Дом творчества «Харламов ручей», или Лиловая кружка-2

ПРЕДИСЛОВИЕ

Почему эта книжка так странно называется — во-первых, «Дом творчества “Харламов ручей”», а во-вторых — «Лиловая кружка-2», словно второй сезон какого-нибудь телесериала? А она и есть «второй сезон» — только не телевизионного сериала, а газетно-сетевого, который мои «френды» и визитёры моих аккаунтов в соцсетях читали в конце лета и в начале осени 2019 года. Вот для них-то как раз ничего странного в заглавии нет: они уже явно догадались, что автор, рассказавший им полгода назад трагикомическую историю о том, как он служил охранником в одном из колпинских магазинов сети «Строитель», что на улице Веры Слуцкой, вновь куда-то устроился и притащил с собой, вопреки им же для себя установленному правилу, свою лиловую кружку для чая и на новое место работы.

Так и есть! А правилу я изменил исключительно потому, что решил: лиловая кружка станет сопровождать меня всюду, пока я буду жить в жанре «журналист меняет профессию». А как только «вынырну», бог даст, из него, и водворюсь вдругорядь в какую ни то редакцию, чтобы вернуться в сладостно-задушительные объятия тёти Журы, вечными любовниками коей мы, скрипторисы, остаёмся по гроб жизни (а не исключено, что и за гробом!), так и поменяю кружку — ибо закон, самим художником над собою признанный, должен соблюдаться неукоснительно.

Кстати, первоначально этот новый сериал так и назывался — просто «Лиловая кружка-2»; под этим заголовком он публиковался сериями в соцсетях. Но, завершая его, я заголовок переменил, поскольку моя стоянка стала для меня по существу импровизированным домом творчества, которому я дал название «Харламов ручей», ибо живописный ручей именно с таким именем, с поросшими ивами и берёзами берегами протекает параллельно северной стороне ограды моей стоянки.

ПРОЛОГ

Поставив точку в рукописи «первого сезона» моей «Кружки», я вяловато занялся её пристраиванием в издательства. Что из этого вышло, я и сам толком не знаю: вроде бы в парочке издательств посулились об этом годе её выпустить в свет, но как-то слишком общо, так что утверждать наверное остерегусь. Поэтому я сам её издал в электронном виде: вот тут (https://bookscriptor.ru/books/lilovaya-chashka) её можно в этом виде купить, если 200 целковых не жалко.

Да я, по совести сказать, не особо и педалировал — писать ведь куда интереснее, чем написанное пристраивать — и почти тотчас засел (а вернее — залёг, ибо пишу, исключительно лёжа на диване, возложив ноутбук на пузо и подпирая его монитор коленями) за другой газетно-сетевой сериал — «Записка на чеке», который мои френды и визитёры тоже читали на закате календарной осени (ибо осень погодно-климатическая продолжается в Питере и его предместье — Колпине, где я обретаюсь, уже, когда пишутся эти строки, шестой аккурат месяц).

Если, перефразируя Льва Толстого, в «Лиловой кружке» я любил мысль производственную, то в следующем своём творении — расследовательскую. Отлюбил её — и тоже стал пытаться приткнуть в издательство, и тоже с неопределённо-личным, что русское предложение, результатом, как помните у дедушки Крылова: «По улицам слона водили...»? То ли выйдет, то ли нет... Посмотрим. Да и не больно-то неймётся, в том числе и по очень простой причине: вряд ли бумажную книжку купило бы больше людей, чем прочитало её в соцсетях.

А фоном к этому весёлому и радостному труду, по ходу которого я нашёл двух дорогих мне людей — выдающихся женщин, которые сделали меня в ужасно далёкой нашей с ними молодости тем, что я, собственно, есть (к счастью, обе они живы, хотя в разной степени благополучны и здоровы), была повседневная жизнь. Так уж конституировалось в последнее время, что жизнь эта состоит у меня из обожания моего внучка Ярославчика и надсадных поисков работы ради добывания средств к существованию. Две эти ипостаси тянут канат на себя, но ни одна из них пока не имеет верха, и я чувствую себя этакой биоштангой с двумя равновесными блинами, что хоть и пригибают меня порядком, но зато придают устойчивость.

Ещё в августе, когда я только затевался с поприщем магазинного охранника, мелькнула шалая вероятность после сентябрьского единого дня голосования, в ходе которого одна депутатская шваль в Колпине должна была сменить, хотя бы частично, другую, и если эта смена окажется не кардинальной, то создания, когда депкорпус отойдёт от встряски и протрезвеет после банкетов по этому случаю, муниципального ГУПа в виде хозрасчётной газеты — здравой за свой счёт, в отличие от существующей забубённо-самохвальной на кошт налогоплательщицкий. Первое упование оправдалось — депутатская камарилья обновилась всего лишь наполовину, но и в обновлённой половине все, кроме, троих неофитов, оказались из того же самого едросовского стойла, что позволило сохранить стабильность бытования прежнего колпинского руководства. Второе же накрылось медным тазом: выжившее, не чуя под собою города, его прежнее начальство то ли от счастья, то ли от ужаса по поводу этого самого счастья и думать забыло о прежних намерениях учредить газетный ГУП. К концу октября это стало окончательно ясно, и надежды мои потешиться с тётей Журой на колпинских муравах тогда же пали, как некогда гласные звуки, обозначавшиеся досель на письме буквами «ер» и «ерь».

И вошёл я в зиму, как канцеляритно выражается чиновьё, с вакансиями продавцов, всё тех же охранников, сторожей и автозаправщиков, которые ещё мог бы теоретически занять, если бы не 67-летний возраст, наряду с совсем уж далёких от меня токарей-пекарей. Рассылал резюме, сам над собой мысленно потешаясь, где не было и в принципе быть не может ничего, способного убедить «хэдхантеров», как теперь величают кадровиков, что лучше меня, если даже закрыть глаза на мой предгробовой, с их точки зрения, возраст, никто не продаст, не посторожит и не зальёт в авто бензина. Единственный мой очевидный плюс — что трезвенник, но он, при всей его как будто бы привлекательности, как оказалось, тоже не особо впечатлял охотников за бедолажьими головами.

Сколько ни просил знакомых колпинцев, да и петербуржцев помочь мне с работой, все остались глухи. Правда, в конце января одна коллега подбросила двухтысячную в месяц работёнку, но больше, сказала, не жди: достал я её уж больно, и решила — лучше уж пусть у меня не будет этой пары тысяч, чем ей лишиться синекурно-непуганного спокойствия. Она по-своему права, так что я не обиделся. Но я терпеть не могу, когда в моей профессии копошатся факультативно и любительски — и тут уж со мной ничего не поделаешь...

Побил челом даже двум влиятельным в Колпине дамам. Начальник отдела информации, массовых коммуникаций и молодежной политики администрации Колпинского района Надежда Осипова, правда, товарищески отозвалась мгновенно, но помочь ничем не смогла — спасибо, что хоть пообещала «иметь в виду». А депутат питерского ЗакСа от Колпинского района Елена Киселёва даже и отзываться не стала, перепоручила помощнице. Та позвонила мне и довольно брезгливо сказала, что «они» вообще-то ищут фотографа. А узнав, что я не фотограф, потеряла всякий интерес: «Мы же вас не знаем — так почему должны вам помогать?». Разумеется, не должны — тем более, что я зарегистрирован в Центральном районе Питера, так что даже не избиратель сей предстоятельницы петербургского закона.

Так и прошла почти вся календарная зима, больше похожая на питерскую же осень и на ташкентскую зиму, какой та была в моё время, пока вдруг что-то в мироздании не сместилось. Натыкаюсь в середине февраля на одном из сайтов, предназначенных для поисков работы, на ничем не приметное объявление о стопятьсотой вакансии: нужны сторожа на автостоянку, подпись — Станислав. Конечно, есть телефон. Сразу звоню, правда, без особой надежды, оставив её, особую, как всяк сюда, в преисподнюю унизительного поиска работы в свои отнюдь не юные годы, входящий. Называюсь — и сразу предупреждаю:

— Только мне 67 уже! Хотя я и здоров и бодр.

И вдруг слышу в ответ:

— Да это не имеет для меня значения, Александр Васильевич.

Тепло стало.

— Как же вас-то по батюшке — просто по имени неудобно?

— Станислав Владимирович, — не рисуясь и не жеманясь, отвечает красивый баритонистый голос, ложно внушивший, что мой собеседник вряд ли столь уж кардинально моложе меня.

Был четверг; он приглашает меня в субботу на стоянку для личной встречи. Всё ещё не веря, что это реальность не субъективная, спрашиваю адрес.

— Октябрьская, 59.

— К каким часам желательно прийти?

— Жду в середине дня.

Положив трубку, ныряю в интернет: а адрес-то на углу Октябрьской и Ремизова. Смотрю фото со спутника: да, вот на самом углу та вроде бы стоянка: видны автомобили.

Через два дня прихожу около часа пополудни на адрес: автомобили есть — никакой платной стоянки нет... Ну, думаю, либо она где-то во дворе, либо на другом конце 59-го дома, уже чуть не напротив махины-ТРК «Ока».

Нет ни там, ни там. Однако!.. Делать нечего, звоню Станиславу Владимировичу.

— А стоянка на другой стороне улице, в поле! — бодро отвечает он.

Напротив и впрямь небольшое полечко — промеж проезжей части улицы и Харламова ручья, что впадает малость восточнее в Комсомольский канал. Но и там ведь никакой стоянки!

Однако приглядевшись в просветы мелькающих автомашин, улавливаю в том полечке какое-то шевеление: вон пара рабочих никак мастрячат невесомую, что та паутина, проволочную загородку. Перехожу Октябрьскую — и к ним:

— А где же тут Станислав Владимирович?

— А вон, — машут в направлении «Оки», — трактористом руководит.

Вдали и впрямь жёлтый бульдозер ровняет гравийный настил. Обходя лужи и грязь от дождя, прошедшего ночью, наконец добираюсь до противоположного конца будущей автостоянки, территория коей покамест даже не целиком огорожена. Навстречу уже идёт молодой мужчина.

— Станислав Владимирович? — не вполне уверенно уточняю я.

— Да, — отвечает мне уже знакомый баритонистый голос, которому способнее бы принадлежать человеку средних лет.

— Вот уж не думал, что стоянка-то новая! — говорю. — Рассчитывал увидеть матёрую, верчу головой — и не вижу.

— Завтра к вечеру будет готова, — заверяет мой будущий работодатель, поворачивается к трактористу, с которым прервал из-за меня обсуждение алгоритма работ, согласовывает его и снова — ко мне: — Вот тут поставим будку, будет тепло, электричество, чайник и всё, что нужно. В понедельник я вас всех троих соберу — подобрал и остальных двух сторожей, и мы распределим смены, обговорим все детали, порядок работы. Вы окончательно насчёт себя решили?

— Естественно!

— Тогда я прекращаю поиск кандидатов — и вы тоже больше не ищите работу: будем работать вместе.

Приветливый и деловитый, мне этот парень определённо понравился. В силу своей профессии, которой отдал более полувека, я мгновенно определяю, что за человек передо мной — по первым трём произнесённым им словам — какие они и как сказаны. Чувствую,что и я ему показался, в чём он чуть позже и признался, заметив мимоходом, что научился хорошо разбираться в людях и ещё по моему голосу при нашем первом, телефонном четверговом разговоре понял, что подхожу ему.

Я человек, не склонный к житейской ванили, но все же радуюсь, если взаимоотношения начинаются с взаимной приязни. Как уж там дальше пойдёт, один бог знает, ибо человек, его поведение и поступки — продукт, в значительной степени, среды и обстоятельств. Но начало, по крайней мере, многообещающее.

В понедельник, 17-го, Станислав Владимирович, как и обещал, позвонил часов в 11 утра и сказал, что работы на стоянке пока не вполне завершены — ещё надо провести электричество, так что он соберёт нас, сторожей, всё же во вторник. А когда отключился, в Колпине стеной хлынул дождь! «Накрылась нынче электрика», — подумалось мне, и как в воду глядел: ни во вторник, ни в среду мой молодой работодатель не позвонил. А я его не тревожил, понимая, что дело не только в электрике, но и в получении всевозможных разрешений — тут и стройконтроль, и техконтроль, и прочие ведомства, без чьей визы шлагбаум автостоянки легитимно не откроешь. Но в четверг всё же звякнул ему: исключительно ради успокоения души очень болеющей за меня моей новой квартирной хозяйки, к которой я перебрался сразу после Нового года, обосновавшись теперь на улице Братьев Радченко. Оказалось, уже всё на мази, и собрание сторожей состоится в пятницу — о времени его Станислав Владимирович оповестит звонком на другой день.

Звонок раздался в 10-м часу утра. Условились встречаться в 3 пополудни. Через час хозяин перезвонил и предложил, если есть возможность, подъехать на стояку к часу — он там уже будет.

Ещё далеко не доходя до места, заметил на въезде на территорию стоянки новенькую синюю будку на возвышении с крутой лестницей. Тесновата, конечно, отметил мысленно, переходя Октябрьскую улицу, но лучше работать в ней, чем не работать дома.

На въезде двое рабочих заканчивали монтаж шлагбаума, а чуть в стороне от них — «три богатыря»: директор и два моих будущих сменщика. Знакомимся с ними: мужчины моего возраста, Алексей Иванович и Юрий Иванович. Второй прежде работал на автостоянке, а мы с первым — чайники: я журналист, он — в прошлом теплоэнергетик, год назад перебравшийся в наши палестины из столицы Северного флота — Североморска. Оба — люди симпатичные, приветливые, что даёт надежду на то, что сработаемся.

Сразу, поскольку директор отдал решение этого вопроса нам на откуп, уговариваемся, что менять друг друга будем не спозаранку, а в 10 утра — чтобы нормально выспаться, позавтракать, да и пробки на улицах уже схлынут. Потом поднимаемся в наш синий «скворечник», где вчетвером и стоя уместиться проблема, не то что сидя; впрочем, ни одного стула там пока нет. Директор знакомит нас с документацией, порядком работы, общими и специальными требованиями. Сложного нет ничего, разумеется, но всё же предстоит привыкнуть и втянуться — дело-то для двух из трёх совершенно новое.

Мне первая смена выпала на День защитника Отечества. Как-то она сложится... Рассиживать, как я понял, особо будет некогда в течение всей суточной смены, ну разве что в самую глухую ночную пору, но и всё равно сутки провести не только бодрствуя, но и начеку — просто лишь на первый взгляд. Но я видал работу и потяжелей, так что меня десять таких смен в месяц совсем не пугают. Тем более — после стольких месяцев надсадных поисков работы, которая теперь у меня, к счастью, есть.

НА СНИМКАХ:

● два моих сменщика и директор (справа) уже поджидают меня на пустующей пока стоянке;

● в этом «скворечнике» я и буду работать по десять суток каждый месяц.

1. ТРОЕКРАТНЫЙ САЛЮТ ШЛАГБАУМОМ

И вот этот день наступил. Хмурый, насупленный, по погоде — совсем даже не праздничный, даром, что всеми нами любимый День Советской Армии и Военно-Морского Флота, как я привык его воспринимать, пусть теперь и переиначенный в День защитника Отечества. Тоже, кстати, неплохо, хотя многие старики и плюются. Нынешнее название расширило круг «тостуемых», ибо армия была в СССР хоть, конечно, и всенародно любимой, но всё же относительно небольшой корпорацией внутри обильного советского народонаселения. А защитники Отечества — это ж потенциально любой: хоть женщина, хоть ребёнок, да и всякий штафирка. Кстати, именно штафирки — народное ополчение, во многом, сыграли спасительную роль в обороне Москвы суровой осенью 41-го. А достославный Ижорский батальон, несколько недель отбивавшийся от испанцев у самой околицы Колпина, пока не подошли наши регулярные части! Это же простые слесаря да токаря Ижорского завода, да будут они преславны вовеки веков за спасение Ленинграда. Так что я вовсе не против переиначивания нынешнего праздника в более массовый, ибо и сам, к тому же, штафирка — единственный в роду Жабских: и предки все были военными, и сын мой Михаил. Но от армии всё же не слишком далёкий — как-никак старший лейтенант запаса, кое-что для армии в жизни делавший, ибо 9 лет назад награждён медалью Национальной Ассоциации объединений офицеров запаса Вооруженных Сил (МЕГАПИР) «За офицерскую доблесть». Особенно мне теперь это дорого, что грамоту, вручённую мне вместе с медалью, подписал лично маршал Язов, 25 февраля, когда я дописываю эту серию, вчерне набросанную ещё на первой смене в дежурке, закончивший свой земной путь.

Моя смена началась в 10 утра — так мы со сменщиками, как вы должно быть помните, порешили ещё при первой нашей «соборной» встрече. Толковое всё же оказалось решение! Не надо вставать по утру ни свет ни заря, можно неспешно спроворить все утренние домашние дела и приготовиться к смене — а так бы пришлось этим с вечера заниматься. Вечером накануне я готовился больше морально: до самой полуночи, пока не лёг спать, выглядывал в окно, за которым то лил, то моросил, то скакал по лужам противный дождь, и атеистически ворожил, чтобы это непотребство за ночь прекратилось. И вот вам: в 8 утра, когда проснулся, за тем же окном виднелись уже почти сухие тротуары — а осенний свинец туч трогал мало: они же наверху, а не под ногами.

Те, кто читал мой «первый сезон» «Кружки», может быть помнят, как я прикидывал и так и этак, что взять на смену для прокорма, поскольку не имел в этом ни малейшего опыта: привык за большую часть журналистской жизни есть только дома. Теперь, после августовско-сентябрьской не задавшейся работы охранником в магазине «Строитель» с полуторасуточными дежурствами, необходимый опыт у меня уже был. Приготовил безумно любимую мной, пловно-лагманным азиатом, гречневую кашу, отварил яйца; замороженные блинчики с мясом брать пока не стал — холодильничка махонького, который к весне обещал поставить в дежурке директор, пока ещё нет, могут, думалось, в тепле и расползтись. Хотя, будучи крепким задним умом, думаю теперь, взять всё же стоило — хотя бы парочку, ради эксперимента: до обеда вряд ли совсем уж раскисли бы, тем паче, если б вывесить в пакете за окном дежурки, где бесновался прохладный ветер, а там первыми бы их и съесть. В следующий раз так, пожалуй, и сделаю. Как видите, опыт, даже если и обретается, всё равно требует определённой корректировки.

Главное — лиловую кружечку, символ жанра «журналист меняет профессию» не забыть! Уложил её первой, вместе с ложками, чаем и сахаром. И первой же из предметов личного свойства она заняла место на узком казённом рабочем столе, больше похожем на магазинный прилавок.

Ещё надо будет, открыживал я в сознании, собираясь, купить по дороге питьевую воду, как благоразумно посоветовал бывалый, в отличие от нас с Анатолием Ивановичем, сторож автостоянки Юрий Иванович. Прикинул: двухлитровой бутылки должно на сутки хватить — и прихватил её по пути на работу в «Магните» на Пролетарской. Как потом оказалось, напрасно: накануне директор привёз нам аж пятилитровую баклажку, которая к моему приходу была опорожнена ещё едва ли на треть. Но ничего, и моя пригодится, пусть пока постоит запечатанная: не факт, что начальственное водоснабжение будет иметь продолжение.

Пришёл на работу, по старой привычке, пораньше — и правильно сделал: Юрий Иванович, завершавший смену, бодренький, словно не после бессонных суток, обстоятельно поведал о скорректированных за прошедшие дни служебных указаниях директора, проинформировал об общей обстановке на вверенном объекте, где пока у нас под охраной всего лишь несколько авто, а также о курьёзных частностях. Например, накануне, когда на продуваемых всеми ветрами берегах Харламова ручья штормило конкретно, дважды заваливался на бок наш новенький синенький пластиковый туалет, установленный рядом с дежуркой. Штуковина эта почти эфемерная, куда легче злополучного бесколёсного фургона бедняжки Элли, унесённого однажды канзасским смерчем с далеко идущими для девочки и Тотошки последствиями, а основательно закрепить нельзя: раз в месяц обслуживающая этот сортирец фирма будет его увозить, заменяя порожним. Так что я навещаю теперь сие ретирадное заведение не без трепета: а ну как накроет его в известном процессе девятый вал и вдругорядь повалит — мало того, что сам без посторонней помощи не выберешься, так ведь ещё и оплещет отнюдь не парфюмом...

И вот я остаюсь один, На часах минута одиннадцатого. Впереди 24 часа сторожевого бдения, которое моему организму, весьма непоседливому, ещё надо как-то выдержать. Только в сущности это и представляется мне сложностью вменённой работы; всё прочее — заключение договоров на аренду машиномест, ибо как раз разворачивается договорная кампания для наполнения пока практически пустующей стоянки, выписывание квитанций за принятую арендную плату, расстановка на пустующие места разовых, на сутки, «постояльцев» и самое весёлое — поднятие и опускания шлагбаума — сущие же, согласитесь, пустяки.

С этими мыслями я салютую Дню защитника Отечества и своему дебюту в качестве охранника торжественным поднятием шлагбаума! Всю свою 67-летнюю жизнь мечтал это хотя б разочек сделать, да всё никак не доводилось — а теперь вот я властелин заветной кнопки под рабочим столом аж на целые сутки. И, осознав это, салютую нашим тоненьким изнеженным шлагбаумчиком, не способным всерьёз никого задержать, чистой символикой, уже троекратно!

Только эта субтильная жёрдочка опускается, как появляется и первый визитёр. Олег Геннадьевич, житель дома напротив стоянки пришёл заключать договор на аренду места для своего «фольксвагена Поло». Обмениваемся с ним поздравлениями, начинаю излагать наши кондиции, а он, оказывается, уже заходил накануне и всё про них знает — и про три тысячи за месячную аренду, и про то, что арендную плату надлежит вносить в начале каждого месяца с 1 по 5 число, и даже про то, что если хочет поставить машину уже сейчас, за 7 дней до начала марта, это обойдётся по 100 рублей в сутки — на круг 700 целковых.

— Конечно, хочу, — говорит он и машет рукой куда-то за ворота, где у обочины на Октябрьской, слева от выезда со стоянки, приткнута газель с внушительным фургоном-холодильником.

— Эту?! — изумляюсь я. — Такие большие мы, простите, не ставим...

— Да нет, какой же это фольксваген.., — усмехается Олег Геннадьевич. — Ту, что за ней.

И в самом деле — как же это я так? Принять газель за фольксваген...

Посмеялись, и Олег Геннадьевич идёт загонять своё «поло» на стоянку, а я открываю ему шлагбаум.

Место выбираем вместе. На стоянке после вчерашнего дождя, несмотря на плотный щебёночный наст, кое-где ещё лужи. Не исключено, что там же они будут и после очередного ливня.

— А если сюда? — предлагаю моему первому клиенту «козырное», на мой взгляд, место — в нескольких метрах от туалета в сторону ручья, где щебёнка «намазана» особенно густо.

— Пожалуй, — соглашается Олег Геннадьевич.

Ставит машину, а я начинаю заполнять бланк договора. Писать там немного, лишь самое необходимое, и два экземпляра готовы быстро. Пока Олег Геннадьевич читает и подписывает, выправляю ему квитанцию на оплату семи февральских дней. У него, к счастью, без сдачи: соток в нашей «кассе» ещё маловато. Принимаю фото 3 на 4 для пропуска, который тут же ему и заламинируем — машинка есть! — но чуть позже, когда сможем указать на пропуске номер места. А это случится не раньше вторника, когда на парковочных местах, по обещанию директора, развесят их номера.

Не успел чаю попить — идёт, как потом оказалось, житель того же дома Александр Евгеньевич, примерно моего возраста. У него тоже «фольксваген Поло», и тоже оформляю договор на постоянку, а также принимаю плату и за оставшиеся до конца февраля дни.

— Только я приеду в два часа ночи — такая работа, — предупреждает Александр Евгеньевич. — А будить вас буду в четыре утра.

Смотрю на него с удивлением:

— Будить? У нас не положено спать.

— Ну вдруг.., — смущается мой клиент номер два, как я его мысленно обозначил.

— И потом..., — говорю с заминкой. — Я с пятьдесят второго года. А вы?

— С пятьдесят восьмого.

— Ну так что для нас с вами какие-то четыре утра!

Он смеётся, кивает. Свой своя явно познаша.

Расстаёмся, мне кажется, добрыми, на будущее, знакомыми, в третий уж никак раз душевно поздравляя друг друга с мущинским праздником.

Часы бегут незаметно: не успеешь опомнится, как ещё один час пролетел. Вот и обеденное время уже позади, хотя есть мне ещё вовсе не хочется. Но надо, пожалуй, и очередь отвести, как говаривал в подобных случаях мой дорогой дядюшка Миша, не отличавшийся в старости особенным аппетитом, но, из преклонения перед порядком, радетелем коего всю жизнь был и слыл, не позволявший себе пропускать урочные трапезы.

Каша моя гречневая, уложенная утром в банку горячей, сразу после совокупления со сливочным маслом при коротком томлении прямо в кастрюльке, где и варилась, в этой банке, обёрнутой в дорогу полотенцем, порядочно разомлела и обрела ту пограничную рассыпчатость, когда ещё немного — и консистенция эта перестала бы воодушевлять. Она не холодна, но всё же подостыла. Можно бы и разогреть в микроволновке, но эта бесовская СВЧ-машинка наверняка убьёт мою кашу, а я этого не хочу и потому медленно ем её в оригинале, смакуя каждую ложку. Те, кто опять же читал «первый сезон» моей «Кружки», помнят, надеюсь, что каша моя столь прельстительна благодаря немудрящей хитрости: при начале варке я сыплю в гречку немного толчёных сухих грибов. А иногда ещё и ем её со сметанно-грибным соусом (лучше, по мне, «Astoria», а все эти «Mr. Ricco», «Calve» и даже «Махеев» никуда не годятся — но тут уж дело вкуса, конечно).

Очередной визитёр заглянул уже под моё чаепитие с сушками. А вот поди грядёт и третий, думаю, завидев его у шлагбаума, «фольксваген Поло». Но у Вячеслава Леонидовича оказался «пежо», а сам он и вовсе с Ремизова, что втекает в Октябрьскую напротив нашей стоянки. Оформляем договор, он тоже желает ставить свою машину с сегодняшнего же дня и сразу расплачивается за 7 домартовских дней. И тут вижу старого знакомца — ну как старого, он приходил к нам в субботу как раз после собрания охранников и директорского инструктажа — первым арендатором. Запомнился тем, что ещё дельно посоветовал оборудовать второй выезд на противоположном торце стоянки, что соседствует с «Пятерочкой» и «Созведием» над ней.

— Прямо тут проходит теплотрасса, — пояснил нам тогда Александр Юрьевич. — Так вот когда здесь была ещё прежняя стоянка, которой я тоже пользовался, трубы порой прорывало, ремонтники всё кругом раскапывали — и нам было не выехать.

Наш директор пообещал озаботиться, а Александр Юрьевич — стать первым нашим арендатором. И вот теперь он принёс заполненный дома типовой договор, бланк которого взял накануне у моего сменщика.

Едва поздоровались — действительно как старые знакомцы, следом поднимается по лесенке к окошку дежурки ещё один посетитель.

— Ого, — говорю не без удовольствия, — как приятно: к нам уже очередь!

— Я не в очередь, — ухмыляется «крайний» визитёр, — просто хотел узнать, а вы не слиняете отсюда внезапно, как те?

— Вы имеете в виду прежнюю стоянку? — смекаю.

— Ага! — щерится он — Прихожу однажды утром — а вокруг машин уж и забора нет... Теперь-то такого не случится?

Что ему сказать?..

— Конечно, когда начинать и заканчивать наше присутствие, решает руководство — тут охранник вам ничего гарантировать не может, — говорю. — Но наше руководство вменяемое, всё у него оформлено законно...

— Видите, теперь и договоры подписываются, — встревает Александр Юрьевич. — А те раньше просто тупо брали деньги...

— Ну, дай бог! — удовлетворяется «очередник» и уходит, а я дооформляю договор с Александром Юрьевичем.

— И вы из того же дома напротив! — вырывается у меня, когда просматриваю документ. — До вас уже несколько ваших соседей приходили.

— Понятное дело: те, у кого окна во двор, в нём и ставят, а нам, чьи окошки на улицу, своих машин во дворе не видно. Вот и радуемся, что снова тут стоянка появилась, а то обычно ищешь-ищешь, куда бы машину приткнуть...

— Значит, — говорю, подшивая подписанный им документ в особую папку, — вы из своих окошек будете присматривать за оставленными у нас машинами. А за одно, конечно, и за теми, — улыбаюсь лукаво, — кто их сторожит, как я понимаю?

— Именно! — воодушевлённо подхватывает Александр Юрьевич. — Тут на прежней стоянке такой Денис был охранником — тот, как стемнеет, напьётся и дрыхнет, что пушкой не разбудишь. Так я, видя такое дело в окно, приходил частенько, тряс его за шиворот, мол, собака, это так-то ты сторожишь!

— На этот счёт можете быть спокойны, — заверяю я. — У нас тут стариканы, как я, так они не только не пьют, но даже и не курят.

Постепенно смерклось. Зажигаю по периметру стоянки дежурное освещение. Светильники маленькие, тускловатые: обозначают они только контур нашей территории, а сама она тонет во тьме, только лужи отблёскивают. Не очень мне это по душе: скоро ведь машинам будет не протолкнуться — как-то станут впотьмах разъезжаться...

Выхожу из тёплой, прогретой электрическим тэном до температуры точно по моему вкусу дежурки наружу. Время около 7-и. Впереди вечер, а за ним ночь. Я уже знаю, как её проведу. В светлое время дня писал в промежутках между служебными делами эту вот самую, первую серию моего нового сериала. Немного попишу её ещё и после прогулки. А поздним вечером и ночью, вспомнив молодость, буду читать. И когда ты читать успеваешь, часто спрашивали меня до пенсионной поры, когда дела налезали весь день друг на друга, как ледяные арктические торосы. «Ночью, — отвечал я обычно. — Ночь — резерв интеллигентного человека».

Вот и теперь, решил, прикинусь, пожалуй, интеллигентом и, попивая чаёк, стану читать: сперва глазами, а потом — ушами. У меня на ноуте, в особой папочке «Книги для чтения», заблаговременно, иные — ещё со времён работы охранником в «Строителе», припасены книги на выбор в двух видах. Из тех, что глазами читать, начну, пожалуй, с «Тайны смерти Петра» Юлиана Семёнова — давно собирался, да всё было недосуг, а нынче этого досуга у меня невпроворот — до самого утра. А может быть предпочту другую книжку, тоже давно присмотренную: «Чехов в воспоминаниях современников». Или всё же начать со «Скептического анализа традиционной истории» Льва Шильника? Очень уж мне, историку, если помните, по образованию, не даёт покоя эта тема — чертовщинная скалигеровская хронология, откровенно замешанная на оккультизме и каббале, за которую упорно цепляются почему-то даже вполне себе материалистически мыслящие историки, в том числе, что особо меня диковит, — марксисты. Считаю её главной проблемой исторической науки. Пока тут не возникнет хоть какая-то ясность, собственно строго научного в истории будет по-прежнему с гулькин нос...

Ну а устанут глаза, тут уж можно дать и волю ушам. Для их услаждения у меня тоже три номинанта: книжка смотрителя воронов в лондонском Тауэре Кристофера Скайфа «Англия. Глазами воронов», любопытное исследование Джека Келли «Порох от алхимии до артиллерии» ну и познеровская «Испанская тетрадь».

...Ночь прошла спокойно. Ветер не бушевал, сортир даже не покачнулся, хотя я, признаюсь, пользуясь ночным безлюдьем, дверь в него оставлял, заходя по нужде, нараспашку. Последний договор оформил в 11-м часу, последнее авто — пижонистый лендровер, в котором прикатили трое подгулявших парней старшего юношеского возраста — поставил на суточное хранение во втором часу ночи, а первую машину со стоянки забрали почти ровно в 6. Так что ничего не мешало мне предаться увлекательному чтению: всё же предпочёл начать его со «Скептического анализа традиционной истории», все 180 почти страниц коего до окончания смены и проглотил, лишь время от времени отвлекаясь на раздумья по теме.

Рассвело — оказывается рано! Пока позавтракал, сделал необходимые записи в журналах, подбил бабки выручки, прибрался, да ещё почитал — уж 10 почти утра, время сдавать смену. Тут и сменщик мой, Анатолий Иванович, подкатил на своём авто. Передал ему смену, пожелал удачи и — в путь домой. Моросивший рано по утру дождик вроде прекратился, и решил пройтись пешком, чтобы освежить немного тяжёлую от бессонного бдения голову. Но на Большом Ижорском мосту припустил такой снег — почти горизонтальный, да прямо в лицо, что не раз пожалел о выборе пешего варианта. А едва вошёл в дом, как в окна снова заглянула весна, с пробивающимся сквозь тучки солнышком — словно никакой метели только что и не было.

Так я провёл День защитника Отечества, а за одно — и первый день службы на автостоянке.

НА СНИМКАХ:

● руководитель питерского отделения МЕГАПИР, гендиректор НПО «Спецматериалы», полковник запаса Михаил Сильников вручает мне 22 декабря 10-го года медаль «За офицерскую доблесть», что мне особо приятно вспоминать в День защитника Отечества;

● а вот я уже в первые минуты первого своего дежурства;

● а вот и символ сериала — та самая лиловая кружка;

● а вот я уже пью из неё первый раз чай на новом рабочем месте;

● а вот и опять в работе мой сериал «Лиловая кружка».

2. ИНТИРИГА БЕЗ ИНТРИГАНОВ

Второе моё дежурство, поскольку режим работы охраны нашей автостоянки «сутки через двое» или, как теперь пишут в объявлениях о найме работников, «1/2», пришлось на 26 февраля — день тоже для меня знаменательный. В ту среду исполнилось 104 года моей маме. Будь она жива, я бы погоревал, что не могу, в силу служебного долга, провести этот день с ней, но её нет уже 9 лет... Да ведь и прежде, к моему неизбывному томлению, мы очень редко проводили мамин, как теперь говорят, ДР вместе — в последний раз это было почти 40 лет назад. Так уж сложилась жизнь...

Я хоронил отца и Нину,

А маму я не хоронил.

Мне ветер странствий дунул в спину,

Апрельской Прагой поманил...

Я уехал — в кои-то веки! — ненадолго из России, в Чехию, вместе с членами питерского военно-исторического общества, на реконструкцию вместе с их чешскими друзьями-реконструкторами операции Красной Армии по освобождению Брно. Из-за немыслимо тогда дорогого роуминга отключил свой мобильный, переехав из Белоруссии в Польшу, и остался без связи. А когда вернулся дней через 8 в Питер, узнал, что мама на другой день после моего въезда в европы скоропостижно умерла и её уже похоронили.

Я так и не дописал то стихотворение, потому что любое продолжение его — это либо невольное и стыдное самооправдание, либо новая щемящая боль-глушилка. Это единственное четверостишие так и не вышло за пределы моего телефона, где я его набросал вгорячах в те позднеапрельские дни 11-го года. Пусть там и покоится.

Весь день я вспоминал маму, хотя в этом смысле её ДР ничем не отличается от остальных 365-и дней в году. И мама, и папа, умерший полвека назад, 10 января 1970-го, и младшая доченька Нина, скончавшаяся 14 октября 2016-го, всё время со мной, причём ничуть не фигурально. Наше с ними ментальное общение продолжается, и на обдумывание текущего сущего я лишь не надолго отвлекаюсь от него, а не наоборот. Вот как утром того же 26-го, всего через полчаса после заступления на дежурство.

Привезли новенький тёмно-зелёный пластиковый мусорный бак, сгрузили, приткнули рядом с туалетом — нарочно сказал, чтобы с той стороны, в которую туалет давеча, если помните, дважды заваливался под порывами шквального ветра.

— Можно у вас тут постоять, пока дожидаюсь директора? — спрашивает водитель экспедитор.

— Разумеется, — говорю. — отчего ж нет. А что, процесс купли-продажи ещё не закончен?

— Да он должен... как бы... заплатить... Я звонил — обещал скоро подъехать.

— Ну ждите, ждите...

Однако их встреча так и не состоялась. Через полчаса Станислав Владимирович звякнул мне и, видимо, занятый чем-то более на тот момент важным, что мешало отлучиться, попросил меня расплатиться за мусорный бак из тех денег, что мы получили от клиентов за услуги стоянки и держим, пока хозяева не «снимут кассу», в особой коробочке.

Отслюнил водиле по накладной ошарашившие меня несоразмерностью с покупкой почти 5 тысяч — и это за какой-то ерундовый пластиковый короб, даром, что с колёсиками, так ведь тоже, как у детской игрушки — у полиэтиленовой лошадки моих детей лет 30 назад были точно такие же! — опустил за его белой грузовой «газелью» с крытым фургоном шлагбаум, налил первую на работе кружку чая и вернулся к своим размышлениям.

Нынче мыслей о маме было всё-таки больше, и вот я с ней — то относительно молодой (относительно, потому что она родила меня в 36 лет, и молодой в полном смысле этого слова я видел её только на фотографиях), то как уже сам повзрослел, то когда и ко мне уж подступала пенсия. Мама этому дивилась, никогда, говорила порой, не думала, что доживу и увижу сына-пенсионера. Не дожила всего полтора года, а вот бабушка, её мама, Мария Васильевна Иванова, упокоившаяся на саблинском кладбище, перевидала пенсионерами всех своих детей. Кроме, понятное дело, дяди Саши, погибшего под Красным Селом в начале 1944-го.

Думая о маме, мне, проводивши «газель», доставившую мусорный бак, больше и отвлекаться ни на что не пришлось. С утра затишье полное, стоянка практически пуста: после того, как часов в 11 владелец темно-зелёного, не самой последней модели BMW Денис Сергеевич выкатил на нём за ворота, лишь «фольксваген» один сиротливо жался к зелёной проволочной паутинистой ограде, отделяющей стоянку от заросшего деревьями и травой русла Харламова ручья.

Медленно кружатся за окнами белые мухи, падая с бледно-серого неба, где с чего-то пронзительно раскричались чайки, гоняясь друг за другом взапуски. Среда была спозаранку, по локальным меркам нынешней зимы, зело студёной — целых 2 градуса ниже нуля. На остатних лужах ночью даже схватился ледок. Но потом немного потеплело, и снежок то и дело порывался разойтись, да только больше, чем на вялых белых мух, его силёнок к полудню так и не хватило.

Вышел из дежурки на воздух, даже не набросив куртку и без шапки. Ловлю непуганые снежинки и всё думаю, вот если б тогда, в 41-м, когда мама отчаянно бедовала в блокадном Ленинграде, выдалась подобная почти райская «еврозима»! А то ведь птицы над Невой же замерзали и падали камушками рядом с распластанной на Дворцовом мосту мамой, где застал её в предновогодье негаданный артобстрел.

Снежинки хоть и вяло, казалось, вальсируют, а в руки же однако хоть тресни не даются. Смеёмся над моими потугами уже вдвоём: подкатил на велике представитель одной транспортной компании, что пожелала передислоцировать свой микроавтобус «мерседес-спринтер» к нам.

— Замучились уже за этой «Окой», — машет он в сторону гигантского торгового комплекса всё на той же Октябрьской, на задворках которого, как многие, выпучив глаза, сказывают, творится истинный страх и ужас: сплошные колдобины да ухабы. — Вот директор прислал узнать, можно ль ставить у вас наш микроавтобус.

— А что он, большой? — спрашиваю, памятуя указание Станислава Владимировича ставить только транспортные средства, соизмеримые с легковушками.

— Да нет, метра на полтора всего длиннее легковых.

Полтора метра? Хм... Звоню директору, передаю наш разговор.

— Ставьте, — даёт тот, выслушав, разрешение, — только, как вы помните, по спецтаксе.

Ну это вестимо: спецтакса на такой случай — 4000 тысячи рублей в месяц, против трёх для легковых «постояльцев». Представителя это нисколько не смущает. Берёт два бланка договора:

— Привезу заполненный и подписанный директором, с печатью, — обещает он. — А теперь можно выбрать место?

Выбрать-то можно, конечно, — да как зафиксировать выбор? Номеров машиномест на ограде как не было 23-го, так и 26-го всё ещё нет, хотя, помнится, обещали развесить в первый же рабочий день этой укороченной за счёт выходного понедельника недели. Так что покамест мы отсчитываем номера, начиная от шлагбаума, по проёмам между столбиками забора. Но этот наш потенциальный клиент хотел бы поставить своего слонопотамчика куда-нибудь в уголок — чтобы не мешать выезду соседей по стоянке.

Поразмышляв и так, и этак, предлагаю ему слишком уж нестандартное решение:

— А давайте я вас на том месте, что выберете для своего «спринтера», сфотографирую самого! Потом, когда развесят номера, сопоставим ваше фото с ними — и уже точно не ошибёмся.

Хохочем от этакого нетривиала, но представитель фирмы — как я догадываюсь, водитель этого самого «спринтера» — соглашается. Пара щелчков телефонной камерой — прямо на выбранном месте и на нём же, но с захватом близлежащих ориентиров, для пущей прецизионности рекогносцировки, и мы прощаемся явно довольные друг другом.

Пока суть да дело, тут и снег разошёлся, поднабрав в поднебесье силёнок. Но всё равно никак ему наземь не лечь — летит и будто просачивается сквозь уличный асфальт, жухлую траву на дорожной обочине, укатанную щебёнку пустынной стоянки. Только лужи, так и не успевшие оттаять, от него пуще засеребрились, напомнив мне папины летние парусиновые штиблеты, которые он вечерами тщательно отбеливал зубным порошком, да чётче обозначился разлив Харламова ручья вдалеке, тоже покрытый утлой ледовой скорлупкой.

А ведь если бы такая выдалась зима, как нынче, Ленинград в 41-м, пожалуй, не удержали бы, оставшись снова один, возвращаюсь я к прерванным размышлениям — и обжигаюсь об них. Не бывает, увы, лицевой стороны без изнанки. Пусть уж всё остаётся как есть, как бы это ни было горько.

Выжить в блокадном ужасе и кошмаре, не говоря уж о том, чтобы ещё и учить измождённых детей в бомбоубежище — уже было подвигом. Но я этого маминого подвига не видал. Зато видел другой. 59 лет назад, 19 февраля 1961 года почти точно в том возрасте, что сейчас я, внезапно слёг, сражённый инсультом, мой папа. Слёг навсегда, до самой смерти через 9 лет. И все эти долгие лета мама, не прекращая ни на день учительского служения и ращения меня — в ту пору, когда разразилась над нами беда, всего-навсего второклассника, стоически, хотя не проявляя внешне никакого стоицизма и на дух не перенося разговоров о нём, ухаживала за папой так, что и через месяц, и через год, и незадолго до смерти он, казалось, лишь прилёг отдохнуть на накрахмаленных простынях, всегда гладко выбритый, благоухающий тройным одеколоном и свежестью чистоты.

Были у этого подвига и заоблачные, да что говорить — стратосферные пики: вечером 26 апреля 1966 года — того самого жуткого дня, когда ранним утром разразилось достопамятное разрушительное ташкентское землетрясение, мама вытолкнула меня из квартиры с раскладушкой и свёртком документов и денег в наш огромный двор, где собиралась коротать тряскую ночь вся перепуганная округа, а сама осталась в квартире с парализованным папой, который был не транспортабелен — чтобы если суждено будет погибнуть под развалинами дома, случись новый, фатальный толчок, то уж вместе.

...Снег за окнами моей с трех сторон застеклённой будки, в которой чувствуешь себя пилотом промахнувшегося мимо аэропорта при приземлении лайнера, уже густо летит, словно боженька щедро солит щепотью колпинскую твердь. Но облик тверди так и не меняется, отчего зрелище за окном похоже на анимированный коллаж, где состыковано нестыкуемое: вроде бойконький снеголёт — и совершенно индифферентная к нему поверхность земли.

Поверхность живёт своей жизнью: мельтешат автомобили по Октябрьской — это если посмотреть налево. А если направо — на берегу Харламова ручья то бродят с собаками праздные тётки, то кучкуются выпивохи, закупившись в «Пятёрочке» напротив, то просто уныло покачивают голыми ветвями обсиженные воронами осины да ивы.

Впрочем, на Октябрьской не все автомобили мельтешат. Прямо у выезда с нашей стоянки упорно торчит, как «Аврора» на вечной стоянке, при мне лишь несколько раз ненадолго отлучавшийся ядовито-зелёный автобус транспортной компании «Пальмира». Оно бы, конечно, и наплевать — пусть убытки от простоя считает руководство компании, нам-то до этого что, да вот незадача: стоит эта махина так близко к выезду, что создаёт потенциальную аварийную обстановку.

И тут внутри моего глобального так сказать сериала начинает разворачиваться сериал локальный, но не факт, что, как вы, дальше читая, поймёте, менее продолжительный.

В первое же моё дежурство пусть и немногочисленные пока, но вполне разумные наши клиенты обратили на неуместный автобус моё внимание (кто-то даже припомнил, что прежде, когда тут обреталась иная стоянка, из-за сведённого к нулю вот так же припаркованными не на месте автобусами обзора аварии случались не раз и не два). Я, в свою очередь, — внимание нашего директора. Тот похмыкал задумчиво и сказал что-то вроде того, что надо бы поговорить с водителем.

— А как его изловишь — в кабине-то его нет? — заметил я. — Зато вон сколько телефонов фирмы на бортах, да и сайт её указан.

Станислав Владимирович, не мешкая, набрал поочерёдно начертанные чёрным по зелёному на белой подкладке номера — но оба оказались недоступны. Директор задумался, чтобы ещё предпринять.

— Давайте я этим займусь, — предложил ваш покорный слуга, и начальство охотно мне эту докуку передоверило.

Первым делом я сфотографировал злополучный автобус. А когда вернулся с «суток» домой, написал прямо в чате на сайте «Пальмиры»: «Здравствуйте, господа! Ваш автобус ежедневно стоит впритык к выезду с автостоянки напротив дома 59 по Октябрьской улице в Колпине. Пожалуйста, попросите водителя больше тут его не ставить, иначе со стоянки очень опасно выезжать — это чревато аварией. Заранее спасибо!» Отправил и стал ждать, что будет дальше. А дальше оказалось, что сайтовый чат выведен в раздел сообщений ВКонтакте; ещё сутки спустя, то бишь 25-го, именно там, ВКонтакте, мне пришёл весьма любезный и вполне меня удовлетворивший ответ:«Добрый день. Приносим извинения за подобное поведение водителя. С ним была проведена беседа, больше такого не повторится. Если же будут продолжаться подобные нарушения с его стороны, пишите, пожалуйста, будем разбираться». Ну, думаю, дело в шляпе!

Но шляпой оказался я сам. Подхожу утром 26-го, идя на смену, к т-образному перекрёстку Ремизова и Октябрьской и уже издалека вижу: стоит тот же самый автобус, где и стоял, как ни в чём не бывало — почитай, что первый раунд мной проигран. Однако проигрыш первого раунда — ещё не поражение в поединке. Снова сфотографировал во всех ракурсах нахальный автобус и решил, что отправлю по возвращении спустя сутки домой в «Пальмиру». Через несколько часов этот автобус незаметно для меня, занятого работой, снялся с якоря и испарился, а когда под вечер вернулся, то встал уже перед выездом со стоянки — всего лишь, полагаю, потому, что «его» место занял какой-то микроавтобус. В начале 6-го утра следующего дня зелёный автобус на пару часов отлучился, а вернувшись, где, думаете, припарковался? Правильно: на том самом месте, где я его дважды фотографировал! Больше я, правда, на него «плёнку» тратить не стал, много чести, а вернувшись домой отправил три снимка суточной давности по назначению, сопроводив нижеследующим лаконичным посланием: «Здравствуйте господа! Ваше меры не возымели действия. Эти фото сделаны на ТОМ ЖЕ САМОМ месте в 10 утра 26 февраля».

Ответ пришёл почти сразу. Я уже примерно знал, каким он будет: сызнова извинительным и обещательным — компания «Пальмира», судя по всему, очень приличная, заботящаяся о своей репутации.

«Добрый день, — написала работник сайта. —Передала информацию и в частности — номер автобуса. Водитель будет оштрафован. Если дальнейшее нарушение снова будет иметь место — пишите, будем решать вопрос об отстранении».

Вот ведь какой достойный и ответственный бизнес бывает! Я аж смутился, ответил:«Да неудобно как-то вас беспокоить. И вроде как мы намекаем, что водитель этот не очень и прислушивается к своему начальству. Спасибо ещё раз!»

Ответное сообщение ВКонтакте щёлкнуло моментально:«Вы правильно сделали, что побеспокоили! Подобное поведение необходимо пресекать, а если мы не будем знать о подобном случае, то и повлиять на поведение водителей не сможем, поскольку не будем знать о необходимости это сделать. Вам спасибо!»

Эта переписка, признаюсь, сделала, как говорят американцы, мой день. На душе стало тепло и приятно, словно котёнок потёрся об руку. Только бы теперь водитель проникся и нашёл себе иную парковку, подальше от нашей стоянки, если уж не ставит свой автобус в гараже. Не хочется, чтобы человека из-за его же упрямства наказывали... Но загадывать не берусь. И мне теперь ужасно интересно, будет ли по-прежнему торчать на опасном для наших клиентов месте тот автобус госномер в758ак/178.

Интрига, однако!

НА СНИМКАХ:

● в серебре от мелкого снежка только замёрзшие лужи на стоянке да Харламов ручей вдалеке;

● тот самый автобус «Пальмиры» 23 февраля;

● он же утром 26 всё на том же месте;

● раннее колпинское утро 27 февраля.

3. НАША ВЗЯЛА!

Февраль к концу, а зима, похоже, только начинается, думал я утром 29-го, шагая по Пролетарской, а потом по Ремизова на очередную — уже третью! — смену: мороз 5 градусов, солнце на чистейшем небе — и всё бело от снега. Правда, снег какой-то, мне показалось, несерьёзный, павильонный — словно усыпали съемочную площадку на киностудии пенопластовой крошкой (прежде для этого использовали нафталин). Однако же всё ж таки снег — штука нынешней зимой в Петербурге почти невиданная; даже в Сахаре и Саудовской Аравии был, сам видел на снимках, пышнее и толще.

Очень мне нравятся эти свершаемые раз в три дня утренние сквозные двухкилометровые проходы чуть не через всё Колпино. Воображаю себя Кабирией, глазею по сторонам, словно видя всё вокруг впервые, улыбаюсь прохожим и машу приветливо ребятишкам. Больше, правда, мне эта «кабириада» нравится перед сменой, когда только что отлично выспался, тело пружинит и каждая молекула ходит ходуном — это биологическая молодость выпихивает прочь из меня лезущую тихой сапой календарную старость, чтобы не путалась под ногами и не мешала радоваться жизни. В такие поры я действительно в полной мере 26-летний, каким законсервировался, когда завершилось формирование моей личности. Даже девушки ответно искренне улыбаются, не видя во мне никакой аномальности и не предмысливая с моей стороны нечистого старикашечного подвоха. И звенит тогда внутри моей ауры божественный голос Дина Рида, с которым мы на пару орали когда-то в промёрзших до мантии Каракумах: «Джувелю! Джувеля!»

Но и после смены, через сутки, хотя за минувшую ночь-то и глаз не сомкнул, я тоже всё же предпочитаю пройтись до дома пешочком, иллюстрируя как бы бессмертно-простое ваншенкинское «я с работы шагаю устало». Мне всегда надобен был этот буфер между двумя обстоятельствами места действия — оттого я так страстно люблю поезда, а самолёты — лишь платонически. Пока едешь чугункой, особенно на дальнее расстояние, как в туркестанский период жизни, скажем, из Ташкента в «Россию», как мы говорили, или обратно, разум постепенно перенастраивается, и прибываешь на место уже полностью готовый состыковаться с ним всеми своими системами жизнеобеспечения. А если летал на самолёте, то по прибытии я ещё день, а то и два внутренне пребываю там, откуда отправился в путь. Так и тут: сев на обратном пути на автобус, я буду дома долго ещё чувствовать себя в своей охранницкой будке, а так, пробираясь сквозь «шлюзовую камеру» двухкилометрового перехода, попутными впечатлениями постепенно «отшкуриваю» с себя всё относящееся к работе.

А впечатлений всегда много! Вот, скажем, собачники. Они почему-то полагают, что их тупомордые (в обоих смыслах) псины либо на бесконечном поводке, либо вообще без оного — превеликое счастье для всякого встречного. И прёт иной раз на тебя этакая телятя да щерится, а ты, если распутица, не можешь сойти с тротуара, чтобы в безопасности эту тварь обойти, ни ткнуться в проулок, если проулка поблизости нет. А скажешь хозяину — не понимает, что это он — источник для меня повышенной опасности, а не я для него и его животному неудобство, это ему следовало бы обходить меня десятой дорогой или месить грязь на обочине, а не мне. Дикие люди... В руках смартфоны и всякие прочие гаджеты — вроде бы современность по всем статьям, а элементарных всевечных понятий не заучили: живи и поступай так, чтобы не создавать неудобств другим.

Однако 1 марта мне выпала сказочная удача повстречаться с человеком, подобные коему даже в хвалёной воспитанности городе Питере водятся в антропоцене куда реже снежного, — просто приличным. Он шёл мне прямо навстречу по узкой тропинке в сквере Героев-Ижорцев с огромной лохматой собакой-блондинкой на коротком поводке и в наморднике, что само уже по себе нынче из ряда вон. А когда шагов за десять до того, как мы бы поравнялись ничтоже сумняшеся сошёл с тропы прямо на снежную целину и стал описывать вокруг меня приличную дугу, я и совсем растаял.

— Спасибо! — растроганно прокричал от полноты чувств. — Эх, все бы такие, как вы!..

Он понял меня, заулыбался и, не сбавляя шаг, помахал мне концом поводка над головой.

Этот парень воистину сделал тот мой день, как сказал бы мой американский друг-журналист Дэн Эйл, ставший за почти четверть века, прошедшие после того, как я славненько жил в его доме в самом сердце кукурузно-соевой Айовы, известным автором фэнтези о попаданцах в Древний Египет — уже шести, а то поди уж и семи томов.

А перед этим минут этак за двадцать, когда ещё только топал, не слишком проворно передвигая ноги после бессонной ночи, по Большому Ижорскому мосту, мне вдруг попался на глаза, представьте себе, зимний пляж. Это сонмище уток расположилось в шеренгу по одному вдоль кромки льда, начавшего на утреннем забористом морозце исподволь покрывать Ижорский пруд. Я выждал, когда на мосту не оказалось ни одной машины, беспардонно перебежал противу всяких правил через проезжую часть и спустился, нещадно наследив на нетронутом до меня насте, к самому берегу. До утиного «пляжа» было всё равно далековато, не для моей смартфоновой камеры, но я всё-таки сделал несколько снимков. Не знаю, что вы на них разглядите, но уж не обессудьте — ближе подобраться мешала открытая студёная вода, да и суровая красная табличка поблизости «Выход на лёд воспрещён!»

Э-э, братцы, а что вы меня не останавливаете?! Я тут соловьём заливаюсь обо всяких побочностях, а о главном-то словно забыл. Давно бы ткнули носом: ты, дескать, друг ситный, о чём книжку пишешь — о том как журналист, не изменяя журналистике, опять поменял, в силу жизненных обстоятельств, профессию? Так вот об этом нам давай и рассказывай, а то баешь невесть чего... Или у тебя только знай себе открывай и закрывай шлагбаум — а больше и рассказать не о чем?

Как же, «не о чем»... Да у нас жизнь кипит на стоянке — порой даже крышку с котелка срывает. Она же новая совсем, и обустройство её продолжается. Сперва, в два приёма, налаживали освещение. Одну сторону ограждения электрики оснастили фонариками в первые же дни. Напурхались, сердешные — это же в тот шторм было, накануне Дня защитника Отечества, когда дважды валило, как помните, наш служебный сортир. После этого они порядочно не могли очухаться, но всё же однажды явились и довели дело до конца. Теперь, едва «на холмы Грузии падёт ночная мгла», я щёлкаю выключателем, и периметр стоянки обозначается замечательно чётко. Правда, только периметр, ибо, если нет снега, а стало быть отражённого света, фонарики лишь контур заведения и являют миру.

Клиенты наши на сей счёт не то чтобы ворчат, но сдержанно выражают пожелание иметь света побольше. Директор Станислав Владимирович, чувствуется, считает, что и теперь неплохо, но всё же, поразмыслив, обещает со временем поставить в центре стоянки столб с несколькими разнонаправленными мощными светильниками. Впрочем, он может не торопиться: период глухих потёмок стремительно сокращается, и скоро надолго наступят белые ночи, когда фонари на петербургских и колпинских улицах не зажигаются вовсе.

Пока занимались освещением, назрел и перезрел вопрос с номерами парковочных мест. Без них невозможно оформить полноценные договоры и пропуска, а главное — толком было не ясно, куда можно, а куда нет ставить новоприбывших. Примерялись на глазок, условно нумеруя те места, что тянутся у ограды вдоль Октябрьской улицы.

Наконец, принимая прошлую смену от Юрия Ивановича, вижу на полу в нашей будке незнакомую коробку.

— А это что тут прикупили?

Думал, может, ту самую тумбочку для чая-сахара и посуды охранников, которой у нас остро не хватает, и потому приходится покамест всякий раз всё это добро уносить после смены домой, а через двое суток — тащить обратно. Мои напарники на машинах, им это не заметно, а мне верблюдиться поднадоело, если честно.

— А-а, это вчера номера наконец привезли! — немного разочаровывает меня напарник: номера тоже нужны позарез, но ведь и тумбочка...

— Какой-то парень привёз от директора, сказал, мол, завтра придут вешать, — сообщает Юрий Иванович и кисло кривится: — Но вот уже почти десять утра — а, как видите, пока никого...

Провожаю напарника отдыхать, потом оформляю несколько суточных постоев и один договор на постоянку — и тут к шлагбауму подкатывает директор собственной персоной.

— Видел, — говорю ему, — что номера привезли. А когда ж будут вешать?

— Сейчас и будем.

Ларчик открывался просто: спасение утопающих есть дело рук самих утопающих. А я-то ждал бригаду в фирменных комбинезонах...

Пока я, ничем этого не выдавая, молча рефлексировал про себя, Станислав Владимирович выгрузил из багажника два мотка синих кабелей-удлинителей, катушку с оранжевым, дрель, несколько бухт тонкого тросика в синтетической «рубашке», всевозможный крепёж.

— Сначала натянем трос, — решил директор и попросил меня протянуть первый размотанный удлинитель через окошко будки и воткнуть его штепсель в розетку.

рос нужно было натянуть между четырьмя трубчатыми столбиками точно посередине стоянки, от одного её торца до другого, оставив у дальнего пеший проход, а у ближнего — широкий проезд к воротам.

Толстым сверлом директор споро просверлил, немного отступив от верхнего обреза вкопанных труб, отверстия для ушек с винтами, которые, покончив со сверлением, прикрутил гайками внутри полых столбиков. По мере его удаления от будки я присоединял через разъёмы сначала второй синий удлинитель, а потом и третий, оранжевый. Директор рассчитал верно: их вполне хватило для питания дрели.

Теперь предстояло самое трудное — натянуть трос так, чтобы тот не провисал. Но до этого трос пришлось несколько раз наращивать, так как его бухты были, если не ошибаюсь, 30-метровые. Наконец, всё срослось. Тут подъехал то ли приятель, то ли неизвестный мне подчинённый директора, чтобы ему помогать. Но помощник оказался он аховый: позабыл привезти пассатижи и прочие необходимые инструменты, о чём его просил Станислав Владимирович. Директор повздыхал, поворчал, но делать нечего — отправил незадачливого помощника покупать нужную оснастку в «Домовой», расположенный в комплексе «Ока», что поблизости от нас, на той же Октябрьской, а сам принялся натягивать трос в одиночку.

Меня он ни к чему не привлекал, но мне было неудобно оставаться простым зрителем нелёгкого труда, хотя оснащение стоянки в мои служебные обязанности и не входит. Поэтому сам предложил помощь. Директор, человек деликатный, сказал, что не нужно, но через некоторое время, которое стремительно убегало, а помощника, как оказалось, только за смертью посылать, всё же спросил смущённо, благо я топтался рядом:

— Может начнёте развешивать номера по периметру?.. А то пока мы этот трос натянем... Видите, как ни тяну — провисает.

Я сходил в будку за коробкой с номерами, коих на заказ изготовили, как я понял, штук 250 — явно с изрядным запасом, поскольку, прикинул я на глазок, столько авто у нас нипочём не поместится. Мы с директором выбрали оптимальное расположение номера: точно посередине парковочного места и под второй от верха ограды продольной толстой проволокой, и я стартовал.

Крепить номера было в общем-то просто. У верхних углов каждого белого прямоугольничка из толстого жёсткого пластика изготовителями проделаны отверстия — вот за них я и привязывал номера чёрными гибкими жгутами с петельками, устроенными так, что вперёд язычок жгута проходит довольно легко, поскрипывая на зазубринках, а обратно — ни в какую; если что не так, его нужно срезать и выбрасывать.

Начал в перчатках, но сразу стало понятно, что они только мешают — не получается нужного натяжения. А снял, так морозец быстро вцепился в пальцы, так что после крепления двух-трёх номеров их приходилось греть.

Когда дошёл до конца ограды со стороны Октябрьской улицы, солнце уже начало садиться, мороз — усиливаться, а номеров повешено было всего ничего — лишь 38. Дело шло бы скорее, но жгуты оказались жёсткие и ломкие: приходилось нередко повторять одну и ту же операцию раза два, а то и три. Хорошо, что пока я там пурхался, подъехал толковый директорский помощник Максим, они спровадили того парня, что позабывал всё на свете, и вдвоём, цепляя концы троса к машинам, натянули-таки его посреди стоянки так, что тот висел почти совсем ровно. К тому времени, как я готов был начать вешать номера уже и на него, директор с Максимом лишь местами подкручивали растяжки, ещё более горизонталя витую стальную струну.

Решили продолжать нумерацию не от того торца стоянки, где я остановился на номере 38-м, а со стороны въезда, где наша будка.

— Но это ещё не всё — сейчас предстоит самое сложное, — «обрадовал» Станислав Владимирович. — Номера надо будет вешать парами. Вы закончили на 38-м — значит теперь с одной стороны будет 39-й, а у него на «затылке» — 77-й. Поняли, почему?

— Естественно: ведь левый ряд закончится 76-м номером, поскольку и тут с каждой стороны по 38 парковочных мест.

— Верно, — кивнул удовлетворённо директор. — Так что вешайте их парами на одни и те же жгуты «затылками» друг к другу с шагом два с половиной метра.

— Не тесновато будет? — выразил я сомнение.

— Таков стандарт, — отрезал директор, не уточнив, правда, откуда сей стандарт проистёк — государственный он или гаражно-стояночного кооператива «АвтоДом», которому принадлежит наша стоянка. — Давайте лучше рулеткой отмерим от крайнего столбика 125 сантиметров — как раз середина парковочного места, где и должен висеть номер.

Отмерили, а затем наотмеряли от места начальной пары 39/77 порции по два с половиной метра, где следовало висеть остальным парам, и я начал их развешивать.

На сей раз дело пошло куда быстрее: проверяя качество моей работы, Станислав Владимирович обнаружил у ограды едва начатый пакет жгутов, брошенных электриками, налаживавшими освещение, который я прозевал. А жгуты оказались очень эластичными! Поэтому ни одну операцию на тросе не пришлось повторять, не считая смешного случая, когда я повесил пару задом наперёд — меньший номер среди больших и наоборот: хорошо хоть сразу заметил.

Дойдя до дальнего торца, попрощался с директором и Максимом, которые намаялись с тросом и поехали по домам.

— Я сейчас начну развешивать на дальней стороне ограды, что вдоль ручья, а как закончу, тоже буду отдыхать, а завтра уж Анатолий Иванович пусть остальное доделывает, — сообщил я, пожимая им на прощанье руки.

Директор задержал мою руку в своей и посмотрел просительно:

— Я вас прошу доделать самому — лучше, когда начинает и заканчивает операцию один человек. — И уже из машины дополнил задачу: — И потом ещё усики жгутов везде покрепче затяните, пожалуйста, а затем обрежьте.

— Это верно, — согласился я, — лучше когда один. Но ведь тут работы же ещё начать и кончить...

Я с тоской посмотрел на дальнюю сторону ограды, где висел пока лишь 115-й номер. А надо было дойти до дальнего торца, а потом пронумеровать ещё и парковочные места между будкой и дальней оградой.

— Ладно, — вздохнул я, видя, что у ребят уже нет сил помогать мне, — поезжайте, а я поем, а то ещё и не обедал, чаю горячего попью и буду доделывать, по мере сил: сколько смогу, столько и смогу. В крайнем случае, уж усики-то и Анатолий Иванович не хуже меня завтра обрежет...

Начальство укатило, а я включил ночное освещение стоянки, потом наелся любимой гречневой каши, напился чаю и, поколебавшись, всё же сызнова выбрался наружу. А там на удивление потеплело, и процедура развешивания шла бы куда быстрее, чем засветло, если бы не хрупкие опять жгуты: оставшиеся от электриков закончились, а привезённые директором то и дело либо ломались, либо их язычки отказывались пролезать в бракованные хомутики.

Закончил я развешивание уже в одиннадцатом часу вечера. Всё, думаю, больше к номерам не притронусь — перепасую обрезку хвостов сменщику. Однако утром, едва рассвело, посчитал, что это не дело: и впрямь надо закончить всё самому.

К приезду Анатолия Ивановича всё было давно готово, и он первым увидел результат моих трудов.

Но до этого я ещё поучаствовал в локальном сериале — помните, про наглый автобус «Пальмиры», который, несмотря на нашу с этой фирмой милую переписку ВКонтакте и обещания её представительницы приструнить их водилу, упорно продолжал стоять сразу у выезда с нашей стоянки. Опять фотографически засвидетельствовал это безобразие — и перед началом смены, и после её окончания. А дома написал в «Пальмиру» сопроводиловку к своим обличительным фоткам: «Это становится похожим на дурной анекдот». Представительница в понедельник, 2-го, опять отреагировала должным образом:«Позвонила водителю, с его стороны было отвечено «ясно», однако если подобное снова повторится — пишите. Беседа с ним была проведена вторая по счёту, штраф он получил. Решаем вопрос касательно его профпригодности». Не шутейно, однако!

Видимо, потому упрямый водитель всё же решил до такой крайности не доводить: всю мою четвёртую смену, 3 марта и утром 4-го, его автобус простоял далеко от нашей стоянки.

Надеюсь, этот локальный сериал подошёл к завершению.

Наша взяла!

НА СНИМКАХ:

● зимний утиный пляж на Ижорском пруду;

● мой американский друг Дэн Эйл;

● обложка одной из книг Дэна;

● такие у нас номера на ограде;

● а такие — на центральном тросе.

4. ИГРА «ПО МАЛЕНЬКОЙ»

Стоянка наша постепенно наполняется «постояльцами». Не так быстро, правда, как мне думалось будет, ибо потенциальный спрос на подобную услугу, по моим прикидкам, огромен. Знаю, что некогда — года 4 примерно назад — на месте нашей существовала, как я уже писал тут раньше, другая стоянка не слишком, мягко говоря, аккуратных в делах владельцев, которых власти за эту неаккуратность, грубо говоря, и попёрли. До сих слушаю от неофитов нашей стоянки апокрифы о том, как, придя поутру за машиной или приехав с работы, чтобы поставить её на ночь, арендаторы парковочных мест с удивлением лицезрели знакомую территорию, вокруг которой вдруг исчез забор. А Вячеслав Леонидович, владелец «пежо», поведал на днях вообще дичайшую историю.

— Оплата там была не как у вас, с 1 по 5 число каждого месяца, а заранее. И вот, — говорит он, — мы с сыном заплатили 27-го по три тысячи за наши места за следующий месяц, а 1-го забор как раз и исчез.

— И что?

— И плакали наши шесть тысяч...

— А стребовать?

— С кого? — печально усмехается Вячеслав Леонидович. — Этих.., — он воздержался от эпитета, — и след простыл. Знали же, что вот-вот бросят стоянку, а не предупредили нас, чтобы за следующий месяц не платили...

Я ему посочувствовал и заверил, что у нас такое в принципе невозможно: с арендаторами заключены договоры, выданы квитанции о получении арендной платы — даже если вдруг что, подобных проблем не возникнет. Вячеслав Леонидович задумчиво кивает, слушая меня, но мыслями он явно далеко — где-то там, где растаяли его с сыном трудовые тысячи, прикарманенные бессовестными мошенниками.

— А что, много было арендаторов на той стоянке или..? — любопытствую я, красноречиво обводя рукой нашу, пока полупустую.

— Битком! — уверяет мой собеседник. — И не только тут, но и рядом: между вашей стоянкой и баптистским молельным домом, где сейчас пустырь, ещё одна стоянка была — и тоже не пустовала.

— Странно, — пожимаю я плечами. — Где же их арендаторы? Почему к нам не идут? Не попродавали же машины!

— Да нет, конечно! Стали ставить во дворах, где и раньше-то было тесно, а теперь, если немного с работы задержишься, и вообще можешь нести машину домой под мышкой. Ужас, что творится — вот вы зайдите во двор дома напротив, — кивает он на 61-й по Октябрьской улице, — сами убедитесь!

— Выходит, разом обеднели?

— Тоже вряд ли. Скорее, присматриваются к вам. Слышал, многие думают, что вернулись прежние проходимцы — и не хотят больше иметь с ними дела.

— Да, меня уж об этом спрашивали, — подтверждаю.

— И что?

— Кое-кто из тех, кто спрашивал, уже вернулись к нам.

— Вернутся и остальные! — заверяет Вячеслав Леонидович. — В конце концов здравый смысл возьмёт верх: сколько же можно мучиться с парковкой во дворах... И потом вот ещё что: очень многие, как и я, стали ставить машины за комплексом «Ока», а у них там парковочные места оплачены по 5 марта. Так что, уверен, после пятого все к вам прибегут — условия-то за «Окой», вы поди слышали, жуткие: грязища, колдобины, сплошные глубокие лужи.

Наш разговор происходил 3 марта, и потому я приободрился в надежде, что на следующей смене, 6-го, увижу свою стоянку куда как более наполненной. Увы... За те двое суток, что меня там не было, только одна супружеская пара заключила с нами договор. Ну, и при мне уже — один человек. Всего-навсего.

Конечно, мне бы вроде как и незачем волноваться о заполненности стоянки. Если так рассудить, как говорили в мои школьные годы, меньше народу — больше кислороду. Другими словами, охранять десятка три авто проще, чем полторы сотни с гаком. Да и зарплата моя от наполняемости стоянки не зависит. Но нутро-то советское не переделаешь: у нас же в крови переживать за общее дело — хотя какое такое «общее дело» у меня с работодателями — пайщиками гаражно-стояночного потребительского кооператива «АвтоДом»? Никакого — а вот поди ж ты...

Впрочем, чисто теоретически, явно нерентабельную пока стоянку могут ведь и прикрыть. И тогда я лишусь с превеликим трудом обретённой работы, может быть и надолго — где ещё найдёшь такого приличного директора, как наш Станислав Владимирович, не посмотревший на наши со сменщиками «под 70». Ведь даже для коллег, больше того — для коллег-ровесников — это камень преткновения. Прямо, конечно, не говорят, но...

Написал прошлой осенью Володе Сунгоркину — редактору «Комсомольской правды». Он всего на пару лет младше меня, он начинал на моих глазах — красиво, кстати: репортажами с БАМа. Думаю, пишу ему, поймёшь, как мне досадно и горько, что абсолютно дееспособный, ничуть ещё не траченный деменцией специалист, имеющий более чем полувековой журналистский опыт, столь бездарно простаивает. Или пролёживает: ощущение, будто живым лежишь в гробу и дожидаешься, когда нахождение в этой ёмкости станет естественным и оправданным. А главное — просто невыносимо существовать без привычной сумасшедшей газетной гонки, без редакции и редакционной атмосферы, которой я отравился совсем ещё мальчишкой и другой дышать уже не способен — задыхаюсь, как Ихтиандр. Да и деньги, конечно, нужны — при моей-то смешноразмерной пенсии.

Владимир, правда, написал мне тотчас, причём сам, не через референта — не погнушался. Но отфутболил — посоветовал обратиться к редактору «Российской газеты» — тоже нашему старому знакомцу, Владику Фронину. Думаю, Володя всё же стесняется нынешней обульваренной (кстати, им же самим, тут уж слова из песни не выкинешь) «Комсомолки» — мы-то с ним сами птицы иного полёта. Ну, Фронин так Фронин; с ним-то мы вообще годки, не считая нескольких месяцев разницы — и ничего: он, как говорится, на посту, справляется — так почему б и я не смог? Ответа не знаю — Владик сделал вид, что моей просьбы не получал...

А вот уж совсем недавно, прямо перед тем, как устроился на стоянку: читаю на «ха-ха.ру», что нашему, питерскому порталу «47news.ru», освещающему жизнь Ленобласти, вдруг потребовался корреспондент-новостник. Так ведь это же прямо для меня, классического городского репортёра по амплуа! И зарплату сулят отменную — аж полста тысяч, что для меня равнозначно сокровищам Алибабы. Тут же откликаюсь на сайте и отдельно пишу, присовокупив резюме, портальскому руководству. Спустя несколько дней пишу снова: мол, если «новостника» уже взяли, коли молчите, так мог бы охотно разъездным корреспондентом послужить, я лёгок на подъём — и получайте в неделю 2-3 хоть традиционных репортажа, хоть лонгрида, хоть очерка о самом интересном в области — а интересного в ней всегда больше, чем об этом интересном пишущих, тем более — хорошо. В третий раз набиваться не стал: понял, что коллеги плевать на меня попросту хотели...

Так как же мне не ценить этого славного парня, нашего директора? И как же не переживать вместе с ним за нашу кормилицу-стоянку? А вот, кстати, и он — лёгок на помине: запрыгала на рабочем столе от вибрации крохотная самсунговская служебная стояночная трубка — кнопочная, какая когда-то была и у меня.

— Кому-то из вас не повезло, — огорошивает, едва поздоровавшись, директор. В мозгу проносится: «Вот пуля пролетела — и ага...». Наверное кого-то из-за нерентабельности стоянки уволят...

— Вы когда теперь дежурить будете? — спрашивает между тем Станислав Владимирович.

— 6-го, — говорю упавшим голосом — а ну как агнец, предназначенный на заклание, — это именно я. — А что?

— В субботу привезу кассовый аппарат — хочу одновременно всех собрать для обучения, чтобы каждому в отдельности не рассказывать.

— Тогда не повезло Юрию Ивановичу! — радостно докладываю я. — Моё дежурство как раз закончится, так что специально мне ехать на стоянку не надо, а Анатолий Иванович приедет к 10-и — меня сменять.

— Что ж, давайте на десять утра и назначим. Юрия Ивановича только предупредите, хорошо? Это всего-то минут 20 займёт — и потом поедете отсыпаться.

Заботится. Приятно. От сердца отлегло.

Вообще у нас сложились хорошие отношения в коллективе, хотя коллективом нас назвать можно довольно условно: со сменщиками вижусь минут по 20, принимая или сдавая смену, а с директором — и того реже, после развешивания номеров больше ни разу не встречался.

У нас так повелось со сменщиками, что мы не напрягаем друг друга, приезжаем на работу заблаговременно, чтобы, не задерживая сменяемого, переговорить о насущном, передать деньги: отдельно полученные от суточников и по месячным договорам. Тонкостей всяких при этом хватает. Вот, например, 6 марта Юрий Иванович предупредил меня, что оформил договор с той самой семейной парой, что я уже упоминал, но пропуска им пока выдавать не надо, хотя они уже и приготовлены: эти арендаторы ещё не зарегистрировали машину, госномер получат через несколько дней — тогда и занесём в договор и пропуска каждого из супругов. Другая коллизия: человек оставил машину на сутки, а не появляется уже вторые — значит, с него надо не забыть взять ещё 120 рублей. Кстати, так же перестоял сутки и «хёндай», оставленный на 5 дней: видимо, хозяин замешкался.

Покончив с передачей смены, мы обычно ещё минут десять говорим хоть и о насущном, но побочном. Вот, скажем, питьевая вода, Я писал уже, что у нас на стоянке есть всё, кроме водопровода; по мудрому совету Юрия Ивановича, стояночника, в отличие от нас с Анатолием Ивановичем, бывалого, воду приносим с собой. Ребятам, правда, проще: они на машинах, поставили в багажник по бутыли воды — авто и не заметит. А мне таскать на работу двухлитровые бутылки всякий раз обрыдло. Но оказалось, что воду — да какую, невскую! — мне может привозить Юрий Иванович, живущий в Никольском. Самому ему она и вовсе не нужна: он чай-кофе не пьёт — только домашние компоты.

Так вот и решился не столь уж значительный но важный для меня вопрос. Теперь бы тумбочку обещанную от начальства обресть — я бы и тапочки не таскал (на работе я непременно переобуваюсь, чтобы сутки не мурыжить ноги в обуви), не говоря уж о чае-кофе-сахаре-сушках и прочих чашках-ложках. Но напоминать директору о ней, как и об удобном кресле, тоже обещанном взамен нашего конторского полукресла, сидеть в котором сутками мучительно для крестца, как-то неудобно: стоянка пока убыточна, а тут всё же расходы. Ничего, потерпим — знаем, что директор не обманет, купит всё, что нужно, как только появится возможность.

Теперь расскажу, как построен мой день на работе. Проводив сменщика — а это всегда Юрий Иванович, Анатолий Иванович всегда провожает меня — первым делом настраиваю под себя тэн по левому «борту». Он мощный, греет отлично, тем паче, что у нас в будке новенькие герметичные окна, так что обычно в прохладные дни используем лишь толику его согревающей силы. В морозную смену 29 февраля, когда развешивал номера, я его даже не выключал, лишь периодически приоткрывал служебное окошко, через которое общаюсь с арендаторами и визитёрами, чтобы немного проветрить и впустить свежего воздуха. А вот 6-го, когда выдался тёплый солнечный день, и принял его от Юрия Ивановича выключенным, и сам не включал до поздней ночи.

Когда тэн настроен, протираю ядовито-кислотно-зелёной салфеткой из микрофибры все поверхности, которых касаюсь, а также и те, кои не трогаю, за исключением, разумеется, пола. Знаю, что и сменщик это точно сделал утром, перед сдачей смены — очень мы все трое привержены чистоте, но всё же дублирую его собственноручно. Затем выгружаю из принесённого пакета атрибуты жизнедеятельности и снедь, раскладываю по обычным местам, чтобы не мешали работе, но и всё время были под рукой. Особенно чай: выпиваю его очень много, и в этом проявляется моя исконная азиатчина. У нас ведь в Туркестане чаепитие совсем не похоже на русское или, скажем, английское. Никаких перерывов на чаёк или там «файвоклоков»! Чай в Туркестане пьётся беспрерывно, чуть не «прикуривая» пиалушку от пиалушки, без отрыва так сказать от производства (можно, впрочем, и с отрывом: на заводе «Ташсельмаш», помнится, порой останавливали главный конвейер, чтобы всем цехом чаю попить и побалагурить, чай это не сеялки-веялки там какие-то, чай на Востоке — это святое). У меня, конечно, не пиала, а знаковая для этого сериала лиловая кружка — но только потому, что ахмадские пакетики я завариваю прямо в ней; в пиале, которую традиционно наполняют на треть, этого, конечно, не сделаешь. Нет, будь у меня, конечно, на службе будка попросторнее, с уголком для посуды, я бы принёс и заварник, и тогда можно было б перейти и на родную пиалу. Но пока условия спартанские (и спасибо, что и такие хоть есть!), и нам тут не до азиатской неги, чтоб попивать чаёк ещё и с наватом — узбекским кристаллическим сахаром из виноградного сока, который, в отличие от рафинада, действительно чрезвычайно полезен, курагой или парвардой — нашими узбекскими леденцами.

Выгрузив и разложив принесённое с собой, я наполняю наш электрочайник свежей водой (второй раз, если чайник не порожний, не кипячу её никогда!) — невской теперь, от Юрия Ивановича, дай бог ему за то здоровья, а пока он греется, достаю из специальной наплечной сумки и запускаю свой ноут. По первости использую его для работы: корректирую свою «шахматку», где у меня бледно-зелёным отмечены занятые парковочные места, синим — служебное 39-е, где ставят свои автомобили мои напарники, а красным — 115-е, которое мы с директором вообще напрасно взяли при развешивании номеров в расчёт: неудобно с того места выезжать стандартному авто — его можно сдать в аренду лишь под мотоцикл или автоприцеп. Есть и лиловые клетки, под цвет моей кружки — ими отмечены парковочные места зарезервированные теми, кто железно обещал перейти к нам, но пока достаивает оплаченные дни на других стоянках или ещё по каким причинам. Одна дама, например, — вот она, кстати, идёт за серым «опелем Астра», когда пишу эти строки, — «забила» место рядом со своим для машины мужа, который у неё в отъезде. Пока это никого не напрягает, ибо ажиотажа, к сожалению, нет, мы идём им навстречу. Но если ситуация переменится, будем ставить вопрос ребром: либо оформляйте на зарезервированные места договоры и оплачивайте их аренду, либо, уж простите, они достанутся другим.

Если больше служебных дел нет — а их до «массового» возвращения постояльцев бывает совсем немного, разве что кто-то явится заключить договор или зайдёт спросить, как только что житель соседнего дома, об условиях аренды парковочных мест, то начинаю раздваиваться. Зрением и слухом остаюсь в охране: несмотря на утренний разъезд, на стоянке всегда обретается с десяток автомобилей, которые нельзя оставлять без присмотра. А рассудком — снова журналист, пишущий свой сериал о смене профессии.

Кстати, менять её совсем не тяжело! Конечно, в данном случае, как и в том, когда работал в охране магазина «Строитель». Охраннику необходимы все те качества, без которых журналист немыслим: внимательность, пунктуальность, ответственность, дотошность во всём. Конечно, в журналисты из охранника вряд ли переделаешься, но наоборот — запросто. И это очень облегчает мою задачу, да и вообще жизнь.

Обычно до самых сумерек я пишу очередную серию. Бывает, впрочем, и дольше, если днём прерывают по делу стоянки, а вечером, подходит поговорить, забирая пропуска, «старая гвардия» — самые первые арендаторы, с которыми крепко перезнакомились и уже многое знаем друг о друге. Чаще всего подолгу толкуем с издателем, а в прошлом военным юристом Юрием Михайловичем, с которым у нас много и общих знакомых, и схожих интересов. Обсуждаем состояние и проблемы книгоиздания в Питере и Москве, рассказываем друг другу о внуках: у него внучка-четвероклассница, а у меня внучок-первоклассник. Он меня ещё и просвещает в делах автомобильных.

Вот недавно был забавный случай. Осмотрел дальние подступы к стоянке, не едет ли кто, и спустился на минутку в туалет. Выхожу, а стоявший через одно место от него «хёндай» Игоря Владимировича мигает поворотниками, да ещё и двигатель урчит. Я остолбенел: так быстро оказаться около своей машины её хозяин никак не мог, да и нет его в кабине — я заглянул во все окошки. Неужто ж Игорь Владимирович забыл, уходя, заглушить двигатель и выключить сигнальные огни! Хотя, готов поклясться, ещё пару минут назад его «хёндай» был тих и дремал со вчерашнего вечера...

Вбежал в будку и давай отыскивать телефон арендатора, чтобы оповестить его о диковинном происшествии — и тут вижу в окно: он сам переходит Октябрьскую улицу. Что за чертовщина! А оказалось, он запустил двигатель прямо из дома:

— У меня система на полтора километра берёт! — горделиво поведал Игорь Владимирович, отсмеявшись над моими испугами.

Поэтому я нисколько не удивился на другой смене, когда делал обход территории и рядом ожил серебристый «хёндай» уже Юрия Михайловича. Когда он минут через десять появился на стоянке самолично, похвастался этим, но он лишь рассмеялся:

— У него устаревшая система — у меня хоть из Японии двигатель запускай!

Оказалось, управление идёт по интернету.

— Удобство! Я ведь давно забыл, что такое холодное сиденье, — сел Юрий Михайлович в подготовленную машину с прогретым мотором и сразу поехал к воротам.

Печатное слово и правда пронизано магией. А может быть столь магнетична изъясненная в нём мысль. Только я упомянул ту даму, что зарезервировала рядом с собой автоложе для мужа — и она явилась не запылилась. А едва закончил рассказ о Юрии Михайловиче, как от шлагбаума донёсся звук клаксона, оторвавший мой взгляд от клавиатуры компа: это подъехал он сам.

Говорю ему об этом — улыбается недоверчиво, хотя ведь и поэт, магию слова ведает. Тогда читаю в доказательство фрагмент этой серии — прямо как есть, с монитора, только что набросанный вчерне.

— Всё так и было, — немного озадаченно подтверждает Юрий Михайлович, и мы прощаемся до следующей встречи.

...Но вот и утро. К десяти, как было и велено, съезжаются мои напарники, а вскоре подкатывает и директор. Привезённый им кассовый аппарат — самый простой, по его словам: сложнее нам и не нужно. Станислав Владимирович заправляет чековую ленту и включает аппарат, а я — видеосъёмку на своём смартфоне — чтобы всё запечатлеть и дома не раз прокрутить для закрепления знаний, ведь с кассами я допрежь дел никогда не имел. Уж простите, что снимки процесса не очень резкие — это стоп-кадры как раз той самой учебной видеосъемки.

Всё в самом деле оказалось предельно просто. Интерфейс аппарата интуитивно понятный. Машинка сама ведёт кассира к финалу. Любое действие до команды на печать чека можно отменить. Мне, кстати, и пришлось это сделать, когда, попробовав в свой черёд «принять плату», чуть не отправил чек на печать, не указав принятой суммы.

Играли мы, кстати, как скромные картёжники, «по маленькой» — ведь эти «пробные» деньги, проведённые через кассовый аппарат, директору потом придётся положить на счёт. А иначе нельзя: аппарат сам отправляет по интернету фискальную информацию в налоговую инспекцию.

НА СНИМКАХ:

● та самая «шахматка»;

● иногда ведь надо и подумать;

● моё кассирское обучение;

● а вот и первый чек!

5. КТО-ТО ЖЕ ШЕЛЬМУ МЕТИТ

Оттрубив по 5 смен, каждая из которых была отмечена чем-то новым, допрежь не испытанным, — либо действием, либо ощущением, либо знанием, мы все трое охранников уже вполне втянулись в работу. Под неё, естественно, перестроился и домашний ритм жизни. Например, на день после смены, именуемый в народе «отсыпным», я ничего значительного теперь не планирую, даже из дома стараюсь не выходить. Поэтому в магазины за самым насущным заскакиваю по дороге с работы. Спать я обычно в «отсыпной» не сплю: дневной сон при любой усталости — не моё, но и соображаю после смены не столь проворно, да и не больно охотно. Конечно, это немного раздражает — я привык быть в абсолютной физической форме непрерывно, а тут брожу по квартире, и то только по крайней надобности, словно ударенный пыльным мешком, при том, что мышечной усталости — ни малейшей. Пять раз подумаю, стоит ли вставать с дивана, чтобы налить чаю, даже обед иногда, по лености, пропускаю. О редактировании своих экологических сайтов в такие дни и говорить нечего! Если и натыкаюсь на что-то для них стоящее во всемирной сети или обнаруживаю в почте, то складываю ссылки до завтра, когда, знаю, проснусь поутру, как всегда, с радостью, что меня ждёт любимая работа. Вот тогда я и восполню пассивность предшествующего дня двойной порцией активности, а к вечеру даже начну немного скучать по своей стоянке и поджидать, когда снова на ней окажусь.

Впрочем, меня это обстоятельство — тягучая вялость «отсыпного» дня — отчасти и радует: зато ведь я на работе все сутки напролёт самочувствую как огурчик — ни в сон меня ночью не клонит, ни внимание не притупляется, ни мышцы не просят покоя. И даже на обратном пути домой я, по инерции, видимо, ещё достаточно свеж и бодр. Я вхожу в свою комнату в 11-м часу утра, переодеваюсь в домашнее, обмениваюсь через дверь новостями с квартирной хозяйкой, раскладываю по местам принесённое с дежурства, запускаю компьютер — и всё это пока без видимых признаков сомнамбулизма, который исподволь наползает лишь только к полудню. Вот тогда мне начинает не хотеться думать, во что-то вникать, я пассивно блукаю по соцсетям, лёжа — впервые за целые сутки! — на диване, и не всякий раз, как уже говорил, откликаюсь на мольбы организма потешить его чайком.

Мы разговорились об этом как-то с Николаем Владимировичем — владельцем такого же «Сангйонга», как у моего сменщика Анатолия Ивановича, только не чёрного, а баклажанного цвета. Познакомился я ним ещё на второй своей смене, 26 февраля, а на следующей он прикатил на стоянку около полудня, что меня немало удивило: об эту пору иные ещё только забирают машину, а он уже возвратился. Когда Николай Владимирович поднялся к окошку моей будки, чтобы отдать фотокарточку на пропуск, мною уже ему выписанный — осталось только фото вклеить, поставить номер парковочного места и заламинировать, я ему о своём удивлении и сказал.

— Так я не утром же брал машину, — устало пояснил он, — а сутки назад. Вот, со смены только возвращаюсь. Я ведь тоже, как и вы, охранник.

— Вот как! Жаль, что приходится ездить куда-то — сами-то прямо напротив нас живёте, — посочувствовал я, памятуя, что он, как и многие наши клиенты, из 14-этажки по Октябрьской, 61.

— Да я там уж год — это на Севастьянова. Там не то, что у вас — полторы тысячи автомобилей. И работа такая, что все сутки волчком. Час стоишь на шлагбауме — проверяешь путевые листы и осматриваешь содержимое кузовов, багажников и фургонов, потом час на проходной у турникета: проверка пропусков беспрерывно снующих туда-сюда людей. Только на третий час можно хоть немного вздохнуть, да и то, если ничего экстраординарного — а оно редкую смену не возникает. А работаем, как и вы, сутки через двое, но на жизнь и свои дела остаётся лишь день — тот, что накануне смены, то есть завтрашний, потому как сегодня я уже никакой: сменился, заскочил потом к старенькой маме, сейчас приду и свалюсь замертво. Так что день из жизни выпадает. Платят, правда, чуть побольше, чем у вас, — он назвал сумму, которая меня, зная о такой нагрузке на его работе, совсем не впечатлила, — но всё равно наверное доработаю до отпуска и буду уходить. Я ведь всю жизнь проработал машинистом электричек — водил их от Московского вокзала по всем направлениям, так что мне к государственной пенсии РЖД ещё своих пять тысяч приплачивает. Проживу — чем так вот надрываться...

Тем временем его пропуск был полностью готов.

— Уже? — удивился Николай Владимирович.

— А у нас же вот машинка для ламинирования прямо тут, — говорю, протягивая ему тёплую запечатанную намертво в пластик картонку, и показываю на небольшой аппаратик справа от моего рабочего места.

Аппарат совсем простой. Включаешь, даёшь нагреться до выставленной самостоятельно оптимальной температуры (мы со сменщиками и директором определили её именно для наших пропусков методом тыка ещё на собрании перед открытием стоянки), о чём сигналит загоревшаяся зелёная лампочка, и подносишь к прорези пропуск, облачённый в тонкую пластиковую заготовку, куда он вставляется как между книжных листов. Валик внутри аппарата затягивает заготовку пропуска, как некогда факсы, если кто их ещё помнит, затягивали в себя оригиналы документов, и через минуту готовый тёплый заламинированный пропуск показывается из прорези на противоположной стороне.

По правилам полагается держать на стоянке что-то одно — либо автомобиль, либо пропуск его владельца. Забирая машину, он оставляет у нас пропуск, а когда возвращается и ставит авто на арендованное парковочное место, мы ему пропуск возвращаем. Кто-то выполняет эту процедуру пунктуально, но очень многие отмахиваются и просят нас держать пропуска у себя. Что ж, дело хозяйское: пока у нас арендаторов всего 28 и мы каждого знаем не только в лицо, но и по имени-отчеству, проблемы нет никакой, но когда стоянка заполнится по самое своё последнее 162-е место, к строгой пропускной системе придётся волей-неволей вернуться, чтобы не возникала путаница и всякие накладки.

Ну а пока даже «пунктуальщики», видя, что наши охранники прекрасно узнают их и без пропусков, начинают лениться. Тот же Юрий Михайлович, издатель, о котором я уже много в своём сериале рассказывал, уж до чего неистребимо по-военному дисциплинирован (я говорил, что он в молодые годы был военным юристом, пока в 90-е не переквалифицировался в книжные издатели), но и он начал забирать свой пропуск через раз. Так же строго держался владелец навороченного УАЗа «патриот» «простой человек» Сергей Михайлович, но и он спёкся.

Почему я написал о нём «простой»? Он сам так рекомендовался. В тот морозный вечер последнего, по-високосному чину, дня февраля он пришёл на разведку и начал простецки мне тыкать. А я этакого амикошонства, знаете, очень не люблю — у меня есть весьма близкие приятели, с которыми я десятилетиями на «вы» и по имени-отчеству (хотя некоторые из них сами мне всегда тыкают и кличут по имени; но это дело другое, это весьма близкие и приятные мне люди). А тут совершенно незнакомый — и с первых слов запанибрата. Я, естественно, его вежливо осадил:

— Простите, разве мы перешли на «ты»?

— Да брось ты! — хохотнул он и даже, кажется, подмигнул. — Я человек простой...

— Зато я не простой, — оборвал я его холодно и тихо, но, несмотря на возникшую неприязнь, дотошно и доброжелательно рассказал ему затем об условиях аренды парковочного места и какое ему, с его массивным УАЗом «патриотом», лучше всего занять.

С тех пор «простой человек» Сергей Михайлович держится в рамках приличий, и мы порой дружелюбно беседуем о всяком-разном. А теперь вот и пропуск он перестал забирать...

Есть у арендаторов и иные мотивы оставлять у охранников пропуска. Например, паркующей бок о бок с нашей будкой свою КИА «Соренто» Валентине Петровне, женщине грузной и, видимо, не очень здоровой, тяжеловато, по её словам, карабкаться по довольно крутой утлой лесенке на площадку перед нашим служебным окошком, через которое мы общаемся с арендаторами. А вот владелица белого пузатенького «опеля» златокудрая Валерия Алексеевна не хочет проделывать путь на нашу «голгофу» совершенно по другой причине.

— Пусть мой у вас побудет — иначе мне к вам не налазиться, — сказала она мне как-то.

Ишь ты, а ведь молоденькая совсем!

— К нам и постарше люди совершают восхождения, — попенял я шутливо, но внятно.

И прикусил язык, когда она повернулась ко мне:

— Я ведь вот.. — И погладила себя по почти не выступающему под тесной стёганой курточкой животу.

— Миленькая, простите! — взмолился я, и глаза её залучились. — Я ведь уже в том возрасте, когда не особенно вглядываешься в женские фигурки.

Она засмеялась особым рассыпчатым смехом будущей матери, и мы расстались довольные друг другом.

Хороший у нас всё же народ в арендаторах! Даже первоначальная грубоватость якобы «простого человека», изначально показавшаяся мне, с моим чутким даже на тончайшую фальшь журналистским ухом, нарочитой, таковой впоследствии и оказалась, ибо Сергей Михайлович и по разговору, и по строю мыслей человек на самом деле вовсе не такой «простой», как почему-то хотел мне сперва показаться.

А ещё любезный у нас народ, деликатный и терпеливый. Вот только что, когда писал предыдущий абзац, от шлагбаума донёсся миллисекундный треньк фольксвагеновского клаксона. Вскакиваю, выглядываю в окошко: стоит «на пороге» Лариса Михайловна. Поспешно жму кнопку, пропускаю её, а сам чувствую неловкость. Хотя вины моей нет — наша будка конструктивно во многом неудачная, о чём мы уже говорили директору. Мало того, что до крайности тесная, ни повернуться, ни бумаги разложить, ни посуду, если харчишься, подальше от гаджетов и документов расположить, так ещё и обзор из неё никудышный. В просторные окна отлично видно: в то, что слева, Октябрьскую улицу; в окно перед глазами, с окошечком — стоянку на всю глубину, а в правое — всю линию охраняемых машин вдоль торца и часть парковочных мест вдоль забора, отделяющего нашу территорию от Харламова ручья. Но это обзор хоть и важный, но не вполне охране нужный: например, улица за левым окном нам зачем? Мы же не ДПС, то бишь дорожно-патрульная служба, за проезжей частью следить. Зато то, что просто необходимо постоянно держать в поле зрения, в том числе и бокового: подъезда к шлагбауму и его самого— не видно, поскольку их заслоняет широкий, сантиметров на сорок простенок между окнами. К тому же, окна герметичны, что, разумеется, хорошо, ибо даже в шторм, какой случился в ночь на 23 февраля, в них ни чуточки не дует. Но одновременно и плохо, поскольку они не пропускают уличные звуки. Выходит, чтобы сразу заметить, что к шлагбауму подъехала машина, и тотчас открыть ей путь, охраннику нужно либо сидеть, постоянно приникнув к левому окну и облокотившись на его подоконник, либо стоять стоймя у «лобового» окна, либо вообще не уходить со двора.

Поскольку это невозможно да и нелепо, порой возникают подобные ситуации, как нынче. И арендаторы нас понимают, не сердятся и подают сигнал подобно Ларисе Михайловне. А вот у Дениса Сергеевича на его BMWклаксон испорчен, и как-то было, что к моему окошку поднималась его милая спутница, чтобы попросить им открыть.

Но, конечно, в любой семье не без урода. Заключил с нами договор, видимо, весьма состоятельный, а потому — крайне высокомерный тип, владелец дорогущего «фольксвагена», у которого всяких дополнительных опций больше, чем в стандартной комплектации. У него и номеров-то ещё нет, машина не зарегистрирована, но мы пошли навстречу, выделили парковочное место, так что уж только поэтому он мог бы и не выделываться. Но куда-там!

Вечером 6 февраля, когда народ съезжался после предпраздничных корпоративов и вечеринок, этого «фольксвагена», которому отвели первое свободное в центральном ряду место, за добрым десятком занятых, на стоянке всё ещё не было. А тут приезжает, как мы говорим, «суточник» — человек, желающий оставить своё авто до завтра. С таких мы берём чуть дороже, чем с постоянных арендаторов, но, как и постоянным, всегда рады.

— Куда можно поставить машину? — осведомляется водитель, расплатившись.

— Да во-он, за тем «ларгусом».

— Где? — не понял «суточник».

— Ну, видите, где шеренга машин кончается, — машу в конец среднего ряда.

— Так там же «фиат»!

— Правда? — всматриваюсь в темноту: освещение на нашей стоянке покамест из рук вон плохое. — Точно! — И поясняю: — Там у нас отец с сыном ставят попеременно свои то «ларгус», то «фиат» — и последнее время всё «ларгус» стоял»... Так вот за «фиатом» и ставьте.

«Суточник» осторожно паркуется, извлекает из машины жену, потом детей, затем цветы и пакеты — наверняка, с подарочками, машет на прощанье рукой, мол, до завтра, а я поздравляю с предстоящим Международным женским днём его благоверную и дочек.

Но едва они растворяются в темноте на противоположной стороне Октябрьской, пряничная улыбка сползает с моего лица. Это я осознаю, что поставил «суточника» на уже сданное в аренду место.

Впрочем печалился недолго: приедет, думаю, этот, без номеров, извинюсь и попрошу встать на пока свободное место — что ж делать, если старикана бес попутал. Беда, в конце-то концов, невеликая.

Оказалось иначе.

Безномерной роскошный «фольксваген» богатенького Буратино нарисовался на стоянке почти сразу. Я поднял перед ним шлагбаум, он проехал к арендованному месту, занятому по моей оплошности «суточником», и я уже приготовился извиняться, не сомневаясь, что тот сразу вернётся к будке с претензиями, а потом и закономерным вопросом, куда ж ему деваться. А он посвоевольничал: увидел, что его место занято, и, не раздумывая, поставил авто там, где взбрело в голову — на пустующее место ближе к началу ряда. Потом он и его спутницы долго выгружали пакеты и сумки, букеты мимозы и лишь спустя минут 10 пошли к выходу.

— Простите, — говорю вкрадчиво хозяину «фольксвагена», перед которым проштрафился, когда тот поравнялся с будкой, — я ошибся в потёмках и поставил «суточника» на ваше место вместо следующего за ним. Но вы почему-то не спросили меня, куда можно и сами поставили на занятое до вас. Не могли бы вы переставить машину к забору у ручья — она ещё удобнее стоять будет?

— Ещё чего! — вскричал этот хмырь. — Я поставил на свободное место...

— Но оно не свободно, — вставил я. — Сейчас приедет его арендатор — и начнётся цепная реакция, вы ж понимаете...

— А мне что за дело! Вот пусть он и ставит, куда ему скажете! — вытаращился он на меня с характерной вульгарной распальцовкой — только не пальцами, а ртом, что ещё омерзительнее. — Вы что, хотите, чтобы я вот с этим, — он потряс на вытянутых руках двумя яркими пакетами необычайной лёгкости, словно то были с пудовыми гирями, — возвращался и перегонял машину?

— Простите, — вдругорядь извинился я, — вы же могли сразу подойти ко мне и уточнить, где в данной ситуации парковаться...

— Где посчитал нужным, там и припарковался! — бросил он мне уже через спину, отвернувшись. Ну, прям олицетворённое мурло капитализма!

Что-то к этому прибавили в том же духе и его подвыпившие спутницы, и они отправились, ясное дело, на Ремизова, где в огромных квартирах в двух уровнях бедные люди, разумеется, не живут. Я же плюнул с досады и мысленно пожелал этому мурлу, чтоб его черти побрали.

И черти прислушались, приняли к сведению! Не прошло и получаса, как хмырь с какой-то дебелой мадамой поперёк себя шире прибежал рысцой и долго шмонал свой «фольксваген». Явно чего-то она где-то потеряла, понадеялась, что оставила или обронила в машине, и они примчались в мыле, растеряв весь свой праздничный лоск, на стоянку — а нет этого чего-то и в помине!

Ох и порадовался же я, тем более, что незадолго до того вообще от сердца отлегло. Решив уточнить, чьё они место бесцеремонно так заняли и у кого мне предстоит искать понимания, я справился со своей «шахматкой» — и о радость! — оказалось, что это место пока вообще не в аренде, так что и виниться ни перед кем мне больше не придётся. А тут ещё и от чертей подарок: чувствительная, как я понял, потеря для хамов.

А может, это и не черти вовсе, может это бог пометил шельму...

На этой злорадственной ноте я и расстанусь с вами, мои дорогие читатели, до следующей серии.

НА СНИМКАХ:

● так пропуск заправляется в заготовку для ламинирования;

● а так он втягивается в машинку для ламинирования;

● если охранник сидит, то что делается у шлагбаума, ему не видно;

● видно, только когда он стоит;

● слетел к нам тихий вечер.

6. НЕРВОЗНЫЕ КОЛЛИЗИИ-1

Первые фразы моих репортажей, когда я служил в газетах и писал их практически ежедневно, и глав или серий книжек, что пишу я теперь, обычно рождаются словно сами собой. Они вспыхивают в мозгу совершенно спонтанно этаким жёлто-лазурным квазаром. Меня всегда поражал и интриговал этот необычный колорит, за многие годы, отданные творчеству, всё чаще наводящий на интуитивно-ненаучное предположение, что это — исконный окрас мироздания. Возможно, такого вот именно колера был Большой взрыв, 11 с хвостиком миллиардов лет назад породивший нашу вселенную, тогда же и сделавшую первый шаг по пути энтропии.

Природа творчества вообще загадочна и изучению не поддаётся. Откуда, скажем, берутся стихи? Да чёрт его знает! Если верить Ахматовой — а есть же такие, что верят! — они бесстыдно «растут» из какого-то «сора». Думаю, Пушкин бы посмеялся; мы знаем его черновики — там нет и намёка на «сор». А что же есть? Похоже, те самые жёлто-лазурные недровселенские импульсы, прибывавшие к поэту друг за другом и раз за разом «уточнявшие» абрис изреченной им сырцовой мысли. А «полумонахиня-полублудница», как изумительно точно припечатал Андрей Андреевич Жданов, шарилась по «помойкам»... Потому и никакой она не поэт, хоть режьте вы меня, хоть жарьте на костре.

Впрочем, сейчас мы не о литературоведении, а токмо о журналистике. Но коль скоро и это — род творчества, жёлто-лазурные сполохи порою играют и в нём. У меня — чаще всего что касаемо заголовков и первых фраз. Но нередко и репортаж целиком «написывается» в мозгу ещё по пути с события, которое предстоит осветить, как говорится, в газете. Как это получается, я объяснить не могу: да, опыт, да — навыки; как я люблю говорить, наша профессия очень технологична, и всё моё отличие от журналистского желторотика в том, что он владеет пятью профессиональными приёмами, а я — пятью тысячами — как у китайцев, среди которых грамотнее тот, кто знает больше иероглифов. Всё вроде так — и не так... Я ведь, когда и сам ещё был желторотиком, в конце 60-х, нередко привозил в черепушке в редакцию уже почти готовый репортаж. Так в чём же дело?

Думаю, что решающее значение имеет дар. Иные называют его талантом, можно и так, но всё же между талантом и даром я улавливаю семантические различия. У меня безусловно есть дар — и это вовсе не похвальба, ибо не надо путать, как не путаю я, дар с даровитостью. Нет журналиста без журналистского дара, но только даровитые из нас достигают вершин — конечно, творческих, а не должностных. Даровитость — понятие диалектическое, это дар в развитии, другими словами — умение своим даром распорядиться. Вот, скажем, подарили ребёнку конструктор, то же самое «лего». Кто-то ловко соберёт из разноцветных блоков все до одного образцы из прилагаемого руководства. Молодец, у такого мальчонки точно есть дар! А мой внучок Ярославчик и в три года не смотрел ни в какие инструкции, а создавал из наборов «лего» удивительные дворцы, рождённые его воображением, с каждым разом всё затейливее и замысловатее, причём всегда невероятно гармоничные. И это даёт мне основание полагать, что «Витрувий» мой даровит: он не только «подключён» к вселенскому творческому каналу от рождения, но и постоянно получает по нему апгрейдовые импульсы, которыми интуитивно умеет как следует распорядиться. Его конструкции ни из какого «сора», боже избави, не «растут»...

Далеко же меня увели рассуждения от первоначального побуждения рассказать вам, как родилась первая фраза этой серии: «Автостоянка — не место для покоя». Она вспыхнула в мозгу, как только Юрий Иванович, которого я сменил 12 марта, стал рассказывать о перипетиях его смены. А начались они с событий, случившихся ещё в мою предыдущую.

Казалось бы, ну что такое — автостоянка? Площадка, где разномастные авто, образно говоря, дожидаются своих хозяев, пока те снова не испытают в них потребность. Наши постояльцы молчаливы и не суетны: стоят задними бамперами к тем номерам, что обозначают их парковочные места. Вот сейчас моросит дождь, и они терпеливо сносят его проказы и шалости. Там, где со времени открытия стоянки щебень слежался или укатался плотнее, копятся лужицы, но все машины изначально хорошо обуты в резину, и потому не ропщут. Каждая из машин так или иначе схожа со своим владельцем; это раньше мне казалось, что так бывают похожи с хозяевами их собаки, но, проработав охранником уже две трети месяца, с удивлением для себя открыл, что и автомобили. Есть очевидные, бросающиеся в глаза общие признаки, а есть скрытые, проявляющиеся лишь со временем, по мере углубления знакомства с арендатором и его «железным конём». Как-нибудь я об этом феномене расскажу поподробнее.

А пока — о нервозности, состоянии, казалось бы, чуждом этому пусть и сгустку энергии, но ведь исключительно потенциальной, пока не повёрнут в замке ключ зажигания. Все немалые лошадиные силы надёжно заперты до поры в остывших моторах, только ритмично помаргивают сквозь ветровые стёкла голубые огоньки охранной автосигнализации, да и то далеко не у всех.

...Всё началось в мою шестую смену, когда я довольно холодной колпинской ночью по обыкновению выбрался из своей будки, чтобы пройтись и взбодриться, а заодно и наведаться в дальние закоулки стоянки, пока что пустующие, но тем не менее «нашенские». Видеонаблюдение у нас всё ещё никак не установят, и только пеший обход позволил моему сменщику Анатолию Ивановичу ещё в феврале обнаружить урон, нанесённый ограде со стороны «Пятёрочки» въехавшим в неё неумелым автолюбителем. Вот и я периодически обхожу, ночную «тишину шагами меря», владения нашего «АвтоДома».

В обход, да и вообще покидая по какой-нибудь надобности будку охранников, мы всегда берём с собой стояночный мобильник и пульт от шлагбаума. Охранник должен быть постоянно на связи с начальством, которое не обязательно ночью спит — оно же ведь может и озаботиться вдруг положением на стоянке. В мои смены такого, правда, пока не случалось: все деловые звонки приходят либо в первый же час дежурства, либо после обеда, однако быть наготове полагается неизменно.

Не пользовался пока толком и пультом шлагбаума — лишь в тот последний февральский день, когда развешивал номера. Но от него толку в общем-то мало: пытался издалека выпустить незадачливого помощника директора, что, если помните, позабыл подвезти все инструменты, которые просил доставить Станислав Владимирович, а шлагбаум даже не шелохнулся. Сносно срабатывает пульт лишь вблизи, поэтому, совершая обход, я то и дело оглядываюсь на въезд — не подкатил ли кто-то, чтобы бежать обратно к будке.

Вот и в шестую смену я методично обошёл периметр стоянки, подсвеченный габаритными, на большее они не годятся, светильниками. Ограду на противоположном от будки торце выправили, а новых повреждений, к счастью, не возникло. Вернулся удовлетворённый обходом и взбодрённым ночным, на грани морозца, воздухом и собрался уж ставить чайник, как случайно выглянул в окошко по левому «борту», выходящее на совсем стихшую в разгар ночи Октябрьскую — и обомлел. У поребрика, метрах в двадцати от выезда с нашей стоянки, стояла, перекрыв ровно наполовину съезда на проезжую часть улицы, довольно обшарпанная грузовая «газель» с огромным кузовом-фургоном. Когда я начинал обход её там точно не было!

Забыв про чайник, я выбежал наружу. В кабине «газели» было темно и пусто: водитель явно приткнул её там бездумно и пошёл отсыпаться. Где его теперь искать?! Это ведь не тот зелёный автобус транспортной фирмы «Пальмира», с которым я воевал в первые свои смены. И тот было непросто урезонить, пока дело чуть не дошло до увольнения водилы, а эта «газель» вообще не имела никаких признаков принадлежности, то есть, скорее всего, бросившему её у нас под носом водителю и принадлежала.

Я с тревогой ждал утра, когда начнётся обычный разъезд наших арендаторов, моля бога, чтобы злополучная «газель» убралась раньше. Опытные автолюбители, конечно, объедут, тем более, если их авто с высоким клиренсом: им ничего не стоит взять левее — и махнуть через едва возвышающийся над асфальтом поребрик. Но дело ведь вовсе не только в поребрике: на проезжую часть в подобной ситуации просто крайне опасно выезжать, ибо махина кузова закрывала обзор не только при повороте направо, но и встречную полосу.

Едва рассвело, потянулись наши арендаторы — и все, чертыхаясь и награждая нелестными эпитетами того чудака-газельщика. Юрий Михайлович как человек письменный даже накатал на взятом у меня чистом листе бумаге филиппику и подсунул её под газельные дворники.

Я с нетерпением ждал, когда явится непутёвый водитель «газели», чтобы всё ему высказать и потребовать убрать грузовик, хотя это и не входит в мои служебные обязанности. Проезжая часть Октябрьской улицы начинается, как уже говорил, метрах не меньше как в 20-и от шлагбаума, на состояние стоянки никак не влияет, а то, что создаёт потенциально аварийную ситуацию далековато за её пределами, ко мне и к моей работе никакого отношения не имеет.

Наши арендаторы это прекрасно понимали, и потому, кляня во все корки перекрывшего им выезд газельщика, к нам в моём лице никаких претензий, естественно, не имели, тем более видя моё к ним сочувственное отношение.

И тут является владелица «мерседеса», что не удивительно, ибо служит в налоговой инспекции — где ж ещё столь же высокие у нас заработки, что на зарплату можно запросто купить «мерседес», причём не из самых дешёвых. Разве что только в Пенсионном фонде. Но она из налоговой, точно — «я милого узнаю по походке».

Вошла на стоянку — и не «здрастье» в ответ на моё приветствие: я всех так встречаю, желая хорошего дня. А вместо этого барственно и визгливо:

— Давай вызывай такси!

Рыхлая молодуха — явно сугубо деревенского происхождения, но какие, однако, замашки!..

— Простите, — приветливо осведомляюсь, — вы ведь не со своим сыном сейчас разговариваете, Галина Александровна?

У рыхлой тётки в мозгу, видимо, что-то щёлкнуло, и она заверещала, но уже на «вы», в том духе, что я не обеспечил ей выезд со стоянки, а потому безусловно должен вызвать такси.

— Такси мне без надобности, я теперь на работе, — почтительно поясняю — исключительно потому, что колпинских мытарей многих знаю, они люди вполне симпатичные и воспитанные, среди них есть даже мои преданные читатели, и одна подобная аномалия это сообщество никак не портит. — А вы можете вызвать, пожалуйста: здесь связь хорошая.

— Лоханулись — и признавать не хотите! — выкрикнула в ответ тётка.

— Лексикон у вас не совсем подходящий, ну пусть уж — я понял вас. И смею заверить, никакого отношения к дорожной ситуации на Октябрьской не имею — не моя это юрисдикция.

— А как мне теперь выезжать?! — взвизгнула она хрипато.

— Простите, ничего не могу посоветовать: отродясь не сидел за рулём. Наверное надо включить зажигание и осторожно выжать сцепление. Но предварительно, конечно, снять вашу машину с ручного тормоза! А дальше — никаких проблем: как подъедете — открою шлагбаум. Будьте уверены, комфортный выезд с нашей стоянки вам обеспечен, мы об этом позаботились.

Даже на расстоянии десятка шагов я услышал в своей будке клокотание в её горле того, на что она в тот момент исходилась.

— Но он же стоит там! — только и вышло из неё членораздельного.

— Да — и это печально, очень вам сочувствую, — покачал совершенно искренне я головой. — Если бы я заметил, как он ставит эту свою «газель», непременно бы отогнал, уж поверьте.

— Так куда же вы смотрите, если не видели? — проглотила она то, что булькало.

— Смотрю, смею заметить, чтобы на стоянке был полный порядок — в том числе слежу и за безопасностью вашего «мерседеса». А на дороге я никто, и слушать меня там никто не обязан, поскольку я не участник дорожного движения. В отличие от вас, так что вы вполне можете по пути заехать в ГИБДД и высказать там свои претензии — я буду вам только благодарен.

Она ушла добурчивать своё бурчание в машину, вскоре как-то всё же обогнула «газель» и уехала прочь, и я перевёл дух. Трудно всё-таки сдерживаться при напоре такой беспардонности. Однако вскоре подрулила машина поплоше, и к моему окошку поднялся её водитель.

Смотрю на него вопросительно. А он:

— Я к вам пожаловаться: моя жена выезжала и помяла бампер «мерседеса».

— Ай как досадно! — говорю сочувственно. — Я вообще боялся, как бы она с кем тут не столкнулась — обзора-то никакого.

— Я понимаю, что вам на всё наплевать, — начал он, перемежая восклицания матерком, но я глянул на него укоризненно, и он, что в общем-то хорошо характеризует мужа налоговички, явно, подозреваю, привыкшей, что налоговые агенты перед ней стелются и с ними можно особо не церемониться, извинился и больше сквернословия себе не позволял.

— Вы неправы, мне вовсе не наплевать на то, что происходит с нашими арендаторами и их машинами где бы то ни было, — заверил я его, — однако мои полномочия — только до шлагбаума. Конечно, едва появится водитель «газели», мы его урезоним — но сейчас-то сделать ничего не в силах. Остаётся только сочувствовать. Я даже не уверен, что когда водитель объявится и я подступлю к нему с упрёками, он мне не скажет, мол, дед ты где работаешь — на стоянке? Вот и иди себе туда работай! А здесь дорога, а не стоянка.

Вскоре моя смена закончилась. Я поведал историю с «газелью» и помятым бампером налоговички сменившему меня Анатолию Ивановичу, и тот остался не только охранять стоянку, но и караулить водителя «газели».

Прошло два дня, и вот уже Юрий Иванович рассказывает мне продолжение истории. Газельщик, оказывается в смену Анатолия Ивановича так и не появился. Не приезжала и владелица «мерседеса». Утром, уже после того, как заступил на дежурство Юрий Иванович, ему наконец-то удалось убрать с пути «газель». Но перед этим прикатила налоговичка.

— Поднимается сюда, открываю окошко — а она бросает мне через него чуть не в лицо квитанцию с какой-то стоянки и заявляет: «А ну давайте мне 150 рублей — я из-за вас вынуждена была поставить машину в другом месте за эти деньги!». С какой, говорю ей, стати? У нас доступ на стоянку без проблем, шлагбаум работает... Тут она как заверещит: «Мы со Стасом обо всём договорились!» — это она про директора, Станислава Владимировича. Может, говорю, вы с ним о чём-то и договорились, но я от него никаких указаний не получал, так что никаких денег вам дать не могу. — И ко мне: — Что, я не прав?

— Конечно, прав! — поддержал я коллегу — и не потому, что коллега, а потому, что и сам бы без личного указания директора никому ни копейки не отдал бы: был уже однажды случай, когда ассенизаторы просили три с половиной тысячи за «реновацию» туалета, о чём рассказ ещё впереди.

— Тут она стала трезвонить директору, — вздохнул от муторных воспоминаний наш Юрий Иванович — Он сразу перезвонил: «Да отдайте вы ей эти несчастные сто пятьдесят рублей, и пусть она идёт себе...» Отдал, а чек, что она принесла, сохранил: вот он в коробочке для денег, полученных с «суточников». Я и в журнале написал, где указана суточная выручка: «Минус 150 руб.».

Мы помолчали; я переваривал услышанное, подвёрстывая его к виденному своими глазами на прошлой смене.

— Да, а потом явился наконец-то водитель газели. — продолжил свою повесть Юрий Иванович, — Я сразу к нему: мол, что же ты делаешь, люди мучаются — съезд на дорогу загородил. А у него морда красная вся с перепоя, говорит: «Так ведь 8 Марта же было...» Какое, говорю, восьмое марта — сегодня уже 11-е! Вон женщина с нашей стоянки требует, чтобы ты возместил ей вынужденную парковку в другом месте из-за тебя — и чек ему подаю. «Перебьётся...», — отмахнулся он, обдав меня перегаром, но ладно хоть пообещал больше так свою «газель» не парковать.

А вы говорите, стоянка — тихое место...

Думаете, на этом нервозные коллизии исчерпались? Да как бы не так!

НА СНИМКЕ: спит моя парковка под ночным снежком.

7. НЕРВОЗНЫЕ КОЛЛИЗИИ-2

Едва нас миновала «газельная» напасть, коснувшаяся, в той или иной степени, всех троих охранников, которой я посвятил всю предыдущую серию, как навалилась аналогичная «вольвовая».

— Вы представляете, только газельщик, продолжавший, как я говорил, праздновать Международный женский день аж до 11 марта, — хохотнул Юрий Иванович, — умотал наконец-то, как вдруг вижу новый страшный сон: уже не наполовину, как та грузовая «газель», а целиком, от «берега» до «берега», съезд перекрыло легковое «вольво». Да что ж это за наказанье, чертыхаюсь про себя и поспешно одеваюсь, чтобы турнуть наглеца: хозяин, «вольво», вижу, ещё далеко не ушёл. Выскочил, насколько наши условия позволяют, быстро, да тот ещё резвее шагает прочь, уже порядочно отдалился. Окликал его, окликал — без толку, не оборачивается. А догонять не могу — пост же бросить нельзя...

Я представил себе с горькой усмешкой этот трюк годка моего Юрия Ивановича, ибо у нас ещё тем циркачом надо быть, чтобы быстро эвакуироваться из будки. Лестница к её двери ведёт крутая, порою обледенелая и скользкая, ступеньки узенькие — на длину детской стопы, перила только с одной стороны. Так что если не проявишь ловкости эквилибриста и не дай бог оступишься, то как миленький загремишь кубарем вниз, на острую щебёнку, да ещё и приложишься основательно фейсом к притиснутой прямо к лестнице ограде. Я бы мчаться по этакой «полосе препятствий» сломя голову не отважился, да и собирался бы куда дольше, переобуваясь из домашних тапочек, в которых берегу ноги на работе, в свои любимые кроссовки из натуральной кожи питерской, как я уже в одной из книг своих вам докладывал, фабрики спортивной обуви «Динамо».

Расстроенный мой сменщик вернулся на пост — принимать меры. Конечно, все мы трое охранников (кстати, одногодки — с 1952-го) — люди опытные, а оба Иваныча ещё и многолетние автомобилисты, так что проблема в конце концов решилась. В ГИБДД, куда не без проблем удалось дозвониться, пробили «вольво», заткнувшее «рот» нашей стоянке, по своей базе, нашли номер телефона хозяина и позвонили ему. Тот вскорости прибежал, извинялся.

— Говорит, что даже и не подумал, что у нас тут снова стоянка, — рассказывает Юрий Иванович уже со смешком, благо гроза миновала. — Говорит, знаю, что стоянка когда-то была, сам на ней машину ставил, но её давно нет, а на наши «габаритные» огоньки и не обратил внимания: мало ли что там светится — ему не до того. Нет, конечно, говорит, если бы у вас всё было хорошо обозначено, то дело другое, а так и днём не всякий поймёт, что тут въезд с проезжей части улицы на дорожку к стоянке...

— Но вы же кричали ему, чтобы вернулся, — говорю я.

Юрий Иванович машет рукой:

— Сказал, что не слышал, как я его звал, — а там пойди разберись, правда не слышал или только сделал вид, послав меня мысленно куда подальше...

И второе вполне возможно — причём, не только мысленно, но и вербально! Мы же, охранники, не участники дорожно движения, да и стоянка на приличном расстоянии от проезжей части улицы. Запросто может сказать иной нахрапистый водила, дескать, ты свою стоянку иди охраняй, а это дорога — сами мы тут разберёмся. И что ему тут возразишь? Допустим, станешь просить проявить благоразумие — а он его не проявит. И как тут быть? Он же по отношению к нам, охранникам, ничего не нарушил.

Оба те случая, породивших столько нервозности и у нас, охраны, и у арендаторов парковочных мест, красноречиво свидетельствуют: процесс оборудования стоянки либо не продуман, либо не доведён до конца. Директор, конечно, досадует в связи со случившимся: мол, что же вы, охранники, не смотрите за дорогой. Но это он явно сгоряча. Сам ведь водитель, а значит — регулярный участник дорожного движения. И стало быть знает: дорожная обстановка — самое быстро меняющееся явление обыденной жизни, не считая 50 раз в секунду сменяющегося на противоположное направления движения электрического тока в проводах, отчего он и называется, собственно, переменным, — требует не только неослабного, а паки и паки беспрестанного внимания. Не случайно столько аварий происходят из-за того, что какой-то разиня всего на секундочку-то и отвлёкся от контроля ситуации на дороге. Значит, нам, охранникам, чтобы безупречно отслеживать и немедленно пресекать неправильную парковку «чужих» машин вне пределов нашей зоны ответственности — автостоянки, нужно смотреть на место съезда с дорожки от стоянки на проезжую часть Октябрьской не отрывая глаз. Но тогда кто будет следить за стоянкой и заниматься её делами? Ведь даже если на минуту отвлечёшься на них — а мы «отвлекаемся» порой надолго: то договор надо оформить с новым арендатором, то принять плату у очередного «суточника» и пробить ему кассовый чек, то поднять шлагбаум выезжающему арендатору или опустить его за въехавшим — какое-нибудь такое же «вольво» или там «газель» сызнова тихо приткнутся к обочине в неположенном месте — и через пару секунд их хозяев митькой звали.

Но даже если мы и «перехватим» случайным зырком отвязного парковщика, не факт, что сможем побудить его переставить свою машину. Пример с «вольво», хозяина которого Юрию Ивановичу так и не удалось вернуть окриком, весьма показателен.

А то ведь ещё как бывает. Я сам почти каждую смену чудодейственно замечаю одну-две невместно ткнувшиеся вдруг у самого съезда на улицу машины. Выхожу, чтобы попросить удалиться, а водители, оказывается, даже и не помышляли вообще-то оставлять там свои «ласточки»: или приятеля-подружку тормознули подождать минутку, или, опять же, на ту же минутку, остановились передохнуть и одуматься. Я раз десять, если не больше попадал так впросак — а не встревать нельзя: притормаживая по своим соображениям у съезда на улицу, никто ведь не предупреждает меня, что он всего лишь, как в том анекдоте, «пописать вышел».

Очевидно, что решать проблему нужно не так, а по умному. Прежде всего, должна быть хорошая, то есть большая и светящаяся вывеска, а не нынешняя временная кроха, которую с улицы толком и не видать. Затем нужно хорошенько заасфальтировать те метров 20 дороги, ведущей от шлагбаума стоянки к съезду на проезжую часть Октябрьской улицы. А перед самым съездом поставить или светящиеся ночью фонарики или хотя бы заметные надолбы, обозначающие место съезда. Не мешает также договориться с властями, чтобы те установили на положенном по ПДД расстоянии запрещающие знаки, гласящие, что стоянка и остановка в том месте недопустимы. Я бы ещё и оборудовал на крыше нашей будки небольшой прожектор, свет от которого был бы направлен на съезд. Это нужно уже даже не столько для предотвращения неправомерной парковки чужих, сколько «своим». В прошлую смену спросил милую супругу нашего арендатора Артёма Аркадьевича, раскатывающую на изящном белом BMW,когда она ставила своё авто, чего это она так долго «топталась» у съезда на улицу.

— Да там совсем не видно, где этот съезд, куда поворачивать, — нервно объяснила она. — Тротуар в том месте понижен почти незаметно, а уличный фонарь напротив, видите, и сейчас не горит, так что боялась ободрать днище машины о поребрик.

Фонарь на той стороне и в самом деле горит через раз, я и сам это замечаю: вдруг в будке, если не зажжена своя лампочка, становится совсем темно — это опять сработало реле экономии того фонаря. Мне-то ни жарко, ни холодно, а водителям, оказывается, света катастрофически не хватает, хотя у них ведь и фары есть.

Каждый со своей колокольни, мы со сменщиками сообщили директору, в наимягчайшей, понятное дело, форме, наши соображения на сей счёт. Не знаю, насколько они показались ему убедительными, но идя на очередную смену утром 15 марта, сразу заметил стоящие по краям съезда типичные для Питера бетонные полушария, выкрашенные оранжевой краской. Конечно, они заметны, и многих, как поведал при передаче мне смены Юрий Иванович, уже удержали от нежелательной для нас парковки, но поставлены явно, боюсь, не на месте, теоретически мешая движению, — на проезжей части, да ещё и не у самой обочины. Не уверен, что это правомерно, и если я прав, то их могут потребовать ведь и убрать. Штуки эти лучше бы поставить сразу за узеньким тротуаром, где они и видны, и не помешают ни автомобилям на проезжей части, ни пешеходам.

Впрочем, понаблюдаю, как будут развиваться события. Только бы вся эта никому не нужная нервозность прекратилась.

Кстати, и «наша» спесивая налоговичка поумерила свой негодующий пыл, осознав, видимо, что направляла его не по адресу. После её нелепого демарша с тем чеком с какой-то стоянки, где она якобы была вынуждена оставить на ночь свой «мерседес» из-за частично перегородившей съезд на проезжую часть «газели», мы решили действовать «по-итальянски».

Знаете, что такое «итальянская забастовка»? Это когда рабочие свои места не бросают, не прекращают производственный процесс, продолжая исправно выполнять свои функции, но буквоедски соблюдая при этом все инструкции и предписания от доски до доски, многие из которых настолько нелепы и устарели, что обычно и работниками, и работодателями, по молчаливому сговору, де-факто игнорируются — ради повышения производительности труда, а стало быть и заработка. У прижимистых, как и всюду, хозяйчиков стоит скрежет зубовный от потери барыша, если к такой мере прибегают обиженные ими работяги, а поделать с ними ничего нельзя: они ни на йоту не отступают от действующих правил и нормативов.

Вот и мы решили между собой таким же способом поставить на место зарвавшуюся бабёнку, как-то забывшую в раже зарабатывания в налоговой на очередной «мерседес», что охранники не твари дрожащие, а право имеют. Способ лежал что называется под ногами. Я уже писал, что мы обязаны выдавать всем пропуска, пускать на стоянку только по ним и забирать их у арендаторов, когда они её покидают на колёсах. На практике, опять же рассказывал, даже завзятые формалисты постепенно перестали забирать у нас пропуска по возвращении на стоянку, поскольку мы все и так хорошо друг друга знаем — арендаторов-то на сегодняшний день у нас всего 29 — из возможных 162-х. А эта цаца так и вообще никогда пропуск по его оформлении не брала, считая ниже своего достоинства подниматься к нашему окошку. Пока вела себя пристойно, мы и не возражали, но не по делу взбрыкнула — и последовали санкции, явно задевающие её мытарское самолюбие.

— Пожалте ваш пропуск! — с улыбкой кричу ей в окошечко будки, когда она поставила на своё 4-е место исключительно честно заработанный в налоговой «мерседес» и сквозь косой снег с дождём шла, натянув до носа капюшон, к шлагбауму.

Налоговичка недоумённо воззрилась на меня:

— С чего это вдруг? — изрекла она через губу. — Я никогда его не беру.

— Теперь придётся: наводим на стоянке порядок, — говорю елейно. — Вы же ведь сами давеча за порядок ратовали, не так ли? Вот и прислушались к вам.

Она неприязненно оглядела облепленную мокрым снегом крутую лесенку к моему окошку.

— А если не заберу пропуск? — уже не так спесиво затем поинтересовалась.

— Тогда завтра мы можем вас на стоянку и не пустить, — смиренно информирую я.

— Вы думаете, что говорите?! — мгновенно вызверилась тётка.

— Уж не посетуйте — таков порядок.

Налоговичка покрутилась у подножия скользковатой лесенки и уже поникшим голосом сказала:

— Мне не подняться — у меня нога болит. А можно я его отдам вам у вашей двери?

Дверь у нас «визави» со служебным окошком. Там площадки нет, сразу начинается крутая лестница, и к ней можно приблизиться по щебёнке вплотную.

— Пожалуйста! — разрешаю великодушно. А сам отмыкаю всегда, по правилам, запертую дверь и, наклонившись, беру из её рук пропуск. Она явно хотела высказать мне на прощанье ещё своё какое-то «фэ», но я не слышал — сразу запер дверь и служебное окошко. Так что все её наверняка малоприличные филиппики лишь немо скакали на её искривлённых злобой и досадой губах. Но я по губам читать не умею, а если б и умел — не стал бы.

На утро погода ещё больше испортилась. Ночью шалый мокрый снег обляпал машины и таял, но новый, опять вперемежку с дождём, а то и взапуски с ним, летел косо, кинжально — дул сильный ветер. Вижу, шагает в утренних сумерках моя ненавистница. Что будет делать, думаю — неужто решит не сдавать пропуск в такой ситуации. Но спуску давать нельзя — придётся вновь ставить на место, а мне этого очень уж не хотелось.

Помог случай. Одновременно с налоговичкой к лесенке к моему окошку подошёл с приготовленным пропуском кто-то из мужчин-арендаторов, и тётка, не поднимая на меня глаз, попросила его за одно отнести мне и её.

Потом я сменился, а 15-го Юрий Иванович, уже держась за дверцу своего авто перед отъездом домой, со смехом сказал, мол, эта дама как миленькая поднималась вчера сдавать ему и забирать утром пропуск.

— Наверно одумалась, — сказал Юрий Иванович, — поняла, что была не права, наезжая на нас. А может быть муж вразумил...

Как бы то ни было, слава богу: ещё не хватало расходовать нервы на честно зарабатывающих на «мерседесы» и потому самовлюблённых налоговичек.

НА СНИМКАХ:

● 20-метровая дорожка от шлагбаума до съезда на проезжую часть Октябрьской улицы;

● вот эти оранжевые надолбы, которые появились к началу моей смены 15 марта;

● те же надолбы, только в профиль;

● вот такая у нас вывеска;

● а вот какая лесенка к служебной двери.

8. НЕ МОГУ МОЛЧАТЬ!

Март перевалил на вторую половину. На дворе, не в пример, предыдущим моим сменам, тепло и почти сухо; лишь временами висящие в воздухе нанокапли касаются земли и асфальта, но в дождик не переходят.

Шёл утром 18-го на смену: всё кругом свинцовое — и гладководный Ижорский пруд по обе стороны Большого Ижорского моста, и гладкооблачное, без прорех небо над ним, словно закрашенное мастерской карандашной растушёвкой. Иду неспешно, любуюсь — я всегда жизнью любуюсь, какая бы та ни была неказистая на эстетствующий взгляд и вкус. Вокруг не пятьдесят оттенков серого, как в пошлой заграничной мелодрамке, а наверное раз в десять больше. И что-то мне этот «свинец» вдруг сильно напомнил, — а что именно, сообразил уже придя на работу и запустив в своей будке ноут. Накануне мы до нашего поздна переписывались в «Одноклассниках» с моей знакомой Натальей Бобковой из Владивостока, где стояла уже совсем глухая ночь, и она мне между делом прислала несколько снимков её родного города. Та же самая набрякшая свинчатость воды, земли и небес! Можете сами убедиться на фото внизу. А ведь между нами, как-никак, лежали и будут вечно лежать добрых десять тысяч километров.

Если в студёные дни из будки, где день и ночь наяривает тэн, выходить вовсе не хочется, даже по надобности, то сейчас так и тянет наружу. Всё-таки смена профессии очень заметна, прежде всего, по телесной моторике. Редакционная работа редко и мало протекает в редакции — у репортёра, естественно, не у обозревателя. Сам много двигаешься, и зрительные образы постоянно сменяются перед глазами. А нынче, в охранництве — весь день и всю ночь мозолит око один и тот же вид, и даже пульсирующее, в зависимости от времени суток, мелькание автомашин на Октябрьской — это лишь иллюзорное разнообразие, а на самом же деле — всё та же единственность мельтешения. Мой глаз, привыкший за десятилетия к калейдоскопической смене зрительных раздражений, не то чтобы устает, но тоскует, как если смотреть неотрывно не на живой дымящийся суп, а на снулую статику студня.

Пробую глаз обмануть, замыкаю наш утлый «скворечник» и спускаюсь по захардящей лесенке на щебёнку стоянки. Картинка уже другая: вдали — баптистский молитвенный дом со стрельчатой крышей и латинским крестом, а из-за него выглядывает краешек гигантского торгово-развлекательного комплекса «Ока» и уходящая мимо него к посёлку имени Тельмана Октябрьская улица.

Раз вышел пройтись, то обхожу поднадзорную территорию по периметру. За оградой, что тянется вдоль Харламова ручья, чуть поддаваясь толчкам ветра, пытаются уж в который раз зазеленеть кружевокронные ивы. Высокие стебли бурьяна, не сгнившие из-за бесснежья за зиму служат им живописным белёсым «подлеском». В них с шорохом роются галки под высокомерными взглядами рассевшихся на ветках редких берёзок ворон. Ни те, ни другие, привыкшие к звукам чугунки, не реагируют на проходящие изредка за ручьём электрички и «Сапасаны», тем более, что их колёсные пары уже давно не громыхают, как некогда, на рельсовых стыках.

Я долго стою у ограды и прострационно зрю мимо галок, бурьяна и ив на обозначенное невысоким решётчатым заборчиком железнодорожное полотно, и перед глазами всплывают картины 60-летней давности. Вот там же стучат «метроном» через каждые 12 метров колёса дачного поезда, с узкими, как на снимках начала прошлого века, окошками — поезд ведь и пришёл не иначе из тех самых времен, если не из куда более ранних. Он может возил в дачное Саблино даже и Алексея Константиновича Толстого к трём кузенам его, братьям Жемчужниковым — сочинять их Козьму Пруткова, которым сия остроумная компашка безбожно троллила им современное — как во все времена, туповатое и самодовольное — «общество». Вот, словно игрушечный, паровичок исторгает зычный гудок, кочегар наддаёт огоньку под котлом, и из широкой трубы вырывается чёрный дым, красиво прошитый искрами не сгоревшего топлива. Пассажиры шарахаются от открытых окон, достают носовые платки и стирают друг другу со смехом шалые метины копоти.

Паровоз был аспидно-чёрен, с красными, как чёртовы глазницы, колёсами, а вагоны — тёмно-зелёные, в тон нашей лесистой природе. Я терпеть не могу нынешнюю идиотскую раскраску железнодорожных составов, из-за которой, во всяком случае для меня, напрочь пропало очарование путешествия; раньше ты следовал в поезде, нынче — в консервной банке, на которой разве что не выписано «тушёнка», а намалёвано красным плохо читаемое «РЖД».

В этом дачном вагоне, морщась от жёстких потирок накрахмаленного платочка, которым мама педантично стирала с моих носа и щёк паровозную сажу, едем мы с ней и с папой — это наш последний бросок на далёком пути из Ташкента — к бабушке в Саблино. Проезжаем узкие деревянные, ещё довоенные, а то и дореволюционные романтичные дебаркадеры станций, рядом с которыми монтируют нынешние широкие невыразительные железобетонные платформы, а между станциями рабочие где ещё только вкапывают столбы, а где и уже монтируют на них крепления для будущей контактной сети.

А через год и дачные тесные вагончики, и полуигрушечные паровички исчезли навсегда «как сон, как утренний туман», и от былого очарования питерских пригородов и дачной местности осталось ещё меньше, чем было прежде. Конечно, у родившихся лет на десять позже меня, у кого раннее детство пришлось на 60-е, именно электрички стали его романтическими приметами — а у меня вот те самые дачные поезда с паровозиками, которые я порой вижу, глядя сквозь волшебную призму времени на нынешние «Ласточки» и «Сапасаны».

...Завершаю обход периметра стоянки, а тут как раз подъезжает к шлагбауму старый железнодорожник Николай Владимирович на своём, как мне почему-то казалось, баклажанного, хотя он на самом деле, оказывается, темно-серый, цвета южнокорейском «Сангйонге». Я уже рассказывал о нём: Николай Владимирович всю свою жизнь водил электрички с Московского вокзала по всем направлениям, за что теперь РЖД неплохо приплачивает ему за, как теперь говорят, лояльность компании к государственной пенсии.

Николай Владимирович моложе меня лет на восемь примерно и потому не помнит прежних пасторальных дачных поездов, влекомых паровичками; романтика его нежного возраста — как раз рижские электрички с лобастенькими моторными вагонами, что в ту пору чуть не каждые 10 минут сновали между Ленинградом и Чудово, Малой Вишерой, Шапками, Ушаками и Назией. Эта романтика и привела его в юности на чугунку. Теперь он, как и я, охранник на автостоянке, только огромной, на Севастьянова, и мы с ним, получается, коллеги.

Нынче он прибыл со своей суточной смены раненько, против обыкновения — ещё нет и 11-и утра — и, припарковавшись, взялся накачивать колёса. А я, выдав ему пропуск, решил, озябнувши в промозглой сырости, поставить чай. Налил из 5-литровой баклажки в электрический чайник вкусную невскую воду, которую мне исправно привозит наш Юрий Иванович, дай бог ему здоровья, достал из пакета, в котором пока ношу на работу и обратно чашку с ложкой, сахар и чай, поскольку в нашей будке всё никак не заведут для этого тумбочку, открыл коробочку с чаем... а там всего три пакетика, сиротливо обнявшихся ниточками от ярлычков.

Конечно, это не катастрофа. И даже не трагедия. Но огорчительно до ужаса, ибо я, азиатец, без чая жить хоть и могу, но очень-очень-очень скверно, даже хуже, нежели курильщик без курева. Уж лучше б я забыл дома еду — я к ней почти равнодушен, а после стодневной политической голодовки 4-го года прожить без пищи всего-навсего сутки — для меня пресмешная безделица. А вот без чая...

Я стал лихорадочно соображать, что же делать, и попутно ругать себя во все корки, что изменил личному непреложному правилу — сразу по возвращении домой со смены пополнять служебные запасы чая и сахара. А тут, на тебе боже — забыл! Конечно, этому есть объяснение: накануне, когда был «на сутках», моей квартирной хозяйке исполнилось 88 лет, и она ещё вечером мне позвонила с наказом, чтобы после смены никуда не ходил, а шёл прямо домой — чтобы сразу же с ней и отметить такое событие. Ну, и начали мы отмечать, едва я вошёл в квартиру, переоделся и вымыл руки. Нет, отмечали мы чинно, если вы подумали об алкоголе, а вообще-то разгульно и весело, если взять во внимание превосходный хозяйкин холодец, нежную сёмужку и, конечно же, торт, а также наше с ней жизнелюбие двух старых здоровых людей, да ещё с чувством юмора.

И всё же про чай я забыл непростительно. Ведь есть же у меня в заводе и другое твёрдое правило: перед уходом на работу убедиться, что там может понадобиться, не забыл. Впрочем, я и тогда, взяв в руки пакетик, в который была завёрнута коробочка с чаем, доложил себе мысленно: на месте. Но отчего же в коробочку-то не заглянул, тюха-матюха!

Пить боржоми было уже поздно. Трёх пакетиков на сутки мне никак не растянуть. А взять другие негде, хотя магазины и рядом: «Пятёрочка» у противоположного торца стоянки и ОКЕЙ в торговом комплексе «Ока» за спиной. Но отлучаться-то с поста нельзя ни под каким видом! И дело не только в том, что некому будет впустить или выпустить арендатора, если это кому-то понадобится во время моей отлучки, — нельзя ни на миг оставлять без присмотра стоящие на приколе авто.

Однако перспектива провести сутки без чая, что равнозначно если не пытке на дыбе, ведомой мне, разумеется, умозрительно, то всё равно пренеприятнейшим мукам-мученическим, нагоняла лютую тоску. И сколько я ни уговаривал себя, что, мол, буду сначала писать и писать, а потом — читать и читать, оба эти действия, так-то мною вполне обожаемые, тотчас стали мне до того ненавистны, что к горлу реально подступила тошнота. Не буду кощунствовать, утверждая, что так вот точно всё бывает не мило и хочется вылезти из собственной шкуры ждущему утренней казни, но что-то схожее, видимо, есть.

Первый признак «предказневого» состояния — нервозная непоседливость. Чтобы не вертеться ужом в своей утлой будчонке, я оделся и сызнова вышел наружу, прихватив пульт от шлагбаума. И он тотчас понадобился, ибо подъехал Олег Геннадьевич на своейKIA. Давлю на кнопку, а шлагбаум, едва дрыгнув судорожно полосатой выей, вновь ложится горизонтально. Повторяю манипуляцию — с тем же успехом. Получается поднять его только на третий раз. Отдаю припарковавшемуся арендатору из самых наших первых пропуск и, поколебавшись, направляюсь к Николаю Владимировичу: внутри меня уже созрело отчаянное решение.

— Вы ещё долго у нас пробудете? — осведомляюсь у него, а он уж, вижу, завинчивает колпачок на колесе.

— Да вот, уже закончил — сейчас пойду, — словно в подтверждение моего предположения поднимает голову Николай Владимирович. — А что?

Засада!

— Да нет, ничего, — машу как можно равнодушнее рукой. — Думал, вдруг вы надолго расположились, — киваю на насос.

— Нет, только одно колесо что-то подспустило. А что вы хотели? — участливо вникает арендатор.

— Да хотел, если бы вы долго, сбегать в нашу «Пятёрочку»: представляете, чай взять из дома забыл.

— Так идите же — я подожду!

— Нет, не удобного: это я вас обслуживаю, а не вы меня.

— Но как ж вы целые сутки без чая? — даже сощурился от этой лютой мысли Николай Владимирович. — Я, например, не смог бы.

— Ну как-нибудь, — мнусь. — Может директор приедет, так попрошу отпустить минут на 10.

— А если не приедет?

— Да выкручусь как-нибудь...

— Нет, Александр Васильевич, — решительно заявляет Николай Владимирович и распрямляется. — Идите, я найду пока чем в машине заняться. — И пришикнул: — Идите!

Я вприскочку, зайцем, запрыгал через лужи и грязь к задней калитке, оставив, чтобы ещё и этим, боже сохрани, не обременять моего спасителя, открытым шлагбаум.

Чай, к счастью, оказался на ближайшем к кассе стеллаже. Да и народу у кассы не было. Не считая старушки, которая— это уже при мне выясняется — взяла не ту коробку молока и теперь, когда кассир её уже пробила, от неё отказывается.

Ещё одна засада! А что хотите — високосный год...

Других кассиров нет. Единственная перехватила мой красноречивый взгляд:

— С утра обычно я одна — остальные придут попозже.

Я тихо простонал. А она пискнула, вызывая заведующую, что-то вроде «Наталья Петровна».

«Наталья Петровна» и не думала реагировать. Но после третьего писка кассирши наконец появилась.

— Спите? — бурчу я совсем не почтительно, что понятно, хоть и не извинительно в моей ситуации, когда стоянка оставлена пусть и практически на коллегу и человека ответственного — железнодорожника всё-таки (у меня дед по маме был путевым мастером в Бурге ещё с николаевских времён и почти до войны), но всё же ведь постороннего.

— Сплю, конечно! — беззлобно отмахивается заведующая. — У меня там машин куча скопилась, — кивает она на зады магазина, — не успеваю товар принимать. А не сплю я давно — уже с семи часов в магазине.

При этом она наконец что-то там нажимает на кассовом аппарате, кассирша делает возврат денег старушке и — о счастье! — пробивает мой чай.

Обратно скачу я всё так же, по-заячьи. Николай Владимирович, издалека вижу, смеётся, а мне край неудобно — кажется целая вечность прошла, о чём я ему и говорю.

— Да бросьте вы! — И докладывает: — Никто ни приезжал, ни уезжал. А я пока полезное дело сделал, — показывает он на синие лоскутки изоленты, намотанные справа и слева от номера его парковочного места, — габариты свои обозначил.

— Спасибо огромное! — жму ему прочувствованно руку. — Только вы что-то близко уж очень расположили свои метки.

— По размеру машины, — прищуривается, проверяя, Николай Владимирович.

— А надо — по размеру парковочного места. А это — два с половиной метра!

Приношу рулетку, оставленную директором в нашей будке на всякий пожарный после того, как мы с ним развешивали в конце февраля номера парковочных мест, и мы с Николаем Владимировичем тщательно отмеряем от середины его номерной бирки по 125 сантиметров в обе стороны, где тот и наматывает новые «вешки».

— Спасибо за подсказку! — благодарит он, любуясь своей работой.

— Хоть чем-то смог отплатить вам за вашу доброту, — радуюсь я, ощущая в раздутом кармане куртки коробочку с целыми 25-ю пакетиками чая, которых мне хватит, пожалуй, не только на эту, но и на следующую смену.

Ох и нагорит мне от директора как пить дать за мою вольность, буде он прочитает эту серию. Но и промолчать о ней не могу — не из мазохизма, разумеется, а токмо от любви к искусству.

НА СНИМКАХ:

● туманно-свинцовый Владивосток;

● летит за берёзками мимо современная «Ласточка», а мне мнится — дачный поезд из детства;

● задняя калитка нашей стоянки и за ней вход в «Пятёрочку»;

● внезапный снежный заряд вчера поздним вечером.

9. МОЖЕ НЕ ПОМОЖЕ, НО И НЕ ПОШКОДИТ

21-го марта сровнялся месяц, как работает наша стоянка. Итоги? Это как посмотреть. С одной стороны, «постояльцев» у нас, располагающих 162-я парковочными местами, пока всего только 34 — последнего я оформлял 27 марта. Но с другой стороны, денежки-то всё равно капают: у нас полюбили оставлять свои машины «суточники» — кого только нет: и ренджроверы, и мерседесы, и BMW — «лошадки»-то всё не дешёвые. Иную смену по 7-8 таких, временных, набирается. Есть и «полувременные»: ставят-то лишь на сутки, но довольно часто; этих мы уже знаем не только в лицо, но и по именам-отчествам, как и своих арендаторов. «Суточников» полагается заносить в особый журнал, с указанием их полного ФИО, марки машины, её госномера и номера телефона владельца, так вот таких «полувременных» мы уже давно не обременяем подобными расспросами. Взяли плату, выдали кассовый чек, а все нужные данные переписываем с прежних дежурств, а то даже порой и на память.

— На какое место ставить? — спрашивают они.

— А на какое понравится! — отвечаем, зная, что поставят не наобум: «полувременным» ведомы все парковочные места, уже занятые нашими постоянными арендаторами; не важно, если на тот момент их места и пустуют.

Это, правда, касается легковушек. Если просятся перекантоваться «газель» или микроавтобус, отправляем подальше вглубь стоянки, чтобы не заслоняли собой от нашего недреманного ока автомобили арендаторов, да и въезд-выезд их не осложняли своими массивными габаритами. Но и тут «полувременные» уже давно что называется знают своё место — в буквальном смысле.

Хорошим итогом первого месяца можно считать и то, что за этот, пусть и короткий, период у нас не случалось никаких происшествий: ни извне оставленные на наше попечение авто никто не повредил, ни соседи никого невзначай не царапнули.

Близится время первой зарплаты. На подобных «позициях», как теперь у меня, это ожидание всегда, по рассказам, знакомых немного тревожно: как бы, дескать, не обманули хозяева, попользовавшись пенсионерским трудом. Но у нас с моими сменщиками подобного чувства нет: ещё 7 марта, в то утро, когда директор собрал нас всех вместе, чтобы обучить пользованию кассовым аппаратом, он, закончив инструктаж, выдал нам по 5100 рублей за отработанные в феврале каждым три смены. Что называется, всё по-честному! Поэтому я не особо и думаю, когда получу зарплату за март — первый месяц, целиком отработанный на кооператив «АвтоДом». Вероятно, в начале апреля, как всюду. А до него уж и рукой подать!

Вообще мы со сменщиками ни по какому поводу не переживаем, что для таких подработчиков редкость. Отношение к нам начальства почтительное, никаких придирок к нам, как бывает в других местах сплошь и рядом, и близко нет. Я, например, с директором вообще практически не вижусь и он мне не звонит, поскольку у нас с начала марта сложилась особая система служебных взаимоотношений. По возвращении домой после своей смены, я всякий раз направляю ему по электронной почте обновлённые на эту дату «шахматку», отражающую заполнение парковочных мест, и список их арендаторов. Станислав Владимирович об этом не просил, инициативу проявил я. Подумалось, он ведь директор только стоянки, и в кооперативе над ним явно есть руководство повыше. И буде «поднимет» оно его на каком-нибудь деловом совещании — мол, доложи-ка, мил человек, обстановку, а у него все свежие данные — под рукой. Может и нет ничего подобного в нынешних кооперативах, и все эти данные его руководству без надобности, но у меня представления ещё старые, вот и решил регулярно «вооружать» директора, за что он, кстати, благодарен.

27-го вот к двум ставшим уже традиционными файлам прибавил третий — «Ведомость оплаты аренды парковочных мест за апрель 2020 г.». Хотя нам и предписано начальством принимать помесячную плату строго в промежутке между 1-м и 5-м числами каждого месяца, но Анатолий Иванович явочным порядком стал брать её раньше: двух предпоследних арендаторов оформлял он, ну и повёлся на их просьбы взять месячную плату сразу же.

— А что, нам же надо на зарплату себе набирать! — простодушно рассуждает он.

Юрий Иванович смеётся:

— Не бойся, без неё не останемся: у нас уже больше тридцати арендаторов — в первых числах апреля они внесут на круг под сто тысяч. Так что нам с тобой и с Александром на зарплату точно хватит, а начальство, — подмигивает он нам поочерёдно: — и так в накладе не останется.

Это верно. Гаражно-стояночный кооператив «АвтоДом» имеет по Питеру много объектов, среди которых в стадии становления пока, насколько мне известно, только наш, так что финансовое его положение, полагаю, вполне устойчиво.

Одновременно с обновлёнными данными по стоянке я обычно информирую директора и о всяких частностях, которые не менее важны. Например, в прошлый раз перед тем, как я принял смену, Юрий Иванович сообщил, что кто-то приезжал из кооператива и увёз остатки элементов ограды, которые не пригодились и были сложены в углу у забора: мол, для новой стоянки по улице Седова. Бог знает, ведомо ли это Станиславу Владимировичу, может и нет, если за железяками посылало начальство повыше, не обязанное перед ним отчитываться. А он должен знать обо всём, что происходит, прибывает и убывает на вверенном ему участке работы. Во всяком случае, так думаю я, основываясь на своём немалом управленческом опыте.

Возникают и совершенно новые вопросы, которые в другое время не возникли бы. Как известно, президент издал указ о бездельной неделе с 28 марта по 5 апреля. Им предусмотрено сохранение зарплаты всем «вольноотпущенникам». Но хорошо, если человек работает по найму — ему работодатель заплатит, даже если у него и денег на это нет: указом предусмотрено кредитование таких работодателей для выплату работникам зарплаты под 0 процентов — то есть, в сущности, дадут не кредит, а беспроцентный заём. Но что делать самозанятому? Кто ему воздаст недополученное?

Кстати, этот вопрос весь мой выходной 26 марта бурно обсуждался в соцсетях. Говорят об этом и у нас на стоянке, где госслужащих, как та скандалёзная тётка с её честно заработанным на зарплату в налоговой «мерседесе», которой как с гуся вода — без проблем не то что неделю — год дома проторчит, — так вот таких у нас почти нет. Все крутятся сами — и спрашивают, не будет ли, поскольку на неделю всякая работа встанет, скидки у нас при оплате апрельской аренды парковочных мест или возврата денег за оставшуюся мартовскую парковку. Мы обещаем передать эти вопросы своему руководству, Но, боюсь, убытки нашим арендаторам придётся нести самим...

Мы ведь с моими сменщиками тоже от президентского указа ничего не получим. Парковку закрыть нельзя, как нельзя и оставлять её без охраны, так что если мы, «по указу», свалим на недельные выходные, начальству пришлось бы искать нам замену, а это и для него, и для нас катастрофично. С другой стороны, все мы трое — стариканы под 70, то есть, по рассуждению медиков и властей, находимся в группе риска — то есть подохнуть можем от короновируса только так, если не «самоизолируемся». Хотя это ещё не известно, кто подохнет раньше (дай бог, конечно, чтобы никто не подох, но в период разгула вирусной инфекции подобных божьих подарков, увы, не бывает).

26 марта «Аргументы и факты» подняли в своём аккаунте в Фейсбуке тему нежелания стариков, вроде меня, «самоизолироваться» (те, что не вроде меня — олигархи делают это охотно: скажем, Алишер Усманов, имеющий в криминальном мире кличку «Узбек», который день трезвонит в том же Фейсбуке, что «самоизолировался» в нашем с ним родном Ташкенте, где его папашу Рашидов некогда с треском выпинал с должности городского прокурора, когда мажор Алишерка крепко присел за изнасилование). Что, мол, делать с этими безумными уже, конечно, строптивцами, желающими гулять и общаться, несмотря на то что велено нишкнуть. Сопляки-комментаторы прямо беснуются, дескать, у этих одуванов мозги набекрень, ничем их не взять, не хотят понимать, что это для их же блага и ради их родных.

«Да ни хрена им не объяснить», — сразу вспыхнул в первом же комментарии москвич Николай Сидоров. Меня это царапнуло, и я не сдержался: «Ибо это ГЛУПЫЕ объяснения. Говорю Вам как старик». На что Николай совсем уж вызверился: «Вам слово карантин понятно? Какие еще аргументы нужны, вы в группе риска, ради себя и близких ОБЯЗАНЫ!».

Я не стал ни препираться, ни пенять ему на несдержанность, а типа простодушно спросил: «У Вас есть медкарточка в поликлинике?» — «Естественно». — «А у меня нет, — подсёк я его как подлещика. — Так кто из нас в группе риска?»

Парень, надо отдать ему должное, оказался смышлёный и не упёртый. Переварив мой ответ, он признал (может быть и скрепя сердце, но не суть): «Железный аргумент!» — «Именно, — подхватил я. — Сидеть дома лучше хроникам и развалинам. А здоровым любого возраста нужно работать, гулять, заниматься спортом и плевать на все писки о каких-то «пандемиях», которые ничто в сравнении с уроном, наносимым ежегодными сезонными вспышками гриппа».

Сидоров помолчал и улыбнулся скобочкой: «Надеюсь вы неуязвимы». И снова скобочка: «Вы никогда к врачам не обращались?» — «Последний раз был у них в октябре 84-го, — говорю. — С тех пор только писал о них в прессе. Не знаю, уязвим я или нет, но у меня уж лет 15 даже пустячного насморка не было».

Завершил мой оппонент достойно: «Крепкого Вам и Вашим близким здоровья!» — «Спасибо! И Вам и Вашим», — от всего сердца ответил ему я.

Конечно, всяким развалинам и хроникам лучше не выходить всё же из дома, ибо вирус ищет то, что вот-вот станет падалью. Но развалины и хроники есть же в любом возрасте, Ясно, что их больше всего среди стариков, однако не стоит всё же отсекать людей от жизни формально — по возрасту. Я вот всю «путинскую» неделю буду работать, а в свободное время — гулять, ходить за покупками, общаться с внуком, который сейчас как раз на каникулах, а 28-го — вообще у него день рождения: исполнится моему любимому чижику уже 8 лет. Хотя, конечно, будь у меня, как прежде, оплачиваемая любимая журналистская, а не эта вынужденная охранницкая работа, с удовольствием бы и дома посидел: в домашней тиши и пишется лучше, и думается. Но судьбу не выбирают, в ней живут и умирают (моя переиначка Пастернака, если что). И судьба эта определена не пресловутым короновирусом, с которым носятся так, как никогда не носились с сезонными вспышками гриппа, пожирающими куда больше жизней, а нашим паскудным капиталистическим общественным строем, где человек после 40-45 лет — уже отработанный материал, по понятиям всевозможных хозяйчиков.

А может и правильно — отработанный? Мозгов-то ведь совсем уже нет, если честно. Давеча рассказывал, как недавно позабыл дома пополнить запас чайных пакетиков на работу и бегал заячьим скоком в «Пятёрочку» у противоположного торца стоянки, пока бывший машинист электричек, а теперь свой брат-охранник Николай Владимирович стоял на атасе. И вот опять — и смех, и грех: явился на работу, поставил чайник, достал пакетик для заварки — а заваривать-то и не в чем! Забыл дома свою знаковую лиловую кружку, давшую название этому и предшествовавшему сериалам.

Кружка — не чайные пакетики, за ней, окажись поблизости даже и добрейший Николай Владимирович, в продмаг не сбегаешь. Да и Николая Владимировича, смотрю, что-то нет, хотя и пора ему быть со смены... Кружку ближе торгового комплекса «Ока», где и «Домовой», и лавочки поменьше, не прикупишь.

Приуныл я, признаться. Начал даже писать эту серию, чтобы отвлечься от мыслей, что куковать мне уж точно теперь без чая целые сутки, до самого дома. Представлял, как буду грызть, обдирая нёбо и язык, сушки, которые так-то обычно ломаю в горсти на четыре осколка и чуточку размачиваю в горячем чае.

Мазохизм мой достиг апогея, когда я наклонился переобуться из тапочек в кроссовки, чтобы сбегать до ветру, и глаз мой упёрся... в мою дорогую лиловую кружку! Оказывается, я, вымыв её перед концом прошлой смены, поставил зачем-то на макушку микроволновки, как на этом снимке — последующей реконструкции, и забыл взять собой.

Минус на минус даёт плюс? Можно, в таком разе, считать, что моя забывчивость обнулена, как путинское кремлёвское сидение? Или это всё же забывчивость в квадрате, и правильно, что моё стариковское место по жизни в отстое — по справедливости? Можно быть добрым, а можно быть честным — приму любой вердикт.

А тогда я и чай заваривать не стал — запер свою халабуду и отправился на прогулку. Накануне прочитал на сайте Смольного, что в Питере, от безумия, позакрывали до 5 апреля все парки с оградами. Включили и Летний сад, и Михайловский, и Таврический, которые и так закрываются ежегодно на весь апрель на просушку. Живёт наше жандармское «тащить и не пущать» и никуда не девается! Так проще чиновнику: буде кто перекинется, а что, а мы ничего — всё, что можно, позакрывали, с нас взятки гладки. Но мой-то «парк» — территорию автостоянки я сам открываю и закрываю по собственному произволу. Вот и пошёл гулять, щурясь на припекающем солнце и периодически то отворяя, то затворяя пультом шлагбаумизированный въезд. Ах хорошо!

Едва тронулся в путь — тут как тут изумление. Прямо северопальмирское алаверды Ростову-на-Дону. Мой тамошний старый коллега и соратник по правозащите Григорий Бочкарёв опубликовал в ВКонтакте и в инстаграме фото пробившегося сквозь городской асфальт между морозами и оттепелями отважного одуванчика. А у нас вон их сколько вдоль забора повылезало — целые колонии! Впрочем, может это и не одуванчики вовсе, а какие-то другие жёлтые растительные храбрецы.

А дальше — тоже интересно. Я давно замечал вдали, у «Пятёрочки» мерцающие в ночи разноцветными огнями грузовики-слонопотамы — словно НЛО там садится. Мёдом им там, что ли, намазано, думалось? И вообще что за фрукты такие? Водоканальские — те тоже любят сверкать мигающими огнями. Но тогда почему становятся на ночь там, а не в своих гаражах? Нет, водоканальские другие — они зелёные и мерцают не столь энлэошно...

И вот вдруг вижу, что теперь они и днём разсверкались. Приблизился — а это поливалки! Оранжевые, причём не все для полива с рождения: иные — обычные самосвалы, в кузовы которых установили пластиковые баки. А от баков тянутся пожарные рукава к какой-то невзрачной синей стоечке, обклеенной рекламой.

Оказалось, здесь у этих «слонов» водопой: сквозь распахнутые дверцы стоечки виден гидрант, от которого заправляются поливалки.

— А что вас так много скопилось? — спрашиваю водителей.

— Так улицы ж приказали помыть, — говорят. — Сперва просто водой мыли, а теперь начали и шампунем.

— А где им заправляетесь? Тоже из какой-то колонки?

Смеются:

— Нет! Нам выдают их канистрами — заливаем в баки и смешиваем с водой.

Что ж, хорошее дело — только бы от короновируса помогло. Впрочем, как говорила моя покойная тёща родом из Тюмени, но почти всю жизнь прожившая в Белоруссии: «Може и не поможе, но и не пошкодит».

Вернулся — а мне эсэмэска из «СОГАЗ-Мед», где у меня так и лежит который год невостребованный страховой полис (его лишь раз в три года обновляют и тогда приглашают забрать). «Что нужно знать о короновирусе и его профилактике», — и гиперссылка. Что ж, почитаем, как только вернусь домой — на работе у меня вайфая, как вы помните, нет. Хотя я и так, как всякий разумный и грамотный человек, знаю как отче наш: надо чаще мыть руки и реже целовать чужих жён. Второе у меня было настолько не часто, что ни разу не заразился, так что совет верный и действенный, рекомендую!

Кто только в эти дни чего не рекомендует! Главным содержанием общественной атмосферы нынче стало кликушество. Справедливости ради надо сказать, что его куда больше на Западе и в моём родном Узбекистане. То ли страх, то ли элементарная малограмотность порождают глупости вроде необходимости ношения масок и того же сидения дома. Причём савонаролят порой те самые люди, что в предвирусенье токовали, будто человечество повинно в изменении климата. Пока чудит только погода, а меняется ли климат, твёрдо не известно, а они уж и виновника этих измышленных перемен назвали. Того не ведая, что не в силах человек менять климат. Не в силах он победить и вирусы. Поэтому сколько масок или там кальсон не напяль, вирус до тебя доберётся, если ваши пути пересекутся. Не даром же масса случаев, когда им заболевали те, кто не только не контактировал с заболевшими или инфицированными, но и вообще давно ни с кем не общался. Ясное дело, не стоит ему потакать, облегчать нелёгкую и короткую жизнь, лобзая чужих жён или расплачиваясь в супермаркете наличкой, но и думать, что можно уклониться от рокового «рандеву» — сущее, доложу вам, ребячество.

НА СНИМКАХ:

● так вот именно пряталась моя лиловая кружечка;

● это я на прогулке по своему «парку»;

● на Харламовом пруду за оградой стоянки;

● всюду жизнь;

● очередь поливалок на «водопой»;

● заправка поливалок.

10. ЭПОХА САБЛЕЗУБЫХ ТИГРОВ

Наступили путинские сперва недельные, а затем и целомесячные выходные, которые многие ошибочно называют карантином. В России никакого карантина нет, ибо нет какой-либо эпидемии, в том числе и пресловутого короновируса, по мнению знаменитого детского травматолога Рошаля гораздо менее опасного, чем, скажем, корь. Нет карантина и в Петербурге. Губернатор Северной Пальмиры нёс на сей счёт какую-то ахинею, когда о нём распинается, но потом кто-то поумней подсказал и он дал задний ход: мол, ничего не запрещал, а только рекомендовал.

Однако он своей дурью сбил с толку пожарных и спасателей: те стали рассылать такие вот эсэмэски, как я получил дважды — 29 и 31 марта. Сперва даже не понял, от кого она — подпись странная: «MCHS». Лишь позже догадался, что это МЧС РФ так шифруется. Ну да бог с ним, главное же — что оно писало.

А писало форменную глупость: «В целях обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия необходимо соблюдать режим самоизоляции. При нарушении карантинных мероприятий предусмотрена административная и уголовная ответственность».

Во как! Но, во-первых, с чего это там взяли, что для того самого «благополучия» нужно соблюдать этот идиотский режим? Из досужих хипстерских домыслов? Впрочем, ладно, это, положим, и иные (далеко однако не все!) медики говорят, так что будем считать, что пожарные и спасатели у них подслушали. Но вот этот перл — «При нарушении карантинных мероприятий предусмотрена административная и уголовная ответственность» — с какого потолка взят и на каких придурков рассчитан? Ясно ж, на нас, стариков, людей, в массе, доверчивых, а впрочем не только — у нас законы и свои права мало кто и из граждан помоложе знает. Ибо никаких «карантинных мероприятий» в России не проводится. Они проводятся только в случае объявления властями страны чрезвычайного положения или чрезвычайной ситуации, а так — нет: Кремль же официально заявил, что эпидемии короновируса в России нет. Тут стоит, к слову, заметить, что все эти собянинские измыслы про карантин в Москве — совершенно незаконная отсебятина, и уже нашлись, как сообщает пресса, люди, которые оспорят её в судебном порядке.

Но сейчас речь не об этом, а о том, как смеет МЧС РФ, даже если его и науськал боящийся собственной тени Беглов, во-первых, морочить людям голову, а во-вторых и главных — беспардонно запугивать их на пустом месте административной, а то ещё и уголовной ответственностью? Если в МЧС РФ теперь, после Шойгу, сидят трусы, пугающиеся довольно безобидной вирусной инфекцией, которая для России куда менее опасна, по утверждению академика РАН, пульмонолога Александра Чучалина, чем гриппозная, то это их личное дело, но при чём тут мы, кому они рассылали свои тупые страшилки, вместо того, чтобы исправно таскать пожарные шланги и разгребать завалы в местах техногенных и природных катастроф?

И безумная бегловщина, и нелепая эмчаэсовщина — опять всё те же проявления держимордовского «тащить и не пущать», прикрытие своего седалища на случай, если под ними Кремль разведёт бодрящий огонёк. А чтобы то же МЧС РФ не ущучили здравые люди, вроде меня, там, не больно надеясь на защиту Беглова, на всякий пожарный подписывались латинизированным псевдонимом: поди подай в суд на ответчика по имени MCHS – замаешься подавать: нет в Отечестве такого юрлица.

А тут ещё начальник главка полиции Петербурга Дмитрий Баранов чего отмочил — совершил безобразный поступок в духе худшей самодурной полицейщины. В понедельник, 30 марта, этот зарвавшийся в исполнительском раже служака предупредил в эфире телеканала «Санкт-Петербург» жителей северной столицы о намерении применять «законные, но жесткие меры в отношении нарушителей режима самоизоляции». Полиция, дескать, способна проконтролировать нарушения этого режима (которого, повторяю, нет!). Между тем, российским законодательством, которое полицейский начальник должен бы знать, не предусмотрена вообще никакая ответственность за те наши возможные действия, которые он упоминал. Ходим, где и когда хотим и туда, куда хотим! Вот объявит правительство (президент может теперь по закону перепоручить это Мишустину) режим чрезвычайной ситуации, тогда другое дело, а пока — руки свои ментовские прочь от наших гражданских прав!

Эта возмутительная вылазка представляющая собой неприкрытое попрание прав граждан не может быть, считаю я, оставлена без внимания и реакции общественности. Надо бы всем городом потребовать отправить этого зарвавшегося держиморду в отставку. Предложил это в соцсетях и, к своему удивлению, нашлось немало таких, в том числе и среди моих знакомых, которых я давно и тщательно просеял и отмёл никчемных и безмозглых, кто счёл подобные ментовские выходки правильными. «Ходят где хотят и куда хотят безответственные, недальновидные эгоисты, которым наплевать на всех, кроме своих удобств. Я за китайские меры соблюдения дисциплины, кто хочет гулять — расстрел, лучше на месте», — пишет мне коллега-радиожурналист. А другая коллега — пресс-секретарь одного музыкального учреждения почему-то полагает, что я неправильно сего Баранова понял. Очень похоже на стокгольмский синдром...

Грустно мне от всего этого. Живо представил, что объяви вдруг сейчас президент охоту — в буквальном смысле! — на нарушителей «карантина», нашлось бы огромное количество безумцев, которые бестрепетно взялись бы за оружие. Страх человеческих особей (люди это другое, люди это «человек — это звучит гордо»), запуганных чернушной пропагандой, исходящей в том числе и от заметавшихся в растерянности властей и от сервильных медиа, которым только жареное, для рейтингов, и подавай, быстро соскабливает с них патину цивилизованности и в считанные часы превращает в дикарей эпохи саблезубых тигров.

Настоящая опасность короновируса, как я не раз уже писал и говорил, отнюдь не в его какой-то особой смертоносности, а в том, что он побуждает людей деградировать.

Моя квартирная хозяйка, замечательная 88-летняя крепкая и бойкая, особенно после того, как ей лет пять назад поставили кардиостимулятор, Зоя Васильевна всю жизнь была очень самостоятельной. Она и сейчас такая же, только уже не всегда ей это нынче удаётся. У неё побаливает спина и почти сработались коленные суставы. С суставными проблемами она борется сама — мажет их всякими снадобьями, а вот со спиной справиться непросто — далековато она от глаз, да и от рук. И я помочь не могу, ибо процедуры такие, что требуют обнажения — ну, сами понимаете.

Есть у Зои Васильевны соседка, с которой они живут через стенку со дня заселения их дома — уж лет как бы не под 40, так что Галя эта была тогда ещё совсем девчонкой. С тех пор она превратилась в матрону, вырастила детей и теперь топчется на подступах к старости вместе со своим мужем. Бывало, что ни день она забежит к одинокой Зое Васильевне — та девять лет назад овдовела, а дети, уже нынче работающие пенсионеры, давным-давно уехали в Питер: как она, здорова ль, не надо ль чего. Зоя Васильевна не нарадуется подобному соседству и никогда не упускает случая упомянуть в разговоре, какая Галя заботливая да внимательная.

И вот днями звонит ей моя хозяйка и просит какие-то там компрессы на спину поставить. А Галя, та самая прежде внимательная и участливая, ей: нет, мол, пусть дочь к вам из Питера, если нужно, для этого едет: вы, дескать, на улицу ходите, в магазины, заразу разносите. Про заразу она, впрочем, прямо не говорит, но всем ходом своей шкурной отповеди на это намекает.

Зоя Васильевна, конечно, обошлась: другая соседка её попользовала, потратив на всё про всё минут пять в маске и перчатках. И на Галю не обижается, но осадок остался... Мы-то с ней — старички не зацикленные, соблюдаем разумные меры предосторожности, но до абсурда их не доводим. Дома у нас чистота, как не в каждой больнице, руки и лица моются с мылом беспрестанно, уличная одежда сразу по возвращении с улицы отправляется по шкафам. Спасёт ли это от короновируса? Нет, конечно, как и маски и те же перчатки: если уж прокрадётся к вам эта зараза, то никакими мерами предосторожности её не отвадишь. Но и сами её не искушаем.

Так же и мы с моими коллегами на работе. Несколько раз за смену делаем влажную уборку интерьера нашей будки, руки тщательнейше моем с мылом после каждого соприкосновения с деньгами (плату всех видов принимаем, увы, только налом — для банковских карт нет пока терминала), а в промежутках — протираем влажными антисептическими салфетками. Чтобы сократить контакты с арендаторами хотя бы (с суточниками это никак не получается), собрали у них пропуска и разрешили забирать машины без них. С подобной мерой и арендаторы согласились, и наше начальство их одобрило.

Вообще, как и всюду, и на нашей стоянке нынче наблюдается затишье. Часть арендаторов разъехалась по дачам, часть сидит дома и машины не берёт. Появляются только, чтобы внести плату за апрель, которую мы принимаем по 5-е число. Есть, конечно, и такие, кто, как директор завода Сергей Тимофеевич или питерский представитель фирмы, строящей новые энергоблоки Ленинградской АЭС, Александр Евгеньевич, вроде и ушедший на «удалёнку», но разве в таком деле на неё полноценно уйдёшь, вынуждены «воленс-ноленс» периодически ездить на работу или мотаться по делам, которые не отложишь и не отменишь. Всё так же, едва я заступлю на смену, возвращается на стоянку на своём «Сангйонге» коллега-охранник Николай Владимирович, сменившись после суток на его стоянке на Севастьянова. Прежде мы, бывало, всегда потолкуем минут 15 — либо через окошко будки, либо на территории, если погода хороша, а теперь лишь машем приветственно друг другу через стекло.

Ковидобесие внесло коррективы даже в мой служебный рацион! Если прежде я приносил с собой для обеда мою обожаемую гречку (почему обожаемую, читайте в другой моей книге, «Лиловая кружка» — там всё подробно обсказано), сваренную с толчёными грибами и заправленную сливочным маслом и копчёностями, то вот уже третью смену вынужден обходиться без неё. Мой домашний запас гречки, который никогда не превышал пары кило, ибо крупы этой завсегда полно в магазах, подошёл к концу как нарочно, когда народ, словно из голодного края, кинулся её раскупать — точно спасительную вакцину от короновируса.

Сейчас-то гречка в Колпине всюду опять появилась, правда, пока лишь самые дорогие марки, хотя эта «дороговизна» не разорительна даже для пенсиков, но за недолгое время отсутствия её на полках я нашёл ей, немного, как оказалось, поднадоевшей, замещение в виде картошки, жареной с обилием лука. В первый раз она так особенно удалась, что я умял её в один присест, тогда как гречку обычно растягивал присеста на два, а то и три. Конечно, без еды на том дежурстве я не остался — на этот случай всегда подстраховываюсь, но сему обстоятельству удивился — и увеличил порцуху, раз оказался, сам себя поразив, такой картошкоед.

Появилась у нас и новая не то что бы услуга, а форма её оказания. Прежде с кооперативом «АвтоДом» либо заключали на год договор об аренде парковочных мест, либо просто подъезжали на стоянку оставить машинку на сутки. Из этого я и исхожу во взаимоотношениях с новыми людьми, которые появляются в нашей орбите за те дни, что я после смены отсыпаюсь и отдыхаю.

И вот шествует утром 2 апреля молодка — мимо шлагбаума, на меня, сидящего в будке, не глядя. Шагает уверенно — а я ведь её не знаю! Распахиваю служебное окошко:

— Простите, вы куда?

— К своей машине, — мельком оглядывается она, чуть придержав шаг.

— Постойте, но я вас не знаю, — говорю, по возможности, деликатно. — На каком месте у вас машина?

— Сорок первом, — бросает она через плечо, почти не останавливаясь.

— Погодите, пожалуйста, — прошу, — и подойдите ко мне, если не трудно — чтобы нам не перекрикиваться.

Она возвращается к будке и поднимается на крылечко.

— Вы машину на сутки ставили? — уточняю.

— Нет, на месяц, — распахивает она глаза.

Я просматриваю нашу красную папку с договорами.

— Но я не вижу договора на аренду этого места...

Она пожимает плечами.

— Я заплатила 3100 рублей — за парковку 31-го и за апрель, — и называет себя. Посмотрите где-нибудь там у себя.

Проверяю документацию: нет такой квитанции! Ум потихоньку начинает заходить за разум.

— Чудеса! — говорю. — Как же это мог Анатолий Иванович не заключить с вами, Виктория Петровна, договор? И квитанцию на полученную от вас плату не выдать?!

— Он звонил директору, как со мной быть.., — смущённо поясняет она. — Тот вроде сказал, что без договора... И ваш охранник дал мне кассовый чек на всю сумму — я принесу, если надо...

У меня, если бы не был короткий ёжик на голове, седины точно бы встали дыбом. Как такое мог сказать наш Сергей Владимирович?! И какой кассовый чек, если мы постоянным арендаторам выдаём квитанции строгой отчётности — с «мокрой» печатью и прочим?!

К счастью, я не успел сойти с ума. В ходе всё более сюрреалистического по форме разговора выяснилась его вполне прозаическая подоплёка: Виктория Петровна арендовала у нас парковочное место только на один месяц, а договоры мы заключаем исключительно на год.

— Но почему, — недоумеваю я, — всего на месяц? А что вам мешало на весь год? Ведь плата всё равно помесячная...

Она дёрнула плечиком.

— Пока на апрель, а там, если это всё затянется...

— Да что «это всё»?! — вскричал я. Прямо какая-то комедия положений!

— Ну, карантин этот или как его там — выходные дни, — меланхолично отозвалась Виктория Петровна.

Крыша моя опять приготовилась съезжать. Одним полушарием мозга, слегка его выпятив, стараюсь её удержать, а другим, кажется, левым — отыскать во всём этом логику:

— Но у нас арендаторы были и до того — будут и после, надеюсь. Почему, — посмотрел я на неё более пристально: мне хотелось истошно заорать: «Какого рожна?!», — вы связываете такие разные вещи, как аренда парковочного места и выходные из-за короновируса? — Сам я связать их был решительно не в состоянии — да, думаю, и вы бы не сумели.

И тут сюр опять мгновенно оборотился в будничную прозу.

— Мы же в Питере живём, а сюда приехали на время, когда прекращена работа, — вздохнула то ли от моей непонятливости, то ли от общей угнетённости ситуацией Виктория Петровна. — Надеюсь, за апрель всё это, — она опять очертила глазами полусферу размером в галактику, — наконец-то уляжется. Хотя вряд ли... Если нет — ещё на месяц у вас останемся. Но на весь год у меня, сами понимаете, нет никакого резона арендовать у вас место.

Я чуть не заплакал: ключик можно ведь было сразу вставить в замочную скважину, но поди-ка скажи это женщине!..

Я выпустил её за шлагбаум с миром и вправил выпуклость правого полушария. Зато я теперь знал, что мы обслуживаем не только постоянных арендаторов парковочных мест и суточников, но и иногородних самоизолянтов.

В заключение этой серии замечу, что случаются у этой пресловутой самоизоляции и гримасы. Уже поздно вечером 2 апреля, чуть ли не под полночь, шпарит точно так же мимо шлагбаума другая дама — постарше утренней, но столь же решительная. Правда, моих вопросов через распахнутую форточку, в которую ветер с недальней Невы стал тут же впихивать пучки холодного косого дождя, дожидаться не стала:

— Я мужа посмотреть, — махнула она рукой в сторону, видимо, их машины. — Что-то нет его долго.

— Да вроде все, кто парковался, разошлись, — сказал я, впрочем, не совсем уверенно: мы же машины караулим, а не их владельцев.

Дама несколько раз обошла вокруг их «рено», заглядывая в его тёмные окна. Я с интересом наблюдал, холодея, однако, от мысли, что дело-то, положим, скверно, если окажется, что её муженёк от нас ушёл засветло — помню, как он заезжал ещё часов в пять вечера, если не раньше, а домой так и не вернулся. Либо, что вовсе ужасно, там, в машине, сейчас не один...

Однако вскоре в «сортирном» свете нашего скупого габаритного освещения мелькнул отблеск стекла открывшейся двери того «рено», а следом вылез и его хозяин. Супружница начала ему вправлять язвительным шёпотом мозги, а он громко отбрёхиваться:

— Да ладно тебе — самоизоляция же! Путин аж до 30-го продлил. Ну, я и выпил чуток по этому случаю — да и прикемарил.

И они под ручку побрели к дальней калитке. На полпути дама оглянулась и крикнула мне, вышедшему на ежечасный обход территории: «Спасибо!» — словно я это вернул ей подгулявшего муженька. Должно, от полноты чувств.

НА СНИМКАХ:

● а Колпино-то дома не сидит;

● незадачливый питерский губер;

● держиморду в отставку.

11. ШЛАГБАУМ ОТДЫХАЕТ

Я ни одного дня пока не менял привычного образа жизни. Это не похвальба и не бравада. Хотя в феврале, ещё до начала этого ковидобесия, мой образ жизни существенно изменился.

После того, как я оставил работу в «Санкт-Петербургских ведомостях» в 2013 году, мой наипривычнейший «статус вивенди» являл собой лежание на диване с ноутом на пузе: так я редактировал сперва сайт «Журбиржа», а потом, с июля 15-го года — международный сетевой ресурс экологического просвещения «Экознай», у которого ровно год назад появилось ещё и тематическое климатическое приложение «Климадром». Но в конце сего февраля я устроился охранником на автостоянку, и раз в три дня пришлось сползать с дивана и перемещаться, посредством двухкилометрового марша по колпинским улицам, в малоудобное кресло в тесной будке охранника, от бесконечного сидения в коем зело утомляется крестец, а порой и отекают ноги. Борюсь я с этими неприятками частыми марш-бросками по периметру нашей стоянки — реже днём, чаще — ночью.

Через сутки возвращаюсь домой, водворяю себя на диван и либо сперва дописываю и правлю очередную серию этого сериала, а потом часа три кемарю, ибо сном это назвать затруднительно — так, сублимация недополученного ночного отдыха, либо сперва чуток кемарю, а уж под вечер дописываю.

И только на следующий после «отсыпного» день, когда просыпаюсь совершенно выспавшийся и отменно бодрый, работаю в журналистике, общаюсь в соцсетях и реже — по телефону, но исключительно, как некогда, в диванно-горизонтальной позиции, меняя её на пешую вертикаль ради часа-двух для покупок и прогулок.

Именно этот режим я и называю теперь привычным (за полтора месяца работы охранником я в самом деле вполне к нему привык) образом жизни. И когда Беглов и бегловцы начали выдумывать всякие ограничения, я и ухом не повёл: у меня всё так же — сутки работа, сутки домашнее оклёмывание от неё и сутки полулежальной-полубродячей активности.

Меня далеко не все понимают. 5-го вечером, в тот сладостный час, когда я обычно блаженно долёживаю последнее предработье, звонит мне старая колпинская знакомая и сообщает, что только в тот день впервые за две недели вышла на улицу. Голос у неё дрожит от страха: она не уверена, что костлявая с косой не притащилась за ней с этой улицы следом. Но и не сходить не могла — дома уже стало невмоготу.

Знамо дело! Заключение есть заключение — что в «Крестах», что в квартире. Дома, конечно, комфортнее, спору нет, и со шконки никто не спихнёт, и в очко тебя не продует. Опять же если уж не стерильность, то благополучная во всяком-то случае, если ты не совсем уж замазурка, санитарная обстановка. Однако и всё; нет, впрочем, дома ты смотришь в глазок на вселенную, а там на тебя — надзиратель. Но теперь уже точно всё. Прочее у арестантов идентично — что у присевших до суда по суду, что у ретивого «самоизолянта». Пыль, которую ничем не изведёшь, размножающиеся бактерии, любящие замкнутое пространство, сосущее чувство тоски от разрыва социальных связей.

Спрашиваю, Наташа, чего ж ты этак себя истязаешь.

— Ой, ты не знаешь разве?! — загробным голосом вещает она. Таким мой внучок Ярославчик изображает зомби из компьютерных игр, которыми увлекается. — У нас родственники, как ты помнишь, есть в Штатах, так вот звонят почти каждый день в ужасе — там крематории уже не справляются, гробы с умершими ставят на льду спортивных арен... Что творится, боже, что творится!

Серьёзно, однако, Наташу шарахнуло. Это не промывание мозгов паскудной жёлтой прессой и безмозглой пропагандой заметавшихся в растерянности российских властей. Тане, сестре бывшего мужа, Наташа не может не верить — это вам не какой-нибудь Путин, не местные власти, а почти родной человечек.

— Постой, а Таня-то откуда знает? — прерываю. — Они ж там, как и ты, как мыши, сидят по домам, а не шляются по крематориям и ледовым аренам.

— Так по телевизору же говорят... Саша, ужас!

Наташа на том конце вотсаповской волны теряет, чувствую, последние остатки воли.

Вооот где собака зарыта — «по телевизору говорят»! Не зря же в медийный век возникло вполне справедливое, хотя и фальшивое насквозь поверье: о чём не сообщили по ТВ, того вовсе и не было. И наоборот: если сказали с экрана, пусть даже сущее враньё, нелепицу, это воспринимается как полная достоверность. Началось это ещё лет сто назад: классика — паника в Лондоне во время трансляции по радио спектакля по уэлсовской «Войне миров». И продолжается до сих пор, как ни борется, донкихотствуя, Трамп с медийными фейками.

Впрочем, я допускаю, что умерших в США нынче много — это и объективная информация подтверждает. Но их не больше, чем ежегодно умирают от весенних вспышек гриппа. Услышав этот довод, Наташа истошно вскрикивает:

— Саша, ты что говоришь! — и в сердцах бросает трубку.

Вскоре однако перезванивает, извиняется... Я посмеиваюсь: понимаю, что в ней борются два начала. Она же очень умный, здравый человек — но ведь вот Таня только что звонила...

Конечно, не поддаться ковидобесию трудно, тем паче, что и власти от Кремля до Смольного стращают почём зря, пусть и на пустом месте. У них, понятно, свой, сволочной интерес: прикрыться подшитыми в папочку постановлениями и указами на случай, если вдруг начнётся повальный мор. А так-то им, в отличие от бывшей Наташиной золовки Тани, на судьбу запуганной вконец Наташи наплевать...

Но мор-то не начнётся, в том-то всё и дело. Короновирус — не холерная палочка: если в тебя попадёт, это вовсе не значит, что получена чёрная метка и топай своими ногами на кладбище. Да, хроникам и хилякам лучше поостеречься и переждать вспышку дома или на даче, а всем прочим зачем? Удивляюсь идиотизму властей, проистекающему от их дремучей необразованности: вместо того, чтобы бросить все силы и средства на изоляцию и лечение тех самых хроников и хиляков, которые только и рискуют умереть (все прочие переболеют и, выздоровев, приобретут необходимый иммунитет — как я в детстве приобрёл от кори, а в отрочестве — от ветрянки), они решили изолировать здоровых. Это всё равно, что облачить в скафандр не космонавта, а целый безвоздушный космос, чтобы ему не умереть.

— Слушай, Наташа, а в прошлом году, когда весной, помнишь, грипп тут гулял, ты тоже вот так же вот дома сидела неделями?

— Нет, — едва шевелит губами она.

— А ведь больных тогда в мире было не меньше, чем нынче, как и умерших. Просто об этом не орали на каждом углу и из каждого чайника. И не потому, что умершие от гриппа — менее ценные люди, просто чего кричать, коль скоро пневмония, вызванная что гриппом, что другими вирусами, неумолимо собирает ежегодно свою страшную, но вполне естественную жатву...

Мне кажется, я слышу в трубку, как шевелятся Наташины волосы на голове от подобного, с её точки зрения, святотатства.

— Саша, но гробы... гробы на льду спортивных стадионов!.. Их столько!.. Их не успевают утилизировать... Ой, что я, господи, говорю!..

— Не знаю, — отвечаю, — ставили ли их на ледовых аренах в прошлом году, когда люди умирали от гриппа, но совершенно точно — ничего об этом не говорили. Так что, Наташа, — стараюсь успокоить её, — всё дело лишь в подаче информации. Если начнут вот так же истошно вопить, как нынче о коронавирусе, что каждые пятнадцать минут одна женщина в мире узнаёт, что у неё подтверждённый рак молочной железы или что ежеминутно две тысячи человек умирают от туберкулёза, ничего не останется как при самом рождении накладывать а себя руки...

— Саша! Саша!

Ей кажется, что я морочу ей голову — ведь Таня же звонила... Ах если бы!..

Безумие властей — и наших, и европейских, и штатовских разрушает мировую экономику. Один лишь Трамп благоразумно призывал относиться к результатам шествия короновируса, как к ежегодным куролесам штаммов гриппа, и не гробить экономику, а продолжать работать, но его быстро заткнули конгрессмены и пресса — американский президент совсем не полновластен. Но ведь наш же — напротив! Ему бы, вместо того, чтобы устраивать дурацкий каникулярный апрель и грохать тем самым заведомо архихилую российскую экономику, гробить малый бизнес, швырять в нищету миллионы людей — наёмных рабов богатеев и рабов жизненных обстоятельств — «самозанятых», призвать граждан, продолжая трудиться и выживать, соблюдать элементарные разумные меры предосторожности, а медиков — сосредоточиться на профилактике и изоляции хроников и хиляков, что тоже, конечно же, дорого, но экономику всё же не разрушает.

Теперь же почти наверняка грядёт революция. Вернее, тот самый русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Взбесившийся от самозапугивания обыватель попытается от ужаса выскочить из собственной оболочки, сойти с планеты и тому подобное — и всем нам мало не покажется, ибо нет в России революционной коммунистической партии, способной возглавить и направить в конструктивное русло последствия социального взрыва — то есть, на деловитое восстановление социалистического строя. Испуганных-то насмерть и оттого беснующихся обывателей всегда куда как больше, чем благоразумных людей с научным мировоззрением и здравым взглядом на положение вещей. Как бы даже фашизмом не кончилось, как в Германии в начале 33-го...

Но вернёмся же к нашим баранам, то бишь к средних размеров автостоянке на окраине Колпина, где, кстати, в день моего второго в апреле дежурства, 6-го числа, оживление было почти докоронавирусное. Идя на работу, заметил на берегу Ижорского пруда двух рыбачков и не удержался — сфотографировал. Не думаю, что их побудила забросить в реку лески тоска по ужению и уж тем более не возможный улов. Нет тоска вообще, вызванная общей атмосферой в обществе и прорвавшийся вот так протест против неумных запретов и нелепых предостережений властей.

Да и вообще, сижу сейчас в своей будке, немного возвышающейся над Т-образным перекрёстком Октябрьской и Ремизова, и радуюсь: люди снуют, как и раньше, машины мелькают одна за другой, а вон стайка ребят на разноцветных великах покатила куда-то через Харламов ручей к линии, по которой в Москву летит «Сапсан». И так, к его чести, не замиравший досель городок, кажется, окончательно ожил, устав верить тупым пугалкам и бояться «звонков Тани из Америки». Явно чувствуется перелом в настроениях людей, которые кормят уток и чаек по-над Харламовым ручьём, то и дело входят в «Пятёрочку», что прямо напротив меня, и выходят совсем не порожними. Глядя на них, я вспомнил, что обогнавший меня утром 326-й автобус сообщением Питер-Колпино, был полон пассажиров — многие даже стояли в салоне, тогда как ещё каких-то пару дней назад в автобусах ездили, как в такси — едва не в одиночку.

Неумные решения властей поставили этих людей в тяжелейшее положение: раз нет доходов, то нечем кормиться — ерунда это всё, что путинские выходные «с сохранением заработка» якобы спасут: может только в чиновных конторах, где теплей и сытнее, где, как в налоговой, можно заработать даже на «мерседес»; нечем отдавать кредиты — ерунда все эти кредитные каникулы: людям, как прежде, звонят при просрочке и с металлом в голосе вопрошают, когда же заплатите, суки. Путин, видно, не понял, что стране на него, растерянного и перепуганного, уже как-то плевать, когда надо реально спасаться, а не «идти приветствовать, рапортовать». Он в считанные дни из колосса в глазах многих превратился в пигмея, коим в прямом и переносном смысле всегда и являлся. Как метко заметил на днях политолог Глеб Павловский, Путину уже не по силам изображать Путина — того, что умел ловко приладиться к самоходному току вещей, делая вид, что тот осуществляется благодаря ему, ибо масштаб проблемы, которую ему нынче надо решать, гораздо больше его собственного как личности. И вот страна зажила сама по себе, а он где-то, в «самоизоляции», тупо и безучастно смотрит в телевизор на тех, кем якобы управляет — на столь же беспомощных и вялых членов Совета безопасности, как мы это видели на днях.

Не знаю, только ли у Павловского и у меня сложилось ощущение, что в эти ковидобесные дни Россия вообще никем и никак не управляется, а плывёт при этом пока что не галсами исключительно за счёт своей огромной массы, набравшей прежде немыслимую энергию, как гироскоп.

В этой ситуации, размышляя, я отношусь словно к чуду, как к божьей благодати, что в феврале нашёл-таки работу — теперь бы, когда Путин и запутинцы обрушили экономику и изорвали в клочья ткань общественной жизни, я её ни за что не нашёл бы. А ещё большее чудо, что работа эта не в какой-то там мелкой лавчонке, живущей заказами, которая теперь неминуемо сгибнет, ибо заказов не станет от слова совсем. Всё же автостоянка — особое заведение, которое необходимо людям, при всех их трудностях, вроде нужника. К тому же, её услугами пользуются не самые бедные, а потому нам с ребятами-сменщиками зарплата будет обеспечена и впредь, как получили мы её сполна в первых числах апреля за отработанные каждым в прошлом месяце десять суточных смен. Небольшая, не спорю, но лучше такая, чем вообще никакой, как случилось по милости Путина даже у парочки наших клиентов.

Впрочем, и по стоянке идиотское путинство не промахнулось. Ещё недавно у нас было 39 арендаторов — теперь осталось только 36. Трое, подавшись на волне пропаганды «спасаться» на дачи, благо ходить на работу не надо до майских, а там хоть лучок-укропчик даровой, расторгли с нами договоры, и кооператив «АвтоДом» не досчитался денег, на которые резонно рассчитывал, Ясное дело, в его оборотах эти суммы — мизер, но поди знай, может подобные ретирады клиентов происходят и на других его автостойбищах.

Кроме того, как в невосполнимые потери от войны засчитывают не только погибших на ней и умерших в тылу, но и не родившихся поэтому детей, так и у нас: мы потеряли лишь троих арендаторов, но путинский идиотизм лишил нас ещё многих других, кто, не объяви он эту нелепую и ничем не оправданную более чем месячную остановку жизни, наверняка пришли бы к нам за столь нужной услугой. А так прикинули люди трезво поди — или арендная плата, или лишний грош на прокорм — и сделали естественный и оправданный выбор в пользу последнего. И я б его сделал: поди теперь знай, когда что-то снова закапает в кошелёк.

Кто-то скажет, ну что всё о грустном — а где же курьёзы? Есть и курьёзы, без них жизнь не бывает.

В прошлую мою смену меняли нам биотуалет. Молодой паренёк привёз в прицепе к раздолбанной машинёшке чистенький и заряженный химикатами синий модуль, а наш, месяц использовавшийся, забрал. Но новый поставил не очень уклюже, а я проглядел, занятый приёмом апрельской арендной платы. И вот ночью пошёл обновлять его, а тут ветер шквальный — и стал наш красавец валиться набок, причём, вместе со мной. Хорошо я стоял на ногах, так что успел вовремя выскочить и даже поймать кабинку, хорошенько затем её, как мне показалось, закрепив. Но только, как оказалось, показалось. Ибо при сменщике, Анатолии Ивановиче, грохнулся всё же наш сортир наземь, как его предшественник в ночь на 23 февраля, когда тоже бушевал балтийский шторм.

Анатолий Иванович его, естественно, поднял, установил поосновательнее моего, а главное — пожертвовал своим дежурным крепёжным тросиком на пружинках, что возит всегда в багажнике. И теперь наш сортир прикован к ограде стоянки, как Прометей к скале Кавказа, и пользоваться им можно вроде как безбоязненно. Но ночью всё же я двери закрывать, зайдя в него, не стану...

НА СНИМКАХ:

● рыбачки на Ижорском пруду;

● так моют наш Большой Ижорский мост; хоть это всё равно, что мёртвому припарки, но людям по душе, а муниципии — галочка;

● панорама нашей стоянки, склеенная мной из трёх последовательных снимков, сделанных с одной точки;

● вот так теперь прикован наш больно шустрый бионужник: милости просим, коль будете в наших краях.

12. ГРОЗЯЩАЯ КАТАСТРОФА И КАК С НЕЙ БОРОТЬСЯ

Третья апрельская суточная смена, начавшаяся 8-го числа в 10, как обычно, утра, одарила меня с первых же минут непередаваемыми впечатлениями. Мой предшественник, Юрий Иванович, у которого я принимаю, заступая на смену, обязательный набор аксессуаров: служебный кнопочный мобильник «Самсунг», пульт от шлагбаума, ключ от входной двери в будку, притороченный к нему «ключ на старт» шлагбаума (на случай отключения электричества), ключ-«таблетку» от калитки на противоположном конце стоянки, а также необязательный: полную 5-литровую баклажку вкуснейшей невской питьевой воды и несколько записочек с пометками, кто из застоявшихся суточников и сколько должен (бывает, поставят на сутки, за них и заплатят, а не приходят за авто дня по два-по три) и прочими текущими инфами, — так вот вместе с со всем этим имуществом я получил через него от руководства восхитительный документ эпохи позднего Путина, когда конституция и практика властей совсем уж разошлись в безбрежном российском правовом поле. В нём написана по сути чепуха, но моё руководство разумно сочло, что проще сию чепуху написать, чем тратить потом дорогое время и силы на обучение представителей власти, если они к охранникам прицепятся, азам российского законодательства.

Цитировать я эту бумаженцию не стану — вы и сами её, при желании, в состоянии прочитать на публикуемой ниже фотке и насладиться её содержанием. Велено данную справку всегда носить с собой и предъявлять тому, кто усомнится в правомерности моих шляний по городу и планете. Единственно, что я не понял, это резоны, по которым бумагу, превосходящую по силе саму почитай конституцию, я по завершении всей этой коронавирусной свистопляски обязан буду отдать руководству обратно. Впрочем, даже не стану вникать, почему, и отдам — у меня же и так навсегда сохранится эта уникальная фотография.

Налюбовавшись на справку и выслушав новости от утомлённого сменой Юрия Ивановича, выхожу вслед за ним из душной, ибо в Колпине здорово потеплело, будки на простор стоянки. Выпускаю его машину за шлагбаум и подставляю лицо своему любимому солнышку. Я уже не раз писал, что с солнцем у меня особые отношения. Я люблю подолгу, насколько хватает терпения, смотреть на него, к чему меня ещё в раннем детстве приучил мой папа, объяснив как это полезно. И солнце платит мне своей приязнью: другие уж давно бы отвели глаза, а я всё смотрю и смотрю на этот кипящий за полторы сотни миллионов километров от меня казан и чувствую, как в меня перетекают его животворные флюиды. Конечно, это совсем не научно, а только скажу: почаще смотрите на солнце, ребята — и никакой коронавирус вас не возьмёт.

Накануне в Питере было почти 16, а в Колпине — без малого 18 тепла, поэтому я в корне поменял режим своей работы. Прежде я начинал с кружки чая, пройдясь на работу по городу на пронизывающем ветру, сквозь то снежные, то дождевые протяжки и продувки. А теперь, когда солнечно и тепло, чаю отставка — гулять и гулять!

Целый час я нарезал круги по нашей стоянке, беседовал с приезжавшими и уезжавшими «постояльцами», играл с солнышком в кто кого переглядит. И только в 12-м уже часу поставил наконец-то чайник и написал первые слова этой серии.

Себе я постановил: час писать или читать, затем — час гулять. И как только сровнялся полдень, снова покинул наш синий «скворечник». Теперь решил совместить приятное с полезным. Самый хозяйственный из нас троих — Юрий Иванович в свою смену проявил инициативу и тщательнейше собрал весь мусор, нанесённый ветрами с Харламова ручья, а то и от линии или нечаянно оброненный арендаторами, на той половине стоянки, что ближе к Октябрьской улице. Мне же он поручил (есть у Юрия Ивановича в натуре такая склонность — поручать; я обычно шучу, мол, ты — несостоявшийся министр) очистить от всякого сора вторую половину территории — что ближе к Харламову ручью. Я воспринял «поручение» без возражений: даже если б и был внутренне не согласен, постыдился б не выполнить, коль скоро Юрий-то Иванович уже добросовестно половину стоянки в порядок привёл.

Иду по «своей» половине. На первый взгляд — только кое-где полуразложившиеся окурки, брошенные явно электриками, монтировавшими в феврале освещение: ни разу не видел, чтобы кто-то из арендаторов бросил свой окурок на землю. Но когда пригляделся попристальнее — чего только нет! Много тряпичных обрывков, пластиковых пакетов, каких-то сплюснутых жестяных банок, рваных хозяйственных рукавиц, жутковато выставивших из земли белые кончики «пальцев». Даже ношеную медицинскую маску нашёл — вполне в духе времени!

Чтобы не кланяться каждой соринке, достал давно замеченный зелёный металлический прут — обрезок ограды — с торчащими сантиметров на пять ответвлениями. Согнул его пополам и перекрутил. Вышел неплохой инструмент, который здорово помог мне в саночистке. Юрий Иванович говорил, что насобирал всякой всячины целый пластиковый мешок — я меньше, но тоже порядочно. Впрочем, это был лишь мой первый проход, так сказать, по верхам; позже или в следующую смену предприму углублённый поиск.

Час пролетел незаметно. Отойдя со своим прутом-«мусороискателем» на другой конец стоянки, всё поглядывал, не «топчется» ли у шлагбаума чей-то автомобиль, но, видимо, все, кто намеревался в тот день ездить по своим делам, уже убыли до меня, а прочие... Хочу надеяться, гуляли под солнцем пешком, как масса прохожих на вновь вполне себе ожившей Октябрьской.

Однако ж нет: вон улицу переходит Александр Евгеньевич — тот, что служит представителем в Питере фирмы, сооружающей энергоблоки Ленинградской АЭС.

— Моё почтение, — кланяюсь. — Простите, что руки не подаю — по санитарным соображениям: вдруг на мне вирус.

Александр Евгеньевич понимающе улыбается:

— Побережёмся. Хотя я дома всё время — на удалёнке.

И доверительно рассказывает, что фирма поджадничивает — поставила сотрудников представительства перед выбором: либо полный простой, и тогда только две трети оклада, либо удалёнка с 6-часовым рабочим днём — в таком разе люди теряют лишь четверть зарплаты.

— Ну хорошего дня вам! — желаю, поднимая перед его «фольксвагеном» шлагбаум.

— Так я только до магазина...

Туда же собрался и Павел Брониславович на своём шоколадного цвета «рено»: они выкатились за «ворота» один за другим, ещё больше оголив стоянку. А я сделал сам с собой ставки — кто скорее обернётся: если первый, гуляю внеплановый час, если второй — сижу за компом и работаю. Первым вернулся вскоре Павел Брониславович — с увесистым пакетом снеди. А Александр Евгеньевич, кажется, все продуктовые обошёл: его не было часа два.

Вот так развлекается охрана на стоянке. А что же, работа не пыльная, отчего же не позабавиться. Вот только царапает душу, что непривычно с утра пребывает на своём месте «Сангйонг» Николая Владимировича — он обычно раньше 11-и не возвращается со своей смены со стоянки на Севастьянова, а если едет навестить после неё свою почти 90-летнюю маму в Понтонный, то и вообще после обеда. А тут я пришёл на смену, а «Сангйонг» его стоит. Не случилось ли что...

Чтобы отвлечься, вдругорядь побился с собой об заклад. Владелец китайского «Лифана» с покорёженным левым крылом, Геннадий Константинович, который весь прошлый месяц и начало этого был нашим периодическим суточником, в смену Юрия Ивановича вдруг взялся за ум и решил заключить договор на постоянку. Уже и деньги за оставшиеся до мая дни уплатил. Бланки договора с нами взял, чтобы свою часть заполнить, да что-то не несёт... Вот и спорю сам с собой, когда это случится —сегодня или завтра. Только ещё не придумал, какой трофей достанется победителю самопари.

Приехал Олег Геннадьевич — водитель автобуса в одном из питерских автопарков.

— На дачу сгонял — посмотреть, что да как, — предвосхищает он мой вопрос.

— Всё поди в одуванчиках? У меня даже у парадного утром их видел, когда на смену выходил.

— Одуванчиков нет, а вот мать-и-мачеха вдоль всей железки.

— Так и у нас она вон на стоянке — машу на место скопления этих маленьких жёлтых цветочков у самой ограды, за которой над прудом стоит неимоверный чаечный грай.

— Тюльпаны зато повылезали, пионы — вот-вот зацветут, — рассказывает Олег Геннадьевич. — А вот клубника какая-то квёлая — поди морозцем прихватило. Снега-то не было... Лук уже заметно поднялся. Почки на ветках деревьев набухли — ждут сигнала.

— А что вы на дачу поехали — работы нет?

— Начальник дал нынче выходной.

— Это хорошо.

— А что хорошего? — горько усмехается Олег Геннадьевич. — За свой же счёт. Я уже с этими выходными на месяц двадцать тысяч потерял. Хорошо, заначка есть, а молодые совсем без денег сидят: у всех кредиты нахватаны — там заплатили, сям, а теперь есть нечего...

Путинский волюнтаристский месячный простой страны — подлинная против Отечества диверсия. Это в Советском Союзе можно было бы всех отправить бездельничать месяц и заплатить по среднему, а хозяйчики, да ещё оставшиеся без прибыли, ибо кафе-парикмахерские-ателье и т.п. закрыты, либо бесплатно сидеть работников заставят, либо вообще, как сеть спорттоваров «Спортмастер», беззастенчиво поувольняют. Не нравится? Так пусть тебе Путин заплатит!

Можно сколько угодно возмущаться непатриотичностью и жлобством этих самых хозяйчиков, но лучше было б их до этого не доводить. Всё же у президента должны быть кое-какие мозги и, соответственно, понимание, чем его слово отзовётся. А отзывается оно ни больше ни меньше как национальной экономической катастрофой. За которой неизбежно последует политическая, ибо политика — концентрированное выражение экономики, если вы помните Ленина. В стране, склонность граждан которой к коммунизму, анархизму, фашизму и пофигизму равновелика, эта катастрофа будет такой по накалу, что и вообразить невозможно.

Можно ли страшную развязку предотвратить? Конечно, не исключено, что в ближайшее время к Путину явятся современные Маклаков и Гучков (нынче это будут, скажем, Собянин с Мишустиным) с заранее заготовленным текстом «отречения». Но вспомним, что за подобным «выходом из положения» последовало сто лет назад — Россия ведь внутренне не изменилась. То есть, катастрофы всё равно не избежать, а спасительного Октября, после такого-то Февраля, теперь ждать не приходится — я уже говорил в прошлой серии, что революционной коммунистической партии, в отличие от ленинской РСДРП(б), нынче нет. Стало быть Февраль может превратиться в нескончаемое дежавю. И тогда либо успешная иностранная военная интервенция — либо ядерная война с перспективой превращения Геи в Марс.

А пока катастрофа лишь назрела, но не разразилась, жизнь становится всё фантасмагоричнее. Далеко мне ходить не надо: в нашем Колпине депутаты от партии жуликов и воров решили крепко попиариться на животных страхах людей, вместо того, чтобы попытаться эти необоснованные страхи развеять. Подбили богатеев-спонсоров на выделение продуктовой помощи «ограниченному контингенту» колпинских стариков — не факт, что самым беспомощным и одиноким, а потом самолично её развезли с 1 по 3 апреля по избранным адресам, о чём оповестил колпинский официальный паблик ВКонтакте, обильно уснастив это оповещение выигрышного вида фотографиями. Вот мол, одуваны, знайте, кому вы обязаны подножным кормом в «лихую годину»! «Ограниченный контингент», вестимо, расчувствовался, благодарил, только что ручки депутатские не лобзал, словно лихие колпинские свистоплясы не по кило ему гречки привезли, а чудодейственную вакцину от всех вирусов вместе взятых. Все остальные колпинские саваофы и мафусаилы остались с носом.

Такова наша власть: лишь бы прокукарекать — а там хоть солнце не вставай. И это в нынешней, в общем-то фарсовой ситуации ковидобесия — а случись реальная беда — война там или, как некогда в моём родном Ташкенте, разрушительное землетрясение? Дождёшься от этих жуликов и воров помощи, как же...

И люди выкручиваются сами, как могут. Появилось, может и вы заметили, новое социальное явление: хипстеры ищут любую работу. Дочь на днях рассказывала: пришла в «Пятёрочку» за насущными продуктами, следом вплывает её ровесница, даже, пожалуй моложе, вылезшая из тормознувшего у входа элегантного БМВ — и сама такая ухоженная, элегантная. Спрашивает директора. Той передали, бежит: такие фифы вечно капризны, всем недовольны — лучше их сразу умаслить, чем потом отмываться от брани — в прямом и переносном смысле.

— Что вы хотели? — чуть не подобострастно спрашивает директриса, надев улыбку едва не у дверей своего кабинета.

— Да хотела устроиться на работу...

Дочь говорит, что выпала в осадок.

А в минувшую смену чуть не выпал туда же и я. Стою в 6-м часу вечера у ворот, дышу воздухом, вальяжно беседую с Вячеславом Леонидовичем — он рассказывает, как с первой машины, которую ему на окончание школы в 79-м (у нас с ним возрастная разница в 10 лет) подарили родители, нигде свои авто не ставит, кроме как на стоянке.

— Первую, — говорит, — открыли на Заводском, и такса была — 30 копеек в день.

Мне интересно. Я тоже свои машины где попало не держал. Я вообще их нигде не держал, ибо у меня никогда их и не было.

И тут подкатывает такаааая фасонистая тачка. С такоооой длиннющей антенной спутниковой связи — была бы луна на небе, ей бы пузик почесала. У меня ещё шлагбаум не опущен, как заехал Вячеслав Леонидович на своём белом бычкастом «пежо», но тачка та останавливается перед воротами, не въезжая. И вылезает из неё высокий респектабельный хипстер — моднявый, в дорогущих тёмных очках и направляется ко мне.

— Чего ж не заехали? — спрашиваю радушно. — У нас всем — добро пожаловать!

— Да мне нет, — говорит он смущённо и объясняет чуть заискивающе: — Мне не ставить — хотел только узнать про работу. Говорят, на эту стоянку вроде как набирают, — он старательно обходит слово «охранник», и я его понимаю — ещё недавно он о подобном и помыслить не мог, в такой-то машинище.

Я объяснил, что стоянка действует уже полтора месяца, а нас охранять её наняли и того раньше.

Он понимающе качает с нескрываемой печалью головой.

— Жаль очень... А то вчера знакомый говорил жене, что тут якобы охранники требуются. Что-то наверное понял неверно.

Вот такие дела...

НА СНИМКАХ:

● 4 передаваемых по смене аксессуара;

● нежусь на солнышке, едва придя на работу;

● справка, что превыше конституции;

● тот самый самодельный «мусороискатель», помогающий мне в уборке территории;

● семейство мать-и-мачехи — вестник весны;

● визуализация грая чаек над Харламовым ручьём;

● над стоянкой взошла огромная полная луна;

● 6 утра — начинается разъезд;

● а это я, поставивший точку в это серии, перед уходом домой.

13. ЛЮБОВЬ ПОКА ЧТО БЕЗ ИЗМЕН

11 апреля я проснулся с ощущением счастья. Всякий наверное хотя бы раз в жизни (я на это очень и очень надеюсь!) испытал ни с чем не сравнимое утреннее состояние, возникающее однажды спросонок после долгих ли, кратковременных ли многообещающих (а может быть и ничего вовсе не обещающих — и так сплошь и рядом бывает!) встреч, разговоров, взглядов, когда ослепляет не солнечный свет — мысль: я люблю!

11 апреля я понял, что моя новая работа не просто мне не противна, симпатична, нравится, по душе (перечисляю восприятия в диалектическом развитии), а я её полюбил. Нет, это не стокгольмский синдром, в котором я поначалу себя, признаюсь, заподозрил, когда жертва обстоятельств срастается душой с виновником возникновения этих обстоятельств. Во-первых, моя охранницкая работа — вовсе не виновница того, что у меня, в мои 67 вполне полноценных, далеко не деменционных лет, нет интеллектуальной работы за плату (так-то, «за свой счёт», она всегда у меня есть, и лишат меня её только смерть или Альцгеймер). Она не только не виновница, а та спасительница-санитарка звать Тамарка, что выносит подстреленных из пекла боя. Уже за это я ей благодарен, уже за одно это её можно было бы и полюбить. Но мы любим отнюдь не спасительниц, иначе бы все санитарки Отечественной прожили счастливую семейную послевоенную жизнь...

Во-вторых, я вовсе не чувствую себя жертвой, сидя в своей куцей синей будке, возвышающейся над автостоянкой, а не в редакции, где прошли почти полвека моей жизни. Отчасти, видимо, потому, что моя будка — это моя «редакция», где я пишу, полагаю, не меньше, чем прежде в «ньюсрумах» — почитайте мои аккаунты во всех популярных соцсетях, где только сейчас публикуются очередные серии этой «Лиловой кружки-2» и минифотосериальчика «Россия без идиотизма», а так — и мои собственные статьи, и переводы чужих из европейских, американских, австралийских газет на редактируемых мною международном сетевом ресурсе экологического просвещения «Экознай» и тематическом климатическом приложении к нему «Климадром», публикации на моём новом, правозащитном сайте «Я за вас!» в рамках моего большого правозащитного проекта «С царём в голове».

Конечно, на смене я без конца отвлекаюсь на поднятие шлагбаума, приём платы за суточную или целомесячную парковку, уборку территории (это строго по нашему желанию, а не по обязанности), но эти отвлечения меня не напрягают — они не мешают работе мысли, как не мешали в редакциях анекдоты и байки, которые травили свободные на данный момент коллеги.

Я вам больше скажу: моя будка — даже больше, пожалуй, чем редакция. Редакция это если и не изолированный, но всё же отгороженный от жизни «цех», где скрываешься для производства газетной продукции. А будка на стоянке стоит в гуще самой жизни. Эта живая жизнь плещется за окном, у самых ступеней крутой железной лесенки к моему служебному окошку, на обширной территории, где стоят сейчас почти четыре десятка машин, принадлежащих таким разным и таким, в то же время, интересным людям.

Вот только что поднимался по этой лесенке к моему окошку Андрей Олегович. Лицо понурое. Открываю окошко.

— А нашу машину покоцали...

— Как это?! — вскрикиваю. — У нас ещё такого не случалось! Кто же?

— Да нет, не здесь, — вздыхает Андрей Олегович. — Приехали вчера с женой в ОКЕЙ, поставили там на парковке, а вышли — царапина. А у вас такое бывало?

Они с женой совсем недавно купили свой небольшой «хёндайчик» и пеклись о нём, когда его ещё не было, как родители о не родившемся пока младенце: арендовали место у нас за несколько дней до покупки и прямо из автосалона пригнали на стоянку свою обновку. И вот — не уберегли...

— Нет, — говорю, — не бывало. Я не автомобилист, у меня вообще никогда не было машин. И я их терпеть не могу.

Андрей Олегович вскидывает брови:

— И при этом работаете с машинами!

— Нет, — смеюсь, — с ними я не работаю — я работаю с людьми. А эти жестянки я лишь сторожу, чтобы люди были за них спокойны; до самих же жестянок мне и дела нет — они все мне — на одно лицо.

Вот и ответ, случайно, экспромтом мною сформулированный, почему я полюбил эту работу. Работа с людьми — самое притягательное для меня поприще. Конечно, буду предельно честным, любовь к людям у меня примерно такая же, как у крокодила к антилопе, пришедшей на водопой. Люди для меня — прежде всего, источник духовной пищи, удовлетворяющей мои потребности и дающей жизненные соки. Это общее отличительное свойство скрипторисов — иного, параллельного сапиенсам, человеческого вида, который из сапиенсов и трансформируется — как правило, в раннем возрасте: у меня — в 15 лет.

В этом смысле я прожил фантастически счастливую жизнь. На взгляд сапиенса (так и вижу, как он то ли презрительно, то ли брезгливо морщится), что ж тут такого счастливого: давно одинок, мало нужен даже собственным детям, не имеющий ни друзей, ни кола ни двора, денег — только те, что остались до пенсии (а теперь вот и до зарплаты, слава богу и «АвтоДому»), шмоток — в трех «челночных» баулах, посуды — алюминиевая кастрюлька, три мелкие тарелки, одна глубокая, две кружки — для чая и кофе (лиловую кружку, что на работе, в расчёт не беру), вилка, столовая и чайная ложки, ну и ещё правильный наманганский чугунный казан — как азиатцу без этого.

Но для скрипториса счастье не в этом — не в семье, не в родне, не в друзьях и уж тем более — не в имуществе. Счастье моё в том, что я всегда занимался только и только любимым делом — выжимающим, высасывающим, выпаривающим из людей, как тот зюскиндовский парфюмер, волшебный эликсир информации, которым мы, скрипторисы, и питаемся. И тут я уже 53-й год обжора и гурман, Фальстаф, Гаргантюа. Вот мы с Дином Ридом мчимся, распевая во всё горло, по туркменским пескам; вот с Анной Герман летим инкогнито в её родной Ургенч, где она спасает меня от утопления в Шавате; вот ведём долгий высокоумный диалог с Георгием Товстоноговым, после которого великий Гога задаёт мне главный вопрос моей жизни: какой театральный вуз я закончил; вот я в составе группы встречи, сформированной в Институте США АН СССР, где писал тогда дипломное сочинение, сопровождаю младшего брата Джона Кеннеди Эдварда, сенатора, и успеваю с ним поговорить в кривых, горбатых и запутанных коридорах особняка в Хлебном переулке; вот академик Георгий Арбатов приглашает меня в аспирантуру возглавляемого им Института США; вот дорогой мой наставник Валентин Зорин дарит мне вересковую курительную трубку в виде лукавого чёрта, которую я потом вручил на память любимой женщине, так и не ставшей моей, а вот Валентин Сергеевич, нарушая все мыслимые правила движения, мчит меня в Домодедово на вот-вот улетающий в Ташкент самолёт; вот героическая Анжела Дэвис прижимает меня к своей плоской безбюстгальтерной груди; вот, закончив интервью, я перевожу вопросы неучей-коллег великому Раджу Капуру, а потом и его им ответы; вот неподражаемый Эльдар Рязанов читает наш с моим тогдашним коллегой сценарий кинокомедии, а молодой ещё Григорий Горин с жаром убеждает его снять по нему фильм...

Но тут проявляется и ещё одно свойство моей натуры: я обожаю обслуживать людей. И в этом нет никакого противоречия с магистральным направлением жизни и судьбы скрипториса. Ибо журналистика — это ведь сфера обслуживания, только специфического, информационного. Кто-то починяет примусы, приколачивает набойки, ставит заплатки, стрижёт и бреет, кормит обедами, а мы — информацией, а если хватает ума — то и адекватными оценками событий и явлений. И чтобы хоть что-то получалось, это, как и стряпать, надо безумно любить.

Я очень люблю и стряпать, и угощать, и принимать гостей. Во время оно, когда мне ещё нужны были дом и семья, у нас постоянно бывали гости. К нам любили ходить, особенно женщины: у нас было вкусно и без спиртного, поэтому жёны никогда не волновались, что муженёк не приведи бог переберёт. И до сих пор многие из моей молодости, кто жив, вспоминают те наши застолья... Когда в страну впустили рынок, у меня была прекраснодушная идея создать камерное кафе, где я бы готовил для друзей и их друзей манты и плов, а вечерами подсаживался то к одному, то к другому столику и вёл возвышающие душу беседы...

И на автостоянке я обслуживаю людей, попутно, конечно, их незаметно информационно обсасывая, как обглоданные косточки, и это мне безумно нравится. Мне приятно подолгу выбирать вместе с новообретённым нашим арендатором наилучшее место для парковки его любимицы, обстоятельно обсуждая достоинства и недостатки тех или иных. Мне нравится оформлять договоры, выбивать кассовые чеки и выписывать квитанции, любезно отсчитывать сдачу, открывать перед подъезжающим авто шлагбаум — и видеть улыбки и дружеские взмахи руками в ответ.

Разобрав нынешнюю свою службу по полочкам, обнаружил: она в главном, сердцевинном ничем не отличается от журналистики. Писать не надо? Это да, почти не требуется по должностным обязанностям — но я продолжаю писать «не по службе, а по душе», ибо не могу, не умею и не хочу иначе. Не печатается написанное? Тоже верно — на бумаге нет. Но в интернете, как уже говорил, моё имя и творчество представлены вполне. Так что немудрено, что своё охранницкое дело я искренне, без всякого лукавства полюбил.

А если, спросили недавно меня, представится возможность снова оказаться газете — неужто же не пойдёшь?

Вопрос не ёрнический, а серьёзный. И отвечу серьёзно: пойду. И это отнюдь не оскорбляет моей новой любви. Это вообще в духе скрипторисов: любая любовь ничто перед делом, перед сложным, прихотливым, непонятным извне положением во времени и пространстве вечных, как я говорю, любовников тёти Журы, которая больше похожа, по совести, не на пленительную кокотку, а на «верхнюю» у тематических. Она вертит нами, направляет и крушит наши судьбы, она отняла у меня, одну за другой, двух самых дорогих мне женщин, которые сделали меня тем, что я теперь есть, швырнув одну в итоге во Псков, а другую — аж в Яффу. Но ни на мгновения, когда это происходило, я не возроптал, не взалкал от неё свободы — ибо нет ничего божественнее и вожделеннее её испепеляющих чар.

Я, конечно, пойду, коль велит тётя Жура. Правда, не куда попало и не в слепом повиновении Журиному хлысту. В наших редакциях не осталось профессионалов — а я привык работать только с профессионалами высокой пробы, ибо лишь так можно хорошо индивидуально делать коллективное дело, и мне было бы очень непросто, на грани кровохарканья, мириться с забубенной любительщиной. И всё же я хоть сейчас готов прямо из своей будки прыгнуть в поезд, самолёт, вертолёт, если выбросят лестницу, БТР, да хоть и в телегу и отправиться, не заходя домой, в любую точку России или планеты, чтобы потом рассказать о том, что читатели, сколько бы они не вглядывались в экран телевизора, без меня всё равно не увидят.

Но это никому не нужно — в силу всё той же повальной любительщины... Предлагал центральным газетам сделать проект о границах России. Мы же их вовсе не знаем. Нами изучены границы СССР, но они остались прежними только с Финляндией, Монголией и Китаем — от той точки, где на востоке кончается Казахстан, а остальное-то всё новое! Я брался проехать вдоль всей нашей сухопутной границы и рассказать в большой серии репортажей о новом пограничье и жизни там людей, вдруг оказавшихся на порубежье, причём далеко не везде спокойном.

Проигнорировали.

Я предлагал подобный проект одному областному информационному интернет-порталу, сулившему 50 тысяч рублей в месяц корреспонденту-новостнику (тьфу, выдумал же какой-то придурок словечко!), который сидел бы в конторе на Росси и по телефону или из интернета вылавливал новости. В моё время подобных «телефонщиков» откровенно презирали, а теперь это, видишь ли, в порядке вещей... Ну да ладно — я предлагал за те же пол ста тысяч, сумму для меня просто невероятную, объехать постепенно каждую деревню Ленобласти и познакомить посетителей портала с истинной жизнью «петербургского округа», а не с той о которой распинаются неуклюжие пропагандисты с площади Пролетарской Диктатуры.

Проигнорировали.

Думаю, поэтому великая и ужасная, как Гудвин, тётя Жура и не призывает меня пока к священной жертве, оставляя в лоне бытописательства новенькой автостоянки. И потому пока всё вполне гармонично: я и люблю охранницкую службу, и не изменяю ей.

В прошлую смену, когда погодка после ночного похолодания и снегопада более всего напоминала кофе-гляссе: горячий кофе — уже жгучее утреннее солнце, студёное мороженое — ледяной пронизывающий ветер, сбивающий солнечный жар, в этой службе появилось новшество. Давно собирался наладить радио на смартфоне, да всё позабывал взять на работу наушники: без них никак — они служат антенной. А теперь вот заранее положил в сумку, в которой ношу мой ноут, старенькие копеечные, которые по странной случайности в своё время не выбросил, хотя они давно вышли из строя. Принял смену, проводил Юрия Ивановича, подкинув шлагбаум перед его белым «фордом», подключил наушники к смартфону, включил режим динамика, чтобы радио звучало громко и... И пшик! Хрип, скрип, шипение.

Ну, это не беда, подумал я: наверняка экранирует стальная кругом будка, а «антенна»-то на смех курам. Вышел на заснеженную с ночи территорию, повторил операцию, а эффект — тот же. Незадача...

— Ого, наушники — музыку слушаете? — показался в этот момент у ворот издатель Юрий Михайлович, собравшийся, благо суббота, на дачу.

— Да где там... Хотел радио подключить, а ничего не получается.

— Обычное дело, — не удивился он. — Здесь одна из мёртвых зон Колпина — очень плохое покрытие: приёма сигнала почти нет.

— Как нет? — вскричал я. — Вон же на девятиэтажке антенна — и ничего её не заслоняет, — указал я в сторону дома-башни на Октябрьской в направлении вокзала.

— А чья она? — сощурился Юрий Михайлович. — У нас с вами ТЕЛЕ2, а она может быть и чужая.

Он смахнул остатки ночного снега с лобового стекла — с металлических частей машины тот сам сползал или скорее стекал под уже палящими лучами солнца, как пена от шампуня, и подъехал к воротам, у которых топтался я.

— Поэтому я купил «панасоник» с сигаретную пачку, — высунулся он, притормозив, из приоткрытой двери. — Вытянул немного телескопическую антенну — и замечательно ловятся что средние, что короткие волны.

Я покачал головой:

— Пожалуй, тоже так сделаю...

Но сдаваться всё же не хотелось. Включил, на удачу, автоматический поиск станций — и вдруг как прорвало: нашлись сразу целых 32! Начал с «Дорожного радио» — и оно заиграло прекрасно. Осторожно внёс смартфон в будку, готовый к тому, что он вот-вот смолкнет и зашипит. Но и в будке радио играло звонко и сочно!

На радостях я напился чаю с имбирными пряниками, которые впервые взял на работу. А на обед меня тоже ждало новшество — уже кулинарное. Думая, как разнообразить служебный рацион, я недавно, как пропала из продажи гречка, перешёл, если помните, на жареную картошку с луком. Но через три смены и она надоела, а тут как раз и гречка в магазинах снова появилась. Я пополнил её запас, но решил сдобрить на сей раз не сухими грибами, а жареными.

Сказано — сделано. Но вышло не очень... Переборщил я с жареным луком, и он перебил вкус грибов, и без того эфемерный. Да и то сказать, разве шампиньоны — это грибы? Уж лучше вёшенки — они так похожи на любимый мною с детства туркестанский белый гриб, который заполняет в апреле распадки холмов в казахстанских окрестностях Ташкента. Но вёшенок, когда стали нужны, в магазинах не оказалось, вот и выпал шанс блеснуть шампиньонам. Не блеснули — впрочем, конечно, из-за меня. Ничего, буду рецепт совершенствовать. Или надумаю что другое. Опыт-то кулинарный как-никак шестьдесят лет, да ещё и с хвостиком.

Доедал мой несмотря ни на что весьма аппетитный обед (я обедаю поздно — часу в 7-м пополудни), когда случилось первое испытание моей любви. Вдруг к шлагбауму подъехала незнакомая машина. Впускаю, по обыкновению: нам каждый суточник дорог. Но из машины уже на стоянке вышли наш директор Станислав Владимирович и тот его помощник-балбес, что в день развешивания номеров парковочных мест распускал слюни, забыв наказ директора привезти нужные инструменты, чем порядочно задержал работу. Впускаю гостей с продуваемой колким ветром стоянки в натопленную будку и получаю по башке.

— У нас изменилась система управления, — огорошивает директор. — Теперь вами будет руководить Александр Михайлович — один из директоров, — кивает он на привезённого с собой балбеса, а так же Максим — помните, я знакомил вас с ним в самом начале как с моим помощником по всем вопросам?

— Помню, — отзываюсь я. А сам думаю: Максим-то парень приятный и толковый, а вот что тут наруководит этот «один из директоров», если не в состоянии выполнить элементарное поручение... Но я молчу: кто я такой — какой-то охранник. Вместо этого говорю Станиславу Владимировичу: — А вы что, никак увольняетесь?

— Нет, буду заниматься другим, — уклончиво отвечает тот с некоторым напряжением и встаёт с моего кресла, переводя разговор в эндшпиль: — Пожалуйста, передайте по смене о переменах в руководстве.

Это, конечно, это мы завсегда. Вестимо, передам. Теперь гонцов за скверные вести на кол не сажают.

Любовь моя перенесла первое испытание, ещё не зная, что утром предстоит очередное.

— Тут такое дело, Александр, — мнётся, приехав, как всегда задолго до начала его смены, Анатолий Иванович. — Я наверно увольняться буду.

Час от часу не легче! Такая команда сложилась: три «богатыря» и с ними бывший директор «дядька Черномор» — и вот на тебе: всё пошло прахом. С одной стороны новый директор чёрте что и сбоку бантик, а с другой — кого он вместо надёжного Анатолия найдёт? Не подобного ли себе?

Но Анатолия понять можно. Как бы не считал я ковидобесие именно беснованием, но у Толи жена, оказывается, почти с нулевым иммунитетом, и он, естественно, боится, что случайно занесённый им в дом вирус попросту её убьёт. И в этом есть резон, причём большой.

Да, пошла вода в хату... Ну, как-нибудь переживём, бог даст, всё.

Я всё переживаю, а тут с «райка» орут, как обычно, особо экспансивные читатели: ты нам не это, не заморочки свои — ты нам курьёзы давай!

Конечно, извольте — они есть всегда.

Явился 11апреля на работу, достал из сумки ноут, зарядку к нему и радиомышку — а четвёртого-то «компонента» и нет! Вы не помните, какого? Пожалуй, нет — я об этом не рассказывал. Ну, тогда попробуйте догадаться сами. Не получается?

Тапочек!

Считаю вредным травить ступни целые сутки в кроссовках и потому ношу на работу домашние тапочки (оставить их там негде — слишком тесна наша будка). А в чём ношу? Не в пакете же с продуктами к обеду — в сумке с ноутом, упакованными в плотно запечатанный закрывашкой от хлеба пакет. А в этот раз в сумке лежал только порожний пакет. Тапочки же так и остались в прихожей — меня дожидаться.

Такой вот растяпа, тут можно посмеяться. А тут — оценить находчивость автора: в заначке у меня в будке есть газетка — когда-то припрятал: авось пригодится. И вот надо же — пригодилась! И всю смену, когда не бродил по территории, я сидел в будке в таком вот виде, как на снимке (наиболее подходящий, на ваш взгляд, выберите сами). Холодновато ногам, разумеется, но лёгкой жизни никто не обещал; ребятам в Коммунарке или Боткина сейчас похуже.

НА СНИМКАХ:

● провожаю «фордик» Юрия Ивановича, отправившегося спать;

● заступаю на смену в приподнятом настроении: я люблю эту работу;

● прямая, как стрела улица Ремизова, переходящая за Большим Ижорским мостом в такую же прямую Пролетарскую — транспортная ось Колпина;

● у нас новый «постоялец» — крутой кроссовый аппарат багги;

● антенна сотовой связи на ближайшей высотке, вот только бог знает чья;

● #тапокнет.

14. КОРОЛЬ УМЕР — ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!

Анатолий Иванович всё-таки нас покинул. Пишу «всё-таки», ибо теплилась ещё у меня в мои предпоследние выходные надежда, что намерения его не окончательные и Толя по каким-то причинам переменит своё решение. Но Юрий Иванович, встретивший меня поутру вторника, по обыкновению, на пороге нашей будки, заявил полушутливо без обиняков:

— Анатолий бросил нас!

Что ж, очень досадно расставаться с человеком, с которым за почти два месяца не только отлично сработались, но и по-человечески сошлись. И остались от него только добрые воспоминания да красная пружинистая верёвочка, которой Анатолий Иванович приторочил к ограждению стоянки наш биотуалет, чтоб тот больше не падал под порывами штормового ветра... Но Толины резоны, как уже писал в предыдущей серии, вполне можно понять. Так что придётся приноравливаться к новичку. Вот кто он только будет и каков?..

— Завтра вас сменит Максим, — сообщил Юрий Иванович. — а днём придёт новый охранник — как я понял, отец Максима.

Отец? Хм... Если правда, то это не есть хорошо. Нет, у меня решительно нет ничего против этого, наверняка почтенного, человека, но жизненный опыт говорит о том, что родственные отношения сплошь и рядом вредят служебным. Конфликт, как теперь говорят, интересов. Хорошо, если отец Максима окажется таким же скрупулёзным, ответственным и дельным, как наша «животворящая троица» — а если нет? Будут ли с него спрашивать и от него требовать по нашим стандартам? Не уверен... А если у нас возникнет слабое, по причине его привилегированности, звено, то какая уж тогда радость от работы. Ладно б ещё, если бы эта работа приносила несметные тысячи, тут и потерпеть можно, а при мизерности нашего заработка ещё и тяготиться партнёром-чьим-то папой как-то совсем уж тоскливо.

Но ничего не попишешь — придётся, по маминому выражению. смогаться. Время такое, словно 90-е вернулись: кругом растерянность, безработица, безденежье, безысходность. Подлая путинская установка на месячное безделье «с сохранением заработка» возвращает страну в прострацию последнего десятилетия ХХ века. И тут уж не до капризов относительно «слабых звеньев» в производственном процессе. Не до жиру — быть бы живу, как часто повторяла моя покойная мама, в жизни которой каждые четверть века случалась национальная катастрофа: в 25 блокада, в 50 — ташкентское землетрясение, в 75 — развал Союза. Прошло ещё 29 лет, всего-то чуточку больше четверти века, и хоть мамы уже 9 лет нет (21 апреля будет день её памяти), но национальная катастрофа опять пришла, как курьерский, по железному расписанию Лазаря Моисеевича.

Случись подобный казус на моей стоянке при жизни мамы, она, если бы узнала (но она, конечно, никогда бы, уверяю вас, не узнала — я ни разу в жизни не посвящал её в свои проблемы и неустройства), велела б помалкивал в тряпочку, дабы не потерять такую дефицитную нынче для стариков работу. Да я и сам не собираюсь роптать, тем более, что замену Анатолию Ивановичу ещё не видел — может быть она нашего Толю и превзойдёт по всем статьям.

Пока же всё как-то неуютно — как на дворе, где, когда я пишу эти строки, метёт горизонтальный мелкий, словно манная крупа, снег, над Харламовым ручьём опять истошно орут чайки, а небо похоже на застиранные простыни, болтающиеся на верёвке Млечного пути.

Написав предшествующую часть это серии, я отложил «перо», ибо пока что сказать больше по этому поводу было нечего. Дальнейшее дежурство происходило неярко, обыденно — ну если не считать восхищения самим собой, как вкусно я приготовил на обед куриную печёнку с картошкой по рецепту моей дочери Ани. Если свою гречку с грибами я как правило съедаю в два, а то и три приёма, то это блюдо слопал тотчас, едва дотерпев до своего обеденного часа — 5-и пополудни, и не от голода — перекусов у меня всегда с собой бывает взято достаточно, а от гурманского предвкушения (я же пробовал, когда готовил, и знал, что предвкушать).

Может я бы и не стал откладывать «перо», а, пользуясь безсобытийной паузой на моей автостоянке, поразмышлял, по своему обыкновению, об особенностях текущего момента, поискал параллели и ассоциации в былом, и всё такое, но меня в те дни захватил новый творческий замысел. Нет, он не потеснил вторую «Кружку», и я не потерял к ней интерес. Но он всё же оттянул на себя изрядную долю моего публицистического интереса и по-хозяйски встал рядом с этим сериалом.

Наевшись куриной печёнки с картошкой и накатив кипяточку на пакетик «Ахмада», имплантированный в мою знаковую служебную лиловую кружку, я создал на ноуте новый документ и вывел сверху заглавие: «Кот в разрезе». Как и все предыдущие свои книги последнего времени, я решил посвятить новый сериал-расследование моим дорогим человечкам — внучке Машеньке, которую не видел с июля 16-го года, когда ещё была жива её мама, моя младшая доченька Ниночка, и внучку Ярославчику, который нынче с мамой своей, моей старшей доченькой Анечкой, отбывает самоизоляцию и с утра до ночи выполняет задания учительницы, которая таким образом, пользуясь тем, что обучение идёт дистанционно, восполняет за счёт родителей и учеников свои, ставшие в эти дни очевидными, педагогические огрехи. Странная это дама: вроде тётке хорошо за полтинник, должен бы, казалось, быть накоплен приличный опыт, но чего нет, того нет... А хуже, не имея собственных детей, не любит и едва переносит чужих, и для одноклассников моего Ярославчика она не добрая тёплая клуша, какими были для своих учеников моя мама и мои собственные учительницы в начальной школе (в 1-4 классах я учился, уж так получилось, в трех школах) — Тамара Алексеевна, Александра Павловна и Валентина Аббасовна, а какая-то линдгреновская домомучительница. Мне очень досадно за внучка, но что я могу поделать: дедушка есть дедушка — у него есть право любить и обязанность ни во что не вмешиваться...

Новый сериал, как и всё мною написанное, я не выдумывал: описываемое в нём действительно приключилось со мной несколько месяцев назад. И я излагаю недавние фантасмагорические события так, как есть, но, естественно, немного, для лучшего читательского восприятия, беллетризованно, совсем чуточку. В который раз повторяю: я не беллетрист, а публицист, и публицистику чту выше беллетристики: выдумать жизнь просто, адекватно и точно описать реальность — искусство. Не раз я видел кривую ухмылку на лицах тех, кому об этом говорил, словно читая их мысли: нет, мол, фантазии и таланта писательского, вот и выделываешься. Меня это не обижало, но невольно наводило на мысль о своей в этом смысле, девиантности. Но вот уже после смерти Эдуарда Лимонова смотрю его последнее интервью — беседу с Сергеем Шаргуновым на телеканале «Культура» — и слышу от мэтра нечто подобное: романы это, дескать, для первоклассников по уму, а для думающих и развитых людей — эссе. Кстати, в этом жанре он в основном и писал все последние годы.

В сущности эссе — и мои серии газетно-сетевых сериалов. Ни в коей мере не приравниваясь к Лимонову, я радуюсь в душе, что вошёл с ним, пусть и дистанционно, в творческий резонанс. Жаль только, что нам с ним так и удалось свидеться. Строго говоря, мы виделись — в Петербурге лет 12 назад, и даже познакомились, но это было совершенно мимолётно в питерском Домжуре на Невском, после лимоновской пресс-конференции, и, разумеется, не оставило ни в его самоощущении, ни в моём никакого следа. И дело даже не в мимолётности общения — нами не было сказано друг другу знаковых, бифуркационных слов, вот что огорчительно, но объяснимо, конечно, как теперь говорят, форматом знакомства.

В ту смену я на одном дыхании написал пролог «Кота в разрезе» и половину первой серии, которую «добивал» уже дома, отоспавшись после суточного бдения и отдохнув в лежачем положении от долгого сидячего в не очень удобном кресле.

А утром приехал новый директор Максим, который сменил меня на дежурстве. Я показал ему, как на кассовом аппарате закрывать смену, доложил о ситуации на стоянке, а он сообщил, что мой новый сменщик по имени Валерий заступит чуть позже, когда я уже уеду домой.

Прошедшие после этого двое суток я с тревогой ждал, как проявит себя этот сменщик — после него работал Юрий Иванович, он первый из нас имел возможность оценить нового партнёра по нашей пенсионерской команде.

Как оказалось, все мои волнения вроде были напрасны. Кстати, то, что он отец нового директора, подтвердилось.

— Сам мне сказал при знакомстве, — подчеркнул одобрительно Юрий Иванович, знакомя меня с обстановкой при пятничной пересменке.

Отец Максима, как выяснилось, младше нас с Юрием Ивановичем на целых пять лет, отчего мы посмеялись, мол, салага и не устроить ли нам ему в этом случае дедовщину. Но это, конечно, по доброму. Хотя... Если начнёт пользоваться родством с директором и тянуть одеяло на себя, придётся как-то противодействовать. Осторожно, вестимо, иначе и с работы запросто вылететь можно, но всё же.

Что нас с Юрием Ивановиче порадовало, Валерий даже опытнее нас в стояночных делах. Оказывается, он уже давно обретается в кооперативе «АвтоДом», занимался, не знаю уж в каком качестве, разными его стоянками, всю нашу нехитрую технологию знает назубок, а особенности именно этой стоянки схватывает на лету. Юрий Иванович лишь показал ему, как на нашем кассовом аппарате закрывать смену (уж не знаю, почему Максим это не объяснил отцу сам, я ведь ему показал перед этим — именно с целью передачи знания новому сменщику), а в документации он, по заключению Юрия Ивановича, такой же дока.

Что ж, добро пожаловать, мил человек, как говорится!

Обо всём этом я думал накануне, глядя с тоской в окно нашей будки, за которым, после солнечного и довольно тёплого тихого утра, погода заметно испортилась, стало хмуро и стыло, поднялся шкальный ветер, вновь взявшийся испытывать Толино наследие — красный пружинный крепёж биотуалета, — в точности, как обещало в полуденных новостях тихо играющее из моего смартфона «Дорожное радио», посулившее под вечер ещё и дождь.

Прямо у въезда на стоянку тем временем возникло оригинальное зрелище: в Брюсселе есть скульптура «Писающий мальчик», а в Колпине образовалась инсталляция «Писающая поливалка». Зачем она вздумала испражняться прямо у меня под окном, вместо того, чтобы лишний раз сполоснуть дорожный асфальт, один бог знает, но, видимо, есть всё же на то свои резоны. И они скоро стали мне известны. А дело всё в том, что водитель этого мультиавтомобиля — наш суточный постоялец: он днём держит у нас на стоянке своё личное авто, а на ночь, отправляясь домой, оставляет эту рыжую водоплюйку.

Опроставшись как следует, поливалка заложила вираж и лихо вкатила мимо поднятого шлагбаума. Когда водитель поднялся к моему окошку предупредить, что его дирекция оплатит стоянку машины в понедельник (мы охотно на это идём, ибо клиентела проверенная), я и поинтересовался у него резонами опорожнения синего бака так сказать через задний проход.

Он рассмеялся, а потом объяснил:

— Впереди два выходных, мы не будем работать, а обещают похолодание. Боюсь, замёрзнет не дай бог бак, потому и слил остаток воды — так мне спокойнее.

Как же всё просто, оказывается, бывает!..

А поутру в субботу настало время познакомиться с новым сменщиком Валерием Петровичем (как зовут его отца, я спросил накануне у Максима) самолично. Спозаранку я не без тревоги ждал его появления: очень уж не хотелось начинать знакомство с попрёков, буде он опоздает. Мы-то с Толей и Юрой привыкли приезжать на работу минут за 15-20 до окончания предыдущей смены, чтобы успеть не спеша осуществить, говоря канцеляритом, её приёмоперадачу, перекинуться затем парой дружеских слов о своём и за несколько минут до «звонка» в радостном расположении духа отправиться спать восвояси.

Валерий Петрович, на счастье, оказался очень располагающим, серьёзным и душевным человеком. Как оказалось, он живёт совсем рядом с нашей стоянкой, но последние годы сторожил такую же аж на Богатырском проспекте в Питере!

— Так туда же добираться три часа! — ахнул я.

— А что делать, — развёл руками Валерий Петрович, — надо же было помочь сыну.

Но зато теперь ему к месту работы ближе нас всех. Потому он и пришёл чуть на за полчаса. Сдав ему смену, я с удовольствием проговорил с ним ещё минут сорок, не считаясь со временем, и в конце разговора мы прощались уже как старые знакомые, понимающие друг друга с полуслова.

Что ж, как говорят французы, король умер — да здравствует король!

НА СНИМКАХ:

● ох и солнище же было вчера поутру на стоянке — едва не выронил, селфируя, смартфон;

● чайки, что глупые утки, плавают в Харламовом ручье — никогда прежде такого за ними не замечал;

● к обеду небо стало хмуриться;

● инсталляция «Писающая поливалка» на Октябрьской улице;

● Толи с нами нет, но его красная пружинистая верёвочка живёт!

15. «ЛЁГ-ВСТАЛ — СМЕНА!»

Вот и два месяца нашей стоянке! А значит, уже миновала шестая часть года, как я на время сменил профессию, став из лежебочного журналиста шустрым стояночным охранником. Дни в эти месяцы летели так быстро, что я не успевал зафиксировать на них внимание. Как в своё время иллюстрировал быстротечность жизни Ролан Быков — помните его «Лёг-встал, лёг-встал, с Новым годом! Лёг-встал, с Новым годом!»? — я мог бы сказать: «Лёг-встал, смена. Лёг-встал, смена». Порой, когда я, сменив Юрия Ивановича, наливаю себе в 11-м часу утра чай, вскипятив аккуратно привозимую им мне невскую воду, и начинаю очередную серию этого сериала, мне кажется, что я никуда и не уходил из своей будки. За окошком проходят мимо арендаторы — на стоянку за своими машинами или домой, поставив их до утра на прикол, машут приветственно мне, а мне блазнится, будто мы только что виделись — а у них ведь, в их жизни прошло двое полновесных суток.

Хотя, когда начинаю разбираться, то ведь и у меня они были почти полновесными. Вот взять хоть прошлое междусменье. Познакомился с Валерием Петровичем, успокоился, что новый сменщик путёвый, и зашагал, улыбаясь угрюмым прохожим, по Ремизова домой. Через квартал, миновав перекрёсток с Тверской — очень тоже толково, в смысле перехода, организованный: зелёный свет для пешеходов зажигается на полминуты по всем направлениям, поэтому пересекать перекрестье двух улиц можно даже по диагонали, что я обычно и делаю, притормозил и сфотографировал для нового сериала-расследования «Кот в разрезе», который вы, хочу думать, читаете, вход в салон красоты с честным-пречестным названием «Я стригу» (а вовсе, дескать, не примусы починяю). С его хозяйкой мы, с её подачи, взаимоподписчики в инстаграме, лайкающие посты друг друга напропалую; к тому же, так совпало, что именно в этом салоне познакомились в прошлом году два персонажа «Кота в мешке».

На следующем перекрёстке — с Красной, и так обычно полупустой, а теперь и вообще редкомашинной, долго жду зелёный, но это не скучно: перед глазами красивый вид на Ижорский пруд по обе стороны Большого Ижорского моста, и глаз примечает: трава на газонах стала погуще, почки на кустах сирени и деревьях — дородней; в сквере слева от моста, благоустроенном в прошлом году, над деревами закурилась зеленоватая дымка: еще покамест не листва — заколорились молодые ветки, до которых добежал наконец от корней взбодрённый всё теплеющим солнцем неразбавленный сок.

На мосту не так много прохожих, но зато то и дело обгоняют, либо бегут навстречу молодые люди, вышедшие об эту пору на пробежку. Вынуждают шарахаться велосипедисты, которых я бы убивал и сбрасывал с моста. Или гуманней сбрасывать живьём — авось кто выплывет? Пока не решил... Они, видите ли, боятся ездить по проезжей части, как это предписано ПДД. В общем-то справедливо боятся: автомобилисты, как и пешеходы, их не жалуют, но у водителей авто есть громадное преимущество перед пешеходами: они могут сами заставить велосипедистов шарахаться. Прямо-таки автодорожная гуллевериада: на проезжей части эти гулливеры лилипуты, а на тротуарах — обитатели Бробдингнега.

Я многим из них по-стариковски занудливо выговаривал, мол, надо ездить по велодорожкам, благо в Колпине их много — чего только стоят проложенные по обеим сторонам Пролетарской от Адмиралтейской до самого конца, до Танкистов. Да и на Танкистов есть, и на Заводском, если с Пролетарской поворачивать налево. Нет же, прут по тротуару, словно детские трёхколёсники! И странно, что дорожная полиция их не призывает к порядку.

Впрочем, что с этой ДПС взять, если только что, когда я писал предыдущий абзац, сопливый хмырь в униформе остановил служебную машину ДПС прямо посреди всего лишь двухполосной проезжей части Октябрьской, и, начхав с высокой колокольни на прочих участников дорожного движения, вылез из кабины посередь дороги и начал калякать по телефону. Нет, может он и по делу звонил, гадать не стану, хотя по делу по десять минут не болтают, но кто ж этому нагловатому сопляку мешал припарковаться у обочины, не препятствуя хоть и ослабшему, однако вполне оживлённому трафику?

Физически я в своей будке, а мысленно — перехожу за два дня до этого, по пути с прошлой смены, Адмиралтейскую, бывшую Володарского. Надо зайти в «Магнит» — купить моего любимого дарницкого ржано-пшеничного хлеба. Впрочем, стоп! У меня же осталась половина буханки в нарезке. Её ломтики как раз за пару дней подсохли в приоткрытом пакете — то что надо, а то если пакет закрыть, хлеб не засохнет, хоть и не сопреет, но приобретёт опилочный вкус, а этого я не люблю.

Миную «Магнит» и, дворами уже, выхожу к недавно открытому в помещении накрывшейся медным тазом «Семьи» супермаркету «Дикси». Там я всегда покупаю батоны, которые теперь, в эпоху шалого ковида, стали продавать по 10.99, а если наличными, то вовсе за червонец. Правда, эту монетку, цветом и видом почти не отличимую от жетона метро, называть червонцем смешно, но ведь не десяткой же? Десятка в СССР была состоянием, на неё можно было долго жить, и если знакомый просил взаймы десятку или «червик», то в его глаза вглядывались с особой пристальностью. «До получки» обычно стреляли «рваный», ну может трёшку, а десятку — только в обстоятельствах очень серьёзных, чуть ли не судьбоносных. Теперь же десятирублёвик такой же ничтожный пустяк, как и вся наша современная жизнь, больше похожая на фарс...

Батоны только привезли, и я покупаю сразу два: моя хозяйка, прежде бравшая батоны в «Пятёрочке», тоже изрядно подешевевшие, соблазнилась моими сравнениями с ними батонов из «Дикси» в пользу последних и попросила и ей купить на пробу.

Всё — остался последний «бросок» вдоль Веры Слуцкой, затем — поперёк сквера Героев-Ижорцев, и двухкилометровый путь позади.

В дом вхожу в 10.40.

— Наконец-то! — слышу счастливый, полный облегчения голос моей хозяйки Зои Васильевны из её комнаты, словно она ждала меня с войны, уже ни на что не надеясь. Мы, как всегда, шутим по этому поводу и обмениваемся новостями, пока я тщательно мою руки (у нас с этим строго — впрочем, не из-за ковида, а так и у меня, и у хозяйки с самого нашего разновременного детства заведено), запускаю отключаемый на время отсутствия роутер Wi-Fi, ставлю чайник, переодеваюсь в домашнее.

— Ты давай спать ложись! — заботливо командует Зоя Васильевна, а у меня сна ни в одном глазу.

Пью чай, отвечаю на срочные письма — прежде всего выдающемуся итальянскому учёному-химику Уго Барди (Ugo Bardi), с которым в тот день стали и френдами в Фейсбуке. Зная языки друг друга поверхностно, переписываемся по-английски. «Я только что узнал на твоей странице в фейсбуке, что в этом году в Москве не будет Парада Победы. Надеюсь, его лишь отложили, но, похоже, на этот раз вирус нанес больше урона, чем нацисты! Но русский народ победит, в конце концов, и в этот раз», — написал мне на сей раз Уго накануне, не зная, что я на сутки был вне интернета на своей стоянке. Впрочем, он тоже нынче занят по горло: как все педагоги планеты, читает лекции своим студентам в университете Флоренции по скайпу, а к ним, как он мне доверительно признавался, приходится готовиться гораздо дольше и напряжённее, чем к аудиторным. А я ему рассказываю, как из-за этого ковида в одночасье превратился в старшеклассника мой внучок-первачок: школьная дистанционка грузит его таким неимоверным количеством заданий, что заниматься приходится чуть не весь день, вместо прежних четырёх первачковых уроков.

Покончив с письмами и ответами на скопившиеся сообщения в соцсетях, перехожу к отделке предыдущей серии «Кружки», написанной вчерне во время двух, так получилось, предыдущих смен. Заливаю её в свои аккаунты уже здорово после полудня и... обнаруживаю себя клюющим носом над клавиатурой. Всё, спекся парень! Ставлю комп и смартфон на зарядку, ныряю на диване под плед и проваливаюсь в перины Морфея почти до шести пополудни.

Зато потом — как огурчик! Обедаю (на сей раз доедаю обожаемый мною гороховый суп и планирую следом сварить борщ, который не готовил чай с начала года), правлю очередную серию «Кота в разрезе», так же набросанную на прошедшей смене в своей будочной «редакции», готовлю для неё иллюстрации и наконец размещаю всюду, где этот сериал публикуется. Потом, с многочисленными чайными перебивками, немного кропаю следующую серию «Кота», но вдруг теряю интерес и пускаюсь в свободное плавание по соцсетям, научным сайтам, всевозможным информационным источникам, многое из найденного там воспроизвожу в своих аккаунтах, что, судя по количеству просмотров и лайков, воспринимается вами, мои дорогие читателя, благосклонно.

Пока суть да дело, вот уж и ночь. Ну, не ночь в полном смысле, но всё же одиннадцатый час. Поужинать? Не хочется — зато, увы, хочется спать: это мне-то — завзятому полуночнику! Разбираю постель, ложусь и включаю на смартфоне приложение с аудиокнигами, запускаю «Путешествие в слово» лингвиста, географа и историка Эдуарда Вартаньяна, где топчусь лишь на первых страницах, поскольку слушаю только на сон грядущий — а тот грабастает меня и окукливает почти сразу, как смежу веки. Это меня немного раздражает, поэтому я запускаю аудиокнигу далеко не каждый вечер, чтобы по привычке, пришедшей из детства, с полчаса всласть поразмышлять перед засыпанием. Но привычка, не изменявшая десятилетиями, куда-то делась: с книгой ли, без книги ли засыпаю я теперь молниеносно.

Настоящий выходной наступает назавтра! Проснувшись часов в 6, а то и в 7, как отпетый засоня, я провожу день весьма интенсивно. Прежде много времени гостил у дочери с внучком, теперь они тонут в занятиях, так что не до дедовых кайфов, да и общаться с внешним миром избегают. Я над этим посмеиваюсь, но материнские чувства дочери уважаю: каждая мать безотчётно трясётся и трепещет над своим дитятей, а потому в гости не набиваюсь. Вчера началась православная пасха, и хотя я атеист, да и дети выросли вовсе не религиозными, но по телевизору всё одно впаривают, мол, праздник, а внучок при слове «праздник» инстинктивно встаёт в стойку, поэтому по пути в магазины зашёл в их подъезд и опустил в почтовый ящик для Ярославчика шоколадку. Вскоре дочка позвонила: «Спасибо, дедушка, забрали!» Ну, прям «Дубровский»!

Но с утра я работаю, то бишь пишу и лишь потом отправляюсь за необходимыми покупками в виде традиционной длительной прогулки по городу, который, к моей радости, сопротивляется кремлёвской и смольнинской придури с этой «самоизоляцией», не ведущей ни к чему, кроме депрессии, обострению хронических заболеваний, семейным напрягам. А что, большинство ведь из нас не на Рублёвке или в Комарово живут, а в тесных хрущёвках и их не более просторных «внучатах», иногда сразу несколько поколений. Расходясь на работу, в детсады и школы, а бабки — на современные завалинки, они хоть малость отдыхали друг от друга, а тут, как рецидивисты, заперли себя в душных, полных домашних клещей и неистребимой, как ни пылесось, пыли, камерах-квартирах, ну и сатанеют, естественно, Гуляя по улицам в свои выходные, я часто теперь слышу из форточек скандально-пронзительные крики, плач детей, на которых вымещают кто злобу, кто досаду, кто половую неудовлетворённость.

Прежде чем объявлять самоизоляцию в нынешнем виде, властям следовало бы, если по уму, переселить своих подвластных в просторные коттеджи для каждой семьи, причём с помещениями для детей и взрослых на разных этажах. Но они действовали как умели: приговорили всю Россию к домашнему аресту в давно не отвечающих современным стандартам жизнеобеспечения КПЗ. Причём, я тихо подозреваю, совсем не случайно: идёт всероссийская тренировка, идею которой подкинула паника Кремля и Подкремлёвья перед вполне безобидным ковидом, монструозность которому придана исключительно моими неразборчивыми в средствах зарабатывания денег коллегами — не по охранницкой деятельности, разумеется — по журналистской, — так вот идёт тренировка перевода обитателей оруэлловского скотного двора, с хоть каким-то простором, на строго стойловое содержание животных... пардон, граждан, что я болтаю, членов народа — единственного, хи-хи, источника государственной власти.

Но я отвлёкся. По возвращении, смотря по обстоятельствам, либо варю обед (на сей раз это был, как и замысливал, борщ на крепком говяжьем бульоне), либо, если он прежде уж сварен (обычно моей алюминиевой кастрюльки хватает на три обеда), заваливаюсь на диван писать очередную серию минифотосериальчика «Россия без идиотизма». Во время антисамоизоляционных прогулок по городу я ищу у нас признаки идиотизма, охватившего Запад на фоне появления пресловутого ковида, и, к счастью, пока в изобилии не нахожу — если, конечно, исключить власти, которые этим идиотизмом инфицированы повально, хоть децимацию проводи. Хотя эксцессы, как ни досадно, случаются...

О чём я пишу в этих репортажах, начинавшихся как лапидарные пояснения к снимкам, но постепенно превратившихся в злую публицистику, а фотографии — лишь в иллюстрации к ней, я пересказывать не буду: они помещены всюду рядом с очередными сериями «Кружки» и «Кота», и каждый может, при желании, прочитать. Запостив написанное, перехожу к дописыванию и отделке ещё одной серии «Кота в разрезе», и это занимает всё моё время до самого вечера, как бы ни торопили меня заинтригованные читатели. Вспомните приветствие обериутов при встрече: «Здравствуй, брат! Писать трудно!» Не скажу, что мне уж настолько, но я и менее этих ребят, составивших впоследствии гордость советской литературы, талантлив; чем человек талантливее, тем труднее ему пишется, как это ни парадоксально; и только гении свободны от подобных зависимостей.

Так, если опустить некоторые несущественные бытовые подробности, проходят два моих дня между сменами. Разве можно считать их недостаточно полновесными, а тем более — пустопорожними связками отсидок в охранницкой будке, откуда, мне порой кажется, я и вовсе не ухожу?

И тем не менее — «Лёг-встал — смена!».

НА СНИМКАХ:

● вот так и переходим Ремизова на зелёный наискосок;

● тот самый салон красоты «Я стригу»;

● вид с перекрёстка Ремизова и Красной на остров Чухонка на Ижорском пруду;

● Красная почти всегда пуста;

● Большой Ижорский мост;

● вот такие у нас нынче вздулись почки;

● мой предпочтительный батон;

● моя хозяйка Зоя Васильевна с моим внучком Ярославчиком;

● была стоянка полевая, а стала морская;

● через два месяца работы — от шапки причёска немного примялась, а так-то живёхонек.

16. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ПАРКОВКИ

Кто читал мою первую «Кружку», помнит наверное, что я писал её сперва в междусменье, а потом — в тот двухнедельный период, когда, сидя уже дома, в «отставке», выколачивал, с привлечением прокуратуры и налоговой, свою зарплату с мурого, как говорят на Дону, где я прожил 22 года и заложил в свой словарный загашник многие местные словечки и выражения, директора колпинского охранного предприятия «Альфа-Секьюрити». А «Лиловую кружку-2» я пишу иначе — прямо на работе, а в междусменье лишь делаю окончательную правку написанной накануне серии перед размещением в соцсетях.

Это связано с самой сутью работы, Охранник в магазине занят всю смену очень плотно: час стоишь или «барражируешь» в торговом зале, а следующий — внимательно следишь за этим же залом на четырёх мониторах, куда подаётся изображение с нескольких десятков видеокамер.

На автостоянке охранник тоже не на пожарного сдаёт, но ему не требуется торчать на территории, которая и так отлично видна из будки. На территории мы, конечно, бываем, но больше ради прогулки, чтобы размять отекающие от долгого сидения и постоянного чаепития ноги. Время для обходов мы выбираем сами, и я обычно иду на воздух, когда либо не пишется (и такое бывает), либо всё равно приходится прерваться по естественной надобности.

Ночью выходы из «логова» случается чаще. Конечно, если совсем уж ненастье, то совершаю обход лишь единожды, но обычно — раза три-четыре до рассвета; правда, сейчас в Колпине светает уже в начале 5-го часа утра, и остатние ночные обходы происходят фактически средь бела дня. Но тогда и не надо прерывать работу над «Кружкой» — ночами я теперь пишу редко; слушаю аудиокниги, а в последнее время — и радио.

В глухие же часы — после 10-и вечера, когда шабашу журналистскую работу, и до рассвета — я вооружаюсь мощным светодиодным фонарём и долго брожу между спящих машин, посверкивая узким белым лучом — не для рассмотрения чего-то на стоянке, а в качестве красноречивого сигнала потенциальным злоумышленникам, дескать, не замай — всё под контролем. Мой луч мечется по машинам и под ними, по ограде, вырывается за неё и «мажет» по стенам и окнам спящего дома через Октябрьскую, редким проходящим машинам, деревьям и кустам по берегам Харламова ручья, слегка подсвеченным стеклянным стенам давно закрытой «Пятёрочки».

Машу напропалую фонарём и с улыбкой вспоминаю, как развешивал разнокалиберные — банные, для лица, посудные — полотенца на нашей лоджии на Чиланзаре, когда мама летом уезжала к бабушке в Саблино, а с утра до ночи пропадал в ташкентских редакциях или в командировках от них. Полотенца на верёвках должны были свидетельствовать (уж не знаю, насколько убедительно), что квартира обитаема, и жильцы в любой момент могут появиться на лоджии, чтобы снять высохшее бельё. Свидетельствовать кому? Ворам, конечно! Хотя воры, а особенно ташкентские — труженики как правило высокопрофессиональные, а значит всегда наверняка ведают, где реально возможна пожива, а где, как у нас с мамой, — нет. И всё же, всё же, всё же...

Писать мне на работе ничто и никто не мешает. Открыть-закрыть шлагбаум, принять деньги у суточника, выбить ему чек и после этого продезинфицировать руки — дело настолько мимолётное, что совершенно не отвлекает от мыслей. Правда, вечером в прошлую смену нарисовался хмырь, чью машину я впустил, по обыкновению посчитав, что это очередной желанный нам суточник (постоянных арендаторов парковочных мест так ведь 38 и есть — и как бы ещё, с этой высосанной из пальца свистопляской с ковидом, не убыло), а он, вместо того, чтобы подняться к служебному окошку, через которое мы только и ведём «приём», стал колотиться в запертую дверь будки.

— Открывай! — развязно потребовал визитёр, не переставая колотить.

— Пожалуйста, подойдите к окошку — там и поговорим, — говорю ему через дверь.

— Давай открывай! — вновь загрохотал он требовательно. — Я один из акционеров! Меня Дмитрий зовут.

— Очень приятно, — отзываюсь из-за нашей надёжной стальной двери, — но я вас не знаю, а потому и не впущу.

На крутой лесенке за дверью послышался приглушённый самссобойный матерок, потом вроде телефонный разговор. И почти сразу мне по служебному звонит директор, Максим Валерьевич.

— Александр Васильевич, это правда наш человек, впустите.

Отпираю и... оказываюсь облитым ушатом матерщины. Не грубой и не агрессивной, надо признаться, а скорее недоумённой, что ли — не привык, видимо, это хмырь и акционер, чтобы охранники перед ним не лебезили.

— Это что за слова! — говорю, отступая, чтобы нам поместиться в будке, рассчитанной какими-то безумными дизайнерами даже не на одного а на 0,9 человечка. — Вести себя не умеете? Перед вами человек раза в полтора старше вас, а вы...

Он ещё больше оторопел:

— Да вы... Да я... Да я ваш работодатель!

Тут мне стало смешно, и я, не удержавшись, рассмеялся.

— Я хорошо знаю своего работодателя — Станислава Владимировича. И директора стоянки — Максима Валерьевича. Так что не будем об этом.

Услышав это, он замышковал:

— Да я это... езжу проверяю, нет ли пьяных среди охранников.

— А, это хорошее дело, — говорю одобрительно. — Давайте я выйду, а то теснота, а вы тщательно осмотрите, нет ли где припрятанного спиртного.

— Да не... Зачем?

— Ну, вдруг.

Он стал задавать мне нелепые вопросы, типа того, выдаём ли мы чеки суточникам и т.п. Мне снова стало смешно: туповатый парень со шпанистой рожей и рассечённой бровью, вряд ли и школу-то, судя по речи, закончивший, пыжится, супясь и изображая передо мной «работодателя».

Тут его взгляд упал на мой ноут, который я, перед тем, как его впустить, отодвинул в сторонку.

— Чей ноутбук?!

— Мой.

— Кто разрешил?!

— А мне, — говорю, — ничьё разрешение не нужно.

— Как это?! Я на стоянках, которые курирую, всем телевизоры запретил, а вы тут смотрите...

— Ну, — говорю, — нашу стоянку вы не курируете, а что на других делаете, мне безразлично. Я только не понял, что я такого смотрю, и — повернул монитор в его сторону, чтобы лучше было видно.

— Это, — он указал на ноутбук, на мониторе которого был фрагмент текста предыдущей серии. Стало явственно видно, что те немногие нейроны горстки серого вещества, которое всё же обреталось в его круглой головёнке, явно переклинило.

— Не, ну вам ладно, можно — вы-то, вижу, нормальный человек.

— Ну, спасибо! — усмехнулся я признанию этого придурка. — А вот вы, я вижу, не умеете себя вести и разговаривать со старшими. «Работодатель»!..

Он мгновенно запунцовел и, как пробка из бутылки, выскочил из будки, влез в машину, и только его и видели.

Через некоторое время позвонил директор.

— Что за дела, — говорю возмущённо, — Максим Валерьевич? — И в двух словах пересказываю ему мизансцену недавнего визита.

— Не расстраивайтесь, — сказал, выслушав, извиняющимся тоном директор. — Я с ним уже поговорил.

— Было б из-за чего.., — сказал я и спросил: — А вы не могли бы сделать так, чтобы этот олух больше в мои смены не появлялся? А то моё мнение о руководстве, которое, я порадовался, такое интеллигентное — и вы, и Станислав Владимирович, может ведь и испортиться.

— Всё хорошо будет, — оптимистично, но уклончиво отозвался Максим Валерьевич — видимо, хмырь и правда какой-то там «акционер», а стало быть и для нашего очень обходительного и предупредительного директора — работодатель, осаживать которого ему не по чину...

Раз начал я об «особенностях национальной парковки», то и продолжу, лишь завершу предыдущий фрагмент выводом, что автопарковки держат, увы не университетские профессора, а всякая алчная и рукастая шушера — судя по описанному «акционеру». Где-то что-то урвали, может быть и, скажем изящно, неправомерно, ну и решили вложить в непыльное дельце. А что? Затраты на обустройство, а прежде — на взятки всевозможным «разрешителям» во властных кабинетах, конечно, не копеечные, но если первоначальный капитал, опять же скажем аккуратно, не стерилен и достался дуриком, то есть если не на все без исключения рубли имеются банковские проводки, то ведь деньги как легко приходят, так и уходят. Зато потом — сплошная стрижка-бришка! Каждый месяц, без всякого труда (в том числе, надо честно признать, и со стороны непосредственных исполнителей вроде меня: единственная наша нагрузка — не спать по ночам на сменах), притекает трёхтысячная арендная плата, а ежедневно — от трёх до порой семи-восьми суточников, каждый из которых вносит в нашу кассу по 120 рублей. Ни о станках, ни о технологии, ни о поставках комплектующих, ни о сбыте продукции морочиться не приходится — да это и не по уму этаким обалдуям, как приходивший ко мне с инспекцией на трезвость.

Конечно, ни Станислав Владимирович, ни Максим Валерьевич наверняка не такие, или я ничего не понимаю в людях — но ведь и не они, чувствую, банкуют в этом «АвтоДоме», а наверняка подобные недоразвитому, но жадному и нахрапистому Дмитрию: может жлобьё постарше, а может и вообще его папа-мама, раз он ведёт себя этак развязно-барственно.

И совсем напоследок об этом. Сейчас, когда Путин маразматически обваливает остатки российской экономики, гибнут в Колпине и повсюду приличные, требующие интеллекта и опыта, малые предприятия. А вот такие стрижки-бришки опять у судьбы в фаворе! Хотя вот вам и диалектика: мне-то от этого только радость — иначе ведь и на хлеб не заработать...

Ох и тяжка же доля пролетария: ему на роду написано быть могильщиком капитала, а он, чтобы выжить самому, ещё о капитале и печётся. Классовое самосознание обходится дорого.

Есть, конечно, у национальной парковки стороны и без классовой окраски.

Есть у нас симпатичный молодой арендатор Денис Сергеевич — владелец темно-зелёногоBMW 97-го года. Я тут несколько раз уже упоминал его, но вскользь. Он мне очень симпатичен. Появился он у нас на парковке в первые дни её функционирования. Они пришли чуть не в ночи вместе с отцом узнать об условиях аренды парковочного места, и их всё устроило.

— Надо же, какой адекватный разговор получился! — резюмировал паренёк.

Я удивился:

— А почему бы ему быть иным?

— Ну, — замялся он, — по-разному бывает...

Тогда же решили, что они с отцом будут оставлять свои машины на арендованном месте попеременно. Однако подписывать договор пришёл именно Денис Сергеевич, а не отец, как я предполагал. Оформлял договор и пропуск ему выправлял я, поэтому и запомнил не только имя, но и отчество. Сперва, когда я так обращался, он смущался, но я сказал, что иначе не могу, имея собеседником пусть молодого, но вполне самостоятельного мужчину.

Место мы ему определили 13-е — он не только не возражал, но вроде как даже обрадовался «чёртовой дюжине». Потом из наших разговоров я понял: не это его привлекло, а что место слева пустовало. Оно было зарезервировано каким-то приятелем тогдашнего директора стоянки Станислава Владимировича, тот пока не появлялся, и мы это место никому не отдавали. А справа вообще тогда ещё до самой дальней калитки ни одного места в аренду сдано не было.

Прошло какое-то время, и новому арендатору, Игорю Михайловичу, приглянулось 14-е место. Подписали с ним договор, он поставил свою новёхонькую белоснежную «Ладу Гранта», а через пару часов к моему окошку поднимается Денис Сергеевич.

— Простите, — говорит смущённо. — Это суточник на 14-м или постоянный?

— Только что оформил с ним договор, — отвечаю. — А что? — Вижу в глазах у парня досада.

— Да вы знаете, у меня на двери появилась белая полоса — похоже, он задел, — говорит, а сам чуть не плачет. — Как с ним можно связаться?

— Вот его телефон, — пишу на листочке и подаю Денису Сергеевичу. — Только вряд ли он: я стоял рядом, когда он парковался — я бы заметил, если бы он задел вашу машину.

— Да больше некому, а у него ещё и белая...

Уже стемнело. Стояночное освещение лишь обозначает периметр, а так ничего при нём не разберёшь. Видел только какое-то хождение вокруг царапнутого BMW,но разговоров, тем более — на повышенных тонах до моей будки не доносилось.

А вскоре к служебному окошку опять поднялся Денис Сергеевич, печальный пуще прежнего.

— Извините, ошибся я...

— А передо мной почему извиняетесь? — удивился я.

— Ну.., — пожал он плечами. — Хозяин машины пришёл, когда я ему позвонил — я ему не грубил, не хамил, не думайте. Открыл дверь: оказалось, даже открытая она далеко до моей машины... Но где же могли её царапнуть? — Он помолчал. — Мне эта машина очень дорога, она хоть и крашеная, но подаренная...

— Хорошо, — киваю сочувственно, — вас понимаю.

— А нельзя ли мне на 53-е место встать — там далеко рядом никого нет? — робко спрашивает он.

Я в самом деле его понимал, но сказал:

— Конечно, но поменять место не проблема только нынче, а когда стоянка заполнится, придётся волей-неволей мириться с наличием соседей.

— Я понимаю... Но хотя бы сейчас. И если можно, не отдавайте пока те свободные места никому— не хочется, чтобы рядом кто-то стоял...

Я разрешил ему переместиться. Он долго благодарил, потом перегнал свой BMWна 53-е место и ещё и чехлом серебристым накрыл.

А 23 апреля прихожу на смену — Юрий Иванович смеётся:

— Никаких происшествий не случилось, — шутливо козыряет он. — Только тот парень со своим темно-зелёным BMW вернулся обратно.

— С чего вдруг?! Там же, где он выбрал безопасное место, по всем азимутам пустота метров на десять как минимум.

— Понятия не имею... Однако пришёл и попросился вновь переместить — теперь уже на 12-е место.

— Но мы же его держим как зарезервированное! — напомнил я.

Юрий Михайлович махнул рукой:

— Два месяца держим! Тот мужик уже и забыл, что резервировал. Словом, я опять переоформил все документы Денису — нам что, жалко что ли, если стоянка полупустая...

Не жалко, конечно. Но забавно.

Забавного вообще много. Например, парковка иных арендаторов. Особенно восхищает меня изысканный «балет» миниатюрной супруги Артёма Аркадьевича, которая в основном и ездит на их белом пижонистом BMW.Машину она всегда оставляет, уходя, припаркованной безупречно — но как ей это даётся! Сперва она раз семь, не меньше, заедет на своё место и выедет. Потом выйдет из машины и глазками, превращёнными в штангенциркуль, вымеряет расстояния до границ места. И снова совершает несколько манёвров.

Как-то рассказал об этом её мужу, когда тот в воскресенье собрался отгонять машину на СТО.

— Ничего, пускай тренируется! — со смехом отреагировал он.

А вот арендатор 49-го места, примыкающего к тросу посреди стоянки, поступил проще: в первый же день намотал, чтобы не морочиться, по несколько витков синей изоленты на трос с промежутком в положенные его «Ларгусу» два с половиной метра. Потом, смотрю, некоторые тоже пошли по его пути.

Обладатель грузовой «газели» с длинным кузовом на 140-м месте поступил вообще сколь оригинально, столь и просто: установил на нужном расстоянии от ограды, чтобы не думать, как бы её не снести при парковке, барабаны от старых колёс, которые дальше не пустят, хоть загазуйся.

Но аккуратная и точная парковка, даже со всякими ухищрениями, даётся, увы, не всем. Если вы окажетесь вечером у нас на стоянке, то заметите, что в дальнем её конце — пока что пустыре — маневрирует чёрный «Рено Сценик». Это тренируется один из последних по времени наших арендаторов, милый, приветливый и... не очень умелый водитель Станислав Александрович.

Как-то иду проверять калитку, вижу — он маневрирует, а на пути его — канистра.

— Смотрите, не раздавите! — кричу ему: думал он поставил и забыл. Но нет.

— Это я соседнюю машину условно обозначаю, — улыбается Станислав Александрович, опустив ветровое стекло.

А следующим утром приходит с плоской коробкой от монитора.

— Вот, купил, — показывает её.

— Монитор, что ли? — не понял я.

— Да нет, коробку.

— Ну и правильно! — говорю одобрительно. — Коробка пустяк, а канистру помнёте — жалко.

— Уже помял.., — смущённо улыбается Станислав Александрович. — Вечером опять приду тренироваться, ладно?

— Всегда пожалуйста!

НА СНИМКАХ:

● ночной обход;

● барабаны газельщика;

● «вёшки» из изоленты, установленные хозяином «Ларгуса»;

● вечерняя тренировка парковки: в деле коробка от монитора и ещё одна;

● встал безупречно — теперь бы так же и на своём месте;

● примета времени.

17. СЧАСТЬЕ ЗАДНИМ ЧИСЛОМ

Впервые в жизни я получил чаевые.

Моя профессия — из сферы обслуживания и по сути своей от починки сапог или, скажем, шугаринга не отличается. Она отличается от них по форме: ногти вам маникюрша подпиливает индивидуально, а я обслуживаю миллионы. Конечно, тут есть большое, мягко говоря, преувеличение, поскольку ни один журналист не знает достоверно, сколько читателей он последней своей публикацией обслужил. Не исключено, что и всего-навсего несколько, но там, где нет статистики, счёт приятнее вести на семизначные числа.

Тем не менее, даже если каждую серию этого моего сериала, помещённую в соцсетях, прочитают только сотни людей (теперь в интернете можно подсчитывать), это ничего не меняет. Тётя Валя Леонтьева, входя со своей передачей «Спокойно ночи, малыши!» чуть не в каждый советский дом, воспринималась каждым маленьким телезрителем почти как собственная бабушка — но говорила-то она в глазок студийной телекамеры, над которым загорался зелёный огонёк. И я, даже замечая, что меня читает какое-то количество знакомых разной степени близости, всех остальных знать не знаю и обслуживаю чохом.

Поэтому информационное обслуживание, лишённое персонификации, не знает чаевых. Несправедливо? Философский вопрос. Вот я встаю на место официанта, который с утра до вечера за скудную зарплату мечется в ресторане от обеденного зала к кухне и буфету и обратно, как белка в колесе, проклиная в душе куражащихся «гостей», цепляющегося ко всему метрдотеля и рестораторов рангом выше, которые его в упор не замечают, как нас — муравьи. Разве так уж несправедливы его надежды, что, расплачиваясь по чеку, иной посетитель благодушно скажет от сытости: «Спасибо. Сдачи не надо»? Он ведь старался: быстро менял блюда, подливал спиртное, приносил сигареты. Конечно, это его обязанность, но ведь, по идее, семейная обязанность жён, так уж повелось у нас издавна, кормить мужа и чад. Но одна кормит вкусно и разнообразно, тогда как соседка шпарит своим одни макароны с покупными котлетами, ладно ещё, коль с подливкой.

Стараться можно по-разному, и по-разному это старание должно вознаграждаться. Но как это адекватно учтёшь в заработке официанта или баристы? Нет, я слышал, как-то учитывается, но всё это очень условно; лучший же показатель старания — сколько дали на чай. Конечно, сказывается и везение: очень ценит твоё усердие и услужливость иной «гость», но либо скуп, либо в кармане вошь на аркане. Но жизнь — это средне-арифметическое «побед и поражений». Все пожившие на свете хорошенько знают, что жизнь весьма справедлива и уравнивает наши «приходы» и «расходы» во всех смыслах. И сальдо у последней черты у всех одинаковое — у бедняков и олигархов, красавцев и дурнушек, больше даже скажу, совсем кощунственное — у умных и дураков. Поэтому если сегодня официанту «повезло» на скупердяев и нищебродов, то завтра непременно повезёт, без кавычек, на щедрых и богатеньких.

Некоторые работодатели это учитывают, причём до такой степени, что занижают зарплату под предлогом того, что работник доберёт чаевыми. Я сам с этим столкнулся в январе этого года, когда почти в отчаянии искал работу. Читаю объявление: нужны работники на бензозаправку, причём даже пенсионеры, что, по нынешним временам, почти нонсенс.

Звоню. Хмырёк, принимающий звонок — то ли владелец заправки, что вряд ли, то ли «куратор» группы колпинских заправок, вроде упоминавшегося в прошлой серии невежи и хама Дмитрия — перечисляет условия работы, а когда доходит до зарплаты, называет смешную сумму, поспешно добавляя: «Плюс чаевые» — примерно в таком же размере.

— Простите, — говорю, — зарплату вы мне гарантируете?

— Да, какой разговор! — слышу самодовольный хрюк.

— А чаевые?

Молчит. Сопит.

— Ну, нет, конечно — сами же понимаете...

— Так как же мне полагаться на такой «заработок»? Могу ведь понравиться клиенту, а могу же и нет.

— Ну да...

Прощаюсь и кладу трубку.

Раз уж пошла такая откровенщина, скажу, что и в журналистике ведь «чаевые» тоже есть. Но это не святые сотня-две официанту от сыто рыгающего «гостя», а похабная мзда как распутной женщине, за ложь, продакт плейсмент, компромат. Не зря ведь нашу профессию называют «второй древнейшей»... Только в ней, как и среди женщин, есть как развратные и продажные, так и приличные медийщики. Я намеренно не говорю: любовники тёти Журы, ибо мы, её «нижние», скрипторисы, никогда не опускаемся до обслуживания за бабло чьих-то низменных, корыстных, либо политических интересов.

Но не все ведь обретающиеся в редакциях и около — любовники тёти Журы. Последних вообще-то абсолютное меньшинство. Но и не любовники тоже далеко не все подряд продажны — их, как раз, основная масса в СМИ. И только немногие выжиги, владеющие пером, позволяют пользовать в извращённой форме свои талант и нравственность.

Их падение происходит чаще всего незаметно для них самих. Только что вот вроде был способный и расторопный парень — и вот уже мразь последняя.

Я начинал давно — когда большинства читателей и на свете-то ещё не было, либо они были детьми. В своих книгах «Лиловая кружка» и «Записка на чеке» я рассказывал, что в 1971 году, будучи только что перешедшим на третий курс студентом исторического факультета Ташкентского госуниверситета, но уже давно своим человеком в ташкентских редакциях, руководил пресс-центром РССО (республиканского студенческого строительного отряда) «Узбекистан-71». Много мотался по республике и в Тольятти, где наши ребята строили нынешний «Автоваз» (до легендарного БАМа ещё оставалось 3 года, и легендой у молодёжи был тогда автозавод-гигант на Волге). Нередко мы отправлялись в путь вдвоём с главным инженером РССО Володей Мочаловым, перешедшим на последний курс ТашИИТа — Ташкентского института инженеров транспорта, в житейском обиходе называемого по-старинке «железнодорожным».

Во второй половине августа пришло время шабашить и подводить хозяйственные итоги во всех линейных, то бишь областных отрядах, как и в каждом в отдельности. Володя, очень грамотный человек, инспектировал отряды дотошно и принципиально, вскрывая порой немыслимые злоупотребления — повальное присвоение командирами и комиссарами отрядов средств, выделенных на зарплату стройотрядовцам за сооружение объектов — главным образом, ирригационных, но и не только. Я понимал, что написать об этих злоупотреблениях мне никто не даст, но вникал во всё, а главное — зачастую служил Володе свидетелем на случай, если его обвинят в предвзятости или передёргивании фактов. Некоторые фантасмагорические финансовые документы я просто тайком фотографировал, ибо мы понимали — их запросто могут подменить, если Володю не уговорят закрыть на злоупотребления глаза — а склонить его пойти против совести невозможно.

Поскольку уговоры не действовали, командиры отрядов шли на разные уловки. Вот один пример. По окончании сезона по всему Узбекистану устраивались прощальные банкеты: руководители строящихся объектов, на радостях от почти дарового труда стройотрядовцев (платили-то им, конечно, по расценкам Госкомтруда, но работали они не по 8 часов, как любые другие строители, а едва ли не круглосуточно: пьянила комсомольская романтика, «нам денег не надо — работы давай», «копай глубже, кидай дальше — отдыхай, пока летит» и всё такое прочее) закатывали для них порой лукулловы пиры. А в РССО «Узбекистан-71» был провозглашён сухой закон построже, пожалуй, американского 20-х годов. Во время сезона — в июле и августе — он соблюдался железно: местных «бутлегеров» отлавливали и тузили, а если свои попадались — подвергали остракизму; с другой стороны, лютовали временные комсомольские организации, создававшиеся в сборных стройотрядах на сезон. А вот в период банкетов возникала сложная коллизия: с одной стороны сухой закон ещё действует и временные комсомольские организации пока не расформированы, а с другой — накрытые на сотни человек богатые столы ломились от водки, коньяка, шикарных узбекских вин...

Устоять могли не все, чего уж говорить. То с одного конца республики, то с другого долетали вести о неприличном комсомольском «разговении».

Нас с Володей пригласили на подобный банкет в штабе Кашкадарьинского линейного ССО в Карши — мы как раз там проводили проверку, нашли чёртову кучу совершенно диких приписок и покраж, составили акты, заставили руководителей линейного отряда их подписать. «Раисы» всячески обхаживали Володю, чтобы тот спустил на тормозах, но он был кремень. И вот зовут на банкет. Отказаться нельзя: Володя — официальный представитель республиканского штаба, его второе лицо, в этом качестве в общем-то, а не лично он и был зван. Я отказаться мог — лицо малоофициальное, хотя в то лето я написал и напечатал немало забойных материалов об этом отряде и его бойцах, и в его среде было много мне за это по-человечески благодарных ребят. Но не это сыграло решающую роль: Володя попросил быть рядом, чтобы если вдруг что иметь надёжного свидетеля.

Как и всюду, в Карши недостатка в спиртном на столах не было. Володя попросил руководство отряда его убрать, чтобы не соблазнять ребят. Те благодушно заверили, что «пузыри» так и останутся антуражем, а хозяев обижать нельзя — тут надо понимать традиции Узбекистана: гостя славословят публично, а хозяина чтут молча и поведенчески.

Конечно, уже скоро участники банкета дали слабину. И хоть наливали под столами и понемногу, но устоять не смогли. Володя поднялся с приветственным словом от имени РССО «Узбекистан-71». К его пиале кто-то потянулся с коньяком; он отстранился, выступил и сел.

Когда мы вернулись в Ташкент, нас вызвали на заседание бюро ЦК ЛКСМ Узбекистана. Там рассматривали промежуточные итоги сезона стройотрядовской работы. Володя доложил свои выводы о проведённой в Кашкадарье проверке, положил на стол членов бюро справку и акты. Я сказанное им подтвердил. И тут поднимается первый секретарь ЦК ЛКСМ Узбекистана Эргаш Гафурович Гафурджанов — человек уже второй половины жизни, имевший внуков, и начинает на нас орать. Как, мол, мы можем порочить достойных ребят, если сами такие сякие. Вы, мол, вместо того, чтобы сочинять небылицы, лучше бы сами хранили комсомольскую честь, соблюдали сухой закон и других как представители республиканского штаба — читай, ЦК комсомола республики! — удерживали от его нарушения.

Оказывается «раисы» Кашкадарьинского линейного ССО, пока мы ехали, успели настучать по телексу в ЦК, что главный инженер и руководитель пресс-центра во всю выпивали на исключительно пуританском банкете в Карши.

— Из комсомола хотите вылететь?! — зловеще прошипел пожилой комсомольский «бог» с седыми висками, потрясая фотографией, где к нашим с Володей пиалам тянется чья-то рука с бутылкой коньяка.

Мне только что исполнилось 19 лет, и это было моё первое столкновение с мерзостями партократии и созданной ею извращённой административно-командной системой.

Никаких последствий, правда, то заседание бюро ЦК ЛКСМ Узбекистана для нас с Володей не имело. Были в аппарате ЦК у нас и доброжелатели. Они и принесли Гафурджанову лупу, через которую было отчётливо видно, что та бутылка с коньяком была... запечатана. А осенью я встретил комиссара Кашкадарьинского линейного ССО — ответработника ЦК комсомола, прикрывшего злоупотребления в отряде и обирание собственных ничего не подозревавших товарищей, который и навёл напраслину на нас с Володей. Он цинично щерился золотым зубами и как бы вскользь сообщил, что уже работает в ЦК партии республики...

К чему я так долго всё это рассказывал? А к тому, что были и такие журналисты в республиканской комсомольской и не только печати, которые, закрывая на всё глаза, не только напивались до положения риз, но и привозили из таких поездок тюки, баулы, коробки. А иные и сберкнижку на предъявителя... Хорошие были вроде ребята, но поди ж ты — не устояли — и скурвились.

Нет вроде бы оснований для чаевых и на автостоянке. За что их давать? Вот если бы мы, как портье в шикарных гостиницах, парковали авто вместо их владельцев или, буде стоянка под завязку забита, выкраивали местечко для суточника, как «выкраивали» номер, несмотря на сакраментальную табличку «Мест нет!», администраторы советских гостиниц, если замордованный «толкач»-командировочный протягивал им паспорт с вложенным червонцем?

А я-таки получил! Целых 30 рублей.

Глубокой ночью приехал суточник. Указываю, где поставить машину. Он протягивает две сотенные бумажки.

— Сейчас дам сдачу, — говорю и достаю принесённый Юрием Ивановичем ещё в феврале из дома прозрачный пищевой контейнер, на зелёную крышку которого мы приклеили бумажку с надписью «Суточники».

Он увидел сверху тощей пачки соток, тонущей в белой мелочи, пятидесятирублёвку.

— Дайте мне её — и этого достаточно!

— Как достаточно? Ещё же тридцать рублей.

— Мне не нужна мелочь, — поморщился он. — возьмите их себе.

— Как же я могу? — воззрился я на него, пробивая чек.

— Пусть это будут чаевые! — улыбнулся он полусонно: всё-таки, напомню, была глубокая ночь. — Вас это не обидит?

— Не обидит, — пожал плечами я. — Но как-то странно...

Он взял чек, помахал мне на прощанье рукой, звонко сбежал с лесенки и, говоря образно, в духе Славы Житникова, растворился в ночи.

Я долго размышлял, когда бродил затем по стоянке, совершая ночной обход территории, как эти свалившиеся на меня первые в жизни чаевые употребить, но так и не нашёл оптимального решения.

Случай представился уже утром.

Готовясь сдавать Валерию Петровичу смену, я за час до его прихода уложил в сумку ноутбук и зарядки к нему и смартфону, а также мышку, сложил в пакет «возвратную тару» — контейнер от съеденной накануне гречки с жареным луком и куриной печёнкой (попробовал её не только с жареной картошкой — и мне понравилось), несколько недоеденных ломтиков батона и чёрного хлеба, затем тщательно подмёл пол и выпил последнюю кружку чая. С некоторых пор я оставляю её, пакетики с чаем и сахар в будке — в пакете, подвешенном на саморезе под окном, что выходит на Октябрьскую. Допил чай, налил из чайника в кружку тёплой воды, вышел на лесенку, что ведёт к двери будки, и стал мыть её над крупным гранитным щебнем. И вдруг — о боже! — кружка выскользнула из моих рук, ударилась об гранит под лесенкой и распалась на четыре части.

Так я бесславно лишился знакового предмета, символа двух моих газетно-сетевых сериалов — лиловой кружки, которую купил в середине прошлого августа, собираясь работать охранником в магазине «Строитель». Я, конечно, погоревал-почертыхался, но потом вспомнил, что разбитая посуда — всегда к счастью. И мне выпадет? Стоп — да оно же уже выпало: за несколько часов до потери на меня свалились чаевые — чем не счастье. Ну и что ж что задним числом...

Ничего не поделаешь, придётся покупать замену любимице и символу — пить-то чай из чего-нибудь нужно. Вот, кстати, и применение ночным чаевым! На всю кружку, конечно, не хватит, но на ручку и дно — в самый раз.

Сменившись, я зашёл по пути домой в «Фикс-прайс» на углу Ремизова и Тверской. Лиловых кружек там не нашлось — чтобы вполне заменить утраченную. А покупать синюю или там зелёную и продолжать при этом писать сериал под знаком лиловой — это уж ни в какие, согласитесь, ворота! И я принял соломоново решение: приобрёл нейтрально-прозрачную, стеклянную, которая хоть и не продолжает символический ряд, но и не нарушает его. К тому же, она, как мне кажется, очень стильная. Да и девушка, пробивавшая её мне на кассе, так волшебно качнула, садясь к аппарату, гитарным бедром, что её замечание, мол, у кружки к тому же очень удобная ручка (что правда), показались мне совершенно немыслимым откровением.

Придя на смену 26 апреля, я первым делом совокупил сохранённый как реликвию осколок лиловой кружки с новой, чтобы первая передала неофитке энергетику этого сериала. Не знаю, что получилось. Посмотрим. Но то, что сериала «Лиловая кружка-3» никогда уже не появится, это точно.

НА СНИМКАХ:

● мои чаевые;

● контейнер с платой суточников;

● sic transit gloria mundi;

● печалька, или самый выразительный осколок;

● транзит энергетики;

● первый чай в новой кружке;

● будем жить!

18. ТЁПЛЫЙ СНЕГ

29-го началась, а 30-го благополучно завершилась, последняя моя, десятая, в апреле смена. Я честно заработал свои 17 тысяч, которые, правда, никогда не увижу: подержу в кармане до первого банкомата, а потом, сделав некоторые непременные платежи, целиком отправлю дочери. Ей сейчас, как и большинству соотечественников, труднее — такие времена...

Не знаю, бывали ли в истории России аналогичные сюр-времена (во всяком случае, мне, студенту-историку с повышенной стипендией, они не известны, сколько ни копался в памяти), когда бы наше Отечество, ввергнутое самими правителями в выдуманную ими беду, было этими правителями брошено на произвол судьбы. Российские (не советские, тут надо чётко отграничивать!) власти предержащие никогда не заботились о народе — но они и никогда, насколько, повторяю, знаю, не придумывали ему бед. А нынче, по-бабьи поддавшись мировой панике, президент, которого, как и меня, уже на кладбище с фонарями ищут (он всего на 40 дней младше меня), решил поспасать «добровольным» домашним арестом всю Россию, лишив ее народ куска хлеба. Так же, скажут, сделали и многие другие правители в мире. Да, но из стран G20 – самых развитых и богатых, только в России не поддерживают население деньгами, предоставив ему выпутываться из беды как бог на душу положит. Из беды не реальной — произошедшей не вследствие иноземного нашествия или природной катастрофы, а целиком, от начала и до конца, высосанной в Кремле из пальца. Ну да, пришла сезонная остро-респираторная вирусная напасть. Да, она не совсем такая, как прежде (хотя бывали и в сто раз хуже «новинки» — вспомните, кто постарше, скажем, гонконгский грипп 1968 года). И что? Больных надо, как всегда, изолировать и лечить, здоровым напоминать о важности профилактики и домашнего укрепления организма витаминами в сыро-сопливую пору, как, кстати, и было в СССР в том же 68-м. Но экономика, пусть и такая недоношенная и увешанная патологиями, как бандитско-российская, продолжала бы при этом работать и худо-бедно кормить «дорогих россиян», и так низведённых олигархическими «подкулачниками» в Кремле до положения люмпенов.

Вот смеялись над самодовольным придурком-Димоном, брякнувшим издевательски, мол, «денег нет, но вы держитесь». А теперь это главный сущностный лозунг государства Российского, органично подпирающий официальный — «Россия — страна возможностей». Ещё немного, и они будут, не исключаю, спаяны воедино и лезть в глаза с каждого билборда: «Россия — страна возможностей: денег нет, но вы держитесь». Вот, мол, какие у России сказочные, на зависть миру, возможности — держаться, даже когда денег нет. Ещё и примеры из Великой Отечественной начнут приводить в подкрепление, спекулируя самым святым.

Приходит, да что там — уже пришло время, когда путинский режим стал одинаково ненавистен всем — либералам, патриотам, коммунистам, всякой лево-правой шелупони. Конечно, мотивы у всех у них разные: либералы сами хотели бы порулить вместо путинцев и покушать от народного ограбления так же сладко и сытно; патриотам противно, что наше Отечество гробится по западным рецептам без западной поддержки народа; коммунисты уже не видят тех положительных сторон в нынешнем президентстве, прежде всего — внешнеполитических, на которые они покупались многие годы. Вот не знаю, остался ещё чумовой Проханов — держится ещё он Путина или уже тоже нет?

Верно на каждом углу, как и я, говорит левый политолог Борис Кагарлицкий, что политическая ситуация в России сейчас, как никогда, напоминает начало 1917 года. «Царь» уже ненавистен даже «монархистам», то бишь запутинцам. Его рейтинг упал уже ниже даже мишустинского, от которого уж точно никто ничего всерьёз не ждёт. Тогда даже в романовском клане Николашку кляли почём зря, в особенности родные дядья. Не исключаю, что и в путинском такая же картина, просто Вованской родне, не обладающей былой великокняжеской статусностью, а потому — самодостаточностью, лучше публично не возникать, если хочется жрать, что она хорошо понимает.

Есть и более широкие ассоциации. У презираемого всеми Николашки был его дед — Александр «Освободитель», Горбачёв XIX века, с собственной «перестройкой» (именно при нём и появился этот политический термин, а не в 1985-м), подмятый жадной до цацек бабой Юрьевской, как «наш» Горбачёв — Раисой Максимовной. От Александра Николаевичу никак не по его воле власть перешла к его нелюбимому, а потому и не подготовленному к госуправлению сынку— недалёкому алкашу, в точности как к нашему Ельцину, не любимому Горбачёвым. Ну а уж от запойных пьяниц она упала в позапрошлом веке в руки к Николашке, а в прошлом — к Вовану.

Так что и Николай Кровавый, и Путин не просто так свалились, как видите, на нашу голову. Таков, похоже, отработанный историей алгоритм крушения России. Сто лет назад её спасли божественный гений Ленина и адская воля Сталина — а нынче что спасёт?

Кто бы мог подумать, что грядущая четвёртая русская революция разразится не на фоне войн, как три первых, а на фоне придуманной пандемии. А вы говорите, научный коммунизм умер — он живёт и обогащается новым содержанием. Пока это обогащение идёт за счёт интеллектуальной продукции мыслящей части общества, но скоро, увы, начнёт уже его кровью. Обидно, понятно, в человеческом плане, но во всемирно-историческом иначе ведь не бывает.

Возвращается в повестку дня и тезис о мировой революции. Экономический, политический, социальный, нравственный кризисы впервые в истории охватили одновременно всю планету. И это создаёт условия для революции в планетарном масштабе. Конечно, она не будет ни пролетарской, ни тем более социалистической. Не исключено, что спираль развития закрутится до того туго, что «изоляцию» пробьёт не в будущее, а в прошлое. Но это на первых порах: капиталистический способ производства себя исчерпал однозначно, и без обобществления средств производства и его планирования мировому хозяйству не выкрутиться, даже если при этом на обломках глобализма и получится некий «феодальный коммунизм», со многими приметами феодальной раздробленности и натурального хозяйства.

Смеётесь поди: эвон как старикашка расфилософствовался, коль работа не бей лежачего. И то сказать. В первые часы минувшего дежурства — почти никакой движухи. А что, погода отвратная, сыро и мозгло, хоть и не холодно. По делам уезжают со стоянки лишь по самым неотложным. И это ещё ничего: встал в семь утра — за окном метель; позанимался домашними делами, в 8 снова выглянул из-за штор — всё тот же косой снеголёт; в десятом часу вышел из дома — как и не было предшествующих часов.

Пока ковылял по Пролетарский, вроде метель поутихла, но у Большого Ижорского моста опять сработал закон подлости — видимо, самый доказанный практикой закон во вселенной, до которого закону всемирного тяготения далеко, как до луны. Едва ступил на мост, подул такой шквальный ветер, что держи мужик шапку. Я держать не стал, а натянул капюшон куртки и застегнул его на липучки под подбородком. Но это всё как мёртвому припарки! Ветер, несший прежде снег в спину, теперь собрался обратно, и в лицо полетело белое мягкое тёплое крошево, забивая все впадины на лице. А едва сошёл с моста на береговую твердь, опять свистопляска утихла, снежок начал падать отвесно и даже солнышко проглянуло.

А ковылял я, затратив на дорогу к стоянке в полтора раза больше времени, потому, что накануне, уже ложась, решил протереть пол в прихожей. Она застелена линолеумом, а я недостаточно выжал швабру. Одно резко движение, и я полетел навзничь на пол, ужасаясь в полёте, что сейчас распадусь на детальки, как распадаются на них инженерные произведения внучка из разноцветного конструктора лего белорусской игрушечной фирмы «Полесье».

Хрястнулся я хорошо так: затылком об косяк двери в свою комнату, правой ступнёй — об шкаф у противоположной стены прихожей, а икрой правой ноги, подвернувшейся как у самоубийцы, сиганувшего с небоскрёба, натурально о мокрый пол.

Поднимался мучительно, хватаясь за стену, а больше — за воздух и стараясь при этом ещё и не кряхтеть ором, поскольку хозяйка уже спала. Что удивительно, голова почти сразу забыла о встрече с «твёрдым тупым предметом», то бишь косяком — наверняка внутри неё ничего, против ожидания, ценного нет, а вот нога моя многострадальная... Ночь, лекарственных средств никаких, идти в аптеку поздно, да и невозможно — нога, опухающая на глазах, особенно в ступне, протестует категорически.

И тут я вспомнил, что ещё летом купил внуку для заживления пацанячьих синячков бодягу, да так ему и не отнёс — дочь тоже тогда её купила, и вопрос стал неактуален. Вроде бодяга по теме, но обезболит ли? Синяки-то меня не больно волновали. Попробовал, намазал ногу. За ночь от боли, когда напряжно для правой ноги повернулся в постели, проснулся только однажды. Но утром большого прогресса не заметил. А утром-то на работу! Вот и заковылял потихоньку, переваливаясь, как подстреленная или ужаленная утка, и обдумывая дальнейшие действия.

Собственно, обдумывал я только одно: во сколько открываются аптеки по пути — иные, как, скажем, «Городская», сейчас закрыты до 10 утра, что мне никак не годится — в 10 уже начинается моя смена.

К счастью, пришедшая года полтора назад в Колпино «Столичка», одна из аптек которой как раз у меня на пути — на углу Тверской и Ремизова, уже была открыта. А собрался купить я там... Вот вы сейчас дружно подумали: мазь нурафен. Привет жертвам рекламы, но я ещё не тратил несколько сот рублей на средство, содержащее 5 процентов обезболивающего ибупрофена! Я к жертвам рекламы не отношусь, а скорее к людям, кое в чём сведущим. И знаю, что у нас во всех аптеках продаётся сам 5-процентный ибупрофен — буквально за копейки: сколько-то лет назад покупал на всякий случай, да потом отдал сыну тюбик рублей, кажется, за 77.

— Вам точно ибупрофен именно в виде мази? — уточнила провизорша. В аптеках вам никогда не скажут, что незачем покупать дорогую импортную мазь нурафен от ушибов и растяжений, коль скоро есть дешёвый отечественный ибупрофен. Даже кто о нём знает, то только как об обезболивающих таблетках: кто-то принимает их от головы, а моя квартирная хозяйка шагу из дому не ступит, не выпив таблетку, чтобы не болели её сработавшиеся суставы.

— С вас 32 рубля 40 копеек, — подала мне провизорша красно-белую коробочку.

— Ого как подешевел! — удивился я. — А лет пять назад заплатил рублей под 80.

— Здесь расфасовка меньше.

И верно: в тюбике 25 граммов.

— Может вам одного не хватит? — доносится вопрос из окошка.

— Нет-нет, самое то! — говорю одобрительно, подавая накопительную карту сети. — На одну локальную травму малой тяжести этого хватит, а до следующей остаток бы прокис.

Четырёхкратно проведённая за смену процедура (чаще нельзя, написано в инструкции) дала приятный эффект: на обратном пути домой я тоже ковылял, но бойчее, да и то главным образом, что ибупрофенил прекратившуюся в сплошной синяк ступню, а голень, которая собственно и ответственна в основном за ковыляние, оставил без надлежащего попечения. Ну а что, в самом деле: для этого пришлось бы снимать штаны, а как же можно находиться без штанов при исполнении, пусть даже и в ночи и наедине с собой? Между прочим, это «наедине» — весьма условно: одно из окон будки выходит на Октябрьскую улицу, на той стороне которой точно утёс высится 14-этажный дом, усеянный глазницами окон.

И что, спросите вы? А то, что недавно пришёл в расчёте наняться к нам в охранники какой-то хмырь из того дома, разболтался и между прочим обмолвился, что часто наблюдает за нами в будке из тёмного окошка в бинокль. Странная, конечно, развлекуха, но на вкус и цвет товарищей нет. А вот мою дочь, когда рассказал ей по приколу, это обозлило очень. И она тут же пообещала сшить нам шторку, чтобы максимально интимизировать наше служебное радение. Правда, шторки нет и по сей час: вскоре начался бегловский фарс с «самоизоляцией» и дистанционным обучением школьников, дочка углубилась в эту непростую, как оказалось, сферу, добившись однако прекрасных результатов — внучок написал все годовые контрольные на пятёрки, и стало как-то не до моей шторки. Меня это, впрочем, не напрягает: ничего неприличного я на виду у всех не совершаю, а так-то к пристальному людскому вниманию давно привык и попросту его не замечаю. Но всё же впитывать ибупрофен голенью, сидя перед каким-то охламоном с биноклем напротив без брюк, не счёл достаточно приемлемым — опять же, чисто в разрезе престижа стояночной фирмы.

Впрочем, дома я упущенное на службе вполне наверстал, и голень моя мало-помалу отучается подгибаться самопроизвольно, моментально делая меня похожим на Терезу Мэй, колченого реверансирующую перед едва сдерживающей хохот королевой. А синева на ступне практически исчезла, в отличие от остатков опухоли — тут, думаю, бодяга обошла на вираже ибупрофен.

Так вот об утке. Я ведь не зря написал, что ковылял на работу, как подстреленная или ужаленная утка.

В обед отъехал на своём «хёндае» и вскоре вернулся нагруженный пакетами с провизией Владимир Геннадьевич — бывший работник милиции, а сейчас, я полагаю, пенсионер МВД. Но пошёл он со своей нелёгкой поклажей не к проходу рядом со шлагбаумом, а к ограде, что вдоль Октябрьской и долго сквозь неё что-то высматривал.

— Что там, Владимир Геннадьевич? — спрашиваю встревоженно, когда он наконец поравнялся с будкой. — Какой-то непорядок? Вы скажите — сразу примем меры.

— Да нет, — улыбается, — тут другое совсем... Вчера вывез своих продышаться, а когда вернулись, вижу, на месте машины лежит утка — то ли подстреленная, то ли змеёй ужаленная. А может хорёк подловил: она такая уже... покусанная была. Я её выбросил за ограду, а сейчас пошёл посмотреть — нет и следа. Утащил какой-то зверёк!

— Какие интересные вещи стали происходить, когда город омалолюдился из-за самоизоляции! — говорю. — Когда бы раньше хорёк притащил утку на автостоянку.

— И не говорите!

Жаль, я не видел этого происшествия. Зато утром ковылял по Пролетарской среди дождевых червей. Молоденькие совсем, тощенькие ещё — но уже выползли на сырой асфальт тротуара и греются. Всё же весна на вторую половину как-никак перевалила — не зря же даже снег нынче летит с неба тёплый. А между снегами солнечно подмигивают одуванчики.

НА СНИМКАХ:

● та самая аптека «Столичка»;

● тот самый ибупрофен;

● дождевой червячок на тротуаре;

● между снегами.

19. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГИГИЕНЫ

Очередная моя — и первая в мае — суточная смена началась 2-го. Кто помнит советские времена, тогда это был второй официальный день первомайского праздника международной солидарности трудящихся, после которого советские люди в разной степени похмелья отправлялись на работу, ничуть не волнуясь, что она за время их двухдневного отсутствия могла куда-то деться. Теперь, сюрреалистично, как и очень многое при современном идиотизме русской жизни, власти, при полном отказе от уважения прав и законных интересов трудового люда, даровали ему чуть не пол-мая безделья. Нынешний май не в счёт: нынче выходные, названные «самоизоляцией», фарисейски объясняют благими намерениями обезопасить, а то и спасти жизни россиян, которые якобы чуть не висят на волоске. И хотя все вроде бы знают, куда ведёт дорога, вымощенная подобными намерениями, значительная часть запуганного кремлёвскими СМИ населения ведётся на эту лабуду, хотя и сатанеет от скученности домашнего ареста, которая похуже, чем в СИЗО, застарелых и новообразованных семейных конфликтов, развившихся комплексов, а главное — поразительного неумения занять себя, если нет доступа к собутыльникам, караоке и жрачке на природе.

Последнее обстоятельство, кстати, красноречивей всего свидетельствует о жуткой духовной деградации в своё время не ставших, а также и не успевших стать советскими людьми (с успевшими всё в порядке, ибо советский человек — прежде всего, самодостаточный человек). Слушаю на днях какое-то радио, а там говорят, что люди, накупившие поначалу на радостях от предстоящей месячной свободы от работы массу видеокурсов, музейных экскурсий и вебинаров — мол, будем развиваться, так ими не разу или почти ни разу, судя по опросам, и не воспользовались. Помните советских мещан, подбиравших подписные издания по цвету книжных корешков и гармоничности с обоями? Чем не их реинкарнация? Только масштабированная: в Советском Союзе Эллочки-людоедки были всё же довольно редки, как завшивленность, а нынче — чуть ли не каждый первый. Им даже секс не в радость — не зря мировой лидер рынка презервативов «Дюрекс» чумеет от резкого спада продаж «изделия № 2», хотя казалось бы вот оно благословенное время уподобиться кролику, благо ни тебе поздних совещаний, ни командировок, ни деловых звонков не ко времени, ни надобности вставать на работу чуть свет.

Об всём этом мы говорим с издателем Юрием Михайловичем, собравшимся на дачу и потому пришедшим в 10-м часу за машиной. Он не спешит, ибо поездка на дачу — не его инициатива, а домашнего генералитета, и он рад уделить лишнюю минуту интеллектуальному общению, оттягивая ненавистную тупую дачную повинность. Сам он, поскольку ещё работает, а следовательно и зарабатывает, предпочёл бы «барщине» «оброк», что значительно экономически прогрессивней — это уже и русские помещики к середине позапрошлого века уяснили. Но дома у него прогресс ещё не зашёл столь далеко, а потому 19 февраля ему даже не брезжит в перспективе.

Эта пресловутая «самоизоляция» и его порядком достала и даже поменяла привычки.

— Вчера все дома пили по случаю Первомая, а я — нет, — признаётся он, — а прежде, хоть этим и не увлекался, но и против не был. А тут что-то не хочется...

Юрий Михайлович не держит строгий самоизоляционный «пост», не носит глупой маски, но всё же живёт в семье, а жить в обществе и быть свободным от общества, как известно, нельзя. Так что на дачу он ехал пусть и не по рвению души, но всё же без особого внутреннего протеста — всё-таки какая-никакая воля. Мне проще: живу я один, а потому как хочу — то есть точно так же, как жил и до всех этих «пандемий»; такова же и моя квартирная хозяйка Зоя Васильевна, тут уже не раз упоминавшаяся. Первого мая провёл больше трёх часов на колпинских улицах и в скверах, радовался их людности, а в особенности — детности, а также отсутствию какой-либо полицейщины. У нас живого полицейского можно увидеть только в окне изредка проезжающей патрульной машины, да и то если повезёт. Мой старый волгодонский товарищ Боря Кащеев, живущий уже давно в подмосковном Видном, этому удивляется и шлёт в Фейсбуке респекты колпинским полицейским — у них там проходу от приставаний местной полиции нет.

А мне нет проходу от ревнителей самоизоляции, что, впрочем меня, старого идеологического капрала, больше смешит, чем раздражает. Как же всё-таки дремуч и податлив внушению извне наш народ! Странно, что власть до сих пор не опустила его вообще до положения рабочего скота — только сейчас, да и то довольно робко начала приучать к стойловому содержанию. Ну даже ни малейшей попытки уж не говорю критического — хотя бы самостоятельного мышления. Пусть в унисон с властью — но по внутреннему убеждению, вследствие персональной мыслительной деятельности и личного изучения первоисточников.

Тут ещё играет роль то, что наш народ — мистик. Он совершенно неверующий, как бы ни тщилась утверждать обратное гундяевская РПЦ. На какого-то там непонятного бога ему совершенно в глубине души начхать, а вот русалки, домовые, привидения, НЛО... Если западный человек, давно отринувший от себя какую-либо религию и переделавший кирхи в органные залы и караоке-бары, подобной чертовщинкой интересуется, но не более, то наш — обитает в этом мистическом мире, чувствуя себя в нём комфортно, а следовательно более естественно, чем в сюрреалистической реальности бытия. Поэтому услышав о якобы смертельной опасности ковида-19 (а любой вирус смертельно опасен, ибо это иная ветвь жизни, враждебная нашей — весь вопрос только в степени этой опасности, которая не фатальна, а зависит от силы человеческого иммунитета), они хватаются за голову и с криками «мы все умрём» посыпают голову пеплом.

Между тем острые респираторно-вирусные инфекции, к которым относится и ковид-19, причём к менее в своём роде смертоопасным, отчего вирусологи, изучающие виды коронавирусов с середины 1950-х годов, прозвали его «добрячком», это не холера и не чума, которыми если заразишься, то ползи на кладбище. Хотя и от тех страшных зараз излечивались, и не единицы, а тут какая-то ерунда, опасная, как я уже тут писал, только для доходяг и хроников — так им ведь опасны любые инфекции, не от ковида-19, так от гриппа или гепатита, или другой заразы загнутся. Их жалко очень! Но человечество смертно, а вирусы для того, видимо, природой и созданы, чтобы его прочищать. Это вовсе не призыв к сдаче на милость победителю — это призыв к здравому смыслу: больных надо лечить, а здоровых — учить профилактике.

Чего, кстати, не делалось на Западе, за что, во многом, там и поплатились этой весной. Вот стебутся над нами зубоскалы-стендаперы, дескать, русские одни в мире дома переобуваются в тапочки. Иностранцы, дескать, изумляются и крутят пальцем у виска. Насчёт кручения пальцами не замечал, но наша манера им и верно кажется странной. А нам кажется не только странным, но и совершенно неприемлемым тащить с улицы в дом всю грязь, пыль и заразу, которыми полны любые населённые пункты. Вот они и натащили на своих ботинках столько коронавирусов, сколько только можно было натащить, а потом удивляются, что чуть не перемёрли сплошь.

Или мытьё рук. Сам об этом не знал, но знакомые итальянцы написали, что у них нет привычки мыть руки после улицы. Как вам это понравится?! У меня внучок, едва разувшись и скинув верхнюю одежонку, с совсем малых лет бежал в ванную и совал руки под кран. И меня, когда выходил в прихожую встретить, категорически гнал мыть руки, даже не дождавшись, когда развяжу шнурки. Он и сейчас, уже на 9-м, солидном, году своей жизни, когда я прихожу, уже, конечно, не торопит меня, как когда-то, но упорно напоминает, чтобы я не забыл, и выразительно показывает глазами на дверь ванной — словно я не сам его к этому с его матерью приучал в нежном возрасте.

Нет у европейцев и манеры переодеваться в домашнее, придя с работы. Это и в фильмах их мы постоянно видим: пришёл и, не помыв рук и не переодевшись, либо сразу к бару, либо на диван перед телевизором. Наверное, и среди наших соотечественников есть такие, но большинство всё же предпочтёт домашние треники с вытянутыми коленями и вылинявший байковый халат служебному платью, в котором проходили весь день. У нас дома в родительской семье в трениках ходить было не принято: папа носил домашние рубашки и брюки, мама — домашние платья. Во всё это переодевались, разувшись и сняв верхнюю одежду в прихожей и вымыв руки в ванной — только после этого переходили к домашней жизни. Так жила и моя собственная семья, так живут мои взрослые дети, так, естественно, живу и я сам, их воспитавший в наших национальных традициях, отличавшихся всегда особым пристрастием к гигиене.

Вспоминаю тут очень показательные рассказы моего коллеги по «Санкт-Петербургским ведомостям» Саши Рабковского, ведающего в них политикой. В полулегендарные уже времена, когда телевидение показывало не глупые и пошлые ток-шоу, а судьбоносные заседания съезда народных депутатов СССР, Саша был парламентским корреспондентом тогда ещё «Ленинградской правды», почти безвыездно находился в Москве и присылал оттуда материалы в Ленинград с оказией.

Главным в этой работе были, конечно, интервью с тогдашними политическими звёздами, да и мелкой сошкой тоже.

— Караулил я их в перерывах заседаний съезда у вечно полуоткрытых дверей туалета, после которого они были всегда благодушны и в интервью, на радостях, что досидели до перерыва, никогда не отказывали, — рассказывал Саша. — Стою и смотрю: если нужный мне нардеп помыл руки, подхожу, а если нет, переключаюсь на другого — а то ещё не помывший протянет руку, а не пожать её в ответ будет неудобно...

Огромную роль в приучении к личной гигиене играла не только семья, но и советская школа. Самая моя первая официальная должность в жизни, занесённая во все документы, называлась «классный санитар». Я получил её 1 сентября 1959 года, когда после торжественной линейки моя первая учительница Тамара Алексеевна привела нас на второй этаж ташкентской школы № 18 на Ульяновской, где неподалёку от лестницы была дверь с табличкой-ромбиком «1б». Когда мы впервые расселись за коричневые с чёрными крышками парты, началось распределение обязанностей — это, кстати, очень показательно: советская школа не с вешалки начиналась, а с обязанностей, сопровождавших главную — учиться. Нам постоянно внушали, что это наша обязанность перед Родиной — как у военных обязанность нас защищать, у милиции — оберегать от преступников, у учителей — нас учить, а у розовощёких поварих в школьной столовой — кормить нас, и при этом непременно вкусно. Нам это очень нравилось, и потому я ужасно гордился, получив обязанность санитара своего 1«б». Мама сшила мне из белой бязи санитарную сумку с лямочкой через плечо, нашила на неё красный крест и положила в неё бинт, вату, йод и, кажется, градусник — впрочем, в последнем я не уверен. И каждое утро перед началом уроков я должен был проверять чистоту рук и ушей одноклассников.

Я далёк от мысли возносить советский народ над другими, но в чём мы, кроме космоса и балета, превосходили весь мир, это в личной гигиене. Остались эти навыки, ставшие даже не привычками — частью нашей натуры и после развала СССР. Мир, правда, об этом не знал, привыкнув считать нас Верхней Вольтой с ракетами. Помню, в 1996-м, когда приехал в Америку, одна очень высокомерная дама из фирмы, принимавшей нашу маленькую группу журналистов, ощущавшая себя несущей миссию белого человека среди папуасов, долго внушала нам, что мы должны испытать культурный шок, оказавшись у неё на родине. Я слушал-слушал, наконец, не выдержал и спросил:

— А почему, собственно, мы должны испытать этот шок? Мы ведь не из джунглей прилетели, а из Европы, и культура у нас подревнее американской.

Она ухмыльнулась так, словно я посягнул на святое и общеизвестное.

— Ну как же, ведь американцы такие люди, такие люди...

— Какие?

— Мы каждый день принимаем душ! — выпалила она с цивилизаторским блеском в глазах.

— Ах вон оно что, — усмехнулся я. — А я привык принимать его дважды в день: утром и перед сном.

Она так и слилась с не запахнутой челюстью.

И всё же если не шок, то удивление в ходе той поездки я испытал. Я жил в семье журналиста Дэна Эйла — теперь американской звезды фэнтези, а тогда крутейшего репортёра газеты «Ньютон дэйли ньюс», выходящей в городке Ньютоне — административном центре округа Джаспер, что в Центральной Айове. И как мог уклонялся от скучной официальной программы посещений малоинтересных журналисту мест. Вместо этого я торчал в редакции, писал для газеты, освоил на месте Mac, посмеиваясь, что они там всё ещё используют PageMaker3, тогда как у меня дома на компе уже год стоял 4-й, мотался с Дэном на задания и любопытствовал всюду, куда проникал мой журналистский нос. Бывали мы с Дэном постоянно и в супермаркетах — прежде всего в знаменитом «Волмарте» и во всяких харчевнях (даже, скажу по секрету от его жены Барб, пару раз в стриптиз-клуб «Парадайз», расположенный за городской чертой, съездили, где я лично вкладывал в почти невидимые трусики очаровательной стриптизёрши из Чикаго по доллару, когда она ёрзала у меня на коленях и со смехом чмокала в нос: «Hey you Russian!»). И восхищался, что американцы там, где им всё же приходилось стоять в очередях — в аптеках за перекусом или в час пик в том же «Волмарте», хотя там полсотни работающих касс, что тогда было для нас диковинкой, — стоят на расстоянии не ближе вытянутой руки и ещё с десяток дюймов друг от друга. Вот это нам бы надо перенять и после завершения свистопляски с «пандемией» и встроить в наш менталитет.

А так мы, конечно, в гигиеническом отношении, дадим сто очков вперёд и Европе, и Америке. Как и в отношении инфекционной медицины, которой ни там, ни там попросту нет — а значит, нет и опыта, школы борьбы с эпидемиями.

И природе спасибо: 2 мая в Колпине было очень сухо, очень тепло и очень ветрено — самая смертельная для вирусов погода. Думаю, если б такая же постояла подольше, с ковидом-19 можно было бы и попрощаться. Конечно, лишь до будущей весны — куда ж мы теперь друг без друга.

НА СНИМКАХ:

● «безработный» «Дюрекс»;

● я на заднем дворе дома Дэна Эйла в октябре 1996 г.;

● так выглядит сейчас «Ньютон дэйли ньюс», а тогда газета выходила в чёрно-белом варианте;

● редакция газеты «Ньютон дэйли ньюс» на Фёрст-стрит Ньютона;

● в Колпине пригревает солнышко — и я на нём греюсь, как те гадюки;

● наши средства гигиены: антисептический гель и влажные салфетки;

● наши средства гигиены: рукомойник дворовый;

● реют флажки на тёплом ветру.

20. (НЕ)СБЕРЕЖЕНИЕ ЧЕСТИ

Вот и 20-я серия уже! Не надоел я вам? Вы, если что, пишите — остановлюсь, ибо всё самое существенное о функционировании автостоянки я давно рассказал, поведал немало несущественного, но, на мой взгляд, интересного, дальше — только лыко да мочало, начинай с начала. Правда, и там, в том, что случится дальше, кроется, наверняка, порядочно любопытного. Так что выбор за вами.

А пока — продолжаю. Юбилейная серия совпала с моим профессиональным праздником — Днём печати, который я не то чтобы как-то особенно отмечаю, но чту с самых ранних лет. Ну а уж с 68-го (в предшествующем году я ещё не был прямо к нему причастен) — непременно и неизменно. Хороший это праздник, нешумный и не пафосный, А теперь уж давно и не официальный, но очень для меня дорогой. А однажды — и судьбоносный. 5 мая 1982 года мне открылись ворота, а точнее калитка, в которую и не то что толпой или даже вдвоём, но и одному было невероятно трудно протиснуться — в партию. Мою партию, однажды и навсегда — в КПСС.

...— Ну что ты ходишь к нам чуть ли не каждый месяц! — уже не знали смеяться или плакать при виде меня в орготделе Ленинского райкома партии Ташкента, «окормлявшего» в том числе и 17-этажный Редакционно-издательский корпус издательства ЦК КП Узбекистана, где располагались редакции почти всех ташкентских газет, а на 12-м — моего «Комсомольца Узбекистана». — Ну, нет у нас квот на «прослойку» — и не предвидится, сам понимать должен. У нас вон по рабочим жуткий недобор — ежедневно за это дерут, а тут ты...

Я страстно, ещё со школьных лет хотел вступить в партию, ибо был марксистом с пятого класса. Купил однажды в книжном магазине на улице Гагарина, что разделяет и сейчас первый и второй кварталы ташкентского массива Чиланзар, которую я дважды в день пересекал по дороге в школу и обратно, «Манифест Коммунистической партии» и только что не выучил его наизусть — до того он захватил моё воображение. Потом были три толстенных тома «Прометея» Галины Серебряковой о жизни Маркса, которые я прочитал запоем, многие ленинские статьи. В университете мои убеждения оформились окончательно, так что в партию я рвался вполне осознанно. Но и хорошо понимал: наш район под завязку набит всевозможными учреждениями, где сплошь служила эта вшивая «прослойка», и мне мало что светит. Хотя исконно-то эта часть Ташкента слыла пролетарской. Именно тут, в Главных Среднеазиатских железнодорожных мастерских, находился центр революционного движения начала ХХ века, была крепкая ячейка большевиков. Под их водительством рабочие мастерских взяли в конце октября 1917-го штурмом Ташкентскую крепость — последний оплот Временного правительства в столице Туркестанского края, которую защищал и мой отец. Его, как и всех защитников крепости, разоружили и отпустили с миром, взяв слово не поднимать никогда оружие против советской власти. Отец, 24-летний подпоручик, сын царского полковника и внук царского генерала, бравшего Ташкент в июне 1865 года, не просто это слово сдержал — он участвовал в создании в Туркестане Красной Армии и воевал на фронтах гражданской до самого её окончания.

Всё это, конечно, в райкоме знали — иначе бы и вообще говорить с молодым журналистом на эту тему не стали, но квоты есть квоты...

И вдруг однажды в конце ноября 78-го — я только-только вернулся из отпуска из Москвы, где с тогдашним своим товарищем и соавтором как раз сделал попытку — увы, безуспешную — побудить Эльдара Рязанова снять комедию по нашему киносценарию — у меня в редакционном кабинете, дверь которого я утром как раз отмыкал, снимая на ходу плащ, раздался телефонный звонок.

— Приходи — есть один разговор, — сказал в трубку интригующим тоном заворготделом райкома партии.

— Неуже... — начал вскрикивать я, выронив на пол плащ.

Но он оборвал:

— Не гони лошадей... Партия у нас, слава богу, пока пролетарская, — добавил так, как шуруп закрутил. Словно я не знал, что он сам-то, как окончил транспортный институт, так и работал лишь в райкоме комсомола, да после — в райкоме партии. А в партию вступил в армии, куда как миленький загремел, завалив первые вступительные экзамены в ТашИИТ. Тоже мне, «пролетарий»...

...— Ну что, получил свою хлебную карточку? — блудливо скалясь, окликнул меня на выходе из Редакционно-издательского корпуса вертлявый Витька Энкер из «Вечёрки», вечно опаздывавший на работу.

«Хлебной карточкой» в те поры нарастающего общественного цинизма называли партбилет, поскольку охотились за ним тогда уже по большей части карьеристы, вроде кокандского выродка Анатолия Собчака — те самые, что в 91-м эти партбилеты, словно сброшенные тяжкие вериги, сжигали напоказ и подавались кто в бандиты, кто в чиновники, кто в бизнесмены, а Собчак вот — в питерские мэры. А Витька и был отъявленным циником, а ещё выпивохой, отчего и быстро, как передавали мне после, покинул сей бренный мир.

Я сделал вид, что не расслышал, махнул в знак приветствия милиционеру на входе и зашагал к ЦУМу. Там в конце 70-х устроили трамвайное кольцо, где начинались многие трамвайные маршруты. Запрыгнул в 1-й номер, шедший на вокзал, рядом с которым находился райком, и плюхнулся на свободное сиденье рижского вагона, благо был тот об эту утреннюю послепиковую пору почти пуст. Сердце моё колотилось.

— Ну что? — спросил с издёвкой райкомовский заворг, поднимаясь навстречу и пожимая мне руку. — Анкетку небось хочешь?

Он был ненамного старше меня, и мы держались по-свойски. Поэтому я просто молча протянул в его сторону руку.

— Ну, ты простой, как сибирский валенок! — хмыкнул он и повертел у меня перед носом пустыми руками: мол, нет ничего в них, как видишь. — Но мы тебя ценим. Ты парень наш. Поэтому вот такое Чурсин велел сделать тебе предложение.

— Чурсин?! — удивился я. Речь шла о первом секретаре райкома — по традиции, в Ленинском райкоме партии первым всегда избирался русский, хотя в остальных в Узбекистане русские были лишь вторыми. — Ему-то что до меня?

— Ему не до тебя, а до района, — строго глянул заворг. — В газете Таштрама редактор свалился с инсультом, корреспондентка ушла в декрет, ещё двое сотрудников — уволились. Полный завал — не выходит уже полмесяца! В ЦК на ушах, Рашидов, пока мягко, но «напоминает», — кавычками я передаю интонацию заворга, понятную всем, кто прошёл школу партийной жизни. — Решено так: возьмёшься, поднимешь газету — будет тебе анкета, без всякой очереди.

— Редактором? Но я же комсомолец, — напомнил я, — а газета партийная.

— Я же сказал: мы тебе доверяем. И не волнуйся — мы слово держать умеем: получишь анкету. Но и спрашивать, если что, — угрожающе одним пальцем стукнул по столу он, — тоже не разучились.

Он испытующе смотрел на меня и ждал ответа. А я был растерян. Не потому, что работа мне предлагалась непосильная, нет — я давно разменял к тому времени второе десятилетие журналистского стажа. Но бросать вот так сразу любимое репортёрское дело, удалую молодёжную редакцию...

Я взялся.

Через четыре года газета «Мотор», которую я возглавил в начале декабря 1978 года, получила премию Союза журналистов Узбекистана имени Марии Ильиничны Ульяновой за лучшую постановку массовой работы. Постановление было опубликовано в День печати — 5 мая 1982 года. Утром 6-го меня поздравляли в парткоме Таштрама — так по-старинке называли горожане Трамвайно-троллейбусное производственное управление Ташгорисполкома. Секретарь парткома Виктор Синякин достал из партсейфа, когда подтянулись другие «углы» политического, как тогда говорили, «треугольника» — предпрофкома и комсомольский «бог» управления, коньячок и начал было разливать его по крохотным пиалушкам (особый партийный стиль эпохи позднего Брежнева— и для спиртного, а вроде как и чайная посуда!), как на его столе зазвонил телефон, резонируя в пустых ещё пиалах.

— Тебя — из райкома зачем-то! — протянул он мне трубку, сразу превентивно нахмурившись.

— Ну что, — услышал я голос всё того же заворга, что меня «нанимал». — уговор дороже денег: приходи — анкета тебя ждёт. Заслужил.

Я опрометью выскочил из старинного, ещё дореволюционной постройки, здания управления на улицу Полторацкого — ту самую, по которой в 17-м революционные рабочие железнодорожных мастерских прорывались перебежками под пушечным огнём к крепости, где держал оборону мой папа, сбежавший ради этого накануне из военного госпиталя, выпрыгнув из окна палаты на втором этаже. До райкома на Привокзальной площади было совсем недалеко — одна всего трамвайная остановка, и я одолел это расстояние чуть не бегом.

Спустя всего пару недель я стал кандидатом в члены КПСС. Ещё через год — её полноправным членом. Помню, Чурсин вручил мне в мае 1983 года сразу аж два партбилета: оказалось, что от жары свеженькие книжечки слиплись немного на залитом горячим солнцем столе первого у самого окна его кабинета, и к моему снизу пристал ещё чей-то — партбилеты в тот день вручали сразу десятерым неофитам. Происшествие всех рассмешило, и Чурсин мне «духоподъёмно» сказал:

— Это знамение: будете в партии работать за двоих!

Так и вышло — «первый» как в воду глядел (а может и сам исполнял роль провидения): заворг эксплуатировал меня и в хвост, и в гриву. Мало того, что я подпирал плечом районный комсомол, помогая его инструкторам убеждать ребят ехать по комсомольским путёвкам на ударные комсомольские стройки, так ещё из всяких партийных проверочных комиссий, которые при возглавившем партию Андропове работали беспрерывно, не вылезал, вскоре уже не только состоя в них, но и возглавляя. А там как-то незаметно и в «аренду» меня стали сдавать горкому. Что очень скоро привело к мысли, что надо смываться, иначе ещё чего доброго и в горком залечу — а это уж никак в мои, боевого скрипториса, жизненные планы не входило. И я стал продумывать хитроумный план побега на одну из ударных строек, чтобы написать об этом книгу и вернуться через пару лет, когда обо мне в горкоме и думать забудут.

План был придуман и в конце 83-го осуществился — конечно, не без многочисленных, но не трагических осложнений, о которых я подробно рассказал в других своих книгах. Так 36 с лишком лет назад я оказался недальновидно на чужбине, в России, где и застрял, подозреваю, уже по гроб жизни. Хотя мечта о возвращении в Туркестан не оставляет меня ни на день...

— Куда ты рвёшься, одумайся! — слышу я то и дело дружеские окрики из Нью-Йорка, Австралии, Израиля, Германии, из того же родного Ташкента, где живут до сих некоторые мои друзья детства, а также знакомые, причём, представители титульной нации. Одна моя землячка-узбечка интеллигентнейшая женщина, в прошлом работник культуры, а потом медик, чья старшая сестра была секретарём парткома ташкентского телецентра, откровенно рассказывала, как некогда рафинированную «звезду Востока» заполонили после «мустакиллика» полуграмотные кишлачники, совершенно разрушив неповторимый ташкентский стиль жизни, угробив в нём всё, что только можно.

— И куда вы поедете? — увещевала она. — Ну мы ладно, у нас другой земли нет, но у вас же есть Россия. Хотя я бы, будь помоложе, уехала от всего этого дурдома в Ленинград.

Эта изысканная узбечка, обворожительная даже в свои «далеко за 60», любит Питер безумно, чуть ли не больше меня. После ташкентского землетрясения, когда они с сёстрами к тому времени осиротели, её увезли учиться на берега Невы, где она, по её словам, провела лучшие годы.

— А потом, как окончила школу в Стрельне, взяла и зачем-то вернулась, — не может понять Кория себя молодую. — А ведь можно было поступить в любой ленинградский вуз — у нас, ташкентских детей, были большие льготы, да и закончила я школу очень хорошо, так что наверняка поступила бы и без льгот. — Но тут же спохватывается, словно опомнившись: — Нет, ну правильно, что вернулась: надо было поднимать сестрёнок, которые без меня жили у дальней родни, дать им чувство дома, семьи...

Да, Ташкент уже давно не тот. Его, истинный, поразвезли по всему свету его лучшие сыновья и дочери. И хотя немало достойных людей там осталось, о прежнем блеске ташкентской школы журналистики говорить уже не приходится.

А в России? А в Петербурге?

Накануне и в День печати у меня настроение обычно не то чтобы скверное — нет, такого у меня не бывает: я всё ж таки этакий жизнерадостный придурок — а скорее печальное, ибо больше, чем в другие дни, горюю оттого, как деградируют люди нашей профессии. Это объективный процесс — профессия-то естественным образом отмирает: вот-вот её вытеснит окончательно прямой обмен информацией в соцсетях, а затем и ИИ, а потому не воспроизводятся её мастера: старые доживают свой век не у дел, а молодым не у кого научаться, чтобы освоить мастерство. Я уже не раз рассказывал в своих книгах, что когда меня, получившего свободный диплом выпускника исторического факультета, пригласили на работу сразу три ташкентские газеты, где я давно и много печатался, то мой покойный учитель Лев Савельев — звезда первой величины ташкентской журналистики настоял, чтобы я нанялся в газету ТуркВО «Фрунзевец»: «Там есть у кого учиться и с кем соревноваться». Так вот ни учиться, ни тем более соревноваться нынешней журналистской молодёжи в современной прессе уже почти не у кого и не с кем. И она, естественно, идёт вразнос, поражая меня мелкотравчатостью и нравственной всеядностью.

Я даже не беру в расчёт нынешнее не к ночи будь помянутое ковидобесие. Тут на позиции СМИ скорее отражается общее тупоголовое высокомерие их работников, выпестованное на пресловутых журфаках (у журналистов, получивших нормальное качественное образование, подобное практически не проявляется). На журфаках ведь кого готовят? Готовых браться за всё всезнаек с самоощущением, что все кругом дураки. Как если бы просветительскую миссию взяли на себя папуасы и прибыли с тем в Туманный Альбион. Вот и «просвещают» массы, запугивая их, с подачи совсем не безмозглых, но весьма ушлых в готовности на всё ради карьеры и сохранения тёплых местечек чиновников. Именно эти бывшие журфаковцы внушили доверчивым людям, что коронавирус — смертельная инфекция, не удосужившись столь же усердно внушить, что смертельна она лишь для крайне незначительного числа людей, отягощённых наборами хронических болезней. И люди их поняли так, что если заразишься — то и помрёшь. И, естественно, в жутком страхе, подогреваемом СМИ, особенно телевидением и радио, стали напяливать не только бесполезные, но и вредные маски, сидеть сиднем в четырёх стенах, а в магазин ходить в перчатках — иные даже, сам видел, тех, что входят в комплект приличной краски для волос.

Но ладно бы ещё эта очевидная глупость самовлюблённых невежд — есть в их «просветительской» деятельности и подлость. Коль скоро именно от них люди восприняли дурость, будто заражение коронавирусом — это верная смерть, то именно они ответственны за то, что в их читателях и слушателях проснулся довольно долго дремавший ген стукачества. Правильно говорят, что Сталин и его сподвижники, конечно, ответственны за многие необоснованные репрессии 30-х годов, но кто-то ведь написал те миллионы весьма убедительных доносов на соседей, сослуживцев и даже родных. И вот их внуки и правнуки теперь доносят полиции и всем прочим властям, кто из соседей знакомых (и даже родных!) нарушает режим «самоизоляции», не имеющий, между прочим, никакой правовой основы — это химически чистый произвол властей, состязающихся друг с другом, кто ловчее выслужится перед Путиным, проклиная его в душе, что сам-то постарался остаться чистеньким.

Накануне Дня печати меня поразили публикации «МК» в Питере», интернет-газеты Neva.Today и нескольких других электронных СМИ о том, что питерские власти решили не только штрафовать свободолюбивых горожан, но и позорить их с помощью местных медиа. И даже не это — от бегловского комитета по вопросам правопорядка и безопасности Петербурга, затеявшего «акцию», я, собственно, никакого благородства и уважения человеческого достоинства и не ждал. В самое сердце кольнуло другое: что акция уже началась, в ней участвуют чиновники, полиция и Росгвардия, а самое дикое: «По информации ведомства, к мероприятиям присоединились и журналисты»! Я тотчас обратился в соцсетях с призывом к питерским коллегам не участвовать в позорном содействии полицейщине, внутренне ужасаясь, что нашлись же вот сволочные журналисты, которые забыли, что пресса это хоть и, по факту, не «четвёртая власть», но и не подтирка для первой.

Всё же я списал сие непотребство на молодых, не имеющих твёрдых нравственных устоев, которых любой Беглов может сбить с панталыку. Но утром читаю в Фейсбуке дичайший пост старой, правда не российской, а узбекистанской журналистки, которую учил профессии один из мэтров ташкентской журналистики Юрий Кружилин, имевший при жизни безупречную репутацию, который никогда не позволял себе и не позволил бы погрешить против совести. Однако что написано пером, то не вырубишь топором; предлагаю вам самим оценить степень нравственного падения ученицы Юрия Игнатьевича (самое страшное — благодарность за преступное нарушение прав и свобод граждан — выделена мной прописными буквами:

«Не знаю, как вы, но именно во время карантина я особенно почувствовала слаженную, ответственную, внимательную работу представителей милиции:

—ездили постоянно и предупреждали сохранять меры предосторожности;

—ДЕЖУРИЛИ КРУГЛЫЕ СУТКИ ВОЗЛЕ ПОД’ЕЗДОВ, ЧТОБЫ КОНТАКТИРОВАВШИЕ С ЗАБОЛЕВШИМИ НЕ ВЫХОДИЛИ НА УЛИЦУ;

—давали концерты в махаллях, чтобы скрасить досуг самоизолированных...».

Вот так-то незавидно обстоят дела в нашей профессии на нынешний День печати. У меня, правда, лично он выдался симпатичный. Ну, во-первых, я получил в подарок к профессиональному празднику шторку для окна нашей будки, выходящего на Октябрьскую, в которое большую часть дня с чистого неба садит прямой наводкой беспощадное солнце — до такой степени, что на мониторе ноута ничего не разобрать. Доченька Анечка выделила коричневую ткань, а хозяйка квартиры Зоя Васильевна сшила накануне вечером миленькую шторку по снятым мною размерам и даже продёрнула в ней шнурочек, чтобы привязать. Что я утром 5 мая, заступив на смену, и сделал, предварительно вбив по краям окна золотистые кнопки-гвоздики.

А во-вторых, в середине дня меня пришли поздравить доченька с внучком Ярославчиком, которые до того ещё не были у меня на работе, принесли вкусняшек, и мы славно провели пару часов. Ярославчик осуществил заветную мечту — открывал и закрывал шлагбаум в реальной стояночной обстановке и вообще страшно радовался тому, что я работаю охранником. По случаю их незапланированного визита мне даже пришлось отложить работу над этой серией и заканчивать её уже ввечеру.

НА СНИМКАХ:

● Редакционно-издательский корпус издательства ЦК КП Узбекистана;

● прежде здесь был Ленинский райком КП Уз Ташкента, а нынче — отделение Национального банка Узбекистана;

● мой призыв к питерским журналистам;

● скриншот поста Эльмиры Тухватуллиной;

● образец профессиональной чести — ташкентский журналист Юрий Кружилин;

● моё окошко с новой шторкой изнутри и

● снаружи;

● мы с внучком у меня на работе — уже заметна недоступность парикмахерских.

21. «ХОД» СВОБОДНОГО ТВОРЧЕСТВА

И опять получается, что серия приурочена к дате! Но к какой — к 75-летию Великой Победы советского народа в Великой Отечественной войне с немецко-фашистскими захватчиками! И нет тут никакой натяжки, так уж само вышло: очередная моя суточная смена началась 8 мая, а закончилась — 9-го.

Вообще-то подобные материалы, которые у нас называют «датскими», в нашей профессии не особенно жалуют. Понятно, почему: не избежать в них пафоса, громких слов и красивостей, что настоящим газетчикам, скрипторисам, совсем не по душе. И потом, писать такие материалы «надо» — от них в редакции не уклонишься, хотя святые даты нашей истории и для нас ведь не менее святы. Но страдает же свободный дух, а это ломает, коробит и, как недавно ещё говорили подростки, колбасит! Вот представьте: вы очарованы женщиной, всячески её окучиваете, добиваетесь всяко разно — и наконец получаете. Это же нечто, восторг, сладчайшее умопомешательство. А теперь: вас понуждают лечь с ней в постель — той же самой, восхитительной и вожделенной. Не принуждают, конечно. но говорят, что иначе нельзя. Представили? Не то уже, правда? Вот то-то и оно...

Конечно, мастера умеют и в «датском» тексте высечь искру. Обычно это происходит, когда найден удачный, как у нас говорят, «ход» — то есть приём подачи материала. Теперь этому не учат молодых, поскольку и учить-то некому (журфаковские педагоги-бездари, не напечатавшие за свою жизнь и десятка материалов в «качественной», как нынче говорят, прессе, о подобных методиках даже не подозревают).

Приведу собственный пример, но только потому, что это была коллективная работа, в которой я участвовал на равных с коллегами по «Фрунзевцу», хотя и был руководителем этой временной творческой группы.

Была весна 1975 года, близилось 30-летие Победы. После её четвертьвекового юбилея — первого после большого, но ещё не отработанного юбилейного торжества, проведённого Брежневым, едва пришедшим к власти, за десять лет до этого, как-то не очень ярко прозвучавшего на фоне 100-летия Ленина, готовилось нечто грандиозное и небывалое, ставшее на долгие годы и до сих пор образцом празднования этого великого праздника. Редактор «Фрунзевца» полковник Голышев попросил нас на очередной летучке дать предложения, каким стоит сделать юбилейный номер.

Недостатка в идеях не было, поскольку ещё не только жили и здравствовали, но и работали, а также служили в Советской Армии фронтовики. Что касается армии, то, конечно, прежде всего, генералы и маршалы, но было немало и старшин, совсем недавно переназванных прапорщиками. Естественно, газетные архивы ломились от воспоминаний, публикации которых далеко не все фронтовики дожидались терпеливо и скромно. Дня не было, чтобы редактора не дёргали из политуправления округа по жалобе то очередного воодружателя знамени Победы над рейхстагом, либо первым форсировавшего Днепр (за это сразу присваивали звание Героя Советского Союза, а его обошли), либо задолго до Гастелло, чуть ли ещё до начала войны, совершившего воздушный таран. Чего только не выдумывали реальные и мнимые очевидцы и участники тогда ещё совсем недавних событий! Вот уж верно, люди не ангелы, даже и солдаты-победители...

Поэтому, кстати, свои «пять копеек» попыталось вставить в конструирование юбилейного номера и политуправление. Его начальник, генерал Мосяйкин, мальчишкой ушедший на фронт, предлагал, не мудрствуя лукаво, «забить» номер самыми красочными фрагментами воспоминаний, подобных помянутым выше (а были и более экстравагантные, как, например, живописная и, кстати, не лишённая литературных достоинств мемория о том, как её автор гонял Гитлера по подвалам рейхканцелярии и только чудом сам его не укокошил!). Однако наш редактор Голышев, прозванный в войсках округа «хиппи», поскольку был единственным полковником, у кого сзади из-под фуражки спадала на ворот кителя волна седых волос, воспротивился категорически. Мосяйкин отступил. Он очень уважал и ценил Аркадия Алексеевича и даже закрывал глаза на его неуставную причёску — впрочем, больше потому, что Голышев пользовался особым расположением Рашидова с тех пор, как написал прекрасный очерк об однополчание Шарафа Рашидовича, который вынес его раненым с поля боя под шквальным немецким огнём и тем спас ему жизнь.

Размышлял над «конструктом» номера и я. Взгляд на войну у меня был уже иной, чем у повоевавшего начальника политуправления округа и подростка военной поры — редактора газеты. Я из того поколения, для кого война — уже не событие личной жизни, но ещё неизбывная боль. Мы ведь дети фронтовиков, вообще людей, переживших войну. Моя мама жила в блокадном Ленинграде, пока её в конце зимы 42-го не вывезли по Дороге жизни в прифронтовой Тихвин. Всё это накладывало отпечаток на наше восприятие войны: мы сознавали — война это не просто великое событие, имевшее начало и конец, а стержневая основа всего советского народа. Позже это поняли и фронтовики, в том числе руководители государства, которые в первые 20 лет не праздновали никаких годовщин, ибо до такой степени ненавидели войну, что избегали о ней вспоминать.

А вспоминать нужно было! Насколько это верно, особенно ясно сейчас, когда уже ничего, даже славное первенство в освоении космоса не способно объединить наш разобщённый донельзя народ — единственно одна только Победа. У нас у всех осталась лишь одна общая ценность, но зато главная — спасение Отечества, обеспечение его дальнейшего существования, даже неважно в каком качестве. Были бы «кости» — Россия, а «мясо» бог даст нарастёт. И ленинскую партию восстановим, и социализм заново построим, ещё лучше прежнего, и снова станем для всего трудового мира нравственной опорой и надеждой на светлое будущее.

И я придумал «триптих». «Фрунзевец» выходил на четырёх полосах формата, как теперь бы сказали, А2, а тогда говорили — «формата «Правды». Поскольку юбилейный номер неизбежно выйдет с приказом министра обороны о праздничном салюте и прочими официальными материалами, которые по телетайпу присылал нам, как и всем газетам, ТАСС (так называемые «тассовки»), на первой полосе, «триптих», по моему замыслу, должен занимать разворот и четвёртую полосу — с непременным обширным, задающим тон этой масштабной публикации анонсом на первой.

Каждая полоса «триптиха» в моём конструкте имела своё назначение. На второй (левой в развороте), под шапкой «Победители!» публикуются рассказы о тех воинах-туркестанцах, которые и вынесли на своих плечах всю тяжесть войны, в том числе продолжавших служить в войсках ТуркВО. Тут ничего нетрадиционного вроде бы не было. Новизна предполагалась дальше: третья полоса (правая в развороте) имела шапку «Дети Победы» и должна была поведать о тех наших воинах, кто в войне не участвовал, но воспринял боевой опыт старших товарищей и стал костяком и гордостью войск округа. А третья полоса «триптиха», которой отводилась четвёртая газетная, называлась «Внуки 45-го» и рассказывала о тогдашних солдатах — отличниках боевой и политической подготовки, победителях различных армейских соревнований, школьниках-участниках военно-патриотической игры «Зарница» и т.п. Таким образом, один номер объединил бы все военные и послевоенные поколения защитников Родины, демонстрировал их неразрывную профессиональную и патриотическую связь, и война представала бы не как знаменательное событие прошлого, пусть и великое, а вечный цемент несгибаемого духа советского народа на все времена.

Так же коротко, как здесь, я изложил свою концепцию на листке бумаги и понёс редактору. Он, не садясь, поскольку при виде меня встал, чтобы пожать руку своему корреспонденту, как интеллигентно делал это всегда, пробежал глазами мои заметки и, ни слова не говоря, вызвал по телефону нашу секретчицу и по совместительству кадровичку Нину Страдоновну.

— Пожалуйста, подготовьте приказ о создании временной творческой группы по подготовке юбилейного номера к 30-летию Победы, — сказал он, когда она вошла. — Руководитель группы — старший корреспондент отдела культуры и быта Жабский. Вторым пунктом — прикомандировать на время подготовки номера Жабского к отделу информации, поскольку группа будет состоять в основном из работников этого отдела.

— Аркадий Алексеевич, — встрял я. — а что подумает Попов?

Капитан Эдуард Попов был начальником отдела информации «Фрунзевца».

Голышев усмехнулся и подмигнул:

— Он только спасибо скажет!

Эдик был хорошим волейболистом, просто замечательным. И парнем отличным. Но вот не скрипторисом...

Для меня в одной из трёх комнат отдела информации — самой большой, где сидели старший лейтенант Алик Абдусаидов и гражданский корреспондент Сергей Будаев, ибо две другие, крохотные, занимали Эдик Попов и куривший, как паровоз, через мундштучок неизменный «Памир» Иоганн Юсупов, освободили от пожухлых подшивок и вообще-то нужных, но не в данный момент бумаг, каких всегда скапливается немало в любом учреждении, письменный стол, и мы взялись за дело. Вообще-то за столом этим я сидел мало — больше времени проводил в других отделах, выискивая вместе с коллегами героев будущих публикаций по их профилю. Отбирал строго, некоторых этим даже порою сердил, но потом все соглашались, что это оправданно: полоса, как известно, не резиновая, и на ней должен быть самый цимес.

Номер вышел у нас высококлассный! Об одном только жалею. В подготовку номера много труда и таланта вложил старший корреспондент Иоганн Юсупов, который не писал обычно «кирпичей» — в основном информашки, но они выходили у него настолько насыщенными, ёмкими, что порой стоили очерков. Иоганн Рузиевич относился ко мне с тёплой иронией, ворчал, когда я, вслед за Серёжкой Будаевым, называл его «дядя Ёган», но не обижался. Нам он казался добрым чудаком. Летом, когда от невыносимой жары было тяжко находиться даже в толстостенном здании редакции, построенном задолго до революции, многие писали во дворе, примостясь кое-как под густыми кронами орешин. А наш «моряк» Толя Макаров (он носил морскую форму капитана третьего ранга, поскольку несколько месяцев в молодости служил в корабельной газете на Северном флоте), обожавший комфорт, вообще вытаскивал во двор с нашей помощью из своего кабинета на втором этаже огромный ампирный стол и восседал за ним, как король на именинах. Между этими живописными инсталляциями по аллейкам двора расхаживал щуплый, с черепашьей головкой Иоганн Рузиевич и резкими бросками короткой палки сбивал созревающие орехи. Как он только не попал ни разу никому ею по башке! А вот орехи иной раз сыпались градом прямо на будущие «нетленки».

Выкладывался Иоганн Рузиевич, как все, подшучивая над нами, а мы — над ним. Потом получил, как и вся наша временная творческая группа, неплохую, но отнюдь не шикарную премию — работа подобная нашей, не считалась чем-то из ряда вон: премии нас скорее удостоили за то, что редакция получила номер, как теперь бы сказали, «под ключ», а не за какие-то выдумки — на них все в тогдашнем «Фрунзевце» были мастера, в чьей среде, вспомним Савельева, «есть у кого учиться и с кем соревноваться». И только через много лет я, к стыду своему, узнал, что наш чудаковатый «дядя Ёган», оказывается, прошёл всю войну военным корреспондентом, находился в самых горячих точках передовой, вместе с разведчиками ходил в рейды в тыл врага, участвовал в операциях по захвату «языков», проявил особые инициативу и энергию при наступлении на Берлин, был награждён орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За взятие Берлина» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Так что кому как не ему быть бы, по совести, гвоздём того юбилейного номера! И как мы, молодёжь, с нашими смешками и подколками, так непростительно опростоволосились?..

Впрочем, это уже моя личная досада — сколько было таких досад, перефразируя Есенина! А профессиональный и читательский интерес может вызывать только пример удачно найденного «хода» для подачи «датских» публикаций.

Поиски и нахождения таких ходов были профессиональным брендом ташкентской школы журналистики. Ничего подобного, скажем, в ленинградской не наблюдалось. Тут были другие бренды, как, например, публикация свежайших материалов со словом «сегодня» скопированная ташкентской «Вечёркой» у «Вечернего Ленинграда». Простота и блеск такой формы ошеломляли, но никто из коллег в СССР, кроме, насколько я знаю, ташкентцев, её не оценил и не перенял. А мы, когда увидели такое с Савельевым, возглавлявшим в начале 70-х отдел информации «Вечернего Ташкента», сразу загорелись.

И вскоре в газете, которую в киосках начинали продавать в 4 часа пополудни, а на час позже — бросать в почтовые ящики подписчиков, запестрели на первой полосе короткие корреспонденции с тёмно серой плашкой-«вывороткой» (то есть с текстом, написанным белым по серому). Например, сообщается, что в трамвайное депо № 2 на Хадре только что доставили новые вагоны производства Усть-Катавского завода (кто помнит, угловатые, расширяющиеся книзу, весьма поместительные, с отъезжающими в стороны, а не складывавшимися гармошкой, как у остальных, дверями), и первым новый вагон получил вагоновожатый Амир Хакимов, который СЕГОДНЯ (это слово и было на плашке-«выворотке»), отмечает 20-летие своей работы на ташкентском электротранспорте). Это впечатляло — но это и требовало основательной подготовительной работы: с наскока, без особого умения и разветвлённой «агентуры» на предприятиях и в учреждениях, о «вербовке» которой я как-нибудь при случае расскажу, столь актуализированную информацию не раздобудешь. А таких информашек было на первой полосе каждой «Вечёрки» до десятка. Собственно, кроме «тассовок» вся первополосная информация должна быть со словом «сегодня».

Никакое телевидение за нами не поспевало! Только в 6 вечера, когда выходила программа «Ахборот» («Новости»), там повторяли то, что читатели «Вечёрки» уже успели прочитать в купленных или полученных на дом газетах. Получалось сугубо вторично, и скоро ахборотчики уже звонили нам и слёзно просили поделиться информацией со словом «сегодня», которая у нас в номер не пошла. И мы делились, оставляя, конечно, самое «вкусное» для своей газеты! Правда, и платили нам за это на телецентре хорошо: работа телевизионщиков тогда в обществе ценилась ниже труда газетчиков (почему мы и не шли ни за какие коврижки ни на ТВ, ни на радио, хотя нас туда без конца зазывали), но гонорары у них почему-то были выше.

Господи, чего только не вспомнишь, коротая смену у окошка охранницкой будки и лишь изредка нажимая на кнопку шлагбаума... Стоянка почти пуста: кое-кто уехал спозаранку на работу (первым в 5 утра обычно отъезжает со своего 42-го места Владимир Анатольевич на красивой белой «КИА Церато»), но большинство отсутствующих на даче — либо прячутся от коронавируса, либо переместились туда на лето. Четыре человека вообще приостановили с нами договор до осени: у них в семейном обиходе жить с мая по октябрь на даче, и за май они арендную плату уже не внесли. Зато в прошлую мою смену появились двое потенциальных новичков, что и нас, и начальство малость воодушевило. Увы, пока договор с нами заключил только один — владелец чёрного «мерседеса» Артём Анатольевич, а второй, Андрей Сергеевич, всё продолжает прикидывать, доверять ли нам свой «форд Фокус» или нет. Пока поставил на 10 дней как суточник, то есть за 120 руб. в сутки, но раз ему так уютнее, то и с богом.

Я уже к своей стоянке попривык, а внучок, приходивший меня навестить и поздравить в День печати, так ею с первого взгляда впечатлился, что с тех пор с воодушевлением оповещает всех знакомых, что его дедушка работает охранником на автостоянке и у него есть даже будка! Она ему так понравилась, что на следующий день, вместо того, чтобы целиком сосредоточиться на выполнении учебных заданий, он во всех подробностях воссоздал мою будку из лего: в ней даже окошко и дверь открываются, и столик есть, и моё кресло, а также обе лесенки. Получилось и правда здорово, но зато Ярославчик занял лишь второе место в школе по накопленным во время дистанционки учебным баллам, хотя так-то почти постоянно держал первое. В школе, заметьте, а не в классе — а в школе есть не только первоклассники, но и старшаки. Так что мама его, такая же перфекционистка, огорчилась, а я радуюсь. Я тоже не делал из учёбы фетиша, ибо самое интересное в жизни — свободное творчество!

НА СНИМКАХ:

● генерал Владимир Васильевич Мосяйкин;

● Иоганн Рузиевич Юсупов в годы войны.

22. ВОТ ЭТО МАЙСКИЙ КОЛОТУН!

11-го на суточную смену я прибыл впервые этой весной одетым легко: в бумажно джемпере и ветровке. Градусник перед уходом показывал +9, а Gismeteo обещало днём вообще +20. Ещё колебался, уходя, брать ли бейсболку; взял только потому, что не хотелось тащить с собой зонт на случай дождя, а мокнуть свежеостриженной накануне почти под ноль в «подпольной» парикмахерской головой и того пуще не улыбалось.

Я, конечно, читал, что на европейскую часть страны надвигается холодный циклон, который вот-вот отбросит эксцессное июньское тепло и вернет нас к ординарному майскому. Но когда в полдень появился на стоянке Вячеслав Леонидович и, проходя мимо к своему «пежо», обмолвился, что только что сказали: вечером будет снег, я поприжух.

— Да что-то рано, обещали только на двенадцатое...

— Да-да, а ночью будет минус один, — печально оповестил Вячеслав Леонидович.

Вот это подлянка природы! Как же я завтра пойду домой почти раздетым по снегу и морозу?..

Солнце в этот самый момент палило нещадно, я только что вернулся весь прожаренный им с часовой прогулки по территории, и поверить в столь скорую разительную перемену погоды было решительно невозможно. Я и решил не верить. А если что, попереживаю завтра; в будке всяко не замёрзну, при таком-то тэне, а домой уж как-нибудь доберусь. Как именно, мне думать не хотелось.

К часу пополудни ветер, и утром дававший о себе знать, но без фанатизма, заметно усилился. Вдоль дорог понесло пыль, напомнив мне Ташкент моего детства — ещё далеко не везде заасфальтированный и потому анафемски пыльный. Он стоит на лёссовой почве, а лёсс это ведь и есть слежавшаяся за столетия пыль. Особенно она вспучивалась от колёс многочисленных арб и проходивших временами через весь город караванов верблюдов. Меланхоличные бактрианы выступали чарующе величаво, но любоваться ими было лучше всё-таки издали.

Над моим родным городом постоянно в сухую погоду висело пыльное марево — как сейчас, когда я пишу эти строки, за окошком моей будки. И мне кажется, что перед глазами поворот с не с Октябрьской на Ремизова, а со Свердлова на Ульяновскую — уж очень похоже ветер кружавит пыльные вихри. На пятачке у того поворота — там примерно, где у меня перед глазами тоже пятачок с травяным ковром, густо вышитым одуванчиками, стояла единственная в округе телефонная будка. В ней никогда не отрывали трубку, а автомат никогда не заглатывал 15-копеечные монеты — вандализма, тем более подросткового в 50-х в Ташкенте ещё не было. Помню, папа очень радовался этому автомату — мы с ним часто ходили по нему звонить по папиным делам, поскольку телефонизация столицы Узбекистана тогда была очень скудная и домашнего телефона у нас, естественно не было. Не было его и у хозяев дома в Первом Свердловском проезде, 21, где мы снимали угловую комнату, дверь из которой вела прямо на крыльцо. Папа рассказывал, как он помногу раз в день бегал в аптеку на Пушкинской — ту, что была на углу Первомайской, наискосок от бывшей аптеки Краузе и Каплана, в здании которой уже давно помешалось республиканское министерство просвещения, когда мама лежала в родильном отделении железнодорожной больницы — вот-вот должен был появиться на свет я. Это порядочное расстояние: больше километра от нашего дома до Пушкинской, а потом ещё две трамвайные остановки по Пушкинской вниз, к Скверу. Позже, разбирая папины архивы, я прочитал скрупулёзнейшую, как всегда у моего несравненного папы, запись на тетрадных листках событий тех «предрождественских» дней...

Ну вот, а когда я подрос, звонить в аптеку ходить уже не было нужды — пожалте вам будка на Т-образном перекрёстке Ульяновской и Свердлова, объятая клубящейся пылью. Если свернуть с неё на Ульяновскую налево, к Пушкинской, то скоро будет по правой стороне 18-я школа, куда я пошёл в первый класс и где проучился полтора года, пока мы не переехали на Чиланзар, где получили наконец-то «секцию», а если направо и шагать до конца, то упрёшься в задние ворота Ленинского училища, через которые ходили жившие на его территории семьи преподавателей.

Большинству моих читателей всё это ни о чём не говорит, я понимаю. А написать об этих улицах, пыли и телефонной будке такую же проникновенную песню, как Юрий Антонов — об Абрикосовой, Виноградной и других ташкентских «садовых» неподалеку от пединститута, по которым он ходил в своём детстве и которые, кстати, я тоже любил и исходил задолго до появления этой песни, я не умею.

Попылило-попылило, повыворачивало ветрищем с юга наш туалет, который, спасибо доброй памяти Анатолию Ивановичу, стоит теперь незыблемо, принайтованный им багажными тросиками к ограде, — и началось. В четыре часа пополудни смерклось окончательно — залегли метрах в ста над головой тёмно-серые тучи — и застучал часто-часто по навесу над дверью будки мелкий дождь. Какие там плюс двадцать градусов, но всё равно тепло ещё не разогнало и в открытое настежь окошко будки тянуло запахом прибитой дождевыми каплями пыли.

Но первый водный натиск бури оказался кратким. Она опять переключилась с дождика на пыль, и владелец «КИА Церато» Евгений Васильевич, не в добрый час решивший, припарковавшись, пересесть на велосипед, испытал на себе все «прелести» пылевой «ванны». А собравшийся было домой после ежедневных упражнений по парковке своего «Рено» Станислав Алексеевич, едва выйдя из утомившегося не менее хозяина авто, снова забился в него и задраил все двери и окна.

А к вечеру всё стихло. Вышел на пятичасовой обход: не шелохнёт, флаги, оставшиеся с праздника на фонарных столбах, обвисли. Сыро, пасмурно. О двадцати градусах и речи нет, но и не меньше десятка: пар изо рта не идёт. Ходить в одном джемпере зябко, значит, не больше одиннадцати. Вообще-то, подумалось мельком, надо бы повесить за окном градусник на присосках или липучке.

Уже к концу обхода, занявшего минут сорок, в воздухе повисла морось, погнавшая меня обратно в будку. А едва укрылся в ней, как пошёл мелкий дождь. Потом он сменился южным, как и утром, ветром, который до темноты и затемно бродил по крыше будки из тонкого железа, танцевал на ней вприсядку и выделывал всевозможные антраша.

Я писал и ждал обещанного снега, но всё ещё было слишком тепло. Однако к ночи резко похолодало — до градуса мороза. Дождь прекратился, но лужи не замерзали — земля успела немного прогреться у самой поверхности, и морозу не хватило ночи перебороть недавнее тепло.

А в 6 утра грянул-таки снег! Потом я читал в соцсетях, что в Ленобласти его нападало даже больше, чем в Новый год, да и в Питере кое-где прикрыл, пусть ненадолго, газоны и ветви деревьев. Колпино этого избежало; у нас снег сыпал редкий и урывками — мне даже не удалось его для вас сфотографировать: на снимках — всё та же пышная зелень травы и хиленькая — дерев вдалеке. Впрочем, всё это майское снегобесие продолжалось считанные минуты и больше не повторялось.

Однако холод обуял город страшный — по майским, разумеется меркам, а также по моим личным: уже говорил, что впервые оделся по-майски — в ветровку, под которой был лишь хлопковый джемпер, зажившийся у меня отчего-то с тех пор, как я купил его ещё в апреле 11-го в ТРК «Олимпия» за околицей очаровательного городка Модржице, в предместье Брно. Тогда, помню, эти джемперы с ромбами на груди опять вошли в моду (раз в пятый, пожалуй, при моей жизни), и я не удержался и приобрёл себе такой же, оказавшись за кордоном, тем паче, что там он стоил раза в три дешевле, чем в наших «бутиках».

А оказался я в Чехии по приглашению питерского военно-исторического общества, которое ежегодно (по крайней мере, прежде — о последних годах не знаю; наше общение после моего ухода из «Санкт-Петербургских ведомостей» само собой сошло на нет) проводило совместно с чешскими любителями военной истории реконструкции освобождения советскими войсками Брно и всей Моравии в конце апреля 1945-го. Реконструкция устраивалась на холмах у деревеньки Оржехов. А в самом Оржехове, на территории бывшего военного городка Центральной группы советских войск в Чехословакии, где после ухода нашей части чехи создали Army Park, разбивали большие армейские палатки на несколько десятков человек, где реконструкторы обеих стран и квартировали. Подле палаток на очагах готовили себе пищу, а вечерами — без конца жарили смачные чешские шпикачки, и пиво лилось рекой.

Романтики, словом, море, но мне она была уже не по возрасту. Поэтому я отказался от места на земляном полу в одной из душных палаток — в те дни в Моравии было чуть ли не под тридцать, палило солнце, цвели знакомые и незнакомые деревья, и отправился искать комфорта в городок, расположенный километрах в пяти, у подножия пологой лесистой «высоты», на которой по-военному грамотно была некогда оборудована советская военная база. Местные жители, старшие из которых неплохо говорили по-русски, сказали, что в городок по проходящей мимо «просёлочной» (беру в кавычки, ибо хоть и таков её статус, но покрыта она была отличным асфальтом) даже ходит автобус, но с какой периодичностью, во мнениях расходились: от часа до полусуток (видимо, как кому везло на него сесть).

И правда, едва я вышел под вечер из бывшего военного городка на трассу, как показался автобус чешского производства, типа нашего «пазика», и я с удовольствием плюхнулся на мягкое сиденье. Однако всего через какой-нибудь километр он взял и свернул с трассы, и я едва успел попросить водителя высадить меня, пока тот не отъехал от развилки дорог на порядочное расстояние.

Постояв с полчаса и поняв, что автобуса на Модржице может и не прийти вовсе, я отправился вниз по горушке пешком, благо трасса пролегала редким сыроватым лесом, удерживавшим солнечные лучи. Проходил аккуратные моравские деревеньки, петлял вместе с асфальтом по полям, потом наконец пересёк широкую и запруженную фурами и автобусами магистраль, соединяющую Брно и Прагу и уже впотьмах вступил в Модржице. Городок оказался курортно-санаторным; небольшие санатории и пансионы там торчали повсюду. В первой же гостиничке на пути мест, правда, не оказалось: завершалась «великая пятница» накануне католической пасхи, которая в 11-м году совпала с православной, и в Модржице съехалось много гостей. Но уже в соседнем пансионе «Лион» я обзавёлся миленьким номером в мансарде со скошенным потолком и окном прямо в нём, который меня просто очаровал.

Кстати, я не случайно сказал «обзавёлся»: не могу сказать, что снял его, поскольку ни с единым человеком в этой гостиничке не общался. Когда поднялся на её крыльцо, увидел на входной двери объявление на двух языках; к счастью, второе было на английском. Хозяйка сообщала, что «ресепшенионистка» уехала в гости в Словакию (это совсем рядом), а сама она будет, по случаю пасхи, только в понедельник (а была ведь только пятница), поэтому она просит гостей самим выбрать номер из оставшихся, оплатить через терминал и обязательно сохранить чек. «Шахматка» светилась на мониторе пустого «ресепшена», и нужно было, выбрав номер и внеся на выставленной на стойку клавиатуре свои ФИО, год рождения и местность (страну происхождения для иностранцев), ввести эти данные в базу, произвести плату банковской картой и получить код магнитного ключа от номера.

У меня крон как раз не оказалось, зато была карта, и я заплатил за постой в течение двух суток, которые предстояло провести в окрестностях Брно до отъезда в Польшу, а потом и домой, какие-то совершенно смешные деньги. Видимо, потому, что не предполагалось традиционных завтраков, за что хозяйка заранее извинялась и извещала, что при её гостиничке будет круглосуточно работать все праздничные дни харчевня, где и еды, и пива полно.

Погуляв немного по полутёмному городку, я завалился спать и утром, замечательно выспавшись и позавтракав в пригостиничной харчевне с не очень вкусным, что меня удивило, местным пивом, отправился знакомиться с жизнью чешской глубинки. Неподалеку от моей гостинички стоял красивый костёл Св. Готарда, где шла интенсивная подготовка к вечерней пасхальной службе. Настоятель, узнав, что я питерский журналист (он прочитал откуда я на фирменной футболке нашего военно-исторического общества, выданной мне его руководством перед отъездом в Чехию), не прекращая отдавать распоряжения служкам, водил меня по костёлу и на неплохом русском рассказывал о его истории. Он был до того любезен, что вскоре я устыдился, что злоупотребляю его вниманием, и откланялся.

— Приходите на службу в восемь часов вечера! — пригласил он меня уже в проёме калитки, до которой предупредительно проводил, усердно скрывая облегчение, с которым это делал.

— Святой отец, я атеист...

— Но вы сами сказали, что изучали в университете историю, а на католической пасхальной службе наверняка не бывали — значит, ваши знания в этом плане умозрительны, — резонно возразил он, задев, как умелый пропагандист, нужную струну. — Тем более, что в отличие от православной, на нашей сидят, да и длится она не дольше полутора часов.

— Всего-то?! — удивился я. — Тогда до встречи, святой отец, приду!

Он приветливо улыбнулся и перекрестил меня отработанным с семинарии или как там она у у папистов называется жестом.

А я уже спускался по узкой кривой живописной уличке к главной городской площади Мира, на которую выходили двери маленьких магазинчиков с по-сельски оформленными витринами. В первый же из них, где торговали чем угодно, я и толкнул старинную резную дверь с зеркальным стеклом почти до земли.

За прилавком сидела немолодая женщина — моего примерно возраста.

— Чест праце! — приветствовал я её, как было принято в дни нашей молодости в социалистической Чехословакии.

Она осветилась каким-то внутренним светом и тотчас помолодела. Но ответила, вставая, по-нынешнему, то есть традиционно:

— Добре ден. О вы русский! — воскликнула она, когда я сделал оборот вокруг себя, чтобы показать белую надпись «Санкт-Петербург» на спине чёрной футболки, как поступал в Чехии повсюду.

Она улыбнулась и спросила по-русски, правда с сильным акцентом:

— Что пан желает?

— Даже не знаю...

Я ничего не собирался покупать, но всегда стесняюсь уходить, поговорив с хозяевами или продавцами, но ничего не приобретя.

— Правдеподобне... наверное магнит для леднички?

— Да-да, — обрадовался я, сообразив, что ведь и у нас предшественник холодильника в домах называл ледником. — У вас есть?

— Есть, но не с образеком нашего Модржице, — ответила она с извиняющейся улыбкой.

— Всё равно дайте один. Можно платить картой? — поднял я свою, ситибанковую.

— Самозремне, — кивнула она, — конечно, — и пододвинула ко мне по прилавку терминал. — Просим две коруны... кроны, — поправилась она.

Я заплатил, взял магнитик с изображением средневековой крепости Брно, поблагодарил и спросил, не удержавшись:

— Откуда вы так хорошо знаете русский?

— Мы все студовали его в школе, — ответила хозяйка. — Раньше. Теперь, — она посмурнела, — там студуи поузе... только англичтина...

Я понимающе покивал ей головой и направился к выходу. Она проворно вышла из-за прилавка и догнала меня у двери, когда я уже приоткрыл её под мелодичное треньканье колокольчика.

— Мы обижены на вас, — сказала она мне вполголоса. Я вытаращился на неё удивлённо: мол, за что. — В одна тысяча шестьдесят восьмом роке, — она ещё больше понизила голос, хотя рядом на уличке никого не было, — русские захранил... спасли нас от НАТО, а поздеи... спустя двацет пет лет — нет...

Она сказала в обоих случаях «спасли» с ударением на первый слог, и это прозвучало так горько и трогательно, что на глаза у меня навернулись слёзы.

— Простите нас, — шепнул я и поцеловал её в щёку.

— Храни вас матка божи, — моргнула она и, как и поп полчаса назад, перекрестила меня вслед.

Исходив за какой-нибудь час весь небольшой городок, который был почти безлюден — все жители готовились дома к пасхе, я выбрался на ту самую трассу, по которой приехал накануне, и увидел билборд с рекламой ТРК «Олимпия», который, как сказали мне местные жители, был совсем близко — за начинавшимися за околицей городка плантациями хмеля. Делать мне в Модржице было больше нечего, до пасхальной службы ещё полдня, и я решил прогуляться до «Олимпии», посмотреть, чем в Чехии торгуют, да там и пообедать — наверняка же в ТРК найдётся какой-нибудь «Кей-эф-си».

Когда из-за крутого поворота трассы показалась «Олимпия», я чуть не расхохотался: первое, что бросилось в глаза — на автозаправке перед ней мне улыбался с огромного красного транспаранта мужичок с бородкой клинышком. Ну, значит, с голода не умру, решил я и внедрился в прохладные и пахнущие лавандой недра ТРК.

Интересовали меня прежде всего летние брюки; те, что я тогда носил летом, именно чешские, из светло-бежевой плащёвки, были удивительно удобны и красивы, но в июле 10-го года их попортила соседская такса. Она бегала по двору без поводка, подскочила ко мне и встала на задние лапы, передними опершись о мои колени. Когда я от неё отделался, на обоих коленях остались пусть и небольшие, но безобразные дырки от её когтей. Смутившаяся хозяйка псины стала просить позволить ей заштопать штаны, но я лишь махнул с досады рукой и пошёл переодеваться: мне хоть и было уже под 60, но я плохо представлял себя щеголяющим в заштопанных брюках. Теперь же я надеялся прикупить такие же или даже, раз уж оказался в стране, где шьют такую прелесть, лучше — к тому же, и на размер, если получится, больше: раздался торсом. Но мои поиски оказались тщетны: торговали, как и у нас, всем, чем угодно, кроме «родного» товара.

Я огорчился, хотя и не сильно, и тут-то мне на глаза и попался на вешалке в одной из лавочек, на которые, как и в Питере, разделены огромные чешские ТРК, тот самый тёмно-серый джемпер с красными ромбами, который я изредка надеваю и до сих пор. На наши деньги он стоил меньше 200 рублей, и я, даже не меряя, сразу его купил. После чего отпраздновал обновку доброй порцией вкусной курятинки в KFCна автозаправке посреди прилегающей к «Олимпии» площади.

Вечером я отсидел на отполированной за века задами прихожан широкой церковной скамье час сорок пасхальной службы, после которой прихожане костёла разожгли в его дворе праздничный костёр в честь воскрешения Христа, который служки готовили под присмотром сопровождавшего меня настоятеля поутру. Не дожидаясь, когда огонь догорит, публика стала быстро расходиться, беспрерывно крестясь, по домам — к праздничным столам.

Было, несмотря на вечер, жарко и душно. Я поужинал всё в той же харчевне, выпил литровый бокал темного маловкусного пива, потом поднялся в свой миленький номер, открыл окно в косом потолке как раз над широкой удобной кроватью и, приняв душ, долго любовался лёжа чешским звёздным небом, пока не уснул...

Как однако опять далеко увели меня от Колпина воспоминания! А всё потому, что мой бумажный джемпер из «Олимпии», несмотря на то, что поверх была надета довольно плотная ветровка из спандекса на подкладке, ни черта не согревал, а нужно же было ещё добраться до дому почти по морозу. Да даже до автобусной остановки, и то под холодным ветром идти было стрёмно. Хорошо ещё, говорю, накануне взял с собой бейсболку — чтобы не брать зонта; она, конечно, немного спасала.

Ближайшая к моей будке остановка 368-го автобуса, на котором можно подъехать к дому ближе всего — на угол Павловской и Братьев Радченко, находится за «Пятёрочкой», что у дальнего торца нашей стоянки. Это метров от будки примерно около трёхсот. Преодолеть их как-нибудь полураздетым преодолею, но ведь ещё и стоять на остановке придётся. И я посвятил утро в конце смены расчётам движения 368-го автобуса. Набрав за пару часов статистику, я выяснил, что ходят они с интервалом 22-23 минуты. Несложный расчёт показал, что самый подходящий прибудет на остановку в 10.04. Это удобно: успею сдать смену и добежать до остановки, даже смогу на пару минут забежать погреться по пути в тамбур «Пятёрочки».

Расчёт был точен, погрешность составила всего 2 минуты. Правда, я вскочил из тёплого тамбура «Пятёрочки» раньше времени, приняв издали за 368-й другой автобус того же экстерьера, который мне совсем н годится. Но, к счастью, протанцевать на пронизывающем ветру пришлось всего минуты три — и вот я уже в тоже не прогретом, но всё же защищённом от ветра салоне нужного автобуса. А через 15 минут, дав стрекача от остановки на Павловской до парадной своего дома, уже входил в него и поднимался на лифте домой.

Брр-р! Даже вспоминать студёно. Поэтому утром 14-го я отправился на очередную смену, несмотря на +6 на градуснике, в осенней куртке и вязаной шапке, пододев под толстовку не только майку, но и футболку. А что, пар костей не ломит; сопрею — сниму лишнюю одёжу. Но повторять же пережитый майский колотун.

НА СНИМКАХ:

● это не Ташкент 60-х годов — это Колпино 20-х;

● в том самом джемпере на стоянке в тот день, пока ещё не похолодало;

● у бывшего советского военного городка близ Оржехова;

● у пансионата «Лион» в Модржице;

● во дворе костёла Св. Готарда в Модржице;

● на площади Мира в Модржице;

● а в Ижоре проросли кубышки.

23. ВОТ ПУЛЯ ПРОЛЕТЕЛА — И АГА...

Давненько я не рассказывал вам о нашем стояночном житье-бытье. Ничего примечательного не происходило, а попусту чего же воздух сотрясать. Неделю назад, правда, набросал было погодные впечатления, но так и оставил без употребления. Если интересно про «позавчерашнее», можете прочитать, а нет — смело «перешагните» и следуйте за свежей мыслью автора.

ФЕНОЛОГИЧЕСКИЙ ЭТЮД. «Май, 20-е — а тепла в Колпине всё нет. Слава богу, что оно пока есть в квартире; отопление, которое обычно отключают после Дня Победы, нынче продолжает спасать. Это разумно: если уж коронавирус бесчинствует на фоне соплей и кашля, но незачем облегчать ему задачу, создавая благоприятную для простуд обстановку в выстуженных домах.

«Дорожное радио», которое тихо играет у меня в смартфоне (антенной служат негожие, но случайно не выброшенные наушники, так что не раз уж похвалил себя за бережливость), прервалось в 10.15 и сообщило, что в Ленбласти от 12 (в Выборге) до 8 (в Подпорожье), слабые дожди. В Питере тоже побрызгает, и будет до 11-и тепла. Ветер, правда, хоть и умеренный в основном, но с порывами до 12 метров в секунду, а это довольно противно.

Поворачиваю голову направо, где за окном в овражке, невидимый даже из высокой будки, пробивается сквозь прошлогодний и наросший уже нынче бурьян Харламов ручей, обросший худосочными берёзками и начинающими матереть ивами, а за ними уже почти невидимые за кустами мчатся туда-сюда поезда. Смотрю на макушки деревьев: если качаются тонкие веточки берёз, а ивовые спокойны, стало быть, ветер в самом деле умеренный, но вот закачались рывками и они, почти до самых стволов — это и есть визуализация порывов до 12 м/сек, а то и больше. Но внизу ветра нет: одуванчиковые поля на пустых «пятачках» стоянки и широкими полосами — вокруг неё недвижимы, словно на фотографии. Вода более чуткая, и потому издали видно, как за дальним правым углом стоянки мелко рябит поверхность разлива Харламова ручья.

Словом, погодка хороша, но всё же на любителя. Я как раз такой, тем паче, что сижу в тесной будке, как космонавт в спускаемом аппарате «Союза» до вхождения в плотные слои атмосферы, и по мне хоть то же вхождение начнись, с жуткими языками плазмы за иллюминатором — всё нипочём. Волновался я раньше, когда топал на смену. Над головой палило в голом небе солнце, а вокруг этой голубой «тонзуры» ходили кругами чёрные тучи, напоминая про утренний прогноз, прочитанный ещё дома в интернете. Успеть бы посуху дойти до стоянки, билось в мозгу, а временами казалось: ну вот, в следующее мгновение на меня рухнет из чернотучья отвесная стена дождя — красивая, чего там, но только из окошка глядя.

Обошлось. Пришёл на смену не только посуху, но и в испарине: куртку-то всё же надел осеннюю — один раз поверил, помните, в весну, но хватит.

Заморосило только в первом часу пополудни. Тут же ветер заиграл в жестяном гофрэ навесов над окошком и задней дверью. И тотчас рухнула там самая отвесная стена дождя, которой я опасался тремя часами раньше.

Я не возражал, ибо успел уже нагуляться: больше часа нарезал круги по стоянке. Думаю, сделал их не меньше пятнадцати. Каждый круг (проверил как-то) — триста срок шагов. Это примерно двести метров. Выходит, я отмахал, подставляя солнцу то лицо, то затылок, то, как толстовец, поочерёдно щёки, не менее трёх километров. Ещё два прошёл утром от дома до работы. Стало быть, ещё до обеда в моём активе набралось пять километров бодрого шага, с периодическим задиранием колен выше пояса при прямой спине — хорошее, доложу я вам, упражнение от гиподинамии, которому меня научила дочь. Ушибленная правая ступня уже почти совсем прошла, да и растянутые при падении почти месяц назад в коридоре квартиры мышцы бедра и голени всё реже отзываются на нагрузки. Ибупрофен, а потом, когда его лечебный эффект оказался слабее желаемого, кетонал сделали своё дело». КОНЕЦ ФЕНОЛОГИЧЕСКОГО ЭТЮДА.

С тех пор переменилось многое. Погода круто повернула на тепло, и если в предыдущую смену ночью всё же немного протапливал будку на самых малых «оборотах», то минувшей, с 26-го на 27-е — даже держал всю ночь открытой форточку, иначе нечем дышать.

Напуганный внезапным похолоданием в начале мая, когда сперва обещали днём +20 и я соответственно и оделся, а потом вдруг всхолодало до +3-х и снега, отчего, «на лету» коченея, примчался домой на автобусе, чтобы тотчас нырнуть в горячую ванну, — так вот напуганный этим похолоданием, даже при нынешнем, более вероятном, обещании синоптиков двунадесяти градусов тепла, оделся с осторожностью, то бишь избыточно тепло, отчего весь день изнемогал и корил себя, что не пришёл на смену в одной футболке.

За вздрагиваниями от погодных кульбитов как-то незаметно сровнялись три месяца функционирования нашей стоянки. Она так и не наполнилась арендаторами, но всё же парочка новых «постояльцев» уже в мае прибавилось и стало их общим числом 37, вселяя надежду если не на все проектные 162, то хотя бы на заветный сороковник. Начальство не теряет оптимизма, а нам, охранникам, только того и надо — очень уж не хочется лишаться столь замечательной работы, на которой, с одной стороны, не надо особенно напрягаться, а с другой — полнейшее уважение и доброжелательность со стороны начальства, вкупе с его скрупулёзностью в денежных делах. Для меня лично стоянка оказалась самым настоящим «домом творчества», где я могу в тиши и покое благостно писать в любое удобное мне время суток. Например, в прошлую смену, погуляв после трёх часов по территории и сфотографировав около 4-х утра, как «кипит» при восходящем солнце разлив Харламова ручья, я засел за «Кота в разрезе» и к 9-и дописал начатую с вечера и отделал очередную серию. Потом прибрался, заполнил стояночные журналы, закрыл смену на кассовом аппарате, и тут Валерий Петрович пришёл менять меня на посту.

Ему первому я и рассказал с замиранием сердца от предчувствия неприятностей глупейшую историю, которая меня, стариканчика, никак не красит: нашкодил, как мальчишка.

Воистину, почти любая трагедия начинается с комедии. Вот и в моём случае.

Накануне днём меня пришли проведать доченька Анечка с внучком Ярославчиком — уже второй раз за время моей работы охранником (чем внук, как я уже писал, отчего-то очень гордится). Пришли не просто так, а из-за желания внучка «подхвалиться», как он выражается. Накануне у него закончился учебный год, и хотя официально отметки первоклассникам теперь не ставят, неофициально учительница сообщила, что у Ярославчика пятёрки по всем предметам; он даже министерские контрольные написал отлично.

Жарко было, открываю, чтобы будка проветрилась, дверь за спиной — и вдруг на лесенке показывается мой внучок! Они с матерью пришли сюрпризно, и первоначальный замысел состоял в том, чтобы Ярушке незаметно подкрасться вприсядку к служебному открытому окошку и напугать дедушку до разрыва сердца. Но тут я стал открывать дверь, и внучок изменил свой план сообразно перемене диспозиции.

Гости принесли замечательную коврижку, которую дочка печёт в последнее время чуть не каждый день — настолько она вкуснее покупных сластей. Мы стали пить с ней чай, а когда напились, умяв коврижку до последней крошечки, Ярославчик попросил листок бумаги, квадратики которой лежат у нас в синей коробочке под рукой для записок друг другу, карандаш и, отгородившись от меня спиной, что-то написал. Потом радостно вручил; на листочке было нарисовано сердечко, а справа от него начертано: «Ярослав 100000 дед».

Я, конечно, растрогался, хотя чувства ко мне внука мне хорошо известны. Через час мои гости ушли продолжать прогулку вместе с приятельницей дочери и её сыном вполовину младше Ярославчика, которые подтянулись к стоянке с Ижбата: в программе у них были покупка батона в «Пятёрочке», что напротив будки, чтобы кормить уток в разливе Харламова ручья, который через полсуток после фотографирования мною уже не «кипел», а лишь слегка рябил под лёгким ветерком. А я, проводив своих и чужих, стал искать куда бы пристроить трогательное внучково признание. Дырявить его, чтобы прикнопить, мне было жалко, а сам собой невесомый листок никак не хотел покоя, а искал, мятежный, бури — то и дело сваливался ото всюду от малейших невидимых колебаний воздуха внутри будки.

Наконец, намучившись поднимать дорогой мне листочек с пола, я подумал, а что бы мне его не заламинировать! Аппарат у нас в будке для этого есть — мы же прямо на месте изготавливаем пропуска арендаторам: вписываем на готовых бланка их ФИО и сведения об автомобилях, наклеиваем фото и затем ламинируем, облачив предварительно в пластиковую заготовку. Сказано — сделано. Я обрезал листочек с письменами внучка до нужного размера, вложил, как и бланк пропуска, в заготовку, включил аппарат, дождался, когда о его готовности (то есть нагреве до нужной температуры) оповестит загоревшаяся зелёная лампочка, и вставил заготовку нужной стороной в прорезь ламинатора. Он заготовку подхватил — совсем, как некогда захватывали оригиналы рукописей факсы, и втянул внутрь.

И что, спросите вы. А ничего: с обратной стороны аппарата, откуда выползают заламинированные пропуска, мой «готовый продукт» не вышел! Я растерялся: такого ещё пока не было. Подсвечивая себе фонариком на смартфоне, заглянул в прорезь ламинатора с обратной стороны: похоже, моя заготовка застряла между валиком, который её подаёт, и тэном, «приваривающим» пластик к запечатываемому в него материалу. Подцепить зажёванную заготовку было никак невозможно — и я решил её вытолкнуть. Изготовил условный пропуск и запустил его следом за бумажкой Ярославчика в расчёте, что тот тараном выдавит перед собой предыдущую заготовку.

Но и тут меня ждал облом...

Мне стало не по себе. Разумеется, с аппаратом ничего не случилось: я его сразу же выключил и осмотрел; ничего в нём явно не перегорело. Потом включил снова и он, нагревшись, опять подал сигнал о готовности: загорелся зелёный светодиодный индикатор, а внутри едва слышно зашелестел подающий валик. Была, конечно,хиленькая надежда, что после «перезагрузки» ламинатор выплюнет-таки зажёванную заготовку, но она не оправдалась. Тогда я выключил девайс окончательно и стал горевать.

Причина моей печали была в том, что зажёванным оказался не очередной пропуск: стал бы я тогда переживать, как же! Но внутри ламинатора оказалось свидетельство моего служебного преступления — использования служебного имущества в личных целях. Когда мастер вскроет прибор, это обнаружится со всей очевидностью. Я бы и сам его вскрыл и удалил свидетельство собственного прегрешения — два болтика на кожухе вывернуть, всего и делов! — но нельзя: ламинатор-то новый, ещё на гарантии, поэтому место смыкания кожуха с «телом» прибора схвачено строгой наклейкой «ГАРАНТИЯ НЕ СРЫВАТЬ».

Кручинился я всю ночь. Бродил кругами по стоянке, клял себя за ребячество, потом оправдывал благородством своих намерений, как мне кажется, вполне извинительных. И всё же... Так уж воспитано наше поколение, вернее та его часть, что не бросилась растаскивать в 90-е ставшее вдруг бесхозным народное добро, накопленное несколькими поколениями недоедавших и недосыпавших советских людей ради нашего — между прочим, первого сытого и не тронутого войнами поколения, а также последующих, — так уж мы воспитаны, что использовать служебное имущество в личных целях для нас — невозможное дело. Великий позор. А я вот согрешил...

К утру я составил в уме покаянное письмо нашему бывшему директору Станиславу Владимировичу, входящему, как я понимаю, в руководство кооператива «АвтоДом», отправил его, вернувшись со смены домой, ему по электронке и стал ждать, отсечёт ли меч повинную голову или пощадит.

«Отсыпной» и выходной провёл как на иголках. Родным не рассказываю: и стыдно за ребячество, и не хочется волновать — ведь могли бы и взашей погнать с работы. А тут ещё у дочери неприятность: нашла на «Озоне» отличные и дешёвые кроссовки для Ярославчика, поскольку те, в которые он переобулся после зимней обуви и тогда вполне свободные, к середине мая стали уже жать ему пальчики, заказала — а в ячейке озоновского постомата в «Пятёрочке», что на рынке на Веры Слуцкой, оказался пакет на её имя, но с какими-то другими предметами. Последовало долгое препирательство с «Озоном» по вотсапу, и хотя в конце концов там выяснили, что напутали комплектовщики заказов на их складе, и обещали вернуть и деньги, и озоновские бонусы, и бонусы «Спасибо от Сбербанка», нервов это потратило дочкиных кучу и, естественно, отразилось на мне, тем более, что у самого кошки на душе скребли нещадно.

На работу 26 мая я шёл впервые за три месяца без всякой радости, внутренне смирившись с любым решением руководства в отношении меня. Единственно, что немного успокаивало — за те два дня, что пробыл дома, никто из начальства мне не звонил с попрёками или того хуже.

Первое, что я увидел на нашем рабочем столе, когда поднялся в будку через предупредительно, как всегда, распахнутую передо мной Юрием Ивановичем дверь, была «гармошка» ламината, сквозь который проступал дорогой мне почерк Ярославчика.

— Уже свозили в мастерскую?! — изумился я, указывания на ламинатор глазами.

— Ещё чего! — хмыкнул Юрий Иванович. — Позвонил Максим Валерьевич, которому переслал ваше письмо Станислав Владимирович, и попросил, чтобы я сам вскрыл прибор и удалил зажёванные заготовки.

— А как же гарантия? — вскричал я.

— Максим Валерьевич сказал, мол, под его ответственность открывайте: начальство решило ламинатор в мастерскую не возить. Ну, я открутил пару болтиков — и вот, вытащил, — протянул он мне уже замеченную мной «гармошку». — Потом сделал заготовку условного пропуска и провёл через аппарат: всё оказалось в норме, — подал он мне и этот «пропуск».

— Сильно Максим Валерьевич ругался? — смущённо поинтересовался я.

— Да он вообще ни слова о вас не сказал, — отмахнулся Юрий Иванович. — Я ему, когда достал застрявшее и проверил работоспособность ламинатора, позвонил, он лишь сказал: «Ну и добро!»

У меня, признаться, гора с плеч свалилась! Ещё веселее стало, когда через час Максим Валерьевич позвонил по другому делу и говорил со мной как ни в чём не бывало — как и прежде, почтительно и любезно. У нас со стороны Октябрьской коммунальные косари, едва я сменил предшественника, одуванчиковое море триммерами скосили, так я у ребят-земляков — целая бригады из Бухары — взял телефон на случай, если и нам понадобится заказать косьбу на территории. Так что первое, что мне сказал Максим Валерьевич, получив мою СМС с телефоном косарей: «Спасибо, Александр Васильевич — отличная новость!»

Слава богу, пуля пролетела мимо. Но больше я ничего подобного себе по гроб жизни не позволю, как не позволял и всю предшествующую жизнь.

НА СНИМКАХ:

● внучок в гостях, а зной анафемский;

● зажёванная ламинатором записочка Ярославчика, превратившаяся в «гармошку»;

● наклейка «ГАРАНТИЯ НЕ СРЫВАТЬ» на ламинаторе;

● одуванчиковое море между стоянкой и проезжей частью Октябрьской улицы;

● мои земляки-бухарцы за работой;

● то же место, но вчера утром «побритое» бухарскими косарями.

24. МОЦИОН И РАЦИОН

В конце мая настало практически лето, — а 1 июня наступит и календарное. Правда, синоптики, которые, как я заметил, самые большие любители крайностей — может потому, что имеют дело с необузданно-переменчивой стихией по имени «погода», сулившие ещё недавно адскую в начале летнего трёхмесячника жару, уже пророчат чуть не суровое похолодание. Да и ладно! Пока-то печёт, убивая, кстати, коронавирус, который при сухости и температуре выше 12 градусов тепла погибает, и будем этим наслаждаться.

У людей это происходит по-всякому — кто во что горазд. Кто мчится «на природу» (там тоже вариации — от секса на муравейнике до шашлыка на многотысячном мангале), кто греет пузо на солнышке (и тут вариации — от камушков за моей стоянкой, как это делает немолодой мужичок, до песочка у стен Петропавловки, а то и на Вуоксе). Кто-то же, как я, моционит.

Моя стоянка предоставляет для этого прекрасные возможности! Нахождение вне будки, на охраняемой территории только приветствуется начальством, так что чем больше гуляешь на воздухе между шеренгами автомобилей, тем лучше, выходит, выполняешь свои служебные обязанности — во как! Согласитесь подобная работа попадается не так уж и часто.

Я это вполне ценю и стараюсь превзойти себя. Сменив в 10 часов утра Юрия Ивановича и проводив его, выхожу следом на свет божий и гуляю не меньше часа. Оттого и лицо давно загорело, а в последнюю неделю, когда северное солнце стало жарить всерьёз, причём на почти безоблачном небе, и почернело изрядно.

А в прошлую смену я вообще провёл почти всё светлое время на свежем воздухе. Находившись до одури по территории и рядом с ней (люблю пружинящую травянистую тропинку вдоль ограды со стороны Октябрьской, откуда мне виднее въезд на стоянку, чем из дальних её углов, из-за загораживающих обзор машин, стоящих на приколе), вернулся в будку — и тотчас из неё выскочил: прямые солнечные лучи превратили её в мультиварку для людей. Но стоять и продолжать ходить — тоже не вариант, ноги-то не казённые, и я вынес кресло и поставил его на служебное, а потому никем из наших клиентов не занимаемое 39-е парковочное место, уселся — и просидел часов до 8-и пополудни, отлучаясь только по естественной надобности и вскипятить чайник, ибо без чая я никакое времяпрепровождение не признаю.

Только когда солнце ушло за «небесную линию», переместился в будку, запустил комп и начал писать предыдущую серию. Хотел так же поступить и в последнюю смену, но погода внесла коррективы. После завтрака (о чём чуточку позже) я уже не вернулся на территорию, поскольку, вопреки заверениям «Дорожного радио», что днём в пятницу будет ясно и сухо, над стоянкой сгустились тучи, солнце за ними померкло, и загорать стало не под чем. Поэтому, вымыв посуду и выпив подряд пару кружек чая (за сутки я выпиваю их больше десяти, порой и 15), я засел за эту серию, поджидая, когда по крыше забарабанят капли ещё вчера обещанного «кратковременного» дождя.

При ровном рассеянном свете от небесного «плафона», «пыльного» от туч, пишется особенно здорово. Слова так и выскакивают из обоймы, которую один только бог знает, кто снарядил, да так ладно и кучно ложатся на монитор, что прямо-таки любо-дорого. Стучу себе по клаве и думаю, как всё же прав был Эдуард Лимонов, перейдя на эссе — самое то для сходящих со сцены литераторов. Мы с ним всю жизнь писали — он романы, я — репортажи и статьи, но к последней черте пошли одинаковой «аллеей» эссеистики. Раньше нас это сделал обоими нами недостижимый и божественный Валентин Катаев, открыв свою «новую прозу», и тем как бы проложил нам путь. Говорю «как бы», поскольку ни Эдуард, ни я и не думали так вот прямо сознательно следовать катаевским курсом, но невольно соскользнули на проложенную им литературную «колею», как сами собой соскальзывают колёса машин в наезженную другими реальную колею на узенькой дороженьке.

Дождь пока булькает где-то в облачных мешках в вышине и к нам не спешит, но мы ведь и не в претензии. Если он всё же так и не сподобится прибить пыль на стоянке (один из её недостатков: обувь после первого же круга принимает запущенный вид), то, пожалуй, и теперь выберусь с креслом на 39-е служебное, откуда так славно подолгу, как меня научил в детстве отец, смотреть на солнце, а то и придремать на невзоровские 600 секунд по-стариковски.

А, да, про завтрак обещал рассказать! Но прежде — о новостях загара.

В начале смены Юрий Иванович, прежде чем уехать домой, отправился прямо по стоянке в «Пятёрочку» — до задней калитки на своём авто, ну а там уж, понятно, пешком. А я пересчитал остаток «суточных» денег, поскольку Юрия Ивановича отчего-то вдруг перестал слушаться кассовый аппарат, и он безуспешно пытался его «взнуздать», чтобы закрыть смену, да так и не смог, а тут ещё двое суточников принесли долги за предшествующие дни и оплатили стоянку вперёд после того, как Юрий Иванович уже подбил бабки своей смены и внёс соответствующие записи в особый журнал, подведя таким образом документальную черту под его сменой. Поэтому эти последние платежи он записал уже на мою смену и, чтобы мне не запутаться, оставил полученные деньги на столе — отдельно от тех, что сохраняются у нас в контейнере, помните, с надписью «Суточники». Я же, приняв смену, присовокупил их к «основным средствам» и заново пересчитал для верности.

Всё, естественно, сошлось чики-чики, но купюр я натрогал предостаточно и потому, по строгому нашему стояночному правилу, закончив пересчитывать деньги, отправился сразу мыть руки на «задворки» будки, где, как вы помните, рядом с биотуалетом Юрий Иванович повесил привезённый из дома синий садовый умывальник. Получилось, кстати, стильно: будка, сортир и умывальник — в одном цвете. Директор наш, Максим Валерьевич, заехав позже и также «поработав» с наличностью, после чего тоже тщательно вымыл руки, вытирая их поданным мной полотенцем, одобрительно сказал: «У вас тут прямо как на даче!». Что ж, мы треть жизни сейчас проводим на стоянке, поэтому и обустраиваемся помаленьку.

Так вот, укатил Юрий Иванович в магазин, а я тем временем сбросил рубашку и решил позагорать до пояса, пока на стоянке нет никакой движухи. Солнце в 10 утра уже покусывало кожу крепко, поэтому я, по всем медицинским правилам, решил, для первого раза, повертеться под ним голым торсом не больше 10 минут.

Когда из них прошло 9, мой предшественник, закупившись, подкатил к шлагбауму и вытаращил при виде меня глаза:

— Это ещё что за форма одежды!

— Номер два, — ответил я ему по-военному.

Как человек в своё время отслуживший срочную, он понял и рассмеялся. А я открыл шлагбаум и выпроводил его приказом, отданным командным голосом старшего лейтенанта запаса:

— Спать!

Пока мы шутковали, моему загоранию набежало, оказывается, целых 15 минут. Я быстро надел рубашку, чтобы не обгореть. Продолжение полезной процедуры — уже 20-минутное — я совершил только сутки спустя — уже под занавес смены, правда, на солнце более щадящем — 9-часовом. Никаких перемен в пигментации моей давно не видевшей солнца коже на груди и спине пока не заметно, но всему своё время: продолжу торсовое загорание, методично прибавляя всякий раз по 2-3 минуты, в следующие смены — и к середине лета, если, конечно, не лягут снега, что в Питере вовсе не исключено, буду выше пояса одного тона с лицом.

Прекращение загорания телесами не означает, что оно отринуто вообще. За минувшую смену я, например, подтянул почти до уровня пигментации кистей «окрас» рук до коротких рукавов рубашки. В «финке», как говорили в моё время, я пришёл на работу впервые; в прошлый раз не решился — отважился только на бумажный джемпер и потому загорал лишь запястьями, подтянув рукава джемпера так, чтобы их не растянуть. Ну а нынче отдал руки солнцу максимально, подогнув даже немого рукава «финки». К вечеру обе руки пунцовели, но никаких болевых ощущений, как ни прислушивался к себе, не ощутил. Это понятно: руки всё же загорают каждое лето, поскольку не только же в шубах мы в июле ходим, но иногда и в футболках. Поэтому кожа рук за сырые сезоны белеет не до такой степени, как остальное тело — следы лёгкой желтизны от былого загара всё же сохраняются. И новый загар ложится на них безболезненно, как и на лицо.

Но это у меня — дочка, например, в первый жаркий день целый час играла на солнце с приятельницей в бадминтон — и по возвращении домой пришлось мазать физию сметаной. Прошло уже несколько дней, но морщиться ей и сейчас не комфортно, что, впрочем, и хорошо — зачем молодой женщине морщиться.

А вот Ярославчик загорает быстро, гладко и безболезненно, если, конечно, не торчит под палящим солнцем целый день, как было прошлым летом в Тунисе, где сгорела не только его матушка, но и он. У внучка кожа от природы смугленькая, вот и нет у него проблем с загаром.

У моих рук и лица, повторюсь, тоже нет, поэтому я всю пятницу провёл на солнце. Бродил, потом блаженствовал к кресле, подставив лицо жарким лучам, на нашем служебном месте, а позже переместился под навес у служебного окошка, когда солнце вывернуло под него. Прерывался только в полдень на овсяную кашу, которой нынче завтракал — уже второй раз, да на обед, приходящийся у меня всегда, что дома, что на работе, между 5-ю и 6-ю часами пополудни, — нынче это была гречка с жареным луком и поджаренными «Восточными» куриными сосисками с говядиной, сдобренными нашими туркестанскими специями.

Вот так, плавно, как линия сопряжения на чертежах, перешёл я от моциона к рациону. Он у меня довольно консервативный, что мой организм весьма поощряет. Но недавно организм этот начудил: иду на смену и осознаю, что смертельно хочу «овсянкисэр». Вообще-то я давно уже ничего съестного не хочу прямо вот так, смертельно — с возрастом в самом деле желания угасают (конечно, не всякие, нечего подмигивать!). Уже давно у меня такого не было, чтобы я вдруг чего-то захотел отведать. Бывает, зовут к себе знакомые и, памятуя о том, что я живу один, дабы побаловать типа бобыля, спрашивают, чем бы мне желалось угоститься. А я и не знаю! Лихорадочно скачу мыслями по поваренной книге и понимаю — что б чего-то так уж очень хотелось, что прямо невмоготу, так нет...

А тут прямо приспичило: умри, а подай в нутро овсяную кашу. А это ведь проблема!

Еду на работу я готовлю, как уже тут рассказывал, дома, приношу на стоянку в контейнере и употребляю его содержимое (это либо гречка с наполнителем, типа сосисок, как в прошлую смену, либо жареная картошка — с грибами, куриной печёнкой, ветчиной или ещё с чем) холодным. Хотя у нас в будке стоит на тумбочке хорошая микроволновка, однако я испытываю к подобным приборам лёгкое, но стойкое отвращение.

Так вот вышеперечисленные блюда можно есть холодными, а вот овсяную кашу я такой представляю плохо. Поэтому, испытав острый позыв к «овсянкесэр», я забежал по дороге в магаз и купил (удачно — по скидке!) коробку овсяной каши быстрого приготовления «Быстров». Варить её не надо, достаточно залить кипятком в нужной дозе, размешать это месиво, в котором присутствуют, как обещано, лесные ягоды и молоко, прикрыть крышкой минут на 5 — и вуаля.

Я едва дотерпел в ту смену до стоянки и отъезда Юрия Ивановича, дрожащими руками лихорадочно вскрыл пакет, высыпал его содержимое в пластиковую миску, вскипятил чайник, добавил в миску кипяток — ну, и так далее по списку действий.

Результат оказался не очень. Ну, во-первых, пяти минут выдержки оказалось маловато — продержал миску в пластиковом пакете, заменившем крышку, коей у меня на работе, естественно, нет, более чем вдвое дольше. Смесь получилось густоватая, но и хорошо, что не бухнул кипятка больше — тогда бы присутствие молока было б невозможно определить не только на вкус, но и в лаборатории. Обещанные лесные ягоды оказались какими-то бледно-красными катышками, числом не больше десятка, и на вкус каши никакого воздействия не оказали.

Всё равно я полученный «пудинг» съел, но после крепко задумался. «Нестле» пусть само, думаю, своего «Быстрова» кушает — может, по швейцарским меркам, это и здорово, но русскому человеку такая овсянка не вместна. И решил к следующей смене поискать какой-то более подходящий «исходник».

Весь выходной искал его, но тщетно. А нашёл уже у самой стоянки, в магазине сети «Красное и белое» на Ремизова. Вышло это, правда, довольно смешно. Иду себе по той стороне Ремизова и думаю — нет совсем уже не про овсянку, поскольку до поры поставил на ней крест, а о том, что где-то тут должен быть тот самый «Барбер-шоп», куда дочка возит Ярославчика стричься за бешеные деньги — но, правда, причёски там делают парню стильные. Думаю, дай-ка спрошу, когда они откроются, потому что покамест внучку приходится довольствоваться маминой, тоже неплохой, но далеко не суперской подстрижкой. Рыскаю глазами по вывескам, и тут выскакивает из распахнувшейся двери паренёк. О, на ловца и зверь бежит: его, мол, и спрошу. Только раскрыл рот, как вижу: выскочил-то он не из парикмахерской, а из магазина «Красное и белое», о существовании которого на сём месте я и не подозревал. Что ж, решил, загляну.

И правильно сделал! Магазин это хоть и винный первородно, но торгуют там и разными другими продуктами. И с одной из полок смотрит прямо на меня полукилограммовая коробка овсяных хлопьев быстрого приготовления бренда «Русская каша». И цена очень приемлемая. Купил я этот коробанчик и воспрянул прямо-таки духом: нет, мол, идея поесть кашки ещё, как сказали бы поляки, «не сгинела»!

Сменил Юрия Ивановича, спровадил его спать, а сам — за алхимию. Ибо теперь надо точно подключать микроволновку. Управление ею я изучил на всякий случай накануне, скачав в интернете инструкцию именной нашей модели. Сложного, ясен пень, ничего нет, но одно «но» всё же было. Впрочем, оно совершенно не относилось к бесовской микроволновке, а к набору ингредиентов: хлопья у меня теперь были суперские, сахар — тоже был, кипятка вообще хоть залейся, но вот ни соли (чуточка её всегда требуется даже в сдобный бисквит, чтобы вкус был живой, а не бумажно-картонный), ни молока — увы и ах. А овсяную кашу я люблю на молоке — такую и внучку всегда варил в его ранние годы жизни, когда много с ним доводилось сидеть.

Ладно, решил пробовать без молока; мне было важнее испытание возможностей микроволновки. Выставил максимальную мощность (впрочем, точнее, не стал менять уже выставленную на «5», то есть максимум, Юрием Ивановичем, который пользуется этой штуковиной, как оказалось, регулярно), поставил на стеклянный вертящийся поддон миску с хлопьями, смешанными с сахаром и залитыми кипятком, захлопнул дверцу и повернул ручку времени, задав три минуты.

Не поверите — каша сварилась! Конечно, на воде и без сливочного масла она была совсем не тем блюдом, которое мне хотелось, но так-то очень ничего.

Йес! Технология отработана, никакой нестлевский «Быстров» мне больше не нужен— сам сварю в микроволновке аутентичную кашку, только надо решить вопрос молока. А он не такой и простой, как может показаться. Молока в кашу требуется немного, две трети бутылки останется явно — а куда девать? Холодильника у нас в будке нет, а пить я молоко не стану нипочём, хотя его непереносимость моим организмом из-за отсутствия в нём от рождения фермента для переваривания лактозы, с возрастом поубавилась. Чай с молоком это тоже любимый напиток не мой, а англичан и внучка Ярославчика...

Поразмыслив, я решил купить сухого молока и хранить его на работе, чтобы добавлять порошок в кашу по мере надобности. Оно ещё, мне представлялось, и вкуснее натурального: у нас в Ташкенте в в 60-х продавали изумительное финское сухое молоко, которое мы ребятишками любили есть «прямо так» — настолько оно было жирное и вкусное, как сейчас помнится. Но оказалось, что в колпинских магазинах разжиться сухим молоком — нечего и думать. Тогда я полез в интернет, а следом полезли на лоб мои глаза: на «Озоне» крохотная пачечка сухого молока стоит без малого 200 целковых!

Поделился своей печалькой с дочкой, и тут наша Анюшка выдала гениальную идею — и как я сам до неё не додумался:

— А ты купи сгущенное молоко! У нас как раз я видела по скидке сгущёнку в завинчивающихся пакетиках, причём — рогачёвскую.

О эта рогачёвская сгущёнка! В СССР она любая была прекрасна, но изготовленная в Рогачёве — городке немного южнее Гомеля — не имела себе равных (как и шоколадки и конфеты, к слову скажем, гомельского «Спартака»). Тогда цена на неё, как и всякую прочую, была 55 коп. за банку, установленную Госкомцен СССР для второй ценовой зоны, то есть практически для всей страны, ибо к первой зоне относились Москва и Ленинград, а к третьей — районы Крайнего Севера. Словом, цена была доступна всем и всюду, да вот сама рогачёвская сгущенка как таковая — только, за редчайшим исключением, на территории Белоруссии. И потому везли её оттуда по домам и те, кто в гости приезжал извне, и те, кто в гости отправлялся за пределы, и командированные. А уж мои дети, обретаясь летом у бабушки с дедушкой в Барановичах, лопали её без меры (что мне удивительно, поскольку я к ней совершенно равнодушен).

Нынче же рогачёвская сгущёнка в российской торговле встречается часто, но стоит гораздо дороже любой другой — не меньше сотни за банку. А тут 280-граммовые мягкие пластиковые ёмкости с отвинчивающейся пробкой «выбросили» (обиходное выражение советских времён, не понятное без пояснения молодым) всего-то по 79 рублей! И уж я, естественно, взял!

К следующей смене я подготовился по всей форме: принёс на работу, вдобавок к уже сконцентрированным там ингредиентам, и сгущёнку, и соль. Положил это всё в нужных пропорциях в хлопья, пропустил мисочку с ними через микроволновку — и получил практически такую же кашу, какую варю по месту нынешнего обитания на электрической плите.

НА СНИМКАХ:

● загорающий мужичок;

● а я загораю в рубашечке;

● а это уже без рубашечки;

● пакетик нестлевской каши «Быстров» — не фонтан;

● первая каша из микроволновки — ещё пока на воде;

● вот такие овсяные хлопья и такую рогачёвскую сгущёнку я применяю для приготовления на работе аутентичной каши.

25. ЭЛЕКТРОЧУВСТВЕННЫЙ ОБМЕН

Вот и первая летняя смена! Лето начинаю именно я — весну открывал Юрий Иванович, помнится (у меня все ходы записаны!). Прогнозы синоптиков верны: похолодало. На дворе в 11-м часу Дня защиты детей пасмурно и всего 11 градусов. По «Дорожному радио» обещали днём до 15-и, но что-то я такого явного «потепления» не заметил.

Ни о каком загорании, конечно, пока нет и речи! На мне опять застёгнутая на все пуговицы толстовка-спецовка, в которой я проходил на работу всю весну и уже было убрал в комод до осени, но нет — понадобилась, курилка!

Зато ничто не отвлекает от разговора с вами; так-то я с утра обычно рвался прочь из будки — дышать, гулять, загорать, но нынче пришлось вести себя скромнее. Но мне радостно: меня ждёт великий интим с тётей Журой — до кружения головы, помрачения чувств и долгого транса, до самой последней точки.

Подхожу утром к стоянке и вижу: новая вывеска уже повешена! Не понятно, к чему это я? Простите — за россказнями о моционе и рационе я так и не рассказал в прошлой серии о текущих событиях. А их было! В первом часу ночи вдруг сворачивает к шлагбауму, мигая поворотниками, хорошо знакомая машина, не запомнил какой марки, но точно Станислава Владимировича. Вот это да! Мы не виделись с ним чуть не два месяца — с тех пор, как сообщил, что его «сместил» на посту директора стоянки Максим Валерьевич. Впрочем, сейчас уточню, так ли (говорю же, у меня все ходы записаны!). Та-ак — это я листаю журнал дежурств. О нет! — последняя наша встреча была 14 апреля, когда Станислав Владимирович внезапно приехал сообщить об изменении в руководстве: 15-го запись сделана уже отцом нового директора — Валерия Петровича, сменившего покинувшего нас Анатолия Ивановича.

Ну, всё равно давно не виделись и обрадовались новой встрече оба.

Несмотря на глубокую ночь, Станислав Владимирович, уставший за день, не спешил снова садиться за руль. Было жарко, и мы с ним долго разговаривали у ворот стоянки, обдуваемые ночным ветерком. Приехал он, конечно, с проверкой, тут не надо обольщаться, что только соскучившись по охраннику вдвое его старше. Но обставил приезд с присущей ему деликатностью: привёз новую вывеску, правда, опять временную — взамен той, что висела всю весну слева от шлагбаума с отломанным с первых же дней уголком.

— Давайте положим её под лестницу, — попросил он, — чтобы нечаянно не наступили или не уронили на неё что-нибудь тяжёлое.

Оказывается, поломка прежней случилась не от порывов ветра, как мне думалось (в конце февраля, когда мы со Станиславом Владимировичем её повесили, здорово штормило — до того, что дважды, как помните, заваливался на бок наш биотуалет).

— Нет, не в этом дело, — объяснил Станислав Владимирович. — Тут электрики тогда налаживали освещение и то ли наступили на краешек, то ли пассатижи на него уронили — он и треснул. Мы с вами вешали — не заметили, но от собственного веса потом этот уголок оторвался. Поэтому и хочу, чтобы с этой такого не случилось.

— Так давайте я её при вас и повешу! — предложил я.

— Нет, пусть Максим сам — завтра приедет, передайте ему.

Мне было неловко — что человек подумает: мол, сам поленился, на меня переложил. Сказал об этом Станиславу Владимировичу, но тот хоть и кивнул понимающе, но своего решения не изменил. Ну что ж, хозяин — барин.

А утром 1 июня вот вижу, что вывеска уже на месте.

— А старую сослали за сортир, — со смешком посвятил меня Юрий Иванович. — Максим сказал, что потом повесит с торца ограды, чтобы и со стороны ТРК «Ока» было видно, что это автостоянка.

Визит бывшего директора был ночью, а в разгар дня приезжал и нынешний. Вот какой щедрой на визитёров оказалась прошлая смена! Если бы ещё и внучок с его мамочкой нарисовались, то полный комплект и вышел бы. Но в тот день, в пятницу, Ярослав занимался повторением пройденного в школе: дочь обнаружила в учебной тетради с напечатанными там заданиями большие пропуски, допущенные учительницей — конечно, сознательно, по каким-то своим соображениям, но Аня решила их восполнить и убедила Ярушку позаниматься. Так что полного «пакета» визитёров всё же не получилось.

Максим Валерьевич приезжал не с инспекцией, а чисто по делу: сфотографировать показания счётчика электричества, запертого в щитке, который висит на нашей будке со стороны Октябрьской улицы, а также подготовить плату ассенизаторам, которые должны были со дня на день приехать чистить биотуалет. Дерут те, кстати, безбожно: по 3500 рублей за «сеанс»! У меня это, хотя платить и не мне, вызывает неистовство: в Колпине, слышал, есть фирмы, готовые делать то же самое всего за полторы «штуки».

Сказал об этом директору, но тот лишь пожал плечами:

— Так начальство решило... У них договор с этой. — И махнул рукой: — Пусть сами разбираются...

Ну сами так сами — наше дело обратить внимание. Как и на немыслимые расходы на служебный мобильник: охранники по нему почти не звонят, начальство им — тоже нечасто, а каждый месяц приходит предупреждение, что от двухсот положенных на телефон рублей опять остались рожки да ножки.

Я не раз говорил об этом директору, но тот лишь разводил руками: таков, дескать, тариф, сориентированный на интернет, а не на телефонию. Наконец, однажды дома я решил проверить, благо у меня тоже Теле2. Оказывается, есть всё же замечательный тариф «Классический» — без абонентской платы, где тарификация идёт исключительно по звонкам и СМС-кам: не звонил и не писал, так и не платишь ничего. Рассказал при очередной встрече об этом Максиму Валерьевичу; тот заинтересовался, но выяснилось, что он не знает, на кого оформлен телефон — а изменить тариф может только официальный владелец. Эх, жаль я забыл поговорить об этом на полсуток позже со Станиславом Владимировичем: чую, телефон записан именно на него, ибо он нам его и вручал 21 февраля, когда открывалась стоянка! Но ничего, скажу при случае. Может, кстати, он и посмеётся над моей стариковской бережливостью: что, в самом деле, для фирмы каких-то 200 руб. в месяц на телефон — плевочек... Но такова уж моя советская натура, что не могу молчать при столкновении с бесхозяйственностью.

Да, так о «миссии» в тот день директора. Нравится нам с ним или нет размер платы ассенизаторам, но платить нужно, а значит следует приготовить три с половиной тысячи, выделив из суточных поступлений. Столько у нас в пластиком контейнере набиралось, даже существенно больше, но выделить никак невозможно: львиную долю суточной платы вбирала пятитысячная купюра, которую ведь ножницами на тысчонки не расстрижёшь.

— Так давайте я схожу разменяю! — предложил я Максиму Валерьевичу.

Он смущённо посмотрел на меня — неловко ему было посылать старика. Но я сам рвался: это же такое удовольствие в рабочее время прогуляться за пределы зоны ответственности.

— Ну, если только не трудно...

— Чего там «трудно»: вон, до «Пятёрочки» рукой подать!

Я взял у него рыжую бумажку с Муравьёвым-Амурским, прихватил ключ-«таблетку» от калитки, выходящей как раз к «Пятёрочке», и чуть не вприпрыжку отправился делать чендж.

Но получил шиш с маслом!

— Мы не меняем деньги! — высокомерно отринула мои добрые поползновения кассирша, словно я просил её добром отдать содержимое кассы. — Да у нас и нет таких денег в кассе, чтобы разменять, — немного смутившись, добавила она, встретив мой красноречивый ответный взгляд.

— Ну, нет так нет.., — меланхолично отозвался я и вышел вон.

Куда теперь? Да на Ремезова — там же есть работающие магазины — то же «Красное и чёрное», где мне давеча столь любезно продали отличные и дешёвые овсяные хлопья.

За прилавком стояла та же продавщица.

— Спасибо за хлопья! — сказал я, поздоровавшись, для затравки. «Кусок надо бросать, Саша, вперёд!» — учил меня житейской премудрости мой незабвенный дядя Миша, имея в виду, что добро надо делать людям первым. Ну, доброе слово — не такое уж и великое «добро», но всегда срабатывало на протяжении всей моей жизни.

Продавщица узнала меня: наверняка такие колоритные стариканы, вроде меня, заходят к ним не часто.

— Понравились? — улыбнулась она. — Берите ещё. Или.., — и она многозначительно указала взглядом на ряды всевозможных винных бутылок с красочными этикетками: прежде такое можно было увидеть лишь в сервантах или горках коллекционеров, а теперь пожалуйста — в любом, тем более — специализированном магазине.

— Нет, это не мой товар, — улыбнулся и я и с максимально возможной проникновенностью заглянул через её бездонные глаза туда, где дно их всё же, по идее, быть должно бы: — Не разменяете?

Она вздохнула.

— Я бы с удовольствием, но у меня почти нет наличности — все картами теперь расплачиваются...

Я опечалился, но проникновенного выражения лица менять на разочарованное не стал и, так и пятясь с ним, покинул магазин в нежных брызгах улыбок приветливой продавщицы.

— А вы к рыбакам зайдите — может у них повезёт! — услышал я уже из-за двери и поспешил вернуться.

— А это где?

— Да рядом — магазин для рыболовов: они тоже работают.

Я чмокнул воздух перед собой, и меня достала очередная «взрывная волна» её очаровательной улыбки. Уже ради этого стоило отправиться поченджить!

Но и у «рыбаков» разменять рыжую купюру не удалось...

Я обошёл работающие лавочки на другой стороне Ремизова, дойдя почти до угла Тверской, однако и там наличности в нужном количестве не нашлось. А может быть просто мягко соврали, в отличие от парфюмерно-косметической лавки «Watsons», где вредная дылда, словно бомжу, бросила мне не глядя:

— Нет у нас размена! Ходят тут...

Последняя надежда была на приветливую, как я давно заметил, тётечку, торгующую фруктами, овощами и сластями: она то очень любезно общалась с покупателями, что было видно через всегда открытую в лавочку дверь, то столь же мило болтала по телефону, покуривая за дверью, когда покупателей не было.

Со мной она, очень похожая обликом и приветливостью на героиню «Сладкой женщины» в исполнении незабвенной Натальи Гундаревой, тоже была очень мила — и тоже не смогла помочь, от чего даже расстроилась. А всё дело в повальном тренде — предпочтении покупателями безналичного расчёта, особенно теперь, когда из каждого утюга призывают исключить расчёт наличностью, дабы не загнуться от скачущего по купюрам, как макаки по баобабам, коронавируса.

— А вы сходите в Сбербанк — там точно меняют! — дельно присоветовала она и долго купала меня в прощальной улыбке, пока я перебегал Ремизова: допотделение Сбербанка прямо напротив.

Пришёл. Надо же взять талончик. Долго выбирал на терминале нужную рубрику. Наконец самой подходящей показалась эта — «Решение проблемы». У меня ведь проблема? И её надо решить? Значит, сенсорим эту надпись.

Выполз талончик за номером 0001 и ремаркой: «Окно № 4». За сим окном никого, и приглашения к нему подойти не звучит. Минуту не звучит. Две. Три...

Вдруг из недр офиса вышла ошеломительно красивая темноволосая женщина. Она была в маске, конечно, но и это текстильное уродство не могло ни скрыть, ни испортить её красоты. Я просто обалдел! Вообще говоря, не в обиду ни Колпину, ни целому Петербургу, встретить в этих краях по-настоящему красивую женщину столь же сложно, как пингвина на Северном полюсе. Симпатяшки-милашки изредка, среди носатых гамадрилов — и, стало быть, путиноподобных ликом, с совиными глазками, чухонистых петербурок (правильно именно так, к слову: «петербурка» и «петербурец», а вовсе не «петербуржец», как повелось в советские годы), попадаются, разумеется; да что там, женщины вообще, по гендерности своей, априори милы — но красота это другое. Как человек, знавший красавиц высшего разбора и признающий среди них лишь красивых умниц, скажу, что именно в этом, узко-эстетическом смысле, жить на Северо-Западе России очень и очень грустно...

А тут вдруг — нечто! Божественное явление. Чудо. Слова у меня куцые, передать впечатление не могу, а засунуть вас внутрь себя, чтобы почувствовали моё фибротрясение, невозможно.

Она смотрела на меня поверх маски, которая не только не портила изысканно-прекрасных черт её лица, но и была словно прозрачна, а я онемел.

— Что вы хотели?

Она, видно, что-то почувствовала: женщины её калибра всегда чувствуют электрочувственное напряжение в мужчине-собеседнике, и голос её едва заметно переломился в двух или трёх местах этого короткого вопроса.

— У меня вот талончик.., — нелепо пролепетал я и поднял вместо сберовского талончика центробанковскую рыжую банкноту. — Хотел разменять...

Она ответила чуть позднее положенного заданным ритмом разговора, и у меня запылали лопатки. Моё электрочувственное напряжение сбегало к ней, вернулось ко мне, обогнуло стариковское тулово и впилось жалами в ещё не загорелую, в отличие от лица, спину.

— У вас есть с собой паспорт?

У меня навернулись слёзы. У меня такая психофизиологическая особенность: при виде безусловной, абсолютной красоты у меня выступают, а то и сами собой текут слёзы. Так бывает в моём любимейшем — рембрандтовском — зале Эрмитажа, в некоторых залах Русского музея, наверное и в Лувре подобное же случилось бы — но никак не у Джоконды.

Она заметила акварельный блеск на гуашевом загаре моего лица — и не поняла умом его причину, но электрочувственный напряг сделал очередной полувиток, и она поняла — и быстро заговорила, зажёвывая словами что-то вставшее в горле:

— Или банковская карта? Размен — это же финансовая операция, поэтому необходим документ. Вы наш клиент?

— Ваш, — едва разлепил я губы. — Я тут рядом, на стоянке работаю — и мне нужно дать сдачу клиенту с пяти тысяч, а нечем, — зачем-то соврал я. Вот, кстати, женщины, почему вам врут мужчины: не от кобелизма, конечно, а от остолбенения перед вами; дурнушкам, вы заметили наверно, не врут вовсе, потому и «не родись красивой, а родись счастливой». — Но у меня с собой нет ни банковской карты, ни паспорта.

Она уже явно забыла, с чем я пришёл и о чём мы говорили. Она была молода — не нимфеточной, разумеется, молодостью, а в бальзаковском возрасте, а я стар, но у нас вёлся не персонифицированный разговор глаз, а электрочувственный обмен, не имеющий ни возраста, ни, кстати (тут геев можно понять), пола. Это что-то такое, что происходит в ещё не открытых полях, но явно существующих втуне, ибо эйнштейновская формула единого поля несокрушима.

— Я могу разменять, — донёсся до меня откуда-то инфернальный глас, но оказалось, что это встал с дивана дожидавшийся, когда его вызовут, мой земляк, молодой узбек, и вытащил из кармана бумажник.

Я сомнамбулически протянул ему Муравьёва-Амурского:

— Только надо бы как-то проверить, — и вопросительно посмотрел на всё ещё застывшее живое чудо.

Она сделала полужест-полушаг мне навстречу, но земляк поднёс мою купюру к глазам — почему-то ребром — прищурился и безапелляционно заключил:

— Настоящая — всё нормально! — и отсчитал мне взамен три тысячных купюры и четыре «пятихатки».

— Катта рахматим сизга азиз дустим! — воскликнул я обрадованно: мол, большое спасибо вам, друг мой. Он тоже оживился:

— Мархамат бободжан! — дескать, пожалуйста, дедулечка.

Уходя, я напоследок глянул на красавицу. Она смотрела не на меня, а на того молодого узбека с такой благодарностью, словно он услужил ей самой.

Вышел я из Сбербанка совсем другим человеком. Я вдруг удивился себе, такому всегда из себя смышлёному, что сразу не взял с собой дебетовую карту «МИР», на которую мне «падает» пенсия, а в конце мая «упали» и две жалкие бегловские тысячи за «самоизоляцию», которую мы с этим олухом царя небесного понимаем очень по-разному. Чего проще: положил бы через банкомат эту пятитысячную бумажку на свой счёт, а потом снял те же пять тысяч двумя частями — и гарантированно получил бы как минимум три тысячные купюры: одна могла бы быть и двухтысячной, но это ж дела не меняло.

Всё же к старости человек точно становится дураком! Но остаётся однако мужчиной.

Вы спросите, что было дальше? А ничего не было. И не должно было быть ничего! Ибо счастье не в том, о чём вы подумали. Но чтобы это понять, нужно прожить жизнь.

А теперь, уж не обессудьте, буду варить овсяную кашу. С рогачёвской сгущёнкой — облизывайтесь!

НА СНИМКАХ:

● новый персонаж моего сериала — сирень, но о ней рассказ впереди;

● новая вывеска заняла своё место;

● старая вывеска в «ссылке»;

● то самое отделение Сбера;

● вот и овсяночка подоспела — вполне себе домашняя!

26. НУ, НЕ ШЕРБУРГСКИЕ ЗОНТИКИ, КОНЕЧНО...

4 июня, Около полудня. В точности, как и обещали накануне синоптики, моросит дождь. Да вот уж и не моросит, как час назад, лениво постукивая по тонко-железной крыше охранницкой будки, а разошёлся-таки прямо, как большой, — перед глазами в открытом служебном окошке ещё, конечно, не водяная стена, но всё же густая вертикальная штриховка.

Как-то сразу пошла в рост недавно скошенная моими земляками — парнями из благословенной Бухары трава на широкой «ничейного полосе» между оградой стоянки и Октябрьской улицей. В отличие от бардовской песенки — помните, «а на ничейной полосе цветы необычайной красоты»? — на этой шириной метров в 20 полоске земли подобных цветов никогда не бывало, но зато густо теснились куда более милые моему сердцу одуванчики. Наверное вы помните — я публиковал фото этого места в одной из прежних серий. Вообще одуванчики нынче, не знаю, как Питер, давно в нём не был, но Колпино буквально заполонили! Их и прежде-то всегда по весне было много, но этой весной у них случился вообще какой-то популяционный взрыв — до тотальных покосов газонов на прошлой неделе они сплошной жёлтой вышивкой укрывали все травянистую канву городского пространства. Не ведаю, есть ли у Колпина цветочный символ, может и есть, но если нет — я бы предложил именно одуванчик.

А теперь одуванчики остались только по нашу сторону ограды — правда, они уже не жёлтые шапочки, а белые воздушные шары: поспели от недавней жары, когда я загорал среди них с голым торсом. Скосить их не успели. Я, помните, взял у узбекских косцов телефон, потом по указанию директора созвонился с ними, попросил прийти определить фронт работ и назвать свою цену. Они обещали, но в позапрошлую мою смену, когда я им звонил, так и не появились. И я оставил телефон в будке, чтобы если и позже не объявятся, сменщики им, если скажет директор, перезвонили. Разговора у нас со сменщиками об этом как-то не было, но судя по тому, что наши «заросли» так по сию пору и не скошены, видимо, либо с косцами больше не говорили, либо не сошлись с ними в цене. Скорее, впрочем, первое, ибо моя записочка с их номером так и подоткнута под провод выключателя наружного освещения — иначе бы выбросили...

Так что я продолжаю любоваться белыми шариками, смоченными июньским дождём, но не побитыми им. Индо удивительно: ветер и даже дуновение детского ротика быстро размётывают невесомые «парашютики», из которых составлены соцветия спелых одуванчиков, а вот дождику это не под силу. Вероятно, конструкция у соцветий такая особенная— ещё одно чудо бионики.

Если травяной покров на стоянке остался неприкосновенным за те два неполных дня, что меня на ней не было, то других перемен — пруд пруди!

Ну, во-первых, в самый угол территории наконец-то переехал биотуалет. Долго мы ждали ассенизаторов, а приехали они без меня, хотя именно я разменивал для них с приключениями пятитысячную банкноту, о чём рассказал в прошлой серии. Произошло это 2 июня, и теперь синяя будка одиноко стоит в отдалении среди непуганых косцами спелых одуванчиков. Навестив её по прямому назначению, я попутно проверил крепление её к ограде, чтобы и там не грохнулась в шторм на бок. Ничего, стоит устойчиво: спасибо тросику Валерия Ивановича — его уж почти два месяца с нами нет, а крепление его живёт и служит нам исправно.

Водворена на новое место и старая ущербная временная вывеска: её, как и намечал Станислав Владимирович, директор повесил с торца стоянки, обращённого к ТРК «Ока». Логично: оттуда, поскольку «Домовой», ОКЕЙ и многие другие магазины работают, идёт мимо нас немало людей, так пусть видят, что мы такое есть, отовсюду.

Но главное новшество — большое мягкое кресло, обитое кожзамом, взамен прежнего — с низкой спинкой и жестковатого. Я и забыл, за домашними делами, что его должны были привезти как раз в моё междусменье, хотя разговор такой, помнится, был. И вышел мне почти сюрприз.

Да... Если совсем уж честно говорить, большой радости он мне не принёс. Да, это кресло мягче — но меня и жёсткость прежнего устраивала. Да, спинка у нового высокая, даже для такого дылды, как я, — но мне высокая спинка и не нужна. А вот того, что очень желалось — возможности, как в самолёте или авто, регулировать наклон спинки, как раз и нет. Оно и понятно: кресло предназначено для относительно недолгой офисной работы — вот сейчас, когда пишу эти строки, мне очень удобно. Но мы-то на дежурстве целые сутки, и, сколько бы ни прогуливались, львиную долю времени всё равно проводим сидя — а для столь длительного сидения такое кресло совсем не годится.

Я понимаю начальство: оно хотело как лучше, заботясь о нас. Но, как и все молодые, позаботилось сообразно собственным представлениям и вкусам. Мой внучок всегда выбирает для меня самый вкусный торт — шоколадный, не учитывая, что я-то такой совсем не люблю — это ему самому никакого другого, кроме шоколадного, торта не надо.

Так и с креслом. Наши начальники не сидят, разумеется, сутками напролёт в тесных стояночных будках, и вот они пришли в магазин, увидели мягкое кресло, пощупали его так и сяк молодыми седалищами — то, мол, что надо, берём! А нет бы допрежь спросить нас, стариков, что нам-то удобнее...

Новое кресло — что трон фараона: сидеть приходится, даже в период релакса, как в рабочем режиме — с прямой, как у балеруна, спиной. Но ведь стариковские позвоночные столбы (да и не только стариковские!) требуют периодического расслабления, перенесения нагрузки на другие части тела. Как бы хорошо было, особенно ночью, когда работы почти нет, а тело уже порядочно от долгого сидения да и вообще утомилось, откинуться в кресле, приопустив спинку, и не лежать, нет, а сидеть, но не напрягая послуживший изрядно за почти семь десятилетий позвоночник!

Увы, опять не суждено... Что ж, придётся смириться с медвежьей услугой очень к нам доброго начальства. Что делать, если у него такое понимание... Может быть, постарев через несколько десятилетий и само оказавшись в охранниках-суточниках (чего я ему, конечно же, вовсе не желаю), оно всё поймёт. А покамест всё есть, как есть.

И вот я сижу, словно аршин проглотив, перед распахнутым настежь служебным окошком, подперев щёку и сам себе напоминая бабушку-сказительницу из многих фильмов Роу — народную артистку СССР Анастасию Зуеву, и любуюсь незамысловатым пейзажем, отделённым от меня акварельной штриховкой дождя. Слева ароматит свежая ветка сирени, создавая атмосферу некоторой дачности; тут ещё и чай у меня душистый с творожным печеньем — единственным приемлемым мною, когда нет затяжного, типа «Марии», самого любимого, как и соевые, кстати, конфеты.

Так вот о сирени. Я очень люблю цветы. Тут, видимо, создатель случайно капнул толику эстрогена в мой тестостерон. Но цветы себе я, понятно, не покупаю, а дарить мне их некому — я же не женщина, в самом деле. Вот и бывают они у меня очень редко; прежде привозил с дач знакомых, но знакомые все состарились, дачные наши бдения позади. И всё же раз в год цветы у меня на столе стоят — и это, конечно, сирень.

Нынче, как и одуванчиков, сирени расцветает в Колпине невероятно много. Город уже плещется в её ароматах, тем более, что машин на дорогах всё же стало поменьше и меньше бензинового смрада.

Иду на прошлую смену, все сиреневые кусты ещё на старте цветения, пусть и низком, а одна, как раз у самого нашего дома, уже укрылась сиреневыми кудрями. Она ничья, поэтому я, никого не спрашивая, но и не наглея, аккуратно сломал веточку с двумя бледненькими соцветиями, которые и показал вам на фотоснимке к прошлой серии. Три дня спустя шёл снова на работу и думал, интересно, завяла ли она или дождётся меня. Но на всякий случай выломил ветку уже с другого куста, где сирень крупная и махровая, но ещё, как и положено, полураспустившаяся. Именно такую и надо ломать для вазочек (хотя иные настаивают, мол, следует оттяпать ножом), а потом убрать лишние, но не все, конечно, веточки с листьями, чтобы они не забирали у цветка, жадного до влаги, воду по пути от места излома к пахучим соцветиям. А ещё нужно размозжить кончик ветки, чтобы сирень легче и больше пила; я сделал подобное и с первой веткой, и со второй, слегка постучав по кончику, положенному на железный поручень лесенки в будку, пассатижами.

Прочитав эту серию, вы увидите на прежнем месте уже вторую ветку. Но не потому, что первая завяла. Ничего она не завяла! Она была правильно подготовлена, а бутылочка почти до горлышка была полна воды. Нет, она пала жертвой Юрия Ивановича!

Утром, сдав мне смену, он опять поехал прямо по территории стоянки в «Пятёрочку», а я, доставая чай, сахар и кружку, чтобы, как обычно, начать работу с чаепития, удивился, не увидев моей сирени. И не только сирени, но и славной бутылочки, в которой она стояла. Чертыхнувшись, я счёл, что она завяла, а мои сменщики, которых не научили, как меня в детстве, мол, то, что для тебя всего лишь ПЭТ-бутылочка, для кого-то — в данном случае для меня — любимый хрусталь, взяли и выбросили её.

Спустился из будки к мусорному баку, откинул крышку: ну что, так и есть — вон она, бутылочка моя миленькая, там и валяется — и наклоняться не надо, ибо бак почти полон, пора бы, к слову, и вывезти мусор. Выудил её аккуратно, промыл мыльной водой изнутри и снаружи, наполнил свежей водичкой, которая у нас всегда есть в запасе, и вставил в неё уже подготовленную новую веточку. А на бутылочку присобачил широким скотчем табличку «НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ! Ваза для цветов».

Тут как раз и Юрий Иванович, закупившись, подъезжает к шлагбауму.

— Кто это, — говорю, — выбросил мою сирень?! Мешала, разве?

Он смутился.

— Да я неловко повернулся, задел её — и уронил. Весь стол залила!

— Экий вы неловкий: у меня сутки стояла, при Валерии Петровиче — тоже...

Он, сидя за рулём, развёл виновато руками.

— Ну ладно, а зачем бутылочку-то выбрасывать было? Такая славная была бутылочка...

— Она в баке сверху лежит, — признался Юрий Иванович.

— Нашёл уже! — поднял я пластиковый сосудик с новым цветком и строгой надписью, чтобы ему было снизу видно. — Только больше, пожалуйста, не выбрасывайте!

— Так ведь тесно же очень...

Тут он, конечно, прав. И оттого, разумеется, моя блажь уместна не вполне — цветы никому не должны мешать.

— Хорошо, теперь буду, уходя, опорожнять бутылочку, чтобы снова случайно у вас не пролилась, — пообещал я сменщику, на чём мы и расстались, довольные друг другом.

Тут мне приспичило в туалет — а тот-то теперь отнюдь не в «шаговой доступности»! Что ж, достаю благоразумно захваченный из дому зонтик, раскрываю купол и пока иду, вспоминаю дивную историю из своего детства, рассказанную уже в одной из других моих книг, но вы её вряд ли читали — и поэтому повторю.

Первые 8 с половиной лет я прожил с родителями в Ташкенте на частной квартире, точнее в большой угловой комнате большого частного дома Соловьёвых — людей добрых, но весьма колоритных. Особенно глава семьи — Гёргельсанч.

О это удивительная фигура! В одной из книг я посвятил целую главу его чудачествам, но сейчас речь лишь об одном. В один прекрасный день Гёргельсанч решил строить туалет типа сортир «лучше, чем у генерала» — это было его мерило качества, как у других — международные стандарты. Генерал — это папин сослуживец в гражданскую, Норейка, с чьей поздней, как и я у папы сын, дочерью Лялькой мы были погодками и дружили. Главным образом потому, что наши мамы одновременно водили нас с пелёнок в парк Тельмана, как француз убогий водил Евгения Онегина в Летний сад, где мы и проводили все дни, кроме дневного сна. А ещё потому, что в доме у генерала было характерное для ташкентской колониальной архитектуры парадное, словно вдавленное внутрь дома, хотя частично и выступавшее за его красную линию, на котором было хорошо играть мелюзге — не жарко от солнца и не мокро от дождя. На генеральской парадной мы с Лялькой проводили большую часть времени, когда были не в парке. А в их доме, как и в саду я никогда не был, как ни звали Лялькины родители — по детской стеснительности, о которой писал в сериале «Лиловая кружка». Но Гёргельсанч явно бывал, потому что уборной замышлял переплюнуть соседа, жившего через улицу, а потом и сравняться с ним воротами, которые у генерала были сродни войсковым — с пиками наверху и звездами на створках.

До ворот при мне дело ещё не дошло (оно, увы, не дошло, и намного позднее), но вот уборная своего часа таки дождалась. А иначе и быть не могло: старая деревянная, помнившая ещё Туркестанское генерал-губернаторство, давно превратилась в подобие сарая деда Мазая. Но у того хоть крыша была надёжная, а в этом не менявшийся с довоенных лет толь, давно пройдя период полураспада, перешёл к полному и беспрестанно сыпался на головы испражняющимся. Да если бы только толь! Случались ведь и дожди...

Мои родители ходили в эту уборную под зонтами с широкими куполами, а меня сажали за круглой печкой, крашеной Кузбасс-лаком, на фаянсовый горшок, дошедший от моей бабушки Анны Николаевны, купленный ею в Верном ещё при Александре III. Как ходили, по папиному выражению, «на двор» в дождливые дни сами хозяева, я не видел, но однажды остервеневший от потопа, совпавшего с его поносом, Гёргельсанч заявил, как рубанул, подсказав Станиславу Говорухину, которого может и знал — кто только не бывал в Ташкенте! — название его знаменитого публицистического фильма, снятого тридцать лет спустя:

— Так жить нельзя!

И творческая, а потом и производственная энергия закипела. Подняв стены будущего монументального, хотя уже и вышло постановление о борьбе с излишествами в архитектуре, которое, впрочем, на частные постройки не распространялось, сортира, чем-то походившего на сделанном его супругой-художницей Ниной Викторовной красочном рисунке по мужниным высокопрофессиональным чертежам (он был военным строителем) на Павильон Росси в Михайловском саду Ленинграда; скромнее, конечно, и меньше по площади, да и без гранитного причала, ибо ни Мойка, ни даже Салар по участку Соловьёвых не протекали, — так вот едва подняв стены этого нужнейшего в жизни частного сектора строения на метр, Гёргельсанч развалил к чертям собачьим старую уборную. И место сровнял с землёй, вызвав прежде, разумеется, ассенизаторов для очистки выгребной ямы.

Что ж, пришлось ходить в уборную и дальше с зонтиком, но это же временные трудности, если верить Гёргельсанчу, в отличие от прежних, перманентных, что взрослых уже ободряло. Мужчины только, особенно приходившие к нам и к хозяевам в гости, были недовольны: часть своих надобностей мы ведь справляем стоя, а значит им приходилось это делать чуть ли не у всех на виду.

До возведения всей постройки в целом мы там не дожили, но хорошо ведь и то, что с годами над живописными рукотворными руинами виднелись уже только головы посещавших это, обещавшее стать роскошным, отхожее место. Но во всём есть ведь и свои плюсы: из окна нашей комнаты родители зато видели, «занято» или «свободно». Сколько на одних только галошах сэкономили!

У нас на стоянке ситуация прозаичнее, но и в 20-х годах XXI века в сортир будем ходить под зонтом...

И всё же наши плюсы перевешивают минусы. Днём побывал у меня директор — выдал зарплату за май (в этот раз я получил её последним, в отличие от апреля и мая, когда мне выдавали первому: так сложился график дежурств в первом месяце лета), порасспросил о том, как идёт оплата арендаторами парковочных мест, попросил разослать СМС-ки с напоминаниями, а за одно и поинтересовался моим мнением о кресле.

Я высказал все соображения, которые тут описал. Оказалось, что то же самое говорили ему и мои сменщики. Максим Валерьевич согласился, что мы правы, а вечером позвонил и порадовал: высшее начальство приняло, по его рекомендации, решение обменять эти кресла на аналогичные, но с откидывающейся спинкой. И фирма, что их продала, уже дала на это согласие — надо будет только подождать с недельку. Ну, это-то уж нам совсем не трудно. Так что живём!

НА СНИМКАХ:

● поспевшие одуванчики;

● туалет уехал в дальний угол;

● новое место старой вывески;

● новое кресло — что трон фараона;

● сирень теперь у нас «в законе»;

● в дождь без зонта до туалета не добраться.

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На сей раз я завершаю свой сериал не эпилогом, поскольку эпилог подводит черту под законченным действием, а в данном случае я просто прерываю рассказ, так как этот сериал содержательно себя исчерпал — всё, что можно, интересного я читателям о бытовании автомобильной стоянки и её функционировании, а также о её обитателях и персонале довольно подробно рассказал, повторяться же впредь ни к чему.

Всё у нас продолжается примерно одинаково. Я работаю, как и все предшествующие смены, всласть, всё свободное время (а его — 99,99% суток каждого дежурства) посвящаю писанию книг, размышлениям и обдумыванию новых «нетленок», а попутно загораю, как настоящий отдыхающий.

Начальство моё продолжает демонстрировать, посреди всероссийского капиталистического зверинца, свои лучшие человеческие качества, создав островок человечности, когда на работу идёшь с удовольствием, а покидаешь её не без сожаления, за что я и мои коллеги-охранники руководству кооператива «АвтоДом» весьма и весьма благодарны. Вот и кресла откидывающиеся теперь у нас в заводе, так что крестец периодически отдыхает.

В сущности, при такой постановке дела, наша стоянка и стала для меня не столько местом работы, сколько домом творчества. И дай бог, чтобы так было всегда!

НА СНИМКАХ:

● ночное небо над стоянкой в эти последние дни белых ночей;

● таков в середине лета рано поутру разлив Харламова ручья;

● так я нередко загораю;

● а таким я прощаюсь с читателями этого сериала.