Дом странных детей мисс Перегринн

Глава 1 СМЕРТЬ ,КОТОРАЯ НЕ ОТПУСКАЕТ

Прежде чем рухнуть в бездну, человек всегда слышит тишину.

Это странное свойство психики — в момент наивысшего напряжения мир вдруг выключает звук. Исчезают птицы, ветер перестает трепать листву, даже собственное сердце, которое секунду назад готово было проломить ребра, замирает. И в этой идеальной, стерильной тишине ты вдруг понимаешь: обратного пути нет. Ты уже падаешь. Осталось только дождаться дна.

Для Джейкоба Портмана эта тишина наступила ровно в тот момент, когда он увидел глаза своего мертвого деда.

Но давайте по порядку. Потому что без порядка нет понимания .

Обыкновенный мальчик для обыкновенного апокалипсиса

Джейкоб Портман — имя, которое ничего не значит для истории. И это первая ловушка, которую автор (будь то Ренсом Риггз или я, пишущий эти строки) . Нам говорят: «Вот обычный подросток. Скучающий. Немного циничный. Работает в аптеке отца. Живет во Флориде. Солнце, пальмы, никакой магии».

И мы верим. Потому что нам хочется верить, что чудеса случаются с обычными людьми. Что в каждом из нас дремлет герой. Что если уж Джейк вляпался в историю, то и мы сможем.

Но правда в том, что Джейк никогда не был обычным. Он был отмечен с рождения. Отмечен своим дедом. Отмечен историями, которые тот рассказывал. Отмечен странным блеском в глазах старика, когда тот говорил о «детях с особенностями». Джейк рос в атмосфере медленного помешательства, которое его семья называла «любовью к дедушке».

Психиатры называют это «индуцированным бредовым расстройством». Когда один человек (индуктор) с истинным психозом передает свои бредовые идеи другому (реципиенту), который находится с ним в тесной эмоциональной связи. Дедушка Эйр был индуктором. Джейк — реципиентом.

Ирония судьбы (или замысел автора) в том, что в мире книги бред оказался реальностью. Но так ли это меняет дело? Если человек всю жизнь готовился к тому, что монстры существуют, а потом они действительно являются — это делает его счастливее? Или просто подтверждает его пожизненный невроз?

Джейк работал в аптеке. Подумайте об этом. Аптека — это храм современной цивилизации. Место, где болезни лечат химией. Где таблетки заменяют молитвы. Где боль заглушается, а не исцеляется. Джейк продавал людям забвение в блистерах. Он был привратником мира, в котором не верят в чудеса, но верят в парацетамол.

И в этот момент, когда он стоял за прилавком, пересчитывая упаковки аспирина, его дед умирал в лесу. Умирал не от сердечного приступа. Умирал потому, что пришло время передать ключи.

Телефонный звонок: Голос из петли

Звонок раздался поздним вечером. Джейк уже собирался ложиться, но трубка заставила его замереть. Он узнал голос деда. Но голос был не таким, как всегда. Он был тише. Спокойнее. И в этом спокойствии чувствовалась та самая предсмертная тишина, о которой я говорил в прологе.

«Джейк, — сказал дед. — Они пришли. Я не успеваю. Но ты должен знать: всё, что я рассказывал тебе — правда. Дом на острове. Дети. Монстры. Всё правда».

Джейк тогда не понял. Он подумал, что дед бредит. Что старый солдат, навоевавшийся во Второй мировой, наконец потерял связь с реальностью окончательно. Джейк вызвал полицию и поехал в парк.

И здесь начинается самое важное. Самый страшный момент, который определит всю оставшуюся жизнь Джейка.

Глаза, которые видели слишком много

Когда Джейк добежал до деда, тот был еще жив. Он сидел, прислонившись к дереву, и его глаза... О, эти глаза. Они были вырваны. Зияющие пустые глазницы смотрели прямо на внука, и в них не было крови. Была только тьма. Густая, вязкая, живая тьма.

Дед прошептал: «Мы не всегда будем рядом, чтобы защитить тебя. Ищи птицу на острове. В петле времени. И помни: монстры приходят не за мясом. Они приходят за душами».

И умер.

Полиция списала всё на диких собак. Собаки, которые вырывают глаза с хирургической точностью, не трогая остальное тело? Собаки, после которых не остается следов? Врачи пожимали плечами, копы разводили руками, а Джейк сходил с ума.

Потому что он видел следы. Возле дерева, где сидел дед, земля была взрыта. И там, в грязи, отпечатались... языки. Длинные, раздвоенные, похожие на змеиные, но толщиной с человеческую руку. Они врезались в землю, оставляя борозды, словно кто-то полз на брюхе, высовывая язык, как хамелеон, только не за мухой, а за глазами старика.

Джейк никому не сказал об этих следах. Он знал: его сочтут сумасшедшим. И он почти смирился с этим безумием. Почти.

Доктор Голан: Психиатр-провокатор

В романах и фильмах часто присутствует фигура врача, который помогает герою вернуться к реальности. Доктор Голан должен был стать таким персонажем. Но стал ли?

После смерти деда Джейка отправили к психотерапевту. Стандартная процедура при посттравматическом синдроме. Голан был пожилым, лысеющим евреем с добрыми глазами и мягким голосом. Он внушал доверие. Он слушал.

Джейк рассказывал ему про монстров, про глаза, про языки в грязи. Голан кивал, делал пометки в блокноте и говорил: «Твой дед пережил войну. Он видел ужасы. Иногда психика защищается, создавая красивые сказки. Возможно, он просто поселил этих детей в своем воображении, чтобы пережить травму. А приют для сирот был реальным. Ты должен съездить туда, Джейк. Закрыть гештальт. Увидеть руины и понять: там ничего нет, кроме старых камней».

Обратите внимание на формулировку: «Там ничего нет, кроме старых камней». Это внушение. Это программирование. Голан не просто успокаивал пациента — он закладывал в него идею путешествия. Он говорил: поезжай, посмотри, разочаруйся и стань нормальным.

Но что, если Голан знал больше, чем говорил? Что, если он сам был частью этого мира? Или, что еще страшнее, частью системы, которая зачищает следы странного, отправляя любопытных в петлю времени, чтобы они либо погибли, либо остались там навсегда?

Подумайте: нормальный психиатр никогда не пошлет пациента с ПТСР в место, связанное с травмой, без многомесячной подготовки. Голан нарушил все протоколы. Почему? Потому что ему нужно было, чтобы Джейк уехал. Чтобы правда либо убила его, либо забрала себе. Чтобы проблема решилась сама собой.

Голан — это голос «нормального мира», который говорит: «Всё можно объяснить». Но на самом деле он открывает дверь, за которой объяснения заканчиваются и начинается ужас.

Отец: Слепота как образ жизни

Фрэнк Портман, отец Джейка, был орнитологом. Человеком, который изучал птиц, но не видел, что его собственный сын — птенец, готовый выпасть из гнезда.

Отношения Джейка с отцом — это отдельная трагедия. Фрэнк не верил в истории Эйба. Он считал отца чудаком, а сына — слишком впечатлительным. Когда Джейк предложил поехать на остров Кэрнхольм, чтобы найти дом, где жил дед, Фрэнк согласился. Но по своей причине: он хотел доказать, что правда всегда прозаична. Что дом — это руины. Что дети — выдумка. Что смерть Эйба — просто несчастный случай.

Фрэнк взял с собой бинокль, определители птиц и рациональность, как броню. Он собирался смотреть на пернатых, пока сын будет копаться в обломках своего детства.

Эта поездка стала путешествием двух людей, говорящих на разных языках. Фрэнк говорил на языке фактов: координаты, даты, документы, останки. Джейк говорил на языке чувств: предчувствия, страх, надежда, память.

И когда они приплыли на остров, когда поднялись по холму к руинам, когда Фрэнк достал свои бумаги и начал сверять их с картой, Джейк вдруг услышал...

Голоса из-за стены реальности

Смех.

Детский смех, доносившийся из-под земли, из-за стены, из ниоткуда.

Джейк замер. Фрэнк продолжал говорить о птицах, о гнездовьях, о миграциях. А за его спиной, прямо в воздухе, звенели голоса детей, играющих в саду.

— Ты слышишь? — спросил Джейк.

— Что? — отец поднял бинокль к глазам.

— Смех. Дети.

— Здесь нет детей, Джейк. Здесь вообще никого нет, кроме нас и чаек.

И в этот момент Джейк понял: он слышит не ушами. Он слышит душой. Та самая странность, которую дед передал ему по наследству, проснулась. Она не была суперспособностью из комиксов. Она была проклятием. Проклятием видеть то, чего нет, и слышать то, что молчит.

Фрэнк ушел к скалам наблюдать за птицами. А Джейк остался у руин. И тут он увидел её.

Бомбу.

Ржавую, старую, проржавевшую насквозь авиабомбу времен войны, наполовину вросшую в землю. И возле неё — свежие следы. Человеческие следы, ведущие прямо к бомбе и... обрывающиеся.

Джейк подошел ближе. Бомба была цела. Неразорвавшаяся. Она пролежала здесь 70 лет, ожидая своего часа. И сейчас, глядя на неё, Джейк почувствовал странное притяжение. Бомба звала его. Она была не просто снарядом. Она была дверью.

Он лег на траву рядом с бомбой. Закрыл глаза. И вспомнил деда. Вспомнил его слова: «Ищи птицу на острове. В петле времени».

Второе рождение: Из огня да в полымя

Когда Джейк открыл глаза, мир изменился.

Руины исчезли. Вместо них стоял огромный, величественный дом. Викторианская готика, башенки, шпили, резные карнизы. Сад был ухожен, трава подстрижена, цветы благоухали. Солнце светило, но как-то странно — оно будто застыло в зените, не двигаясь.

Джейк встал, отряхнулся и пошел к дому. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что сейчас произойдет что-то, что разделит его жизнь на «до» и «после».

Дверь открылась сама собой. В прихожей пахло пирогами и старой мебелью. Из гостиной доносились голоса.

И тогда она вышла.

Мисс Альма ЛеФэй Перегрин.

Черное платье, высокая прическа, острые черты лица, глаза, в которых горел огонь вечности. Она смотрела на Джейка не как на незваного гостя, а как на того, кого ждали семьдесят лет.

— Джейкоб Портман, — произнесла она. Голос её звучал, как колокол. — Внук Эйбрахама. Мы ждали тебя. Но предупреждаю сразу: если ты войдешь, обратного пути может не быть.

— Я уже вошел, — ответил Джейк. — И я никуда не уйду, пока не узнаю правду.

Мисс Перегрин улыбнулась. Это была странная улыбка — в ней смешались материнская нежность и холодная оценка мясника, прикидывающего, сколько выйдет котлет из теленка.

— Тогда добро пожаловать в Дом странных детей, — сказала она. — Надеюсь, тебе здесь понравится. Здесь так уютно. Здесь так безопасно. Здесь так... вечно.

Эмма, или Дежавю любви

Первой, кого Джейк увидел среди детей, была девочка в тяжелых ботинках. Она стояла в саду, держа в руках цветок, и смотрела на него с таким выражением, словно перед ней стоял призрак.

— Эйб? — прошептала она.

— Джейк, — поправил он. — Внук Эйба.

Девочка подошла ближе. Ботинки её оставляли глубокие следы в земле. Она была невероятно красива — фарфоровая кожа, светлые волосы, глаза цвета утреннего неба. Но в этих глазах плескалась такая тоска, что Джейку стало не по себе.

— Я Эмма, — сказала она. — Эмма Блум. Твой дед... мы были... мы любили друг друга.

И тут Джейк понял всю чудовищность ситуации. Эмма выглядела на шестнадцать. Но она любила его деда семьдесят лет назад. И сейчас она смотрела на внука и видела в нем того же Эйба. Те же глаза, тот же запах, тот же голос.

— Ты останешься? — спросила Эмма.

— Я не знаю, — честно ответил Джейк.

— Останься, — попросила она. — Пожалуйста. Я не могу снова потерять его. Не могу снова потерять тебя.

И в этот момент Джейк понял, что попал в ловушку. Не в ловушку монстров или времени. В ловушку чужой памяти. Он стал заменой. Эрзацем. Живым памятником деду.

Портретная галерея проклятых

Мисс Перегрин провела для Джейка экскурсию. Она представила ему детей. И каждый из них был ходячей трагедией.

Бронвин, девочка с чудовищной силой. Она могла поднять автомобиль, но не могла обнять мать, потому что раздавила бы её. Она жила в вечном страхе своего дара. Её сила была её тюрьмой.

Миллард, невидимый мальчик. Он существовал, но его не видели. Чтобы с ним общались, он должен был раздеваться и раскрашивать себя краской. Он был вечно голоден до внимания, вечно одинок в толпе.

Хью, мальчик с пчелами в животе. Буквально. В его груди жил рой, который вырывался наружу, когда Хью злился или боялся. Он не мог плакать — пчелы вылетали. Не мог смеяться — пчелы жужжали. Он был инкубатором собственных эмоций.

Фиона, девочка, управляющая растениями. Она пахла землей и мокрыми листьями. Она говорила шепотом и тянулась к темноте. Она была ближе к природе, чем к людям. И эта близость пугала.

Клер, самая младшая. Милая девочка с кудряшками и бантиками. Но когда она повернулась спиной, Джейк увидел второй рот. Рот на затылке, с острыми, как иглы, зубами. Клер улыбнулась передним ртом, а задний... задний облизнулся.

— Не обращай внимания, — сказала Клер. — Он иногда живет своей жизнью. Я называю его Проглот. Он любит сладкое.

И это было страшнее любых монстров. Потому что монстры — они снаружи. А у этих детей монстры были внутри. В прямом и переносном смысле.

. Тайна третьего сентября

Вечером, когда дети разошлись по комнатам, мисс Перегрин пригласила Джейка в свой кабинет. Там пахло чаем и старыми книгами. На стенах висели часы. Много часов. И все они показывали разное время. И все они тикали не в такт.

— Ты заметил, да? — спросила она. — Здесь всегда одно и то же время. Один и тот же день. Третье сентября 1940 года.

— Петля времени, — кивнул Джейк. — Дед рассказывал.

— Это не просто петля, Джейк. Это убежище. В тот день на остров должна была упасть бомба. Немцы бомбили военные заводы, но одна бомба сбилась с курса и летела прямо в этот дом. Я не могла допустить гибели детей. И я остановила время. Заморозила этот день. Теперь бомба вечно падает, но никогда не упадет. А дети вечно живут, но никогда не взрослеют.

— Это же... прекрасно, — сказал Джейк. — Вы их спасли.

Мисс Перегрин посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

— Спасла? Или заперла? Иногда, Джейк, я сама не знаю ответа. Они счастливы. Они в безопасности. Но они никогда не узнают, что такое старость, что такое смерть, что такое... жизнь. Жизнь за пределами этого сада. Твой дед выбрал жизнь. Он ушел. И я не виню его. Но он оставил здесь своё сердце. Эмму.

— А если я захочу уйти?

Мисс Перегрин улыбнулась той самой страшной улыбкой.

— Ты можешь попробовать. Но помни: снаружи ждут не только монстры. Снаружи ждет реальность. А реальность, Джейк, гораздо страшнее любой твари. Потому что реальность не прощает забвения. Ты вернешься туда, где твой дед мертв, где отец не верит тебе, где ты сам — всего лишь пациент психиатра. Здесь же... здесь ты герой. Здесь ты нужен. Здесь тебя любят. Хотя бы за то, что ты похож на другого.

Первая ночь в петле

Джейку выделили комнату. Она оказалась бывшей комнатой Эйба. Всё сохранилось так, как было семьдесят лет назад. Книги на полках, одежда в шкафу, фотографии на стене. На одной из фотографий молодой Эйб обнимал Эмму. Они смеялись. Они были счастливы.

Джейк лег на кровать и долго смотрел в потолок. За окном стоял вечный полдень. Солнце не двигалось. Птицы пели одну и ту же песню. В коридоре слышались шаги детей, которые никогда не станут взрослыми.

И тут он услышал шёпот.

— Джейк... Джейк... не спи...

Голос доносился из стены. Тихий, скрипучий, похожий на скрежет старого дерева.

— Кто здесь? — Джейк вскочил.

— Я... та, кого здесь нет... та, кого забыли... берегись сокола... берегись её улыбки... она не та, кем кажется... она держит нас здесь не из любви... она держит нас здесь, потому что боится одиночества... она самая странная из всех... она не может умереть, но и не может жить... она застряла между мирами... как и мы все... беги, Джейк... пока можешь...

Голос затих. Джейк бросился к стене, но она была целой. Ни щелей, ни трещин.

Он выбежал в коридор. Там стояла Клер. Девочка с двумя ртами. Передний рот улыбался. Задний — жевал.

— Ты слышал её? — спросила Клер.

— Кого?

— Ту, что в стенах. Её звали Элоиза. Она была здесь до нас. Она тоже была странной. Она умела проходить сквозь стены. Однажды она ушла в стену и не вернулась. Мисс Перегрин говорит, что она сбежала в большой мир. Но иногда по ночам она шепчет. Она говорит, что стены — это тоже петля. И что из неё нельзя выйти. Никому. Даже ей.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты мне нравишься, — улыбнулась Клер. — Ты пахнешь свежим мясом. Проглот это очень любит.

И она ушла, оставив Джейка в коридоре, залитом вечным полуденным солнцем.

Утро, которого нет

В доме не было ночи. Солнце висело в зените, и дети жили по расписанию, которое придумала мисс Перегрин. Завтрак, обед, ужин — всё в одно и то же время. Всё по расписанию.

За завтраком Джейк сидел рядом с Эммой. Она кормила его тостами и смотрела влюбленными глазами. Но Джейк всё время ловил себя на мысли, что она видит не его. Она видит Эйба. Она гладит его руку и вспоминает, как гладила руку деда.

— Расскажи о нём, — попросил Джейк.

— Он был сильным, — сказала Эмма. — Не физически, как Бронвин. Духом. Он мечтал увидеть мир. Он говорил, что нельзя жить в одном дне вечно. Что время создано для того, чтобы идти вперед. Даже если впереди война и смерть. Он выбрал смерть вместо вечности.

— И ты не обижаешься?

— Я? — Эмма удивилась. — Я люблю его. Я всегда буду любить. И тебя я тоже люблю. Потому что ты — его часть. Его кровь. Его душа.

— Я — это я, — жестко сказал Джейк. — Я не Эйб. Я Джейк. И я хочу жить своей жизнью, а не повторять чужую.

Эмма отвела взгляд. Её глаза наполнились слезами.

— Ты прав, — прошептала она. — Прости. Я не имею права. Просто... когда ты застрял во времени, все чувства тоже застывают. Я до сих пор люблю его так же сильно, как в день нашей первой встречи. И эта любовь никуда не делась. Она просто ждала. Ждала тебя.

Странность Джейка

Мисс Перегрин сказала, что у Джейка тоже должна быть странность. Потому что иначе он не смог бы видеть дом, не смог бы войти в петлю. Но странность пока не проявилась.

— Ты видишь тварей, — сказала она. — Это уже странность. Обычные люди их не видят. Но это только начало. В тебе дремлет что-то большее. Что-то, что передалось от деда. Возможно, ты тоже сможешь управлять временем. Или видеть будущее. Или воскрешать мертвых. Время покажет.

— А если моя странность в том, что я — замена? — горько усмехнулся Джейк. — Пришел на место деда, чтобы Эмма перестала плакать?

— Возможно, — серьёзно ответила мисс Перегрин. — Иногда странность заключается не в способностях, а в предназначении. Ты здесь не просто так. Ты здесь, чтобы завершить то, что начал Эйб. Чтобы защитить этот дом. Чтобы спасти нас.

— От кого?

— От тварей. Они идут. Я чувствую это. Они знают, что ты здесь. Ты — новый. Ты пахнешь свежей кровью. Ты пахнешь будущим. А они ненавидят будущее. Они хотят, чтобы всё остановилось. Чтобы время умерло.

Прогулка на край петли

После завтрака Эмма предложила показать Джейку границы петли. Они вышли из дома и пошли по дорожке к обрыву. За обрывом было море. Но море тоже застыло. Волны висели в воздухе, готовые разбиться о скалы, но так и не разбивающиеся.

— Где кончается петля? — спросил Джейк.

— Везде, — ответила Эмма. — И нигде. Видишь ту скалу? Если ты дойдешь до неё и повернешь назад, то через час снова окажешься у дома. Петля замкнута. Мы живем в пузыре, из которого нет выхода.

— Но дед вышел.

— Дед был особенным. Он смог разорвать петлю. Но для этого ему пришлось оставить часть себя здесь. Часть души. Поэтому он так и не был до конца счастлив в большом мире. Он всегда тосковал. Всегда оглядывался назад. Понимаешь, Джейк, даже если ты уйдешь отсюда, ты никогда не уйдешь по-настоящему. Петля остается в тебе. Ты будешь видеть сны об этом доме. Слышать голоса детей. Чувствовать запах пирогов мисс Перегрин. Это навсегда.

— Тогда зачем уходить?

— Чтобы жить, — просто сказала Эмма. — Чтобы стареть. Чтобы умереть. Чтобы твоя жизнь имела смысл. Здесь смысла нет. Здесь только вечное повторение. Как пластинка, которая заела.

Она сняла свои тяжелые ботинки и взлетела. Ветер подхватил её, и она парила над обрывом, легкая, как пух. Джейк смотрел на неё и чувствовал, как сердце разрывается от нежности и ужаса одновременно.

— Поймай меня! — крикнула Эмма и бросилась вниз.

Джейк кинулся к краю обрыва, но Эмма не упала. Она зависла в метре над землей, смеясь.

— Я всегда падаю, но никогда не разбиваюсь, — сказала она. — Это моё проклятие. Я слишком легкая для этого мира. Мне нужны тяжелые ботинки, чтобы просто стоять на земле. А без них я улечу в небо и никогда не вернусь.

— Это ужасно, — прошептал Джейк.

— Это странно, — поправила Эмма. — Мы все здесь ужасные. И все здесь прекрасные. Мы — дети, которых боится мир. И мы — дети, которые боятся мира. Мы идеально подходим друг другу.

Возвращение отца

Когда Джейк вернулся к руинам (а для него прошел уже целый день, а для отца — всего пара часов), Фрэнк сидел на камне и смотрел в бинокль на птиц.

— Ну что, нашел что-нибудь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — соврал Джейк. — Ничего. Только камни и ржавую бомбу.

— Я же говорил, — вздохнул Фрэнк. — Твой дед был фантазером. Никакого дома, никаких детей. Просто руины. Поехали домой. Хватит с нас этого острова.

Джейк оглянулся. Там, за холмом, где только что стоял величественный викторианский особняк, снова были только развалины, заросшие плющом. Петля закрылась. Дети исчезли. Эмма исчезла.

— Я вернусь, — прошептал Джейк ветру. — Я обязательно вернусь.

Ветер ничего не ответил. Ветер тоже застыл в петле времени.

Глава 2 ПСИХОПОМПЫ И ЧУДОВИЩА — ТВАРИ КАК ЗЕРКАЛО ДУШИ

Возвращение в пустоту

Джейк Портман вернулся во Флориду с острова Кэрнхольм с пустыми руками и полной душой. Он ничего не привез отцу — никаких доказательств, никаких документов, никаких фотографий руин, которые можно было бы предъявить скептикам. Но в его груди билось знание, которое весило больше, чем все архивы мира. Знание о том, что время не линейно. Знание о том, что мертвые живы, просто они живут в другом слое реальности. Знание о том, что его дед не был сумасшедшим — он был беглецом. Беглецом из рая, который оказался тюрьмой, и тюрьмы, которая казалась раем.

Отец вел машину, смотрел на дорогу и молчал. Фрэнк Портман не был глупцом — он был орнитологом, человеком, привыкшим наблюдать, анализировать, делать выводы. И он видел, что с сыном что-то произошло. Что-то, что не укладывалось в привычную схему «мальчик пережил смерть деда и теперь страдает от последствий травмы». Он видел в глазах Джейка тот самый странный блеск, который когда-то видел в глазах собственного отца. Блеск человека, который знает то, чего знать не должен. Блеск человека, который видел то, что находится по ту сторону реальности.

— Ты нашел что-то на острове? — спросил Фрэнк, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Что-то, о чем не хочешь рассказывать?

— Нет, — ответил Джейк. — Только камни и ржавую бомбу. Как ты и говорил.

— Джейк, — Фрэнк вздохнул, — я не вчера родился. Я знаю, когда мне врут. Твой дед врал мне всю жизнь. Он врал про войну, про детей, про этот чертов остров. Я не хочу, чтобы ты врал мне так же. Если ты что-то нашел — скажи. Я не буду смеяться. Я не буду говорить, что ты сошел с ума. Я просто хочу знать правду.

Джейк посмотрел на отца долгим, тяжелым взглядом. Он видел перед собой не просто родителя, который пытается контролировать жизнь сына. Он видел человека, который всю жизнь жил в тени собственного отца, человека, которому не дали ключа к семейной тайне, потому что посчитали недостойным. Эйб Портман, дед Джейка, выбрал внука, а не сына. Он рассказывал сказки Джейку, а не Фрэнку. Он передал странность по наследству не через прямую линию, а через поколение. Почему? Потому что Фрэнк был слишком нормальным. Слишком рациональным. Слишком привязанным к миру фактов, цифр, доказательств. А мир странных детей не терпит рациональности. Он требует веры. Безоговорочной, иррациональной, детской веры.

— Папа, — сказал Джейк, и голос его звучал тихо, но твердо, — ты хочешь правды? Правда в том, что дед не врал. Дом существует. Дети существуют. Монстры существуют. Я видел их. Я говорил с ними. Я провел там целый день, хотя для тебя это было всего несколько часов. И я вернусь туда. Обязательно вернусь.

Фрэнк резко нажал на тормоз. Машина съехала на обочину, и несколько секунд они сидели в тишине, нарушаемой только стуком двигателя и далеким криком чаек. Фрэнк сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел прямо перед собой, на бесконечную ленту шоссе, уходящую в никуда.

— Ты знаешь, как это звучит? — спросил он. — Как бред. Как шизофрения. Как то, за что тебя упекут в психушку и выпишут оттуда не раньше, чем через десять лет, напичканного нейролептиками.

— Я знаю, — кивнул Джейк. — Но это правда.

— Ты видел дом, который разбомбили семьдесят лет назад? Ты говорил с детьми, которые должны были умереть в сороковом? Ты веришь в то, что время можно остановить?

— Я не верю. Я знаю.

Фрэнк закрыл глаза. Его лицо было серым, измученным, старым. В этот момент Джейк вдруг увидел в отце то, чего не замечал раньше. Он увидел человека, который всю жизнь пытался доказать, что он не сумасшедший, что он нормальный, что он достоин любви и уважения. Человека, который вырос в тени отца-фантазера и с детства поклялся себе, что будет жить только фактами. Только доказанным. Только реальным. А теперь реальность, которую он строил сорок лет, рушилась на глазах, потому что его сын — его собственный сын — говорил ему то же самое, что говорил когда-то его отец.

— Если это правда, — прошептал Фрэнк, — то что тогда правда? Что такое время? Что такое жизнь? Что такое смерть? Если можно остановить время и жить вечно в одном дне, то зачем мы вообще мучаемся? Зачем работаем? Зачем стареем? Зачем умираем?

— Затем, чтобы жить, — ответил Джейк. — Настоящая жизнь — это движение. Даже если оно ведет к смерти. А петля — это не жизнь. Это консервы. Красивые, вкусные, но консервы. Дед понял это. Поэтому он ушел.

Фрэнк завел машину. Он ничего не сказал. Он просто поехал дальше, и всю дорогу они молчали. Но в этом молчании было больше понимания, чем во всех разговорах за последние годы.

Терапия, которая не лечит

Вернувшись домой, Джейк снова оказался в кабинете доктора Голана. Психиатр ждал его с чашкой чая и блокнотом, в котором было исписано уже не меньше сотни страниц. Голан улыбнулся, пожал руку, предложил сесть на привычный диван. Всё как всегда. Всё как в прошлой жизни, которая закончилась три дня назад на острове Кэрнхольм.

— Ну что, — спросил Голан, — как прошла поездка? Ты нашел то, что искал?

— Нашел, — ответил Джейк.

Голан поднял бровь. Он был опытным психиатром, и тон голоса пациента не ускользнул от его внимания. В голосе Джейка не было разочарования, которое он ожидал услышать. Не было успокоения. Не было того самого «гештальт-закрытия», которое Голан так старательно внушал. В голосе Джейка была уверенность. Спокойная, холодная, пугающая уверенность человека, который знает правду и не собирается от нее отказываться.

— И что же ты нашел? — осторожно спросил Голан.

— Дом. Детей. Монстров. Всё, что рассказывал дед. Всё это существует.

Голан отставил чашку. Он сделал пометку в блокноте — Джейк заметил, что рука врача слегка дрожит. Или это ему только показалось? В кабинете было душно, за окном шумел кондиционер, а где-то в соседней квартире играла музыка. Всё было нормально. Всё было обычно. Но воздух вдруг стал плотным, как вода, и каждое движение давалось с трудом.

— Джейк, — мягко сказал Голан, — мы говорили об этом. Твой дед был человеком с богатым воображением. Он пережил войну, видел ужасы, которые нам с тобой даже не снились. Его психика защищалась, создавая этот мир. Мир, в котором можно было спрятаться от реальности. И ты, будучи впечатлительным подростком, перенял эту защитную фантазию. Это называется индуцированным бредовым расстройством. Это не твоя вина. Это не значит, что ты сумасшедший. Это значит, что ты любил деда и хотел верить в его сказки.

— Доктор Голан, — Джейк посмотрел прямо в глаза психиатру, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Голана пересохло в горле, — вы знаете, что это не бред. Вы знаете, что дом существует. Вы знаете, что дети существуют. Вы знаете, что монстры существуют. Потому что вы сами — часть этого мира. Или, по крайней мере, вы знаете о нем гораздо больше, чем говорите.

В кабинете повисла тишина. Та самая тишина, которая бывает перед грозой, когда воздух наэлектризован, а небо темнеет за считанные секунды. Голан смотрел на Джейка, и на его лице сменялись эмоции — удивление, страх, гнев, и наконец — что-то похожее на облегчение. Как будто человек, который долгое время носил тяжелую маску, наконец сбросил её.

— Откуда ты знаешь? — спросил Голан. Голос его изменился. Он стал ниже, тверже, в нем исчезла та нарочитая мягкость, которая была частью профессионального образа. Теперь перед Джейком сидел не психиатр, а человек, который видел то, чего не должен видеть. Человек, который знал то, чего не должен знать.

— Вы отправили меня туда, — сказал Джейк. — Вы не лечили меня от бреда. Вы направляли меня. Вы хотели, чтобы я нашел дом. Вы хотели, чтобы я встретил детей. Вы хотели, чтобы я стал частью их мира. Зачем?

Голан молчал долго. Он смотрел в окно, на залитую солнцем улицу, на людей, которые шли по своим делам, не подозревая о том, что рядом с ними существует другая реальность. Реальность, где время течет по-другому, где дети не взрослеют, а мертвые продолжают жить.

— Я знаю мисс Перегрин, — наконец сказал Голан. — Я знаю её много лет. Мы... мы были знакомы. Когда-то давно. В другой жизни. В другом времени. Она попросила меня помочь. Она сказала, что появится мальчик. Внук Эйба. Она сказала, что он будет искать дом. Что он будет слышать голоса. Что он будет видеть то, чего не видят другие. Она сказала, что я должен направить его. Что я должен помочь ему найти дорогу.

— Зачем?

— Потому что она не может выйти из петли. Она не может оставить детей. Но ей нужен кто-то снаружи. Кто-то, кто будет защищать её мир от... от них.

— От кого?

Голан посмотрел на Джейка. В его глазах был страх. Настоящий, животный страх, который невозможно подделать. Это был страх человека, который видел монстров и знает, что они приходят, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

— От тварей, — прошептал Голан. — От полых. От тех, кто когда-то был такими же, как мы. От тех, кто потерял всё. От тех, кто питается чужими душами, потому что у них нет своей.

Теория пустоты

Джейк провел в кабинете Голана еще три часа. За это время психиатр рассказал ему то, о чем молчал годами. Он рассказал о природе тварей, о том, как они появляются, о том, что движет ими, и о том, почему они никогда не остановятся.

Он начал издалека. С самого начала.

— Ты знаешь, что такое ибры? — спросил Голан. — Это хранители времени. Люди, которые могут создавать петли. Они рождаются с этой способностью. Или приобретают её? Никто не знает точно. Но они есть. Они были всегда. Мисс Перегрин — одна из них. Одна из сильнейших. Но она не единственная. Есть и другие. Ибры мужского пола называются ибрами-хранителями, но их гораздо меньше. В основном это женщины. Почему? Не знаю. Может быть, потому, что время — это материнская стихия. Время рождает, вынашивает, убивает. Оно циклично, как женское тело.

Ибры могут создавать петли — карманы пространства-времени, где один день повторяется снова и снова. Это не магия в том смысле, в каком её представляют фантасты. Это скорее... умение. Как игра на скрипке. Кто-то рождается с идеальным слухом, кто-то учится годами, кто-то никогда не сможет взять ни одной ноты. Петля — это инструмент. Ибр — это музыкант. А дети — это... это музыка.

Но у всего есть обратная сторона. Если ибр может создавать петли, значит, он может их и разрушать. Если он может останавливать время, значит, он может и запускать его заново. Это дар. Но дар всегда требует жертвы.

— Какой жертвы? — спросил Джейк.

Голан усмехнулся. Горько, устало, с той безнадежностью, которая приходит к человеку, прожившему достаточно долго, чтобы понять: ответы на вопросы не приносят счастья.

— Ибры не могут иметь детей, — сказал он. — Это цена. Они управляют временем, но время не пропускает их собственную кровь. Они вечны, но бесплодны. Поэтому они собирают вокруг себя странных детей. Они заменяют им родителей, а дети заменяют им собственных нерожденных сыновей и дочерей. Это компенсация. Это сделка. Это... это единственный способ остаться человеком.

— А что происходит, если ибр не создает петлю? Если он отказывается от своего дара?

— Он становится тварью, — просто ответил Голан. — Или, точнее, он начинает превращаться. Медленно, мучительно, необратимо. Сначала он теряет способность видеть петли. Потом — способность создавать их. Потом он начинает терять себя. Свои воспоминания. Свою личность. Свою душу. В конце концов, от него остается только оболочка. Пустота. Желание, нет — потребность — заполнить эту пустоту чужими душами. Он начинает охотиться на странных детей. Потому что только странные дети имеют то, чего у него нет. Только у них есть души, достаточно яркие, чтобы осветить эту тьму.

— Но дед говорил, что твари — это бывшие странные дети, которые пошли по темному пути.

— И это тоже правда, — кивнул Голан. — Путь к пустоте открыт для всех. И для ибров, и для странных. Любой, кто слишком долго живет вне петли, любой, кто теряет связь с временем, любой, кто отказывается от своей странности, может стать тварью. Это болезнь. Это проклятие. Это... это судьба, которую можно отсрочить, но нельзя отменить. Рано или поздно каждый ибр, каждый странный становится перед выбором: либо создать свою петлю, либо присоединиться к тем, кто уже упал.

— Но мисс Перегрин создала петлю. Она защищает детей. Значит, она в безопасности?

Голан посмотрел на Джейка. В его глазах была жалость. Та самая жалость, которая бывает у взрослых, когда они смотрят на детей, задающих наивные вопросы о том, откуда берутся дети или почему умирают бабушки.

— Никто не в безопасности, Джейк. Никто. Петля — это не защита. Это отсрочка. Мисс Перегрин повторяет один и тот же день уже семьдесят лет. Семьдесят лет она завтракает с одними и теми же детьми, пьет один и тот же чай, смотрит на одно и то же застывшее солнце. Ты думаешь, это не оставляет следов? Ты думаешь, её душа не изнашивается? Она сильная. Очень сильная. Но даже она не вечна. И когда её силы закончатся, когда она устанет, когда она захочет покоя... она станет одной из них. Самой страшной из них. Потому что падение ибра — это не просто превращение в тварь. Это превращение в нечто, что может уничтожать петли. Что может пожирать целые временные карманы. Что может стирать с лица земли целые эпохи.

Джейк молчал. Он думал о мисс Перегрин. О её строгом лице, о её спокойных руках, о её глазах, в которых горел огонь вечности. Он думал о том, что она чувствует, когда каждый день, ровно в полдень, она проходит один и тот же ритуал. Когда каждый день она говорит одни и те же слова. Когда каждый день она видит одни и те же лица. Семьдесят лет. Двадцать пять тысяч пятьсот пятьдесят дней. Один и тот же день. Двадцать пять тысяч пятьсот пятьдесят раз.

— Как она держится? — спросил Джейк.

— Дети, — ответил Голан. — Они — её якорь. Её смысл. Её спасение. Пока она нужна им, пока она заботится о них, пока она чувствует, что её любят и ждут — она человек. Но когда они вырастут... хотя они никогда не вырастут... когда они устанут от вечности, когда они захотят уйти, как ушел твой дед... тогда она останется одна. И тогда придет тьма.

Природа полых

Голан достал из ящика стола старую папку. Пожелтевшую, с выцветшими надписями, перевязанную бечевкой. Он развязал узел, вынул несколько фотографий и разложил их на столе перед Джейком.

На фотографиях были люди. Обычные люди. Мужчины, женщины, дети. Они улыбались, обнимались, стояли на фоне домов, машин, деревьев. Ничего необычного. Никакой магии. Никаких монстров.

— Это они, — сказал Голан. — Твари. Полые. То, что они были когда-то людьми, не делает их менее опасными. Наоборот. Это делает их опаснее. Потому что в них есть память о человечности. Память о любви, о боли, о страхе. И эта память питает их ненависть. Они ненавидят тех, кто еще не упал. Они ненавидят тех, у кого есть души. Они ненавидят тех, кто жив. Потому что сами они — мертвецы. Ходячие, говорящие, думающие мертвецы. Но мертвецы.

— Как они выглядят на самом деле? — спросил Джейк. — Я видел следы их языков в лесу. Я видел, как они вырвали глаза деду. Но самих тварей я не видел.

— И не увидишь, пока они не захотят, — ответил Голан. — Они невидимы. Это часть их проклятия. Они стали пустотой, а пустота не имеет формы. Но когда они насыщаются, когда пожирают достаточно душ, они обретают форму. Уродливую, страшную, но форму. Их тела покрыты ртами. Ртами с острыми зубами, которые никогда не закрываются. Их языки длинные, раздвоенные, способные проникать в самые узкие щели. Они могут тянуться на десятки метров. Именно такими языками были вырваны глаза твоего деда. И их глаза... у них нет глаз. Только пустые глазницы. Им нужны глаза странных детей, чтобы видеть. Потому что только странные дети видят мир таким, какой он есть. Без прикрас. Без иллюзий. Только так можно увидеть правду. А правда — это единственное, что может насытить тварь.

— Зачем им глаза? Чтобы видеть?

— Чтобы быть, — поправил Голан. — Чтобы существовать. Чтобы чувствовать. Глаза — это окна в душу. А у тварей нет души. Но если они вставят в свои пустые глазницы глаза странного ребенка, они смогут... примерить его душу. Ненадолго. На несколько часов. Или дней. Потом глаза высыхают, рассыпаются в прах, и тварь снова становится пустой. И снова начинает охоту.

Джейк смотрел на фотографии. На этих улыбающихся людей, которые когда-то были детьми, ибрами, хранителями времени. Которые когда-то любили, надеялись, мечтали. А теперь они бродили по миру, невидимые, голодные, безжалостные. Они не выбирали такую судьбу. Она сама выбрала их.

— Их можно спасти? — спросил Джейк. — Вернуть? Вылечить?

Голан покачал головой.

— Нет. Тьма, которая пожирает их изнутри, необратима. Это не болезнь. Это... отсутствие. Как у человека, у которого ампутировали руку. Рука не вырастет заново. Так и здесь. Душа не восстанавливается. Единственное, что можно сделать — это остановить их. Навсегда.

— Убить.

— Да. И это тоже проклятие. Потому что, убивая тварь, ты убиваешь человека. Того, кем она когда-то была. Того, кто когда-то смеялся, плакал, любил. Это не героизм. Это милосердие. Самое жестокое милосердие, какое только возможно.

Баррон — дьявол в человеческом обличье

Голан перевернул несколько страниц в своей папке и достал еще одну фотографию. На этот раз она была не пожелтевшей, а относительно новой. На ней был изображен мужчина лет сорока — пятидесяти. Высокий, подтянутый, в дорогом костюме. Строгое лицо, острые скулы, глаза, которые смотрели прямо в объектив с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем презрение. Он стоял на фоне какого-то европейского города, держа в руке трость с серебряным набалдашником. Внешне — типичный преуспевающий бизнесмен, адвокат, банкир. Ничто не выдавало в нем чудовища.

— Мистер Баррон, — сказал Голан. — Глава тварей. Их лидер. Их король, если хочешь. Самый опасный из всех.

— Он был ибром?

— Да. И одним из сильнейших. Сильнее мисс Перегрин. Сильнее всех, кого я знал. Он создавал петли, в которых время не просто повторялось, а... переплеталось. Он мог соединять разные эпохи, разные реальности. Он был гением. Виртуозом. Но гений всегда на грани безумия. А виртуозность требует жертв.

— Что с ним случилось?

— Он потерял свою петлю. Или, точнее, её уничтожили. Во время войны. Не та бомба, что упала на остров Кэрнхольм, а другая. Бомба, которая упала на его дом в Лондоне. Он не успел. Он не смог остановить время. И его дети — его странные дети — погибли. Все до одного. Он видел их смерть. Он слышал их крики. Он чувствовал, как их души покидают тела. И в тот момент что-то сломалось в нем. Что-то, что нельзя было починить.

Голан замолчал. Его руки дрожали. Он смотрел на фотографию Баррона, и в его глазах было что-то, похожее на... сочувствие? Или страх? Или то и другое вместе?

— Он не стал тварью сразу, — продолжил Голан. — Сначала он пытался восстановить петлю. Пытался вернуть детей. Он искал способы воскрешать мертвых. Он изучал древние книги, проводил ритуалы, приносил жертвы. Но мертвые не возвращаются. Никогда. Даже в петлях. Петля сохраняет только то, что уже есть. Она не может создать новое. Она не может вернуть ушедшее.

И тогда Баррон понял, что если он не может вернуть своих детей, он создаст новых. Не так, как мисс Перегрин — не заботой и любовью. А силой. Он начал охотиться на ибров. Он захватывал их петли, забирал их детей, превращал их в тварей. Он создал армию. Армию пустых, которые подчинялись ему безоговорочно, потому что он давал им то, чего они хотели больше всего — души. Он делился с ними добычей. Он учил их охотиться. Он превратил то, что было проклятием, в оружие.

— Зачем ему это? — спросил Джейк. — Что он хочет?

— Власти, — ответил Голан. — Власти над временем. Он хочет уничтожить все петли. Все до одной. Он хочет, чтобы время стало единым. Линейным. Необратимым. Потому что тогда не будет места для спасения. Не будет убежищ. Не будет вечных детей. Все будут равны перед лицом смерти. И тогда... тогда он сможет наконец умереть. Потому что сейчас он не может. Твари не умирают от старости. Они не умирают от болезней. Их можно только уничтожить. Но Баррон слишком силен. Слишком умен. Слишком осторожен. Он живет уже больше ста лет, и за это время он научился выживать лучше, чем кто-либо.

— Но он же хочет уничтожить петли. Значит, он хочет уничтожить и себя?

Голан усмехнулся. В его усмешке было столько горечи, что Джейку стало не по себе.

— Баррон давно уже не человек, Джейк. Он даже не тварь в полном смысле этого слова. Он нечто иное. Нечто, что находится между. Он помнит себя. Он помнит, кем был. Он помнит своих детей. И эта память — единственное, что не дает ему исчезнуть полностью. Он ненавидит себя. Он ненавидит то, чем стал. И он хочет уничтожить всё, что напоминает ему о его падении. Петли — это напоминание. Дети — это напоминание. Мисс Перегрин — это напоминание. И он уничтожит их всех. А потом, когда не останется ничего, он сможет наконец умереть. Или, может быть, он думает, что сможет.

— И он знает о доме мисс Перегрин?

— Он знает обо всех. У него есть информаторы. Есть люди в нашем мире, которые служат ему. Не потому, что хотят. Потому что боятся. Баррон не убивает тех, кто ему полезен. Он дает им то, что они хотят — деньги, власть, бессмертие. И они платят ему информацией. Твоя поездка на остров не осталась незамеченной. Твое возвращение в петлю тоже. Баррон знает, кто ты. Он знает, чей ты внук. И он придет за тобой. Не потому, что ты ему нужен. Потому что ты — ключ.

— Какой ключ?

— Ключ к мисс Перегрин. Твой дед был единственным, кто знал, как уничтожить её петлю. Он знал слабое место. Он знал, где спрятана её сила. Он знал, как сделать так, чтобы время снова пошло. И Баррон думает, что ты тоже это знаешь. Что дед передал тебе тайну. Поэтому он будет искать тебя. Поэтому он будет охотиться. И он не остановится, пока не получит то, что хочет.

Иная природа зла

Джейк вышел из кабинета Голана поздно вечером. Улица была пуста, фонари тускло освещали мокрый асфальт — прошел дождь, которого он не заметил, пока был внутри. Он шел домой, и каждый шаг давался ему с трудом. Не потому, что он устал физически. А потому, что знание, которое он унес с собой, весило больше, чем всё, что он знал раньше.

Он думал о Барроне. О человеке, который был сильнее всех, который потерял всё и стал чудовищем. Он думал о тварях, которые когда-то были детьми, ибрами, хранителями. Он думал о мисс Перегрин, которая уже семьдесят лет танцует на грани падения. И он думал о себе.

Что, если странность Джейка не в том, что он видит монстров? Что, если его странность в том, что он притягивает их? Что, если дед передал ему не защиту, а проклятие? Что, если каждый, кто приближается к нему, обречен?

Он остановился посреди улицы, поднял голову к небу и закрыл глаза. Дождь кончился, но ветер всё еще дул, холодный, пронизывающий, чужой. И в этом ветре Джейку почудился шепот. Множество голосов, сливающихся в один. Голосов, которые говорили на разных языках, но означали одно и то же.

«Мы ждем тебя. Мы голодны. Мы пусты. Заполни нас. Заполни нас собой».

Джейк открыл глаза. Вокруг никого не было. Только мокрые дома, мокрые фонари, мокрые листья. Только он и ветер. Но он знал, что это не галлюцинация. Это было предупреждение. Или приглашение.

Он ускорил шаг. Ему нужно было вернуться домой. Ему нужно было собрать вещи. Ему нужно было вернуться на остров. В петлю. К детям. К мисс Перегрин. К Эмме.

Потому что там, и только там, он мог узнать, кто он на самом деле. Там, и только там, он мог найти ответы. Там, и только там, он мог защитить тех, кого любил.

Или погибнуть вместе с ними.

Петля как зеркало

Когда Джейк вернулся в дом мисс Перегрин во второй раз, он уже не был наивным мальчиком, ищущим приключений. Он был воином. Или, по крайней мере, он пытался им быть. В его голове была информация, которую дал Голан. В его сердце была любовь к Эмме, которую он не мог и не хотел отрицать. В его душе был страх, который он пытался заглушить решимостью.

Мисс Перегрин встретила его на пороге. Она не улыбнулась. Не сказала «я ждала тебя». Она просто посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом и кивнула.

— Ты знаешь теперь, — сказала она. Это был не вопрос. Это было утверждение.

— Да, — ответил Джейк. — Голан рассказал мне всё.

— Всё? — Мисс Перегрин подняла бровь. — Вряд ли. Никто не знает всё. Но достаточно, чтобы понимать, на что ты идешь.

— Я иду защищать этот дом.

— Ты идешь умирать, Джейкоб Портман. Или того хуже. Ты идешь становиться одним из них.

— Я не боюсь.

— Ты должен бояться. Страх — это не слабость. Страх — это единственное, что отличает нас от них. Они не боятся. Потому что им нечего терять. А у тебя есть что терять. Поэтому ты должен бояться. Но не позволяй страху парализовать тебя. Пусть он станет твоим оружием.

Она провела его в дом, и Джейк снова оказался в мире, который был одновременно знакомым и чужим. Дети играли в саду. Те же дети. Те же игры. Те же улыбки. Ничего не изменилось. Ничего не могло измениться, потому что время здесь стояло на месте. Но Джейк изменился. Он смотрел на них другими глазами. Глазами, которые видели не просто странных детей, а заложников вечности.

Бронвин поднимала над головой огромный камень и смеялась, не подозревая, что её сила — это не дар, а клетка. Миллард ходил невидимый, и никто не замечал его, пока он не начинал говорить. Хью сдерживал пчел, которые жужжали в его груди, как тиканье часов, отсчитывающих время до катастрофы. Фиона разговаривала с цветами, и цветы отвечали ей, но люди не слышали её. Клер улыбалась передним ртом и жевала задним, и в её глазах была та же тоска, что и у всех остальных.

И Эмма. Эмма стояла в саду, держа в руках тяжелые ботинки, и смотрела на Джейка. В её взгляде было всё — любовь, надежда, страх, отчаяние. И еще что-то, чего Джейк не мог определить. Что-то, что заставило его сердце сжаться.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Я обещал.

— Эйб тоже обещал. И не вернулся.

— Я не Эйб.

— Знаю. Поэтому я и боюсь. Эйб ушел, потому что хотел жить. Ты вернулся, потому что хочешь умереть?

Джейк не знал, что ответить. Он подошел к Эмме, взял её за руки. Они были холодными. Как всегда. Потому что она была слишком легкой для этого мира. Слишком воздушной. Слишком далекой от земли.

— Я вернулся, чтобы защитить тебя, — сказал он.

— А кто защитит тебя?

— Никто. Но это не важно.

— Важно, — прошептала Эмма. — Ты не понимаешь. Ты думаешь, что твари — это монстры. Что они приходят извне. Но это не так. Они приходят изнутри. Из нас самих. Каждый из нас — потенциальная тварь. Каждый из нас носит в себе пустоту. И если мы не заполним её любовью, надеждой, смыслом — пустота заполнит нас. Мисс Перегрин знает это. Поэтому она держит нас здесь. Поэтому она не выпускает нас. Потому что в большом мире мы потеряем себя. Мы станем пустыми. Мы станем теми, кого боимся.

— А ты? — спросил Джейк. — Ты чувствуешь пустоту?

Эмма посмотрела ему в глаза. И в этот момент он увидел её настоящую. Не красивую девочку с тяжелыми ботинками. Не странного ребенка, который умеет летать. Он увидел человека, который уже семьдесят лет ждет того, кто не вернется. Который каждый день просыпается с надеждой и каждый день засыпает с болью. Который привязан к месту, где время остановилось, но сердце продолжает биться, и каждое биение отзывается эхом в пустоте, которая растет внутри.

— Я чувствую, — прошептала Эмма. — Каждый день. Каждую секунду. Я чувствую, как что-то во мне умирает. Медленно. Неотвратимо. И я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что я уже не я. Что меня больше нет. Есть только оболочка, которая помнит, как любить, но уже не может.

— Поэтому ты держишься за меня? Поэтому ты видишь во мне Эйба? Потому что боишься пустоты?

— Да, — просто ответила Эмма. — И нет. Ты — это не только Эйб. Ты — это надежда. Ты — это возможность. Ты — это то, что может заполнить пустоту. Если ты позволишь.

— А если я не смогу?

— Тогда я стану одной из них. Или останусь здесь навсегда, вечно живая, вечно молодая, вечно мертвая внутри. Выбирай.

Джейк обнял её. Она была такой легкой, что казалось, если он ослабит руки, она улетит. Улетит в небо, застывшее в вечном полдне, и никогда не вернется. Он держал её и чувствовал, как бьется её сердце. Ровно, спокойно, как часы. Часы, которые остановились семьдесят лет назад и больше никогда не пойдут.

Охота начинается

Ночь (или то, что дети называли ночью — время, когда мисс Перегрин выключала свет и все расходились по комнатам, хотя солнце за окном продолжало сиять) Джейк провел без сна. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал. Дом жил своей жизнью. Где-то скрипели половицы, где-то перешептывались дети, где-то плакала Фиона, которой снились сны о корнях и деревьях. Всё было спокойно. Всё было нормально. Но Джейк знал, что это спокойствие обманчиво.

Он думал о том, что рассказал Голан. О тварях, которые когда-то были людьми. О Барроне, который был королем среди них. О том, что охота уже началась, и он — дичь.

И тут он услышал это.

Звук. Тихий, едва различимый, но такой, от которого кровь стынет в жилах. Звук, который он уже слышал однажды — в лесу, где умирал дед. Звук мокрого, тяжелого, раздвоенного языка, скользящего по земле.

Джейк вскочил. Сердце колотилось где-то в горле. Он подбежал к окну и выглянул наружу. Сад был пуст. Солнце висело в зените. Птицы пели. Всё было как всегда. Но звук не исчезал. Он был везде. Он шел из-под земли, из стен, из воздуха. Он был повсюду, и нигде одновременно.

— Джейк, — раздался шепот за спиной.

Он обернулся. В дверях стояла Клер. Её передний рот был плотно сжат, а задний — тот, что на затылке — широко открыт. Он шевелил губами, облизывался, и из него тянулся тот самый язык. Длинный, раздвоенный, влажный.

— Они здесь, — прошептала Клер. — Они чувствуют тебя. Они чувствуют твою странность. Она для них как запах свежей крови. Они идут.

— Где мисс Перегрин?

— Она уже знает. Она собирает детей. Мы уходим. В укрытие. Там, где они не смогут нас найти.

— А я?

— Ты должен идти с нами. Ты — один из нас теперь. Ты — странный. Ты — дитя петли. И ты — самый ценный трофей для них. Потому что ты — ключ. Ты — тот, кто может открыть дверь, которую они так хотят

открыть.

Джейк вышел в коридор. Дети уже собрались в гостиной. Мисс Перегрин стояла в центре, и её лицо было бледным, как никогда. Она держала в руках старые карманные часы и смотрела на них с таким выражением, словно видела не время, а чью-то судьбу.

— Они прорвались, — сказала она. — Внешняя петля разрушена. Они внутри. Нам нужно уходить. Сейчас.

— Куда? — спросила Бронвин. — Куда мы можем уйти, если время стоит?

— Есть другие петли. Другие дома. Другие ибры. Мы пойдем к ним. Мы будем просить убежища. Мы будем сражаться, если понадобится. Но мы не останемся здесь. Здесь больше не безопасно.

— А бомба? — спросил Хью. — Что будет с бомбой, если мы уйдем?

Мисс Перегрин посмотрела на него. В её глазах была боль. Боль, которую она скрывала семьдесят лет. Боль, которая наконец вышла наружу.

— Бомба упадет, — сказала она. — Время пойдет. Этот день закончится. Начало войны. И наш дом... наш дом будет разрушен. Навсегда.

В гостиной повисла тишина. Дети смотрели на мисс Перегрин, и в их глазах был ужас. Не перед тварями. Не перед Барроном. Перед тем, что они теряют. Перед тем, что их дом — их единственный дом, который они знали семьдесят лет — исчезнет. Как будто его никогда и не было.

— Мы не можем остаться? — спросил Миллард, и его голос дрожал. — Мы не можем защитить его?

— Можем, — ответила мисс Перегрин. — Но это будет стоить жизни. Возможно, не одной. Возможно, всех. Я не имею права выбирать за вас. Поэтому я спрашиваю. Кто хочет остаться и сражаться? Кто хочет уйти?

Дети молчали. Они смотрели друг на друга, на свои руки, на пол. И в этом молчании Джейк вдруг понял то, чего не понимал раньше. Они были детьми. Вечными детьми. Но сейчас им предстояло сделать взрослый выбор. Выбор, от которого зависела их жизнь. Их смерть. Их всё.

— Я остаюсь, — сказал Джейк.

Все повернулись к нему. Эмма смотрела с ужасом. Бронвин — с удивлением. Мисс Перегрин — с чем-то, похожим на благодарность.

— Ты не обязан, — сказала она. — Ты можешь уйти. Ты можешь вернуться в своё время. Забыть всё это.

— Нет, — покачал головой Джейк. — Не могу. Я здесь, потому что должен быть здесь. Мой дед ушел, но он оставил меня. Он передал мне свою странность. И свою судьбу. Я не знаю, зачем я здесь. Но я знаю, что не уйду. Не сейчас. Не тогда, когда вы в опасности.

— Я остаюсь, — сказала Эмма.

— Эмма... — начал Джейк.

— Нет, — перебила она. — Ты сказал, что вернулся, чтобы защитить меня. А я говорю, что остаюсь, чтобы защитить тебя. Мы равны. Мы вместе. Мы — одно.

Она подошла к нему и взяла за руку. Её рука была холодной, как всегда. Но в этот раз Джейку показалось, что он чувствует в ней тепло. Или, может быть, это его собственное тепло передавалось ей, согревая изнутри.

— Я тоже остаюсь, — сказала Бронвин. — Мне надоело прятаться. Я хочу использовать свою силу не для того, чтобы поднимать камни. Я хочу защищать свой дом.

— И я, — сказал Хью. — Пчелы хотят жалить. Я не могу их больше сдерживать.

— И я, — сказала Фиона. — Растения помогут мне. Корни, ветки, шипы. Мы построим живую стену. Никто не пройдет.

— Я тоже, — прошептал Миллард. — Я невидим. Я могу разведывать. Могу узнавать, где они, сколько их. Я буду полезен.

Клер ничего не сказала. Она просто улыбнулась передним ртом. Задний рот щелкнул зубами, готовясь к битве.

Мисс Перегрин посмотрела на них. На своих детей. На свою семью. На свою жизнь. И впервые за семьдесят лет она улыбнулась. Не той строгой, учительской улыбкой, которой она встречала каждый новый день. А настоящей. Человеческой. Материнской.

— Тогда готовьтесь, — сказала она. — Сегодня, наконец, наступит вечер. И эта ночь будет долгой. Очень долгой.

Эпилог главы: Точка невозврата

Твари шли. Они чувствовали запах свежих душ. Они чувствовали странность, которая била ключом из петли, как нефтяной фонтан из скважины. Они шли из тьмы, из пустоты, из небытия, в котором они обитали вечность.

А впереди них, во главе армии, шел Он. Человек в дорогом костюме, с тростью с серебряным набалдашником. Человек, у которого не было глаз, но который видел всё. Человек, у которого не было души, но который помнил, что такое любовь. Человек, который когда-то был великим ибром, а теперь стал самым страшным монстром в мире.

Баррон шел к дому мисс Перегрин. Он шел к своей цели. Он шел к своему финалу.

— Скоро, — прошептал он, и его слова разносились ветром, пронизывая петли времени, проникая в самые потаенные уголки реальности. — Скоро всё закончится. И я наконец смогу умереть.

Дети стояли на пороге дома. Они смотрели на горизонт, где тьма сгущалась, принимая формы, которые невозможно описать словами. Они сжимали в руках то, что могло стать оружием. Они молились богам, в которых не верили. Они ждали.

Джейк стоял рядом с Эммой. Он чувствовал её холодную руку в своей. Он слышал её дыхание. Он видел её профиль, освещенный застывшим полуденным солнцем.

— Мы победим? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил Джейк. — Но мы попробуем.

— Этого достаточно?

— Этого всегда достаточно.

Они поцеловались. Впервые. По-настоящему. Не как Эйб и Эмма. Не как прошлое и настоящее. А как два человека, которые выбрали друг друга. Которые выбрали этот момент. Которые выбрали эту битву.

И в тот момент, когда их губы встретились, время дрогнуло.

Солнце сдвинулось на миллиметр.

Впервые за семьдесят лет.

Вечер начинался.

Глава 3 ЛЮБОВЬ, ПОТЕРЯ И ЦЕНА ВЕЧНОСТИ

Сдвиг времени

Солнце сдвинулось на миллиметр.

Этот миллиметр стал самым страшным и самым прекрасным событием за семьдесят лет. Для детей, которые привыкли к вечному полудню, даже такое微小 изменение было катастрофой. Тени, которые всегда лежали под одним и тем же углом, вдруг дрогнули, поползли, начали жить своей собственной жизнью. Цветы, которые раскрывались ровно в восемь утра и застывали в этом состоянии навсегда, начали медленно, мучительно закрываться. Птицы, которые пели одну и ту же песню бесконечное количество раз, замолчали, словно их кто-то выключил. Воздух, всегда теплый и ласковый, стал тяжелым, наполнился запахами, которых раньше не было — запахами моря, водорослей, приближающейся ночи.

Мисс Перегрин стояла на пороге дома, и её лицо было белым, как мел. Она смотрела на небо, где солнце наконец начало свой долгий путь к закату, и в её глазах была не радость освобождения, а ужас человека, который понял, что больше не контролирует ничего.

— Что происходит? — спросила Бронвин, и её голос дрожал, хотя она пыталась казаться сильной. — Почему время движется?

— Я не знаю, — ответила мисс Перегрин, и в этих словах было больше страха, чем в любом крике. Если она, хранительница петли, не знала, что происходит, значит, случилось то, чего не должно было случиться никогда. Значит, законы, которые работали семьдесят лет, перестали существовать. Значит, мир, который они строили, рушился на глазах.

— Это ты, — сказала мисс Перегрин, поворачиваясь к Джейку. В её голосе не было обвинения — только констатация факта, смешанная с удивлением и, возможно, с надеждой. — Твой поцелуй. Твоя странность. Ты не просто видишь тварей. Ты не просто вошел в петлю. Ты можешь... запускать время. Ты можешь делать то, что не под силу ни одному ибру. Ты можешь заставлять петли двигаться.

— Я не знал, — растерянно сказал Джейк. — Я просто... я просто поцеловал её. Я не хотел ничего ломать.

— Ты не ломаешь, — тихо сказала мисс Перегрин. — Ты меняешь. Ты делаешь то, что я пыталась сделать семьдесят лет, но не могла. Ты даешь времени шанс снова стать живым. Вопрос только в том, готовы ли мы к тому, что придет вместе с этим временем.

Она посмотрела на детей. На их лица, на которых отражалась целая гамма чувств — от ужаса до надежды, от отчаяния до восторга. Они жили в этом дне так долго, что успели забыть, что такое настоящее время. Для них закат был не просто сменой времени суток — он был концом света. Или началом нового мира.

— Бомба, — вдруг сказал Хью, и его голос прозвучал как удар грома. — Если время пошло, бомба... она же упадет?

Все замерли. В суматохе, в страхе перед тварями, в удивлении от сдвинувшегося солнца они забыли о том, ради чего была создана петля. Бомба. Та самая бомба, которая семьдесят лет назад летела прямо в этот дом. Бомба, которую мисс Перегрин заморозила в воздухе, создав первый день вечности. Если время пошло, значит, бомба продолжит свой полет. И через несколько минут, может быть, через несколько часов, она упадет. И дома не станет. И детей не станет. И всего, что они знали и любили, не станет.

— Сколько у нас времени? — спросил Джейк.

Мисс Перегрин посмотрела на свои карманные часы. Стрелки, которые всегда показывали полдень, сдвинулись. Дрогнули. Начали движение.

— Четыре часа, — сказала она. — Может быть, пять. Я не знаю точно. Петля размывается. Время течет неравномерно. Где-то оно идет быстрее, где-то медленнее. Бомба может упасть через час, а может через день. Но она упадет. Это неизбежно.

— Тогда нам нужно уходить, — сказал Джейк. — Прямо сейчас. Бросать всё и уходить.

— Куда? — спросила Эмма. — Мы не знаем других петель. Мы не знаем, где безопасно. Мы не знаем, выживем ли мы вне петли. Мы никогда не были вне петли. Никто из нас.

— Я был, — тихо сказал Миллард. — Один раз. Когда Эйб уходил. Я пошел за ним. Я хотел его остановить. Я вышел за границу петли и... я видел мир. Настоящий мир. Он был страшным. Громким. Быстрым. Я не понял ничего. Я испугался и вернулся. Но я видел. Он существует. И в нем можно жить.

— Можно ли жить в нем нам? — спросила Фиона. — Мы — странные. Мы не такие, как они. Они будут бояться нас. Или хуже — они будут изучать нас. Резать. Пытать. Убивать. Мы не выживем в их мире.

— Мы выживем, — сказала Бронвин, и её голос звучал твердо, как сталь. — Мы выживали здесь семьдесят лет. Мы научились быть сильными. Мы научились быть семьей. Мы научились защищать друг друга. Это не зависит от времени. Это зависит от нас.

Она посмотрела на свои руки. Руки, которые могли поднимать тонны, но не могли обнять мать. Руки, которые были оружием и проклятием одновременно. Впервые за долгое время она не боялась своей силы. Она принимала её. Она готова была использовать её не для того, чтобы скрываться, а для того, чтобы защищать.

— Я не хочу уходить, — вдруг сказала Клер. Её передний рот был сжат, а задний — тот самый, с острыми зубами — что-то жевал, как будто переваривал эту мысль. — Это мой дом. Я здесь родилась. Я здесь выросла. Я здесь умру, если нужно. Но я не хочу убегать. Я хочу остаться. Я хочу встретить их здесь. Лицом к лицу.

— Кто? — спросил Джейк, хотя уже знал ответ.

— Твари, — просто ответила Клер. — Те, кто пришел за нами. Я хочу посмотреть им в глаза. Или в те дыры, которые у них вместо глаз. Я хочу, чтобы они знали: мы не боимся. Мы не будем прятаться. Мы будем сражаться. И если мы умрем — мы умрем здесь, в своем доме, в свое время, а не в чужом, не в бегах, не в страхе.

Дети молчали. Они смотрели на Клер, на её маленькую фигурку, на её странные рты, и в их глазах было что-то, чего Джейк не видел раньше. Уважение. Не жалость, не снисходительность, а настоящее, глубокое уважение к этому ребенку, который был готов умереть за то, что любил.

— Клер права, — сказал Хью. — Мы устали бегать. Мы устали прятаться. Мы устали жить в одном дне, повторяя одно и то же, как заводные куклы. Если время пошло — пусть идет. Если бомба падает — пусть падает. Но я не хочу умирать как крыса, которая спасается с тонущего корабля. Я хочу умереть как человек. Как странный. Как тот, кто не боится своей странности.

Пчелы в его груди зажужжали громче, чем когда-либо. Они чувствовали его решимость. Они готовились к бою.

— Мисс Перегрин, — сказала Эмма, — что вы решите? Вы — наша хранительница. Вы — наша мать. Вы — та, кто создала этот дом. Скажите, что нам делать. Мы подчинимся. Потому что мы верим вам. Всегда верили.

Мисс Перегрин стояла на пороге, и её лицо было лицом человека, который принимает решение, от которого зависят жизни всех, кого он любит. Она смотрела на детей — на этих странных, прекрасных, уродливых, удивительных детей, которые стали её семьей, её смыслом, её жизнью. И она понимала, что не имеет права выбирать за них. Она имеет право только предложить. И поддержать. И быть рядом.Ну

— Я не буду вам приказывать, — сказала она. — Я не буду говорить, что делать. Потому что я не знаю правильного ответа. Я никогда не знала. Я просто делала то, что казалось правильным в тот момент. Я остановила время, потому что хотела вас спасти. Я держала вас здесь семьдесят лет, потому что боялась, что вы не выживете в большом мире. Но я ошибалась. Вы выживете. Потому что вы сильные. Потому что вы странные. Потому что вы — мои дети. И я горжусь вами. Каждым из вас.

Она замолчала. Её глаза блестели. Впервые за семьдесят лет мисс Перегрин плакала. Не от страха. Не от боли. От любви. От той самой любви, которую она так долго прятала за строгостью и правилами.

— Я остаюсь, — сказала она. — Я остаюсь здесь, в своем доме. Я создала эту петлю, и я буду защищать её до конца. Те, кто хочет уйти — уходите. Я не держу вас. Я отпускаю. Те, кто хочет остаться и сражаться — оставайтесь. Мы будем сражаться вместе. И если мы умрем — мы умрем вместе. Как семья.

Выбор каждого

Дети разошлись по комнатам, чтобы принять решение. Каждый должен был решить сам, оставаться или уходить. И каждое решение было личным. Каждое было правильным. Каждое было страшным.

Джейк остался в гостиной с Эммой. Они сидели на старом диване, держась за руки, и смотрели в окно, где солнце медленно, мучительно медленно двигалось к закату. Тени становились длиннее. Воздух темнел. Мир, застывший на семьдесят лет, наконец оживал. И это оживание было страшнее любой смерти.

— Что ты выберешь? — спросила Эмма. — Останешься или уйдешь?

— Я не знаю, — честно ответил Джейк. — Часть меня хочет остаться. Хочет сражаться. Хочет защищать этот дом, этих детей, тебя. Но другая часть... другая часть хочет увести вас всех отсюда. Туда, где безопасно. Туда, где нет тварей. Туда, где можно жить нормальной жизнью.

— Нормальной, — повторила Эмма, и в её голосе была горечь. — Что значит нормальной? Жить как все? Стареть, болеть, умирать? Работать в офисе, платить налоги, растить детей, которые тоже будут стареть, болеть, умирать? Это нормально?

— Это жизнь, — сказал Джейк. — Настоящая жизнь. Со всеми её ужасами. И со всей её красотой. Ты никогда не знаешь, что будет завтра. Ты никогда не знаешь, кто постучит в дверь. Ты никогда не знаешь, улыбнется ли тебе удача или пнет под дых. Но это и есть жизнь. Неопределенность. Риск. Возможность.

— А здесь нет возможности? — спросила Эмма. — Здесь есть вечность. Здесь есть безопасность. Здесь есть ты.

— Здесь есть смерть, — мягко сказал Джейк. — Такая же, как и там. Только здесь она медленнее. Здесь она приходит не за один миг, а растягивается на десятилетия. Каждый день, который повторяется без изменений, убивает часть души. Ты сказала это сама. Ты чувствуешь, как внутри растет пустота. Здесь, в этой петле, в этой вечности, ты умираешь каждый день. По чуть-чуть. По капле. И однажды ты проснешься и поймешь, что тебя больше нет. Есть только оболочка, которая помнит, как дышать, но забыла, зачем.

Эмма молчала. Она смотрела на свои руки, на тяжелые ботинки, которые держала на коленях. Ботинки, которые приковывали её к земле. Ботинки, которые не давали ей улететь. Ботинки, которые были символом её тюрьмы.

— А если я сниму их? — спросила она. — Если я улечу? Что тогда?

— Тогда ты будешь свободна, — ответил Джейк. — Но ты можешь не найти дороги назад. Ты можешь улететь слишком далеко. Ты можешь потеряться.

— А ты пойдешь со мной?

— Я не могу летать.

— Но ты можешь держать меня за руку. Если я буду держать тебя за руку, я не улечу слишком далеко. Ты будешь моим якорем. Моими ботинками. Моей землей.

Джейк посмотрел на неё. В её глазах была надежда. Такая же чистая, такая же отчаянная, как семьдесят лет назад, когда она смотрела на Эйба, прося его остаться. Но теперь она просила не остаться. Она просила уйти. Вместе. В неизвестность. В страх. В жизнь.

— Хорошо, — сказал Джейк. — Я буду твоей землей. Я буду твоими ботинками. Я буду держать тебя, сколько смогу. А когда не смогу — ты улетишь. И будешь свободна. По-настоящему.

Она улыбнулась. Впервые за всё время, что Джейк знал её, она улыбнулась по-настоящему. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда хотят скрыть боль. Не той, которой улыбаются, когда видят в тебе чужого. А своей. Настоящей. Человеческой.

— Тогда я выбираю уйти, — сказала она. — Я выбираю жизнь. Со всеми её ужасами. Со всей её красотой. Я выбираю стареть. Я выбираю болеть. Я выбираю умирать. Но я выбираю делать это с тобой. Рядом. Вместе.

Они поцеловались снова. И снова время дрогнуло. Солнце сдвинулось еще на миллиметр. Тени стали длиннее. Воздух холоднее. Время шло.

В соседней комнате Бронвин сидела на кровати и смотрела на свои руки. Руки, которые были сильнее, чем у любого человека на земле. Руки, которые могли поднять автомобиль, согнуть стальную балку, раздавить камень в пыль. Руки, которые она ненавидела всю свою жизнь.

Она вспоминала тот день, когда поняла, что она странная. Ей было семь лет. Она играла в саду, споткнулась о камень и упала. Камень был большим, тяжелым, с острыми краями. Он порезал ей колено, и кровь залила траву. Она разозлилась. Она не хотела злиться, но злость пришла сама, горячая, тяжелая, невыносимая. Она схватила этот камень и... раздавила его. Просто сжала пальцы, и камень рассыпался в песок.

Мать испугалась. Отец испугался. Соседи испугались. Все испугались. Её отправили к врачам, к психиатрам, к священникам. Все говорили, что это галлюцинация, что это невозможно, что это не могло произойти на самом деле. Но Бронвин знала. Она знала, что это правда. Она знала, что она не такая, как все. Она знала, что она странная.

Потом пришла мисс Перегрин. Она посмотрела на Бронвин своими острыми глазами и сказала: «Ты не больна. Ты особенная. Пойдем со мной. Я покажу тебе место, где ты будешь в безопасности. Где твоя сила не будет пугать людей. Где ты сможешь быть собой».

И Бронвин пошла. Она пошла за мисс Перегрин, потому что верила ей. Потому что хотела верить. Потому что не могла больше жить в мире, где её боялись.

Семьдесят лет она жила в петле. Семьдесят лет она не использовала свою силу. Семьдесят лет она пряталась. Но теперь она не хотела прятаться. Теперь она хотела использовать свою силу. Не для разрушения. Для защиты. Для тех, кто стал её семьей. Для тех, кто принял её такой, какая она есть.

— Я остаюсь, — сказала она вслух, и её голос прозвучал твердо, как удар молота. — Я остаюсь и буду сражаться. Потому что это мой дом. Потому что это моя семья. Потому что я — Бронвин, и я сильнее любого монстра.

В другой комнате Хью сидел на полу, скрестив ноги, и слушал пчел. Они жужжали в его груди, как всегда, но сегодня их жужжание было другим. Оно было громче, настойчивее, агрессивнее. Пчелы чувствовали опасность. Пчелы готовились к бою.

Хью помнил тот день, когда пчелы появились. Ему было десять лет. Он играл в лесу, наткнулся на улей и потревожил его. Пчелы вылетели, злые, голодные, и начали жалить его. Он бежал, кричал, плакал, но пчелы не отставали. Они залетали ему в рот, в нос, в уши. Он задыхался, он умирал, и в тот момент, когда он был уже на грани, случилось что-то странное. Пчелы перестали жалить. Они начали... забираться внутрь. В его грудь. В его живот. В его легкие. Они поселились там, и с тех пор жили с ним, как часть его тела.

Он мог контролировать их. Иногда. Когда был спокоен. Но когда он злился, когда боялся, когда плакал — пчелы вырывались наружу. Они жалили всё, что видели. Они убивали. И Хью ненавидел себя за это. Он ненавидел свою странность. Он ненавидел пчел. Он ненавидел то, что не может быть нормальным.

Но теперь, когда твари шли к его дому, когда его семья была в опасности, он вдруг понял, что пчелы — это не проклятие. Это оружие. Самое страшное, самое смертоносное оружие, какое только можно представить. И он готов использовать его.

— Мы будем сражаться, — прошептал он пчелам. — Все вместе. Ты и я. Мы защитим наш дом.

Пчелы зажужжали громче. Они были готовы.

Миллард сидел в углу своей комнаты, невидимый, и думал. Он думал о том, что значит быть невидимым. О том, что значит быть тем, кого не видят. Он вспоминал, как в детстве играл с другими детьми, а они не замечали его. Как он кричал, прыгал, размахивал руками, а они проходили мимо, как будто его не существовало. Как он плакал ночами, потому что чувствовал себя призраком. Живым призраком.

Мисс Перегрин сказала ему: «Твоя невидимость — это дар. Ты можешь видеть то, что другие не видят. Ты можешь быть там, где другие не могут. Ты можешь защищать тех, кого любишь, оставаясь незамеченным». Но Миллард не верил ей. Он считал, что невидимость — это проклятие. Проклятие быть никем. Проклятие быть пустотой.

Но теперь он понял. Он понял, что мисс Перегрин была права. Невидимость — это дар. Дар, который может спасти их всех. Он может разведать, где твари, сколько их, как они движутся. Он может предупредить детей об опасности. Он может стать глазами и ушами семьи.

— Я остаюсь, — сказал он, и его голос разнесся по пустой комнате, хотя никто его не слышал. — Я остаюсь и буду разведчиком. Я буду тем, кто увидит врага раньше, чем враг увидит нас.

Фиона сидела в саду, в самом центре, и разговаривала с растениями. Она говорила с цветами, с деревьями, с травой. Она просила их помочь. Она просила их стать стеной. Она просила их защитить дом.

Растения слушали. Они всегда слушали Фиону. Они чувствовали её, как чувствуют солнце и дождь. Они любили её, как любят землю, в которой растут. Корни начали расти быстрее, проникая глубже, сплетаясь в подземную сеть. Ветви вытягивались, переплетались, создавая живую изгородь. Шипы становились длиннее, острее, смертоноснее.

Фиона знала, что это может убить растения. Что они могут погибнуть, защищая её. Но она знала и то, что растения готовы к этому. Потому что они — живые. Потому что они — часть этого дома. Потому что они — её семья.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам за всё. Мы защитим наш дом вместе. И если мы умрем — мы умрем вместе.

Клер была самой младшей. Ей было всего восемь лет, когда время остановилось. Восемь лет — это возраст, когда ты еще веришь в чудеса, но уже начинаешь бояться темноты. Клер боялась темноты. Но больше темноты она боялась своего второго рта.

Рот на затылке появился, когда ей было пять. Она проснулась однажды утром и почувствовала странный вкус во рту. Она подошла к зеркалу, повернулась спиной и увидела его. Рот. С зубами. Который жевал. Который жил своей собственной жизнью.

Мать закричала. Отец упал в обморок. Врачи не знали, что сказать. Они говорили об опухоли, о мутации, о чём-то, что нельзя объяснить. Но Клер знала. Она знала, что это не опухоль. Это она. Часть её. Странная, страшная, но её.

Мисс Перегрин нашла её через год. Она сказала: «Ты не одна. Таких, как ты, много. Мы будем жить вместе. Мы будем защищать друг друга. Твой второй рот — это не проклятие. Это оружие. Оружие, которое поможет нам выжить».

И Клер поверила. Она пошла за мисс Перегрин и прожила в петле семьдесят лет. Семьдесят лет она кормила свой второй рот сладостями, потому что он любил сладкое. Семьдесят лет она прятала его под волосами, потому что боялась, что кто-то увидит. Семьдесят лет она была ребенком, который никогда не станет взрослым.

Но теперь она не хотела прятаться. Она хотела, чтобы её второй рот наконец использовали по назначению. Чтобы он кусал. Рвал. Жрал. Чтобы он защищал её семью.

— Мы будем сражаться, — сказала она своему второму рту. — Мы будем кусать их. Мы будем рвать их. Мы будем жрать их. Потому что они пришли за нашим домом. А наш дом — это наше всё.

Второй рот облизнулся. Он был готов.

Прощание с вечностью

Когда дети собрались в гостиной, чтобы объявить свои решения, солнце уже клонилось к закату. За окном было золотое, предвечернее, почти ласковое. Тени стали длинными, как воспоминания. Воздух наполнился запахами моря, травы, приближающейся ночи.

Первой заговорила Бронвин.

— Я остаюсь, — сказала она, и её голос звучал твердо, как никогда. — Я остаюсь, чтобы защищать наш дом. Я использовала свою силу только для того, чтобы поднимать камни. Но теперь я буду использовать её, чтобы защищать вас. Я — стена. Я — щит. Я — та, кто не даст им пройти.

За ней заговорил Хью.

— Я тоже остаюсь, — сказал он. — Пчелы готовы. Они хотят жалить. Они хотят убивать. Я не буду их сдерживать. Я отпущу их. И пусть они делают то, для чего созданы.

Миллард появился из пустоты. Он стоял в углу, и хотя его всё еще было трудно разглядеть, все знали, что он там.

— Я остаюсь, — сказал он. — Я буду разведчиком. Я буду смотреть. Я буду слушать. Я буду предупреждать. Вы не увидите меня, но я буду рядом. Всегда.

Фиона вошла с сада. Её руки были в земле, в листьях, в цветах. Она пахла зеленью и жизнью.

— Растения согласились помочь, — сказала она. — Они создадут стену. Они создадут ловушки. Они будут держать тварей, пока мы сражаемся. Мы не одни. Вся природа с нами.

Клер подошла последней. Она повернулась к ним спиной, и все увидели её второй рот. Он был открыт. Он был голоден.

— Я остаюсь, — сказала Клер. — Мой второй рот будет кусать. Он будет рвать. Он будет жрать. Он любит сладкое, но сегодня он будет есть мясо. Мясо тварей.

Мисс Перегрин смотрела на своих детей. На их решительные лица, на их странности, на их готовность умереть за этот дом. И её сердце разрывалось от гордости и боли одновременно.

— А ты, Эмма? — спросила она. — Что ты выберешь?

Эмма стояла рядом с Джейком. Она держала его за руку, и в её глазах был свет, которого не было раньше. Свет человека, который сделал выбор. Свет человека, который готов идти вперед, даже если не знает, что ждет его там.

— Я ухожу, — сказала она. — Я ухожу в большой мир. С Джейком. Я хочу жить. По-настоящему. Стареть, болеть, умирать. Но жить. Каждый день — новый. Каждый миг — неповторимый. Я хочу чувствовать время. Я хочу чувствовать жизнь. Я не хочу больше быть застывшей фотографией. Я хочу быть человеком.

В гостиной повисла тишина. Дети смотрели на Эмму с уважением и завистью. Они тоже хотели уйти. Они тоже хотели жить. Но они боялись. Боялись неизвестности. Боялись мира, который не поймет их. Боялись потерять друг друга.

— Я понимаю, — тихо сказала мисс Перегрин. — Я всегда знала, что этот день настанет. Что кто-то из вас захочет уйти. Что время не может стоять вечно. Что даже самые сильные петли когда-нибудь разрушатся.

Она подошла к Эмме и взяла её за руки. Руки мисс Перегрин были теплыми, сухими, уверенными. Руками матери, которая отпускает своего ребенка в большую жизнь.

— Будь счастлива, — сказала она. — Живи. Люби. Старей. Умирай. Но помни: этот дом всегда будет твоим домом. Мы всегда будем твоей семьей. Если тебе станет страшно, если ты потеряешься, если ты устанешь — возвращайся. Мы будем ждать. Всегда.

Эмма заплакала. Она обняла мисс Перегрин, и в этом объятии было всё — благодарность, боль, любовь, прощание. Семьдесят лет жизни в одном дне. Семьдесят лет надежды, страха, ожидания. И вот наконец — свобода.

— А ты, Джейк? — спросила мисс Перегрин, когда Эмма отстранилась. — Ты уходишь с ней?

— Да, — ответил Джейк. — Я ухожу. Но я вернусь. Я обещаю. Я вернусь, чтобы помочь вам. Чтобы защитить вас. Чтобы быть рядом, когда это будет нужно.

— Ты не обязан, — сказала мисс Перегрин. — Ты — не Эйб. Ты можешь уйти и не возвращаться. Мы поймем.

— Я знаю, — кивнул Джейк. — Но я вернусь. Потому что это — мой дом. Потому что вы — моя семья. Потому что я — странный. Как и вы.

Он обвел взглядом детей. Бронвин, Хью, Миллард, Фиона, Клер. Их лица, их странности, их готовность сражаться и умирать. Он не знал их долго, но чувствовал, что знал всю жизнь. Потому что они были частью его. Частью его деда. Частью его судьбы.

— Мы вернемся, — сказал он. — Мы вернемся до того, как упадет бомба. Мы поможем вам. Мы спасем этот дом. Или погибнем вместе с вами. Но мы не бросим вас. Никогда.

Дети молчали. Они смотрели на Джейка и Эмму, на этих двоих, которые выбрали жизнь, но обещали вернуться к смерти. И в их глазах была не ревность, не обида, а благодарность. Благодарность за то, что они не одни. Благодарность за то, что есть те, кто помнит о них. Благодарность за то, что даже в самом страшном мире есть место надежде.

Путь в реальность

Выход из петли был не таким, как вход. Когда Джейк входил в первый раз, он просто лег рядом с бомбой и закрыл глаза. Это было легко, как засыпать. Но выход... выход был рождением. Болезненным, кровавым, мучительным.

Они стояли на границе петли — там, где застывшее время встречалось с движущимся. Это было странное место. С одной стороны — вечный полдень, неподвижное солнце, застывшие цветы. С другой — сумерки, движущиеся облака, ветер, который дул, меняя направление. Граница была тонкой, как пленка, и сквозь неё просвечивал другой мир. Мир, в котором время шло.

— Как мы пройдем? — спросила Эмма. Она держала Джейка за руку, и её пальцы были холодными, как всегда. Но в этом холоде чувствовалась жизнь. Настоящая, живая, трепещущая.

— Как и вошли, — ответил Джейк. — Просто сделаем шаг.

— Я боюсь, — призналась Эмма. — Я не помню, каково это — чувствовать время. Семьдесят лет я жила в одном дне. Моё тело забыло, что такое утро, день, вечер, ночь. Моё сердце забыло, как биться в такт с секундной стрелкой. Я не знаю, смогу ли я выдержать.

— Сможешь, — сказал Джейк. — Я буду рядом. Я буду держать тебя. Я буду твоими часами. Твоим календарем. Твоим временем.

Он посмотрел на неё. На её светлые волосы, на её бледное лицо, на её глаза, в которых отражались два мира — застывший и движущийся. Она была прекрасна. Она была страшна. Она была странной. И она была его.

— Идем? — спросил он.

— Идем, — ответила она.

Они сделали шаг.

И мир рухнул.

Время обрушилось на Эмму, как водопад. Семьдесят лет застывшего времени ударили по её чувствам, по её телу, по её душе. Она чувствовала, как секунды бегут, как минуты складываются в часы, как часы превращаются в дни. Она чувствовала вращение Земли, движение планет, старение Вселенной. Она чувствовала всё сразу, и это было невыносимо.

Она закричала. Её крик был криком человека, который рождается заново. Который выходит из материнского лона в холодный, шумный, страшный мир. Который учится дышать, видеть, слышать. Который учится жить.

Джейк держал её. Он чувствовал, как её тело бьется в конвульсиях, как её сердце пытается поймать ритм, как её легкие пытаются вдохнуть воздух, который пахнет не застывшими цветами, а морем, водорослями, жизнью.

— Я здесь, — шептал он. — Я рядом. Дыши. Просто дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Эмма дышала. Медленно, тяжело, с трудом. Она вдыхала воздух, который был холодным, влажным, живым. Она выдыхала воздух, который был теплым, сухим, мертвым. Она выдыхала петлю. Она вдыхала реальность.

Прошло несколько минут. Или несколько часов. Джейк не знал. Время вне петли было нормальным, но для него, привыкшего к застывшему полудню, оно казалось бешеным, неуправляемым, пьянящим.

Наконец Эмма открыла глаза. Она смотрела на небо, где облака плыли, меняя форму, где солнце медленно, но неуклонно двигалось к закату. Она смотрела на море, где волны накатывали на берег, разбивались о скалы, отступали, чтобы накатить снова. Она смотрела на мир, который двигался.

— Он живой, — прошептала она. — Мир живой.

— Да, — ответил Джейк. — Он живой. И ты тоже.

Она посмотрела на свои руки. Они были бледными, тонкими, почти прозрачными. Но на них падали тени. Тени от облаков, которые двигались. Тени от деревьев, которые качались на ветру. Тени, которые менялись каждую секунду.

— Я никогда не видела теней, — сказала она. — В петле тени всегда были одинаковыми. Всегда под одним углом. Всегда неподвижными. А здесь... здесь они живут. Они двигаются. Они меняются. Они... прекрасны.

Она встала. Её ноги дрожали. Она не стояла на земле семьдесят лет — она парила над ней, прикованная тяжелыми ботинками. А теперь ботинок не было. Она сняла их перед выходом, оставив в петле, как символ своей свободы. И теперь её ноги касались земли. Настоящей земли. Холодной, влажной, живой.

— Я стою, — сказала она, и в её голосе было удивление. — Я стою на земле. И я не улетаю.

— Потому что время держит тебя, — сказал Джейк. — Время — это гравитация. Оно притягивает нас к земле. Оно не дает нам улететь. Оно заставляет нас жить.

— И умирать, — добавила Эмма.

— И умирать, — согласился Джейк. — Но сначала — жить.

Они стояли на берегу, смотрели на закат и держались за руки. Вокруг них был мир. Настоящий мир. С его шумом, с его запахами, с его болью и радостью. Мир, в котором время не стоит на месте. Мир, в котором каждый миг уникален. Мир, в котором они могли быть собой. Странными. Свободными. Живыми.

В ожидании битвы

Пока Джейк и Эмма привыкали к реальности, в петле шли приготовления к битве. Дети работали без устали, потому что времени было мало. Время шло, и с каждым часом бомба падала все ниже, все ближе к дому.

Фиона создавала живую стену. Она ходила по саду, касалась каждого растения, шептала ему слова, которые понимала только она. И растения слушались. Плющ полз по стенам, оплетал окна, двери, крышу. Шиповник выпускал шипы длиной в палец, острые, как иглы. Крапива разрасталась в человеческий рост, готовая обжечь любого, кто коснется её. Деревья сплетали ветви в непроходимую чащу, создавая лабиринт, в котором можно было заблудиться навсегда.

— Этого хватит? — спросила Фиона, когда работа была закончена. Она была бледна, её руки тряслись, под глазами залегли темные круги. Она отдала растениям часть своей жизни, часть своей силы. Но она была готова отдать и всё, если потребуется.

— Хватит, — ответила мисс Перегрин. — Но не для того, чтобы остановить их. Только для того, чтобы задержать. Твари не чувствуют боли. Они не чувствуют страха. Они чувствуют только голод. Растения могут замедлить их, но не остановить.

— Тогда мы остановим их, — сказала Бронвин. Она стояла у входа в дом, и её фигура казалась огромной, несмотря на детские черты лица. В её руках был кусок стальной балки, которую она вырвала из разрушенной стены. Она сжимала её, и металл стонал, поддаваясь её силе.

— Я буду первой, — сказала она. — Я встречу их у ворот. Я буду держать их, сколько смогу. А вы будете бить из укрытий.

— Нет, — возразил Хью. — Ты слишком ценна. Если тебя убьют, мы потеряем нашу главную силу. Я буду первым. Пчелы могут атаковать издалека. Я буду стоять на крыше и посылать рой вниз. Они будут жалить их, залетать в их рты, в их пустые глазницы. Они будут убивать их изнутри.

— А я буду рядом с тобой, — сказал Миллард, появляясь из пустоты. — Я буду твоими глазами. Я буду видеть то, что ты не видишь. Я буду предупреждать об опасности. Они не увидят меня, но я буду там.

— А я буду в саду, — сказала Фиона. — Растения — мои союзники. Я буду направлять их. Я буду создавать ловушки. Я буду отрезать пути к отступлению. Они не уйдут отсюда. Никто не уйдет.

— А я? — спросила Клер. — Что я буду делать?

Все посмотрели на неё. На маленькую девочку с двумя ртами. На самую младшую, самую странную, самую страшную.

— Ты будешь со мной, — сказала мисс Перегрин. — Ты будешь моей последней защитой. Если они пройдут через всех — через Фиону, через Бронвин, через Хью, через Милларда — они придут сюда. В дом. И тогда мы встретим их вместе. Я и ты.

Клер кивнула. Её передний рот улыбался. Задний — облизывался.

Мисс Перегрин подошла к окну и посмотрела на закат. Солнце уже почти коснулось горизонта. Ещё немного, и наступит ночь. Первая ночь за семьдесят лет.

— Они придут, когда стемнеет, — сказала она. — Твари боятся света. Они выходят только ночью. Поэтому у нас есть время до заката. А потом... потом начнется самое страшное.

— Мы готовы, — сказала Бронвин.

— Никто не готов к такому, — покачала головой мисс Перегрин. — Но мы сделаем всё, что можем. А большего от нас никто не вправе требовать.

Она посмотрела на часы. Стрелки двигались. Медленно, неумолимо, отсчитывая секунды до встречи с тьмой.

Джейк и Эмма в реальном мире

Пока в петле готовились к битве, Джейк и Эмма шли по реальному миру. Они шли по острову Кэрнхольм, по тем самым тропам, по которым Джейк ходил с отцом. Но теперь всё было иначе. Теперь он видел остров не глазами туриста, а глазами человека, который знает его тайну.

Эмма шла рядом, и каждый шаг давался ей с трудом. Она привыкала к гравитации, к времени, к тому, что её тело теперь подчиняется законам физики, а не законам петли. Она спотыкалась, падала, вставала, шла дальше. Джейк поддерживал её, но она отталкивала его руку.

— Я должна сама, — говорила она. — Я должна научиться. Если я не научусь ходить, я не смогу жить.

— Ты научишься, — говорил Джейк. — Всему научишься. Но на это нужно время.

— У нас есть время, — отвечала Эмма. — Впервые за семьдесят лет у нас есть время.

Они шли к деревне, где Джейк оставил отца. Фрэнк ждал их на пристани, смотрел на море и курил. Он не знал, что его сын вернется не один. Он не знал, что его сын приведет домой девочку, которая должна была умереть семьдесят лет назад. Он не знал, что его мир, такой понятный, такой объяснимый, рухнет в ближайшие минуты.

— Папа, — сказал Джейк, подходя к отцу. — Я хочу познакомить тебя с Эммой.

Фрэнк обернулся. Он увидел сына, уставшего, грязного, но счастливого. И рядом с ним — девочку. Светловолосую, бледную, странную. Девочку, которая смотрела на мир так, как смотрят на чудо. Или на катастрофу.

— Это... это кто? — спросил Фрэнк. — Откуда она взялась? На острове никого нет.

— Это Эмма, — повторил Джейк. — Эмма Блум. Она... она живет здесь. В петле времени. В доме моего деда. Она странная. Как и я.

Фрэнк смотрел на сына, и в его глазах был ужас. Не тот ужас, который испытываешь перед монстром. А тот, который испытываешь, когда понимаешь, что твой мир, твоя реальность, твоя правда — это всего лишь хрупкая конструкция, которая может рухнуть в любую секунду.

— Ты... ты привел её из петли? — спросил он. — Ты... ты с ума сошел? Она же... она должна была умереть. Её время... её время закончилось семьдесят лет назад. Как она может быть здесь? Как она может стоять на этой земле?

— Она может, — ответил Джейк. — Потому что время — это не линия. Это... это круг. Или спираль. Или что-то, что мы не понимаем. Но она может быть здесь. Она жива. Она настоящая. Она — моя... она — моя любовь.

Эмма посмотрела на Джейка. Она не ожидала этих слов. Она не знала, что он скажет это отцу. Но он сказал. И в этот момент она поняла, что сделала правильный выбор. Что жизнь в реальном мире, со всеми её ужасами, стоит того, чтобы быть рядом с ним.

— Здравствуйте, — сказала она Фрэнку. — Я знаю, вы мне не верите. Я знаю, вы думаете, что я галлюцинация или бред вашего сына. Но я настоящая. Я — Эмма. Я любила вашего отца. А теперь люблю вашего сына. И я готова доказать это.

Она подняла руку. И оторвалась от земли.

Фрэнк смотрел, как она парит в воздухе, легкая, как пух, как облако, как сон. Он смотрел, как её волосы развеваются на ветру, как её платье колышется, как она улыбается, паря над землей. И он понял. Всё понял. Всё, во что его отец верил, во что его сын верил, во что он сам отказывался верить — всё это было правдой.

— Боже мой, — прошептал он. — Боже мой, это правда.

— Да, — сказал Джейк. — Это правда. И нам нужно вернуться. В петлю. Прямо сейчас. Потому что они идут.

— Кто?

— Твари. Монстры. Те, кто убил деда. Они хотят уничтожить дом. Они хотят уничтожить детей. И мы должны их остановить.

— Ты... ты хочешь вернуться? Туда, где монстры? Туда, где бомба? Туда, где ты можешь погибнуть?

— Да, — сказал Джейк. — Потому что это мой дом. Потому что это моя семья. Потому что я — странный. Как и они.

Фрэнк смотрел на сына. На его решительное лицо, на его твердый взгляд, на его руку, которая сжимала руку Эммы. Он видел в нем не мальчика, который боится темноты. Он видел мужчину, который готов защищать тех, кого любит. Он видел себя. Каким он мог бы быть, если бы не боялся. Если бы верил. Если бы был странным.

— Я иду с вами, — сказал Фрэнк.

— Папа... — начал Джейк.

— Нет, — перебил Фрэнк. — Я не дам тебе идти одному. Я не дам тебе умереть там, где я не смогу тебя защитить. Я не был хорошим отцом. Я не верил тебе. Я не верил отцу. Я жил в мире, который придумал, потому что боялся настоящего. Но теперь... теперь я хочу быть рядом. Хочу видеть. Хочу знать. Хочу... быть странным.

Он подошел к сыну и обнял его. Впервые за много лет. Обнял так, как обнимают, когда прощаются. Или когда встречаются.

— Идем, — сказал он. — Идем защищать твой дом.

Возвращение в петлю

Они вернулись на закате. Солнце уже почти село, и мир был золотым, красным, фиолетовым. Последние лучи освещали остров, делая его похожим на картину. На прощание. На память.

Джейк, Эмма и Фрэнк подошли к руинам. Дома не было. Был только камень, плющ, пепел. Но Джейк знал, что дом здесь. Что он просто спрятан. Что он ждет.

— Как мы войдем? — спросил Фрэнк. — Я не вижу никакой двери.

— Нужно просто поверить, — ответил Джейк. — Поверить, что она есть. Поверить, что ты можешь её открыть. Поверить, что ты — часть этого мира.

Он взял отца за руку. Эмма взяла его за другую. Они закрыли глаза. И сделали шаг.

Когда они открыли глаза, они стояли перед домом. Не руинами, а домом. С башенками, шпилями, резными карнизами. С садом, который был зеленым, несмотря на закат. С воздухом, который пах пирогами и старыми книгами.

— Это... это он, — прошептал Фрэнк. — Дом моего отца. Дом, в котором он вырос. Дом, который он так любил.

— Да, — сказал Джейк. — И сейчас мы защитим его. Вместе.

Они вошли в дом. Внутри было темно. Мисс Перегрин экономила свет, потому что свет привлекал тварей. Дети сидели в гостиной, готовые к бою. Их лица были серьезны, их руки сжимали оружие, их сердца бились в унисон.

— Ты вернулся, — сказала мисс Перегрин, увидев Джейка. — Я знала, что ты вернешься.

— Я обещал, — ответил Джейк.

— А это? — спросила она, глядя на Фрэнка.

— Мой отец, — сказал Джейк. — Фрэнк Портман. Сын Эйба.

Мисс Перегрин посмотрела на Фрэнка. В её глазах была боль. Боль воспоминаний. Боль потери. Боль любви, которая не умирает даже через семьдесят лет.

— Ты похож на него, — тихо сказала она. — На твоего отца. Те же глаза. Тот же упрямый подбородок. Та же... странность, которую он так долго прятал.

— Я не странный, — сказал Фрэнк. — Я всегда был нормальным.

— Нормальных не существует, — ответила мисс Перегрин. — Есть только те, кто прячет свою странность, и те, кто показывает её. Твой отец показывал. Твой сын показывает. А ты... ты прятал. Но теперь ты здесь. Значит, время пришло.

— Время для чего?

— Для того, чтобы перестать прятаться. Чтобы стать собой. Чтобы защитить то, что любишь.

Фрэнк молчал. Он смотрел на детей — на Бронвин с её стальной балкой, на Хью с пчелами в груди, на Милларда, который появлялся из пустоты, на Фиону, которая пахла землей, на Клер с её вторым ртом. И он понимал, что эти дети — не монстры. Они — такие же, как он. Просто они не боятся быть собой.

— Я готов, — сказал Фрэнк. — Я готов быть странным. Я готов защищать этот дом. Я готов... быть сыном своего отца.

Мисс Перегрин улыбнулась. В её улыбке было что-то, чего Джейк не видел раньше. Облегчение. Надежда. И любовь.

— Тогда вставай в строй, — сказала она. — Ночь близко. Твари идут. И эта ночь будет последней. Либо мы выживем, либо умрем. Но мы умрем свободными. Мы умрем собой. Мы умрем странными.

Ночь, которая длится вечность

Тьма пришла неожиданно. Одна минута — и солнце еще висело на горизонте, заливая мир красным светом. Следующая — и мир погрузился в черноту. Не было сумерек. Не было перехода. Был только свет — и тьма. Как будто кто-то выключил небо.

И в этой тьме они пришли.

Сначала был звук. Тот самый звук, который Джейк слышал в лесу, когда умирал дед. Звук мокрых, тяжелых, раздвоенных языков, скользящих по земле. Звук, от которого кровь стынет в жилах, а сердце останавливается. Звук, который обещает смерть.

Потом появился запах. Запах гнили, разложения, смерти. Запах могилы, которая открылась, выпуская на свободу тех, кто должен был остаться в земле. Запах, от которого тошнит, который проникает в легкие, в кровь, в мозг, заставляя забыть всё, кроме одного — страха.

И наконец, они появились сами.

Твари вышли из тьмы, как будто тьма родила их. Их было много. Десятки. Сотни. Они шли к дому, их безглазые лица были повернуты к свету, который горел в окнах. Их тела были покрыты ртами, которые открывались и закрывались, обнажая ряды острых зубов. Их языки тянулись вперед, ощупывая землю, воздух, стены.

Фиона первой встретила их.

Она стояла в саду, окруженная растениями, которые она вырастила. Плющ, шиповник, крапива, терновник — всё, что могло защитить, всё, что могло убить. Она смотрела на тварей, и её сердце колотилось, как бешеное. Но она не боялась. Она не могла бояться. Потому что если она испугается, растения испугаются. А если растения испугаются, они не смогут защитить дом.

— Идите, — прошептала она. — Идите к ним. Не пускайте их. Держите их. Убивайте их.

И растения пошли.

Плющ пополз по земле, обвивая ноги тварей, приковывая их к месту. Шиповник выпустил шипы, которые вонзались в тела, разрывая плоть, пуская кровь. Крапива жгла, терновник рвал, корни душили. Сад стал полем битвы, где природа сражалась с неестественным.

Но тварей было слишком много. Они рвали плющ, ломали шиповник, топтали крапиву. Они не чувствовали боли, не чувствовали страха. Они чувствовали только голод. И они шли к дому.

Бронвин встретила их у ворот.

Она стояла, сжимая в руках стальную балку, и её фигура казалась статуей. Статуей воина, который готов умереть, но не отступить. Она смотрела на тварей, на их безглазые лица, на их рты, которые открывались и закрывались, и чувствовала... спокойствие. Странное, глубокое спокойствие человека, который принял свою судьбу.

— Идите, — сказала она. — Идите к смерти.

И она бросилась в бой.

Её сила была нечеловеческой. Она крушила тварей, как кукол. Один удар — и тело разлеталось на куски. Второй — и ещё одно тело падало на землю. Она была ураганом, бурей, катастрофой. Она была тем, ради чего её создали — оружием.

Но твари не останавливались. Их было слишком много. Они лезли на неё, хватали за руки, за ноги, кусали, рвали. Она отбивалась, кричала, била, но силы таяли. Кровь текла из ран, заливая землю. Она падала, вставала, снова падала. Но она не отступала. Потому что за её спиной был дом. А в доме — её семья.

— Держись! — закричал Хью.

Он стоял на крыше, и его грудь светилась изнутри. Пчелы вырывались из него, как лава из вулкана. Они летели к тварям, залетали в их рты, в их пустые глазницы, жалили, убивали. Твари корчились, падали, но новые приходили на их место.

Хью чувствовал, как силы покидают его. Пчелы были частью его. Каждая пчела, которая погибала, забирала частицу его души. Он умирал вместе с ними. Но он не останавливался. Потому что за его спиной был дом. А в доме — его семья.

Миллард был везде и нигде. Он появлялся из тьмы, бил тварей в спину, исчезал, появлялся снова. Он был тенью, призраком, кошмаром. Твари не видели его, но чувствовали. Они вертелись, пытаясь поймать невидимого врага, но он ускользал. Он был неуловим. Он был смертью, которую нельзя увидеть.

Но даже он не мог быть везде. Твари прорывались. Они шли к дому, и ничто не могло их остановить.

Клер ждала их внутри.

Она стояла в дверях, маленькая, хрупкая, страшная. Её передний рот был сжат, а задний — широко открыт. Зубы щелкали, язык облизывался. Она ждала.

Первая тварь ворвалась в дом. Клер повернулась к ней спиной, и второй рот вцепился в её тело. Зубы рвали плоть, язык вырывал куски. Тварь закричала — впервые за всю ночь кто-то издал звук. Крик боли. Крик ужаса. Крик смерти.

Клер не останавливалась. Она кусала, рвала, жрала. Она была младшей, но она была самой страшной. Потому что в её странности не было ничего, кроме голода. Голода, который был сильнее голода тварей.

Но тварей было слишком много. Они лезли в дом, и Клер не могла остановить всех. Она падала, вставала, снова падала. Её силы таяли, как утренний туман. Но она не сдавалась. Потому что за её спиной была мисс Перегрин. А мисс Перегрин была её матерью.

Последняя битва

Мисс Перегрин стояла в центре гостиной. Вокруг неё были Джейк, Эмма и Фрэнк. Они были последней линией защиты. Если твари прорвутся сюда, дом падет. И все они умрут.

— Ты можешь остановить время? — спросил Джейк. — Снова создать петлю?

— Нет, — покачала головой мисс Перегрин. — Мои силы на исходе. Я держала петлю семьдесят лет. Это слишком много даже для ибра. Я могу замедлить их. Но не остановить.

— Тогда мы будем сражаться, — сказал Джейк. — До конца.

— До конца, — повторила Эмма.

Фрэнк молчал. Он смотрел на дверь, откуда доносились звуки битвы — крики, хруст, стоны. Он слышал, как сражаются дети, которые были старше его, но выглядели как подростки. Он слышал, как они умирают. И он понимал, что пришло его время. Время перестать быть нормальным. Время стать странным.

— Я пойду к ним, — сказал Фрэнк. — Я не умею сражаться. Я не умею летать, или становиться невидимым, или управлять пчелами. Но я могу быть рядом. Я могу держать их, пока вы... пока вы делаете то, что должны.

— Папа... — начал Джейк.

— Нет, — перебил Фрэнк. — Ты — странный. Ты — тот, кто может изменить время. Ты — тот, кто может спасти этот дом. А я... я просто отец. Который слишком долго был слепым. И который хочет, наконец, увидеть.

Он вышел в коридор. И столкнулся с тварью.

Это была огромная, страшная тварь, покрытая ртами, с длинным раздвоенным языком. Она смотрела на него пустыми глазницами, и в этих пустотах Фрэнк увидел всё — смерть, тьму, конец.

Но он не отступил. Он протянул руку. И схватил тварь за язык.

Язык был скользким, мокрым, живым. Он бился в руке Фрэнка, пытаясь вырваться. Но Фрэнк держал. Он держал, потому что за его спиной был сын. А сын был его жизнью.

— Бегите! — закричал он. — Делайте что должны! Я задержу их!

Твари набросились на него. Их рты впивались в его тело, их языки обвивали руки, ноги, шею. Он падал, но не отпускал. Он кричал, но не звал на помощь. Он умирал, но умирал с улыбкой. Потому что впервые в жизни он был странным. Впервые в жизни он был собой.

Джейк слышал крики отца. Он хотел броситься к нему, но Эмма держала его.

— Нельзя, — сказала она. — Если ты пойдешь, всё будет зря. Его смерть будет зря. Ты должен... ты должен сделать то, что можешь только ты.

— Что я могу? — закричал Джейк. — Я ничего не могу! Я не умею сражаться! Я не умею управлять временем! Я просто... я просто вижу их!

— Этого достаточно, — сказала мисс Перегрин. — Ты видишь их. Ты видишь то, чего не видят другие. Ты видишь их слабость. Ты видишь их страх. Ты видишь их... душу.

— У них нет души!

— Есть. Она там, глубоко. В самой тьме. Маленькая, слабая, но есть. И если ты сможешь найти её... если ты сможешь показать им её... они могут остановиться.

— Как? Как я могу показать им душу, если у меня нет такой силы?

— Есть, — сказала Эмма. — Она у тебя есть. Твоя странность не в том, что ты видишь тварей. Твоя странность в том, что ты видишь то, что спрятано. То, что забыто. То, что потеряно. Ты видел дом, который был руинами. Ты видел детей, которых не было. Ты видел меня, хотя я должна была умереть. Теперь ты должен увидеть их. Тех, кем они были. Тех, кем они могли быть. Тех, кем они станут, если ты поможешь им.

Джейк смотрел на дверь, откуда доносились крики отца. Он слышал, как твари рвут его тело. Он чувствовал его боль. И в этой боли, в этом крике, в этой смерти он вдруг увидел.

Он увидел их.

Не тварей. Не монстров. Не пустоту. А людей. Людей, которые когда-то были детьми, ибрами, хранителями. Людей, которые потеряли всё. Людей, которые упали так глубоко, что забыли, как подниматься.

Он увидел Баррона. Не короля тварей, а ибра, который потерял своих детей. Который видел их смерть. Который не смог защитить их. Который сошел с ума от горя и стал тем, кем стал.

И в этот момент Джейк понял. Понял, что твари — это не враги. Это жертвы. Жертвы времени, которое не щадит никого. Жертвы любви, которая может убить. Жертвы собственного отчаяния.

— Я вижу вас, — прошептал он. — Я вижу, кем вы были. Я вижу, кем вы могли быть. Я вижу вашу боль. Я вижу вашу пустоту. И я... я прощаю вас.

Свет.

Из груди Джейка вырвался свет. Не тот свет, который видят глазами. А тот, который видят душой. Он был теплым, живым, любящим. Он проникал в тварей, в их пустые тела, в их мертвые души. Он заполнял пустоту, которую они носили в себе так долго.

Твари остановились. Они стояли неподвижно, их рты закрылись, их языки втянулись. Они смотрели на свет, и в их пустых глазницах появлялось что-то. Слезы. Твари плакали.

Они вспоминали. Вспоминали, кем были. Вспоминали, кого любили. Вспоминали, что потеряли. И в этих воспоминаниях они находили покой.

Они падали на землю, один за другим. Их тела таяли, как снег на солнце. Они исчезали, оставляя после себя только мокрые пятна на полу. Они умирали. Но умирали не как монстры. А как люди. Как те, кого наконец простили. Как те, кого наконец увидели.

Только Баррон остался.

Он стоял в дверях, огромный, страшный, неподвижный. Он смотрел на Джейка, и в его пустых глазницах было что-то, чего не было у других тварей. Сопротивление. Он не хотел прощения. Он не хотел покоя. Он хотел смерти. Настоящей, окончательной, бесповоротной.

— Ты думаешь, что спас их? — спросил он, и его голос звучал, как скрежет металла. — Ты думаешь, что прощение лечит? Ты думаешь, что свет может заполнить пустоту? Нет. Пустота не заполняется. Пустота остается навсегда. Её можно только... принять.

— Я принимаю её, — сказал Джейк. — Я принимаю тебя. Того, кем ты был. Того, кем стал. Того, кем мог быть. Я принимаю твою боль. Твою потерю. Твою тьму. И я... я отпускаю тебя.

— Отпускаешь? — усмехнулся Баррон. — Ты не имеешь права. Я не твой. Я не принадлежу тебе. Я не прошу прощения. Я не прошу света. Я прошу только одного — конца.

— Я дам тебе конец, — сказал Джейк. — Но не тот, которого ты ждешь. Не смерть. Не пустоту. А... начало.

Он протянул руку. И Баррон, сам не понимая почему, протянул свою.

Их руки встретились.

И в этот момент Баррон увидел. Увидел свой дом. Своих детей. Свою жизнь до того, как всё рухнуло. Он увидел их лица, их улыбки, их странности. Он услышал их смех, их голоса, их любовь. И он понял, что они не ушли. Они всегда были с ним. В его памяти. В его сердце. В его пустоте, которая на самом деле была не пустотой, а местом, где жила его любовь.

— Прости меня, — прошептал Баррон. — Прости меня, мои дети. Я не смог защитить вас. Я не смог спасти вас. Я не смог... простить себя.

— Теперь сможешь, — сказал Джейк. — Теперь ты свободен.

Баррон улыбнулся. Впервые за сто лет. Он улыбнулся, и его лицо стало лицом человека, который наконец обрел покой.

Он исчез. Тихо, спокойно, без боли. Как засыпает ребенок после долгого, страшного дня.

Тишина.

В доме было тихо. Твари исчезли. Крики стихли. Остались только дети, израненные, уставшие, но живые.

Бронвин лежала у ворот, её тело было покрыто ранами, но она дышала. Хью сидел на крыше, обнимая себя за плечи, и плакал — впервые за много лет его слезы были без пчел. Миллард появился из тьмы, шатаясь, но живой. Фиона лежала в саду, окруженная растениями, которые пожертвовали собой ради неё. Клер сидела на пороге, её второй рот был закрыт, и она улыбалась передним.

А Фрэнк... Фрэнк лежал в коридоре. Его тело было изорвано, его лицо было бледным, но он был жив. Он смотрел на потолок и улыбался.

— Я видел их, — прошептал он. — Я видел их души. Они были... красивыми. Как мой отец. Как ты. Как все вы.

— Ты спас нас, — сказал Джейк, опускаясь рядом с отцом. — Ты спас всех нас.

— Нет, — покачал головой Фрэнк. — Это ты спас. Ты и твой свет. Твоя странность. Твоя... любовь.

Он закрыл глаза. Его дыхание было слабым, но ровным. Он был жив. Он был странным. Он был свободным.

Рассвет

Когда наступило утро, солнце взошло над островом впервые за семьдесят лет. Оно было красным, золотым, прекрасным. Его лучи коснулись руин, и руины засветились, как будто внутри них горел огонь.

Дети вышли из дома. Все, кто мог идти. Бронвин опиралась на плечо Хью, Миллард держал за руку Фиону, Клер сидела на руках у мисс Перегрин. Джейк и Эмма шли последними, держась за руки.

Они смотрели на рассвет. На небо, которое меняло цвета. На облака, которые плыли, гонимые ветром. На море, которое дышало, как живое существо.

— Красиво, — сказала Эмма. — Я никогда не видела рассвета. Только полдень. Всегда полдень.

— Теперь ты будешь видеть каждый день, — сказал Джейк. — Каждый рассвет будет новым. Каждый закат — неповторимым. Каждая ночь — уникальной.

— А что будет с нами? — спросила Бронвин. — Куда мы пойдем? Где мы будем жить?

— Вы будете жить здесь, — сказала мисс Перегрин. — В этом доме. В этом времени. Петля разрушена, но дом стоит. Он стоял семьдесят лет. Он будет стоять и дальше. Теперь уже не в застывшем времени, а в настоящем. С вами. С нами.

— А мы? — спросила Эмма. — Мы с Джейком? Мы можем остаться?

— Можете, — кивнула мисс Перегрин. — Но я не думаю, что вы останетесь. Вы выбрали жизнь. Настоящую жизнь. Со старением, болезнями, смертью. Вы должны идти в мир. Жить. Любить. Страдать. Радоваться. Умирать. Это ваш путь.

— А вы? — спросил Джейк. — Что будет с вами?

Мисс Перегрин посмотрела на детей. На свою семью. На свою жизнь.

— Я буду здесь, — сказала она. — Я буду заботиться о них. Я буду их матерью, учителем, защитником. Я буду жить в этом времени, в этом доме, с этими детьми. И когда они вырастут — а они вырастут, теперь время пошло — я буду рядом. Я буду стареть вместе с ними. Я буду умирать вместе с ними. Потому что это и есть жизнь. Не вечность. А мгновение. Которое длится ровно столько, сколько нужно.

Она подошла к Джейку и Эмме. Обняла их. Как мать обнимает детей, которые уходят в большой мир.

— Будьте счастливы, — сказала она. — Живите. Любите. Помните нас. И возвращайтесь, когда сможете. Мы будем ждать. Всегда.

Глава 4 НОВАЯ ПЕТЛЯ — ТЕНЬ ПРОШЛОГО ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Пять лет спустя. Тишина перед бурей

Прошло пять лет с той ночи, когда время пошло снова. Пять лет, которые Джейк и Эмма прожили так, как мечтали — медленно, трудно, но настояще. Каждый рассвет был неповторим. Каждый закат — уникален. Каждая ночь приносила новые сны, новые страхи, новые надежды. Они старели. Не сильно, еще незаметно для глаз, но тело уже начинало отсчитывать секунды, минуты, часы, которые складывались в годы, а годы — в жизнь.

Джейк закончил колледж по специальности «история» и работал над докторской диссертацией о феномене «коллективной памяти в малых изолированных сообществах». Никто, кроме него, не знал, что под этим сухим академическим названием скрывается исследование петель времени, странных детей и ибров, которые хранили их вечность. Он писал книгу. Не ту, которую можно издать и продать в магазинах, а ту, которую можно будет оставить дочери. Чтобы она знала. Чтобы она помнила.

Эмма работала в цветочном магазине, который открыла в центре города. Она называла его «Сад странных цветов», и никто, кроме Джейка, не понимал, почему у этого названия такое горькое, сладкое, щемящее сердце происхождение. Она приходила домой с запахом земли и зелени, с цветами в волосах, с улыбкой, которая становилась всё шире с каждым годом. Она больше не носила тяжелые ботинки — они остались в петле, как символ её свободы. Она ходила босиком, чувствуя под ногами каждый камень, каждую травинку, каждую секунду жизни, которая больше не была застывшей.

Маленькая Альма, названная в честь мисс Перегрин, росла. Ей было три года, и уже сейчас было видно, что она странная. Она видела то, чего не видели другие. Она смотрела на пустой угол и улыбалась, протягивая ручки кому-то, кого никто, кроме неё, не мог разглядеть. Она разговаривала с ветром, с дождём, с закатом. Она задавала вопросы, на которые у Джейка и Эммы не было ответов. Но они и не искали ответов. Они знали: странность — это не болезнь, не проклятие, не что-то, что нужно лечить или скрывать. Странность — это дар. Дар видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Или таким, каким он может стать.

Фрэнк, отец Джейка, жил с ними. Он работал в аптеке, но каждый вечер уходил на крыльцо, чтобы смотреть на закат. Он никогда не уставал от закатов. Каждый был для него чудом. Каждый напоминал о той ночи, когда он стал странным. Он часто говорил об отце — об Эйбе, которого он не понимал при жизни, но который стал для него героем после смерти. Он собирал документы, фотографии, письма, пытаясь восстановить жизнь человека, который был для него загадкой. И с каждым новым фактом, с каждым новым открытием он понимал, что его отец был не просто солдатом, не просто фантазером, не просто дедушкой, который рассказывал сказки. Он был воином. Он был хранителем. Он был странным. Как и все они.

Каждый год, в день осеннего равноденствия, они приезжали на остров Кэрнхольм. Приезжали к детям, к мисс Перегрин, к дому, который теперь стоял не в петле, а в настоящем времени. Дети взрослели. Бронвин стала высокой, сильной девушкой, её сила не уменьшилась, но она научилась контролировать её. Она работала на стройке, поднимала балки, заливала бетон, и никто из рабочих не знал, что их коллега может одной рукой поднять экскаватор.

Хью избавился от пчел — они улетели, когда время пошло, оставив его свободным. Он стал пчеловодом. Он разводил пчел, продавал мед, и его пчелы были самыми спокойными, самыми добрыми пчелами в округе. Они никогда не жалили, потому что чувствовали его любовь. Он часто говорил, что пчелы — это его дети. Его странные, жужжащие, но любимые дети.

Миллард перестал быть невидимым — он просто научился быть заметным. Он работал в школе учителем рисования. Он учил детей видеть красоту там, где другие видят пустоту. Он учил их замечать то, что спрятано. И иногда, когда класс пустел, он становился невидимым и смотрел, как мир живёт без него. Это были его минуты свободы. Минуты, когда он мог быть собой.

Фиона продолжала разговаривать с растениями, но теперь она говорила и с людьми. Она открыла питомник, где выращивала самые редкие, самые красивые цветы. Её растения любили её, и она любила их. Они росли быстрее, цвели ярче, жили дольше, чем у других. Никто не знал её секрета. Никто не должен был знать.

Клер выросла, и её второй рот уменьшился, почти исчез, оставив только шрам на затылке — напоминание о том, кем она была. Она работала в пекарне, пекла пироги, и её пироги были самыми вкусными в городе. Люди говорили, что у неё золотые руки. Никто не знал, что у неё когда-то было два рта, и второй любил сладкое.

Мисс Перегрин старела. Её волосы стали белыми, лицо покрылось морщинами, руки дрожали. Но её глаза оставались такими же острыми, как семьдесят лет назад. Она больше не могла управлять временем — петля разрушилась, её силы иссякли. Но она не жалела. Она жила в настоящем времени, среди своих взрослых детей, и каждый день был для неё подарком.

— Я никогда не думала, что старость может быть такой прекрасной, — говорила она, глядя на закат. — В петле я была вечно молодой, но вечно застывшей. А здесь, даже с морщинами, с болью в спине, с усталостью в глазах — я чувствую себя живой. По-настоящему живой.

Они сидели на веранде дома, который когда-то был их убежищем, а теперь стал их домом. Настоящим домом. С запахом пирогов, с детским смехом, с тиканьем часов, которые отсчитывали время. Не петлю. Не вечность. Жизнь.

— Вы счастливы? — спросила Эмма, глядя на мисс Перегрин.

— Счастливее, чем когда-либо, — ответила та. — Потому что я знаю, что всё было не зря. Вы выросли. Вы стали взрослыми. У вас есть свои дети, свои дома, свои жизни. Я сделала то, что должна была сделать. Я защитила вас. Я вырастила вас. Я отпустила вас. А теперь я просто... живу.

— Мы тоже, — сказал Джейк, держа на руках маленькую Альму. — Мы просто живем.

И это было правдой. Они жили. Жили так, как не могли жить в петле. Жили каждым днем, каждым часом, каждой минутой. Жили со всеми радостями и печалями, с надеждами и разочарованиями, с любовью и болью. Жили по-настоящему.

Но тишина, которая опустилась на остров после исчезновения тварей, не была вечной. Она не могла быть вечной, потому что время, которое они так долго сдерживали, наконец пошло. А время — это не только жизнь. Время — это еще и смерть. И возрождение. И повторение.

Тени прошлого не умирают. Они ждут. Они терпеливы. Они знают, что время — это круг. И то, что было однажды, обязательно повторится. Может быть, не сразу. Может быть, не так. Но повторится.

Первые трещины

Всё началось с Альмы.

Девочке было три года, когда она впервые увидела то, чего не должны видеть дети. Это случилось ночью, когда Джейк и Эмма уже спали, а Фрэнк сидел на крыльце, глядя на луну, которая висела над морем, огромная, бледная, одинокая.

Альма проснулась в три часа ночи. Это было необычно — она всегда спала до утра, просыпалась только тогда, когда солнце уже поднималось над горизонтом. Но в ту ночь она открыла глаза и почувствовала, что в её комнате кто-то есть.

Она не испугалась. Странные дети не боятся темноты. Они боятся того, что прячется в темноте, но сама темнота для них — подруга, старая, знакомая, почти родная. Альма села на кровати, потерла глаза и посмотрела в угол.

Там, в углу, стояла фигура.

Это была девочка. Лет десяти, не больше. Она была бледной, почти прозрачной, и её платье было мокрым, как будто она только что вышла из моря. Её волосы, длинные, темные, свисали вдоль лица, закрывая глаза. Она стояла неподвижно, и от неё пахло солью, водорослями, чем-то очень старым и очень грустным.

— Ты кто? — спросила Альма. Её голос был спокойным, без страха. Только любопытство.

Девочка не ответила. Она стояла, как статуя, и молчала. Но её губы шевелились, как будто она пыталась что-то сказать, но не могла. Как будто слова застряли в горле, как будто время, которое она не могла произнести, душило её.

— Ты потерялась? — спросила Альма. — Хочешь, я позову маму? Она поможет.

Девочка покачала головой. Медленно, как будто каждое движение стоило ей огромных усилий. И потом она подняла руку. Худую, бледную, почти прозрачную. Она указала на окно. На море. На что-то, что было там, за горизонтом, за временем, за реальностью.

— Там, — прошептала она, и голос её был тихим, как шум прибоя. — Там... они... возвращаются.

Альма хотела спросить, кто возвращается, но девочка исчезла. Просто растворилась в воздухе, как утренний туман. В комнате снова стало пусто, только луна светила в окно, и тени от веток танцевали на стенах.

Утром Альма рассказала маме о ночной гостье. Эмма слушала, и её лицо становилось всё бледнее, всё напряженнее. Она знала эту девочку. Не лично, но знала. Это была одна из тех, кто погиб в тот день, когда Баррон потерял своих детей. Одна из тех, чья душа не нашла покоя. Одна из тех, кто остался между мирами, между временем, между жизнью и смертью.

— Она говорила что-то еще? — спросила Эмма, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Она сказала, что они возвращаются, — ответила Альма. — Кто-то возвращается. Я не поняла кто.

Эмма посмотрела на Джейка. В её глазах был страх. Не тот страх, который они чувствовали, когда сражались с тварями. Тот был страхом перед врагом, которого можно победить силой, хитростью, светом. Этот страх был другим. Это был страх перед неизвестностью. Перед тем, что они не понимали. Перед тем, что может быть сильнее их.

— Это невозможно, — сказал Джейк, хотя сам не верил в свои слова. — Баррон исчез. Твари исчезли. Мы видели, как они таяли. Как они уходили. Их больше нет.

— Мы видели, как они исчезали, — тихо сказала Эмма. — Но мы не знаем, куда они ушли. Мы не знаем, можно ли вернуться из того места, куда уходят души. Мы не знаем, что такое смерть для тех, кто уже умер.

— Ты думаешь, они могут вернуться?

— Я думаю, что время — это круг. И то, что было однажды, может повториться. Может быть, не так. Может быть, не с теми же лицами. Но повториться.

Джейк молчал. Он думал о Барроне, о его пустых глазах, о его последней улыбке, когда он наконец обрел покой. Он думал о тварях, которые таяли на глазах, оставляя после себя только мокрые пятна. Он думал о том, что смерть — это не конец. Это переход. И никто не знает, куда ведет этот переход.

— Нужно съездить на остров, — сказал он. — Поговорить с мисс Перегрин. Она знает больше, чем мы. Она видела больше. Может быть, она знает, что происходит.

— Или что может произойти, — кивнула Эмма.

Они собрались за час. Фрэнк остался с Альмой — он сказал, что присмотрит за внучкой, хотя в его глазах тоже был страх. Он видел ту же девочку несколько ночей назад, когда сидел на крыльце. Она стояла на берегу, босая, мокрая, и смотрела на него. Он хотел подойти, спросить, кто она, но не смог. Ноги не слушались, язык прилип к нёбу. Он просто смотрел, как она стоит, и чувствовал, как холод проникает в его тело, в его кровь, в его душу.

— Будьте осторожны, — сказал он, когда Джейк и Эмма садились в машину. — Что-то не так. Я чувствую это. В воздухе. В воде. В времени. Что-то изменилось.

— Мы скоро вернемся, — сказал Джейк. — Мы всё узнаем. Мы всё исправим.

— Можно ли исправить то, что уже произошло? — спросил Фрэнк.

Джейк не ответил. Он завел машину, и они поехали к острову, к дому, к прошлому, которое, казалось, навсегда осталось позади. Но прошлое никогда не остается позади. Оно всегда рядом. Оно ждет. Оно терпеливо.

Часть третья: Остров изменился

Остров Кэрнхольм встретил их туманом. Густым, молочным, липким туманом, который спускался с холмов и полз к морю, обволакивая всё на своем пути. Дорога, которая вела к дому, была едва различима. Камни, которые служили ориентирами, исчезли. Даже море, которое всегда шумело и дышало, казалось замершим, как в петле, но без петли — просто застывшим от страха.

Джейк вел машину медленно, осторожно, чувствуя, как каждый поворот, каждый подъем дается с трудом. Эмма сидела рядом, вглядываясь в туман, пытаясь разглядеть знакомые очертания. Но остров изменился. Не физически — камни остались камнями, деревья — деревьями. Изменилось что-то другое. Что-то, что нельзя было увидеть глазами. Что-то, что можно было только почувствовать. И это чувство было тревожным, как предчувствие бури.

— Ты чувствуешь? — спросила Эмма.

— Да, — ответил Джейк. — Что-то не так. Воздух... он тяжелый. Как будто время снова замедлилось. Или... или кто-то снова пытается его остановить.

— Мисс Перегрин не может. Её силы иссякли. Она сама сказала.

— Тогда кто?

Эмма не ответила. Она не знала. Но её сердце подсказывало, что ответы ждут их в доме. И что эти ответы будут страшнее, чем они думают.

Когда они наконец добрались до дома, туман рассеялся. Не полностью, но достаточно, чтобы увидеть очертания знакомого здания. Дом стоял на холме, как всегда, с башенками, шпилями, резными карнизами. Но что-то в нем изменилось. Окна были темными, хотя на улице был день. Дверь была приоткрыта, но из неё не доносилось ни звука. Сад, который всегда цвел и благоухал, был серым, увядшим, мертвым.

— Что здесь произошло? — прошептала Эмма.

Они вышли из машины и пошли к дому. Каждый шаг давался с трудом, как будто земля не хотела их пускать. Как будто дом не хотел их видеть. Как будто что-то, что жило внутри, хотело, чтобы они ушли.

— Мисс Перегрин! — крикнул Джейк, подходя к двери. — Мисс Перегрин, это мы! Джейк и Эмма! Мы приехали!

Тишина.

Они вошли в дом. Внутри было темно, холодно, пусто. Мебель стояла на своих местах, но на ней был слой пыли, как будто здесь не жили годами. Картины висели на стенах, но они были блеклыми, выцветшими, как воспоминания, которые стираются со временем. Часы на стенах показывали разное время, но ни одни не шли. Все застыли.

— Они ушли, — прошептала Эмма. — Все ушли. Но куда? И когда?

— Не знаю, — ответил Джейк. — Но мы должны их найти. Должны понять, что здесь произошло.

Они пошли по дому. Комната за комнатой, коридор за коридором. Везде было одно и то же — пустота, пыль, тишина. Комната Бронвин была пуста, её вещи исчезли. Комната Хью — та же история. Миллард, Фиона, Клер — никого. Как будто их никогда не было. Как будто дом, который они населяли семьдесят лет, опустел за одну ночь.

Последней была комната мисс Перегрин. Дверь была закрыта, и когда Джейк толкнул её, она не поддалась. Он толкнул сильнее — та же история. Дверь была заперта изнутри.

— Мисс Перегрин! — крикнул он, стуча в дверь. — Мисс Перегрин, вы там? Откройте! Это мы!

Тишина.

И потом — шёпот. Тихий, едва различимый, но знакомый. Голос мисс Перегрин, но не тот, который они помнили. Не строгий, не спокойный, не материнский. А слабый, усталый, почти умирающий.

— Уходите, — прошептала она. — Уходите, пока можете. Не входите. Не смотрите. Не знайте.

— Что случилось? — крикнул Джейк. — Где дети? Где все?

— Они ушли, — ответила мисс Перегрин. — Все ушли. Я осталась одна. Или не одна? Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Время... оно снова остановилось. Но не я его остановила. Кто-то другой. Кто-то, кто сильнее меня. Кто-то, кто хочет, чтобы всё повторилось.

— Кто? — спросила Эмма. — Кто это?

— Тень, — прошептала мисс Перегрин. — Тень прошлого. Тень того, что мы похоронили. Тень, которая не умерла. Которая ждала. Которая росла. Которая теперь... вернулась.

Дверь открылась сама собой. Не скрипнула, не дрогнула — просто стала прозрачной, как стекло, и исчезла. Джейк и Эмма вошли в комнату и увидели то, что заставило их сердца остановиться.

Мисс Перегрин сидела в кресле у окна. Она была стара. Намного старше, чем пять лет назад. Её лицо было покрыто морщинами, как кора старого дерева. Её руки, лежащие на коленях, были тонкими, как веточки, и такими же хрупкими. Её глаза, когда-то острые, как у сокола, были мутными, почти белыми. Она ослепла.

— Вы пришли, — сказала она, поворачивая голову на звук. — Я знала, что вы придете. Знала, что не бросите. Но я просила вас не приходить. Потому что вы не сможете помочь. Никто не сможет.

— Мы поможем, — сказал Джейк, подходя к ней. — Мы всегда помогали. Мы поможем и сейчас.

— Нет, — покачала головой мисс Перегрин. — Сейчас всё иначе. Сейчас враг не снаружи. Враг внутри. Внутри меня. Внутри дома. Внутри времени, которое мы создали. Или которое создало нас.

— Что вы имеете в виду? — спросила Эмма.

Мисс Перегрин помолчала. Её губы шевелились, как будто она собиралась с мыслями, собирала их по крупицам, как осколки разбитой вазы.

— Когда вы ушли, когда твари исчезли, когда время пошло, я думала, что всё кончено. Что мы наконец можем жить. Настоящей жизнью. Но я забыла, что время — это не только настоящее. Это еще и прошлое. И будущее. И то, что мы похоронили, не исчезло. Оно просто... ждало.

— Что ждало? — спросил Джейк.

— Петля, — ответила мисс Перегрин. — Наша петля. Она разрушилась, но не исчезла. Она осталась. Как шрам. Как память. Как рана, которая не заживает до конца. И в этой ране, в этом шраме, в этой памяти... что-то росло. Что-то, что мы создали сами. Что-то, что родилось из нашей любви, из нашего страха, из нашей вечности.

— Что это? — прошептала Эмма.

— Это... тень, — сказала мисс Перегрин. — Тень дома. Тень петли. Тень всего, что мы пережили. Она росла, питаясь нашими воспоминаниями, нашими страхами, нашей тоской по вечности. И однажды она стала сильной. Настолько сильной, что смогла... говорить. И двигаться. И влиять на мир.

— И что она сделала?

— Она позвала их, — тихо сказала мисс Перегрин. — Она позвала тех, кто ушел. Тех, кто нашел покой. Она позвала их обратно. Не всех. Только тех, кто не до конца... не до конца отпустил. Тех, в ком осталась искра тоски по тому, что было. Тех, кто не смог забыть.

— Баррон, — выдохнул Джейк. — Твари.

— Да, — кивнула мисс Перегрин. — Они возвращаются. Не все. Не сразу. Но они возвращаются. И когда они вернутся, они будут сильнее. Потому что теперь у них есть не только пустота. Теперь у них есть память. И боль. И злость. Злость на тех, кто дал им покой, а потом забрал его.

— Мы не забирали, — сказал Джейк. — Мы дали им свободу. Мы дали им прощение. Мы дали им покой.

— Покой, который длился пять лет, — горько усмехнулась мисс Перегрин. — А что такое пять лет для тех, кто жил вечность? Мгновение. Вздох. Сон. Они проснулись, и поняли, что покой — это тоже тюрьма. Тихая, спокойная, но тюрьма. И они захотели вернуться. В мир, где есть боль, потому что боль — это жизнь. В мир, где есть страх, потому что страх — это чувство. В мир, где есть любовь, потому что любовь — это всё, что у них было и что они потеряли.

— И теперь они идут сюда? — спросила Эмма.

— Они уже здесь, — ответила мисс Перегрин. — Они в тени. В петле, которая не закрылась. В памяти, которая не умерла. Они ждут. Они собираются с силами. И когда они будут готовы, они выйдут. И тогда... тогда начнется то, что было. Но хуже. Потому что теперь они знают нас. И мы знаем их. И это знание делает нас уязвимыми.

Джейк и Эмма переглянулись. В их глазах был страх, но не тот, который парализует. А тот, который заставляет действовать. Тот, который превращает обычных людей в героев. Тот, который уже однажды спас их.

— Где дети? — спросил Джейк. — Бронвин, Хью, все они. Куда они ушли?

— Они ушли искать ответы, — сказала мисс Перегрин. — Они чувствовали, что что-то не так. Они чувствовали тень. Они хотели защитить дом. Они пошли в другие петли, к другим ибрам, чтобы узнать, как бороться с тем, что не имеет формы. С тем, что рождается из нас самих.

— Когда они вернутся?

— Не знаю. Может быть, завтра. Может быть, через год. Может быть, никогда. Тень сильна. Она может задержать их. Может заманить в ловушку. Может заставить забыть, кто они и зачем пришли.

— Тогда мы пойдем за ними, — сказал Джейк. — Мы найдем их. Мы приведем их домой. И вместе мы встретим то, что идет.

— Нет, — покачала головой мисс Перегрин. — Вы не пойдете. Вы останетесь здесь. Со мной. Потому что тень не снаружи. Тень внутри. В доме. В петле, которая не закрылась. В вас самих. Если вы уйдете, она захватит дом. И тогда возвращаться будет некуда.

— Что мы должны делать? — спросила Эмма.

— Ждать, — ответила мисс Перегрин. — Ждать и помнить. Вспоминать всё, что было. Всё, что вы чувствовали. Всё, что вы потеряли. Всё, что вы нашли. Потому что память — это единственное оружие против тени. Тень питается забвением. Если мы забудем, кто мы, она станет сильнее. Если мы вспомним, она ослабнет.

— Мы помним, — сказал Джейк. — Мы помним всё.

— Тогда сидите рядом, — сказала мисс Перегрин. — Рассказывайте. Вспоминайте. Держитесь за воспоминания, как за якорь. Потому что время снова остановилось. Или начинает останавливаться. И мы должны не дать ему застыть. Мы должны держать его в движении. Силой памяти. Силой любви. Силой того, что мы пережили вместе.

Они сели рядом с ней. Взяли её за руки — холодные, тонкие, почти невесомые. И начали вспоминать.

Память как оружие

Они вспоминали тот день, когда Джейк впервые вошел в петлю. Как он лежал на траве рядом с бомбой, чувствуя, как земля дышит под ним, как время замирает, чтобы потом взорваться вечностью. Как открыл глаза и увидел дом — не руины, а дом. Живой, дышащий, настоящий. Как мисс Перегрин встретила его на пороге, строгая и прекрасная, как статуя, которая ожила.

— Я испугался, — сказал Джейк. — Не вас. Не дома. А себя. Потому что понял, что я — такой же. Странный. Как дед. Как вы. Как все, кто живет здесь. Я понял, что никогда не буду нормальным. И обрадовался. Потому что быть нормальным — это скучно. А быть странным... быть странным — это жить.

Мисс Перегрин улыбнулась. Её глаза были слепы, но в этой улыбке было столько света, что казалось, она видит больше, чем зрячие.

— Я тоже испугалась, когда впервые увидела тебя, — сказала она. — Не тебя. А того, что ты несешь. Ты был ключом. Ключом к прошлому и будущему. Ключом, который мог открыть дверь, которую мы закрыли семьдесят лет назад. Я не знала, откроешь ли ты её. Или закроешь навсегда. Но я знала, что без тебя мы не сможем двигаться дальше. Что мы навсегда останемся в этом дне, в этом полдне, в этой вечности, которая медленно убивает нас.

— А я не боялась, — сказала Эмма. — Я ждала. Семьдесят лет я ждала. Сначала Эйба. Потом Джейка. Я ждала, когда кто-то придет и скажет, что всё будет хорошо. Что время пойдет. Что я смогу жить. По-настоящему. Не как фотография. Не как музейный экспонат. А как человек.

— И ты дождалась, — сказал Джейк, сжимая её руку.

— Да, — кивнула Эмма. — Дождалась. И теперь я живу. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я чувствую время. Оно течет через меня, как вода через пальцы. И я боюсь, что однажды оно закончится. Но этот страх... он тоже часть жизни. Без него не было бы радости. Не было бы любви. Не было бы смысла.

Они замолчали. В комнате было тихо, но не той тишиной, которая бывает в пустом доме. А той, которая бывает, когда время замирает на мгновение, чтобы сделать вдох. И в этой тишине Джейк услышал то, что заставило его сердце биться быстрее.

Шёпот.

Не мисс Перегрин. Не Эммы. А другой. Тот самый шёпот, который он слышал в первую ночь в петле. Голос из стены. Голос девочки, которая ушла в стену и не вернулась. Элоизы.

— Она здесь, — сказал Джейк. — Элоиза. Она говорит.

— Что она говорит? — спросила мисс Перегрин.

— Она говорит... она говорит, что тень растет. Что она уже внутри. Что она ждет. Что она хочет... родиться.

— Родиться? — переспросила Эмма. — Что это значит?

— Не знаю, — покачал головой Джейк. — Но она говорит, что у нас мало времени. Что если мы не остановим тень до рассвета, она станет... чем-то. Чем-то, что нельзя будет остановить.

Мисс Перегрин побледнела. Её лицо, и без того бледное, стало белым, как бумага. Её руки задрожали.

— Я знала, — прошептала она. — Я знала, что этот день настанет. Я чувствовала, как тень растет. Как она питается нашими воспоминаниями, нашими страхами, нашей любовью. Она хочет стать живой. Хочет обрести форму. Хочет выйти из тени и стать... реальностью.

— Чьей реальностью? — спросил Джейк.

— Нашей, — ответила мисс Перегрин. — Тень — это мы. Всё, что мы подавили. Всё, что мы забыли. Всё, что мы не хотели видеть. Наша боль, наша злость, наше отчаяние. Она росла внутри нас, пока мы жили в петле. И когда петля разрушилась, она не исчезла. Она осталась. И теперь она хочет выйти наружу. Хочет стать самостоятельной. Хочет жить своей жизнью.

— Как мы можем остановить её? — спросила Эмма.

— Мы должны принять её, — сказала мисс Перегрин. — Не бороться. Не убегать. А принять. Понять, что она — часть нас. Что мы не можем от неё избавиться. Что мы можем только... интегрировать её. Сделать частью себя.

— Как? — спросил Джейк. — Как принять то, что хочет нас уничтожить?

— Любовью, — просто ответила мисс Перегрин. — Как всегда. Только любовью. Не светом, который сжигает. Не прощением, которое стирает. А любовью, которая принимает. Которая говорит: «Я вижу тебя. Я знаю тебя. Ты — часть меня. И я люблю тебя, даже если ты боль. Даже если ты страх. Даже если ты тьма».

Джейк и Эмма переглянулись. Они не понимали, как можно любить тьму. Как можно принять то, что хочет их уничтожить. Но они знали, что мисс Перегрин никогда не ошибалась. Что если она говорит, что любовь — это единственное оружие, значит, так и есть.

— Что мы должны сделать? — спросил Джейк.

— Идите в подвал, — сказала мисс Перегрин. — Там, где начиналась петля. Там, где время остановилось впервые. Там вы найдете тень. Или она найдет вас. И тогда... тогда вы должны будете выбрать. Бороться или принять. Уничтожить или полюбить. Умереть или... родиться заново.

— А вы? — спросила Эмма. — Вы пойдете с нами?

— Нет, — покачала головой мисс Перегрин. — Я останусь здесь. Я буду держать дом. Я буду держать время. Я буду держать память. Сколько смогу. А когда не смогу... когда тень поглотит меня... вы должны будете сделать то, что не смогла сделать я. Вы должны будете отпустить меня. И принять то, что останется.

— Мы не можем вас отпустить, — сказал Джейк. — Вы — наша семья. Вы — наша мать. Вы — всё, что у нас есть.

— У вас есть друг у друга, — сказала мисс Перегрин. — У вас есть Альма. У вас есть жизнь. А я... я уже прожила свою. Семьдесят лет в петле. Пять лет в реальности. Этого достаточно. Я готова. Я не боюсь. Я только прошу... помните меня. Не как хранительницу времени. Не как ибра. А как мать. Которая любила вас. Которая хотела для вас только добра. Которая ошибалась. Которая училась. Которая... была человеком.

Она протянула руки. Джейк и Эмма обняли её. В этом объятии было всё — благодарность, боль, любовь, прощание. Они знали, что видят её в последний раз. Что когда они спустятся в подвал, когда встретятся с тенью, когда сделают выбор — её не станет. Или она станет другой. Или она станет частью того, что они должны принять.

— Идите, — прошептала мисс Перегрин. — Время идет. Тень ждет. Не бойтесь. Вы сильнее, чем думаете. Вы странные. Вы живые. Вы — мои дети. И я горжусь вами.

Они встали. Взялись за руки. И пошли к двери, которая вела в подвал. В самое сердце дома. В самое сердце времени. В самое сердце тьмы.

Подвал, где время началось

Подвал дома мисс Перегрин был местом, куда дети никогда не спускались. Даже семьдесят лет назад, когда дом был полон жизни, когда время стояло на месте, подвал оставался запретной зоной. Там хранилось то, что мисс Перегрин не хотела показывать. То, что было слишком страшным. То, что могло разрушить иллюзию безопасности, которую она так тщательно создавала.

Джейк и Эмма спускались по деревянной лестнице, которая скрипела под ногами, как будто жаловалась на то, что её потревожили. Воздух становился тяжелее, холоднее, плотнее. Каждая ступенька уводила их всё глубже, всё ближе к тому месту, где время остановилось впервые. Где мисс Перегрин совершила невозможное — заморозила мгновение, чтобы спасти своих детей. Где родилась петля. И где теперь росла тень.

Когда они достигли дна, перед ними открылась комната. Большая, круглая, с каменными стенами, на которых были нанесены странные символы. Символы, которые Джейк никогда не видел, но которые казались ему смутно знакомыми. Они были похожи на те, что он видел в старых книгах деда. На те, что рассказывали о времени, о вечности, о границах между мирами.

В центре комнаты стоял алтарь. Небольшой, каменный, покрытый пылью. На алтаре лежали часы. Те самые часы, которые мисс Перегрин держала в руках, когда создавала петлю. Старые, карманные, с потускневшим серебряным корпусом. Их стрелки застыли на цифре 12. Полдень. Мгновение, которое длилось семьдесят лет.

— Это здесь, — сказала Эмма. — Здесь всё началось.

— И здесь всё закончится, — ответил Джейк. — Или начнется заново.

Они подошли к алтарю. В воздухе вибрировало что-то, что нельзя было увидеть, но можно было почувствовать. Напряжение. Ожидание. Страх. И за всем этим — тьма. Не та тьма, которая была в лесу, когда умирал дед. И не та, которая пришла с тварями в ночь битвы. Эта тьма была другой. Она была... живой. Она дышала. Она смотрела. Она ждала.

— Ты чувствуешь? — спросила Эмма.

— Да, — кивнул Джейк. — Она здесь. Она смотрит на нас.

— Что она хочет?

— Не знаю. Но думаю, она хочет, чтобы мы её увидели. По-настоящему. Не как тень. Не как страх. А как... часть нас.

Джейк протянул руку к часам. Его пальцы коснулись холодного металла, и в тот же миг комната взорвалась светом. Не тем светом, который сжигает, а тем, который открывает. Открывает то, что было скрыто. То, что забыто. То, что похоронено глубоко внутри.

И они увидели.

Лицо тени

Тень была не одна. Она была многими. Множеством лиц, голосов, воспоминаний, которые сливались в одно целое. Это были дети, которых мисс Перегрин не смогла спасти. Это были ибры, которые пали, не выдержав бремени вечности. Это были твари, которые нашли покой, но не нашли забвения. Это были Эйб, который ушел, но оставил часть себя в петле. Это была сама мисс Перегрин — её страхи, её сомнения, её боль, которую она скрывала за строгостью и правилами.

И в центре всего этого стояла девочка. Та самая, которую видела Альма. Элоиза. Девочка, которая ушла в стену и не вернулась. Девочка, которая стала голосом тени. Девочка, которая была ключом ко всему.

— Ты пришла, — сказала она. Её голос был тихим, как шёпот ветра, но в нём было столько силы, что стены задрожали. — Я знала, что ты придешь. Я ждала. Так долго ждала.

— Кто ты? — спросил Джейк, хотя знал ответ.

— Я — та, кого забыли, — ответила Элоиза. — Я — та, кто осталась в стене, когда все ушли. Я — та, кто видела, как время останавливается и начинается снова. Я — та, кто слышала ваши крики, ваши стоны, ваши молитвы. Я — та, кто ждала, когда вы вспомните обо мне. Но вы не вспомнили. Никто не вспомнил.

— Мы не знали, — сказала Эмма. — Мисс Перегрин говорила, что ты ушла. Что ты сбежала в большой мир.

— Я сбежала? — усмехнулась Элоиза. — Я не сбежала. Я застряла. Моя странность — проходить сквозь стены. Я вошла в стену, а выйти не смогла. Петля захлопнулась. Время остановилось. И я осталась между мирами. Между камнями. Между секундами. Между жизнью и смертью. Я слышала вас. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я слышала, как вы смеётесь, как плачете, как ссоритесь, как миритесь. Я была рядом, но вы меня не видели. Я была частью дома, но вы меня не замечали. Я была... ничем.

— Прости, — сказал Джейк. — Мы не знали. Если бы мы знали, мы бы...

— Что бы вы сделали? — перебила Элоиза. — Вы не могли меня спасти. Никто не мог. Петля была слишком сильной. Время было слишком застывшим. Я была слишком... странной. Моя странность убила меня. Как убивает всех нас. Рано или поздно.

— Но ты жива, — сказала Эмма. — Ты здесь. Ты говоришь с нами.

— Жива? — Элоиза посмотрела на свои руки. Прозрачные, почти невидимые. Руки призрака. — Я не жива. Я не мертва. Я между. Как тень. Как память. Как то, что было и не прошло. Я — петля. Не та, которую создала мисс Перегрин. А та, которую создали вы. Вашими воспоминаниями. Вашими страхами. Вашей любовью. Вы не отпустили этот дом. Вы не отпустили друг друга. Вы не отпустили прошлое. И оно осталось. Во мне.

— Ты хочешь, чтобы мы отпустили? — спросил Джейк.

— Я хочу, чтобы вы выбрали, — ответила Элоиза. — Оставить всё как есть. Или отпустить. Навсегда. Если вы оставите, тень останется. Она будет расти. Она будет питаться вами. Она станет сильнее. И однажды она выйдет из подвала. Из дома. Из петли. И тогда... тогда она станет реальностью. Вашей реальностью. Той, в которой вы будете жить вечно. Но вечность — это тоже смерть. Как вы уже знаете.

— А если мы отпустим? — спросила Эмма. — Что тогда?

— Тогда я исчезну, — сказала Элоиза. — Исчезну навсегда. Вместе с тенью. Вместе с петлей. Вместе со всем, что было. Дом останется. Но он будет пуст. В нём не будет никого. Только камни. Только память. Только то, что вы решите оставить.

— А дети? — спросил Джейк. — Бронвин, Хью, все они? Что с ними будет?

— Они вернутся, — ответила Элоиза. — Если вы отпустите, они вернутся. Но они не будут теми, кем были. Они станут взрослыми. Настоящими. Со своими жизнями, своими семьями, своими смертями. Они перестанут быть странными. Или не перестанут. Это будет их выбор. Не ваш.

— А мисс Перегрин?

— Мисс Перегрин... — Элоиза замолчала. Её лицо стало печальным, как у ребенка, который потерял мать. — Мисс Перегрин уйдет. Она была хранительницей петли. Она создала её. Она держала её семьдесят лет. Она часть тени. Часть меня. Если я исчезну, она исчезнет вместе со мной. Не в смерть. В... покой. Настоящий покой. Который она заслужила.

Джейк и Эмма молчали. Они смотрели на девочку, которая была тенью. На её прозрачное лицо, на её мокрое платье, на её глаза, в которых отражалась вечность. И они понимали, что выбор, который они должны сделать, будет самым страшным в их жизни. Страшнее, чем битва с тварями. Страшнее, чем смерть деда. Страшнее, чем всё, что было.

— Мы не можем отпустить, — сказал Джейк. — Мы не можем потерять её. Мисс Перегрин. Она — наша семья.

— Она уже потеряна, — тихо сказала Элоиза. — Она умирает. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Тень пожирает её изнутри. Если вы не отпустите, она будет умирать вечно. Как я. Между мирами. Между секундами. Между жизнью и смертью. Вы хотите этого для неё?

— Нет, — прошептала Эмма. — Мы не хотим.

— Тогда отпустите, — сказала Элоиза. — Отпустите меня. Отпустите её. Отпустите дом. Отпустите прошлое. Живите. По-настоящему. Со всей болью. Со всей радостью. Со всей смертью. Это то, ради чего вы сражались. Это то, ради чего вы жили. Не отступайте сейчас.

Джейк посмотрел на Эмму. В её глазах были слезы. Не слезы боли, а слезы прощания. Она понимала. Она принимала. Она была готова.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я люблю тебя, — ответила она.

Они взялись за руки. И протянули их к тени.

Прощание с вечностью

Тень дрогнула. Она начала таять, как утренний туман под лучами солнца. Лица, которые были в ней, становились всё бледнее, всё прозрачнее, всё тише. Они исчезали один за другим, оставляя после себя только тепло. Тепло воспоминаний. Тепло любви. Тепло жизни.

Элоиза стояла в центре, и её лицо становилось всё яснее, всё реальнее. Она уже не была тенью. Она была девочкой. Обычной девочкой, которая ушла в стену и наконец вернулась.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что вспомнили. Спасибо, что отпустили. Спасибо, что... что любили.

Она улыбнулась. Впервые за семьдесят лет. И исчезла. Тихо, спокойно, без боли. Как засыпает ребенок после долгого, страшного дня.

Тень исчезала вместе с ней. Лица, голоса, воспоминания — всё таяло, уходило, исчезало. Комната наполнялась светом. Не тем, который сжигает, а тем, который согревает. Светом утра. Светом нового дня. Светом жизни.

Джейк и Эмма стояли, держась за руки, и смотрели, как уходит прошлое. Как уходит боль. Как уходит страх. Как уходит всё, что держало их в плену семьдесят лет.

И когда последняя тень исчезла, они услышали голос. Голос мисс Перегрин. Не из подвала. Из самого сердца дома. Из самого сердца времени.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, мои дети. Я свободна. Я наконец свободна.

Джейк и Эмма выбежали из подвала. Они поднялись по лестнице, пробежали по коридору, влетели в комнату мисс Перегрин.

Она сидела в кресле у окна. Её глаза были закрыты. Её руки лежали на коленях. На её лице была улыбка. Спокойная, мирная, вечная.

Она была мертва.

Но это была не та смерть, которой боятся. Это был покой. Настоящий покой. Который она заслужила. Который она ждала семьдесят лет. Который она наконец обрела.

Джейк опустился на колени рядом с ней. Он взял её руку. Она была холодной, но не той холодностью, которая пугает. А той, которая успокаивает. Холодностью утра. Холодностью начала. Холодностью жизни, которая продолжается, даже когда тело умирает.

— Прощайте, — прошептал он. — Прощайте, мисс Перегрин. Спасибо за всё. За дом. За детей. За время. За жизнь.

Эмма стояла рядом, и её слезы падали на руки мисс Перегрин. Она не вытирала их. Она позволяла им течь. Потому что это были слезы прощания. И слезы благодарности. И слезы любви.

Они сидели рядом с ней до утра. До того самого рассвета, который они так долго ждали. И когда солнце поднялось над горизонтом, окрасив небо в красный, золотой, фиолетовый, они поняли, что это новый день. Первый день их новой жизни. Жизни без петли. Без тени. Без прошлого.

Возвращение

Дети вернулись через три дня.

Они приехали на остров, как всегда, в день осеннего равноденствия, но в этот раз они не знали, что их ждет. Бронвин, Хью, Миллард, Фиона, Клер. Они выросли, стали взрослыми, но в их глазах всё еще был тот самый странный свет, который отличал их от всех остальных.

Они нашли Джейка и Эмму в саду. Они сидели на траве, смотрели на море и держались за руки. Рядом с ними была маленькая Альма, которая собирала цветы и что-то напевала себе под нос.

— Где мисс Перегрин? — спросила Бронвин, хотя уже знала ответ.

— Она ушла, — сказал Джейк. — Ушла в покой. Настоящий покой. Который она заслужила.

Дети молчали. Они стояли в саду, который когда-то был их домом, и смотрели на дом, который когда-то был их убежищем. И в их глазах была боль. Но не та, которая разрушает. А та, которая очищает. Которая делает их сильнее. Которая помогает им расти.

— Она говорила что-то перед смертью? — спросил Хью.

— Она сказала «спасибо», — ответила Эмма. — Спасибо за то, что были её детьми. За то, что верили в неё. За то, что не бросили.

— И это всё?

— Этого достаточно, — сказал Джейк. — Она не хотела многого. Она хотела только одного — чтобы мы были счастливы. Чтобы жили. По-настоящему. Не в петле. Не в вечности. А здесь. В этом мире. Со всеми его радостями и печалями.

Бронвин подошла к дому. Она прикоснулась к стене, к камню, который помнил её детство. Стена была холодной, но в этом холоде было что-то живое. Что-то, что говорило: «Я здесь. Я помню. Я жду».

— Что мы будем делать с домом? — спросила она.

— Оставим, — сказал Джейк. — Он будет стоять здесь. Как память. Как напоминание. О том, что мы пережили. О том, кем мы были. О том, кем стали.

— А мы? — спросила Фиона. — Кем мы стали?

— Мы стали взрослыми, — ответил Миллард. — Настоящими взрослыми. Со своими жизнями, своими проблемами, своими радостями. Мы перестали быть детьми. И это... это нормально.

— Нормально? — усмехнулась Клер. — Мы никогда не были нормальными. И никогда не будем.

— И это прекрасно, — сказал Хью. — Быть странным — это не проклятие. Это дар. Дар видеть мир таким, какой он есть. И таким, каким он может быть. Дар, который мисс Перегрин передала нам. И который мы передадим дальше. Своим детям. Своим внукам. Тем, кто придет после нас.

Они стояли в саду, смотрели на дом, на море, на небо, и чувствовали, как время течет. Медленно, неумолимо, прекрасно. Время, которое больше не нужно останавливать. Время, которое нужно просто... прожить.