньше, но почему-то от этого было не грустно, а спокойно – будто бы всё, что случилось, заняло своё место на полке с воспоминаниями, и теперь можно просто спать…

* * *

Проснулась Алиса оттого, что в комнате было чересчур светло – яркий свет проникал сквозь веки, и спать уже не получалось, хоть и очень хотелось досмотреть ускользающий сон.

Солнце уже поднялось над крышами и заливало башню сквозь мансардные окна – тёплыми золотыми полосами, в которых медленно кружились пылинки. Планеты под потолком всё ещё светились, хотя дневной свет оттенял собой их цвета. Алиса сама не помнила, как уснула. Кажется, вчера, в последний момент, она ещё слышала, как внизу разговаривали мама с папой.

В доме было тихо, но он жил – где-то далеко, на кухне, размеренно стучала посуда. Зашумели трубы где-то за стеной на втором этаже. Скрипнула несмазанная петля на дверце шкафа. Мама чем-то занималась, и от этого покой был полным, каким бывает только в воскресное утро.

Алиса потянулась, перевернулась на спину и посмотрела вверх. Кенгено, Цикония, Каптейн… Все миры висели над ней, как и вчера. И вчерашний день вдруг ожил – хлопушкой, визгом, криком Тимура: «Задувай!», мамой с тортом, блестящими туфлями Линды и паровозом, который стоял в самой тени между столом и стеной.

Она улыбнулась сама себе. А затем отбросила одеяло и, прислушиваясь к дому, спустилась вниз.

Дверь в спальню родителей была открыта, а по коридору разливался запах маминых духов. Она уже давно встала – она всегда рано поднимается – и теперь возилась на кухне.

Так и оказалось – в кухне мама раскладывала по тарелке нарезанные фрукты, а папа сидел за столом.

— С добрым утром, солнышко, — сказала мама, обернувшись. — Выспалась?

— С добрым утром, мам, пап… — Алиса подошла и уткнулась матери в бок. — Папа, ты опять пьёшь из моей кружки?

Папа замер, не донеся кружку до рта, и с деланным удивлением уставился на Алису.

— А я думал, ты не заметишь. — Он шумно отхлебнул. — Твоя кружка самая удобная. Не знаю, чем это объяснить, но кофе из неё вкуснее.

— Я тебе на день рождения подарю такую же, — пообещала Алиса.

— Зачем? У меня уже есть. — Он вскинул брови и приподнял кружку, взвешивая её в руках.

Алиса фыркнула, обняла его и уселась на свободный стул. Оглядела стол. Творог, мёд, овощи… Чего-то не хватало.

— А тортик ещё остался? — с надеждой спросила она.

— Последний кусок, — усмехнулась мама. — Специально для тебя.

Она открыла холодильник, а папа тем временем наклонился к Алисе и шепнул ей на ухо:

— Как думаешь, мама не обидится, если мы съедим его пополам?

Алиса скосила на него глаза и нарочито громко, с самым честным видом, заявила:

— Папа хочет половину моего торта.

— Ничего я не хочу, — тут же отозвался отец, выпрямляясь. — Просто выясняю, как устроена семейная дипломатия. Провожу исследование.

— Ешьте, я не хочу, — по-доброму усмехнулась мама и поставила блюдце с пышным куском торта на стол.

Алиса аккуратно отрезала от своего кусочка треть и пододвинула его папе. Тот, чуть помедлив, подмигнул и взял ложку.

Какое-то время они ели молча. Папа, задумчиво хмурясь, поглядывал то на маму, то на выключенный браслет, лежащий рядом – почти как Линда вчера.

«Тоже, наверное, хочет во что-нибудь своё поиграть», — подумала Алиса.

Мама стояла у окна, обняв себя за плечи, и смотрела наружу. Алисе показалось, что мама смотрит на что-то во дворе, но там ничего не было. В последние дни она была необычайно тихая, хотя обычно её речь была музыкой в доме.

— Ну-с, пора бы и делами заняться — сообщил отец, поднимаясь из-за стола…

* * *

Обедозавтрак кончился, но день, казалось, не двинулся с места. Он растёкся по дому, как мёд по ломтю хлеба, и никто не хотел его подгонять.

Алиса вышла во двор. Где-то в глубине квартала стрекотала автоматическая газонокосилка. Земля была твёрдой и горячей, а сухая трава, казалось, жалась в тень кустиков.

Отец стоял у гаража, уперев руки в бока, и смотрел под распахнутый капот, на мотор своего огромного джипа, как в открытую книгу. Алиса тихо подошла сзади и замерла, но папа, не оборачиваясь, сказал:

— Подглядываешь?

— Нет, — соврала Алиса. — Просто смотрю.

— Смотреть – это уже подглядывать, если не знаешь, зачем смотришь, — заметил отец и подозвал её ближе.

Затем поднял могучими руками и поставил прямо на бампер – так, что они стали одного роста.

— Вот, смотри сюда, — сказал он. — Это сердце нашего «Носорога».

Алиса видела переплетение проводов и металлических деталей, и всё это блестело и казалось очень сложным, как будто внутри машины жил целый город.

— А почему сердце? — спросила она.

— Потому что, когда оно не бьётся, машина не едет. Совсем как у человека.

— Но сердце машины можно запустить… А сердце человека тоже можно?

— Можно, — сказал папа. — Но только первое время, пока жив мозг.

— А мозг зависит от сердца?

— Именно так. Если мозг долго не получает кровь, он умирает. — Отец вдруг стал серьёзным, и взгляд его ушёл внутрь. — И тогда от работающего сердца толку уже не будет… Ну что, попробуем завести?

— Давай!

— Иди, — махнул рукой отец. — Ты же помнишь, где кнопка?

Алиса деловито кивнула и спрыгнула с бампера. Обогнула машину, с трудом открыла тяжёлую дверь и взгромоздилась по подножке в салон. Нащупав под рулём кнопку, она вдавила её – и мотор зарычал, будто разбуженный зверь.

— Работает! — воскликнул отец, заглядывая в салон через опущенное боковое стекло. — Всю неделю ковырялся – и вот наконец починил. Или… может, это просто у тебя рука лёгкая?

Отец улыбался, а Алиса засмеялась – ей понравилась эта мысль. Затем вцепилась в руль, как в штурвал, и принялась подпрыгивать на сиденье, как пилот космического корабля, о котором вчера рассказывал Джеффри.

Папа то поглядывал на приборы, то скрывался за капотом и копался в машине, то снова возвращался, вслушиваясь в рокот двигателя.

— Всё, можно глушить, — сказал наконец отец, и Алиса снова нажала на кнопку.

Мотор замолк – и тишина снова упала на двор, пробуждая к жизни щебет птиц и шорох ветра в листве. Отец вытер руки, прищурился на солнце и сказал:

— Сегодня мы, пожалуй, сделали самое главное – оживили нашего зверя… Пойдём, что ли, в дом, попьём. Жарища…

Они шли через двор, а Алиса вдруг поняла, что слышит дом. Только не звуки, которые могли бы быть в нём, а сам дом – его дыхание и тягучее послеполуденное молчание. В прихожей было прохладно, на кухне бормотал холодильник, а на столе лежала неубранная чашка. В ней, на самом дне, колыхался лёгкий яблочный компот.

— Мама, наверное, прилегла, — сказал папа негромко и заглянул в гостиную. — Ну да, так и есть.

Алиса увидела маму, которая спала в кресле у окна, подтянув под себя ноги, а само окно было приоткрыто, и тонкая занавеска то вздувалась, то опадала, как грудь самой спящей, как её дыхание. Папа вышел в коридор, и его шаги на лестнице были хорошо слышны, а Алиса думала:

«Интересно, почему мама спит днём? Она ведь вчера так рано легла… И вообще она никогда не спала днём…»

Вернулся отец с лёгким пледом в руках и накрыл маму, хотя в доме было тепло. Алиса смотрела на этот плед – клетчатый, ветхий, но тёплый – и думала, что взрослые делают иногда странные вещи: укрывают тех, кому не холодно или, наоборот, говорят «спи», когда сон не идёт.

— Пускай поспит, — прошептал отец. — А мы с тобой пока придумаем, чем заняться.

Они вышли на веранду, в сторону улицы. Солнце уже перевалило за середину неба и теперь светило не так яростно, как в полдень, вытягивая вдоль асфальта длинные мягкие тени. Отец уселся на крыльцо, Алиса устроилась рядом, и какое-то время они молчали, а Алиса скользила взглядом по разноцветным цветам. Их было много, мама любила цветы и постоянно их высаживала, и теперь они украшали всю веранду – в горшках, подвешенных к балке, и в продолговатых клумбах на перилах. Тишина же вокруг была наполнена стрёкотом, звоном и всё тем же дыханием дома, и Алисе казалось, что она слышит, как бьётся его сердце.

— Пап, а почему мама так устаёт? — спросила она.

— У всех бывает, — пространно ответил он. — Готовка, уборка…

— Но она и раньше готовила и убирала, — заметила Алиса.

Отец качнул головой, не то соглашаясь, не то отгоняя какую-то мысль, и долго молчал, глядя, как за забором проехал грузовой дрон-платформа, взметнув дорожную пыль.

— Иногда человек устаёт не из-за того, что много делает, — сказал он наконец. — Бывает, он просто слишком много в себе держит.

Алиса хотела спросить, что именно, но не стала. Вчера она, наверное, спросила бы, но сегодня – нет. Вчера был день рождения, и все слова были подарками, а сегодня они… имели вес. И, кажется, некоторые слова лучше на себя не взваливать до поры.

Отец вдруг встал, навис над ней всем своим ростом, протянул руки и подхватил её под мышки. Взгромоздил себе на плечи – и Алиса повисла в воздухе, болтая ногами, и всё у неё внутри замерло, как перед прыжком.

— Давненько… — протянул он, придерживая её за ноги. — Я уж и забыл, какая ты лёгкая… Ну что, командир? Куда путь держим?

— Гулять! — выпалила Алиса.

— Принято.

Отец пошёл вниз по улице, а Алиса держалась за его голову, но на самом деле почти не держалась – он сам держал её крепко, как раньше, когда она ещё не умела спорить и задавать неудобные вопросы.

С высоты всё выглядело иначе, заборы казались ниже, дворы – шире, а тени от деревьев – гуще и глубже. Чужая кошка, что грелась на ограде, проводила их круглыми глазами. На перекрёстке толстая женщина в фартуке поливала из шланга пыльные кусты и что-то сказала им вслед. Алиса не расслышала, но папа кивнул ей и улыбнулся.

— Отсюда всё маленькое, — сказала Алиса.

— Это потому, что ты теперь большая, — отозвался отец.

Она задумалась. Раньше, когда он носил её так, она видела мир иначе – огромным, шумным и полным неизвестности… а сейчас он был другим. Не маленьким и не большим, но будто расстеленным перед ней, как карта, на которой всё было хорошо видно.

Они миновали пару перекрёстков и вышли к центральной площади. Там ещё кипела воскресная жизнь – стояли лавки с навесами, растянулась очередь за мороженым, мальчишки скакали на скейтах и гоняли на платформах-скутерах, едва касаясь земли, а откуда-то из-за деревьев неслась музыка.

— Куда теперь? — спросил папа.

— Туда, — Алиса указала на ларёк с мороженым. — Хочу рожок с клубникой.

— Тогда держись крепче, — сказал он и двинулся к лавке, лавируя между людьми.

Алиса плыла над толпой, взрослые оборачивались, кто-то улыбался, а какой-то мальчик лет пяти, позабыв про свою игру на проекции, уставился на неё с завистью, и Алиса, не удержавшись, показала ему язык. Мальчишка обиженно отвернулся.

У ларька отец купил два вафельных рожка – себе с шоколадом, ей с клубникой. Они отошли к тенистой скамейке у фонтана, и Алиса слезла с плеч, чувствуя, как земля замедляет ход и возвращается ей под ноги. Там, в тени, они доели мороженое, а потом Алиса побежала к детской площадке – и время полетело совсем уже незаметно.

Она взбиралась на сетку, скатывалась с горки, а потом играла с кем-то в догонялки. Взгромоздившись на качели, она кричала и смеялась, пока отец подкидывал её почти в самое небо. А потом снова, как мартышка, лазила и лазила по канатам…

* * *

Домой они вернулись, когда солнце уже скрылось за домами, а тени разлеглись на всю улицу. Отец снова нёс Алису на плечах – теперь уже потому, что она выбилась из сил и сама попросилась. А на полпути к дому её голова склонилась отцу на макушку, и он почувствовал, как она клюёт носом, засыпая на ходу.

— Ну что, набегалась за сегодня? — Папа встряхнул её. — Не спи! Сон спугнёшь – ночью не придёт…

На веранде их встретила мама – она сидела на лавочке у двери, уже не бледная, а румяная и, увидев их, укоризненно покачала головой.

— А ужин уже остыл, — сказала она. — И где же вы были?

— Ой, где мы только не были, — махнул рукой отец, сгружая дочь на ступени.

— И на площадке были, — пробормотала Алиса, зевнув. — И мороженое ели, и голубей кормили у фонтана, и на качелях…

— Всё, что нужно для счастья, — заключил папа.

— А ещё у одного из голубей было колечко на лапке, — вспомнила Алиса.

— Биометрическое, — протянул папа. — Наверное, сбежал с чьей-то фермы.

— Времени вы зря не теряли, как я погляжу, — сказала мама. — Идите есть.

Отец с Алисой послушались и отправились прямо на кухню. Ужин был уже не горячим, а тёплым, но от этого не менее вкусным. Алиса ела медленно, нехотя – ей хотелось продлить эти выходные, и каждое движение она растягивала, надеясь растянуть само время. Она ведь помнила, как задувала свечи, и это было будто только что, а на самом деле уже вчера.

Она и сейчас была ещё там, во вчерашнем дне, и в ушах стоял звук хлопушки, а перед глазами – морда единорога из крема. Новенькие туфли Линды, её смех, румяное и пухлое лицо Джеффри – всё это стояло перед глазами, как мультфильм, который прокручивают раз за разом.

— Дочь, ты спишь на ходу, — сказала мама. — Пойдём в душ – и спатеньки.

Алиса не стала спорить – она дала увести себя из-за стола, приняла ванну, а потом послушно сидела на краю дивана, пока мама расчёсывала ей волосы. Чувствовала, как зубцы расчёски скользят по мокрым волосам, и как мамины пальцы перебирают пряди.

— Ну вот, готово, — сказала мама и отложила расчёску. — А теперь можно идти спать.

— Мам, а можно ты меня уложишь? — попросила она.

— Конечно. Где сегодня будешь спать? В башне или в спальне?

— Сегодня в спальне, башня – это для выходных дней.

Улыбнувшись, мама взяла дочь за руку, и они вдвоём пошли в детскую спальню. Алиса нырнула под одеяло, а мама поправила сбившееся покрывало, села рядом и стала задумчиво гладить её по голове.

Алиса лежала, глядя в потолок, и молчала – ей не хотелось ни спать, ни разговаривать, ни даже слушать. Она хотела просто быть, как сейчас – под одеялом, с маминой рукой в волосах.

— Мам, а ты счастливая? — вдруг спросила она.

Ладонь в волосах замерла.

— Сейчас да, — ответила мама. — Ведь ты рядом, и папа дома. А ещё… у нас есть этот вечер. Самый ценный вечер на свете.

— А почему он самый ценный?

— Потому что он – сейчас.

Алиса хотела спросить: «А разве он не исчезнет и не станет вчера?» – но не стала. Вместо этого она прижалась щекой к подушке и закрыла глаза, всё ещё чувствуя мамину ладонь в волосах.

— Я хочу, чтобы всегда было «сейчас», — прошептала она.

А мама всё гладила её и гладила, и в этих тихих движениях было что-то такое, что не нуждалось в словах.

— Так и будет, — сказала она наконец. — Просто «сейчас» будет меняться, и каждое будет вмещать в себе все предыдущие… Спокойной ночи, дочь.

Алиса знала: некоторые мамины слова были как семена – непонятно сразу, что с ними делать, и только потом из них прорастают смыслы. А мама наклонилась и поцеловала Алису в висок.

— Спокойной ночи, — откликнулась Алиса, не открывая глаз.

Мама ещё немного посидела на краю кровати, а потом вышла из комнаты – и её шаги растворились в коридоре. Алиса слышала, как где-то в гостиной говорили взрослые – негромко, спокойно и убаюкивающе, – но она не вслушивалась. Ей было хорошо и спокойно, и сон уже наваливался, тёплый и мягкий, как огромная кошачья лапа.

А затем пришла мысль – сама, откуда-то из темноты:

«Папа сказал, что сердце можно запустить, пока жив мозг».

И Алиса поняла: сердце – это не просто орган. Это ток, жизнь, ну а мозг – это память, и если мозг жив, то человек помнит. А значит, мамин голос, папин смех, вкус торта и скрип качелей можно нести в себе – даже когда вокруг совсем темно.

Алиса перевернулась на другой бок и сунула ладонь под прохладную подушку.

«Я буду помнить всё», — подумала она. — «Даже то, что не случилось».

С этой мыслью, под тихое дыхание дома, она и уснула.

Глава II

Будильник не успел. За секунду до заливистой трели Алиса сквозь сон почувствовала тёплую ладонь на плече и ощутила, как прогнулся матрас, когда мама села на край кровати.

— Вставай, солнышко, — сказала она. — Знания ждут.

Алиса приоткрыла один глаз. Затем перевернулась на бок и натянула одеяло до носа.

— Ещё минутку.

— Ты же знаешь – каждая минутка тянет тебя обратно в сон и мешает начать новый день.

Мама ещё немного посидела, а когда дочь откинула одеяло и села, поднялась и вышла в коридор. Алиса спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и, растирая глаза, отправилась в ванную.

Там она долго держала руки под тёплой водой, разглядывая себя в зеркале. Ей было странно быть восьмилетней, будто со сменой цифры менялась и сама жизнь. Говорят, семёрка – это счастливое число, и расставаться с ним было тревожно. А ещё теперь, когда семёрка, которую нельзя было поделить ни на два, ни на три, ни даже на четыре, осталась позади, ей казалось, в её мир уже стучалась взрослая жизнь. Жизнь, которая непременно начнёт делить – только дай ей волю.

Вернувшись в спальню, Алиса переоделась в форму и спустилась на первый этаж. На кухне за столом возле пустой тарелки сидел папа – сонный и задумчивый, с проекцией перед глазами. Чай в его полупустой чашке уже остывал. Алиса уселась напротив и пододвинула к себе тарелку.

— Домашка сделана? — спросил отец, не отрываясь от голограммы над планшетом.

— Угу.

— А чего такая хмурая?

— Не хмурая я, — нахмурилась Алиса.

— Ешь, не отвлекайся, — сказал папа, подняв на неё глаза. — А то я всё съем.

Алиса взялась за ложку. Манная каша была уже не горячая, а тёплая – как раз такая, чтобы не обжечь язык. Без комочков. Идеальная. Где-то снаружи, у соседей, завелась машина, и звук её мотора растворился в глубине улицы. Алиса быстро расправилась с кашей, и тут же сзади подошла мама, а расчёска мягко тронула волосы. Алиса выпрямилась и замерла – как всегда, когда ей заплетали косу.

— С лентой? — спросила мама.

— Только не с розовой.

— Значит, с синей.

— Ага.

Щётка двигалась ровно и ритмично, как маятник, пряди ложились одна на другую сверху вниз, а когда коса легла на спину, мама провела по ней ладонью, проверяя результат.

— Готово, — сказала она.

Алиса сползла со стула и направилась в прихожую. Рюкзак стоял у двери, набитый с пятницы – Алисе почему-то захотелось закрыть этот вопрос ещё до Дня Рождения. Наверное, чтобы не думать в выходные о подготовке к будням.

— Сменку не забудь, — сказала мама из кухни.

Накинув рюкзак и привычно сунув в ухо пуговицу модуля-переводчика, Алиса застегнула поясной ремень и потопталась перед зеркалом. Из отражения смотрела девочка с аккуратной синей лентой в косе – и выглядела она, по мнению Алисы, вполне по-взрослому. На все свои восемь.

Папа показался из гостиной, молча, без слов, ловко сунул Алисе в карман карамельку и принялся обуваться.

— Мам, мы пошли! — крикнула Алиса.

— После школы сразу домой.

— А можно погулять?

— Нет. Сегодня – домой. — Мама показалась из гостиной, чмокнула Алису в макушку, отца – в щёку, и смерила обоих взглядом.

Коротко кивнула, удовлетворённая, развернулась и вновь скрылась в дверном проёме. Алиса вздохнула, но спорить не стала, поправила лямки и выскользнула за дверь. Они с отцом спустились с крыльца и пошли вниз по улице.

Утро разгоралось, но солнце ещё не пекло, а ветер был сухим, лёгким, и от него вдоль дороги шумели кусты. Алиса смотрела, как папина тень бежит впереди – длинная и смешная, – и стала по ней идти.

— Ну что, капитан? — спросил отец. — Набралась сил за выходные? Готова грызть гранит науки?

— Наверное, — ответила Алиса. — Только не очень хочется.

— Ничего, — хмыкнул папа. — К середине первого урока раскачаешься… А ты вообще знаешь, зачем ты учишься?

Алиса застыла на мгновение, застигнутая вопросом врасплох – и вновь пошла дальше.

— Чтобы много знать?

— И это тоже. А для чего много знать?

— Ну… чтобы многое уметь.

— Не только. — Отец сверху вниз посмотрел на Алису. — Учиться нужно для того, чтобы в голове у тебя создавались новые нейронные связи. А они дают тебе больше возможностей. Ты будешь думать быстрее, перебирать больше вариантов и быстрее находить правильный. А ещё тебе будет интереснее жить – потому что у тебя в голове будет больше ассоциаций.

— Нейронные связи… — протянула Алиса. — Это как провода в твоей машине?

— Почти. Но если просто протянуть новый провод, от него может быть мало толку, а вот новые нейронные связи пригодятся всегда. — Отец на минуту задумался, а потом взял дочь за руку. — Каждый день мозг немного перестраивается. Если кормить его знаниями, книгами и задачами, он начинает светиться – прямо как твои планеты в башне.

Алиса снова посмотрела на папину тень.

— А если не кормить?

— Тогда он тухнет, как лампочка без напряжения.

— А у Матвея уже тухнет? — поинтересовалась Алиса.

Папа усмехнулся.

— У Матвея, думаю, ещё есть шансы вырулить. Но если будет и дальше только контент-поток гонять…

— Он говорит, что так быстрее узнаёт новое.

— Узнавание и понимание – разные вещи, — сказал отец. — Новое можно пролистнуть, а можно рассмотреть. Как бабочку, мимо которой можно пройти, а можно сесть и разглядеть, как устроены крылья. И запомнить это.

Алиса задумалась. Как понять, что ты уже рассмотрел, и где граница между «узнал» и «понял»? Может, она такая же воображаемая, как момент перехода и «семи» в «восемь»? Но если со вторым могут помочь часы, то с первым никто не подскажет. Хотя…

— Пап, а узнавание – это когда вопросов нет? Когда решаешь для себя, что всё понятно, и идёшь мимо.

— Интересная мысль, дочь, — протянул отец. — А понимание начинается тогда, когда ты задаёшь себе первый вопрос и ищешь ответ.

— И чем больше задашь вопросов и дашь ответов, тем лучше ты поймёшь и запомнишь, — заключила она.

— Более того, — сказал папа. — Вопросы могут рождаться сами, потому что мозг всё время что-то делает. Даже когда ты думаешь, что ни о чём не думаешь. Особенно тогда.

Завернув за угол, Алиса увидела Линду – та подпрыгивала у тополя и махала рукой так, будто не видела её с прошлого века.

— Здравствуйте, дядь Дим! — крикнула она. — Алиса, ты чего ползёшь?! Я уже думала, одна на урок пойду!

— Привет, Линда, — отозвался отец, а потом повернулся к дочери: — Ну, дальше вы сами, а мне надо в администрацию. После школы – домой, не задерживаясь.

— Хорошо, пап.

Отец подтолкнул дочь в спину, посмотрел по сторонам и перешёл дорогу, а Алиса побежала к Линде. Та схватила её за руку и потащила к школьным воротам.

Возле ворот было шумно – кто-то догонял кого-то, кто-то на ходу дожёвывал бутерброд, кто-то возмущённо кричал, а охранник что-то выговаривал старшеклассникам. Девочки протиснулись в общий поток и вместе с ним втекли в вестибюль.

— Смотри, объявление повесили, — сказала Линда и кивнула на стену у входа.

Алиса обернулась. На белом листе было жирно напечатано: «Уважаемые родители! В связи с повышенной заболеваемостью просим не приводить детей с признаками простуды. Занятия не отменяются».

Всё. Больше ничего.

— У нас никто не болеет, — пожала плечами Алиса.

— А у нас сосед кашляет, — сказала Линда и наморщила нос. — Так кашляет, будто счас помрёт. Старенький уже…

— Кашлять – это не заболеть.

— С чего ты взяла? С кашля всё и начинается!

Алиса не успела ответить. Сбоку налетел Джеффри, весь встрёпанный, с рюкзаком на одной лямке и, не останавливаясь, выпалил:

— Ильяса всё ещё нет! И Равиль не пришёл! И Жаклин!

— Не может быть, — удивилась Алиса. — Жаклин же была на Дне Рождения.

— Вот и я говорю! — Джеффри развернулся и пошёл спиной вперёд, чтобы видеть их лица. — И она никогда не опаздывает.

— Может, проспала? — предположила Линда. — А ты звонил ей?

— Звонил, — кивнул тот. — Она сказала «у меня дела» и отключилась.

Алиса молча нахмурилась. Жаклин обычно приходила одной из первых, постоянно поправляла заколку у зеркала в туалете и ждала, когда откроют класс. Впрочем, всякое может быть. Может, её родители к врачу повели…

Переобувшись в сменную обувь, с галдящей толпой они поднялись на второй этаж. Здесь было светлее, чем внизу – через забранные тюлем окна пробивалось восходящее солнце.

Дети складывали ти-экраны и браслеты в пластиковый поддон на учительском столе – чтобы не отвлекались – и рассаживались по местам. Алиса прошла к своей парте, села и выложила учебник с тетрадью. В дальнем углу класса заливисто хохотали Мария с Джулией, кто-то ткнул Алису в бок – это был Николя, подмигнувший и проследовавший мимо.

Джефф был прав. Жаклин не пришла – её парта пустовала. Равиля тоже не было, как и Ильяса. Значит, сразу трое…

Прозвенел звонок, в класс вошла учительница, мисс Альварес, и все встали.

— Садитесь.

Класс зашумел, рассаживаясь. Учительница раскрыла журнал, смерила взглядом три отсутствующих места – и ничего не сказала. Совсем. Только поправила очки и начала урок.

— Записываем, — сказала она. — Число. Классная работа.

Алиса вывела число и подняла глаза к доске.

— Сегодня мы повторим правописание безударных гласных в корне слова, — сказала мисс Альварес и начала выводить на доске слова.

Скрипел мел. Сзади шептались, кто-то уронил пенал, и карандаши раскатились по полу. Алиса записывала слова и подчёркивала орфограммы. Всё было как обычно, и это «как обычно» немного успокаивало.

Учительница всё диктовала, а Алиса всё записывала, то и дело поглядывая в окно. За стеклом качалась ветка, на ней сидели два воробья и, кажется, ругались, а солнечный свет лежал на подоконнике, как жёлтая тряпочка.

Потом пошла работа с упражнением. Нужно было вставить пропущенные буквы и подобрать проверочные слова, но мысли упрямо соскальзывали с темы урока. Три пустые парты, объявление у входа, «у меня дела» – всё это не складывалось в единую картину и лежало отдельными кусочками, как осколки мозаики…

А когда прозвенел звонок, Алиса даже не сразу осознала, что настала перемена. С трудом оторвавшись от тетради, она подняла глаза. Рядом стояла Линда.

— Ты чего застыла? — спросила она.

— Так, — ответила Алиса. — Задумалась.

Они вышли в коридор. Там было шумно, младшеклассники носились, девочки постарше стояли у окна, а мальчишки что-то показывали друг другу на голограммах с браслетов. Обычная перемена.

И тут подошёл Тимур.

— Слышь, Алис, — сказал он негромко. — Ильяса родители увезли.

— Куда?

— В Мон де Белло. Откуда они сюда переехали.

— Откуда знаешь?

— Моя мама с его мамой говорила.

— А Равиль? — спросила Линда.

Тимур пожал плечами:

— Равиль не отвечает. Я звонил пять раз, гудки идут, а трубку никто не берёт.

— Может, тоже уехали, — предположила Линда.

— Да куда все едут-то? — не выдержала Алиса. — Каникулы же ещё нескоро!

— А что, все только в каникулы уезжают? — хмыкнул Тимур.

Алиса не нашлась, что ответить. Взрослые и правда жили своей, не всегда понятной, жизнью. Могли сорваться посреди недели, могли уехать без объяснений, а могли, в конце концов, ничего не объяснить даже своему ребёнку. Но для этого должна быть причина.

— Что-то не так, — пробормотала Алиса.

И тут прозвенел звонок на второй урок. Все потянулись обратно в класс, Алиса вошла следом за Линдой, и взгляд её сам по себе скользнул по трём пустым партам…

Всё шло по кругу – учебник, тетрадь, скрип мела по доске, чей-то шёпот… Только вот Алиса уже не могла до конца вернуться в обычный школьный день. Она сидела и думала: «Если все уезжают, значит, что-то происходит». Но начать задавать вопросы было страшно – потому что когда мама с папой начинали юлить, ей становилось неловко. И дело было даже не в том, что взрослые могли просто уйти от ответа. Она каким-то внутренним чутьём понимала, что ответ мог оказаться совсем не детским.

На математике Алиса решила примеры раньше всех и даже помогла Линде с одним, а в голове вертелась мысль: «что-то не так». На чтении она запнулась на незнакомом слове, и мисс Альварес мягко поправила её. Урок сменялся переменой, а перемена – уроком, и день шёл себе дальше, как ни в чём не бывало…

После уроков Алиса не пошла домой самой короткой дорогой мимо тополей, что бросали длинные тени на дорогу – теперь эта дорога казалась слишком тихой. Вместо этого они с Линдой дошли до перекрёстка – на оживлённом тротуаре, среди людей, Алисе было уютнее.

— Завтра увидимся? — спросила Линда.

— Конечно.

— Если что – я позвоню.

— Если что? — переспросила Алиса.

— Ну… вдруг заболею или ещё чего, — сказала Линда и улыбнулась, но улыбка вышла какая-то нервная.

Алиса кивнула, и они расстались у облезлого забора, на котором уже несколько дней висело чьё-то забытое выгоревшее полотенце…

Почти у дома Алиса, глядя под ноги, увидела монету и красивый камешек. Не раздумывая, она подобрала сокровище и сунула в карман.

«Ещё один маленький подарок на день рождения», — подумала она и зашагала дальше, к показавшемуся из-за кустов знакомому высокому силуэту с башней на окраине посёлка.

Дом встретил её запахом еды и тишиной, а мама сидела на кухне, за столом, и в руках у неё была чашка с уже остывшим чаем. Она смотрела в стену, но, увидев Алису, встрепенулась и улыбнулась:

— Ну, как прошёл день?

— Хорошо, мам. Смотри, я сокровище нашла!

С этими словами Алиса вытащила из кармана камешек и показала его маме, заметив мельком лейку на подоконнике. Похоже, мама поставила её тут, прямо посреди полива.

— Какой красивый! — восхитилась мама. — Добавишь его к своей коллекции?

— Да!

— Вот и правильно. Однажды можно будет сделать для твоих камешков маленькие подставки, выставить их на полку и любоваться ими.

— Нет, — покачала головой Алиса. — Пусть они лежат в коробке, и знать о них будем только я, ты и папа.

— Что ж, как скажешь, — улыбнулась мама. — Что-нибудь новое сегодня узнала?

Алиса бросила рюкзак у двери, вымыла руки и села напротив. Мама подвинула ей тарелку с супом.

— Жаклин не было, — сказала Алиса, глядя в тарелку. — И Равиль не пришёл. А Тимур сказал, что Ильяса увезли.

Мама не ответила – лишь провела ладонью по волосам, убирая за ухо русую прядь.

— Это надолго? — спросила Алиса.

— Что?

— Ну, когда люди вот так уезжают… Они возвращаются?

Мама посмотрела на неё так, будто хотела ответить сразу, но передумала.

— По-разному, — сказала она наконец. — Кто-то возвращается, а кто-то просто переезжает.

Алиса помешала ложкой в супе, подцепила кружок морковки, но есть не стала – ей вдруг вовсе расхотелось.

— Мам, — сказала она, не поднимая глаз, — а если у нас… Если все будут уезжать… мы ведь никуда не поедем?

Мама молчала долго – и от этого бесконечного молчания у Алисы защипало в носу.

— Мы будем смотреть по обстоятельствам, — наконец проговорила она. — А сейчас ешь. Не выдумывай лишнего.

Это было как раз то самое «не выдумывай», после которого Алиса начинала выдумывать больше всего. Но она послушно съела суп, запила морсом и пошла в свою комнату, на второй этаж, но по дороге остановилась у окна гостиной.

По улице шёл человек. Обычный человек в серой куртке и с пакетом в руке – но шёл он слишком медленно, неуверенно, как будто разучился ходить. Алиса не отрываясь смотрела, пока он не скрылся за поворотом, а потом перевела взгляд на соседский дом, возле которого обычно стояла зелёная машина. Сегодня машины не было…

Папа вернулся домой раньше обычного. Алиса слышала из своей спальни на втором этаже, как хлопнула дверь, как он разулся в прихожей и как они с мамой негромко, но серьёзно разговаривали на кухне. Слов было не разобрать – хоть Алиса и очень старалась. Лежала на кровати и читала книгу, которую задали по литературе – и делала вид, что всё, как всегда.

Через какое-то время папа поднялся к ней, сел рядом на кровать и кивнул на книгу:

— Что читаешь?

— Про путешествия, — сказала Алиса. — Морские приключения.

— Интересно?

— Не очень.

Отец покивал каким-то своим мыслям и уставился в окно. Алиса сделала вид, что снова уткнулась в книгу, но краем глаза следила за ним. Он сидел неподвижно, глядя сквозь стекло на улицу, и, кажется, не видел ни неба, ни улицы, ни вообще чего-либо снаружи.

— Пап, — тихо позвала Алиса.

Он не сразу обернулся – а когда обернулся, взгляд у него был такой, как если бы он вернулся откуда-то издалека.

— Ты чего такой? — спросила она.

— Какой?

— Задумчивый.

Отец усмехнулся и потёр подбородок.

— Да прям уж, — пробормотал он. — Наверное, утомился немного.

— А мама?

Он не ответил. Вместо этого поднялся, подошёл к окну и поправил занавеску, хотя та висела ровно.

— Посиди со мной, — сказала Алиса.

Отец отошёл от окна и вновь сел рядом. Какое-то время они молчали – папа смотрел не на неё, а в угол, где на полу лежала забытая плюшевая игрушка. Алиса поднялась, взяла её и покрутила в руках.

— Пап, а почему ты сегодня не поехал на работу?

— Взял выходной.

— А разве у тебя бывают выходные в понедельник?

— Сегодня особенный понедельник.

— Чем особенный?

— Тем, что… — он задумался. — Он первый после твоего Дня Рождения.

— А завтра ты поедешь на завод?

— Посмотрим.

Внизу вдруг что-то загремело, и Алиса вздрогнула. Звук такой, будто на пол уронили кастрюлю… или крышку от неё – Алиса не поняла. И этот грохот прозвучал в тишине дома, как выстрел.

— Пойду гляну. — Отец поднялся и вышел.

Алиса осталась одна. Через минуту снизу донеслись голоса – негромкие, потом всё тише, потому что интонацию сбавили специально. А Алисе вдруг стало тоскливо, как будто там, внизу, происходит что-то важное, но ей об этом специально не говорят. Будто делят торт, закрывшись в комнате.

Она спустилась на первый этаж. В кухне мама стояла у плиты, спиной к ней, и держалась за столешницу. Папа сидел за столом, сцепив перед собой руки, а на полу лежала перевёрнутая крышка от кастрюли, будто так и надо.

— У нас что-то случилось? — спросила Алиса.

— С чего ты взяла? — отозвалась мама, не оборачиваясь.

— Просто спросила.

— Ничего не случилось. Иди поиграй, хорошо?

Алиса постояла ещё немного и вышла. Ей не хотелось играть, поэтому она села в гостиной на диван и принялась разглядывать свои ладони. Потом подошла к окну. Снаружи было уже темно, хотя обычно в это время солнце ещё золотило крыши. На той стороне улицы горел один фонарь – и тот мигал, а окна в домах напротив и вовсе не горели. Даже у миссис Мэган.

«Как в кино перед бедой», — подумала Алиса… и тут же отругала себя за эту мысль.

Она отошла от окна и снова села на диван. Дома было тихо – таким особенным образом, как бывает перед приходом гостей, когда всё уже убрано, но ещё никто не постучал в дверь.

А мама так и не вышла из кухни. Папа поднялся наверх, в спальню, и чем-то шуршал. Алиса подкралась к двери в кухню, заглянула внутрь и увидела, как мама сидит у стола, опустив лицо в ладони – и ей вдруг стало страшно, захотелось убежать и спрятаться. Затем она бесшумно скользнула к лестнице и взбежала к себе в башню в надежде, что мама посидит ещё немного на кухне, а потом придёт к ней.

Усевшись за стол, Алиса вынула из кармана залежавшийся там камешек, найденный возле дома, выдвинула ящик и положила камень в коробочку к другим. Затем раскрыла альбом, полистала, наткнулась на лошадку, что нарисовала ещё летом. А вот домик у реки с кривой крышей. Вот – мама в жёлтом платке с глазами-точками. А вот пустой лист.

Алиса взяла в ладонь карандаш, но рука замерла, будто чужая. Хотелось нарисовать сегодняшний вечер, но он ускользал, и никак не получалось поймать его образ.

Тогда она просто вывела маленький дом с тремя окошками, два из которых горели. Одно, на втором этаже, она оставила тёмным.

За окном прошли люди. Алиса слышала их шаги – сбивчивые, неровные – и негромкий женский голос:

… — Они взяли контент-центр и оставили вещание только одного канала. Говорят, всех продюсеров расстреляли…

А дальше – неразборчиво. Вот только от слова «расстреляли» у Алисы похолодело внутри. Как испуганная мышь, она вслушивалась в ночь, но голоса и шаги уже стихли.

Алиса долго сидела, замерев, а потом убрала карандаш в коробку, взобралась на второй ярус и нырнула под одеяло – и в этот момент услышала на лестнице шаги. Мамины. Шаги были тяжёлые, неторопливые, совсем не такие, как обычно, и когда мама вошла, подслеповато щурясь в полумраке, Алиса спряталась с головой. Подсветка планет ещё горела, и от неё по стенам плыли синие и оранжевые пятна.

— Ты чего не спишь, солнышко? — спросила мама.

— Не хочется.

Мама подошла к лесенке, но взбираться не стала. Встала рядом, положив руки на край кровати, и заглянула Алисе в лицо, что показалось из-под складок материи.

— Ты ведь обычно спишь в башне только в выходные.

— Сегодня хочу здесь.

— Это из-за того, что на улице темно?

— Нет, — Алиса мелко помотала головой. — Просто так.

Мама смотрела на неё долго, не мигая, и в её глазах было нечто новое, чему Алиса не знала названия. Потом перевела взгляд на рисунок, лежащий на столе.

— Это наш дом? — спросила она.

— Просто дом.

— А почему одно окошко тёмное?

— Потому что там спят.

Мама ничего не сказала – вместо этого взяла карандаш, наклонилась над рисунком и над крышей дома вывела маленькую звёздочку.

— Пусть из этого окошка кто-нибудь смотрит на звёзды, — сказала она.

Алиса смотрела на неё, лёжа на боку, и боялась моргнуть. Мама была похожа на ту, прежнюю – с далёкого Дня Рождения, – и в то же время была другой. Уставшей, выцветшей, как фотография, которая слишком долго лежала на солнце.

— Полежи со мной, — попросила Алиса.

— Я не помещусь.

— Ну и пусть.

Мама слабо улыбнулась, сбросила тапочки и забралась по лесенке. Легла рядом, у стены, как часто делала это, и положила руку на плечо Алисы. Кровать-чердак жалобно скрипнула.

Они молчали, глядя на светящиеся шары.

— Мам, — позвала Алиса.

— Да, солнышко.

— А если звезда уже погасла, откуда у неё ещё остался свет?

Мама задумалась – надолго, будто Алиса коснулась чего-то важного.

— Свет не исчезает вместе с тем, кто его зажёг, — сказала она. — Он продолжает путь, и даже когда звезда уже остыла, её лучи всё ещё летят. Годами. Тысячелетиями.

— И кто-то их видит?

— Да. И думает: вот она, звезда, такая же, как прежде.

— Но ведь она уже не такая?

— Для того, кто смотрит – такая, — ответила мама. — Пока свет идёт, ничего не закончено. Понимаешь?

Алиса перевела взгляд на Циконию – самую синюю из её планет.

— А у людей бывает такой свет?

Мама молчала долго, и Алиса повернула голову и посмотрела на неё. Мама смотрела в ответ – без улыбки, но как-то по-особенному, словно хотела запомнить её лицо.

— Бывает, — сказала она. — Только не буквальный, не свет с неба, а внутренний. И когда он выходит наружу, ты вдруг делаешь что-то хорошее, чему тебя не учили. Или, может быть, вспоминаешь и говоришь то, о чём никогда не знала, и это кому-то помогает.

Алиса нахмурилась.

— Но как можно вспомнить то, чего никогда не знала?

— Может, это чужой свет, который отразился в тебе, — предположила мама.

— Значит, есть мой и есть чужой?

— Есть. Даже от тех, кто был с тобой рядом, но теперь их уже нет.

Алиса смотрела на планеты и думала о том, что свет – это как эхо. Ты кричишь, а кто-то другой слышит и отвечает, но… отвечать уже некому.

— Значит, свет – это всё, что от них остаётся? — спросила она.

— Этого не так уж и мало, — сказала мама. — Иногда это даже больше, чем все сокровища мира.

Алиса закрыла глаза, и внутри неё всё ещё звучали мамины слова, как эхо в колодце. А мама положила ладонь Алисе на запястье, и та почувствовала, какие у мамы холодные пальцы. Хотелось спросить «почему ты такая ледяная», но она не спросила. Просто прижалась к ней, как будто могла согреть.

— Я хочу, чтобы ты всегда была рядом, — прошептала Алиса.

Мама не ответила – лишь поцеловала в лоб и погладила её по спине…

Алиса засыпала долго, хотя мамино дыхание рядом было тёплым и ровным. Легко пахло сиренью – её любимыми духами, – но к этому запаху примешивалось что-то новое. Не то аптечное, не то… запах усталости.

Сквозь полусон Алиса слышала, как мама спустилась по лесенке, как замерла у стола, а потом тихо вышла…

* * *

Утро вторника началось со света. Необычайно яркого света, что струился из мансардного окна, заливая башню и обжигая глаза. Алиса лежала, щурилась и не могла понять, снится ей это или уже наступило утро.

Солнце вставало за окном – яркое, почти белое. Алиса села и прислушалась. Внизу было тихо – так тихо, что слышно было, как в каминной трубе завывает ветер.

Она спустилась, стараясь не издать ни звука, ни единого скрипа, почти не касаясь ступенек, и вошла в кухню. На столе стояла тарелка хлопьев с молоком, а рядом – полупустая чашка чёрного чая. Никакой каши, никакой яичницы, ни даже бутербродов – значит, не мама, а папа сварганил то, что мог сделать на скорую руку.

Алиса прошла в гостиную и увидела отца – он сидел на диване, прямо в обуви, возле своих пыльных следов на ковре. За такое мама отчитала бы его по полной программе, но… папа сидел, глядя в одну точку перед собой, а мама не вышла. Его браслет лежал рядом, перевёрнутый призмой вниз.

— Пап, — тихо позвала она.

Отец сжал переносицу, а потом улыбнулся – чужой, натянутой поверх усталости улыбкой.

— Доброе утро, дочь.

— Ты что, не спал?

— Рано встал, пришлось кое-куда съездить…

— А мама?

— Мама спит.

Он поднялся, потянулся, и в спине у него хрустнуло – звук раздался отчётливо в непривычной домашней тишине.

— Ешь скорее, а то опоздаем, — сказал он, бросив взгляд на браслет.

Алиса без аппетита затолкала в себя хлопья, заплела себе хвост – кривоватый, но собственноручно сделанный – и оделась. Взяла рюкзак, сунула в карман карамельку, которую папа не предложил, а просто оставил на тумбочке в прихожей, пока она расправлялась с хлопьями.

Они вышли под необычно яркое, безоблачное и злое небо.

Солнце жарило с самого утра – совсем как летом, хотя на дворе стоял февраль. Улица была пустой, но не сонной – из-за забора доносились чьи-то голоса, где-то хлопнула ставня, а на углу, у самой дороги, стояла женщина в тёмном платке. Незнакомая. Просто стояла, как изваяние, будто ждала чего-то.

Алиса покосилась на папу – тот шагал ровно, но смотрел не вперёд, а куда-то поверх крыш. Руку её он держал крепко, как на пешеходном переходе. А потом сзади, со стороны уходящего в поле шоссе, донёсся рёв.

Алиса обернулась – и увидела две машины. Грязно-зелёные и пыльные, без номеров, они неслись на полной скорости. Вот они миновали их дом, и Алиса увидела людей с оружием, что сидели в кузове первой. Один из сидевших поднял руку – то ли подавал кому-то знак, то ли просто так. Машина пролетела мимо, поднимая пыль, а следом пронеслась вторая, с пулемётом на станине, прикрытым выцветшим брезентом.

Она не успела рассмотреть лиц – машины промчались через перекрёсток в сторону центра города, оставляя за собой выхлопную вонь и медленно оседающую пыль.

Папа не ускорил шаг – он шёл, как ни в чём не бывало.

— Пап, а кто это был?

— Взрослые дяди.

— Они военные?

— Нет. Они просто… работают. Защищают нас с тобой.

Незнакомая тётя осталась позади, но Алиса больше не оборачивалась – только словно спиной чувствовала, что та стоит в ожидании чего-то.

Они с папой шли дальше. Дорога в школу всегда была короткой, но сегодня она, казалось, вытянулась. Дома стояли тихие, а на некоторых были закрыты ставни – будто весь квартал затаился и ушёл вглубь своих дворов. У бакалейного магазина двое мужчин перегружали в кузов маленького самоходного грузовичка мешки с мукой – как-то слишком быстро, озираясь.

Алиса хотела спросить, почему всё так изменилось, но папа опередил:

— После уроков останься в школе. Я за тобой зайду.

— А если…

— Я зайду, — повторил он.

У школьных ворот было почти пусто. Никто не смеялся, не носился с рюкзаками и не пинал кусты. Дети стояли кучками, прижавшись к ограде, и о чём-то переговаривались – без криков, без обычного шума. На крыльце, прислонившись к дверному косяку, стоял человек в сером костюме с руками в карманах. Он не был ни директором, ни учителем – Алиса вообще его раньше никогда не видела. Она заметила, как папа обменялся с ним коротким взглядом, а потом подтолкнул её в спину:

— Всё, иди. Встретимся после шестого урока.

— А ты сегодня тоже не работаешь?

— У меня… выходной, — сказал он спокойно, но Алиса уже поняла: слово «выходной» больше ничего не значит.

Папа дождался, пока она войдёт внутрь. Она оглянулась – он стоял у ворот, провожая её взглядом, – а когда оглянулась второй раз, он развернулся и уже шёл прочь.

Школа встретила Алису хлорным ароматом свежевымытых полов и непривычной тишиной. Свет горел даже в коридорах, хотя за окнами было ясное утро, а у лестницы стоял ещё один человек в сером – в белых перчатках, как у медбрата.

Алиса поднялась на второй этаж по полупустому коридору, в котором от шагов разносилось гулкое эхо. В классе сидели не все – сегодня пустых мест было уже семь. Матвей был у привычного окна, Линда – за второй партой, прямо с рюкзаком за спиной, а Тимур вертелся на месте, но без своих обычных ужимок и ухмылок.

Она села рядом с Линдой.

— А ты чего рюкзак не сняла? — спросила Алиса.

— А вдруг за нами приедут, — ответила та. — Я тогда сразу буду готова.

— Кто приедет?

— Не знаю… Родители?

Прозвенел звонок, но в класс никто не вошёл.

— Может, урок отменили? — неуверенно спросил Матвей.

— Тогда бы, наверное, сказали.

Тимур наклонился к ним сзади:

— Слышали? Врата выключили. Совсем.

— Какие врата? — переспросила Линда.

— Ну, космические, через которые на Землю летают. Папа говорил с кем-то по нейросвязи. Теперь никто не прилетит, и улететь нельзя.

— А кто их выключил? — спросила Линда полушёпотом, от которого у Алисы по коже побежали мурашки.

— Не знаю. Но теперь мы как на острове.

Линда сжала лямки рюкзака и ничего не сказала, а дверь наконец открылась, и вошла мисс Альварес – без журнала, с бледным лицом и волосами, собранными в торопливый пучок. Оглядела класс. И у неё дрогнули губы – подавленным движением, которое она изо всех сил постаралась спрятать.

— Садитесь, — сказала она, хотя все и так сидели.

И начался урок русского. Мисс Альварес объясняла про гласные после шипящих, говорила ровно, но её слова будто спотыкались друг о друга. Она дважды повторила одно и то же предложение и, кажется, сама этого не заметила.

Алиса смотрела в тетрадь, но ничего не записывала. В ушах всё ещё звучало: «Теперь никто не прилетит», и ей вдруг представилось небо – навсегда и отныне пустое. Ни серебристых точек, ни мигающих огоньков, ни далёкого гула пролетающих в вышине самолётов и кораблей…

На перемене дети – те, кто остались в классе – сбились в кучу, как стайка перепуганных птиц. Когда Алиса вернулась из туалета, Матвей стоял, засунув руки в карманы, и говорил вполголоса:

… — Отец сказал: если что, поедем в Сурабайю, далеко на север. Там у него старый дом.

— А мой папа говорит, никуда не надо, — отозвался Тимур. — Надо просто сидеть дома и не высовываться.

— Ну да, а вот Серёжин папа не усидел, — фыркнула Линда, и все притихли. Она понизила голос: — Мне мама сказала, что он ушёл в «Фуэрцу». Бить этих…

— Конфедератов, — тихо подсказал кто-то сзади.

Повисла пауза. Алиса не знала, что такое «Фуэрца» и кто такие «конфедераты», но слова эти звучали грозно, как названия болезней, и так же безлико. Теперь ей казалось, что папа Серёжи ушёл… в никуда.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь его ищут, полиция приходила, — ответила Линда. — А Серёжу с мамой куда-то увезли.

— А твой папа? — спросил Тимур и покосился на Алису. — Он за кого?

Вопрос повис в воздухе, как удушливый дым, и все посмотрели на неё – даже Матвей, который обычно отводил глаза. Алиса вдруг почувствовала, как в коридоре стало тихо – словно все задержали дыхание.

— Не знаю… Он… просто папа, — ответила она.

И сама не поняла, почему ей захотелось, чтобы это было правдой. Линда тронула её за рукав:

— Ты не бойся. Может, он вообще никуда не уйдёт.

— Конечно не уйдёт, — сказал Матвей. — И вообще, скоро всё наладится – моя мама сама так сказала.

Алиса не нашлась, что ответить, но ей вдруг представилось, как папа уходит по дороге от дома в сторону поля – и идёт всё дальше, дальше и дальше. И не оборачивается.

Она подошла к окну и выглянула во двор. За стеклом всё было по-прежнему – жёлтая пыль, редкие машины, едущие мимо железного забора, дальний тополь, что всегда казался ей нарисованным… но теперь от этой одинаковости стало душно, будто город накрыли полиэтиленовой плёнкой.

Алиса отвернулась – и зазвенел звонок…

На втором уроке мисс Альварес вела математику, но то и дело замолкала, и в такие паузы слышался мир снаружи – прогрохотавший за окном грузовик, скрипящие в коридорах двери или шум плохо прикрученного к крыше железного листа. Цифры поддавались нехотя, словно переставали иметь значение. Линда, которую мисс Альварес всё же заставила снять рюкзак, сидела рядом и увлечённо грызла карандаш…

На переменке коридор снова наполнился голосами, но ненадолго – через пару минут дети разбрелись по классам, и школа снова стала тихой, как дом, в котором кто-то болеет.

На третьем уроке никто не шумел – даже те, кто обычно пускал по рядам записки или стрелял жёваными бумажками, сидели смирно. Мисс Альварес читала вслух отрывок из книги, и от её ровного голоса хотелось положить голову на парту, закрыть глаза и ни о чём не думать. Алиса не запомнила, о чём была речь – запомнила только, как учительница, закрыв книгу, сказала:

— Следующие два урока свободные. Можете поделать домашние задания или заняться внеклассовым чтением… Но, пожалуйста, оставайтесь на местах.

И впервые никто не обрадовался свободным урокам…

Алиса положила перед собой учебник, достала тетрадь, раскрыла её, но писать не стала – мысли слиплись в какой-то цветной комок, в котором одну от другой было не отличить. Несколько человек сидели за партами, листая учебники, как будто если делать вид, что всё нормально, то и вправду станет так. Линда лежала щекой на рюкзаке и смотрела в окно, Тимур крутил в пальцах сломанный карандаш, а Матвей писал что-то на обрывке бумаги, то и дело зачёркивал и писал заново.

Мисс Альварес сидела за учительским столом и смотрела в столешницу. Она не проверяла тетради, не заполняла журнал – просто сидела, сложив руки, и Алиса заметила, что у неё на указательном пальце не хватает кольца, которое она носила всегда.

За окном ничего не менялось – белело небо, над улицей носилась пыль, а дальний тополь всё так же стоял, не шелохнувшись. Только машины больше не проезжали.

Алиса прямо в тетради стала выводить маленький домик. Потом ещё один. Затем дорогу между ними, солнце сверху. И, не зная зачем, поставила у дороги маленького человечка с портфелем в руке.

— Ты чего? — одними губами спросила Линда, заметив её художества.

— Не знаю, — так же ответила Алиса.

Прозвенел ещё один звонок на перемену, но почти никто не встал – лишь пара ребят отправились в туалет. Тимур сходил к двери, выглянул в коридор и вернулся.

— Там этот, в сером, стоит, — негромко сказал он.

— Который внизу был?

— Ага. Стоит и смотрит.

Матвей, смяв очередную бумажку, сунул её в карман и сел боком, чтобы не видеть дверь.

— А который час? — спросил он.

— Полдвенадцатого, — ответила Алиса.

— Может, нас отпустят пораньше?

— Ну и что? Всё равно надо ждать взрослых.

— А за тобой папа придёт? — вмешался Тимур.

— Сказал, зайдёт.

— Это хорошо. А за мной не придёт.

Алиса не нашлась, что ответить, а потом всё же сказала:

— Хочешь, пойдём с нами?

Тимур поднял голову и посмотрел на Алису – и взгляд у него был вовсе не детский, а какой-то по-взрослому усталый.

— Хочу.

Алиса кивнула и вновь погрузилась в рисование. Она вдруг поняла, что больше не хочет выходить из школы – здесь всё ещё работали привычные правила, здесь был мел, полумрак и учительница за столом, а там, за воротами… там теперь ждала неизвестность.

Через какое-то время за окном загудел мотор, и Алиса выглянула наружу. За воротами к сетке школьного забора медленно подкатил знакомый джип – за рулём «Райно» сидел папа. Машина остановилась, он вышел наружу и направился во двор, а Алиса стала собирать вещи.

Вскоре в дверь класса деликатно постучали, и мисс Альварес вышла наружу. Спустя минуту она вернулась в сопровождении Алисиного отца – он почему-то казался в их классе большим, словно медведь. Алиса накинула рюкзак на плечи и обернулась к Тимуру:

— Ты со мной?

Тот секунду помедлил, а потом, укладывая в рюкзак свои вещи, обратился к учительнице:

— Мисс Альварес, можно я тоже?

Учительница и папа Алисы переглянулись, тот коротко кивнул – и мисс Альварес сказала:

— Идите. Домашнее задание смотрите в электронном дневнике.

Схватив со спинки стула старую куртку с чужого плеча, Тимур зашагал к выходу вместе с Алисой.

В коридоре гудели лампы, хотя дневного света было достаточно. Человек в сером всё так же стоял у лестницы, а когда они проходили мимо, Тимур почему-то выпрямил спину – нарочно, как перед строем.

Крыльцо встретило их сухим жаром. Нагретая на солнце машина стояла у обочины, папа смерил их обоих взглядом и мотнул головой:

— Поедете в кузове. Алис, поможешь Тимуру устроиться.

В кузове уже было постелено старое одеяло и брошены несколько подушек сверху. Они с Тимуром уселись спинами к кабине, вытянув ноги вдоль борта.

— Как здесь мягко, — сказал Тимур.

— Это мы с папой сделали, — пояснила Алиса. — Чтобы было удобно ездить к дедушке. Тут можно даже спать, очень мягко.

Джип тронулся плавно, без рывков, как будто папа вёз очень хрупкий и ценный груз. Алиса отогнула краешек тента и стала смотреть на проплывающие мимо дома, а Тимур сидел, подтянув колени, и глядел в щель с другой стороны.

— А почему твой папа не на работе? — спросил он.

— У него выходной.

— Во вторник?

Помявшись, Алиса заметила:

— Вообще-то, и в понедельник был тоже… Я не спрашивала, почему.

Тимур шмыгнул носом и отвернулся.

— Алис, — позвал он через некоторое время.

— А?

— А если Врата больше не включат, мы уже никогда не попадём на Землю?

— А ты туда разве хотел?

— Ну, не очень-то… Но как-то спокойнее, когда знаешь, что можно… Но ты, это… не бойся, ладно? Я теперь буду тебя защищать.

Алиса хотела ответить «я и не боюсь», но вместо этого спросила:

— От чего?

— От всего.

И в этот момент над улицей, над самыми крышами, низко прогудел пролетающий дрон. Не мелкий курьерский, а большой, серый, с вытянутыми стабилизаторами. Он прошёл над домами и исчез, и стало тихо – даже ветер, казалось, притих, будто тоже затаился.

Машина миновала ещё пару перекрёстков, сделав несколько поворотов, и остановилась у большого здания со множеством гаражей, над которыми была растянута вывеска «Автосервис». Алиса услышала, как папа вышел, с кем-то коротко поздоровался – и почти сразу вернулся, но не один.

Второй человек забрался в кабину, сел на пассажирское сиденье, и джип снова тронулся. В кузове стало слышно, как впереди говорят – и Тимур поднёс палец к губам, глядя на Алису. Слова долетали до детей приглушённо, но разборчиво.

— … Наши взяли космодром и штаб, — сказал незнакомец.

— Бодро пошли, — отозвался отец.

— Бодро-то бодро, но нужны люди. Очень много второстепенных объектов, кое-где оккупанты уже успели перегруппироваться.

— Огрызаются?

— Присяга – это не шутка.

Повисла пауза. Через какое-то время незнакомец сказал:

— В Спинетте сейчас нужно решить вопрос с полицией. Барнелл ни в какую, щемит наших парней… Утром на заводе был рейд, забрали полсмены, но в участке уже зреет раскол.

— Если он не одумается, это может плохо кончиться, — тихо проговорил отец. — Как бы до стрельбы не дошло.

— Дойдёт, — отрезал незнакомец – и у Алисы похолодело внутри. — Ты бы видел, что творится в столице… Уличные бои.

Алиса прислонилась затылком к кабине. Ей хотелось закрыть уши, но тогда она не узнает. А не знать было ещё страшнее.

— Армейские идут, — сказал незнакомец. — Кастелло ушёл, Григорий выезжает сегодня. С Максом ещё не общался – но за ним не заржавеет. Так что… ждём только тебя.

— Мне нужно время, — напряжённо сказал отец. — Я… мне нужно несколько дней, я должен убедиться, что всё нормально.

После этих слов в кабине стало тихо, но Алисе казалось, что отец хочет сказать что-то ещё – и молчит. А незнакомец вздохнул – коротко, но шумно.

— Ладно. Не затягивай… Меня здесь, вот тут тормозни…

Джип замедлил ход, проехал по ямам, свернул на обочину и остановился. Хлопнула дверь. Потом снова – это был уже папа. Было слышно, как взрослые попрощались, потом отец вернулся в машину, джип развернулся поперёк дороги и поехал в обратном направлении.

Машина катила ровно, неторопливо, и Алиса смотрела, как мимо плывут знакомые дома, пустые дворы и раскалённый асфальт. Тимур сидел в углу и уже не выглядывал, и Алиса тоже перестала смотреть – просто слушала, как шумит ветер в щелях тента и позвякивает что-то в кузове. Когда джип остановился у дома Тимура, тот не сразу поднялся. Посидел ещё немного, будто прикидывая, можно ли не выходить.

У кормы показался отец, опустил борт, протянул руку и помог Тимуру спуститься.

— Тимур, — негромко сказал он. — Нас, возможно, некоторое время не будет дома, но, если что понадобится, звони. Или родители пусть звонят.

Тот кивнул, поправил рюкзак и отошёл. У калитки обернулся:

— До завтра, Алис.

— До завтра.

Но прозвучало это странно и как-то неправильно, как если бы слово «завтра» потеряло своё привычное значение.

Отец вернулся за руль, машина тронулась, и Тимур остался стоять у забора – маленькая фигурка на фоне серого дома. Алиса смотрела на него, пока тот не скрылся за поворотом.

Оставшуюся дорогу она просидела спиной к кабине, закрыв глаза. Тент легонько хлопал, машина покачивалась, и в кузов проникал аромат сухой травы, примешиваясь к запахам бензина и нагретой парусины. Где-то внизу, под колёсами, шелестел асфальт.

Наконец джип остановился возле их крыльца, двигатель замолчал, и в наступившей тишине Алиса услышала кашель. Мамин. Хриплый, тяжёлый.

Алиса не сразу вылезла. Посмотрела сквозь щель между бортом и тентом на дом – он стоял как всегда, оранжево-коричневый, с крышей цвета графита, но… ей вдруг показалось, что дом смотрит на неё иначе. Уже не так, как раньше – как будто уже не узнаёт.

— Алис, ты идёшь? — позвал папа.

Та вылезла из кузова и спрыгнула на тёплый асфальт.

— Мама дома? — зачем-то спросила она, хотя только что слышала её кашель.

— Дома.

Она хотела спросить «почему она кашляет?», но не спросила. Пошла за папой в дом, стараясь не отставать.

Внутри было темно – шторы на окнах были задёрнуты, а в кухне на столе лежала неубранная посуда. В воздухе стоял запах лекарств, а мама сидела в гостиной, у окна, накрыв ноги пледом. Она не спала. При появлении Алисы она улыбнулась усталой, слабой улыбкой.

— Как ты, солнышко? — спросила она.

— Нормально. А ты?

— Я тоже.

Алиса хотела поверить, но не смогла – и подошла вплотную, обняла её. Мама была горячая, как печка, и этот аптечный запах шёл от неё. Алиса зажмурилась.

— Алис, собери рюкзак, — сказал отец из коридора. — Только не тяни, нам скоро выезжать.

— А куда?

— Поедем к дедушке.

— Но ведь завтра в школу, — замялась девочка.

— Мы… немного прогуляем. А ты возьми с собой два рюкзака – школьный и походный. Позанимаешься на свежем воздухе. Это даже полезно.

Она поднялась в башню, достала из шкафа большой походный рюкзак и стала набивать его всем, что попадётся под руку. Плюшевый медведь, раскраски, деревянная птичка, вынутая из-под подушки, пластилин… Без всякой системы, без единой мысли – просто вещи, которые могли бы когда-нибудь пригодиться. Смерила взглядом планеты, висящие под потолком, будто в последний раз – и пошла к лестнице.

Внизу Алиса увидела, что мама уже стоит у двери, опираясь на косяк. Подошёл отец, взял её под локоть.

— Дойдёшь? — коротко спросил он.

— Дойду. Только не торопи.

Они вышли на крыльцо. Воздух был горячим и сухим, и после тёмного дома он показался Алисе прозрачным, как стекло. Мама осторожно спустилась по ступеням, папа поддерживал её с одной стороны, а Алиса – с другой, сама не зная зачем. Ей казалось, что, если отпустить её, мама станет совсем лёгкой и её унесёт ветром.

— Куда хочешь – в кабину или в кузов? — спросил отец.

Мама подумала и ответила:

— В кабину.

Папа кивнул, открыл дверцу и наклонил спинку сиденья. Мама села, выдохнула и откинула голову, а Алиса встала рядом, всё ещё держа её за руку.

— Мам, ты заболела? — спросила она наконец.

— Немного приболела, — ответила та. — Я думаю, нам нужно больше отдыхать. Чем мы сейчас и займёмся.

Забравшись в кузов, Алиса устроилась ближе к кабине, на подушке, и прислонилась спиной к тёплой спинке. Достав медведя из походного рюкзака, посадила его рядом. Отец обошёл машину, проверил, хорошо ли закреплена задняя дверца, а затем прыгнул за руль – и джип тронулся. Спустя минуту они катили по шоссе вдоль поля, а Алиса думала о том, как они приедут к дедушке, как хорошо маме станет на свежем воздухе, да и вообще – всё наладится.

Потому что поездка к дедушке – это хорошо, ведь дедушка – один из незыблемых столпов этого мира, вокруг которого всё на своих местах.

Глава III

Когда Спинетта осталась позади, дорога стала ровнее, а воздух – прохладнее. Подложив под голову свёрнутое покрывало, Алиса лежала в кузове и смотрела сквозь проём в брезенте в небо – белое, гладкое, будто простыня, натянутая от края до края мира.

Тент трепетал на ветру, и по его кромке бегали тени – то ли от проводов, что тянулись вдоль дороги, то ли от редких деревьев. Через опущенное стекло между кузовом и кабиной Алиса слышала, как родители разговаривают, но слов было не разобрать – да она и не пыталась. Интонации – ровные, неспешные – успокаивали, мама больше не кашляла, и от этого стало намного легче.

Она прикрыла глаза, и мир ужался до самых простых, неподвластных ей вещей – гула мотора, тёплых завихрений воздуха и мягкого одеяла под спиной. Дорога убаюкивала, как качели, только медленнее…

Проснулась она от того, что машина остановилась. Мимо с шумом проносились автомобили.

Алиса села и прислушалась. Снаружи играла громкая музыка, звучали голоса, а где-то неподалёку гудело что-то, как исполинский шмель. Папа хлопнул дверью и прошёл по гравию, а Алиса посмотрела в кабину через перегородку. Мама спала, откинув голову на подголовник и приоткрыв рот.

Сквозь лобовое стекло Алиса увидела машины – самые разные, они стояли у обочины так и сяк, словно огромная колонна, остановившаяся у дороги. Из некоторых машин торчали самые разные флаги, а за машинами виднелись тенты, возле которых сгрудились люди. Ветер доносил сквозь приоткрытое окошко запах жареного мяса, кто-то звонко смеялся, и всё это было похоже на большой пикник.

Алиса наполовину перегнулась в салон, чтобы получше всё рассмотреть. Один мужчина стоял на крыше старого фургона и размахивал флагом, а проезжающие мимо машины сигналили ему. Флаг был не синий со звёздами, как у Конфедерации, а жёлто-белый, с зелёным кругом посередине. Местный флаг Пироса.

Задняя дверца опустилась, и в кузов заглянул папа.

— Не хочешь размять ноги, дочь? — спросил он.

Она спрыгнула на пыльную землю. Взяв Алису за руку, отец спустился вместе с ней с дороги к полянке, на которой царило необычайное оживление. Прямо на кромке поля, на расстеленных одеялах, сидели семьи. Дети носились между машинами, взрослые стояли кружками, кто-то разливал напитки, а кто-то нарезал хлеб на капоте. А в центре, на перевёрнутой бочке, громоздился огромный котелок, и пар от него поднимался в белое небо.

— Совсем как у нас на маёвке, — тихо сказал папа.

Алиса не знала, что такое маёвка, но промолчала.

Им улыбались. Какая-то женщина в цветастой косынке протянула Алисе пластиковый стакан с чем-то красным и холодным, с кубиками льда.

— Бери, девочка, — сказала она. — У нас сегодня праздник.

Алиса взяла стакан, но пить не спешила.

— А что за праздник? — спросила она.

— Наконец мы станем свободными, — сказала женщина почти торжественно. — Пирос получил шанс на независимость!

— А от чего свободными?

— Не от чего, а от кого. От тех, кто обворовывал нас годами!

«Обворовывают – это когда залезают в дом и крадут вещи», — подумала она. — «Но кто будет терпеть, если его будут обворовывать годами?»

Папа мягко сжал Алисину ладонь и сказал, обращаясь к женщине:

— Спасибо за гостеприимство, но нам пора.

Женщина покивала с таким видом, будто ждала от Алисы и её папы чего-то, но не получила – и отошла в сторону. Вокруг царило оживление, но папа почему-то был невесел, погрузившись в какие-то свои мысли.

— Пап, а о каких ворах она говорила?

— О тех, кто прикрылся законами, как надёжным щитом, — ответил отец и замолчал.

Алиса шла за руку с отцом и краем уха ловила обрывки разговоров. Люди говорили о том, что «космодром теперь наш», что «перевал закрыт, и они не сунутся», что «теперь главное – сохранить промышленность» и что «максимум дня через три они сдадутся». Говорили громко, уверенно, как говорят те, кто хочет, чтобы их слышали все вокруг.

У одной из машин – старой, с наклейкой в виде треснувшей звезды на заднем стекле – мужчина в белой майке поднимал ребёнка над головой, а тот размахивал маленьким жёлто-белым флажком. Алиса проводила их взглядом, и что-то у неё внутри будто воспряло, расправив крылья.

«Они правда верят, что всё будет хорошо», — думала она.

Напиток она допила только возле самого джипа, когда они прошлись вдоль колонны и вернулись обратно. Стаканчик оставила на бортике, не зная, куда его деть. Папа забрал его, смял и сунул в карман.

— Мама так и спит? — спросила Алиса.

— Да, — сказал отец, заглянув в салон.

— А ей не надо поесть?

— Потом. Пускай пока отдохнёт. Поужинаем у дедушки.

Алиса снова забралась в кузов, но уже не легла – села, прислонившись к кабине, и смотрела, как мимо проплывают стоящие машины, и как стихийный пикник удаляется. Вскоре автомобильные гудки и музыка смолкли совсем – и осталась только дорога.

Папа наконец включил музыку, и Алиса мельком удивилась тому, что он не сделал этого раньше. Обычно он включал её сразу после отъезда, а сегодня они уже полпути проехали в тишине…

Так они ехали, может, полчаса, а может, и меньше, а Алиса смотрела вперёд и видела, как за окном проплывают выжженные поля, и как на проводах сидят чёрные птицы, провожая машину взглядом. Солнце скрылось за облаками, ветер стал прохладнее, и папа закрыл окно.

А потом, когда впереди показалось большое зелёное пятно и другое, поменьше, папа нажал на тормоз, и машина сбавила ход, а затем и вовсе остановилась. Алиса приподнялась и вгляделась.

Занимая почти всю дорогу, навстречу шла колонна. Огромные грузовики – тяжёлые, грязные, – двигались медленно, ровно и уверенно, как одна большая гусеница. Рядом, по встречке, со включёнными мигалками ехала машина сопровождения, вынуждая всех прижиматься к обочине и уступать дорогу.

— Это армия? — спросила Алиса.

— Можно и так сказать, — уклончиво ответил отец. — Если у них всё получится, они станут армией. И есть все шансы, что власть, которую они принесут на штыках, будет… более справедливой.

Грузовики шли долго, и Алиса считала машины. Три… семь… двенадцать… а потом сбилась. Крякая сиреной и сверкая всеми огнями, мимо прошли несколько зелёных легковушек сопровождения, и когда последняя скрылась за спиной, отец завёл мотор.

— Они нас защищают? — спросила Алиса, сквозь прорезь в корме кузова провожая взглядом колонну.

В последней машине, свесив ногу наружу, сидел боец. Он смотрел куда-то в поля, а потом Алисе показалось, что он перевёл взгляд на них и кивнул

«Показалось», — подумала она. — «Кивнуть на такой скорости – всё равно что кивнуть габаритным огням…»

— Защищают? — протянул папа. — Наверное…

— А от кого?

Он не ответил – лишь посмотрел в зеркало заднего вида, где уже растаял последний зелёный силуэт.

«Носорог» снова катился вперёд, дорога опять стала пустой, но Алиса уже не смотрела по сторонам. Зашевелилась мама. Открыла глаза, потянулась, и стала озираться. Увидела Алису.

— Ничего себе вздремнула, — пробормотала она и тут же спросила: — Вы не голодные?

— Вообще, я бы чего-нибудь перекусил, — отозвался отец, и в его голосе впервые за день зазвучала бодрость. — Давайте найдём какую-нибудь забегаловку по пути. Алис, ты как? Держишься?

— Да, пап, — ответила та, украдкой поглядывая на маму.

А мама поправила волосы, накинула на себя папину куртку и приоткрыла боковое окно.

— Давайте только выберем место поприличнее, — предложила она. — А то ты у нас любитель чебуреков на обочине.

— Принято, — кивнул отец и протянул через плечо свой планшет. — Глянь по навигатору, Алис, что у нас там дальше?..

* * *

Джип свернул на большую бетонную площадку, заставленную грузовиками, и отец подвёл машину к самому входу приличной с виду кафешки. Дверь заведения была приветливо распахнута, а возле входа курили пара дальнобойщиков.

Папа вышел наружу, обошёл машину и помог выбраться маме, а Алиса перелезла в кабину и вышла через пассажирскую дверь следом.

Они вошли внутрь вместе с порывом ветра и оказались в чистом, уютном заведении. Часть столиков была занята – в основном сидели дальнобойщики, – а в самом углу расположилась семья с двумя детьми. Дети играли в детской зоне, взрослые что-то ели. Над стеллажом с блюдами мерцал плоский телевизор, который сразу приковал внимание Алисы. Звук был выключен, а на экране в чьих-то руках развевался флаг – такой же, какой она видела на стихийном пикнике у дороги. А потом по экрану пошли люди в военной форме и поехала бронетехника.

— Что будешь? — спросил отец, взяв Алису за руку.

Та с трудом отодрала взгляд от экрана и посмотрела на стойку. На ней уже стоял поднос с тремя салатами, а папа выжидающе смотрел на Алису сверху. Салаты, бутерброды, компоты и десерты – всё это манило её из-за пластиковой перегородки. Хотелось всё и сразу – наверное, от голода.

— А можно мне десерт? — спросила Алиса.

— Можно, — легко согласился отец. — Иди к маме за столик, я сейчас подойду.

Алиса огляделась, увидела маму и вприпрыжку добежала до стола. Уселась напротив. Мама улыбалась и смотрела на Алису точно так же, как в день её рождения – с каким-то блеском в глазах.

— Мам, — сказала Алиса. — Ты заболела?

— Почему ты так решила?

— Ты кашляешь. Всё время спишь. И папа… на тебя так странно смотрит.

Повисла пауза.

— Я просто устала.

— Ты всегда говоришь «устала», — заявила Алиса. — Ты раньше не спала днём, а теперь почему устала?

— Раньше… не было так жарко.

— Неправда. Всё время жарко, а летом – ещё жарче. Но ты была другая.

Мама перестала улыбаться, и тут подошёл отец с подносом, поставил его и медленно-медленно присел напротив Алисы, рядом с мамой.

— Алис, держи, — сказал он и подвинул к ней салат.

— Я хочу знать, — твёрдо сказала она.

— Что ты хочешь знать?

— Вы от меня что-то скрываете.

В наступившей тишине было слышно, как в помещении стучат ложки о тарелки. В углу, в детской зоне, кто-то тонко и обиженно вскрикнул.

— Папа тебе потом объяснит, — сказала мама.

— А почему не ты? И почему не сейчас?

— Потому что… — Мама запнулась на полуслове.

Алиса вдруг отодвинула тарелку, встала и заявила:

— Я не буду есть, пока вы мне всё не скажете.

— Сядь и ешь, — отрезал отец стальным голосом, не терпящим возражений. — Ты не на базаре, чтобы мы здесь торговались.

Кто-то из дальнобойщиков кашлянул. Алиса опешила и опустилась на скамью – она не знала, что ответить, ведь папа раньше никогда так с ней не говорил. Родители принялись за еду – без аппетита и без удовольствия, просто потому что нужно было подкрепиться. Алиса же ковырялась вилкой в тарелке, но не съела ни кусочка, оставаясь верной своему слову. Не тронула даже десерт.

Когда родители закончили, она встала и отошла к двери, дожидаясь, пока папа отнесёт поднос, а мама помоет руки. Они молча, без единого слова, погрузились в джип, папа вырулил на шоссе, и машина набрала скорость…

* * *

Дамба появилась внезапно, как возникают большие события, которых долго ждёшь. Дорога поднялась, сделала плавный поворот – и перед лобовым стеклом развернулась бетонная дуга, распоровшая горизонт. Алиса вытянулась во весь рост, держась за бортик между кузовом и кабиной, чтобы рассмотреть дамбу во всех подробностях. Справа сизая вода широкой реки уходила вдаль, а слева кипела пустота, подёрнутая маревом, и где-то там, на дне, лежал каньон, который сквозь туман было не разглядеть.

Алиса задержала дыхание – как всегда, когда они с папой проезжали это место. Плотина была величественной и, казалось, стояла здесь с самого сотворения мира. Крохотные машины двигались по ней, как игрушки, а «Носорог» постепенно спускался с холма, чтобы начать переход на ту сторону реки по этой гигантской конструкции.

«Интересно», — подумала Алиса, — «а вдруг каньон такой сухой и потрескавшийся как раз из-за этой дамбы? Если взять – и убрать её, быть может, там, справа, расцветёт зелень? И эти птицы на парапете смогут питаться свежими фруктами…»

Машина катилась по гигантской дуге, будто по самой обычной дороге. Только дорога эта протянулась между двумя вечностями – одной, состоящей из воды, и другой, что была целиком из тумана. Целая минута между этими вечностями тянулась, как час, но наконец дамба осталась позади, а ветер, свистящий в щелях приоткрытого стекла, стал просто ветром.

Отец прибавил газу – и Алисе показалось, что они миновали границу, за которой всё будет немного иначе.

* * *

Когда монотонная дорога между полей пошла вверх, а «Райно» натужно заревел двигателем, Алиса увидела их.

Сперва пробку из автомобилей, сгрудившуюся перед верхушкой холма. Затем – мешки с песком, из которых по сторонам от дороги были выложены две огневые точки. На вершине, возле баррикад, стояли два джипа, на одном из которых вращалась выпуклая зелёная тарелка, а вокруг были люди – несколько человек. Один из них сидел на капоте, свесив ноги, и курил, двое других проверяли какие-то бумаги у водителя ближайшей к ним машины, а на верхушке одного из укреплений стоял ещё один и смотрел в бинокль на станине. Смотрел поверх машин, куда-то вдаль.

Все они были в одинаковой форме, с оружием, и папа притормозил раньше, чем Алиса успела заволноваться. «Райно» пристроился в конец очереди, и всё время, пока она ползла, все молчали – и мама, и папа. Алиса тоже молчала – ей не хотелось говорить, потому что она думала, что от неё опять начнут отмахиваться.

Когда джип подкатился вплотную к КПП, папа опустил стекло, а мама выпрямилась, и Алиса увидела, как изменилось её лицо – приобрело какую-то собранность, как перед чем-то давно отрепетированным.

— Добрый день, — сказал боец спокойно, почти дружелюбно. — Куда направляетесь?

— К родным, — ответил папа.

— Можно документики?

Солдат наклонился чуть ниже, и его цепкий взгляд метнулся по салону, по маме, и задержался на Алисе, которая выглядывала из кузова.

— Основание? — коротко спросил отец.

— Основание? — усмехнулся боец и поправил оружие на плече. — Времена нынче неспокойные… служивый. Должны же понимать.

Отец шумно выдохнул, достал из-за пазухи документы и раскрыл перед лицом солдата. Тот протянул руку, но папа чуть отодвинул корочку.

— Только так. Из рук.

Боец прищурился – он смотрел не на документы, а на отца. А потом сделал шаг назад, положил руку на автомат и сказал:

— Покажите, что в кузове.

Папа не шелохнулся – лишь сказал спокойным, ледяным голосом:

— В кузове ребёнок и вещи. Ничего интересного.

— Так давайте в этом убедимся, — с резиновой улыбкой предложил боец и сделал знак в сторону.

От джипа отделился второй, коренастый, со смуглым лицом, и обошёл «Райно» сзади. Неторопливо, как человек, который делает подобное по десять раз на дню, он отщёлкнул замки и откинул задний борт.

Алиса замерла, и всё внутри неё сжалось в одну точку. Солдат, смерив её странным, долгим взглядом, принялся передвигать вещи и заглядывать в сумки. Алиса спрятала плюшевого медведя за спину, боясь, что его могут забрать, но боец быстро, без особой тщательности, поглядел тут и там, сунул нос в ящик с инструментами и закончил.

— Чисто, — бросил он и защёлкнул створ обратно.

Первый не ответил. Он всё ещё смотрел на отца, и теперь в его взгляде был не просто интерес, а какой-то расчёт, словно он прикидывал, кто перед ним – свой или враг.

— Смотрю, девочка-то у вас не пристёгнута, — сказал он наконец. — Сейчас на дорогах что угодно случиться может…

Отец промолчал, глядя вперёд, на шлагбаум.

— Что же вы, мама, не следите за безопасностью? — продолжал солдат со странной интонацией, со смесью упрёка и насмешки.

— У нас… — она запнулась. — У нас всё хорошо.

— Неважно выглядите, — нахмурился солдат. — Бледноватый у вас вид. Приболели?

— Просто дорога утомила, — сказала она спокойно. Чересчур спокойно.

— Понимаю, — кивнул боец, неумело имитируя сочувствие. — Кто от дороги устал, кто от ожидания…

Алиса видела, как у отца на скулах играют желваки. Казалось, он сдерживался из последних сил, чтобы не начать грубить, а боец, выдержав паузу и глядя на папу, сказал:

— Проезжайте.

Шлагбаум дрогнул и пополз вверх – медленно, как бы нехотя. Алиса услышала, как мама шумно выдохнула – она всё это время едва дышала. Машина тронулась под горку, гребень холма уменьшался, люди превращались в точки, а один из них, кажется, всё ещё стоял и провожал их взглядом.

Только когда холм исчез за поворотом, а КПП скрылся из виду окончательно, Алиса решилась заговорить.

— Пап, — позвала Алиса.

Отец едва заметно напрягся – но тут же взял себя в руки и хмыкнул.

— А почему он назвал тебя «служивым»? — спросила Алиса.

Спустя несколько секунд отец отозвался:

— Наверное, ему что-то показалось. Что-то своё…

«Ясно», — подумала Алиса. — «Ещё один секретик».

Она теперь отчётливо понимала, что это – не единственный секрет, а вместе с тем ей начинало казаться, что она уже не так хорошо знает своего папу, как раньше. И больше она уже решила ничего не спрашивать…

* * *

Поле в низине было широченным, а дом, что утопал в лучах вечернего солнца, стоял в самой его середине, будто кто-то поставил его туда после тщательных измерений. Дощатый сарай, выкрашенный в густой оливковый цвет, стоял на месте, сбоку. Чуть поодаль расположился колодец с перекладиной, как старый часовой, а к дому примыкала зелёная изгородь, скрывавшая за собой настоящее сокровище – фруктовый сад.

От дома отделился силуэт – собака Пуля, безродная чёрная дворняга, уже неслась навстречу машине. Отец опустил стекло.

— Нас уже встречают, — бросил он, покосившись на Алису, но та ничего не ответила. — Привет, Пуля! Как там хозяева твои?

«Райно» пылил по просёлке, а на полпути дверь дома распахнулась – и появился дедушка. Казалось, он стоял там всегда, а сейчас просто проявился на свету. Спустился с крыльца – сухой, крепкий, в практичных брюках-карго и старой рубашке с закатанными рукавами и в своей любимой водолазке с эмблемой строительной компании. И медленно пошёл навстречу, опираясь на привычную кривую палку – почему-то он предпочитал её своей самой современной трости, которую когда-то подарил ему папа.

А папа остановил джип под стеной сарая и вышел.

— Ну, здорово, отец, — жизнерадостно воскликнул он и стиснул деда в объятиях.

— А я уж думал, только к ночи будете, — прошамкал дедушка, похлопывая сына по плечу.

Собака радостно скакала вокруг, поднимая пыль, Алиса, выпрыгнув из кузова, уже неслась к деду, а тот, выбравшись из крепкой хватки сына, расставил руки.

— А вот и моя звезда!

Влетев с размаху в дедушку, Алиса вжалась лицом в его рубашку. Дедушка всегда пах чем-то особенным – ей казалось, это был запах самого времени, но только не застоявшегося, не старого и уходящего, а живого. Настоящего.

Мама вышла из машины последней. Папа подал ей руку, и она, опираясь на неё, ступила на землю так, будто боялась, что та разверзнется под её ногами. Дед смерил её взглядом, что-то в его лице дрогнуло, но он тут же спрятал это за морщинистой улыбкой.

— Устали с дороги-то, поди? Ничего, чай поправит.

И, развернувшись, первым пошёл к дому.

Алиса схватила маму за руку, а та сжала её в ответ. Пуля тут же успокоилась и с достоинством засеменила рядом. В проёме двери тем временем показалась бабушка. Седая, но с тёмными прядями у висков, с собранными в низкий хвост волосами, она была всё та же, лёгких тканевых кроссовках, в которых было удобно и дома, и во дворе, в привычном платье, светлом, но не нарядном, с повязанным поверх фартуком со множеством карманов.

— Блины с пылу с жару, — сказала она так, будто здоровалась, и закинула полотенце на плечо. — Мойте руки – и за стол.

— А где Белка-то? — спросил отец, окинув взглядом двор.

— Шарится где-нибудь, — отмахнулся дед. — Наверное, по котам своим. Ты ж её знаешь…

— Мы её тут как-то одиннадцать дней найти не могли, — добавила бабушка. — А потом припёрлась. Хорошо, что стерилизовали, а то таскала бы приплод вёдрами…

Алиса зашла в ванную первой – ей очень хотелось есть. Помыла руки, наскоро вытерла полотенцем и, старательно избегая взглядов родителей, шмыгнула за стол.

Дед пропустил Алису вглубь диванчика и сел рядом, бабушка заняла стул напротив двери, чтобы было удобнее вставать, а мама с папой расположились с двух оставшихся сторон. Алиса ела блины со своей тарелки, щедро намазывая их сметаной, а бабушка подкладывала их ей один за другим, периодически поправляя салфетку под её тарелкой.

— Ты ешь, ешь, — приговаривала бабушка, хотя Алиса и так ела.

— Вкусно, — честно промямлила девочка с набитым ртом.

— Ещё бы! — хмыкнул дед. — Тут всё местное. Сметана и молоко от Джастаса, мука от Григория, а яйца – свои. Такое у вас в городе не купишь. Синтетика, поди, одна?

— Всё можно купить, отец, — улыбнулся папа. — Главное – знать места.

— Людей надо знать, а не места, — отрезала бабушка.

— Это он про свои интернет-приблуды, — пояснил дед, наклонившись к супруге.

— Сейчас с этим просто, — сказал папа. — Заходишь в приложение, смотришь рейтинг в профиле продавца и читаешь отзывы. И не нужно знать человека лично, если у него пять звёзд и полтысячи комментариев от других покупателей.

— Нет, ну ты посмотри на него, — качнул головой дед, проглотив очередной кусок. — Сам же мне рассказывал про накрутки, а теперь, поди ж ты, рейтингам доверяет.

— И я же говорил о репутационном капитале, — заметил папа. — Система сама отсеивает недобросовестных продавцов.

— Система, — протянула бабушка. — Система тебе улыбается, пока у тебя интернет есть. А как прижмёт – к кому пойдёшь? К приложению своему? Человек человека выручает, сынок, а не алгоритм…

Дед начал рассказывать про соседа, который решил бурить скважину и сломал четыре бура о каменный пласт. Бабушка вставляла «а я же говорила», папа качал головой и поглядывал на маму, а мама… сидела, слушала, и её лицо в тёплом свете лампы казалось почти прежним.

Затем разговор свернул на садовые дела.

— В этом году груши крупные, но пресноватые, — говорил дед. — А вот абрикосы на южной стороне налились – впервые за три года. Да такие, что хоть мёд из них делай!

— Угостишь? — спросил папа.

— Сам угостишься, — улыбнулся дед. — Хоть прям щас с дерева снимай.

— Я хочу снять, — тихо сказала Алиса.

Дед посмотрел на неё, кивнул и подмигнул, словно сообщнице по тёмным делам. Затем нагнулся и заговорщицки шепнул ей в самое ухо:

— Утром сопрём лестницу из сарая.

Бабушка тем временем выставила на стол пряники, горячий чайник и чашки. Достала сахарницу – и стала раскладывать сахар в чашки, не спрашивая. Папе – две ложки, маме – половину, деду – ни одной.

— У неё память – что твоя картотека, — кивнул дед на бабушку. — Мы когда с Земли переселились и в геологии работали, она знала, кому сколько сахара класть. Только Стефану, бригадиру нашему недокладывала. Помню, он ей всё время пенял…

— Так мне что же, диабет его усугублять? — внезапно возмутилась бабушка. — Две вместо пяти… а он же любитель был чайку хлестнуть, кружек по пять в день засаживал!

Папа вдруг улыбнулся – и накрыл ладонью мамину руку. Та едва заметно вздрогнула, но улыбнулась в ответ.

— Знаешь, о чём я вспоминал сегодня? — сказал отец. — Когда мы впервые сюда приехали, сразу после постройки дома, и сидели на этом самом крыльце… Ещё до Алисы.

Мама смотрела на него как-то странно, без всякой радости. Брови её были сложены домиком, а в глазах скрывались влажные искры.

— Это было летом, — продолжал папа. — Ты тогда спросила, не жалею ли я, что остался на Пиросе.

— И что ты ответил? — вмешалась бабушка.

— Я сказал тогда: «Здесь видно, как движется небо и звёзды на нём. И теперь мне есть, с кем на него смотреть».

Мама смотрела на него несколько секунд – и, казалось, в её глазах пронеслась целая буря. Наконец она сказала неожиданно ровным, спокойным голосом, полным тихого достоинства:

— Что ж, сегодня у тебя будет прекрасная возможность посидеть со мной на крыльце.

Отец ответил не сразу – смотрел на маму так, будто хотел что-то сказать, но не стал. А затем поднялся.

— Тогда пошли, — сказал он. — Закат уже совсем скоро.

Мама встала следом – совсем как раньше, не опираясь на отца и не придерживаясь за предметы. Бабушка молча проводила их взглядом, а дед заявил:

— Ну-ка, баба́, неси мёд Васильковский. А то потом наша звезда скажет: у деда с бабкой была, а мёда так и не попробовала.

Бабушка поднялась и направилась к кухонной стойке, а Алиса посмотрела на дверь, за которой исчезли родители – и ей вдруг нестерпимо захотелось выйти следом. Но она не успела додумать эту мысль, как возвратилась бабушка с розеткой, полной тягучей янтарной эссенции, и над столом разлился густой, сладкий аромат.

— Ну-ка, звезда, продегустируй и скажи нам – хорош мёд? — серьёзно предложил дед и протянул Алисе деревянную ложку.

Алиса от души зачерпнула, и мёд лёг на язык, обволакивая, пробуждая сразу все вкусовые рецепторы. Зажмурилась.

— Ну? — прищурился дед.

— У него вкус как у цветов, — сказала Алиса и честно добавила: — Самый вкусный в мире!

— Дикорос, — протянула бабушка. — Васильков за пчёлами вообще не следит. Летают, где хотят, живут своей жизнью… Только соты двигает туда-сюда, да матку вовремя пересаживает.

— И пчёлы всё сами? — удивилась Алиса.

— Сами-то сами, но вовремя матку пересадить, да улей переупаковать – тоже наука, — наставительно заметил дед. — Это чувствовать надо. А кто не чувствует, у тех разруха постоянно… Ну что, звезда, рассказывай, чем ты там у себя в городе занимаешься?

— Ну… — Алиса задумалась. — Учусь. Играю.

— В экранах своих, поди, сидишь? — усмехнулась бабушка, но без укора.

— Редко, — призналась Алиса. — У меня родительский контроль стоит, всего час в день.

— Ну а мультики-то тебе дают смотреть? — спросил дед.

— У нас нет телевизора.

— Вот так дела! — удивился тот. — Ну ничего, мы это недоразумение вмиг исправим… Телевизора, понимаешь, нет… — бормотал он, шаря под собой рукой в поисках чего-то. — Без мультиков дети слишком серьёзными вырастают.

Наконец он выудил старый пульт и включил древнюю плоскую панель в углу. Экран засветился, и с него по комнате полились мультфильмы. Незнакомые цветастые персонажи были застигнуты посреди несуразного диалога.

Бабушка между тем собрала тарелки в стопку, налила себе чаю и опустилась на стул рядом с Алисой, и они втроём стали смотреть мультики – совсем как раньше, а бабушка гладила Алису по спине – медленно, как гладят кошку, которая вернулась с долгой прогулки.

Экран был старый, выцветший, с битыми пикселями, но звук был громкий и живой, и от этого в кухне становилось как будто веселее. Дед изредка комментировал: «ну точно, я бы так и сделал, как этот лось» или «нельзя ему было давать эту волшебную палочку», а бабушка то и дело цокала языком.

— А у тебя в детстве была такая панель? — спросила Алиса.

— У меня в детстве был сосед, — ответил дед. — Он мне подарил свою старую проекцию. Ну, знаешь, голографическую. И у неё правый нижний угол вечно мигал, а наша кошка на него кидалась…

— И ты смотрел на стену? — уточнила Алиса.

— Ну так, — хмыкнул дед. — Но вообще-то у неё хорошая цветопередача была, так что даже на цветных обоях выглядело неплохо.

— И что ты смотрел?

— Да всё подряд, — махнул он рукой. — Больше всего, конечно, «Странников с Реи». Там у них корабль был – живой, как зверь, и они всё время искали свой дом и не могли найти.

— Я таких не знаю, — сказала Алиса.

— Где ж тебе знать, — вздохнул дед. — Их сейчас и не найти уже. Только у меня в голове, наверное, и остались…

Спустя время Пуля, с самого ужина лежавшая у дивана, подняла голову и навострила уши – и тут же скрипнула входная дверь. В коридоре послышались шаги – сначала папины, тяжёлые и неторопливые, а затем мамины – совсем тихие.

Бабушка встала с места и направилась в прихожую со словами:

— Я всем в комнатах постелила уже. Располагайтесь.

— Да, мам, спасибо, — отозвался отец.

Родители прошли мимо кухонного проёма – друг за другом, с поклажей в руках. Мама с сумкой в руке, а затем отец – с рюкзаком в одной и чем-то ещё в другой. Алиса не поняла, что это, когда он на секунду оказался в полосе света – она лишь увидела зелёную материю и белый крестик.

Бабушка скрылась следом за родителями и командовала размещением гостей, пока Алиса с дедушкой смотрели мультики. Потом вернулась, убрала со стола и распорядилась:

— А теперь всем спать. Тебя, Павел, тоже касается.

— Ну, спать – так спать, — послушно протянул дед и выключил телевизор.

* * *

Спальня Алисы была маленькой, но уютной – с окном во двор, скрытый от мира зелёной изгородью, и старой лампой на тумбочке, в абажуре которой поселился паучок.

Бабушка застелила кровать так ровно, что под одеяло не хотелось залезать, чтобы не портить эту идеально гладкую поверхность. Но Алиса всё-таки залезла, и постель оказалась тёплой, будто её грели специально, а прохлада позднего вечера, что струилась из окна, тут же потеряла свою власть.

Дедушка заглянул первым. Постоял в дверях, почесал в затылке и сказал:

— Если петушок из сарая с утра закричит – не бойся. Это он не со зла.

— А рано? — сонно спросила Алиса.

— Это смотря на сколько он будильник поставил, — невозмутимо ответил дед и вышел.

Затем зашла бабушка. Поправила одеяло, оглядела комнату хозяйским взглядом и вышла. Потом пришла мама, села на край кровати и стала молча гладить Алису по голове. В комнате было почти темно, а её рука была тёплой и мягкой, и Алиса не спрашивала, почему она молчит. Просто лежала и смотрела на мамин силуэт и на то, как свет из коридора ложится ей на плечо.

Потом мама наклонилась и поцеловала её в висок – только не быстро и мимолётно, как обычно перед уходом к себе, а так, будто боялась, что забудет, каково это – целовать дочь.

— Спокойной ночи, — прошептала она.

— Спокойной ночи, — ответила Алиса и закрыла глаза.

Мама ещё немного посидела, пока дыхание Алисы не стало ровным, и ушла. Но Алиса не спала. У неё в голове созрел план – и она решила во что бы то ни стало претворить его в жизнь…

* * *

Алиса выждала, когда всё движение в доме стихло и погас свет. А потом выждала ещё – и только когда в соседней комнате кто-то всхрапнул – тихо спустила ноги с кровати. Встала, влезла в бесшумные меховые тапочки и осторожно приоткрыла дверь в тёмный коридор.

Было тихо. В надежде на то, что Пуля не вскочит и не начнёт к ней приставать, Алиса на цыпочках прокралась по коридору к комнате родителей и бесшумно отворила дверь. Замерла и прислушалась. Родители спали. Постояв ещё немного, Алиса вошла внутрь.

Глаза почти привыкли к темноте, и Алиса различила силуэты родителей на кровати. Рюкзак у стола. На столе лежали вещи – голобраслеты, какие-то провода, косметичка, но… Алиса искала другое. Опустившись на колени, она стала шарить руками по полу – возле кровати, у стены, под столом… а потом взгляд её упал на стул возле окна. На нём что-то лежало, прикрытое папиной рубашкой. Алиса стянула материю и нащупала сумку – небольшую, из грубой ткани. Прижала к груди находку, встала и очень-очень медленно вернулась к двери.

Задержав дыхание, она добралась по коридору до своей комнаты, заперла дверь и включила настольную лампу. Вслушалась – не проснулся ли кто. Но в доме было тихо, а за окном, казалось, замолкли даже сверчки.

Алиса вовсе перестала дышать и медленно расстегнула молнию – так медленно, что каждое движение бегунка отдавалось в комнате. И увидела разные упаковки – пузырьки, ампулы, безыгольные инъекторы в заводских блистерах и стерильные салфетки. Сунула руку внутрь и вынула первое, что попалось – небольшой стеклянный пузырёк с белёсой наклейкой. Надпись была длинной, но Алиса разобрала только последнее слово:

«Цитарабин».

Оно ничего ей не говорило – просто холодное и чужое слово, как болезнь, у которой нет лица.

Она отложила пузырёк и вынула упаковку инъекторов. Потом – ампулу с прозрачной жидкостью, на которой значилось:

«Ондансетрон».

Внутри у неё всё сжалось, а руки сами собой похолодели. Она не знала, что это, но стало вдруг ясно, что такие вещи не возят с собой просто так.

Она заглянула глубже и увидела плоскую коробочку с красной полосой, на которой было написано:

«Хранить при температуре +2 +8 °C»

Коробочка была пуста.

«Наверное, уже использовали», — подумала Алиса и вернула её на место. — «Может, если бы её ещё не использовали, всё было бы иначе?»

И тогда Алиса закрыла сумку – так бережно, будто там лежало что-то живое и очень хрупкое.

Как во сне, Алиса поднялась, вновь прижала сумку к груди, как самую большую драгоценность, и вышла в тёмный коридор. Она двигалась ещё медленнее, чем шла в комнату родителей до этого, потому что ей было страшно. Она боялась даже не того, что папа или мама могут проснуться и застукать её на месте преступления, а необходимости прятать то, что она не должна была видеть.

В голове крутились странные названия, рассыпаясь на слоги и растворяясь в обрывках прошедшего длинного дня, и когда Алиса обнаружила себя в комнате родителей, то из странного забытья её выдернуло их дыхание. Папино – слишком ровное, будто он и не спит вовсе, и мамино – частое и прерывистое.

Задержав дыхание, Алиса прошла через комнату и положила сумку на стул. Прикрыла папиной рубашкой – точно так, как было.

И попятилась к двери…

Она не помнила, как добралась до кровати, и обнаружила себя под одеялом с головой – лишь потому, что стало душно. Но она не вылезала – только лежала и слушала каждый шорох в доме. А затем… у самого открытого окна раздался шорох – и что-то мягко, но тяжело упало на пол. Алиса выглянула из-под одеяла и увидела два зелёных глаза в темноте у кровати.

Раздалось тихое «мр-р-р». Это вернулась Белка из очередного загула. Алиса же лежала ни жива, ни мертва от страха, и только через полминуты позволила себе выдохнуть.

Чувство времени пропало – и осталось лишь тёплое дыхание под одеялом. Сон всё не приходил, а потом, в какой-то негаданный момент, Алиса незаметно соскользнула вниз – и только тогда заснула…

Глава IV

Алиса проснулась не от солнца и даже не от крика петуха, а от того, что на её ноги улеглось что-то увесистое и тёплое. Она не сразу сообразила, где находится, а потом приоткрыла один глаз и увидела Белку. Та свернулась чёрно-белым клубком у неё в ногах и старательно делала вид, что спит.

— Привет, — прошептала Алиса.

Кошка приоткрыла один глаз – и снова зажмурилась.

— Ты, Белочка, только не говори никому, что я не спала ночью, — попросила Алиса, и кошка дёрнула ухом.

Дом тем временем звучал – легко, непринуждённо и спокойно. Алиса ещё немного полежала, слушая, как что-то шкворчит на кухне, как бабушка легонько гремит посудой, как где-то снаружи лает Пуля, а дедушка покашливает и что-то неразборчиво бубнит. Затем высвободилась из-под Белки, и та подняла голову, распахнув глаза с обиженным выражением на морде – мол, только пришла погреться, и тут же всё кончилось.

Переодевшись из пижамы в обычную одежду, Алиса вышла в коридор. Заглянула в комнату к родителям – они ещё спали. Прошла в ванную и умылась – а потом тихонько подошла к двери на кухню, но не вошла, будто уже привыкла прятаться после прошлой ночи.

Дед уже сидел на своём месте у окна, глядя во двор, где Пуля носилась, поднимая пыль.

— Ишь ты, опять суслика нашла, — прокряхтел дед. — Вот кому в голову пришла идея с Земли сусликов тащить? Они тут, без естественных врагов, расплодились, как мухи – так теперь от них спасу нет!

Бабушка, не отвлекаясь, заявила поучающим тоном:

— А я не зря тебя пять лет долбила – «вкопай периметр, вкопай периметр»! Сейчас сидел бы на объедках вместо сада, да волосы на макушке рвал.

— Вот, говорят, послушай женщину – да сделай ровно наоборот…

Бабушка повернулась к нему с испепеляющим взглядом, а дед поднял руки и усмехнулся:

… — Но, всё верно – из каждого правила бывают исключения! — Затем заметил Алису, что стояла в дверях, и воскликнул: — Ты чего там, как сыч, в темноте? Иди к столу, звезда!

— О, проснулась! — воскликнула бабушка. — Доброе утро!

— Доброе, — ответила Алиса, прошла к столу и села напротив. — А чего вы так рано?

— Какой рано?! — удивился дед. — Я уже с утра пять глав прочесть успел. Затягивает, понимаешь, как воронка…

Он кивнул на потрёпанную книгу, лежащую рядом. Бабушка – будто у неё всё уже было давно готово – тут же поставила перед Алисой тарелку с манной кашей, положила рядом ложку и коротко глянула на деда.

— Ага, читал он… Всё утро на лавке кряхтел.

— Так это я от удовольствия! Книга-то хорошая!

Следом порцию каши получил дедушка, а Алиса принялась за свою – тёплую, как раз такую, как надо. Есть ей не особо хотелось, но она всё равно ела – спокойно и не торопясь, потому что ей было хорошо тут, за столом.

— Ну, теперь Пуля до обеда будет круги нарезать, — заметил дед, поглядывая в окно. — Поди, семейство целое суслячье пришло.

— Пускай бегает, — махнула рукой бабушка, разливая чай по чашкам. — Ей полезно…

— Мёд не забудь, — сказал дед, налегая на кашу.

— А ей и не надо, она и так, поди, сладкая.

Бабушка всё же принесла розетку с мёдом и поставила напротив Алисы. Та окунула ложку, набрала от души и собралась было перевернуть её над дымящейся чашкой, как вдруг дед с набитым ртом заявил:

— А ты, Алис, мёд в чай не клади. Он, когда горячий, всю свою пользу теряет. Его надо так есть…

Когда каша была съедена, а чай – выпит, дед, крякнув, поднялся и сказал:

— Ну что, звезда, в сад?

— В сад, — кивнула Алиса.

Они обулись и вышли на крыльцо. Тут же прибежала Пуля, повертелась вокруг них и улеглась в пыль возле стены дома, делая вид, что выдохлась – хотя уши её стояли торчком и вращались в разные стороны. Дед, взяв Алису за руку, направился к сараю, и там, внутри, в пыльной полутьме они взяли лестницу и вдвоём выволокли её на улицу.

Сама лестница была старая, сбитая из досок и обмотанная синей изолентой. Дед держал её за один конец, Алиса – за другой, и они бочком, как крабы, потащили её вдоль зелёной изгороди к калитке, ведущей в сад.

— Осторожно, не наступи на шланг, — буркнул дед.

— Я и не наступаю.

— А вот и наступила.

— Это не я, это ты только что наступил!

Дед остановился, глянул вниз, потом на Алису – и оба засмеялись.

Внутри, за живой изгородью сад был тихим и вязким от утреннего тепла, будто здесь был совсем другой мир, отрезанный от остального.

И всё тут было совсем не так, как снаружи, у людей. Не было ровных грядок и идеально постриженных кусов – зато царил живой, свободный порядок, в котором каждое растение занимало место, отвоёванное им самим. Алиса шла следом за дедом и узнавала знакомые уголки – но каждый раз они оказывались чуть другими, как будто сад за несколько месяцев, которые они не виделись, сам по себе перестроился.

У самой калитки, обтянутой вьюном, рос сизый куст с колючими ветвями – бабушка почему-то называла его «монахом». Дальше, вдоль дорожки, тянулись кривые грядки с пряными травами, а у покосившейся шпалеры вдоль ниток вверх тянулись плети жёлто-оранжевых помидоров, подвязанных старыми лоскутами – и запах от них был такой, что кружилась голова.

Рядом, под сеткой, отлёживалась бахча – дед, каждый раз проходя мимо, наклонялся и проверял арбузы, постукивая по ним пальцем, и что-то беззвучно шептал – как заклинание.

— Дедушка, — позвала Алиса. — А зачем ты по арбузам стучишь?

— Как зачем?! — удивился дед. — Должны же мне когда-нибудь в ответ постучать!..

Абрикосовое дерево росло на самом солнцепёке, у старой каменной стены – некогда чужеродной, но уже вросшей в этот зелёный лоскут земли – и было похоже не на дерево, а на зелёный шатёр. Под его нижними ветками, в тени, пристроились два старых кресла и стол из потёртых, щербатых досок, а сбоку, цепляясь за стены, дико и свободно лезли вверх виноградные лозы – и не было им числа.

— А это что? — Алиса ткнула пальцем в невысокое дерево с гладкими узкими листьями.

— А я ж тебе вроде говорил уже? — спросил дед. — Или нет? Не помню… Инжир это. В этом году дурит, вообще плодов нет. Лист красивый, разве что…

— Может, ему просто одному скучно? — предположила девочка.

— Абрикосу вот нескучно, а этому, понимаешь, скучно! — деланно возмутился дед.

— Абрикос привык к одиночеству, он давно тут стоит.

Дед прищурился и глянул на дерево, как на старого знакомого, с которым они много лет обходились без лишних слов.

— Да, — кивнул он. — Абрикос у нас сам по себе. Я его не трогаю, и он меня не трогает. Иногда вообще кажется, что дерево умнее своего хозяина… Стоит себе и молчит.

Алиса подошла к лестнице, которую дед уже поставил под раскидистой веткой.

— А может, и не молчит, — предположила она. — Просто мы не слышим.

Дед хмыкнул, покачал головой и сунул Алисе в руку пакет.

— Ишь ты, философ. Ну-ка, залезай. Абрикосы сами себя не соберут.

Алиса полезла по лестнице, а дед придерживал, и когда она добралась до верхушки, до самой развилки ветки, то огляделась. Сверху сад был другим – он казался маленьким, но глубоким. Видны были все тропинки, изгородь, тёмная крыша дома и даже пуля, дремавшая под стеной. А над всем этим раскинулось белое выцветшее небо.

— Ну, что видишь? — спросил дед далеко внизу.

Оранжевые шарики висели, прикрытые листьями, и не было им числа.

— Вижу… абрикосы, — выдохнула Алиса.

— Ну, собирай.

Алиса потянулась и сорвала, а затем повертела фрукт в пальцах, придирчиво щурясь, как учил дед.

— Вот этот подойдёт? — спросила она. — Вроде красивый.

— Ты бери не тот, что красивый, а тот, который дозрел, — отозвался дед. — Он сам в руку просится.

Пожав плечами, она стала срывать все подряд и складывать в пакет, а когда решила, что хватит, спустилась с лестницы, прижимая пакет к груди. Дед принял у неё ношу, заглянул внутрь и одобрительно кивнул.

— Хорошо! Мелковатые, конечно, но ничего – через пару недель дойдут. А теперь – отдых.

Они устроились в старых креслах в тени. Дед взял один абрикос и протянул Алисе.

— А помыть? — спросила та.

— А ты дохни на него, да об кофту вытри.

Алиса так и сделала, а потом надкусила – и брызнул сок. Засмеявшись, она утёрлась плечом.

— Ну? — спросил дед.

— Вкусно.

— А то ж! С дерева – это тебе не с прилавка.

Пришла пуля, улеглась у ног и высунула язык, а сад тем временем наполнялся шелестом листвы и гулом пчёл, наметившим сюда тропу от фермы соседа, и было тихо и спокойно. Распробовав персики, Алиса вдыхала ароматы сада, к которым никак не могла привыкнуть, а дед поднялся и сказал:

— Пойду-ка гляну, что там с кукурузой.

— Можно с тобой? — Алиса вскочила.

— А куда ж ты денешься.

Они направились к дальней грядке, за которой начиналась самая дикая часть сада. Там, у кривого забора, росли подсолнухи, а за ними – кукуруза, высокая, но вся какая-то взъерошенная.

— Видала? — Дед махнул рукой на кривой початок. — Это не кукуруза, а недоразумение какое-то.

— А почему?

— Потому что я её пожалел, наверное. Поливал, как дурак, а она решила, что можно лениться.

— Все растения нужно поливать, — наставительно заметила Алиса.

— Верно. Сегодня мы с тобой этим и займёмся. Растения – они ж как дети. За ними надо глаз да глаз, но чуть слабину дашь – всё, на шею садятся…

— А дети, значит, ленятся, если их кормить?

— Ну а я тебе про что?! Ну да ляд с ней, с кукурузой. Пошли…

Взяв девочку за руку, он миновал кукурузу, колючий куст, и они оказались у деревянной дверцы в живой изгороди – старой и выцветшей, даже без ручки. Достал из кармана ключ и протянул Алисе.

— Когда ты была совсем маленькой, мы с тобой постоянно сюда ходили, — сказал он. — Ты всё хотела увидеть, где кончается сад. Каждый раз как будто заново.

Алиса осторожно взяла ключ, как хрупкую драгоценность, сунула его в замочную скважину и провернула с ощутимым трудом. Дверь скрипнула и отворилась, а за ней предстало поле – сухое, огромное, уходящее вдаль, где на горизонте крошечным частоколом виднелась лесополоса из тополей.

Здесь, за дверцей, всё было иначе, и даже воздух показался Алисе другим – суше, резче, горячее и с отчётливым привкусом пыли. Трава здесь росла как попало – пучками и редкими островками, – а между ними проглядывала сухая, потрескавшаяся земля.

Дед вышел следом и прикрыл дверцу, а та скрипнула, оставив щель.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты видишь, где заканчивается сад.

Алисе огляделась.

— Где заканчивается сад, там начинается поле, — заметила она.

— Вот и я о том же, — хмыкнул дед.

Они пошли вперёд по сухой земле, шелестя травой, и кое-где валялись плоские камни, а кое-где вспучивались кочки. Алиса наступала на них, как на островки, а дед шагал рядом, заложив руки за спину. В стороне лежали ржавые железяки – то ли остатки плуга, то ли ещё какого механизма, – а поле сперва поднялось вверх, как волна, а затем они оказались на его гребне.

И Алиса увидела его.

Не на краю поля, а в самой его середине, скрытый за приземистым холмом, стоял комбайн. Старый и громоздкий, он не казался мёртвым – ветер перебирал бурьян у него в колёсах, и от этого чудилось, что машина дышит.

Алиса остановилась.

— Ого, — выдохнула она. — А я его раньше никогда не замечала.

— А мы раньше сюда и не ходили, — сказал дед и остановился.

Он тоже смотрел на комбайн – долго и пристально.

— А почему он здесь? — спросила Алиса.

— Это, звезда, такой же житель здешних мест, как и я. Мы с ним сюда пришли одновременно.

Она подошла ближе. На лестнице, что вела в кабину, сидела маленькая птица. Завидев людей, она мотнула головой, вспорхнула и скрылась в небе, а Алиса провела ладонью по раскалённому крылу. Краска зашелестела и сухими чешуйками осыпалась из-под её пальцев.

— Он сломался?

— Нет. Он отдыхает.

— Отдыхает? — переспросила Алиса.

Дед обошёл машину, постучал носком ботинка по колесу и сказал:

— Когда-то на этом поле росла пшеница, а потом поле перестало быть нужным. И он – тоже перестал, но… стал частью поля. Ну а я не стал их разлучать.

Алиса не поняла, о чём он, но ей почему-то стало грустно – только не от слов деда, а от того, как он их произнёс. Говорил он про комбайн, а ей почему-то казалось, что на самом деле про себя – спокойно, без сожаления, будто оно давно уже выгорело внутри него, оставив после себя пепел. Так говорят о вещах, которые принимают после долгой борьбы – и от этого было не легче, а, наоборот, тяжелее.

Она снова посмотрела на комбайн. Краска местами пошла пузырями от солнца, а кое-где вообще слезла, остекление кабины помутнело, а на раме вновь сидела та же самая птица – только теперь с другой стороны. Как иногда птицы сидят на спине у спящего бегемота.

— А можно туда? — спросила она и кивнула на кабину.

— А не боишься? — прищурился дед.

— Нет.

— Ну, тогда полезли.

Он подошёл к лесенке, со скрипом опустил её нижнюю часть, подёргал – держится ли, – а затем отступил на шаг. Алиса поднялась, по-хозяйски взялась за поручень и потянула дверцу. Та поддалась нехотя, с усталым железным стоном, и в лицо пахнуло ржавым раскалённым воздухом.

Алиса скользнула на потрескавшееся от времени кожаное сиденье и положила руки на руль – широкий, облезлый и очерствевший. Дед остался снаружи, опёршись локтем на ступеньку.

— Ну как там? — спросил он.

— Высоко, — сказала Алиса. — И видно далеко.

Она смотрела через мутное стекло вперёд, туда, где поле поднималось к горизонту и обрывалось в небо. Где-то далеко, у самой кромки, стояли тополя – маленькие, как спички, – а между ними и комбайном не было ничего, кроме сухой травы, ветра и трёх теней – её, дедовой и комбайна.

— Я раньше думала, что поле совсем пустое, — сказала Алиса.

— Поле никогда не пустое, звезда, — отозвался дед. — А теперь вот ещё и не одинокое.

— Дедушка, а ты скучаешь? — спросила она.

— По чему?

— Ну, по тому времени, когда оно было ещё нужное.

Он помолчал немного, и было слышно, как ветер пролетел над кабиной, хлестнул по бурьяну, а где-то внизу тихо звякнул металл.

— Скучать по времени – это всё равно, что тосковать по дождю, который уже прошёл, — сказал дед. — Было когда-то свежо, да только вода уже вся в землю ушла.

Алиса посмотрела на него сверху. Дедушка стоял внизу, приставив ладонь к глазам, и не выглядел ни грустным, ни уставшим. Ей казалось, что сейчас он странным образом чувствует себя на своём месте.

— А если я вырасту, — сказала она, — ты будешь скучать?

— Я и так скучаю, звезда, — ответил он. — Каждый день.

Алиса замерла и подумала, что дед только и ждал, чтобы эти слова вышли на волю. Ждал-ждал – и наконец дождался. А она выбралась из кабины, спустилась по лесенке и встала рядом. Дед аккуратно закрыл за ней дверцу, прижал поплотнее, защёлкнул на задвижку, чтобы не болталась – и в последний раз оглядел комбайн.

— Айда домой, — сказал он. — Нас уже, поди, с собаками ищут…

* * *

Обратно они шли молча, и дед поначалу что-то насвистывал – тихо, без какой-то мелодии, – а потому и вовсе перестал. Алиса держалась рядом, и ей всё казалось, что поле провожает их. Не взглядом, а… дыханием – тёплым, подталкивающим в спину.

Дверца в сад скрипнула, закрываясь у деда за спиной, и здесь всё было то же, что и полчаса назад, но Алиса смотрела на всё это уже иначе. На абрикосовое дерево, под которым они сидели, на вьюн, обтянувший кусок каменной стены, на тропинку с вытоптанной сухой травой. Всё это было живое и тёплое, и теперь казалось частью чего-то намного бо͐льшего, чем этот сад.

Дед с пакетом абрикосов пошёл вперёд и скрылся у задней двери в дом, а Алиса остановилась под окном своей комнаты поправить шнурок. И тут, сквозь тихое квохтание кур из курятника, что притулился под стеной сарая, услышала голоса – только не из дома, а со стороны крыльца, за калиткой, где стояла скамейка. Мама и папа. Алиса прокралась к самому углу дома, присела и замерла.

… — Нельзя было с ней так, — говорила мама. — Она ни в чём не виновата.

— Знаю, Люб, — тихо ответил отец. — Сама же знаешь, приказать всегда проще, чем договориться. А я на секунду забыл о том, что… о том, как обещал себе быть другим.

— Обещания… — Мама вздохнула. — Сколько мы за свою жизнь даём обещаний… Себе, другим… А потом постоянно их нарушаем, и в какой-то момент уже перестаём это замечать, чтобы не сойти с ума.

— Вот и получается, что взрослый – это всего лишь то, что со временем осталось от ребёнка.

— Да брось, Дим, — с сомнением протянула мама. — Ты говоришь так, будто ничего не приобрёл.

— Я потерял самое главное, — сказал отец. — Я перестал понимать детей, потому что ребёнка во мне почти не осталось. А знаешь, что убивает ребёнка во взрослом?

— Что?

— Ожидание. Ожидание отпуска, ожидание зарплаты, ожидание выходного… Лето из девяноста дней превращается в три зарплаты, а год из двенадцати месяцев – в три недели отпуска… Мы, будучи детьми, когда-то надеялись на чудо, а теперь сидим в ожидании подачки от жизни.

Отец замолчал. Стало слышно, как где-то под крышей шумно завозилась и коротко заголосила птица – то ли взрослая, то ли птенец.

— Пообещай мне… — Мама осеклась.

— Люба…

— Пообещай, что изо всех сил постараешься продлить её детство. Чтобы её жизнь не превратилась в бесконечное ожидание, о котором ты говоришь.

Голос мамы был тихим и спокойным, будто она давно обдумывала то, что сказала. Отец же долго не отвечал, а потом скрипнула скамейка – кажется, он подался вперёд, уперев локти в колени.

— А я всё ждал, когда ты скажешь что-то подобное, — глухо произнёс он. — Дождался… Ещё этот Отеро со своими сраными амбициями… Как же всё это невовремя, одно к другому… А ведь парни на меня рассчитывают. Если я не пойду, я предам не только их. Я предам всех, и вас в том числе.

Мама молчала – и это молчание длилось так долго, что отец не выдержал:

— Люб, ну не молчи. Скажи хоть что-нибудь.

Она отозвалась не сразу – пробормотала через силу:

— Мне нечего сказать тебе кроме того, что ты и так знаешь.

Отец вздохнул, и скамейка скрипнула вновь.

— Я не знаю, что правильно. Я вижу шанс изменить всё к лучшему, сбросить с нас всех это колониальное ярмо, но…

— Ты же сам знаешь, кто такой этот ваш лидер профсоюзов. Мафиози…

— Да, но он заботится о людях.

— Из чистого альтруизма? — усмехнулась мама. — И с каких пор ты в это веришь?

— Иногда я думаю, что не знаю, во что мне верить.

— Зато я знаю. Ты хороший отец, Дима, и я в этом никогда не сомневалась. Но сейчас ты не с нами. Ты всё время где-то…

— Я здесь.

— Телом. А душой – со своими ребятами и с этим Альбертом Отеро.

Он не ответил. Лишь сухо кашлянул, будто в горле застряло то, что он не решился сказать.

— Ты волен поступать так, как посчитаешь нужным, — сказала мама наконец. — Но не забывай о том, что она ждёт тебя. Даже когда ты рядом.

Снова воцарилась тишина. Затем зашуршала одежда – мама поднялась. Алиса услышала её шаги, но не в сторону дома, а к калитке, ко входу в сад, и замерла, боясь, что мама сейчас войдёт и увидит её.

Но мама не вошла. Остановилась у изгороди, и было слышно, как она дышит – ровно, но с усилием, будто ей не хватает воздуха.

— Я не знаю, как будет, — донёсся голос отца.

— А я и не спрашиваю, — ответила мама.

И тут Алиса сорвалась с места, хрустя кустами и приминая траву – прочь, вдоль стены, чтобы не встретить ни маму, ни папу. Она знала – этот разговор, который она не должна была слышать, ей нужно будет отныне держать внутри себя.

Стараясь не дышать, она обогнула дом со стороны сада и проскользнула внутрь через заднюю дверь. Внутри было прохладно и тихо. Алиса на цыпочках пробралась к себе в комнату, закрыла дверь и села на кровать, не снимая обуви…

Сколько прошло времени, она не знала. Просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку, когда скрипнула дверь, и вошла бабушка.

— Ты что, всё время тут пряталась? — удивилась она. — Дед пришёл – и дрыхнуть. Я – сюда, а тебя нет. А теперь вот появилась… Идём обедать.

— Не хочу, бабуль, я абрикосов наелась, — сказала Алиса.

— Абрикосы – не еда. Пошли.

Бабушкин тон не терпел возражений, поэтому Алиса встала и послушно вышла из комнаты следом за бабушкой. В кухне было ещё не прохладно, но уже свежо – солнце перестало лупить в окна и скрылось за сараем. На столе стояла кастрюля, накрытая полотенцем, и две тарелки. Бабушка налила суп, поставила тарелку перед Алисой и уселась напротив, подперев щёку рукой.

— Ешь давай, — сказала она. — А то сидишь, как потерянная.

— А мама с папой где? — спросила Алиса, без энтузиазма ковыряясь ложкой в тарелке.

Откуда-то появилась Белка – чёрно-белая поджарая кошка – и принялась крутиться под бабушкиным стулом, хвост торчком.

— Отец на улице, в машине вашей ковыряется. А мать прилегла… Белка, только не говори, что ты опять жрать прискакала!

Бабушка, крякнув, поднялась, достала из холодильника пакет с молоком и наполнила блюдце. Поставила его рядом с полупустой миской, и кошка, благодарно мурлыча, принялась лакать.

— Вы чего все не свои-то сегодня? — спросила бабушка, нахмурившись. — Утром ещё ничего были…

Алиса пожала плечами:

— Я не знаю. Устали, наверное.

Бабушка вздохнула и больше уже ничего не спрашивала. А вскоре из глубины дома, поскрипывая половицами и громко зевая, появился дед. Он постоял в дверях, почесал грудь через майку, взглянул на Белку, что уже вылизывала блюдце, на бабушку, на Алису, и объявил:

— Ну что, звезда, одевайся да пошли. Кукуруза сама себя не польёт.

— Дай ребёнку поесть, поливальщик, — не оборачиваясь, бросила бабушка.

— Так она ж вроде доела уже.

Алиса молча отодвинула тарелку, потому что есть и вправду больше не хотелось.

— Ну вот, значит, и поливальщица готова. — Дед подмигнул. — Пойдём.

Дед накинул рубашку, и они вышли на улицу. Тени стали длиннее, и от этого двор казался больше, чем днём. Откуда-то с грядок доносилось жужжание, а над головой, высоко-высоко, проступали белые следы от самолётов. Много-много прямых полосок, будто кто-то расчертил небо мелом.

У машины, на обочине напротив сарая, возился отец. Капот был поднят, и папа, склонившись над двигателем, погрузил в него обе руки. Завидев их, он выпрямился, провёл по лбу тыльной стороной ладони и мотнул головой:

— Вы куда это?

— Кукурузу поливать, — отозвался дед. — Алиса у нас теперь за старшую.

— Ну-ну, — усмехнулся отец, взгляд его на секунду задержался на дочери, но он ничего больше не сказал и снова полез под капот.

Алиса хотела помахать ему, но не стала – дед уже тянул её дальше, к сараю. Оказавшись внутри, они нашли два ведра, и одно из них взяла Алиса.

— Воду из колодца наберём, — сказал дед. — Только ты будешь носить по половине, а то надорвёшься.

— Да я и целое подниму, — заявила Алиса.

— Целое она поднимет, — хмыкнул тот. — Я в твои годы тоже всё поднимал, а теперь мне спина «спасибо» говорит.

Они дошли до колодца, и дед опустил ведро на цепи в темноту, а Алиса крутила ручку. Внизу булькнуло, ведро потяжелело – Алиса стала налегать изо всех сил, и вскоре снизу показалось словно бы блестящее блюдце – тёмное, холодное, с ароматом стылого железа.

Воду носили вдвоём. Дед выливал её то под один куст, то под другой, а Алиса – на грядку, где росла чахлая кукуруза, и дед цокал языком:

— Вот сюда, под самый корешок. Она ж не листьями пьёт!

Алиса старалась, вода уходила быстро, и земля у корней становилась тёмной, почти чёрной. В этом было что-то правильное, будто этот странный, накренившийся мир с каждым вылитым под корни ведром понемногу вставал на место…

А когда Алиса уже закончила с кукурузой, полила абрикос и инжир, и теперь занималась колючим ягодным кустом на повороте, пытаясь подлезть к его корням так и этак, на дорожке, со стороны дома, показалась мама. Она шла медленно, но ровно, и на плечах у неё лежала её любимая шаль – лёгкая, с длинными кистями. Алиса сразу перестала лить и опустила ведро на землю.

— Можно к вам? — спросила мама.

— А то ж! — отозвался дед. — У нас как раз вакансия – инспектор по поливке. А то эта вон, главная, только под ноги себе норовит!

Алиса смутилась, а мама улыбнулась и подошла ближе.

— Ты сегодня все колючки пересчитала? — спросила она, кивнув на ягодный куст.

— Я, может, его вообще поливать не буду, — буркнула Алиса. — И он сам будет виноват. Колется.

— Может, ему так и положено, — заметила мама. — Иначе как ему защищаться?

Дед, отставив ведро, выпрямился и потёр спину.

— Ну, я, пожалуй, пойду, а то поясница уже завела свою песню.

Он ещё раз оглядел грядку, подмигнул Алисе и зашагал к дому, а мама подняла его ведро, взвесила в руке и сказала:

— Ну, показывай, что осталось.

— Да почти всё уже, — Алиса завертела головой, оглядывая результаты их с дедом работы. — Только вон тот угол.

— Тогда пойдём, — предложила мама. — Вместе.

В саду было по-вечернему свежо, где-то за изгородью уже распевались сверчки, а Алиса с мамой сходили к колодцу, набрали полведра и вернулись в сад. В самом дальнем углу стоял старый кривой куст смородины.

— Это кто же у нас тут такой чахлый? — спросила мама, оглядывая угол.

— Смородина, — сказала Алиса. — Дедушка говорит, что она как бедный квартирант. Не жалуется, не сидит тихо и ничего не даёт.

Мама поправила шаль на плечах, кивнула и протянула руку.

— Тогда ей обязательно надо дожить до ягод.

Взяв ведро, она аккуратно полила землю под самым корнем, дождалась, когда вода уйдёт в почву, а затем долила остатки. Потом они постояли, глядя, как земля потихоньку высыхает, а с другой стороны сада лохматые подсолнухи, казалось, смотрели прямо на них – солнце уже скрылось за оградой, клонясь к закату.

— Всё, — сказала Алиса.

— Всё, — повторила мама.

И вдруг, будто невзначай, взяла дочь за руку.

— Прогуляемся? — тихо спросила она.

Алиса кивнула, и они вышли через калитку. Тень от сарая стала совсем длинной, а папа уже лежал под машиной с фонариком, проверяя подвеску. Алиса с мамой пошли по тёплой грунтовке, розовой от заката, и песок, остывший после дневной жары, мягко похрустывал под подошвами.

Мама шла, чуть запрокинув голову, и смотрела на небо.

— Необычно много их сегодня, — протянула она. — Всё летят и летят куда-то.

— Папа говорил, что эти полоски – это кристаллы льда, — отозвалась Алиса.

— Это как тёплое дыхание на морозе, — кивнула мама. — Очень горячий и влажный выхлоп почти сразу замерзает… а ведь там сейчас, наверное, минус пятьдесят.

Алиса вдруг подумала о том, что никогда не бывала на морозе. Она родилась здесь, на жарком Пиросе, и всю жизнь тут прожила. А ведь есть места, где круглый год холодно…

— Мам, а ты когда-нибудь была на морозе? — спросила девочка.

— Я несколько раз бывала зимой на Земле, — ответила та. — И видела снег. Это… было удивительно. Из него можно строить целые дома, но стоит только температуре перевалить через ноль, как он тут же распадается и исчезает. Такой могучий… и хрупкий одновременно.

— А у нас мальчики в классе говорили, что в прошлом месяце целая планета замёрзла, — сказала Алиса почти шёпотом. — Что кто-то её заморозил специально.

Мама промолчала, и было видно, как на лице её борется желание оградить дочь от таких вещей с чем-то другим – с какой-то пронзительной честностью. И честность победила.

— Я тоже слышала о таком, — медленно проговорила мама. — Но на такое способна только стихия. И мы, увы, перед ней бессильны.

Они тем временем добрались до гребня холма, где дорога давала поворот и уходила прочь. Обернулись. Дом стоял в низине, посреди поля, и окна в нём уже горели. Солнце перестало окатывать лучами сарай, погрузив его в тень от холма, рядом с ним стоял тёмный силуэт их «Райно», а по дороге тем временем в их сторону мчалось тёмное пятно.

Громко топоча, лоснящаяся, коричневая, с высунутым языком, собака пронеслась мимо них, поднимая пыль, пробежала ещё немного и свернула в заросли. Тут же из жухлой осоки брызнула птица, подняв крик.

— Явилась, охотница, — засмеялась мама.

— А потом всё дедушке расскажет. Где мы были, куда ходили…

— Тогда не будем отходить слишком далеко, — предложила мама. — Останемся тут.

Алиса всё поглядывала наверх, где далеко-далеко всё новые точки рисовали белые линии – все они летели в одну сторону, – и думала о снеге, о льде и о том, какой огромный и холодный мир вокруг – буквально над головой.

— А если и у нас так же похолодает? — спросила Алиса, и мама посмотрела на неё сверху вниз – внимательно и серьёзно.

— Тогда мы сошьём тебе куртку, — улыбнулась мама. — И будем играть в снежки.

Алиса ещё раз посмотрела вниз, на светящиеся окна, а потом развернулась. В другой стороне, над дальней кромкой, за которой была ещё одна кромка, и ещё одна, и совсем уже далёкая, тающая в дымке, солнце уходило за землю – огромное, раскалённое докрасна и дрожащее. Небо над ним было персиковым – и полосы от самолётов в этом небе казались шрамами.

Они молчали. Пуля присела тут же, высунув язык, и, казалось, понимала всё без слов.

И вдруг Алисе захотелось остаться здесь, рядом с мамой, навсегда, зная, что там, внизу, их ждёт бабушка, и всё хорошо. Зная, что можно просто вернуться, а можно просто остаться и смотреть на закат – что можно выбрать. Ведь если можно выбрать – значит, можно что-то изменить. Хотя бы самую малость…