Дом Слёз

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ. Глава 1

Мы делаем познание своим ремеслом, и способны разрешить почти любую задачу, кроме смерти. Которая, как раз и разрешает все задачи, без всякого почти. Лорд Дайн, магистр Ордена Разума.

Пусть жизнь людская бесценна мы всегда готовы назвать что-то более ценным. Честь и долг ставятся превыше жизни. Лорд Элмирион, магистр Ордена Света.

Смерть естественна для тела, а не для сознания. Оно не способно смириться со смертью, да и не должно. Лорд Рейнхальд, магистр ордена Тьмы.

Жизнь и смерть — кольцо бытия. Одно невозможно без другого. Леди Эливия, магистр ордена Грозы.

Не годами следует мерить длину жизни, но благими делами.

Отец Бертран, верховный жрец храма Хозяина и Хозяйки. Цитаты из книги Маргариты Крайс «Жизнь и смерть»)

Глава 1

Окно, из которого лилась музыка, было полускрыто цветущей вишней. Весна была в самом разгаре, жужжали пчелы, пели птицы, стоявшие под окном некроманты старались прятаться в тени от вполне уже жгучего солнца. Темные одежды притягивали тепло. Мартин Хагал чувствовал, что надетая под плотную одежду рубашка прилипла к спине от пота. Его учитель, мастер Айнир, от жары, кажется, не страдал нисколько.

— Хорошо играет, — вздохнул мастер Айнир, пряча руки в рукава свободного одеяния.

Хагал покачал головой.

— Нет, здесь что-то не то, мастер. Я слышал игру Анны Бейли, ходил с невестой на концерт. И играла она всегда с большим чувством. А здесь… будто музыкальная шкатулка.

— Не знаю, — пожал плечами мастер. — Мне нравится. Я, конечно, не так хорошо разбираюсь в эуропейской музыке, но все же кое-какие знания у меня имеются. Недаром отец хотел продать меня в рабство музыканту.

— И как же вы избежали столь незавидной участи, учитель?

По рождению мастер был родом не отсюда, не из Астурии и даже не из Эуропы вообще, а из далекого Айзакана, что за Закатным хребтом. Из мест, о которых рядовой астуриец не знал ничего, кроме сказок. Мартин тоже не знал — сказывалось отсутствие нормального начального образования. Мастер усмехнулся:

— Мне повезло оказаться магом.

— Магов не продают в рабство?

— Мало у кого хватит денег на такого раба. Кроме Гелиатской академии. Но и там я пришелся не ко двору. Способности некроманта — клеймо по обе стороны от Хребта, мой ученик. А там, где я родился, некромантов и вовсе казнят. Мне пришлось бежать.

На солнечной, тихой, респектабельной улице двое некромантов смотрелись совершенно инородно, будто два чернильных пятна поверх легкой акварели. Мастер Айнир достал из кармана портсигар, вопросительно глянул на Хагала. Тот вздохнул.

— Спасибо, мастер.

— Невеста курить не разрешает? Подкаблучник ты, Хагал.

— Я просто люблю её, мастер.

— Долго ли та любовь продлится, мальчик? Она смертная, ты — маг. Даже если будешь делиться с ней силой, сколько она проживет? Двести, триста лет? А разлюбишь, так что? И бросить будет жалко, и тащить надоест…

Хагал спокойно улыбнулся. К подобным разговорам было не привыкать.

— Уж сколько любви будет, так вся наша.

Проехал мимо самоход, прошла дама с пурпурной шелковинкой на поводке. Та щурила огромные радужные глаза, жалобно пищала, припадая на одну из шести лапок:

— Пить, пить…

Дама остановилась, строго сказала:

— А чего ж ты в драку в парке полез? Терпи теперь, пока до дома не дойдем.

Некроманты раскланялись с дамой, посторонились, пропуская её и забавного химерного питомца. Хагал подмигнул шелковинке, та гордо задрала курносый нос, запнулась о камень. Захромала вслед за дергающей поводок хозяйкой. Дама некромантов не удостоила взглядом. Привычное отношение к темным в подчеркнуто светлом районе. Здесь жили либо потомки светлых магов и природников, либо вассалы ордена Света. Впрочем, магистр хорошо поработал над репутацией ордена Тьмы после Последней войны: еще десять лет назад эта дама не осмелилась бы пройти рядом с тем, у кого на левом рукаве вышито черное солнце.

— Забавная зверушка, — кивнул мастер Айнир. — Только болтливая очень. Я собак предпочитаю. Но ведь и магам разума надо чем-то себя занимать. Почему бы и не созданием шестиногих волосатых гусениц.

Оба усмехнулись. Маги ордена Разума отличались удивительной эксцентричностью и явно заметным безумием даже на фоне коллег из других Орденов, тоже не обладавших простым нравом.

— Музыка странная, — невпопад сказал Хагал. — Слышите?

Он наклонился вперед, поставил ногу в высоком кожаном ботинке на бордюр.

— Одна и та же мелодия повторяется. Круг за кругом.

— У великой пианистки репетиция?

— Мастер, — жалобно вздохнул Хагал и обернулся к собеседнику. — Мастер, что вы хотите, чтобы я сказал?

— Подмастерье Хагал, я хочу, чтобы вы сами учились делать выводы.

Хагал в задумчивости поскреб коротко стриженый затылок. Простоватое лицо его стало несколько рассеянным. Хагала сложно было назвать красивым или хотя бы привлекательным, но открытая улыбка и умные серые глаза вызывали чувство приязни у собеседников. Он был высок, широкоплеч, скуп в движениях и совершенно не соответствовал представлениям обывателей о магах. Традиционная для некромантов длинная одежда смотрелась на нем как с чужого плеча и абсолютно не шла ему, делая тело бесформенным. В отличие от мастера Айнира, носившего это одеяние с небрежной элегантностью, дополняя его национальными деталями, такими, как, например, тюрбан. Хагал как-то раз застал процесс наматывания этого тюрбана на голову. На него уходила шестиметровая полоса ткани. Не считая замотанной головы, мастер отличался от эуропейца и чертами лица. Он глядел на мир темными раскосыми лукавыми глазами, и кожа его была желтоватого цвета. Как и все маги, перешагнувшие столетний рубеж, он давно перестал стареть и вечно выглядел на зрелые сорок лет.

— Хорошо, мастер, я постараюсь порассуждать, — покорно ответил Хагал. — Итак, третьего дня в магический отдел городской стражи поступил сигнал, что на улице имени великого поэта Робера Артуа произошел всплеск темной энергии… Дежурные дважды проверили улицу, ничего не обнаружили, прошлись по домам, и снова ничего…

— Верно, — кивнул мастер. — Только без лишних подробностей, очень прошу.

— Мать госпожи Анны Бейли в дом никого не пустила, сказала, что дочери нездоровится, однако не настолько, чтобы вызывать лекаря. На звонки по связывающему кристаллу ни мать, ни дочь не отвечают уже сутки. Но они дома, госпожа Эллен Бейли выходила дважды. Оба раза посетила рынок и кофейню.

Музыка оборвалась, тоскливо и печально упал последний аккорд, послышался странный скрежет. Хагал дернулся.

— Мне кажется, придется лезть без приглашения.

Мастер Айнир в задумчивости потушил недокуренную сигарету о собственную ладонь.

— Благо, мы не нечисть, и нам приглашение не нужно.

— Попадет, — мрачно предрек Хагал. — Вам даже больше, чем мне.

Мастер Айнир пожал плечами.

— Даст Небо, магистр прикроет.

Они вошли через заднюю дверь, запертую и даже заставленную какой-то рухлядью, c которой пришлось повозиться, чтобы расчистить путь.Переглянулись. Еще один знак, что тут что-то нечисто. Прошли крадучись по широкому коридору, пачкая грязью кремовый ковер. Музыка нарастала, накатывала волнами. В механической, однообразной игре послышалось некое чувство. Знаменитая пианистка Анна Бейли сидела за фортепиано в одном пеньюаре, боком к возникшим в дверях некромантам. Тонкие бледные пальцы взлетали над клавишами, лицо её без единой кровинки было спокойно и сосредоточенно. Анна Бейли была давно и бесповоротно мертва. Нельзя жить и спокойно играть на фортепиано, если у тебя нет половины черепа.

— Она покончила с собой, — произнес кто-то за их спиной. — Дура.

Эллен Бейли стояла, нацелив на незваных гостей изящный дамский пистолет.

— Из-за несчастной любви. Рано утром я услышала выстрел, зашла к Энни в комнату… Она лежала у секретера, в одной руке пистолет, в другой письмо… Я сказала: «Энни, что ты натворила? Вставай!» И она встала… Она всегда была послушной девочкой.

Послушная девочка, лишенная половины головы, наконец, перестала играть, повернулась в их сторону. Лицо её, красивое, благородное, еще не начало разлагаться.

— Я думала, — сказала госпожа Бейли, — что куплю парик, и никто не заметит перемен. Но пришли вы… Убей их, Энн!

Потом произошло несколько вещей одновременно: госпожа Эллен Бейли выстрелила, поднятый труп её дочери набросился на Хагала… Битвы в таких случаях коротки, но довольно разрушительны. Стоит подпустить труп поближе, может, даже дать укусить — у некромантов иммунитет к трупным ядам. Потом упокоить, прикрываясь упокоенным телом от пуль сумасшедших родственников.

— Бездновы аристократы, — прохрипел Хагал, когда все закончилось. — Готовы идти на любой риск, лишь бы не опорочить род появлением в нем некроманта. Вот чем это заканчивается.

— Я люблю свою работу, — ответил мастер Айнир, связывая руки необученной некромантке. Та плакала, не глядя в сторону дочери. — А такое недоверие к магам смерти, поверь, не самое страшное.

Мартин дотронулся до шеи, чувствуя, как течет кровь, портя рубашку.

— Все-таки прокусила.

Мастер отогнул ворот рубашки, провел пальцем по ране. Мартин страдальчески поморщился.

— Вам нужно в госпиталь, Хагал. Сейчас вызову вам лекарей для сопровождения, а сам подожду службу зачистки.

— Не стоит, мастер, — хорохорясь, сказал Мартин. — Я себя прекрасно чувствую!

И потерял сознание, как кисейная барышня. Стыд какой!

Очнулся Мартин уже в госпитале. Лежал, бездумно разглядывая паутинку на потолке — её шевелил по-летнему теплый ветер.

— Как вы себя чувствуете, подмастерье Хагал? — услышал он мягкий, бархатный, будто бы приглушенный голос и тут же попытался подскочить, приветствуя высокое орденское начальство.

Магистр Рейнхальд сидел, по своему обыкновению сложив руки на коленях и выпрямившись. Стекали холодными струями на пол складки светло-серой мантии, мерцали драгоценные камни в глазницах изящной маски, старой почти как мир, ровесницы их общей страны. У магистра был мягкий голос, обходительные манеры, он умел добиваться своего исподволь… И был он клинком, завернутым в бархат. И сталь иногда проступала сквозь светскую любезность и дипломатичность почти побежденного перед почти победителями. Будто бы в магистре помещались два человека — один несгибаемый воин, жесткий и жестокий, другой — образованный, мудрый и все же изнеженный аристократ. Две стороны его характера, каждая по-своему, обеспечили ордену Тьмы если не победу в Последней войне, то по крайней мере возможность жить достойно…

Но не время и не место было рассуждать об орденской политике и роли личности в истории. Тем более, что историческая личность терпеливо ждала ответа на поставленный вопрос.

— Магистр, — прохрипел Мартин, ощупывая раненое плечо и шею. Рана, кажется, уже зажила.

— Вы еще довольно молоды, подмастерье Хагал, — не меняя мягкости тона, сказал лорд Рейнхольд. — Трупный яд для вас еще представляет опасность.

— О, — только и сказал Мартин.

— Вы так стремитесь взобраться вверх по карьерной лестнице. Прошли путь от послушника до подмастерья всего за год, закончив только основные курсы. Это впечатляет.

Мартин опустил глаза и покраснел.

— Моя невеста, Маргарита, она, ну вы знаете... Вернее не она, а её отец против нашего брака. Пока я не стою крепко на ногах. Под этим он понимает как минимум звание мастера… А время идет. Он ищет для Риты женихов из своего круга… Вдруг Рита не выдержит напора и сдастся?

Магистр склонил голову.

— Я знаю ваши обстоятельства, подмастерье. И знаю отца вашей возлюбленной. Видный промышленник — он уже наступает себе на горло, позволяя вам общаться со своей единственной дочерью. Я несу за вас, как и за каждого темного на континенте, ответственность и не хочу, чтобы вы натворили глупостей, Мартин…

Он все же вскочил.

— Магистр! Вы тоже против?

— Ложитесь, подмастерье! Ложитесь и слушайте!

Конечно же Мартин послушался этого голоса, подкрепленного волной темной силы. Нельзя было не послушаться.

— Вы очень вовремя оказались ранены, — в голосе послышалась усталость и насмешка. — Вы слышали, что в Доме Слез начали умирать пациенты?

Мартин удивленно покачал головой. Дом Слез был общей вотчиной всех четырех магических Орденов: Тьмы, Света, Грозы и Разума. Когда-то он возник, чтобы лечить тех, кто был ранен во время Последней войны, потом переквалифицировался на лечение магических недугов вообще. Несмотря на совсем не веселое название, в Доме Слез смерть была очень редкой гостьей. Если уж здесь не могли вылечить, то хотя бы запирали болезнь, давая больному возможность жить долгие годы полноценно и безмятежно, иногда даже покидая стены больницы.

— За последний год шесть смертей. Шесть! — сказал магистр и, встав с белого больничного стула, подошел к высокому и узкому окну.

— Но что я могу, магистр?

Он резко обернулся. Зашелестел серый шелк.

— Вы, Хагал? Вы можете стать моими глазами и ушами. Я временно лишу вас магических сил и отправлю проходить лечение в Дом Слез.

Перспектива лишиться магии пугала. Кто бы мог подумать, что сын бакалейщика с поздно раскрывшимся даром может так бояться лишиться силы, окутывавшей его, как кокон…

— Магистр, я…

— Вы не лишитесь сил по-настоящему, — прошипел он, и сияние драгоценных камней в глазницах стало почти ослепительным. — Но, поверьте, ни один маг не распознает у вас здоровые магические волокна. Я достаточно силен для этого.

Хагал нервно улыбнулся. Он в этом не сомневался.

— Мне можно… попрощаться с Ритой?

— У вас будет неделя, — кивнул магистр. — Ложитесь и закройте глаза.

Мартин послушно лег на спину, сложил руки на груди, закрыл глаза. И чуть не заорал, чувствуя, будто в его едва зажившую рану на шее воткнули прут, одновременно обжигающий, плавящий кожу и мясо, и холодный, как самая глубокая из бездн. Ему казалось, что эта пытка длилась века. А когда очнулся, то обнаружил, что за окном светло, а на месте магистра сидит, держа его за руку, его Жемчужинка, Маргарита.

Прекрасные, теплые карие глаза Риты покраснели, лицо было бледным, и даже перышки на щегольской шляпке, казалось, поникли.

— Рита, — сказал он виновато. Он всегда чувствовал себя рядом с ней слоном в посудной лавке. Но любить им друг друга это не мешало.

Она улыбнулась сквозь выступившие слезы.

— Меня повысят, может…

— Ты ради этого под пули и под клыки? Глупый, глупый! — горячо произнесла она, стискивая его широкую ладонь тоненькими пальчиками. — Я лучше из дома сбегу!

— Что ты, Жемчужинка? — почти испугался Мартин. — Куда? В орденское общежитие? Нет, нет, я приведу тебя в наш, отдельный дом, я коплю уже.

Рита засмеялась.

— Вы с папенькой так похожи, потому и не выносите друг друга! Два ретрограда. Как только папенька мне работать разрешил, всегда поражаюсь. Не ты ли поколдовал?

Мартин засмеялся.

— Уж точно не я! Я ведь все-таки темный маг, могу только убивать…

— А еще что? — промурлыкала Рита, потерлась щекой о его руку.

— Еще могу не убивать, — с улыбкой ответил он.

Рита перевела разговор на обычные светские милые глупости. Прием в доме магистра Света, большую партию морского шелка из Гелиата — переливается на солнце, очень красиво! — и много про что еще говорили. Так много, что Мартин в какой-то момент обнаружил, что обещал сводить Риту в Оперу.Что ж, неделю ему магистр обещал.

Вскоре пришла леди Морган, знаменитая целительница, тоже темная, как и большинство лекарей в госпитале. Нахмурилась, долго сверлила Мартина взглядом. Он поежился. Все же неприятно, когда кто-то просматривает тонкое тело, магические волокна, невидимую сеть вен, по которым течет сила… Хуже, чем недавно открытые Х-лучи, которыми просвечивают кости.

— Милочка, — сказала леди Морган, обращаясь к Рите. В голосе её – скрежет металла, треск огня. — Выйдите на пару минут.

Жемчужинка побледнела, испуганно перевела взгляд с Мартина на целительницу. Он улыбнулся ободряюще. Леди Морган бесцеремонно отбросила одеяло, положила руки на голый живот Мартина, закрыла глаза.

— Что там? — с тревогой спросил Мартин.

— Плохо, — пробормотала леди Морган, не открывая глаз. Лицо её, холодное, безвозрастное, резко осунулось. — Очень плохо, подмастерье Хагал.

***

В полупустом орденском общежитии Мартин занимал угловую комнату, маленькую, зато с двумя окнами. Деревянная кровать с рейками, к которым прежде крепился полог, стояла у окна, выходившего на восток. Рабочий стол — у окна, выходящего на юг. Между ними — книжный шкаф, прадедушкин неподъемный сундук в морском стиле с вырезанным на крышке тонущим кораблем. В волнах пряталось чудище с отколотым щупальцем, способным при желании выжать из корабельной древесины весь сок.

У противоположной стены два кресла и новомодная штука меж ними — дитя магомеханического гения — музыкальная шкатулка, работающая на передачу и прием, так называемое радио. Занятная вещь, только громоздкая очень. Впрочем, говорят, в ближайшие лет двадцать она не только полегчает, но и уменьшится. И научится ловить и передавать не только звук, но и изображение. У двери вешалка, мусорное ведро, в углу кухонный стол с холодильным ящиком и плоским камнем, на котором, предварительно разогрев его, Мартин готовил еду. Рядом стояла единственная кастрюля, она же чайник и сковорода, миска, тарелка, кружка, из которой букетом торчали две ложки, вилка и нож с костяным черенком. Сюда, наверно, вполне можно было бы привести жену, как делали это некоторые другие подмастерья и даже младшие мастера. Если бы, конечно, это была не Маргарита Крайс, дочь миллиардера, владельца нескольких заводов, без пяти минут сенатора… Разве Маргарита смогла бы здесь жить? Нет, нет. Даже и подумать нельзя.

Мартин скинул обувь, упал ничком на заправленную кровать, потом перевернулся на спину, закинул руки за голову. Ехать ни в какой Дом Слез, конечно, не было никакого желания. Он вообще не любил больницы. Да еще и перспектива притворяться больным совершенно не радовала. Не то, чтобы он был суеверен, но примерять на себя чужие болезни… Отчего бы магистру Рейнхальду не съездить самому, не поправить своё здоровье? Он же стар как мир, ладно чуть моложе мира, но ненамного. Уж за свою долгую жизнь вполне мог нахватать и отсроченных проклятий и прочих магических травм. Жаловаться, конечно, было глупо и постыдно, особенно после того, как магистр обещал негласно помочь с продвижением по службе и с кредитом на дом. Но это все тайно. Официально же все было не так радужно.

Тело несчастной Анны Бейли уже предали огню, хотя еще не прошло и двух суток — в заключении магическо-судебной экспертизы было написано, что она тоже неинициированный темный, а потому её укус оказался неожиданно ядовит и опасен и принес тонкому телу подмастерья Хагала значительный урон. Её мать была признана невменяемой и направлена на лечение в тот самый Дом Слез, куда должен был ехать через четыре дня и сам Мартин.

В его собственном скорбном листе стоял не подтвержденный пока диагноз о повреждении магических волокон второго уровня, несовместимом с высвобождением магии. Если в течение полугода ничего не изменится — а вторая степень намекала, что вряд ли это произойдет, — он просто перестанет быть магом. Страшно. Хуже только повреждение магических волокон первой степени — неотвратимая смерть в течение недолгого времени. Конечно, и без магии люди живут, но как? Даже у людей, сроду не изучивших ни одного заклинания, все же есть магические волокна. И магия, как кровь, циркулирует по телу. Она нужна хотя бы для того, чтобы взаимодействовать с мехомагическими артефактами — теми же радиокристаллами, самоходами, и прочим, и прочим оборудованием, которого становится все больше.

Маргарита, узнав о том, что её жених может перестать быть магом, конечно, принялась его утешать, но в то же время чувствовалось, что она не против такого развития событий.

— Ты сможешь пойти работать у отца, — робко заметила она. — Папенька даже обрадуется. Отдать дочь клерку ему будет легче, чем темному магу.

Мартин только вздыхал и целовал тонкие пальчики Риты.

Встретились они с Жемчужинкой случайно. Мартин закончил тогда второй курс семинарии, шел к родителям слегка навеселе — отмечали сданные экзамены с размахом. Да и тем, кто закончил год хотя бы на «хорошо», выдали наградные по золотому. А отличникам – по два золотых.

Свой золотой, блестящий, новенький, он спрятал, в пирушку вложился остатками стипендии, а золотой нес матери.

Шел короткой дорогой, через дворы, проверяя, в кармане ли нечаянное богатство. И не сразу заметил, что неосознанно подстраивается под шаги идущей впереди девушки. Залюбовался каштановыми кудрями, платьем гелиатского шелка, обрисовавшим ладную фигуру, тем, как цокают по каменной мостовой изящные полуботинки, скрывающие, без сомнения, прекраснейшие ножки. Шел и думал, что не про него эта красота, пусть он хоть мастером станет…

Нападавшие выскочили из покосившихся ворот. Двое схватили незнакомку за руки и стали тащить во двор, а третий отобрал папку, которую она несла в руках, принялся затыкать ей рот. Девушка оказалась не робкого десятка, пиналась и кусалась. У нее был при себе стилет, успела даже кого-то поцарапать. Мартин крикнул: «А ну, прекратить!». Бросился вперед. Из темного двора выскочил четвёртый с ножом в руке, но Мартин оказался рядом почти одновременно. Магам запрещено носить при себе оружие, но они и сами по себе кое-что могут, даже семинаристы. Предплечьем он блокировал правую руку стоявшего ближе всех парня, захватил запястье. Посмотрел в глаза — легко коснулся разума, не думая, что, узнай кто о применении магии к обычному человеку, штрафом не обойдется… Вызвать страх довольно просто. Мартин потянул за ниточку, ведущую к детским кошмарам. Оп! Противник готов! Дикий вопль и хруст выламываемого сустава. Со вторым Мартин перестарался и сам понял это, увидев, как парень бросает нож, бледнеет, шатается, мочится в штаны. Что там он видел в детских кошмарах? Девушка вырывалась, визжала. Мартин с разворота ударил кулаком в висок парня, зажимающего девушке рот. Он, цепляясь за воздух, порвал нитку жемчуга на девичьей шее. А четвертый — полный идиот! — начал этот жемчуг подбирать. Его отправить в сон и вовсе легко. По основам магии разума у Мартина почти "отлично". С теорией нелады...

Девушка отряхнула платье, подобрала стилет и папку. И сказала:

— Здорово!

Раздался свист городского стражника, девушка предложила:

— Побежали?

И они побежали. В разные, увы, стороны.

Имена друг друга узнали они потом, между прочим, благодаря магистру Рейнхальду. Он постоянно выводил молодых некромантов, вчерашних семинаристов, в свет. Весь светский прием Мартин простоял за спиной магистра, переминаясь с ноги на ногу и вздыхая. Пахло лавандой и свечами — богатеи избегали простонародных светильников, которые способны служить очень долго — днем вбирая солнечный свет, ночью его отдавая. Свечи казались им более изысканными. Ну да в каждом доме, как известно, свои тараканы. А потом появилась она — Маргарита. И он сразу ее узнал, конечно.

Нет, не так… Она давно уже была на приеме, стояла, заслоненная от Мартина спиной жреца, одетого во все белое. Так жрецы одевались только в Айзакане. Одежда могла быть любого покроя, но всегда белая. Никаких узоров и вышивок, ничего. Эуропейские жрецы носили долгополые рясы, похожие на парадные мантии магов. Когда-то магия и вера шли рука об руку, Хозяин и Хозяйка не делили своих детей на способных к магии и неспособных. С тех пор много воды утекло.

Мартин слушал, как девушка смеется, пока магистр не повернул к нему скрытое белой маской лицо. Сверкнули аметисты в уголках закрытых глаз.

— Прогуляйтесь по залу, Хагал, заведите знакомства. Вы своей мрачной громадой за моей спиной мешаете интегрировать темных в общество.

Мартин послушался. В ту пору он, рано повзрослевший внешне, был сущим ребенком — вырванным из своей среды и отправленным учиться. Науки поначалу давались ему нелегко, но упорство и трудолюбие давали свои плоды. Некроманты нужны были в большом количестве, и потому шестилетние курсы семинарии при ордене сократили до четырех лет, остались только магические дисциплины, занятия по грамматике и основы вычисления. Исключительно для того, чтобы молодые подмастерья не писали совсем уж безграмотных отчетов. А ведь когда-то семинаристы изучали и историю, и философию, и иностранные языки, и вычислительные науки, изучали движение звезд, многообразие живых существ.

Новой поросли некромантов предстояло бы стать компанией неотесанных деревенщин, но лорд Рейнхальд боролся с этим, как мог. В том числе и таская семинаристов и подмастерьев по светским раутам и отправляя их в свободное от напряженной службы время то в театр, то в библиотеку. Они ворчали, но слушались.

Мартин послонялся тогда по залу, украдкой достал из кармана записную книжку, записал произнесенное магистром новое слово, чтоб не забыть посмотреть в словаре его смысл, о котором он, впрочем, догадывался. А затем направился к так заинтересовавшей его девушке, все еще беседовавшей с айзаканским жрецом.

— А разве это не багрийский царь сказал: «Этот год был сложен и плодотворен, и наступающий будет сложным. И плодотворным».

Жрец рассмеялся.

— Я достаточно близок ко двору, но никогда такого не слышал. Думаю, это выдумка.

— Однако фраза хороша…

— Вполне. И очень в характере покойного царя Исари, — улыбнулся жрец и странным жестом провел по зачесанным назад гладким ярко-рыжим волосам.

— О, я видела чудесную постановку багрийской оперы, — оживленно продолжала девушка. — «Амиран и Лейла», прекраснейшая вещь, но ваш всемерно почитаемый царь показан там несколько неоднозначно… Но ария «А над любовью и цари не властны…" просто безупречна!

— И над своей любовью, и чужой… — с непонятной улыбкой продолжил жрец. — Что ж, из песни слов не выкинешь… Говорят, либретто принадлежит перу, простите за каламбур, Небесного Всадника, а они не склонны лгать.

— Так вы не отрицаете существование Небесных Всадников?

— Как же я могу его отрицать? — удивленно развел руками жрец. — Разве вера в их существование не составляет сути учения, которое я несу своим прихожанам?

— Но ведь наши жрецы не говорят том, что Хозяин и Хозяйка живут среди нас и вообще могут воплощаться в человекообразных телах. И никто не называет ни князей, ни царей ни потомками, ни воплощениями богов.

— Человекообразных, — повторил жрец задумчиво. — Вы не находите, дитя мое Маргарита, что есть в этом слове некая лишняя тяжеловесность и наукообразность?

— И ее примерно столько же, сколько и в слове «наукообразность», — не осталась девушка в долгу.

Так Мартин узнал, как зовут прекрасную незнакомку.

— И все же? При чем здесь человекообразность? Я разве называю их богами? Не в большей степени, чем магов. Ни в одном айзаканском языке такого слова нет.

Девушка несколько смешалась под напором жреца.

— Но ведь они не люди…

— Разве? Что же их отличает от людей? Пара крыльев за спиной? Химерология не стоит на месте, и те же казгийские жрицы славились тем, что приживляли себе рога, когти, перья, змеиную кожу…

— А что же до силы? Если они действительно существуют… Вы ведь возносите им молитвы, просите о защите.

— Для жителя Айзакана существуют безусловно. Что же до силы… Если говорить языком крайне упрощенным, один Всадник — это примерно сотня магов. По двадцать пять из каждого ордена… Они-то не сказка?

Жрец указал рукой на Мартина. Девушка тоже на него оглянулась — и узнала. Мартин поклонился.

— Семинарист Хагал, к вашим услугам, из ордена Тьмы, — и чуть было все не испортил, спросив, как она себя чувствует после той истории.

Жрец привычным жестом осенил его благословением.

— Маргарита Крайс, журналист. Пишу статьи для «Хрустального копья». — Девушка подала ему руку жестом быстрым и решительным. И подразумевающим пожатие, а не поцелуй. Фамилия ее показалась Хагалу знакомой. Он энергично, хоть и несколько смущенно пожал протянутую ему руку. Девушка улыбнулась, спросила:

— Вы хотите сломать мне пальцы?

— Что вы! Нет! — возмутился он в ответ и выпустил, наконец, ее руку.

Маргарита демонстративно потрясла ладошкой, продолжая лукаво улыбаться.

— Я оставлю вас, дети мои, — сказал им жрец, и, легко коснувшись плеча Хагала, шепнул: — Берегитесь, юноша, она устроит вам форменный допрос. Но ради столь прекрасной девушки можно вытерпеть и не такие пытки, правда?

И, подмигнув, растворился в толпе. Маргарита проводила его взглядом и покаянно вздохнула:

— Ничего не поделаешь, профессия обязывает. Мне нужны интересные истории, скоро заканчивается мой испытательный срок в «Копье»… Ах, расскажите же мне о том, что некроманты думают об Айзаканской теории купола!

Мартин пожал плечами. Жаль, что в мантии не было карманов, он бы сейчас сунул в них руки, а то болтаются, и деть их некуда.

— О теории купола я знаю только то, что она существует… Мы сейчас ничего не изучаем, кроме классификации нежити и правил поведения при прорывах Бездны. Нет времени изучать всякие… теории.

Хагал немного привирал. Пусть у них и не было времени получить серьезное образование, они ходили на факультативы. Факультатив по теории магии вела мастер Игла — очень строгая дама неопределенного возраста, с выбитым глазом и шрамом на пол-лица. Шрамы свои она свести не пыталась и носила с гордостью. Когда-то она была обычной девушкой из разоренной войной деревни, чтобы выжить, ей приходилось продавать свое тело. Она поздно, ближе к двадцати годам, обрела дар и прибилась к армии тогда еще не магистра, а лорда Рейнхальда. С тех пор она всегда ходила в глухом платье и перчатках и не терпела ничьих прикосновений. Говорят, она счастлива была, когда мавка выбила ей глаз на болотах близ Синекамья. Радовалась, что теперь на нее никто с вожделением не взглянет.

Лорд Рейнхальд относился к ней со странной теплотой и пониманием и часто посещал читаемые ею лекции. Сидел, как всегда прямой и спокойный, незаметно и недвижно, и семинаристы легко забывали о нем. У мастера Иглы не забалуешь — чуть что, и с ее пальцев срывались ветвящиеся молнии, наказывавшие и правых, и виноватых, и просто под руку подвернувшихся.

— Теория купола имеет право на жизнь, — наконец авторитетно произнес Мартин. — Ибо достаточно близка к теории луковицы…

Маргарита приподняла брови.

— Теории луковицы?

— Так иногда называют теорию Граней…

— О, расскажите поподробнее, — восхитилась Маргарита и достала блокнот.

Хагал только теперь заметил, что она в брючном костюме — широкие штанины издалека вполне могли сойти за традиционную юбку. И карманы в них вместительные. Маргарита заметила его взгляд:

— Да, да, я чудовищно нарушаю правила приличия, но мне так надоели эти напыщенные аристо! Рассказывайте же скорее, я так ужасно мало знаю о магических науках. Впрочем… — она задумалась. — О физических науках я знаю и того меньше. Все же магия так романтична!

— А физика? — улыбнулся Хагал. Она лишь махнула рукой, предлагая продолжать. И жестом подозвала официанта, взяла с подноса два бокала шампанского.

Мартин принялся излагать ей теорию Граней.

— Граней на самом деле очень много, — произнес он и попробовал шампанское на вкус. Пузыри ему не нравились. — Но не всем они доступны. Теория луковицы, она гласит, что центром мира является наш, материальный, а все остальное — слои как у…

— Луковицы. Я поняла, — кивнула Маргарита.

— Да, — кивнул Мартин и, не давая сбить себя с толку, продолжил: — Мир похож на луковицу. Сердцевина — материальный мир, вокруг него слои. Нам, некромантам, доступны три из них. Условные названия: Первая грань, Вторая Грань и Ничто. На Первой Грани живет разнообразная нечисть, мелкая и не очень. Одни питаются плотью и кровью, другие — людскими страхами. Здесь же можно встретить Хранителей, хотя они предпочитают обитать на Второй Грани, среди душ умерших. Также на Первой Грани можно встретить нежить — деформированных магией людей, хотя нежить предпочитает материальный мир.

— Хранителей? — переспросила Маргарита. — А разве они не сказка? Примерно как… Небесные Всадники?

Она указала взглядом на того Айзаканского жреца, беседовавшего в это время с магистром Рейнхальдом.

— Ничего не могу сказать о Небесных Всадниках, а вот Хранители — не легенда и не сказка. Они существуют. Никто не знает, откуда они появились.

Маргарита ответила шепотом:

— Я слышала, что это маги, над которыми во время войны проводили чудовищные опыты. На острове Брока. И в Эйлин-дане. Недаром теперь эти места закрыты от всех.

— Остров закрыт от посторонних потому, что это одно большое кладбище некромантов. И там, конечно, неспокойно… Не всем мертвецам лежится в могилах. И только соленая вода их останавливает, — возразил Хагал. — А в замке Эйлин-дан, там теперь крупнейший разлом в Бездну.

— Почему маги так редко позволяют сжигать свои тела? Ведь прах гарантированно никому не причинит вреда? А вслед за ними и обычные люди… И вот — пожалуйста, каждый год по весне по кладбищам бродят мертвецы.

Мартин вздохнул.

— Может быть, потому, — помедлив, объяснил он, — что тех, чьи тела сожгли, нет на Второй Грани? Там, среди отпечатков, слепков умерших людей?

Увлеченные разговором, они и не заметили, что официальная часть вечера подошла к концу, начались танцы. В том углу, где они стояли, было довольно темно, темная одежда Хагала сливалась с обивкой стен. После короткой паузы он сказал:

— Но это, конечно, ни о чем не говорит. Граней-то много. И эти слепки — они же безмозглые совсем. Мало похожи на человеческие души. Так, невнятные тени.

Сам Мартин еще не бывал за пределами материального мира, подмастерьям и здесь хватало работы. Хранители хранят, конечно, но нежити и нечисти за годы войны и ошалелого и неуверенного безвременья, наступившего после подписания мирного договора, расплодилось огромное количество.

— И где-нибудь есть Небесные Сады, — улыбаясь шепнула Маргарита. — И Хозяин с Хозяйкой рука об руку стоят во вратах, встречают своих уставших детей…

Мартин снова пожал плечами.

— Может и есть. Но нам, магам, эти места недоступны.

— А вы были там, на гранях? — как можно небрежнее спросила его Маргарита.

— Не приходилось, — не менее небрежно ответил Мартин. — Нам сейчас и в материальном мире хлопот довольно, только успевай поворачиваться.

Они наконец сменили тему, поговорили о пустяках и пошли танцевать. Хагал не ударил в грязь лицом — спасибо факультативу по культуре и тому, что при свечах не очень-то светло. Он не ощущал на себе чужих взглядов, а потому не чувствовал мучительного и сковывающего стеснения. Подумать только, каким забавным пареньком был этот семинарист Хагал. Подмастерье Хагал не очень на него похож. Разве что в самой сути, стержне — в вере в то, что его служба человечеству хоть и сложна, но нужна, и в любви к Жемчужинке они похожи. Интересно, насколько сильно мастер Хагал будет отличаться от сегодняшнего подмастерья?

А в той папке были эскизы платья. А Мартин одно время думал, что материалы к жутко скандальной статье...

Глава 2

Крики и звон разбитой посуды вывели Мартина из задумчивости.

— Скотина, скотина, гадина! — кричал высокий женский голос. Мартин выскочил комнаты, едва успев натянуть в незашнурованные ботинки, и уже в коридоре успокоился — эта парочка была самой взрывной в их ордене. Впрочем, дому Тьмы принадлежало ровно пятьдесят процентов этой чудесной пары. Подмастерье Ланетта, в отличие от супруга, Генриха, была магом Разума. Как и все разумники, она отличалась особенными извивами логики. Говорят, с точки зрения обычного человека любой маг выглядит сумасшедшим, но маги разума пересекают так называемую «черту обыденности» с особенным шиком и очень быстро.

Мартин подошел ближе к приоткрытой двери. Миниатюрная, как фея из сказок, Ланетта стояла ровно посередине комнаты и швыряла на пол фаянсовую миску. Каждое ее разбивание вдребезги сопровождалось выкрикнутым оскорблением. Затем Ланетта замирала, осколки миски на полу начинали дрожать и подбираться друг к другу и снова становились одним целым.

Лица ее мужа, подмастерья Генриха, видно не было, он сидел к двери спиной. Генрих-младший, их двухлетний сын, сидел в своей постельке, засунув в рот ногу игрушечного оленя, и наблюдал за материнскими действиями.

— Отлично, дорогая, молодец, — произнес глава семейства. — Теперь очищаем сознание, вдох, выдох… Раз-два-три… Меняем эмоцию. Гнев убираем, удивление!

Ланетта зажмурилась, лицо ее стало спокойным и отрешенным. А потом она распахнула глаза и произнесла дрожащим голосом:

— Как? Как это возможно?

Миска выпала из ее рук. Ланетта замерла, наблюдая за тем, как осколки склеиваются. Подошла к столу, взяла графин, полный воды, глотнула прямо из горлышка, вытерла кухонным полотенцем пот со лба. А потом заметила Мартина, улыбнулась и помахала ему рукой.

— Готовлюсь к экзамену на мастерство. Словесно-эмоциональное моделирование реальности сидит просто в печенках.

— У тебя прекрасно все получается, дорогая, — сказал Генрих. — Уверен, в этот раз ты сделаешь все задания.

— В этот раз! — обиженно фыркнула Ланетта. Она достала из ящика стола спички и портсигар и с видом оскорбленного достоинства уселась на подоконник курить. Ее профиль — аккуратная, коротко стриженая головка на фоне освещенного окна, изящные плечи, прикрытые полупрозрачной блузкой… Все это казалось картиной, вышедшей из-под кисти талантливого художника. Таковы они, маги разума — всегда производят эффект. И с этим эффектом работают, опираясь на вызванные у окружающих эмоции.

Мартин зашел в комнату, заглянул в книгу, которую Генрих держал в руках.

— Хозяин и Хозяйка, — восхитился он, скользя взглядом по длинным, бессмысленным сочетаниям букв, кое-где подчеркнутых красным карандашом. — Какая поразительная галиматья. Как ты не путаешь, где у этого верх, а где низ?

Генрих довольно невежливо захлопнул перед его носом книгу. На обложке было вытиснено золотом: «Словесное моделирование материальной реальности. Том 3", внизу приписка, пером, наискосок: «только для специалистов».

— Не советую заглядывать, Хагал, — заметил он. — Заработаешь головную боль. Здесь возможен только комплексный подход.

— Генрих вполне мог бы стать магом разума, — заметила его жена. — Не самым сильным, но… кое-что он в этом смыслит.

— Может, нет так уж и не правы гелиатские маги, — вслух подумал Мартин, опускаясь на диван, — что не делят себя на отдельные группы. И изучают все доступные разделы магии.

— Молодцы, — согласилась Ланетта, — когда друг другом не закусывают.

— Не существует системы без изъянов, — согласился Хагал. — Увы. Увы. Увы.

— Да, не нашей корове мычать, — зевнул Генрих. — После семидесятилетней войны на уничтожение.

— Есть будешь? — вспомнила о долге гостеприимства Ланетта, и легко соскочила с подоконника. Пепел, упавший с ее сигареты, превращался в бабочек и, сделав круг под потолком, вылетал в окно. Генрих-младший громко, но невнятно восхищался.

Ланетта приподняла крышку с одной из кастрюлек, стоящих на столе, сморщила носик:

— Я, конечно, знаю, что у темных желудок луженый, но… картошку с грибами будешь?

— Смотря какими, — задумался Хагал. — Но жареную картошку я люблю…

Подбородок Ланетты задрожал от едва сдерживаемого смеха.

— Боюсь, ты не понял… Там пюре, с грибами, — сипло ответила она. — С простейшим.

— Короче говоря, пюре наше зацвело, — перевел ее слова Генрих, складывая пальцы домиком и иронично выгибая брови. — Чем мы мелкого кормить будем?

— Мелкого покормлю я.

Дверь в комнату снова распахнулась. Несмотря на ясный весенний денек, Мартину показалось, что в комнате похолодало и потемнело, и вот-вот должен прогреметь гром. На пороге стояла мастер Игла. Тень очень неудачно падала на ее лицо, скрывая здоровую половину лица и высокий чистый лоб и подчеркивая шрамы и пустую, прикрытую сморщенным веком глазницу. Генрих-младший выронил своего оленя и радостно завопил:

— Игла!

Мартин вскочил с кровати, коротко поклонился:

— Мастер…

Она сухо кивнула.

— Подмастерья Генрих, Ланетта, Мартин… Прошу простить за излишне эффектное появление: я только что из Бездны, магистр говорил с Хранителями, и те смогли отложить большой Ураган на десяток лет. Это победа, и важная, сейчас у нас нет сил, но через десяток лет мы восстановим численность, и Ураган пройдет без потерь.

Ланетта вздохнула.

— Грань Черного солнца для меня все еще закрыта, как и Долина Теней… Ах, как бы я хотела своими глазами…

Мастер Игла, будто не слыша ее, прошла вглубь комнаты, аккуратно обошла все еще лежащую на полу миску и протянула руки к стоящему в кровати с высокими бортиками Генриху-младшему. Его белобрысые, торчащие на макушке волосы, казалось, сияли. Да и весь он сиял от счастья.

— Не буду вам мешать, подмастерье Ланетта, готовиться к важному экзамену.

— Игла, — улыбаясь во все свои двадцать зубов, сказал Генрих-младший и потянулся к изуродованной женщине, легко касаясь пальцами ее шрамов.

— Тетя Игла, — улыбаясь, поправила она его. — Пошли гулять.

Он вылез из кровати, и держа самого строгого и нелюдимого мастера Ордена Тьмы за палец, потащил ее к коврику у двери, к своим брошенным как попало ботиночкам.

Генрих-младший был наверное, единственным человеком, чьи прикосновения мастер Игла терпела.

Дверь за женщиной и ребенком захлопнулась. Мартин неловко сказал:

— Ну, пошел я.

— Стой, Мартин, как твое здоровье? — хлопнув себя по лбу, спросил Генрих. — Совсем с этими экзаменами двинулся, уж прости, Ланетта!

Мартин повел плечами.

— Не знаю. Что-то измеряют, изучают, в динамике и статике, дают делать какие-то упражнения. Я так понимаю, результаты неутешительные.

Ланетта сочувственно погладила его по плечу.

— То, что тебя отправляют в Дом Слез, еще ничего не значит. Я в свое время словила распад сознания, полгода в Доме просидела… Там хорошо. Лес, озеро, кормят вкусно. То, что из него не возвращаются, это полная ерунда. Страшилка.

Мартин покладисто кивнул. Он знал это, как и знал то, что магистр сделал его болезнь неизлечимой, просто потому, что умершие, все как один, были безнадежно больны.

— Я чего зашел, — как можно небрежнее и жизнерадостнее сказал он. — Мне бы пуговицу к рубашке пришить… Ланетта, вся надежда на тебя, мне сегодня к магистру вечером…

— А что так? — спросил Генрих, подаваясь вперед с доброжелательным интересом.

— Магистр хочет показать меня одному гелиатскому магу, надеется, что он сможет мне помочь.

Генрих пренебрежительно махнул рукой:

— Что гелиатские маги, что выпускники новомодной Виннетской Академии… Дилетанты.

— Магистру виднее, — дипломатично ответил Мартин.

— Гелиатцы слишком разбрасываются, пытаясь изучить все. Посмотри на их боевиков: не то светлые, не то стихийники, не то темные с налетом магии разума…

— Наша система наверняка кажется им не менее странной, — хмыкнул Мартин.

Генрих раздраженно махнул рукой.

— Ты слишком много времени проводишь в обществе мастера Айнира, а он, как и все айзаканцы, не умеет говорить прямо. Любому понятно, что наши Ордена более других систем подходят для объединения магов по основным направлениям силы.

Ланетта зевнула, прикрыв ладошкой рот.

— Но всевозможных ведьм и шаманов мы не учитываем.

— С чего бы? — тут же возмутился Генрих. — Пресловутые маги крови — явно слабые некроманты. Шаманы Ледяных островов — тяготеют к магии разума… Ведьмаки и ведьмы Словенны явные природники. Все можно разложить по классическим полочкам наших с вами магических домов. Нет нужды заново изобретать ложку.

— Неси свою рубашку, Хагал, — громким шепотом сказала Ланетта, неистово подмигивая обоими глазами по очереди. — Эти разглагольствования затянутся надолго.

Мартин принес рубашку, за это время Генрих успел сходить во двор за водой и сесть к столу.

— Может, все же накинуть на пюре иллюзию? — задумчиво спросила Ланетта, держа кастрюлю на вытянутых руках.

Генрих, плотно поджав губы, жестом сурового тирана простер руку к двери.

— Нет, дорогая. Ты испортила пюре, позволила завестись в нем плесени… Теперь ты должна искупить свою вину и самостоятельно вынести эту гадость на помойку!

— Деспот! — возмутилась Ланетта.

Мартин хмыкнул.

— Слышали анекдот про рассеянного мага разума? Который сливал остатки эликсиров в супницу и ставил в холодильный шкаф?

— Нет, — ответил Генрих. — Рассказывай. Только без лишних подробностей. А то такое чувство, что ты читаешь протокол, а не шутишь.

— Открыл он холодильный шкаф, а из супницы на него глядят глаза и щупальца высовываются… Это я к чему: мало ли что вывелось бы из вашей плесени?

— Предатель, — прошипела Ланетта и покинула комнату, все так же неся кастрюлю на вытянутых руках.

— А чем анекдот-то закончился? — спросил Генрих — Я так и не понял, где смеяться.

Мартин покаянно развел руками, в которых были зажаты рубашка и иголка с ниткой.

— А вот этого я не помню. Кажется, маг сказал: "Извините за беспокойство». И закрыл крышку холодильного ящика.

Вернулась Ланетта, все такая же обиженная, но за рубашку взялась, залив злополучную кастрюлю водой.

— Магия магией, иллюзии иллюзиями, — наставительно произнесла она, всовывая нитку в иголку. — А с простыми, материальными предметами ничто не сравнится!

***

Мартина пригласили в так называемую «ханьскую» гостиную. Мода на Айзакан, на вещи из-за хребта, никак не проходила. Здесь журчал небольшой водопад в углу у высокого окна, задернутого полупрозрачной шелковой тканью, держащейся на бамбуковых рейках. В водопаде вода была явно зациклена магами из дома Грозы, и из бассейна возвращалась на поросшую карликовыми соснами скалу. По выложенному самоцветными камнями дну сновали золотистые рыбки. Белые стены были украшены акварельными рисунками в простых рамках. Мартина заинтересовал один из них: серое небо, черное солнце, листья хороводом…

В комнате было две двери. Через одну из них Мартин вошел из коридора, она была самой обычной, другая, полупрозрачная, из рисовой бумаги, раздвижная, вела в смежную комнату. Он подошел к ней и услышал обрывки разговора, возможно, не предназначавшегося для чужих ушей.

— Иногда я смотрю в зеркало и не узнаю свое лицо. Оно кажется мне чужим и ненастоящим. Но дело не в годах, а в опыте, конечно, магистр.

Голос был знакомым. Мягкий акцент, наверняка айзаканский, что-то еще, неуловимое, но когда-то ранее слышанное.

— Как продвигаются ваши изыскания, господин Исари? — спросил магистр довольно холодно. Скрывая лицо за маской, не имея в распоряжении мимики, он умел очень многое показать голосом.

— Мое мнение вы знаете: что наши, айзаканские отвергающие, что ваши, эуропейские ждущие, суть одинаково опасные секты. И это я говорю не только как представитель духовной власти…

— В доме Слез… — начал магистр и сам себя прервал. — Мне кажется, подмастерье Хагал должен был уже прибыть.

— Пойду взглянуть, магистр, с вашего позволения, — произнес третий голос, женский.

— Благодарю, княгиня.

— Ах, что вы, магистр, — ответила она, и Мартин услышал стук каблучков — Я уже почти пять лет как не княгиня. Мой удел — следовать за мужем, быть ему опорой…

Мартин отпрянул, и сел на диван — мебель, к счастью была волне эуропейская. Створки двери разъехались в разные стороны, и Хагал не без любопытства заглянул во второе помещение. Вот там мебель была ханьская. Низкие столики, плоские подушки на полу. Магистр по своему обыкновению сидел не шевелясь и, кажется, даже не дыша. За его спиной блестело укрепленное на специальных стойках оружие. Лук, рядом с ним полный колчан стрел, очень длинный и узкий меч, несколько раскрытых вееров, под тонкой тканью которых были спрятаны острые лезвия.

В дверях стояла женщина в кремовом деловом платье, очень скромном, но дорогом. Черные, как вороново крыло, волосы были уложены вокруг головы короной.

— Вы, должно быть, так ожидаемый всеми подмастерье Хагал? — спросила она, и улыбнулась. — Приятно познакомиться.

Простым и естественным жестом она протянула ему руку для поцелуя. Блеснуло кольцо с крупным изумрудом. Мартин поклонился, едва касаясь бархатной смуглой кожи губами. Женщина улыбнулась.

— Меня можно звать Этери.

— Очень красивое и необычное имя, — выдавил Хагал банальную любезность.

— Не для моей родины, Багры, — ответила она. — Там каждая третья девушка — Этери.

Мартин вошел во вторую комнату, увидел собеседника магистра. Высокий рыжий жрец в белом стоял, заложив руки за спину, и смотрел в окно. Он обернулся, улыбаясь приветливо и вежливо. Мартин оглянулся на магистра.

— Господин Исари оказывает мне любезность, подмастерье Хагал, — спокойно произнес лорд Рейнхальд. — Он сведущ в магии крови и кое в чем превосходит магов разума. Он поможет вам запомнить все сведения о Доме Слез, которые имеются у меня в распоряжении. Возможно, что-то из этого вам пригодится. А также он сделает возможной постоянную слежку за вами. В случае опасности я буду рядом.

Мартин кивнул. Айзаканский жрец подошел ближе, опустился на колени рядом с низким стеклянным столиком, ножками которому служило кованое дерево, усыпанное крупными цветами. Он взял со стола острый скальпель и круглую глиняную чашу. Не поморщившись, просто и скучно полоснул себя по запястью. Алая кровь текла в чашу толчками. Госпожа Этери, опустившаяся на подушки рядом с магистром, отвернулась и пробормотала:

— Все еще не могу смотреть на это без содрогания.

Жрец остановил кровь, добавил в чашу что-то похожее на вино из фарфорового чайничка. Ханьцы затейники, подумал Мартин отстраненно. Держат вино в чайниках. Потом жрец посыпал трав и пряностей, долго размешивал сомнительное зелье. Мартин нервно переступил с ноги на ногу. Жрец сказал, не оборачиваясь:

— В ногах правды нет, подмастерье Хагал. Не стойте столбом.

Мартин сел на подушки. Жрец протянул ему чашу, держа ее на раскрытой ладони.

— Пейте, Хагал.

Он подчинился. Смесь вина, крови и неизвестных пряностей оказалась невероятно вкусной. Когда чаша опустела, Мартин почувствовал, как на его виски опустились холодные пальцы.

— Вкусно? — спросил жрец. В голосе его, мягком, с непривычным акцентом, была явственно слышна насмешка. — Да, кровь Небесного Всадника необыкновенно вкусна. Пить ее неразбавленной — вступить на путь, ведущий к безумию и зависимости. С вином и особыми травами — это чудесное снадобье на все случаи жизни. Сейчас я сделаю вашу память абсолютной. На время, конечно.

Мартин услышал странный шорох и звон за своей спиной и не выдержал, обернулся: за спиной жреца сияли крылья, серебристые, невероятные крылья…

— Так вы — Небесный всадник? — спросил он удивленно.

Пальцы, лежащие на висках, больно надавили, повернули его голову вперед, заставляя смотреть прямо перед собой. Теперь Мартин видел легкий бамбуковый столик, и разложенные на нем бумаги.

— Досье на триста двадцать пациентов дома, их родственников, лекарей и утешителей, садовников, прачек и поваров, жителей трех окрестных деревень… — сказал лорд Рейнхальд, сидевший все так же неподвижно.

— Я все это должен запомнить? — пораженно протянул Мартин.

— Вы запомните и даже не заметите этого. Начинайте, — ответил жрец.

Мартин потянулся к ближайшей папке, раскрыл ее и погрузился в текст. Он ничего не видел, кроме отпечатывавшихся на сетчатке букв, мелькавших с удивительной быстротой и запоминавшихся с кристальной четкостью. И почти ничего не слышал, кроме, кажется, тиканья часов в кармане Небесного всадника. Иногда до него долетали обрывки разговора:

— Акварель «Черное солнце» в соседней комнате? Да, эта картина кисти мастера Айнира. Эти комнаты обставил он, верно, — это говорит магистр.

— Не желаете ли обставить пару комнат в багрийском стиле? У меня… то есть у Лали, княгини гатенской, прекрасная коллекция ковров и ваз. Я бы прислала… — Это жена жреца.

— Нет, в таком, черно-белом цвете почти ничего нет. Мы, багрийцы, склонны к яркости. — Снова она.

— Что же до мехомагических протезов гелиатского производства... — Это голос жреца. — То, конечно, мехомагическое сердце царя Исари стало прорывом в алхимии и мехомагии… Нет, о глазных протезах речи пока не идет… Там что-то с преломлением света, не знаю подробностей… Разве эуропейские целители не… Печально, печально.

— Магистр, ханьцы сочли бы вас средоточием всех превосходных качеств, данных человеку. Да вы и сами знаете, сколь безупречны…

Чей-то смех, голоса сливаются в гул. Бессмысленный обрывок диалога:

— Подумайте над моим предложением.

— Я давно подумал. Я нужен на своем месте. И иного не хочу.

— Важно другое, магистр. Нужно ли вам это место?..

Снова гул, строчки скользят перед глазами, даты, судьбы… Большие и маленькие трагедии…

— Почему вы мне помогаете, господин Исари?

— А почему я вам не должен помогать?

Глава 3

— Бездна есть пустота бытия, — сказал Герайн, устало и привычно наблюдая за тем, как его слова опавшими листьями ложатся под ноги. — Пустота бытия. Которая является собранием всех возможных форм, где каждая в равной степени пуста и жаждет наполниться.

Какой философ или маг написал эти строки? В какой книге Герайн прочел их и запомнил? Здесь, на грани между жизнью и смертью, где он застрял, не было ничего, кроме его слабого и затуманенного сознания. Не будь он магом из ордена Разума, давно бы уже растворился в липком сумраке, окружавшей его. Вокруг него была пустыня, и солнце, черное и холодное, вечно стояло в зените на сером небе.

Его тело было здорово, он это чувствовал. Его кормили, поили, мыли… Кажется, даже водили гулять — он это понимал по тому, что какая-то сила мягко вела его вперед. Но ничто иное не достигало сознания.

А вот тварь, которая его сюда затащила, сбежала. Вывернулась из своей нелепой, наспех собранной из обрывков людских кошмаров шкуры и была такова. Герайн оглянулся, сел на землю, подобрал иссохший лист. Его закуток бездны — самое бессмысленное из мест, где можно провести выпавшую ему на долю вечность.

— Каждая возможная форма бессмысленна и жаждет стать реальной, — снова слова улетают куда-то.

Да, жаждет. И единственный способ утолить эту жажду — выйти в реальный, материальный, тварный мир. И стать частью человеческого кошмара. Такого ужасного, что еще во сне человек захочет умереть. И напитавшись этим страхом, как первым материнским молоком, тварь выйдет в мир, и начнется ее нежизнь, за которую она будет бороться долго и яростно.

Форму ей придаст та бессознательная часть человеческого разума, которая населяет любую тень страшными созданиями. И однажды эти создания выходят из тени. Иногда к своему создателю, иногда к кому-то другому…

Есть и другие способы пробраться, в человеческий мир. И все это так или иначе связано с отрицательными эмоциями. Страх, гнев, отвращение — вот ключи для дверей, которыми пользуются эти твари. Оттого их так много на полях битв. Не считая, конечно, Поля Пепла. Оно девственно чисто. Будто ни один человек не испытал здесь ни горя, ни страха. Последний дар Проклятого миру, в котором для таких, как он, не было больше места. Он ведь тоже был своего рода тварью, порождением человеческой злобы.

— Лучше бы вам не знать, что случится, когда комья земли падают на крышку вашего гроба. Лучше бы вам не знать, что случится, когда черное солнце встанет над головой, — пропел Герайн. Вот он узнал об этом. И что случилось? Ровным счетом ничего. И не случится, должно быть, уже никогда.

Иногда он пытался воскресить свое прошлое, памятные моменты, чтобы окончательно не сойти с ума. Если это, конечно, еще возможно. Лет двадцать назад братья по ордену подарили бы ему удар милосердия — быструю и безболезненную смерть. Теперь это невозможно. Война закончилась, мир стал гуманнее. Где-то даже слишком… И магов, перегоревших, сошедших с ума, искалеченных, отправляют в Дом Слез, место, где невозможно умереть. И жить невозможно тоже.

Здесь служат самые сострадательные целители и сиделки, здесь мягкие ковры и безопасные лестницы, чтобы постояльцы, находящиеся в состоянии помрачения сознания, как, например, сам Герайн, не нанесли себе случайно увечий.

Когда-то он вез сюда, в Дом Слез своего друга, светлого мага, всю дорогу молившего его об одном. Об ударе милосердия или хотя бы о подушке на лицо… И, конечно, ничего не сделал, довез то, что осталось от друга после встречи с восемью созревшими гулями, в целости и сохранности…

Навещал потом несколько раз. И видел, в каком Кайен отчаянии. Как ему душно здесь, среди ухоженных лужаек, тенистых аллей и ручных белок. В Доме Слез будто нечем дышать. Кайену отрастили и ноги, и руки, и глаза, но все это работало только тут, на территории Дома Слез. Он мог быть здоров в этом месте, уникальном и удивительном, построенном на месте магической аномалии, на поле Пепла. Где двадцать лет назад Проклятый, полководец некромантов, развеял свою чудовищную армию мертвых, почти полтора миллиона тел. Это была последняя битва в войне, которую принято было называть Последней.

Магов ордена Тьмы осталось после вырванной великими жертвами и трудами победы очень мало. Мир медленно погружался в хаос — появлялись потусторонние феномены один за другим. Наглядный пример того, чем обернулась идея-фикс ордена Света об уничтожении некромантов, которых они считали порождениями темных магов, приходящими на их эманации. Некроманты, в свою очередь, обладавшие резким и неуступчивым нравом, легко ввязались в противостояние.

С магическими феноменами, в просторечии нежитью и нечистью, разбираться пришлось всем четырем орденам. И природники, и разумники, и темные и светлые были вынуждены работать вместе, потому что в местах пролития крови и каждом темном углу росли и множились потусторонние существа, как грибы после дождя растущие на лучшем из удобрений — страхе, горе, ужасе и ненависти тысяч и тысяч людей.

В таком месте и пропал Герайн. Старая школа, темных учеников которой убили во дворе, обзавелась шикарным, широким и незарастающим проломом в Бездну, в те места, откуда приходят всевозможные нечистики. В их отряде было два природника, светлый, два мага разума, и темный. Темного берегли, негласно. Даже светлый, стиснув зубы, соглашался с этим.

И когда из пролома скользнуло в мир нечто, Герайн не раздумывая бросился наперерез мальчишке, полгода назад закончившему ускоренный курс при ордене Тьмы. Герайн успел только подумать, что этот парень ненамного старше Лучика, и его поглотила тьма. Он и сам уже кое-что умел из некромантского арсенала, тут хочешь не хочешь научишься, но ничего не успел применить. Тварь на ощупь была мягкой, как пудинг, и вязкой, как лужа нефти. Что ж, если он оказался в Доме Слез, значит, они выжили. Наверное. Все хватит вспоминать! Спаслись, не спаслись… Герайн об этом, скорее всего, так никогда и не узнает. Лучше подумать о чем-нибудь другом… О Лучике например, да. О Лучике.

Герайн закрыл глаза, чтобы не видеть этой сидевшей в печенках пустыни, черного солнца и серого неба. Лючиано встал перед глазами, до последней веснушки на курносом носу и до последнего вихра на макушке. В пять лет он любил спрашивать:

— Знаешь, как я тебя люблю?

— Как? — отвечал Герайн.

Лучик набирал воздух в грудь и сообщал:

— Десять тысяч миллионов восемьдесят семь тысяч два!

— Два чего? — спрашивал Герайн. Он тоже с удовольствием играл.

— Яблока! — выкрикивал мальчишка и заливисто хохотал.

Лучик, Лючиано, младший братишка, липучка-приставучка… Должно быть, уже закончил школу. Родной крови у них нет — фиктивный было брак беженки из Астурии и гражданина Веннетского княжества, оставшегося вдовцом с новорожденным сыном на руках, перерос если не в любовь, то в крепкую дружбу. Герайну тогда было девять. Он смотрел на тощего, бледного младенца, пившего козье молоко, которое он толком не переваривал. А потом Лучик улыбнулся. Ему улыбнулся, Герайну! И будто солнце вышло из-за туч.

Когда Герайну было двенадцать, мама умерла, и ему пришлось оставить в прошлом мечты о Веннетском магическом университете. Из княжеской казны ему оплатили полугодичные курсы и отправили работать в «Оринду», крупнейший завод по изготовлению магических артефактов бытового назначения. Два года Герайн занимался тем, что наполнял кристаллы силой, а те позже становились деталями переговорных аппаратов, стиральных машин, токарных и слесарных станков, поездов и самоходов, скрываясь за деревянными и железными корпусами. Магу нельзя не колдовать — запертая сила разорвет его изнутри. «Оринда» и прочие подобные фирмы были спасениями для таких, как он — бежавших от войны между орденами и неспособных заплатить за учебу. Но это не было настоящей магией — лишь способом не умереть и не сойти с ума.

По ночам, когда отец после основной работы уходил на подработки, Герайн сидел с Лючиано. Они до поздней ночи играли в театр теней, и однажды тени ожили, заскользили по стенам, складываясь в невообразимые картины, необычные и прекрасные. Лучик от восторга свалился с кровати и даже не обратил внимания на шишку аккурат посередине лба. И даже когда Герайн побежал на кухню за льдом, его иллюзии не рассеялись. Так Герайн понял, что имей он возможность всерьез учиться магии, быть ему магом Разума, кроить реальность силой своего воображения. В ту ночь снились ему битвы с какими-то существами в каком-то бесконечно изменяющемся и текучем мире. Под рукой у него сопел Лучик, обнявший его перед сном.

Однажды отец стукнул Герайна по плечу и сказал:

— Бросай работу в «Оринде», сын, и садись за учебники. Мне одобрили кредит на твое образование.

Все жалованье Герайна и все деньги с отцовских подработок откладывались, как оказалось, на его учебу. Герайн к тому времени давно уже ни о чем не мечтал…

Мир вокруг дрогнул и неуловимо изменился, и с серого неба полилась теплая вода. Должно быть, тело Герайна принимало душ. Он переступил с ноги на ногу, послушно опустил голову, отвечая на прикосновение. Вот она сила иллюзий, способная раскроить реальность. Герайн раскроил, на свою голову, и создал для себя этот мир. Обрекая себя на одиночество, ибо никто сюда проникнуть не сможет. Грустно. Обидно и грустно это.

***

Первые полгода, не получая писем от сводного брата, Лючиано не волновался — мало ли чем занят Герайн в своей далекой стране, только-только приходившей в себя после затянувшейся гражданской войны? Магам там есть чем заняться, и темным, и светлым, и погодникам, и магам разума, к которым Герайн и принадлежал.

Самому Лючиано повезло меньше — он родился обычным человеком. Впрочем, о магической силе он не особо и мечтал, разве что в детстве, когда брат возвращался из Академии с белыми мышами в карманах и в вышитой серебром форменной мантии голубого цвета, показывал фокусы… Которых он, маг разума и иллюзий, знал огромное количество.

А как закончил обучение, отказался от статуса беженца, которого с таким трудом добилась его мать, мачеха Лючиано, и вернулся назад, в Астурию. Вот уже семь лет он работал там, не забывая впрочем, писать письма и присылать посылки…

Итак, первые полгода Лючиано не переживал или старался делать вид, что не переживал, чтобы не беспокоить отца, волнующегося за пасынка, как за родного. Но потом решил обратиться в Астурийское посольство. Он не особо надеялся, что ему помогут, по крайней мере, сразу, но сотрудница посольства, к которой он обратился, молодая девушка одних с ним лет, попросила присесть на диван и подождать.

Лючиано послушался. Девушка говорила с кем-то по переговорному кристаллу, озадаченно хмуря брови. Лючиано пригляделся к подставке переговорного аппарата — стилизованную «О», логотип фирмы «Оринда», выпускающую мехомагические средства связи, знает каждый. На одном из заводов, выпускающих переговорные кристаллы, работал и Лючиано. Он резчик по дереву — делает эксклюзивные футляры для богачей. И Герайн мог бы работать с ним, а не возвращаться на родину, где он ничего хорошего не видел… Он мог бы не вступать ни в какие ордена, принадлежать самому себе и быть богатым и уважаемым человеком. А предпочел мокнуть под дождями среди руин, в которые превратилась его родина.

— Прошу вас, — нарушила его размышления работница посольства. — Заместитель посла по делам, связанным с магическим обществом, ждет вас.

Лючиано проводили дальше по коридору, он ловил собственный испуганный взгляд в развешанных по стенам зеркалах, в которых отражались магические светильники, горевшие ровным золотистым цветом.

Дубовая дверь перед ним распахнулась, блеснула бронзовая табличка: «Мастер Кайен из дома Света, заместитель посла Астурии по делам, связанным с магическим обществом». Лючиано оглянулся — его сопровождающая исчезла, будто бы растворилась. Он, наконец, переступил порог, и дверь за ним захлопнулась сама по себе. Заместитель посла по связям с магическим обществом и сам являлся магом. Не молодым и не старым, не красивым и не безобразным — попросту никаким. Никаким было его лицо с глазами неопределенного цвета, коротко стрижеными волосами, несколько выпирающим вперед подбородком. И никаким было выражение лица — ни добродушным, ни злобным, ни холодным, ни любезным. И голос его тоже был лишен эмоций:

— Садитесь, господин Висконти…

Лючиано послушно опустился в глубокое кресло, стоявшее напротив огромного стола, занимавшего по меньшей мере четверть кабинета, бывшего примерно такого же размера, как крошечная квартира Лючиано.

— Кем вы приходитесь мастеру Герайну из дома Разума?

Что-то в этом вопросе заставило Лючиано насторожиться:

— Что с ним? Он жив?

Второй раз обманчиво спокойно прозвучал вопрос:

— Кем вы приходитесь мастеру Герайну из дома Разума?

— Он мой сводный брат, — выдохнул Лючиано.

— Значит, кровного родства меж вами нет? — быстро спросил маг.

Лючиано покачал головой.

— Кровных родственников у него не осталось… — добавил маг вполголоса, будто размышляя вслух.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Лючиано.

Его отец женился на беженке из Астурии скорее из чувства сострадания, чем из романтических соображений. К тому же ему тяжело было одному справляться с грудным ребенком, оставшимся без матери. Однако сострадание и благодарность, которые испытывали друг к другу пережившие одинаковое горе вдовец и вдова. Обремененные детьми, вскоре превратились в гораздо более сильное чувство, чем то, которое способна породить страсть. Они любили друг друга до того дня, когда мать Герайна, погруженная сыном в сладостный сон, не скончалась без боли и мучений. Отец, Лючиано был уверен, любил ее до сих пор, как и сам Лючиано, не помнящий родной матери…

— В таком случае, помочь вы ему ничем не сможете, — вздохнул маг и протянул Лючиано какие-то бумаги.

— Что это?

— Завещание. «Я, маг Герайн из дома Разума»… далее магическая печать, которую невозможно подделать и по которой можно определить, был ли составитель в здравом уме, и по собственному ли желанию он его писал… «Завещаю все свое движимое и недвижимое имущество своему сводному брату Лючиано Висконти» Это ведь вы?

— Мне не нужны никакие деньги! — выкрикнул Лючиано. — Мне нужен мой брат! Где он? Что с ним? Он жив?

Маг внезапно отвел глаза. Впервые за весь разговор на его лице можно было разглядеть что-то похожее на эмоции.

— Ваш брат – настоящий герой, господин Висконти. Он сделал все, что в его силах…

— Где он? — повторил Лючиано. — Где он? Если мертв… то где его могила? Если жив… то что с ним?

— Простите, господин Висконти… Ваш брат — не жив и не мертв. Тело его живо, но разум угас.

Лючиано прикрыл глаза, чувствуя, что ему нечем дышать. Вспомнил, как в детстве допытывался у брата, чего же боятся маги. Они сидели у озера, в десяти минутах ходьбы от родительского дома, стрекотали кузнечики, нещадно жгло летнее солнце, и Герайн без своей форменной мантии казался самым обычным человеком. Казался бы, если бы не дразнил гадюку, бесстрашно подползшую к нему и терпевшую то, что молодой маг щелкает ее по носу.

— Чего же боятся маги? — в который раз спросил Лючиано. — Вы не можете бояться высоты — вы умеете летать, темноты тоже, у вас есть магическое зрение… Так чего?

Брат отпустил, наконец, гадюку, перевернулся на спину, долго смотрел на палящее солнце, потом ответил:

— Мы, маги разума, боимся безумия. Мы лучше других знаем, что там, по ту сторону человеческого разума. Чего боятся другие? Не знаю. Стоит спросить их.

Лючиано открыл глаза:

— Как такое могло произойти, мастер Кайен?

— В прежние времена, до войны и во время нее, братья по ордену подарили бы вашему брату удар милосердия. Теперь это запрещено. Магистры все четырех домов подписали указ о том, что теперь настали другие времена, что мы должны стать гуманнее, если хотим выжить. Не знаю, на благо ли это нам? Что ценного в такой жизни?

— Я должен увидеть его, — резко бросил Лючиано, вставая. — Где он?

— Он вас не узнает, господин Висконти!

— Хватит того, что я его узнаю. Пожалуйста, мастер!

— Мы с Герайном были добрыми друзьями, господин Висконти… Лючиано. И я не могу не исполнить его волю, простите. Он не желал, чтобы кто-либо видел его в таком стоянии, тем паче вы.

— Я очень непослушный младший брат!

— Он не желал, чтобы кто-то видел его таким, раз уж чистую смерть по новым законам он получить не может. Кроме служащих в Доме Слез, разумеется, но это неизбежно…

— Дома Слез? Так называется место, куда вы его запихнули? Как туда попасть, и что это? Место, куда отправляют безнадежно больных?

Маг совершенно неожиданно широко улыбнулся.

— А это вам, господин Висконти, придется выяснять самому.

Лючиано почувствовал, что сейчас он задохнется. Уже не от горя, а от негодования и злости.

— Вы…

— Я не мог нарушить слово, данное другу. Разве что случайно.

— Это просто ни в какие рамки!

— Маги не нарушают данного слова. Простите, — развел руками мастер Кайен.

Лючиано вскочил, выбежал из кабинета, напоследок хлопнув дверью. Завещание, глупое завещание осталось там, на столе. Лючиано казалось, будто так и надо, так правильно. Что если он возьмет в руки бумагу, делающую его наследником Герайна, то это будет предательством.

Лючиано вернулся домой пешком, оттягивая встречу с отцом. Шел, засунув руки в карманы брюк, шаркая ботинками, купленными на деньги Герайна, о каменную мостовую. Он думал о брате, никакие больше мысли у него в голове не помещались.

Отец сидел в своем кресле, раскачивался, следил за кольцами дыма, которые он выпускал изо рта, покуривая трубку. Был бы тут Герайн, он бы превратил кольца дыма в невероятные картины, одним движением руки создавал бы и развеивал их, одну за другой, до тех пор, пока они не потерялись в мире, созданном из сизого табачного дыма. Но Герайна здесь не было. Может быть, его вовсе нигде нет теперь?

— Па, — сказал Лючиано, и отец поднял голову. Из-под насупленных кустистых бровей взглянули молодые глаза. — Мне уехать надо. Я денег оставлю. Проживешь?

Тот усмехнулся.

— А что, помирать прикажешь, Лучик?

— Ну, ты как скажешь, па! — возмутился Лючиано, проходя на кухню и снимая крышку с теплой еще кастрюли. — С чего тебе помирать, лосю здоровому?

— Но-но, — стукнул отец по столу, — ты, конечно, мужик и кормилец, но о субординации будь добр не забывать! Куда собрался-то? Жениться?

Можно было солгать, сказать, что по работе посылают, но Лючиано не привык лгать. По крайней мере, отцу.

— Я еду в Астурию, па. За Герайном.

Стало тихо, так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене.

— Он жив? Что с ним? — спросил отец. Голос его дрожал, и в том, как он произнес эти слова, Лючиано узнал и свои интонации. Точно так же всего несколько часов назад он пытался вызнать хоть что-то у мастера Кайена.

— Я не знаю, — сказал он, возвращаясь из кухни в комнату. — Па, я сам ничего не знаю.

— Если сможешь, — выдохнул тот, — верни моего старшего сына домой. Если нет — то это не твоя вина, слышишь, Лучик?

Лючиано кивнул. Вечер прошел в молчании. И по радиокристаллу, как назло, передавали какую-то чушь.

Удивительно легко оказалось выбить себе отпуск на три с половиной недели и оформить все документы для поездки в Астурию — они не принимали, но «семейные обстоятельства» в графе «цель поездки» сработали как надо. Лючиано подозревал, что и здесь не обошлось без мастера Кайена. Лючиано предстояло пересечь страну по диагонали на поезде — на это должна была уйти сикстета — два дня по эту сторону границы, четыре в пути до Нового Лестера, столицы. Там следовало получить разрешение от всех четырех орденов на посещение Дома Слез. И ехать дальше, до Трассены, до поля Пепла.

О Доме Слез он узнал очень немногое, то, что можно было разузнать из открытых источников — лечебница основана магами-энтузиастами из всех четырех орденов сразу после окончания войны. Но сама идея такого места появилась гораздо раньше. Маги-основатели Дома Слез были бунтарями. Каждый из них пошел против своего ордена, предал идеалы своей стороны, не желая становиться предателем всего человечества. В то время, как маги Тьмы и их союзники, маги Разума, убивали и пытали магов Света и примкнувших к ним природников, а те отвечали им полной взаимностью, эти изгои принимали и лечили всех: и магов, и простых людей, пострадавших от произвола всесильных властителей стихий. На таких людях, должно быть, и держится еще бренный мир, переполненный несправедливостью до самого края. Такие люди и делают его, должно быть, прекрасным.

Новый Лестер оказался огромным. Во время войны город, стоявший здесь, был очень сильно поврежден, и лишь в паре мест можно было найти более или менее неповрежденные дома и участки мостовых. И жизнь тут кипела.Ожидаемой разрухи видно не было.

Он выразил восхищение кому-то из случайных собеседников в забегаловке во время завтрака и получил ответ. Разрушенных домов и мертвых улиц все еще полно в городе, но они закрыты иллюзиями и отвращающими знаками и обычным людям не видны. Горожане и сами иногда забывают о том, что теперь от Монетной до Липовой идти на восемь минут быстрее, чем раньше — а ведь между ними путь не сократишь, два переулка, в общей сложности пятьдесят домов, закрыты от чужих глаз. Там маги все еще ведут войну с разжиревшей нечистью.

Рассказал и о том, что в любой час, дня ли, ночи, в дверь могут постучать отряды, состоящие из усталых мужчин и женщин в мантиях, и потребовать освободить помещение. И люди ворчат, но собирают вещи, и идут ночевать к друзьям. И возвращаются домой через неделю, через месяц, — как повезет. В кристально чистые комнаты — ни одной пылинки. И только тревожный, кисло-сладкий, гнилостный запах и другой, названия которому не подберешь, именуемый запахом Бездны, запахом Той Стороны, так долгой держащийся, напоминает о том, что здесь недавно окончилось еще одно сражение.

И Лючиано понял, что сытое и красивое житье столицы – не более чем маска. И то, что астурианцы носят свои маски с удовольствием и гордостью. И благодарностью к магам. Они не забывают тех, кто поднимал страну из пепла и руин. Но и не забывают того, кто именно виноват в падении в руины. Астурийцы говорят — ложь многолика, а у истины нет лица. И еще говорят, что истина носит маску правды. И сами с удовольствием следуют этой пословице, делая правду истиной. Или изо всех сил приближая то время, когда это произойдет. Что, в общем, одно и то же. И когда-нибудь этот город, яркий, праздничный и беззаботный, действительно станет таким. И это будет магия людей, магия надежды.

Лючиано ходил по инстанциям даже с некоторым удовольствием — с ним были неизменно вежливы. Пришлось посетить резиденции всех четырех орденов, дабы получить разрешение на посещение Дома Слез. Это оказалось не так уж легко. Маги берегли своих друзей и коллег, ставших невероятно уязвимыми.

И вот, наконец, последняя резолюция была поставлена. Лючиано ознакомили с правилами поведения на территории Дома Слез, где среди всего прочего под страхом чуть ли не смертной казни и гарантированного тюремного заключения сроком до двух лет запрещалось наносить его обитателям любой урон, будь то материальный, физический и моральный, а также любые оскорбительные высказывания, взгляды, интонации и жесты.

— Жестче, чем подготовка к приему у князя, — хмыкнул Лючиано.

Молодой маг, следивший за тем, чтобы Лючиано не пропустил ни одной строчки и понял все верно, ответил:

— Они там, как натянутые струны. Там совсем не так здорово, как можно подумать. Там дышать нечем. По крайней мере, магам. Это самое близкое к Той стороне место. И в то же время самое защищенное. От всего. И уйти оттуда невозможно. Одни тут же рассыплются прахом, другие просто умрут в течение недолгого времени.

— Простите, — пробормотал Лючиано. Он совсем не хотел обижать этого мага. Видно было, что его эта тема беспокоит, что тема Дома Слез — больное место.

Маг замолчал, переводя дух. И добавил совсем другим тоном, немного извиняющимся:

— Я знаю. У меня сестра там. И прапрадед… Или прапрапрадед. Вечно путаю.

— А у меня брат, — ответил Лючиано.

Маг вытер лоб платком, проговорил, почти незаметно улыбнувшись:

— Тогда ты поймешь, почему и от чего я их защищаю.

Тем же вечером Лючиано купил билет на поезд до Трассены — ближайшего города рядом с Полем Пепла, на котором и располагался Дом Слез. Трястись в купе второго класса предстояло трое суток. Общительный Лючиано лишь надеялся, что ему попадутся интересные и разговорчивые попутчики. Молчания в дороге он не выносил. Лючиано как раз сложил вещи под полку и услышал два голоса в коридоре. Один, довольно высокий, но определенно мужской, раздраженно спросил:

— Второй класс? Хагал, вы меня убиваете. Я ведь сам видел смету, там было сказано: первый класс, без попутчиков.

Второй расстроенно пробасил:

— Учитель! Ну, разменял я его, что я, лорд какой, первым классом путешествовать?

— Вам прописан покой! А какой покой в четырехместном купе? На нижнем — будут дергать, проситься во время обеда посидеть, на верхнем — каждый раз спустись да подымись по шаткой лесенке.

— Учитель, а вы как в страну прибыли?

— Я? — удивился он. — Это здесь при чем? Через Багру, через Золотые ворота, естественно.

— Первым классом?

Обладатель высокого голоса раздраженно фыркнул.

— Между двумя мешками ханьского риса… Нелегально. На помощь братьям-некромантам. Это здесь при чем?

— Вот вам и стоит путешествовать первым классом. В виде компенсации.

— Скажешь тоже. Ты мне зубы не заговаривай, дорогой ученик. Лучше скажи, что купил на разницу? Небось, цветы невесте своей.

— Да не возьмись вы меня провожать, учитель, никто бы и не узнал о перепродаже билета!

— Ох, и покаблучник ты, Хагал! — развеселился высокий голос.

Бас покаянно ответил:

— Я просто люблю ее. А она меня.

Дверь в купе раскрылась, и возникший дверях невысокий и изящный ханец, не старый и не молодой, цепко окинул взглядом купе и сказал:

— Ну, иди, герой любовных романов. Удачи тебе, ученик.

Стоявший за ним молодой человек одних примерно с Лючиано лет спокойно ответил

— Благодарю, учитель.

И, кивнув Лючиано, опустился на вторую нижнюю полку. Ханец ушел, поезд тронулся, верхние полки в купе так и остались пустыми. Первым не выдержал Лючиано, представился, протягивая руку. Его попутчик ответил на рукопожатие:

— Меня можно называть Хагал.

— Я еду в Дом Слез, навестить брата, — поделился сокровенным Лючиано.

— Интересное совпадение, — ответил Хагал. — Я еду туда же. Лечиться.

— О, — сочувственно ответил Лючиано. — А что с вами случилось, если вас не задевает эта тема, конечно…

Хагал пожал мощными плечами. Вообще, весь его вид говорил о силе. Пожалуй, Лючиано ему в этом проигрывал.

— Да так, — неопределенно ответил он, рассматривая свои крупные руки. — Производственная, можно сказать, травма. У всех случается.

Лючиано рассмеялся.

— В моем случае производственная травма — заноза в пальце.

— Так ведь и производства разные. Я вот как бы произвожу для мира покой и благолепие. И отсутствие мертвяков.

— Очень полезное производство. Если бывает производство с приставкой «не».

— Думаю, бывает, — серьезно сказал Хагал.

Через полчаса они уже непринужденно болтали. Лючиано знал свою слабую сторону — рот у него не закрывался. С другой стороны, это можно было считать и положительным качеством, Лючиано умел располагать к себе. Когда он устроился учеником к резчику по дереву, именно это угнетало его больше всего — то, что во время работы не поговоришь. Но превращать кусок мертвого дерева в красивую вещь гораздо интереснее, чем продавать. Как ему, предлагал мастер.

Вот Хагалу, по всей видимости, для душевного комфорта такое количество слов не требовалось Говорил он мало, но как-то значительно. Чувствовалось, что за скупыми фразами прячется работа ума. Даже если в этот момент Хагал травил анекдоты.

— Едут в одном вагоне маги Света и маги Разума. Маги Света купили билеты на каждого, маги Разума один на десятерых…

— Ушел муж на работу, а жена…

— Пришла к некроманту смерть, он ей и говорит…

Спать легли рано. Хагал вдруг вспомнил, что ему прописан покой, и через десять минут уже мирно спал. Лючиано выключил свет и долго смотрел в окно. Ни одного огонька. Только кое-где освещенные неровным светом луны руины. Он зевнул и подумал о том, что для таких вот случаев стоит изобрести радиокристалл, передачи с которого слышны только одному человеку. Когда кто-то рядом спит, а скучно невероятно…

Лючиано тоже лег, убаюканный мерным движением. Снился ему Герайн, совсем юный, в своей форменной мантии. Он стоял на каком-то лугу и прижимал к груди охапку ярких осенних листьев.

***

Чужие слова лезли в голову, одно за другим. Стоило чуть-чуть расслабиться, и сознание Герайна уплывало. Покачиваясь на успокаивающих волнах Бездны. Перемещалось в другую плоскость, внутрь собственной черепной коробки, где он, Герайн, был лишь тенью. Распластанной на внутренней стороне черепа, а его мысли — юркими сколопендрами, каждая, наверно, метра два в длину. Они появлялись и исчезали в окнах пустых глазниц. А под ногами шуршали опавшие листья.

Герайн тряхнул головой, растрепал волосы. Здесь нельзя расслабляться, нельзя! Иначе Бездна поглотит то, что от него осталось. Бездна без дна… Он станет пищей для твари, желающей воплощения. Он чувствует ее голодный взгляд. А может и не стоит сопротивляться? Разве быть ничем не лучше, чем быть запертым здесь кем-то… чем-то?

— Мы скользим по жизни в облаке внимания, — опять чьи-то чужие, сухие, безжизненные мысли. — Внимание определяет то, что выделить из массы звуков, красок, мыслей, впечатлений, встречающихся нам на пути. Как? Путём сортировки по принципу: может быть — не может быть. Таким образом, в программу жизни включается механизм веры. Кто из нас не верит в смерть? А смерть верит ли в нас?

Как, оказывается, Герайн был начитан… Он не помнил и половины всей этой философской галиматьи, которой кормил его теперь воспаленный мозг.

— Всё дело в том, что мы, подобно детям, разбирая мир на отдельные пазлы, мним, что вот мы соединим все составляющие части, и получим желанное Единство. Но это ошибочное представление. Мало того, что есть влияние наблюдателя, открытое магами Разума уже давно…

Да, да, это он помнит. Влияние наблюдателя… То, что мы называем реальностью, — это мягкая, податливая и пластичная субстанция. Подвластная любым изменениям и с готовностью подстраивающаяся под наши чаяния и убеждения. Герайн хмыкнул. А ему вот не подчиняется… Больше не подчиняется. Только сколопендры снуют по выбеленным костям черепа. Бедные сколопендры. Мозг съеден, им нечем питаться. Черные, жирные сколопендры. Пока они сыты.

Герайн вспомнил свои мучился над учебниками. Он делал бесконечные задания, позволяющие расширять сознание, управлять собой и миром в мелочах. Тогда в мелочах… Поначалу каждое задание кажется бредом. «Представьте себя в форме овала, а затем поместите в треугольник». Что это, о чем? Но это единственный способ заставить свое сознание вылететь из тела, как пробку из бутылки. Герайн жаловался, не всерьёз конечно, отцу на задания для идиотов. Отец говорил:

— Хорошенько поешь и ложись спать. Чтобы во всем разобраться, надо хорошо кушать и спать.

Герайн слушался, ложился на нижнюю полку двухэтажной кровати — на семилетие Лучик отвоевал себе право спать наверху — и под воспаленными веками вновь и вновь овалы помещали себя в треугольники. А мир превращался в огромный музыкальный инструмент, где каждая малая частица — струна. Пальцы подрагивали от желания сыграть на этих струнах. Но когда Герайн просыпался, это ощущение уходило.

Везет же светлым и темным, думал он, лениво пиная кожаный мяч в обществе Лучика. Им для совершения магии нужно раскачивать не разум, а эмоции. Магам Света вообще нет нужды слишком сильно приближаться к Бездне, а некроманты приходят сюда, следуя по дорогам предсмертного ужаса. Как твари, только наоборот…

Но однажды он прорвался сквозь эти бессмысленные задания, поднял голову от учебника и поразился хрустальной хрупкости мира вокруг. Его логичности, гармоничности, тому, как одно действие рождает другое, тому как…

— Как красиво… — шепнул он и поразился тому, как пошло и неуместно звучат эти слова сейчас. Ни на одном языке не было слов, способных объять, выразить это необъятное. Недаром маги говорят: «Объясняя — лишаем смысла». Каждый маг проходит путь открытия силы сам по себе. Следы идущих впереди так легко заносит песком. Одно спасает — знание, что этим путем уже ходили…

Через неделю Герайн сдал вступительные экзамены. Разумеется, блестяще. Его сразу перевели на второй курс — оказалось, что весь первый год студенты именно этим и занимаются — пытаются увидеть мир во всем своем многообразии и красоте посредством магических практик. А если повезет — еще и найти свое место в нем. Тогда он своего места не увидел. Потом, позже, на четвертом курсе, когда скопленные отцом деньги начали таять, один из преподавателей предложил вступить в орден Разума. И Герайн согласился. Учебу ему оплатили, выдавали стипендию. И ждали, конечно ждали, ответного хода — возвращения на родину, в Астурию. Никто не делает благодеяний просто так.

Да он и сам этого желал. Конечно, теперь перед ним открывались заманчивые перспективы — магов такого уровня вне орденов было мало. Он мог бы заниматься чем угодно: охраной, сотрудничеством с полицией, искусством, прикладной магией… Везде у него не было бы отбоя от заказчиков.

Но Герайн вернулся домой. На свое место. И знал, что поступил правильно. Даже теперь.

— Знаешь, как я тебя люблю? — спросил Лучик, семилетний мальчик, стоящий так близко к Герайну и так от далеко от него, на самом горизонте. Ноги его утопали в серебристой траве. Черная жирная тень колыхалась за спиной, иногда приподнимаясь.

Герайн молчал, наблюдая потуги твари выглядеть человеком. Потом сказал:

— Так же сильно, как я тебя, Лучик.

Глава 4

Лючиано проснулся от собственного храпа — он замерз под тонким казенным одеялом, заложило нос. Астурия гораздо севернее Винетты, здесь холоднее. Из форточки немилосердно дуло. Он повернулся на бок, пытаясь устроиться в такт движению поезда, скользнул взглядом по спящему Хагалу и подскочил, чуть не ударившись головой о верхнюю койку.

В неверном свете луны уродливая тень, склонившаяся над Хагалом, казалась скорее нелепой, чем страшной. По крайней мере, до того момента, пока мозг Лючиано не проснулся. Тень повернула голову в сторону Лючиано, прошамкала так, что он едва понял:

— Он убил Энни. Мою дочь. Мою послушную дочь. Мою хорошую девочку.

Хагал, кажется, не дышал. Лючиано цветисто выругался. Вначале на виннетском, потом на астурийском. Герайн говорил, что ругательства могут отпугнуть нечисть и нежить. Что следует сменить эмоции — страх на злость. Лишиться привлекательного запаха жертвы. Шутил он или нет, пойди пойми.

Потом Хагал одним движением сел и схватил нависшую над ним тень. Та захрипела, вырываясь. А глаза у Хагала светились в темноте...

— Вырвались из-под надзора, миссис Бейли? — спросил он хриплым со сна голосом.

— Ты убил мою Энни! — отвечала тень. — Убил! Убил!

— Вольно же обвинять в своих ошибках всех вокруг, кроме себя, — ответил Хагал, щелкая пальцами свободной руки и зажигая висящий под потолком осветительный шар. Мертвенный, голубоватый свет залил крошечное помещение. Тень на поверку оказалась немолодой растрепанной женщиной. Вовсе не страшной. На всякий случай Лючиано еще раз заковыристо выругался. Отвел душу. Хагал, все так же держа женщину за шею, сел, поудобнее устраиваясь, попросил:

— Лючиано, позовите проводника, пожалуйста. Пусть он приведет сюда этих горе-сопроводителей леди Бейли.

Лючиано кивнул, нашарил сброшенные туфли, отворил дверь купе. Поезд резко дернулся и остановился.

— Это еще что такое... — начал Хагал и осекся. Женщина, которую он все еще держал, вывернулась из хватки, по-видимому, укусив его за запястье, и бросилась к открытой купейной двери. Несмотря на то, что была она маленькой и сухонькой, сил ей вполне хватило на то, чтобы сбить Лючиано с ног и, перепрыгнув его, помчаться по коридору.

Хагал вылетел из купе за ней, запнулся о растянувшегося на полу Лючиано, упал, ударился носом, коротко рыкнул и подскочил. Из остальных купе начали выглядывать пассажиры.

— Это возмутительно! — кричал один из пассажиров. — Мы платим такие деньги!

— Да они пьяны!

— Высадить их, и дело с концом...

Хагал достал из кармана мятых брюк эмблему некромантов — черное солнце, на серебряной цепочке.

— Всем оставаться на местах, — хорошо поставленным командным голосом крикнул он. — Вы мешаете обезвреживанию мага - преступника.

И под нос шепнул так, что услышал только стоящий рядом Лючиано:

— Вот старая карга. Куснула от всей души...

Наконец, объявились проводники, помогли разогнать пассажиров по купе. Лючиано сделал вид, что он в курсе всего происходящего и вообще наипервейший помощник Хагала. Некромант на него внимания не обращал.

— Обыскать поезд, — сказал он. — Далеко она не уйдет.

И его послушались. И проводники, и усатый вагонный стражник в кителе поверх халата и блестящей каске. Хагал хотел, кажется, сотворить какое-то заклинание, но вдруг зашипел, схватившись за плечо. Откуда-то вынырнули двое магов в зеленых мантиях, один из них бросился к нему.

— Вам нельзя напрягаться, господин Хагал! То, что вы отвоевали право ехать в Дом без сопровождения, не значит, что...

— Вы формально уже наш пациент, - второй маг положил руку на плечо некроманта, и, кажется, сумел ему помочь. Хагал перестал кривиться и морщиться. — Мы несем за вас ответственность.

— Хороши ответственные лица, - огрызнулся Хагал скидывая руку с плеча. — Не ваша ли подопечная меня только что чуть не убила?

Маги в зеленом смешались.

— Помогайте теперь свою потеряшку искать.

Они двинулись вперед по вагону, Лючиано за ними. Хагал искоса взглянул.

— Все маги — сумасшедшие. И сумасшествие делает нас сильнее. Ненадолго, пока не убьют. Когда оно под контролем — все в порядке. Когда нет — получаются вот такие вот... как госпожа Бейли. Между прочим — троюродная племянница магистра ордена Света, лорда Элмириона. Ему в родне некроманты ни к чему. Брезгуют... Мы ведь почти что могильщики.

Они шли из вагона в вагон. Впереди один маг в зеленом, потом Хагал, вооружённый кинжалом, клинок которого едва заметно светился. Потом Лючиано, трепетавший от восторга, что удалось нечаянно-негаданно поучаствовать в таком приключении. За ним испуганно озирающийся второй маг в зелёном.

Хагал остановился, сделал знак замолчать. Из вагона, который находился впереди, слышался невнятный шум. Чей-то смех, звук, похожий, пробку выскочившую из бутылки игристого вина.

— Впереди вагон-ресторан, — сообщил маг в зеленом, стоящий позади Лючиано.

— Старушка празднует побег? — неловко пошутил маг, идущий первым.

Шутка вышла несмешная, но Лючиано почувствовал, как невольно губы разъезжаются в ухмылке. И маги, все трое, тоже усмехались. Пока не услышали крик. Душераздирающий, и чем дальше, тем меньше похожий на человеческий.

Всё помчались вперёд. Хагал остановился, ударил пяткой по ближайшей двери пустого купе, неведомым образом открыл. Схватив Лючиано за ворот рубашки, втолкнул его внутрь и сказал:

— Сиди и не высовывайся. Не хватало еще притащить твоему брату твой труп. Ему и так несладко.

В купе заглянул один из магов в зеленом, вежливо улыбнулся:

— Вы поспите чуть-чуть...

Лючиано почувствовал, как тяжелеют веки. Бросил взгляд, за окном понемногу светело. И тут сон сняло как рукой: госпожа Бейли, свесившись, вероятно, с крыши, смотрела и улыбалась. У нее были редкие, слишком крупные для человека зубы, глаза-щелочки и длинная жидкая косица.

— Там, — проговорил Лючиано и вытянул вперед дрожащую руку.

Хагал рванул к окну. Заскрипел и, кажется, треснул под тяжелой ногой некроманта откидной столик.

Он не раздумывая разбил стекло, чуть было не застрял в окне, изодрал рубашку, но все же выбрался. Маги в зеленом топтались в коридоре, что-то кому-то объясняя. А Лючиано снова страшно хотелось спать. И он уснул, успев перед этим подумать, что это нечестно со стороны магов, вот так погружать его в сон. Ему снова приснился Герайн.

***

В виннетской академии магии готовили кого угодно, только не магов, пришел выводу Герайн, едва войдя в ряды послушников ордена Разума. Их обучали в семинарии, одной на два ордена, Тьмы и Разума, носившей романтичное название Дом Снов. Старинное здание на пересечении двух улиц: Звездной и Снов, давшей семинарии название. На первой же лекции им заявили, что таких, как они, ученых-академиков, легче убить, чем переучить. Но сейчас каждый одаренный на счету, и поэтомунаставники постараются.

— Вот снобы, — восхитился тогда сосед Герайна по столу.

Герайн был с ним, конечно, согласен, но... Он и сам чувствовал себя там кем угодно, но только не магом. Он стал бы мастером Разума, крепко стоящим на своих двоих, хорошо зарабатывающим и видящим в магии лишь инструмент. Может, так и лучше, но Герайну претил такой подход. Он чувствовал, что магия — это нечто гораздо более сложное, чем законы материальной стороны мира.

На следующей лекции преподавателл обрадовал послушников тем, что его дисциплина теория магии — совершенно бессмысленна. Он сидел на краю стола и беззаботно болтал ногами:

— Теория магии, как известно, является сборищем бессмысленных ответов на нерешаемые вопросы.

И как тут учиться, скажите на милость?! Те, кто не выдерживал, уходили из послушников, в ремесленную магию молодых государств, возникших после развала Астурийской империи. Маги-ремесленники тоже были нужны как воздух. Особенно теперь, когда семимильными шагами начала развиваться механика. Когда заполнявшая кристаллы магия, стала топливом для причудливых машин. Теперь не было нужды становиться магом, понемногу отказываясь от человеческого в себе. Чтобы не сойти достаточно сливать излишки магии в кристаллы и получая за это неплохие деньги. Можно было жить, не беспокоясь ни о чем...Пока другие воюют за тебя.

Ибо Бездна, Бездна не перестала существовать оттого, что кто-то не желал ее замечать.

Герайн, как завороженный, слушал лекции про болезни разума, которым подвержены и маги, и обычные люди, много думал о том, насколько все связано. Так связано, что и не определишь, что именно стало толчком к тому или иному психическому расстройству — сбой в организме или пронизывающий весь мир ветер из Бездны?

Герайн не мог оставаться в стороне. Не мог и не сражаться. Мать хотела для него долгой, спокойной, обеспеченной и счастливой жизни. Но он не видел смысла в таком полурастительном существовании. Ха! В полурастительном не видел, а в теперешнем, растительном? Тело отдельно, разум отдельно. Так себе веселье.

Об этом лучше не думать. Не думать! Не думать. Не то сколопендры в черепе начинают двигаться слишком быстро, это неприятно.

Однажды он почувствовал что именно переживают путники, забравшиеся на самую высокую вершину из тех, что могли себе представить. И сквозь трепет и невообразимый восторг, едва переведя дух, обнаружили, что там, за этой вершиной, еще одна. В два раза выше. В ту секунду захотелось шагнуть в пропасть, вниз, ощутить краткий полет, а за ним — ничего, полный покой.

Он знал, что это одно из тех чувств, что приносят с собой ветра из Бездны, зеакомое и магам, и людям. Добрые чувства оттуда не приходили, а если и попадали под влияние Бездны, то совершенно преображались: любовь становилась похотью, вера — слепым фанатизмом, любое чувство приобретало порочную суть. Как тут определить — чудовища из Бездны его извратили, или они лишь разожгли тлеющие искры, чтобы приготовить обед из души и разума подвернувшегося им человека?

А как бы было просто — добро внутри человека, а зло приходит извне. Как это было бы хорошо. Придумать, что Бездна не только злобна и голодна, а еще и обладает волей и разумом, расставляет силки. Но нет, Бездна не более разумна, чем какое-нибудь простейшее, вроде инфузории. Огромной инфузории, реагирующей на раздражители: свет, пищу, холод, жару. Беда в том, что пищей ей служат человеческие эмоции, что она все-таки неразумна и не умеет расставлять силки осознанно. Впрочем, ничего не мешает людям скармливать ей самих себя.

Еще одна цитата выплыла на поверхность из памяти, сухими листьями царапая горло, и Герайн не стал ей противиться, сказал:

— Мы глядим в Бездну — у нас кружится голова — мы готовы умереть. Тот, кто сделает последний шаг, — тот добьется желаемого. Желаемого Бездной.

Он постоянно слышал этот пресловутый зов Бездны и, стиснув зубы, не отвечал на него. Черное солнце, как всегда в зените, морозило и обжигало одновременно. В желудке чувствовалась приятная сытость. Должно быть, там, в далеком мире материальных предметов его тело покормил с ложки какой-нибудь брат-утешитель.

Герайн представлял себе жизнь своего тела, пустоглазого, послушного воле присматривающих за ним. Подумал о том, как жалко он выглядит... Но хотел ли он смерти? Небытия? Нет, не хотел. Он хотел бороться, если не победить, то хотя бы не проиграть. Хотел существовать хотя бы так, в собственных мыслях. Возможно, глупо и недальновидно обрекать себя на долгие мучения, но это лучше, чем вечная пустота. Пусть даже тогда некому будет страдать и раздумывать, и все это не будет иметь никакого смысла.

Ха! Будто сейчас оно имеет какой-то смысл...

***

Выбравшись на крышу поезда, Мартин подумал, что зря в пылу погони сбросил куртку. Еще и плечо противно ноет. Леди Бейли никуда бежать не собиралась. Хихикала себе, свесив ноги и баюкая оторванную голову повара.

Она обернулась к Мартину, странно постаревшая и пострашневшая, сообщила:

— А Энни считает, что поезда живые.

— Очень мило, — пробормотал Мартин, сплетая пальцами ловчую сеть. Заклинание не столько боевое, сколько бытовое, зато его сложно засечь.

Леди Бейли засмеялась.

— Ты это прекрати, мальчик. В бытовой магии я шелковинку съела и не одну.

— Вы злодейка, леди Бейли, — ответил Мартин, бросая полусплетенную сеть. Она тут же расползлась, становясь тем, чем была — воздухом, росой, предутренним туманом… — Одно дело здоровым мужикам головы отрывать, а другое — есть беззащитных шелковинок.

Леди Бейли по-девически кокетливо хихикнула, поправляя локон. Пальцы Мартина сжали висевшее на цепочке черное солнце. Остро заточенные лучи были неплохим оружием на случай, если придется сражаться с живыми. Магам запрещено носить оружие, способное убить человека. не оставляя при этом следа личной магии, по которой можно отследить убийцу. Да Мартин никогда и не планировал убивать, но его учитель считал, что глупо ходить среди людей безоружным.

На его далекой родине, в Ханьской империи, в оружие обожали превращать любые предметы: веера, пояса, заколки для волос, каблуки туфель, украшения… И пользоваться этим не умел только ленивый. Искусством метания «лезвия, скрытого в руке» в данном случае, носимого на шее, Мартин более или менее овладел. И совсем недавно почти перестал об это лезвие чуть что резаться…

Метать его можно было двумя способами. Один назывался мудрёно, второй — еще мудренее. И разница состояла в том, что в первом случае лезвие во время полета вращалось, а в случае применения второго способа - нет. Лишь бы рука не подвела.

— Энни считает, что поезда живые, — повторила леди Бейли. — Что поезда — это железные драконы с большими горячими сердцами.

— Энни, вероятно, маг, — ответил Мартин. — И видела магически заряженные кристаллы, которые двигают весь этот механизм.

— А вот разума у них нет, — печально сказала леди Бейли. — И к лучшему. Зачем поезду разум.

Раз-два-три… Мартин почувствовал, что готовую для броска руку кто-то удержал. Он обернулся, почти оступился, но был пойман за запястье. Рядом стоял лорд Рейнхальд Аметистовые слезы сияли в уголках закрытых глаз его маски.

— Что вы… — голос охрип. — Что вы здесь делаете, магистр?

Он отпустил руку Мартина, опустился на колени перед обезумевшей леди Бейли, отложил подальше окровавленную голову, которую она держала в руках. Очистил запачкавшиеся в крови белые перчатки одним коротким заклинанием.

— Элен, — тихо сказал магистр. — Ты помнишь меня, девочка?

Что-то мелькнуло в ее лице. Что-что почти нормальное.

— Конечно, — сказала она, застенчиво улыбаясь. — Вы приходили ко мне сразу после войны, по настоянию дяди. Запечатали мою силу.

— Помнишь, о чем мы с тобой говорили, Элен? — все также вкрадчиво продолжал магистр.

Хагал переступил с ноги на ногу. На него не обращали внимания.

— Помнишь, о чем мы говорили, Элен?

— О вашем сыне, магистр…

— Мне жаль, что Энни мертва, — сказал он, беря неудавшуюся некромантку за руку, вынуждая ее подняться. Леди Бейли подчинилась, лицо ее разгладилось, почти перестав быть уродливой маской.

— Энни мертва? — спросила она удивленно. — Вы были на дне ее имянаречения, помните?

Магистр привлек ее к себе, прижал к груди.

— Все будет хорошо, Элен. Однажды ты встретишься с ней…

— В доме на берегу моря? Там, где всегда осень?

Голос магистра звучал глухо.

— Да, Элен. Энни будет ждать тебя…

Леди Бейли затрясло. Она заплакала, вцепилась пальцами в рукава робы магистра. С его головы соскользнул капюшон, длинные, густые, серебряные волосы рассыпались по плечам. Они тускло светились. Такое бывает с очень сильными магами — когда магия уже не умещается в бренном человеческом теле, ищет выхода. Плач леди Бейли сменился хихиканьем, от которого одновременно вздрогнули и Мартин, и лорд Рейнхальд.

Она оттолкнула от себя магистра.

— Старый дурак! Ты думал, мне нужно твое притворное милосердие?

Она вывернулась. Легко, словно ничего не весила, спрыгнула с крыши вагона. Магистр бросился за ней. Мартин на мгновение помедлил. Голова повара неистово вращала глазами. Он упокоил то, что осталось от бедняги. С крыши вагона Мартин спрыгнул с меньшим изяществом, чем магистр, чья серая роба мелькала неподалеку.

Он крепко держал беглянку за плечи.

— Где ты всего этого нахваталась, ответь, во имя Хозяина и Хозяйки?

Она рассмеялась.

— Ты думаешь, что схоронил всех своих врагов, магистр? Есть те, кто не простит тебе ни мира, который ты строишь на костях, ни смерти тех, кого ты предал. Проклятый…

— Проклятый принес себя в жертву, глупая женщина! Он был согласен с тем, что я делаю. Кто дал тебе знания? Это сектанты? Ждущие? Отвечай!

Леди Бейли молчала. А потом заговорила без всяких ужимок и хихиканий.

— Энни любила поезда. Говорила, что они живые. Она видела, как бежит по трубкам магия и оживляет поезд, да?

— Я не знаю, — устало ответил магистр.

— Вы похожи на механизм, лорд Рейнхальд. Вы так же бездушны. Что произойдет, когда в вас кончится заряд?

— Вероятно, я упаду и умру на месте, — ответил он. — Но это произойдет не раньше, чем я перестану быть нужным своей стране.

— Убейте меня, лорд Рейнхальд, прошу вас. Я все равно ничего не скажу.

Он покачал головой.

— Нет, Элен, нет. Ты будешь жить. Жизнь лучше смерти.

— Любая?

— Любая.

— Мне говорили, вы убили Проклятого…

— Нет, — ответил лорд Рейнхальд, и Элен Бейли обмякла в его руках. — Я его не убивал.

Он обернулся, крикнул:

— Хагал! Дело принимает скверный оборот. Я ухожу. Меня здесь не было вовсе. Преступницу поймали вы.

Мартин коротко поклонился.

— Мне надо спешить, — сказал магистр, возвращаясь к поезду.

— Простите, — окликнул его Мартин, закинув тело леди на плечо. — Не могу понять, как вы здесь оказались, мой лорд?

— Я пришел Бездной. И уйду так же.

— Я думал, — начал было Мартин, стыдясь своего невежества, — что прохода для идти через Бездну, нужна специальная подготовка.

— Я достаточно силен, чтобы не нуждаться в дополнительной стимуляции. Впрочем, — магистр поднял голову, глядя на вагон, к которому они подошли. — Переходить из одного состояния в другое достаточно удобно на скорости.

Он отступил на пару шагов назад легко, по-кошачьи пружинисто, вспрыгнул на крышу вагона. Только шелковая роба взметнулась и легла аккуратными складками. Хагал заметил, что магистр все это время был босиком.

— Господин Хагал! — бросились к нему целители в зеленых мантиях. Очень вовремя, плечо под тяжестью леди Бейли принялось ныть.

Когда он обернулся, магистра видно уже не было.

Глава 5

Женщина шла по ухоженной дорожке, ведущей к главному корпусу Дома Слёз. День только начался, светило солнце, пели птицы, но хрупкая фигурка в потрепанной, местами грязной мантии, торопливо шагающая через огромный пустой парк, была словно полускрыта тенью. Следом за женщиной невысоко, чтобы только не примять травы, летел огромный, окованный железом сундук. И то, что было внутри него, желало выбраться наружу.

Поднялась на крыльцо, рядом тяжело опустился сундук, смахнула тыльной стороной ладони пот со лба, поправила посеревшую повязку на левом глазу. Спросила:

— Есть кто живой?

За ее спиной засмеялись:

— Здесь, в Доме Слёз? Лишь живые мертвецы. Одни из них честно лежат в земле и удобряют почву, другие — притворяются, что всё еще живы.

Женщина сказала:

— Мне всё равно. — Рукой указала на ящик. — Здесь лежит младенец. Не живой, но и не мертвый. Магистр приказал привезти его сюда.

— И что с ним следует сделать? — спросили за ее спиной.

Она устало развела руками.

— Понятия не имею. Предполагается, что здесь лечебница. Вероятно, вы должны его лечить.

— Лечить от смерти?

— Мне все равно, вылечите вы его или нет, — сказала и ушла. Может быть, она бросила прощальный взгляд на оставленный сундук, а может, нет… А может, все было совсем по-другому

Не было тогда главного корпуса с высоким крыльцом. Новых пациентов принимали во времянке у ворот, там, где теперь клумба в виде павлина с роскошным хвостом из цветов. И никто не смеялся за спиной женщины с сундуком, ведь Мертвеца, главного шутника Дома Слёз, тогда еще не существовало. И, может быть, у женщины тогда оба глаза были на месте.

А вот сундук был точно. И младенец, не мертвый и не живой, был в нем тоже. Первые несколько лет лекари не знали, что с ним делать, потом после долгих попыток смогли довести его тело и разум до состояния более или менее взрослого человека. Он был невысок, не особенно приятен лицом, и с живым человеком его можно было спутать разве что в полной темноте, но зато он не бросался на людей, не нуждался в утолении голода ни плотью, ни кровью, ни магией. Имени у него не было, только прозвище — Мертвец.

Иногда его навещала та одноглазая женщина, мастер Игла из магического ордена Тьмы. Поговаривали, что когда-то она была невероятно красива. И даже сейчас отголоски этой редкостной красоты угадывались в исполосованном шрамами лице. В ее чертах Мертвец видел отражение своих, как в пыльном и кривом зеркале. Мастер Игла приносила ему собственноручно приготовленные сладости. На каждом печенье Мертвец, благодаря своим обостренным чувствам, видел отпечатки ее рук, а на ее руках — остатки муки, имбиря и меда. И хотя вся человеческая пища была для него не слаще комка глины, это печенье он ел. Ел и давился под обиженным, злым и раздраженным взглядом своей гостьи.

И в тот день она тоже пришла, как всегда, раздраженная и срывающая свое раздражение на нем. И, как всегда, Мертвец вскочил ей навстречу, роняя на пол гадальные карты — свое новое увлечение. Как всегда, мастер Игла сказала:

— Магистр Рейнхальд приказал навестить тебя.

И он, как всегда, ответил:

— Я рад вас видеть, мастер. Право, не стоило утруждаться. — И не удержался от шпильки: — Я поблагодарю магистра за заботу в следующем письме.

Она прошлась по комнате, оглядывая большое, полупустое помещение — нечто среднее между кабинетом и библиотекой. На стенах акварели — предпоследнее увлечение Мертвеца. Много шкафов с книгами, стол, стулья, узкий диван, пушистый ковер на полу. И никакой кровати. Мертвецу она была без надобности, а читать он предпочитал, растянувшись на ковре. Мастер Игла раздраженно спросила:

— Твой брат-утешитель сказал, что ты подал документы в университет? Опять?

— А что мне еще делать, мастер? — ответил Мертвец, с некрасивым удовольствием наблюдая, как она дернулась, услышав это обращение из его уст. — Стоять в углу и покрываться пылью?

Мастер подошла к окну, оперлась руками в перчатках о низкий подоконник.

— Здесь исполняют любые прихоти пациентов, это правда, — сквозь зубы ответила она. — Но большинство из них воевали, получили свои болезни не просто так, пострадали от…

— А я разве не пострадал? — удивился Мертвец. — Если бы не война, я родился бы нормальным.

Мастер не дала ему договорить, со всей силы ударила кулаком по подоконнику, так, что зазвенели стекла.

— Если бы не война, тебя, отродье, и вовсе бы не существовало, — она сорвалась на крик, и в крике этом были слышны злые слезы.

В дверь тут же постучали.

— Войдите, — пригласил Мертвец.

На пороге стоял брат-утешитель, приставленный к Мертвецу, и растерянно улыбался. Он был молод и ревностно относился к своим обязанностям, утешал и развлекал Мертвеца и двух других своих подопечных, как мог.

— Мы не ругаемся, — уверил его Мертвец. — А если и так, я не сахарный, не растаю.

Брат-утешитель продолжал топтаться на пороге.

— Госпожа… мастер… — наконец промямлил он. — Можно вас на два слова?

Мастер Игла повернулась к нему, произнесла ледяным тоном:

— Что случилось?

Брат-утешитель разыграл целую пантомиму: слишком заметно подмигнул, скосил глаза в сторону Мертвеца и шепнул:

— Такие новости… не при нем. Я должен охранять его покой.

— Я всегда говорила, — поджала губы мастер, — что ставить всех здесь живущих в одинаково привилегированное положение — несусветная глупость. Но у магистра слишком доброе сердце. Что случилось, говорите? Он не сахарный, не растает.

Мертвец усмехнулся, услышав из ее уст собственное выражение. У брата-утешителя новость была готова сорваться с языка и легко сорвалась:

— Около получаса назад… одного из пациентов, мастера Тристана из ордена Грозы… нашли мертвым…

— Когда его видели в последний раз живым? — тут же спросила мастер, стремительно подходя, почти подбегая к брату-утешителю.

— После завтрака…

Мастер качнула головой.

— Значит, у этого алиби, я уже была здесь. Хорошо.

И ушла, даже не кивнув на прощание. К тому времени, как Мертвец пришел на берег озера, труп уже унесли. У мастера Тристана была хорошая смерть, очень хорошая. Его тело обнаружили на берегу озера, куда он каждый день ходил кормить уток. На скамейке под магической сливой, цветущей круглый год и никогда не приносящей плодов. Он улыбался, умирая, так сказал Мертвецу приятель из ордена Разума. Улыбался, будто обрел свободу. И никто в Доме Слез не плакал. Мастеру Тристану завидовали. Никто не плакал, кроме его ручного зверька, шелковинки, его верного компаньона. Он к следующему утру околел.

Вечером Мастер Игла заглянула к Мертвецу. От нее пахло магией Тьмы и соприкосновением с Гранью мертвых, с долиной теней. Должно быть, она допрашивала труп.

— Ради Хозяина и Хозяйки, — сказала она, снимая и надевая перчатку на руку. — Ни во что не вмешивайся.

— Хорошо, — ответил Мертвец.

Мастер Игла постояла какое-то время молча, глядя сквозь Мертвеца, потом добавила каким-то другим, незнакомым тоном:

— Ешь печенье и ни о чем не беспокойся.

— Хорошо, — повторил Мертвец.

Игла покачала головой и вышла из комнаты. Мертвец слушал, как шелестит ее мантия и цокают подкованные каблуки армейских сапог. Он позвал брата-утешителя, отдал печенье ему. Зачем-то сказал:

— Когда моему телу и сознанию было лет пять, я думал, что мастер Игла приходится мне матерью.

— А теперь? — спросил брат-утешитель.

А теперь Мертвец просто это знал. Он хранил в коробке из-под красок ее вещи: носовой платок, пуговицу и приготовленное для него печенье, отвратительное на вкус, но такое ароматное.

В ту ночь весь Дом Слез спал крепче обычного. Спали под действием успокаивающих чар даже самые буйные пациенты, те из них, кто давно потерялся в лабиринтах своего разума. Спали и те, кто был в ясном сознании, но для кого жизнь в этом гнилом месте, лишенном естественного течения магии, была мучительна. Спали целители, удивительные люди, настоящие подвижники магической науки, которые действительно пытались облегчить жизнь обитателям Дома Слез. Еще бы забыть, что многие из них проводили бесчеловечные опыты во время не так давно закончившейся войны. Но не стоит о прошлом, в конце концов, благодаря тем временам они накопили знания, которые теперь позволяли если не спасать, то продлевать и делать сносной жизнь страдающих всевозможными магическими недугами. Одних калечили, других лечат…

Дом Слез спал. Его обитатели забылись в нервном сне, пытаясь хоть на время вычеркнуть, отменить сегодняшнее событие — смерть своего собрата. Первую смерть на территории Дома со времени его основания. Им ведь обещали, что здесь, за кованым забором, среди цветочных аллей и высоких дубов, им не придется страдать вовсе или лишь в малых, терпимых дозах. Их обманули, лишили последней надежды. А ведь всего за месяц до этого целители и пациенты вместе праздновали победу, неожиданную и оттого драгоценную — исцеление мистера Кайена из ордена Света. Его привезли сюда несколько лет назад, лишенного ног, рук и зрения. Из Дома Слез он ушел на своих двоих, и взгляд его был остер, как прежде, а может, и еще острее. И рука его, как и прежде, была сильна, и магия его слушалась, а ведь целители считали, что приращенные конечности и новые глаза будут работать только здесь… И вот, пожалуйста, будто в противовес этому нежданному и необъяснимому чуду в Дом Слез пришла смерть.

Наверное, это было нечестно со стороны чуда — дать надежду, а потом отобрать, но жизнь такова, где прибыло, там и убыло…

Дом Слез спал, придя в себя после сегодняшних похорон, не спал только Мертвец. Он редко спал, это действие требовало от него недюжинной силы воли, качаться на волнах сна ему скорее не нравилось. К тому же он имел отвратительную привычку проходить в чужие сны и застревать в них надолго… Мертвецу это не нравилось. Бродить ночью по Дому одному было скучно, и Мертвец жег один осветительный шар за другим, повергая кастеляна в горестные подсчеты убытков.

А еще он чувствовал, что все вокруг меняется. И ему это не нравилось.

***

Толпа, окружившая молельню, возбужденно галдела. Кто-то крикнул: «Мертвец», подбадривая его. Кто-то, наоборот, выкрикивал имя его противницы. Мертвец помахал приятелям рукой, покрепче уцепился за черепицу босыми пальцами ног. Копье, которое он держал в руках, двигалось будто само по себе, не давая нападавшей на него светлой леди ни секунды передышки. Впрочем, она в передышке и не нуждалась. Ее меч, Серебряная Рыбка, мелькал так же быстро, как и копье Мертвеца.

— Что-то ты сегодня не в форме, Ладонна, — усмехнулся он, обнажая крупные, чуть желтоватые зубы. — Еще ни разу меня не проткнула. Весь день песьеглавцу под хвост.

— Нет у меня хвоста! — тут же обижено пролаял Рик, химероидное существо на основе человека. Единственное в своем роде чудовище, как и они все, в общем-то, каждый по-своему. Один из многочисленных осколков последней войны. Мертвец шутовски ему поклонился.

— Кто там разберет, Рик, где у тебя заканчивается шерсть, а где начинается хвост.

Рик обиженно рыкнул, запустил в приятеля куриной костью, но не попал, хоть и отвлек немного.

Поединок Мертвеца и Ладонны, леди из ордена Света, привлекла под стены храма почти всех обитателей Дома Слез, тех, кто, разумеется, не скорбен разумом. А нет, мастер Герайн, к примеру, тоже тут, хотя, конечно, его привел азартный брат-утешитель, который за ним присматривает. Герайна усадили на складной стул, вручил ему бумажку — на каждой стороне написано «переверни». Мастер Герайн старается, вертит листок. Ему бы, наверное, понравилась такая шутка: все маги разума с большим прибабахом. Разумники и природники прибабах этот растят и пестуют, темные и светлые пытаются изображать из себя нормальных людей... Но больше занимаются самообманом, конечно. Это его брат-утешитель издает поддерживающие выкрики, вытирая блестящую лысину платком. Даже некоторых неходячих принесли или прикатили на каталках братья и сестры-утешители. Светлые, конечно, болеют за Ладонну, свою леди, навеки застрявшую внутри магических доспехов. Еще один осколок недавно закончившейся войны.

Пока Мертвец раздумывал, Ладонна исхитрилась и чуть было не перерубила его копье пополам. Он показал ей язык:

— Ты что-то бледна сегодня, плохо спала, дорогая?

— А ты что-то мертв сегодня! — огрызнулась Ладонна. Черепица заскрипела под ее коваными сапогами.

Мертвец усмехнулся. Его такие шутки не задевали. Он учил и себя, и других шутить над своими невзгодами, во всем видеть что-то еще помимо повода для вечного траура. Да, он был нежитью, но нежитью разумной и в перспективе полезной. Маги заставляли его скрюченное, навечно младенческое, как казалось, тело расти. Развивали и его разум. Мертвец был низок, тощ, и глаза его смотрели, не мигая, светло-серые, почти белые. Он был уродлив и гордился этим. Быть уродом среди уродов — было его девизом.

Ладонна выбила у него копье, он продул всухую. Ну и ладно. Пусть светлая порадуется. Мертвец, регулярно подслушивавший, о чем говорят целители и утешители, знал, что для леди придумали новую экзекуцию — ставший частью ее тела доспех будут спиливать. Это было все равно что вытаскивать черепаху из панциря. И черепаха ничего не имела против, несмотря на боль. Она очень хотела вернуться к нормальной жизни, к нормальному человеческому телу.

Мертвец не знал, что такое нормальность. Его домом был Дом Слез, его миром — Бездна. Он знал, что люди считают нормой: две руки, две ноги, два глаза, рост между полутора и двумя метрами, никакой шерсти, кроме волос, бровей, ресниц… Никакой жажды крови, разумеется, когтей и клыков, нечленораздельной речи и прочего, прочего, прочего. В Доме Слез отсутствием этого могли похвастаться разве что братья и сестры целители и утешители. Среди пациентов ни одного такого не встретишь.

Мертвец спрыгнул с шестиметровой высоты, мягко приземлившись на плоский, поросший мхом камень, обернулся, подбадривая Ладонну. Она тоже приготовились к прыжку. Не столь изящному, конечно, и очень громкому: доспехи гремели, кажется, даже когда она стояла неподвижно.

— Остановитесь! — выкрикнул чей-то голос. Мертвец обернулся.

О, конечно, отец Леннард, «Ленни», как его называли за глаза все знакомые Мертвецу от трех до трех сот лет включительно. А мастер Игла называла его "мой хороший". Когда думала, что никто не слышит.

Он стремительно шагал по дороге, и полы серой рясы развевались в такт шагам. Ладонна все же не удержалась на ногах из-за тяжелых доспехов и села на траву. Он удостоил светлую леди только кивком, и все внимание сосредоточил на Мертвеце.

— Вы не ушиблись? — кажется, он единственный обращался к Мертвецу на «вы».

Мертвец осклабился.

— Да меня с любой высоты ронять можно! Тем более здесь, в Доме Слез.

Отец Леннард изменился в лице.

— Не стоит... — сказал он, — ниоткуда падать, я верю вам на слово.

За его спиной два брата-утешителя поднимали с земли Ладонну. Пластины доспеха скрипели, кажется, где то заели — Ладонна не могла никак разогнуться. Настроение ее испортилось, никакая победа тут помочь не могла. Отец Леннард даже не обернулся на ее ворчание о том, что невежливо стоять в двух шагах от мучающейся дамы и не помочь ей. От Мертвеца-то, якобы, она ничего иного не ожидала, но уж сердце-то жреца должно быть полно сострадания...

Ладонна была неверующей, причем не верила она воинственно и даже агрессивно. И жрецов терпеть не могла. Особенно отца Леннарда, называла его сектантом, забивающим мозги прихожан всякой чушью. С отцом Энтони, представителем традиционной астурианской церкви Хозяина и Хозяйки, у нее был вооруженный нейтралитет. Как маг из ордена Света, она вынуждена была отдавать должное традиционным ценностям, защитницей которых являлась с точки зрения общественного мнения.

— Вы придете на службу, Мертвец? — с надеждой спросил отец Леннард, глядя в глаза.

— Приду, — ответил Мертвец, мысленно вздыхая.

Службы в храме навевали на него тоску. К отцу Леннарду на проповеди приходили в основном дамы, скорее ради его прекрасных золотистый миндалевидных глаз. А Мертвец — из сострадания, так как никто не слушал, кроме него, этих проповедей и ни о чем беднягу не спрашивал. Он же с горем пополам сумел разобраться в том, что собой являет эта новомодная вера Ждущих, возникшая в период Последней войны, лет тридцать пять назад. Кто был ее провозвестником — непонятно, наверняка он сгинул давно.

Ждущие считали, что у Хозяина и Хозяйки якобы было дитя, не имевшее собственного тела, но воплотившееся в человеке, маге, много страдавшем и страданием своим улучшающем мир, и пробуждающем в себе божественное начало. Откровенно говоря, тот еще бред — страдание ослабляет и озлобляет, а не возвышает. Или Мертвец не знает чего-то о людях...

Из кустов этого нового верования виднелись айзаканские уши, торчащие последние десять лет просто отовсюду. С их верой в то, что небесный всадник Исари оградил кровью и магией свою страну, Багру, от всего возможного зла. Раньше, до постройки Золотого тоннеля через Рассветный хребет, каждая из частей континента варилась в собственном котле. Теперь эти замкнутые в себе системы превратились в сообщающиеся сосуды. Ну и всякое лезет теперь, спасибо княгине Этери, чью голову осенила эта замечательная идея. А также астурийским олигархам, виннетским дожам и прочим толстосумам, вложившимся в этот прожект.

Шиповничек перехватила Мертвеца по дороге в столовую, возбужденно размахивая руками, выкрикнула:

— Новеньких привезли!

Мертвец остановился перед ней, засунув руки в карманы брюк, и радостно улыбался, как дурак, ждал, что она еще скажет. При виде Шиповничка на фоне сиреневых кустов у него каждый раз захватывало бы дух, нуждайся он в воздухе. Шиповничек была самой красивой девушкой в Доме, и самой, хм... человечной. Ни клешней, ни клыков, ни даже каких завалящих усиков на голове. Только манера крепко засыпать где угодно и спать неделями. С ее болезнью и было связано прозвище. Шиповничек так прозвали в честь принцессы из сказки, уснувшую на сто лет после того, как уколола палец о заколдованную темным магом колючку. В бодрствующем состоянии она всегда была полна неуемной энергии, компенсируя периоды продолжительного сна. Лучшего товарища по вылазкам и розыгрышам Мертвецу нельзя было и желать.

— Оба темные. Старуха — совершенно сумасшедшая! Будут в изоляторе держать. Второй — молодой некромант, не красавец, но ничего, интересный. На завтрак пойдешь?

Шиповничек зевнула, прикрыла рот ладошкой.

— Спать хочешь? — участливо спросил Мертвец, беря ее под руку.

Она мотнула головой, непослушные волосы тут же выбились из длинной косы-колоска, на которую сестра-утешительница Шиповничка наверняка потратила не меньше получаса.

— Вот еще! До следующего приступа не меньше трех недель. И не мечтай от меня избавиться!

Мертвец молча покачал головой. Дни без Шиповничка, когда она, побежденная болезнью, спала, он не любил. Они были полной противоположностью друг другу — ему требовалось приложить немалые усилия, чтобы уснуть, ей — чтобы проснутся. Шиповничек была очень хороша собой — длинные светлые волосы, молочно-белая кожа с легким румянцем, распахнутые навстречу миру голубые глаза. И Мертвец... да мертвец и есть — кости, обтянутые тонкой пергаментной кожей, живая иллюстрация к пляске смерти, макабрическому танцу, жанру поэтическому и изобразительному, созданному некромантами. Противоположности, говорят, притягиваются. Шиповничек и Мертвец тянулись друг к другу.

Они пошли по тенистой дорожке, рука об руку, мимо скрытых среди деревьев небольших домиков, на пять-шесть комнат. За дверьми каждого — несколько драм, приведших их жильцов сюда. И немного спокойствия — от утешителей, хранителей хрупкого душевного равновесия.

Нового пациента они встретили по дороге к столовой. Он был монументален, высок и широкоплеч, особенно на фоне своего спутника, судя по выговору — виннетца, чрезвычайно подвижного молодого человека. Высокий и массивный некромант в черном и его спутник в коричневом костюме напоминал Мертвецу иллюстрацию к сказке про медведя и бурундука. Виннетец носился вокруг, заглядывая, кажется, под каждый камень и в каждое окно, восторгаясь всему, что видел:

— Хагал, вы видели этот фонтан?

Некромант кивал, улыбаясь краем губ. Он остановился, поставил на землю саквояж и, поморщившись, растер левое плечо. От спутника некромант это движение не укрылось, хотя он как раз цокал, подзывая белку. Белка смотрела на виннетца с крайним неодобрением, людей без орехов она не любила.

— Болит? — участливо спросил он. — Я понесу вещи?

Мертвец подумал, что из этого парня вышел бы хороший утешитель — его не хочется убить на месте за назойливую заботу. И он забавный.

Некромант ответил:

— Я сам.

Виннетец тут же перевел тему.

— Жду не дождусь встречи с братом! Хагал, как вы думаете... он совсем меня не узнает?

Некромант, взявший свой саквояж в руки, пошел по дорожке вперед. Он прошел мимо Мертвеца и Шиповничка, окинув их равнодушно-приветливым взглядом. Мертвец восхитился его выдержкой — обычно новички реагировали на его внешность нежити довольно нервно. Кажется, он только едва слышно шепнул: «Мертвец».

— Добрый день, уважаемые! — расплылся в улыбке виннетец, снимая с головы плоскую соломенную шляпу с короткими полями и обнажая светлые кудри. — Мы правильно идем к столовой? Мой друг голоден.

Некромант посмотрел на своего спутника с удивлением. Тот пожал плечами:

— Вы не завтракали. А что вам твердил лекарь? Вам следует правильно питаться и отдыхать.

Шиповничек радостно указала дорогу, они пропустили гостей вперед, а сами пошли следом. Некромант сказал несколько ядовито:

— Благодарю за заботу. Вы не забыли, Висконти, что вы не мой брат-утешитель?

Виннетец рассмеялся.

— Простите великодушно, Хагал. Я, благодаря тому, что пристал к вам, как репей, попал на территорию Дома на несколько часов раньше... — Он понизил голос до шепота, но Мертвецу такие мелочи никогда не мешали подслушивать. — Откровенно говоря, когда я встречусь с Герайном... мне понадобится ваша поддержка, дружище. Стыдно в таком сознаваться, но я боюсь...

Шиповничек ткнула Мертвеца в ребра.

— О чем они шепчутся?

— Виннетец приехал к мастеру Герайну.

Шиповничек присвистнула.

— Прежде его не навещали.

— Не думаю, чтобы он хотел, чтоб его видели в таком состоянии.

Девушка погрустнела.

— Мама плачет, когда навещает меня. Хотя ей-то чего плакать. Я жива, способна отвечать ей, читать ее письма, шутить и обнимать.... Просто живу далеко от нее. Но разве я не съехала бы в иное место, став взрослой? Можно представить, что я переехала, и теперь просто страшная домоседка!

Мертвецу нечего было сказать. Они дошли, наконец, до столовой, некромант поставил свой саквояж на крыльцо. В дверях виннетец остановился как вкопанный. Потом обернулся к некроманту, сиплым шепотом сказал:

— Я его вижу, Хагал, — потом отвернулся и шепнул: — Его кормят с ложки.

Некромант положил руку на его плечо.

— Это все еще ваш брат.

Они, наконец, вошли внутрь. Шиповничек скользнула вслед за ними, Мертвец переступил порог неохотно. Им замахали руками, предлагая присоединиться. Некромант опустился за пустой столик так, чтобы видеть, где сидит мастер Герайн со своим братом-утешителем.

На каждом столе — классический астурийский завтрак. Свежайший хлеб, масло, бекон и омлет, варенье и джемы трех сортов, подслащенные настои всевозможных полезных трав... Мертвецу приносят воду, ничего иное ему не лезет. Пока он лениво цедит прозрачную жидкость почти без вкуса и запаха, Шиповничек делится новостями с соседями по столу. С псоглавцем Риком и его приятелем, крайне неуклюжим парнем по прозвищу Деревяшка. Периодически его тело предпринимало попытки стать деревянной статуей. Целители с этими попытками вполне плодотворно боролись. Сидел он за столом боком, повернувшись к Шиповничку слышащим ухом и постоянно переспрашивая.

Виннетец, удостоверившись, что его приятеля некроманта накормят, направился к столу мастера Герайна. Маг послушно пережевывал попадающую в рот пищу, смотрел куда-то поверх лысой головы своего утешителя. Виннетец что-то коротко сказал, улыбаясь. Герайн повернул к нему голову. В столовой стало тихо, очень тихо — мастер никогда и ни на что не реагировал...

Его утешитель напрягся, отложил вилку, готовый как защитить своего подопечного, так и порадоваться за него. В светлых, пустых глазах Герайна что-то мелькнуло, как отсвет молнии промеж туч. Мелькнуло и пропало. Утешитель кивнул Лючиано, предлагая сесть за стол.

Он сел, взял брата за безвольно лежащую на столе руку, сказал на виннетском:

— Чего больше всего боятся маги разума, Герайн?

Мастер молчал. Потом шевельнул губами, и Мертвец прочитал по ним ответ:

— Безумия.

Завтрак продолжался. Чуда, еще одного исцеления не случилось. Все так же мастер Герайн продолжал жевать омлет, все так же пуст был его взгляд, все так же безвольно лежала его рука в руке брата. Пальцы его слегка подрагивали. Мертвец был уверен, что он ответил бы на прикосновение, если бы сумел совладать со своим телом.

***

Мертвец увлекся разговором с Риком и его приятелями и не обратил внимания на то, что Шиповничек ускользнула из столовой. Она шла напрямик, по газону, к домику, стоявшему неподалеку — там проводили свой досуг работники Дома Слез. Энтони был там, сидел за столиком у окна, склонив полуседую, коротко стриженую голову к книге, меланхолично пил остывший кофе, заедая его пончиком с повидлом. Пациенты старались сюда не заходить, давая работникам дома немного отдохнуть от бесконечного круговорота.

На мгновение Шиповничек замерла в дверях, потупив взгляд и опустив плечи, потом, встряхнулась и, придав лицу нагловатое и пробивное выражение, прошла к столику Энтони. Отодвинула тяжелый, противно скрипящий железный стул, села, положив локти на стол.

Энтони поднял на нее глаза. Светло-серые. Тоже какие-то седые. Когда она в него влюбилась? Совсем еще ребенком, года два или три назад, и сама поначалу посчитала это блажью. Кто из юных девиц не влюбляется в бывших военных? Пусть даже теперь облаченных в рясу жреца… Шиповничек не выдержала, улыбнулась. Энтони нахмурился.

— Что вам, Койра?

Он единственный звал Шиповничка ее официальным именем, записанным в документах.

— Доброго утра вам, отец Энтони, — сказала она. — Снова на «вы»? А я, может, пришла… покаяться в своих грехах.

Он раздраженно захлопнул книгу. Блеснула на черной сафьяновой обложке золотая молния, соединяющая небо и землю — символ храма Хозяина и Хозяйки.

— Не мелите чепухи, Койра! Какие еще грехи?

Шиповничек склонила голову набок, чувственно облизнула губы. Это целая наука: если быстро — будто змея воздух пробует, медленно — вульгарно, вывалить язык — еще хуже, будет похоже на Рика, псоглавца, когда ему жарко… В глазах Энтони что-то сверкнуло. Возможно, отблеск молнии с обложки молитвенника.

— Что вы себе позволяете, — прошипел он.

— Я вас люблю, — в который раз сказала Шиповничек. И в который раз он ее не услышал.

— Мне шестьдесят лет. Я в три раза старше вас, Койра… Я жрец, и должен быть образцом… образцом…

Шиповничек пересела на край стола. Энтони вцепился в свою Книгу, того и гляди останутся следы от ногтей на сафьяне.

— Вы ведете себя развязно, — наконец с раздражением сказал он. — Я не намерен это терпеть.

Он встал, задел стол локтем, зазвенела посуда, разлился кофе. Шиповничек подскочила, поскользнулась на гладком полу. В столовой — большом и гулком, лишенном всякого уюта помещении стало тихо. Энтони раздраженно оттирал промокший переплет.

— Вы маленькая негодяйка, Койра, — сказал он.

Шиповничек тряхнула длинными волосами и засмеялась.

— Ну так исправьте меня…

— Вы неисправимы.

Он оглянулся, скользя глазами по толпе завтракавших целителей и утешителей.

— В этом я тоже должен ей потакать? Может мне на ней… жениться? Или это слишком старомодно по нынешним временам, и хватит только…

Он рубанул рукой воздух. Шиповничек чувствовала, как алеют, наливаются жаром щеки и уши. Наверняка сияют сквозь светлые волосы. «Разве я прошу того или другого?» — раздраженно подумала она.

Ей просто хотелось, чтоб он знал. Целители молчали.

— Или, быть может, мне, злодею, разбивателю девичьих сердец, стоит и вовсе уйти из Дома? Чтобы на мое место взяли еще одного сектанта?

Шиповничек перестала улыбаться, тихо сказала:

— Я приду на вашу проповедь.

Жрец покачал головой.

— Она не принесет вам спасения. Ходите к своему сектанту.

Он развернулся на каблуках, демонстрируя военную выправку, хотел было хлопнуть дверью с большим стеклянным витражом, но потом передумал: сказалась привычка вести себя деликатно. Это пациентам здесь все разрешалось и прощалось.

Шиповничек нахмурилась, несколько раз сжала и разжала кулаки, сказала, ни к кому не обращаясь:

— Я все равно его люблю.

И отошла от стола, позволяя уборщику вытереть потекли кофе со стола и пола. Темно-синяя ряса Энтони была хорошо видна на фоне зелени и бревенчатых домиков. Шиповничек поспешила за ним, таясь за кустами. Растения и животные льнули к ней, чувствуя магический дар. Не окажись она проклята еще в детстве, быть ей магом-природником, и не из слабых. И была бы не первым магом в семье — ее прадед, лорд Шамс, являлся нынче старейшим из известных магов Астурии. Какое-то время даже являлся магистром, но проиграл в битве за власть, был вынужден две сотни лет просидеть в родовом особняке, зализывая раны, потом перебрался сюда, в Дом Слез. Старший брат Шиповничка был секретарем нынешнего магистра ордена Грозы, возможно, того самого, что подсидел деда. Здесь хорошо работала только целительская магия, и получить в полной мере образование у Шиповничка не вышло. Она, впрочем, и не переживала — помогать садовнику отсутствие образования отнюдь не мешало.

У розария она наткнулась на мастера Герайна, которого все так же держал за руку приехавший родственник. Это был жест ребенка, хватающегося за взрослого, как за соломинку… Но в этот раз спасения не будет. Он рассказывал что-то, заглядывая в пустые глаза, мастер Герайн стоял прямо.

— Вырезаю узоры на шкатулках для кристаллов Оринды… — донеслось до Шиповничка. — А магам, между прочим, жалованье на пятнадцать процентов подняли… А ты знаешь, меня обещали в мастера произвести, если я тебя верну на работу.

Он усмехнулся.

— Так и сказали — нам требуются маги, кристаллы пользуются спросом, но заряжать их можно только напрямую… тот, кто знаком с магами, должен помочь родному предприятию. Патриотичней надо быть.

Мастер Герайн мягко высвободил руку и отвернулся.

— Простите, — расстроено улыбаясь, сказал брат-утешитель мастера. — Он устал. И вы отдохните — в деревне очень хорошая гостиница со скидкой для родственников пациентов Дома. Отдохните тоже, посетите Трассену — это всего в часе езды отсюда. Там красиво в это время года.

— Он не реагирует на меня… — ответил устало посетитель, почесал в затылке, сдвигая шляпу-котелок на глаза.

Брат-утешитель покачал головой.

— Отчего же… на моей памяти он ни от кого не отворачивался.

Шиповничку стало стыдно подслушивать, и она, никем не замеченная, прошла мимо, ловя взглядом знакомый силуэт в темно-синем. Энтони направлялся к дому деда.

Лорд Шамс, по прозвищу Старый пень, жил в отдельном особняке. В местах скопления народа не появлялся, у него был собственный штат прислуги, повар, горничная, секретарь. Все они, как и братья-утешители, жили в Доме Слез. Это уже само по себе являлось платой за услуги, платой временем — живущие здесь не старели, время для них замирало, продолжая свой бег только за воротами. Не просто так эмблемой дома являлись песочные часы — их всегда можно перевернуть.

Решетки на окнах дедушкиного особняка представляли собой стилизованный герб ордена Грозы — древо мира, корни которого переплелись с короной. Ствол его — материальный мир, ветви и корни — то, что лежит за пределами восприятия. В ордене Грозы их называют ветвями, в ордене света — гранями, некроманты называют слоями или гранями, разумники — нитями или струнами… Но суть всего этого одна, хотя разным орденам доступны разные места в безграничной Бездне, окружающей тварный мир.

Энтони уже вошел в дом, Шиповничек вскарабкалась на абрикосовое дерево, ветви которого услужливо тянулись к окнам дедушкиного кабинета, открытым по теплому времени года. Жрец сидел спиной к окну, раздраженно постукивал по столешнице мореного дуба, дед равнодушно листал справочник. Наконец сказал, поглаживая густую бороду:

— Повлиять на нее? Все равно, что на силу природы…

Энтони усмехнулся:

— Влиять на силы природы ваша прямая обязанность, разве нет?

— Влиять? Упаси Хозяин! Природа — не свет и не тьма, и даже не разум. С силами природы можно только договариваться.

— Ну так договоритесь… Или я уйду.

Дед усмехнулся, покачал головой.

— Вы ведь понимаете, что я этого сделать не могу… По крайней мере, пока наш эксперимент не увенчается успехом.

Энтони шумно сглотнул. Он сидел перед дедом, как кролик перед удавом.

— Не считаю нужным доводить эксперимент до конца — то, каков он сейчас — это честная сделка… Они знают, на что идут. Две смерти за одно исцеление — великая, но оправданная плата. То, что предлагаете вы — бесчестье.

Дед покачал головой.

— Я не могу надеяться на слепой жребий. К тому же сегодня в дом прибыло прекрасное, молодое, сильное тело — отличное вместилище для…

Если бы Шиповничек стояла на земле, она бы подумала, что земля вот-вот уйдет из-под ног, но она висела на ветке, держась за нее руками и ногами, и не могла даже зажать себе рот, чтобы не ахнуть потрясенно.

«Две смерти за одно исцеление», — пронеслось у нее в голове. Нет, об этом лучше подумать потом, тряхнула головой Шиповничек и обратилась в слух.

— Разве для него ты не хочешь того же? — спросил дед, грозно сводя кустистые седые брови. Только глаза его, очень молодые, неуместные на покрытом морщинами лице, выражали пренебрежение и насмешку. — Не потому ли ты медлишь, не говоря ему ничего? Он ведь достаточно бесстрашен, чтобы очертя голову стать жертвой во имя чужого исцеления. Но ты ведь хочешь, чтобы он жил. Он, а не какой-нибудь незнакомый тебе маг… Разве вы с Иглой не приготовили заботливо для любимого сына другое тело? Молодое, красивое тело юного, трепетного жреца? Он ведь кажется ровесник Мертвеца…

— У него есть имя!

— И какое же? То, что выбито на камне фамильного кладбища у крепостных стен твоего замка, Энтони? Капитан республиканских регулярных войск, Энтони Бард, любитель позабавиться с пленными темными?

— Мой дом разрушен… — прошипел он. — Мой дом разрушен, мой род не отмщен. Проклятый еще заплатит за это.

— Если его отыщешь. Магистр Рейнхальд, кстати, неравнодушен к твоему мальчишке. Он любит брать под крыло чудовищ… Что Проклятый, что Мертвец… прошу прощения… Энтони-младший…

Шиповничек спустилась на подгибающихся ногах, юркнула в ближайшую тень дерева. Срочно все рассказать Мертвецу! Пока ничего не забыла и не напутала! Она замерла, вцепилась в волосы. Но дело касается Энтони… Что, если ее слова навредят ему… Он преступник? И дед тоже? Они стоят за смертями в Доме? Тело и разум приняли решение за нее. Проклятие вечного сна, которым наградил ее кто-то из дедовых недоброжелателей, тут же сбросило сдерживавшие его путы.

Она бежала назад, не разбирая дороги, но сон сморил ее у шиповникового куста.

***

Тварь, ждавшая, когда, наконец, Герайн сдастся, совершенно обнаглела. Сегодня она приняла облик повзрослевшего Лучиано, подошла так близко, как никогда не подходила. Герайн не смотрел на нее, отворачивался, не слушал несвязные бредни об Оринде, о шкатулках, о жаловании магам. Слова были шелестом, шумом ветра, прикосновения — болезненно холодны. И все же… все же было что-то в этом притягательное, родное, настоящее, будто солнечный луч скользил по щеке, пробивался сквозь плотно сомкнутые веки. Герайн испытал смутный страх и муторную слабость, и сожаление, когда призрачная рука, сжимавшая его ладонь, исчезла. Он сел на серые листья, которыми становились его слова, прикрыл было глаза, но чьи-то настойчивые руки повлекли его вперед, усадили на что-то твердое, вероятно, скамью. Герайн поднял руку, наткнулся вдруг на плечо, провел рукой выше, ощупал мясистый нос, пухлые щеки…

И отдернул руку со страхом и недоверием, вдруг осознавая, что стена меж ним и тварным миром утончилась после того, как тварь прикоснулась к нему.

— Сколько лет? — спросил он странным ломким голосом, и впервые слова не упали к его ногам серыми, ломкими листьями. — Сколько лет я здесь?

Ответа он не услышал. Только что-то похожее на шум воды в мелкой горной реке. А потом он снова остался один на один со своим внутренним миром. И голодными глазами твари, следившей за ним все так же издалека.

***

Мертвец встретил новичка у жилых домов. Судя по всему, они будут соседями. Возможно даже один брат-утешитель будет следить за тем, чтобы они оба не свихнулись и не впали в уныние. Он подкрался со спины, неслышно. Проникновенно шепнул на ухо:

— Не знаете, чем заняться?

Некромант даже не вздрогнул. Отлично! С ним можно иметь дело.

Мертвец представился, протянул сухую руку. Его новый знакомый ответил, не выказывая ни страха, ни брезгливости.

— Мартин Хагал, подмастерье, орден Тьмы.

— Сейчас вам нечего делать, подмастерье. Как минимум до обеда вас трогать не будут. Не желаете прогуляться? Я, говорят, хороший сопровождающий и собеседник остроумный.

Некромант хмыкнул.

— Целители здесь не спешат встретить нового пациента.

— Вы в Доме Слез, господин Хагал. Время над вами больше не властно. Вам некуда спешить.

— Звучит весьма пугающе. В таком случае почту за честь воспользоваться вашим предложением.

Они пошли рядом. Хагал оглядывался, цепко, но без агрессии.

— Как вы относитесь к богам, господин Хагал?

— Я человек, — хмыкнул он, — следовательно, никак к ним не отношусь.

Мертвец рассмеялся.

— Я это к чему, — ответил он. — У нас здесь два храма: Хозяина и Хозяйки и Ждущих.

— Ждущих? — переспросил некромант. Он стал вдруг похож на собаку какой-нибудь крупной породы, которая услышала команду: «Взять».

— Точнее, Ожидающих Прихода Дитя Небесного… — ответил Мертвец. — Жрец, отец Леннард, довольно забавный. А многим, недавно прибывшим сюда, нужны услуги жрецов.

— И чем он платит вам за привлечение паствы?

Мертвец сложил руки на груди:

— Возможностью проявлять свои таланты в стенах его храма.

Некромант улыбнулся своим мыслям.

— Что ж, отчего бы не начать знакомство с Домом со жреца? И со знакомства с вашими талантами, господин Мертвец.

Мертвец подмигнул и изящно поклонился.

— Буду счастлив и горд.

По пути к храму он успел узнать, что новичок мало что знает о Ждущих, но жаждет узнать. Мертвеца этот интерес удивил, Хагал не выглядел отчаявшимся и готовым на что угодно, лишь бы вернуть здоровье или умереть.

— Говорят, первыми ждущими были светлый маг и жрец. Еще в разгар Последней войны. Ну, время было такое, располагающее к созданию утешительных сказок.

Некромант кивнул.

— Придумали красивую историю о том, как придет спаситель, непременно маг, много страдавший, и спасет мир.

Хагал остановился.

— Проклятый.

Мертвец хлопнул в ладоши.

— А кто же еще? Самый сильный некромант в истории, и если не он настрадался, то кто? Мир спас и сгинул.

Некромант тряхнул головой.

— Так Ждущие поклоняются, — он кашлянул, — Проклятому?

— Вообразите, да! Если верить отцу Леннарду. А у него такой сумбур в голове.

— Забавно. В Доме, однако, кандидатов на роль спасителя не перечесть.

Мертвец скосил на него белесый глаз.

— А вы думаете, зачем отец Леннард здесь сидит? Паствы у него немного. Я да романтичные дамы.

— Так хорош собой?

— Просто отвратительно хорош! — с жаром ответил Мертвец и рассмеялся.

— И зачем же им Проклятый?

Мертвец пожал плечами.

— Примерно затем же, зачем и статуи Хозяина и Хозяйки. Да и вообще, Проклятый мир до конца не спас. С такими способностями и не… Не знаю…

— Озолотить бедных, накормить голодных, вылечить больных…

— Да, да, — с жаром закивал Мертвец. — Все в таком роде. И в отличие от статуй — с него можно требовать и требовать. И обвинять в лицо.

— Если уничтожить всех людей, некому будет просить.

— Невероятно некромантская логика! — обрадовался Мертвец. — Я думаю, именно потому наш с вами драгоценный магистр Рейнхальд и попросил Проклятого уйти после войны.

Некромант пожал плечами.

— Я слышал, они были друзьями.

— Если с Проклятым можно было дружить. Воображаю, как они рядом смотрелись: магистр в маске и Проклятый с изуродованным лицом. Точная иллюстрация к пословице: истина носит маску правды, а у правды нет лица.

Собеседник окинул Мертвеца долгим взглядом. Кажется, хотел что-то сказать, но промолчал. Мертвец представлял, что именно. О собственном уродстве он не забывал ни на мгновение.

Хагал почел за лучшее сменить тему. Поначалу это получалось у него неловко: он спросил о том, как кормят в Доме, но потом напал наконец на золотую жилу: обсуждение библиотеки. Когда они дошли до храма, от неловкости не осталось ни следа.

Под храм Ожидающих Прихода Дитя Небесного был отдан маленький коттедж. В одной из комнат отец Леннард спал, в двух других проводил служения.

— Посмотрите вот сюда, — широким жестом указал на расписанную стену Мертвец.Он стал так, чтобы видеть и картину, и лицо своего нового знакомого. Эту свою работу он любил больше всех остальных.

Внизу, у самого пола, горы вдалеке, а на первом плане стоят облаченные в доспехи люди с лицами мелкими, каждое с ноготь, но выписанными тщательно, и ни одно из почти трех сотен не похоже на другое. И над ними, в безбрежном небе — человеческая фигура, раскинувшая руки и крылья в открытом, расслабленном и беззащитном жесте. Будто желающая обнять весь мир. В раскрытой грудной клетке сияет бьющееся еще сердце, алая кровь стекает по рукам и ногам. Лица, скрытого волосами, похожими на пламя, почти не видно. Только узкий подбородок и едва улыбающиеся губы.

— Небесный Всадник Исари… — шепнул некромант.

— Вы знаете об этой багрийской истории? Мне кажется наши Ждущие вдохновились именно ею.

Хагал тряхнул головой.

— Я знаком… с одним айзаканским жрецом. Откуда вы… — он кивнул на картину. — Это лицо, руки, крылья?

— Я всего лишь перерисовал картину знаменитого багрийского художника. Аче из Гатены. Его кисти принадлежат портреты, кажется, всех важных людей Айзакана. И предыдущего, и нынешнего царей Багры, и гелиатской императрицы, приходящейся по матери троюродной внучкой магистру Рейнхальду, и главы тамошнего Общества магов, ректора гелиатской Академии Магии, и нынешнего халифа Камайна, Салахада Второго.

Хагал кивал, не слушая, не отрывая взгляда от картины. Мертвец был польщен.

— У меня есть альбом с репродукциями его работ. Магистр Рейнхальд подарил мне его после очередного витка моего лечения.

— Лечения?

— Да, так сразу и не скажешь, что меня лечат, — ответил Мертвец. — Это довольно неприятная процедура. Чтобы заставить мои кости расти, их периодически ломали, вставляли в специальный аппарат, стоящий из металлических кругов и спиц, протыкающих кости. Сломанные кости растягивали в разные стороны, заставляя тело регенерировать.

— Было больно?

— Скучно скорее. Боли я почти не чувствую. Но лежать без движения — настоящая мука. Магистр привозил мне разные диковинки. Зато я послужил науке — с помощью аппарата теперь лечат переломы и удлиняют руки и ноги тем, кому это нужно. Вот они-то чувствуют боль…

Некромант склонил голову к плечу, прищурился, будто что-то разглядывая над головой своего собеседника. Потом сказал:

— Вы хороший человек, Мертвец.

Он усмехнулся.

— Не человек. Так, думающая нежить. Не живи я в Доме Слез, шлялся бы по кладбищу, жрал бы людей. Ах да… не шлялся бы… я же был младенцем. Вряд ли бы кому-то пришла бы в голову мысль откармливать меня куриной кровью, чтобы я превратился в полноценную нежить. Так бы и лежал себе в гробу, орал от голода и злости до конца мира.

После этой шутки Хагал явно почувствовал себя неловко, и Мертвец подумал, что, должно быть, перегнул палку.

— Покажите свои руки, — сказал он.

Его новый знакомый сначала протянул ладони, а потом уже спросил, зачем.

— Какое-то время я увлекался гаданиями по руке, — пояснил Мертвец. — И теперь всегда узнаю, сложатся ли у меня с человеком приятельские отношения.

— Как же?

— Если руки пытаются сомкнуться на моей шее, значит дружбы не получится, — рассмеялся Мертвец. — Не всем нравятся мои шутки.

Некромант пожал плечами.

— Не беспокойтесь, Мертвец. Я легко нахожу общий язык с магами разума, а это кое-чего стоит.

Он смотрел открыто. Мертвец отвлекся на приглушенные звуки, слышимые через стену. Отец Леннард вышел из свой спальни, обо что-то споткнулся, тихо охнул. Там, в спальне, совсем недавно побывала мастер Игла. Мертвец не держал обиды — Игле, должно быть, нужен был именно такой человек рядом, тот, кого она сможет защищать, и на кого смотреть не противно. И все же, думать об отце Леннарде как о возможном отчиме было забавно.

Подошли и другие участники служения, Шиповничка среди них не было. Шумно дышал псоглавец Рик, прдавляя своим присутвием все запахи. Они прошли во вторую комнату с пустым алтарем меж двух витражных окон. На левом витраже Хозяйка, по-северному светлокосая и пышногрудая, с соколом на плече и букетом из пшеничных колосков, ветвей деревьев и диких цветов в руках. На правом витраже — Хозяин. Темноглазый и смуглый по-южному, в легких доспехах. С серпом в руках. У ног — собака. Алтарь из чёрного дерева, инкрутированный серебром, пуст. На нем горит витая свечи. Это алтарь Дитя Хозяина и Хозяйки, безликому и еще менее существующего, чем его божественные родители.

Его олицетворяет свеча. Светя другим, сгорает сам… именно с этой фразы отец Леннард начинает каждое свое служение.

Прихожане нестройным хором повторили за ним. Мертвец молча оглянулся. Отец Леннард вдохновенно продолжал. Легкий румянец ещё больше украсил лицо.

— Хозяин и Хозяйка создали людей, мужчин и женщин, чистыми и мудрыми. Сильными и прекрасными. Но выбранный ими путь исказил природу человека, и каждое новое поколение всё добавляло и добавляло в общую копилку грехи, пока, наконец, не родился некто, призванный уменьшить количество уродства и ужаса. Некто, являющий истинный облик рода человеческого.

Глаза Рика, несчастного псоглавца, горели огнём. Пожалуй, из всех обитателей Дома Слез они с Мертвецом были самыми уродливыми. Мертвец наклонился к Хагалу.

— Вы не находите, что из его уст слушать об уродстве наиболее странно?

Некромант вздрогнул, обернулся.

Мертвец украдкой следил за Хагалом. Он любил наблюдать за людьми, недавно попавшими в Дом, еще пахнущими недоступным Мертвецу миром. Еще помнящими о том, что такое быть нормальными, здоровыми. Он перенимал их жесты и мелкие безобидные привычки, ведь у него самого ничего подобного не имелось. Одно время он подражал Шиповничку, пока не поймал себя на том, что кокетливо откидывает волосы назад.

Живой человек постоянно двигается. Меняет положение, шевелит руками, совершает тысячи мелких и бессмысленных телодвижений или поправляет рукава. Единственным из знакомых Мертвецу людей, кто не воспроизводил всего этого едва заметного мельтешения, был магистр Рейнхальд. Он почти не дышал, не имел естественного запаха, но люди принимали его за своего. Причина, скорее всего, была в том, что он был очень стар и очень силен. Мертвецу всему этому приходилось учиться. Его тело не был живым, всего лишь искусной имитацией жизни. Со вполне живым разумом внутри. Совместная работа природников и разумников. Почти что голем, человекообразный артефакт. Штука весьма полезная и лишенная какой бы то ни было индивидуальности. Специально для того, чтобы не быть слишком человечным. Маги разума называли это состояние долиной ужаса. Мертвец стоял ровно в середине этой долины. Потому и шутил над тем, над чем другие не шутят. Пусть лучше раздражаются, чем боятся.

Он наклонился к Хагалу, шепнул:

— Воображаю себе мою встречу с этим несчастным сыном Земли и Зеба… «Как ты меня напугал! — На себя посмотри!»

Некромант хмыкнул.

— Вы помогаете мне смотреть на все под другим углом, — сказал он некоторое время спустя. — Я благодарен за это, Мертвец.

Глава 6

Вот на следующий день за Мартина взялись. После сытного и обильного завтрака процедуры последовали одна за другой. Он давно потерялся бы в светло-серых коридорах Большого Дома, как называли здесь главный корпус, если бы не брат-утешитель, таскавший его чуть ли не за рукав от одного кабинета к другому.

Зелёная мантия целителя невысокому мужчине без возраста не шла, она делала его мелкое лицо еще более мелким и незначительным.

— А я сюда из-за дочки попал, — говорил он на ходу, заглядывая в Мартинов скорбный лист. — Ну, погрызли её гули, тут её спасти пытались... не смогли. Я за ней смотрел, пока она в себе была, а потом, как моя Миринка того, отошла, так я другим решил помогать. Иного-то у меня ничего в этом мире и нет.

Магией брат-утешитель не владел, однако в том, что и как чувствует маг, разбирался прекрасно. Жаль, что общедоступная бытовая магия понемногу теряется. Зачем выучивать заклинания освежения воздуха, морочиться с их правильным применением, когда можно купить артефакт, поставить на полочку, и в нужный срок он всё сделает сам?

Учитель Айнир говорил, что чем дальше, тем менее самостоятельными становятся люди. Возможность перекладывать свои мелкие и крупные проблемы на механизмы и артефакты — это как с таблицей умножения: ты либо знаешь её, (молодец, всегда пригодится) либо сложные примеры считает за тебя счётный механизм. А он ведь из строя может выйти.

Мартин был не во всем согласен с учителем. В конце концов, механизмы и артефакты здорово облегчают быт. Он помнил, как счастлива была мама, получив возможность не стоять при каждой стирке, согнувшись в три погибели. Вначале она была недовольна тем, сколько денег Мартин отдал за стиральный механизм. А теперь проводит то время, что раньше проводила в душной маленькой комнате среди порошка и грязного белья, сидя с чашкой чая и наблюдая, как крутится одежда за стеклянной крышкой стиралки.

А ещё он понимал, что мастера не столько раздражает мнимая или настоящая беспомощность людей, сколько то, что сотни молодых магов, вместо того чтобы развиваться, познавать свою силу, сидят в цехах Оринды. Повторяют день за днём одно и то же действие — перекачивают свою силу в кристаллы, без которых не заработает ни самоход, ни музыкальная шкатулка, ни счётный или стиральный механизм.

Мартина между тем еще раз измерили, взвесили, проверили зрение, слух, засунули в желудок длинную трубку с чем-то, напоминающим глаз. Трубка эта передавала на сложный артефакт из четырех изобразительных кристаллов четкую и цветную картинку Мартинового желудка и его завтрака.

— И последнее на сегодня испытание, мастер, — сказал его сопровождающий. — Изучение магических волокон в напряжении и статике.

— Подмастерье, — поправил его Мартин.

Брат-утешитель всплеснул руками:

— Не примите за лесть, подмастерье Хагал, думаю, станете вы ещё мастером...

Мартин улыбнулся. Чувствовал он себя прекрасно, но магистр наказал быть подавленным и боятся лишиться силы. Изображать такое ему не хотелось. Ну, тут уж никуда не денешься.

В этой комнате стены были обшиты тонкими пластинами магически очищенного золота. Мартин чувствовал, как они на него давят. Брат-утешитель усадил его в удобное кресло, вручил какое-то питьё и, извинившись, вышел. Мартин принялся осматриваться. От зелёных мантий утешителей рябило в глазах. Кто решил, что зелёный успокаивает?

Больных, пришедших сдавать анализ, на работу магических волокон, было немного, и не все из них были магами. Мартин сморгнул, тряхнул головой. Магия, с помощью которой Небесный Всадник Исари впихнул в его голову исчерпывающие знания о Доме Слёз, работала весьма своеобразно. Над головой людей, чьи изображения были среди предоставленных Мартину на изучение документов, появлялись аккуратные свитки. Их при желании можно было открыть и узнать о человеке всё, записанное в личном деле.

Вот сидят на диване и воркуют, иначе не назовешь, два мага: темный и светлая. Лорена сен'Крайнор и Эжен син'Эриад, больше известный как Хозяин Тёмной башни. Прототип главного героя из широко известного романа, который Мартин так и не прочитал, но прослушал в пересказе Жемчужинки. Формально, но только формально, является наместником магистра ордена Тьмы в Орнеттском княжестве. На самом деле — сам себе магистр: для себя и своих учеников, единственной группы тёмных магов в княжестве. В орденскую казну взносов не платит, но и помощи не требует. Конечно, будь сейчас другие времена и другой человек во главе ордена, от син'Эриада и его учеников ничего бы не осталось. Но лорд Рейнхальд предпочитал терпеть открытое неповиновение, лишь бы делалось дело.

О проблемах со здоровьем этого мага Мартин был наслышан и теперь с удивлением узнал, что супруги приезжают не для изучения его проблем с памятью, а пытаясь зачать ребёнка.

Чуть дальше, сидя прямо на полу у дверей следующего кабинета, играли в кости мужчина и женщина. У женщины были всклокоченные короткие волосы и не хватало переднего зуба. Магом она, кажется, не была. Краткая справка над её головой гласила: словенская ведунья Яггелия. Возможно, неразбуженный маг разума. Больше двухсот лет живет у незакрывающегося разлома в Бездну, неподалеку от деревни Калиновая.

Прочитав краткую сводку о втором игроке, Мартин удивился: так вот куда пропадает каждое лето преподаватель с кафедры алхимии Виннетского магического университета! Ездит лечить свою пагубную страсть к собственноручно создаваемому самогону. А у Виннетских студентов какие только слухи не ходят. Он тоже был родом из Словенны и был стар, почти как мир — на несколько лет старше магистра Рейнхальда.

Последним пациентом был ничем не примечательный маг, сидевший с газетой напротив Мартина. Ничем не примечательным он был только на первый взгляд. Звали его мастер Кайен, и самым главным событием в его биографии являлось то, что он был одним из двух полностью исцеливших пациентов Дома Слёз. Лишенный в битве большей части лица и тела он не мог покинуть Дом Слёз на искусственно приживленных конечностях. Но он излечился неким таинственным способом. Чуть позже, после его выписки, погибли два пациента... потом ещё два.

Мастер Кайен, почувствовав взгляд, оторвался от газеты.

— Прошу прощения, — сказал Мартин, чувствуя себя неуютно. Глазел, как на рынке.

Мастер улыбнулся, протянул руку. Ничем не примечательная кисть. С круглым ожогом, напоминающим отпечаток монеты на тыльной стороне ладони. Мартин пожал руку.

— Подмастерье Хагал, к вашим услугам, — поспешил представиться он, как младший.

— Мастер Кайен, к вашим.

Мартин тоже улыбнулся, подумал о том, что с новообретёнными знаниями следует быть аккуратным. Что-то еще мелькнуло на самом краю сознания и пропало. Мастер Кайен сказал:

— Вы, должно быть, в курсе некоторых деталей моей биографии, подмастерье. И, разумеется, раз мы встретились здесь, вам, возможно, тоже требуется чудо...

Будь Мартин болен, пошел бы он на что угодно, чтобы получить исцеление? Стоит ли считать мастера Кайена подозреваемым? Мартин вздохнул. Его учили допрашивать трупы и упокаивать их, а не разгадывать загадки. Ждать трупа? Или быть, как сказал магистр, только глазами и ушами — не зря ведь той ночью он так быстро появился. Наверняка за Мартином так или иначе следят. Трупа ждать не пришлось — Мартина вызвали к целителю, чей кабинет был за ещё одной дверью.

***

В просторном полупустом помещении был свежо. Мартин подумал, что, пожалуй, кабинет великоват. И стоит обойти Большой дом вокруг, как только целители закончат свои экзекуции. Посмотреть, точно ли может в нём поместиться такое количество комнат. Изнутри целебный корпус оказался больше, чем снаружи.Смущало ещё и отсутствие окон.

За белой ширмой послышался шум воды, затем голос:

— Раздевайтесь до пояса, подмастерье Хагал, садитесь на кушетку.

— На какую кушетку? — спросил он, оглядываясь. И тут же она возникла сама по себе. Выросло из пола.

Из-за ширмы вышел, вытирая руки полотенцем, мужчина с редкой бородкой клинышком, залысинами и в блестящих очках, скрывающих глаза.

— Видели мастера Кайена?

Мартин кивнул.

— Моя работа. Отпечатки пальцев воссозданы по остаточным следам на тонком теле.

Мартин вежливо хмыкнул. Целитель понимающе кивнул.

— Конечно, слушать про других неинтересно, когда у самого беда… Давайте посмотрим, дорогой мой подмастерье, чем я могу вам помочь.

Хагал, снявший уже и мантию, и рубашку, поёжился.

Целитель провел пальцем по краям раны, что-то прошептал, очки его еще ярче заблестели.

— А теперь встаньте сюда, — велел целитель. На полу, в двух шагах, замерцало схематическое изображение следов от босых ног. Мартин послушно встал, с удивлением чувствуя, как кружится голова. Целитель, тщедушный и невысокий, мягко подхватил его под руку.

— Все в порядке. Головокружение? Не страшно. Расслабьтесь, подмастерье.

Проще сказать, чем сделать.

Перед Мартином развернулся экран. А на нем — чёткая, точная картина его магических волокон, ярких, переливающихся, пульсирующих, окутывающих тело с ног до головы.

Пульсирование постепенно стихало, краски меркли. Особенно хорошо эти перемены видны были на поврежденном, все ещё ноющем плече. Мартин протянул руку, коснулся затянувшейся раны. Фигура на экране сделала то же самое.

— Я перестану быть магом? — тихо спросил он.

Целитель взял его за руку.

— Я постараюсь сделать всё, чтобы этого не произошло, подмастерье Хагал.

Свиток над его головой зашуршал, открываясь. Мартин вздрогнул, вчитываясь в текст.

— Вы были на острове Брока, мастер? — спросил он.

Целитель отпустил его руку, снял очки, принялся протирать полой мантии.

— Если я скажу, что жалею о том времени, и о том, что я делал, я солгу.

— Вам всё равно, лечить или калечить?

— Среди тех, кто сейчас живет в доме Слез, довольно много моих бывших подопытных.

— А Проклятый?

Целитель покачал головой. Мартин читал скупые строки досье. Занимался исследованиями в сфере химерологии. Эксперимент, увенчавшийся успехом: стабильная химера на основе человеческого и собачьего организмов, псоглавец Рик.

— Проклятого я видел только раз. Когда он пришел и разрушил мою лабораторию. И тех, кто в ней был. Проклятый убил бы и подопытных, и мастеров, если бы лорд Рейнхальд не вмешался.

Целитель коснулся пальцем высокого воротника.

— Он чуть не задушил меня.

Мартин передернул плечами.

— Вероятно, за дело?

— Не ему, убийце, судить. Как вы меня узнали?

Мартин скрестил руки на груди.

— Слышал кое-что от старших товарищей.

Целитель отошел подальше, почти скрылся за ширмой:

— Если ваши убеждения не позволяют вам лечиться у меня, я могу порекомендовать других целителей, не запятнавших себя на острове Брока. Но могу добавить, что я не способен причинить вред никому в этом кабинете.

— А вне его?

— А вне его я не бываю. Это моя тюрьма. Я не могу лгать, причинять вред, покидать это место.

— Иначе?

Он снова прикоснулся к шее.

— Иначе я перестану дышать.

Мартин покачал головой.

— Я не имею никаких предубеждений. — И не удержался от вопроса: — Это Проклятый с вами сделал?

Целитель открыто улыбнулся. Морщинки лучиками разбежались к вискам.

— Он знал толк в пытках, пусть дух его обретёт покой, если сможет, конечно.

Мартин снова поёжился. Целитель, потянувшись, замер. Потом сказал:

— Я смогу вам помочь, Хагал. Благодаря опыту, который я приобрел на острове Брока. Но мне нужно время, чтобы всё подготовить.

***

От целителя Мартин вышел на негнущихся ногах, изо всех сил пытаясь представить себе, что бы чувствовал, будь он действительно болен. Лицедейство не было ему свойственно никогда. Он зажмурился, представляя себе, что никогда не увидит Маргариту. Заныли стиснутые зубы, кто-то дотронулся до его плеча. Мартин открыл глаза.

Все смотрели на него, с тайным сочувствием и явным желанием поддержать. И словенская ведунья и виннетский профессор оторвались от игральных костей. И чета син' Эриадов отвлеклась от милования на узком диванчике. Мастер Кайен протянул ему полный стакан. Мартин благодарно кивнул, выпил воду залпом.

— Что бы с вами ни случилось, подмастерье, — шепнул мастер, — это можно исправить. Доказательство перед вами.

Он дотронулся до своего лица, будто смахивая с него паутинку.

— Однако вы не делитесь с нами, столь же страждущими исцеления, тайным рецептом, — протянул сидевший на диване тёмный. Его светлая жена предупреждающе стиснула его руку.

Мастер Кайен обернулся.

— Лорд син'Эриад, — произнес он ровно. — Чтобы что-то получить, надо что-то отдать.

— К примеру, деньги? Кажется, с этого мальчика взять нечего, мастер.

— Веру, лорд син'Эриад. Веру. Вам известно такое слово?

Тёмный сделал вид, что задумался.

— Мне известно слово мошенничество. А вам, мастер Кайен?

Мастер отвернулся от Мартина, скрестил руки на груди.

— Вы меня в чём-то подозреваете?

Тёмный встал с дивана. Его супруга с напряжением следила за ними, но не вмешивалась.

— Я умею считать и думать, мастер. И слишком много здешних целителей склонны к бесчеловечным экспериментам. Я уважаю магистра Рейнхальда, но не считаю, что его благодельня так хороша, как он думает.

Магистр Рейнхальд тоже, кажется, так не думает.

— Я не был на острове Брока, и в крепости Эйли-Дан... — начал Кайен.

— А я был, — ответил лорд. — Мало что помню с тех времен, если честно...

Его супруга усмехнулась.

— Однако лечитесь здесь, — проронил мастер Кайен.

Лорд син'Эриад пожал плечами.

— Мне не претит роль подопытного кролика. Но я сам хочу им быть. Я не лишен жизни и не заперт здесь, оттого и не иду на самые отчаянные меры. Но забивать мозги другим не позволю. — Он обернулся к Мартину. — Не советую вам, молодой человек, слушать других и ждать чудес.

Мастер Кайен усмехнулся:

— Разрешите откланяться, дамы, господа...

И вышел за дверь. Брат-утешитель, судя по всему, приставлен к нему не был. Можно ли это считать привилегированным положением?

Мартин обратился к син'Эриаду.

— Лорд, простите, но из ваших слов я совершенно ничего не понял.

Лорд Син'Эриад пожал плечами.

— Что здесь понимать? Я не верю в чудеса и внезапные исцеления. Особенно если они сопровождаются смертями. Но и доказательств никаких нет. Будьте осторожны, подмастерье.

— Вы говорили что-то насчет денег...

Син'Эриад подмигнул.

— Все, и исцеленные, и погибшие, были весьма состоятельны. Кем бы ни были эти неизвестные исцелители, работают они совсем не бесплатно.

— А ваш недуг, лорд?

— Он не слишком мне мешает.

— Не стойте над нами, подмастерье, — вмешалась в разговор его супруга. — Садитесь.

Мартин послушно сел. Светлая супруга темного мага, Лорена, урожденная Сен'Крайнор, приходилась внучкой магу, отделившему маленькое княжество от большой империи, пользуясь смутой. Она была не особенно красива, но, безусловно, мила и любезна.

— Вы ведь родились после окончания последней войны, верно, подмастерье?

— Да.

— А мы родились во время неё. Росли, учились, принялись строить карьеру под вечным острием меча над головой, и конца-края войне не видели.

— Пока не пришел Проклятый?

Супруги переглянулись.

— Да. В то время я был в плену. Сначала в Эйлин-Дане, в самом большом лагере для военнопленных. И самом ужасном. Потом на родине... — маг тряхнул головой. — По всему выходит, что Проклятый должен быть мне ровесником, чуть старше или чуть младше, быть может. Я вспоминаю всех, кто погиб и пропал без вести. Всё ещё пытаюсь понять, чьё лицо скрыто было под его шрамами.

Лорена погладила мужа по колену.

— Он мог быть самоучкой. С поздно раскрывшимся даром.

Лорд син'Эриад прикрыл на мгновение глаза, потом продолжил:

— Идея Дома Слёз — прекрасна и утопична. Это последнее желание Проклятого, мага... человека, остановившего бойню. Ему так хотелось, чтобы где-нибудь в мире было место, способное противопоставить себя этой чудовищной войне. Служить вечным о ней напоминанием.

— И конечно старый дурак Рейнхальд пошел у него на поводу. Он всегда был слишком сентиментален для некроманта, — хмыкнул подошедший к ним виннетский профессор. Ходить и говорить тихо он, кажется, не умел. Голос у него был похож на раскаты грома. — Он и так-то носился в юности с идеей о том, что смерть неестественна. А потом потерял сына. А на старости лет Рейнхальду Проклятый подвернулся, со своей силой и желанием причинять добро всем, до кого дотянется. Здесь невозможно решать, хочешь ли ты жить или нет.

Он хмыкнул, почесал бороду, добавил:

— Любая жизнь бесценна. Любая жизнь лучше смерти.

Мартин вздрогнул. Именно так сказал магистр сумасшедшей некромантке леди Бейли в ту ночь, когда она пыталась сбежать.

— Мы его медовым некромантом прозвали. От его философии у всей академии слипалось. Особенно если самогоном моим напоить. Все ему хотелось, чтобы мир был как на картинке — чистенький, опрятный, чтоб, значит, сокол перепелку не когтил, а лев козленку травку приносил. Ну и люди друг другу братья. Но природу человеческую не переделаешь

— А ваш недуг… — начал Мартин.

Старый алхимик хохотнул.

— А что мой недуг? Я им, можно сказать, и не страдаю. Я им, можно сказать, наслаждаюсь. Начальству вот моему он не по нраву, ну так и ладно. Тут нормально, если не долго. За месяц я в этом болоте стухнуть не успеваю. Но я тебе вот что скажу: душно здесь. И ни от чего не лечат. Не от чего мертвецов лечить. А тем, кто вне Дома жить может, им это болото тоже побоку. Не всё ли равно, где страдать?

— Может быть идеальное общество — это общество мертвецов? — подала голос светлая.

— Ты переобщалась с некромантами, дорогая, — ответил ей муж. — Почаще бывай среди своих.

— Отчего бы и нет, — ответила ей словенская ведунья. Она присела на край журнального столика, вертя в руках и подкидывая игральные кости. — Мертвецы — ребята спокойные. Страсти над ними не властны, лгать, извиваться, корчить из себя невесть что им резону нет.

— Ты так говоришь, Яга, будто каждый день с ними в кости играешь, — хмыкнул алхимик.

— Отчего бы и нет, — снова повторила она и подмигнула. — Под твой самогон чего бы и не посекретничать с пролетающими мимо душами.

— Ааа! — протянул алхимик. — Под мой самогон? Под него и с Хозяином и Хозяйкой поболтать можно, не только с душами...

— Для такого мне самогон не потребен, — усмехнулась Яггелия и постучала себя по виску. — Я еще слышу, что мне говорят.

— А не от этого ли тебя лечат в Доме, подруга? Когда мы говорим с Хозяином, это называется молитва, но когда Хозяин нам отвечает...

Ведунья смерила его презрительным взглядом.

— Твоя шутка старше мира, дружище.

Мартин подумал, что ему стоит что-то сказать. Хотя бы для того, чтобы супруги Син'Эриад перестали так внимательно на него смотреть. Раз уж ему столь тщательно заговаривают зубы, лишь бы он не пошел искать альтернативных способов лечения, стоит показать, что он забыл уже и думать о мастере Кайене.

— Вы знали магистра Рейнхальда в юности? — спросил он наконец.

Алхимик фыркнул, отрываясь от перепалки.

— Сомневаюсь, что кто-то вообще его хорошо знал. Ну, во времена Великого Самогонного Заговора, — он выделил эти слова так - сразу стало понятно, что произносить их стоит лишь с большой буквы, — мы с ним, конечно, близко общались. Потом все сошло на нет. Рейнхальд всегда был нелюдим, а став магистром, растерял последних друзей.

— Какого заговора, простите, мастер?

Маг вскочил, простер руки к потолку и рявкнул, побагровев:

— Ты не знаешь о Великом Самогонном Заговоре, малец? — Палец его уперся Мартину в грудь. Против воли перед глазами промелькнули страницы учебника истории, спешно пролистанного перед экзаменом два года назад. — Благодаря ему ты не платишь в казну больше денег, чем зарабатываешь.

Мартин покачал головой. В истории он был не силён.

— Кажется, магистр говорил... — неуверенно начал он.

Старик махнул рукой. В воздухе запахло чем-то горелым.

— Что там Рейнхальд об этом знает? Он тогда пешком под стол ходил, когда проклятые имперцы решили навязать нам какие-то там налоги… Но мы маги, а не какие-нибудь...

Он порылся в объёмистом кошеле, висевшем на поясе, извлёк оттуда потрепанную книгу с дымящимся котлом на обложке.

— Почитай на досуге, мальчик, — прогремел он. — Разберёшься, наконец, в политике и жизни вообще.

На обложке высокими острыми буквами было отпечатано название: «Магия сложнее самогона». Грамматика староимперская, зубодробительная. Так перестали писать лет сто назад. Только магистр Рейнхальд еще использовал иногда упразднённые во время реформы языка буквы.

Входная дверь скрипнула, в комнату вошли сразу несколько братьев-утешителей. Мартин раскрыл книгу, зачем-то понюхал. Одна страница пахла жарким, другая — острым, маринованным перцем.

— Вы не бойтесь, — сказал подошедший к ним брат-утешитель. — Мастер, когда не пьет, он адекватный. А в Доме алкоголь, знаете ли, выводится из крови, как любой яд.

— Даже алхимический самогон?

Брат-утешитель развел руками.

— Не так быстро, как хотелось бы. Но мы мастера подлечим, он вернется в академию к началу учебного года.

Мартин понимающе кивнул.

— И книгу верните, господин Хагал. Это единственный сохранившийся экземпляр из первого издания.

Мартин бросил взгляд на дату. Будущий магистр Рейнхальд как раз должен был окончить семинарию. Интересно, подумал он, что больше повлияло на отмену налогов — Великий Самогонный Заговор или то, что принц крови вступил в магический орден?

Молодой некромант оглянулся. Его собеседники разошлись. Он ещё успел увидеть, как идет к двери, подволакивая ногу, словенская ведунья Яггелия.

***

В бесконечных и однообразных днях Дома Слёз легко можно было раствориться. Мартин спал, ел, принимал участие в развлечениях, устраиваемых Мертвецом.

Его периодически вызывал то один целитель, то другой. Лечение не сдвигалось с мертвой точки, расследование тоже. Иногда Мартин ловил себя на мысли, что может быть никакого таинственного убийцы и вовсе не существует, что смерти лишь погрешность в безупречном расчёте магов, обещавших сохранить любую жизнь на территории Дома. Что магистр придумал для подмастерья сладенькую сказочку о расследовании, а на самом деле Мартин болен. И что он никогда не выйдет отсюда.

Глупости. Зачем магистру этот спектакль? Из страха, что по собственной воле Мартин в Дом не поедет? А какая магистру разница? Одним больным в Доме больше, одним меньше. Не потому же, в самом деле, что глава ордена несет ответственность за каждого тёмного на континенте.

Расшалившееся воображение начинало подкидывать теории, одна другой бредовее.

Например, что магистр на самом деле питается душами заключенных в Дом магов, оттого он так силен. Или что это Проклятый ими питается, а магистр его прикрывает. Или… впрочем, любая теория была лишь переложением услышанных сплетен и слухов. Или вариацией на тему сюжетов статеек из дешевых газет, над которыми всегда посмеивалась его Жемчужинка. Особенно роскошной была мысль, пришедшая в голову в три часа утра, — и заключалась она в том, что на самом деле Мартин мёртв, и всё происходящее ему мерещится. Он рискнул рассказать о своих страхах своему брату-утешителю, и тот посоветовал писать письма друзьям и знакомым. А лорд Син’Эриад предложил вести дневник. Сказал, что ему записи не дают потеряться во времени. Здесь, в Доме Слез, его память работает, как у всех, но едва он выйдет за порог, как потеряет свое прошлое. И, проснувшись, окажется один на один с событиями тридцатилетней давности, с Последней войной, точнее, с воспоминаниями о плене.

Мартин писал Маргарите бесконечные письма, друзьям короткие заметки, писал матери и сестрам. Пытался вести дневник, но из этого ничего не вышло.

Спасением от этого бреда становились беседы с жителями Дома, расспросы, настолько незаметные и не вызывающие подозрений, насколько это было возможно.

Пока Мертвец его не спросил, спрыгнув с крыши перед самым носом:

— Вы что-то потеряли, друг мой?

Мартин остановился, оглянулся. Он шёл по аллее в сторону столовой, на ужин, и желудок намекал ему на то, что не стоит делать остановки на своем пути.

— А почему вы спрашиваете, Мертвец? — ответил он вопросом на вопрос.

— Может, я смогу помочь? Я здесь, в Доме, знаю всё и обо всех.

Мертвец уселся на дорожку, свернул ноги по-камайнски, пошире распахнул и так большие глаза, светло-серые, с почти не заметной радужкой.

Мартин сдался.

— Я ищу здоровье, — осторожно сказал он, раздумывая о том, что, может, и правда попросить своего приятеля помочь.

Лицо Мертвеца вытянулось.

— А-а, — протянул он. — Я его не находил. Где мое, я тоже не знаю.

Он поднялся, отряхнулся.

— Расскажите мне о жизни там, за пределами Дома? Книги, картины и кристаллы не дают мне полного представления.

— Там хорошо, — с тоской ответил Мартин. Безделье его уже порядком утомило. — Что если я застрял здесь? Я жениться собирался.

Мертвец положил сухую руку на его плечо, заглянул в глаза. Для этого ему пришлось подняться на цыпочки.

— Нет. Я верю, что вы выберетесь отсюда. Ваша невеста… Вы любите её?

— Больше жизни! — горячо ответил Мартин.

— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы к ней вернулись. — Мертвец сказал это так проникновенно, что не поверить ему было невозможно. Потом он тряхнул головой, будто выкидывая прочь ненужные мысли. — Хватит чахнуть, друг мой! Леди Ладонне прислали камайнский лук. Она теперь желает провести испытания и решить, какое оружие лучше — айзаканское или наше.

Он умчался вперёд, вприпрыжку и напевая под нос что-то смутно знакомое по урокам астурийской литературы:

— Стрела пробивает доспехи.

Доспехи — охрана для тела,

Только защиты нет.

И достигает сердца.

Сердца, которое билось.

Сердце, которое билось —

Больше не ищет ответ.

Была бы здесь Жемчужинка, она бы сказала, кто и в каком веке эти стихи написал. Мартину оставалось только кротко вздохнуть и последовать за Мертвецом.

***

В Доме Слез была, конечно, и оружейная. И охотничьи угодья были, в которых никто не охотился, и олени, и лисы, и даже кабаны бродили по довольно густому лесу совершенно непуганые. Пациенты Дома Слёз, чьи жизни висели на волоске, не хотели чужих смертей и даже мяса почти не ели.

В оружейной пахло маслом, кожей, металлом и травами, отгоняющими жучков и грызунов. И лук, камайнский, с изогнутыми плечами, красовался уже на стойке.

А рядом с ним — леди Ладонна нежно гладила опасное и красивое оружие.

У стрельбища собирался народ, охочий до зрелищ, устраиваемых Мертвецом. И сам он мелькал то там, то тут, маленький и юркий, как ящерица. Мартин заметил и своего знакомца из поезда, Лучиано Висконти, подошел поздороваться.

Его брат, маг Разума, стоял рядом всё с тем же отсутствующим выражением лица, но крепко держал Висконти за руку.

Лучиано выглядел озадаченным, но всё же нашел в себе силы улыбнуться Мартину:

— Господин Хагал! Рад видеть. Как ваше здоровье? Вы знаете… — затараторил он на одном дыхании. Быстро, путая окончания слов и почти не спрягая глаголов, принялся рассказывать о том, что его брату, Герайну, стало лучше. Что он, кажется, узнает Лучиано, вот, даже держит за руку.

Мартин улыбался, кивал и действительно был рад за бедного разумника, заплутавшего в самом себе.

А затем Лучиано добавил:

— А ещё вдруг отец сюда засобирался, уж не знаю, зачем. А мастер Кайен… Вы знаете мастера Кайена, господин Хагал?

Мартин кивнул.

— Имел честь беседовать.

— Так вот, мастер Кайен, он сказал мне, что есть способ вылечить Герайна окончательно. Я не очень понял, но… — Висконти наклонился к самому уху. — Кажется это не совсем законно. Я здесь никого не знаю, не у кого спросить.

— Не совсем законно? — сердце Мартина забилось. Да неужто? Вот он? Один болтливый виннетец, и, наконец, есть след? Да не может такого быть! Не может же на пустом месте взять и повезти?

Висконти вдруг отвлекся, уставившись на что-то за спиной Мартина. Обернувшись он увидел своих старых знакомых: лорда Син’Эриада и его супругу. Они вышли на стрельбище, и лорд с самым независимым видом установил на место дальних мишеней два портрета: на одном магистр Рейнхальд, изображенный в своем кабинете у стола, в неизменной маске, на другом — магистр Элмирион, рыжий бородач с топором. Светлая леди Лорена, обмахиваясь веером и держа над головой кружевной зонтик, оглядывалась в поисках удобного места. Заметив Мартина, она улыбнулась и кивнула ему. Мартин поклонился.

Какой-то мужчина, стоявший чуть позади Мартина, сказал:

— Ну, это уже слишком!

Ему ответили:

— Говорят, у лорда Син’Эриада есть письменное разрешение от обоих магистров на такое безобразие.

Пока Лорд син’Эриад укреплял портреты, к леди Лорене подошел мастер Кайен, учтиво предложил ей руку. Под руководством Мертвеца двое братьев-утешителей приволокли кресло. Леди расположилась недалеко от Мартина, и он слышал, как она со смехом рассказывала полноватой даме в огромной шляпе:

— О, супруг мой всегда был для меня источником вдохновения и седых волос. Что же до отношений с главами орденов, — она изящно пожала плечиками и переложила зонтик из одной руки в другую, — боюсь, если сильные мира сего прознают обо всех его каламбурах и двусмысленных шутках, то нас отправят колонизировать Бездну.

— Убьют? — ахнула полная дама, широко раскрывая ярко накрашенные глаза.

— Что вы! Живьем отправят, чтоб дольше мучились, — беспечно ответила светлая леди. — Возможно, перед этим обмажут в меду и вываляют в перьях, чтобы другим неповадно было.

Тем временем мишени, наконец, установили, и лорд Син’Эриад показал на радость публике своё искусство в метании кинжалов. Леди Лорена зевнула, прикрыв рот веером. Мастер Кайен что-то настойчиво втолковывал Лучиано.

Леди Ладонна взяла, наконец, со стойки камайнский лук, натянула тетиву. Медленно развернулась и нацелилась точно в грудь стоявшего рядом син’Эриада. Он не шевельнулся, только с интересом глядел на острый наконечник.

— Когда-то я предпочитала бить тёмных в грудь.

Лорд улыбнулся.

— Не сомневаюсь, леди, что вы всегда попадали в цель.

Она покачала головой.

— Мы осколки последней войны, тёмный.

— Я себя осколком не считаю, светлая. Я нашел свое место в мире. И сделаю всё, чтобы последняя война так и оставалась последней.

Она кивнула, отвела оружие.

— Устроим состязание, леди Ладонна? — весело сказал тёмный. — Ваши стрелы против моих кинжалов.

Она снова натянула тетиву, и лицо её стало пустым и неподвижным, как будто сознание переместилось в наконечник стрелы. Тетива загудела, мелькнуло оперение, поднявшийся на цыпочки Мартин увидел невероятное: стрела пошла ниже, чем надо, но на полпути вдруг «всплыла» вверх и вошла точно в центр мишени, пронзив прикрепленный к ней портрет магистра Рейнхальда насквозь.

Толпа зааплодировала, кто-то резко и пронзительно свистнул. Леди Ладонна раскланивалась:

— И главное, никакой магии! — гордо сказала она. — Полстолетия ежедневных тренировок, дамы и господа. И, без ложной скромности, врождённый талант.

За спиной Мартина в наступившей внезапно тишине послышались негромкие, приглушенные хлопки. Мартин обернулся и встретился взглядом с аметистами в глазницах маски магистра Рейнхальда.

— Великолепно, леди Ладонна, — произнес он ровно и спокойно. — Мастер Син’Эриад…

— Лорд, с вашего позволения… — откликнулся он.

— Не помню, чтобы вручал вам регалии высшего мага, — ответил магистр. — Мне стоит распорядиться выслать вам новый портрет, или этот ещё послужит?

А потом магистр приподнял полы мантии и спрыгнул с табурета, становясь гораздо ниже ростом. Отодвинул маску на лоб и хитро улыбнулся, превращаясь в Мертвеца.

— Здорово я вас разыграл, да?

Стоявший рядом с Мертвецом псоглавец Рик стиснул его так, что Мартину, на расстоянии нескольких шагов, было слышно, как хрустнули косточки.

— Ну ты даёшь, дружище. И ведь не отличишь!

— Ага, — обрадовался Мертвец. — Пока стою, не двигаясь!

Леди Ладонна принялась учить всех желающих стрельбе из лука, Мартин поискал было в толпе Висконти, но так и не нашёл. Вернулся в свой коттедж с намерением написать магистру Рейнхальду письмо о возможной зацепке и обнаружил на своей кровати Мертвеца, снова при параде: в маске и мантии.

— Тебе не идет, — сообщил Мартин, швыряя в приятеля подушкой с софы. — Давай, снимай всю эту, как ее… амуницию.

— Я учту ваше мнение, подмастерье, — ответил ему магистр, ловя на лету подушку.

— Простите, магистр, — оторопело произнес Мартин. — Сегодня Мертвец…

— Да, — ответил лорд Рейнхальд. — Однажды я дарил ему маску, такую же, как у меня, по его просьбе. О чем вы хотели со мной поговорить?

— Поговорить?

— Мы ведь договорились, что вы мои глаза и уши.

— Да… — встрепенулся Мартин. — Я тут кое-что услышал.

Сложно было облечь свои подозрения в слова, но, кажется, получилось. То, что мастер Кайен что-то знает, ясно как светлый день. И целители предлагают незаконные услуги.

— Хорошо, — кивнул магистр. — В свою очередь, хочу сообщить вам, что Маргарита Крайс продала все имеющиеся у неё драгоценности, выручила достаточно крупную сумму и перевела деньги на неизвестно кому принадлежащий счет. Вы что-то знаете об этом?

— Она мне ничего об этом не писала.

— Кое-что начало проясняться, — ответил магистр и направился к двери. — Погуляйте завтра недалеко от дома, где живет лорд Шамс. Попросите Мертвеца познакомить вас с Шиповничком. Разумеется, невзначай.

— Лорд Рейнхальд, — окликнул его Мартин. — Для чего вы создавали Дом Слёз?

Он остановился. Ответил не оборачиваясь:

— Для того чтобы победить смерть.

— Но не все, кто живет здесь, чувствуют себя победителями.

— Иногда победа неотличима от поражения, подмастерье.

— Мне кажется, многие здесь предпочли бы умереть.

— Разве? Люди не хотят умирать, они хотят перестать страдать.

— Здесь почти нет страданий, но…

— Здесь бездна страдания, подмастерье. И я не знаю, что с этим делать. Возможно, я проиграл.

Магистр вышел за дверь, Мартин рванул за ним. Коридор был предсказуемо пуст.

Глава 7

Чтобы попасть домой, Мертвецу пришлось сделать крюк — не хотел мешать засевшей в беседке среди парка парочке, и то, чем они там заняты, тоже слышать не хотел. При его слухе и обонянии крюк пришлось делать довольно большой. В окнах отдельно стоящего и даже огороженного коттеджа лорда Шамса, мимо которого пролег теперь путь Мертвеца, горел свет. У лорда Шамса, единственного из живущих ныне бывших магистров, было два гостя. Отец Энтони и мастер Кайен.

Мертвец прошел бы мимо, со всей силы не вслушиваясь в беседу, если бы мастер Кайен не произнес его прозвище.

— Тише, — ответил ему отец Энтони. — Если он где-то поблизости, то услышит.

Мастер Кайен хохотнул.

— Это же надо было такое чудовище породить!

Мертвец даже оскорбился и застыл, вслушиваясь. Как не вовремя уснула Шиповничек! Она так любит всякие тайны.

Мастер Кайен продолжал:

— Я отвык от здешней духоты, совершенно отвык от этой концентрированной ненормальности. А вы, отец Энтони, кажется, обзавелись поклонницей.

— Койра — несчастное дитя! — ответил тот.

Мертвец сел на землю, перестал имитировать дыхание, весь превратился в слух. О симпатии Шиповничка он был осведомлен, и его мысль об этом раздражала, как овод коня.

Конечно, он не ожидал от Шиповничка, что она может испытать некие чувства к нему, уроду и нежити, но… Надежда это цветок, который может расцвести в любой пустыне, как говорят камайнцы. Мастер Кайен продолжал:

— Не понимаю, отчего вы носитесь с этим ублюдком. Разве вы единственный солдат, обрюхативший селянку во время войны? Пусть даже и оказавшуюся необученным магом? Она уже была тогда так великолепно уродлива?

— Еще одно слово, и я выколю вам глаза и оборву руки второй раз, безо всякой магии, мастер, — огрызнулся отец Энтони. Заскрипел стул, похоже, жрец действительно готов был ввязаться в драку.

— Хватит! — Оборвал их лорд Шамс. — Кайен, Кайен, друг мой, откуда у вас, молодого, здорового мужчины, столько желчи? Нельзя так отзываться о даме за глаза. Тем более о нашей союзнице. Особенно когда все уже практически готово, все фигуры на местах, и скоро каждый получит то, что пожелал: вы, отец Энтони, здорового сына и наследника, возможного жениха моей внучки, вы мастер Кайен — отдадите долг своему спасителю и другу. Стоит ли нам ссориться сейчас?

Разговор дальше пошёл о неважном и несущественном, а чуть позже, когда отец Энтони поравнялся с кустами, в которых, не шевелясь, сидел Мертвец, тот одним слитным движение бросился ему на спину. Закрыл одной рукой рот, а другой надавил на сонную артерию, туда, где так соблазнительно шумел ток крови. Звук этот Мертвец мог расслышать всегда.

Отец Энтони, бывший военный, тоже был не старой ниткой шит — он попытался скинуть с себя Мертвеца, извернуться, а когда не получилось, упал навзничь, давя на противника всем весом. Мертвец почувствовал, как у него захрустели ребра, а рука, все так же зажимавшая отцу Энтони рот, неестественно выгнулась.

Отец Энтони запрокинул голову, ударяя противнику по носу. Будь на месте Мертвеца обычный человек, он бы давно проиграл. Но Мертвец не разжимал рук, и вскоре отец Энтони затих. Мертвец выполз из-под достаточно тяжелого тела и понял, что предплечье левой руки сломано. Он почти не чувствовал боли, и такие травмы с ним иногда случались.

Придется навестить лекаря — мертвая плоть не загниет, но и не срастется сама.

Он встал, отряхнулся, почесал затылок и потащил отца Энтони к ближайшему из пустующих домиков.

Уложив жреца на лишенную матраца кровать, сам уселся рядом на полу, почти неосознанно покусывая пострадавшую в короткой схватке руку. Отец Энтони спокойно и расслабленно дышал. Мертвец взглянул ему в лицо, увидел, как хмурятся брови, и не удержался, скользнул в его сны.

Этому трюку его обучил приехавший за какой-то надобностью в Дом один из высших магов ордена Разума. Когда обычные люди спят, говорил он, они необычайно близки к Бездне, так же близки, как обученные маги в любом состоянии своего сознания, но не умеют защищаться. Бездна влияет на нас через сны, а ты создание Бездны, Мертвец, пользуйся своими преимуществами.

Мертвец пользовался. Он успокаивал тех, кому не могли помочь ни лекари, ни утешители, пусть и на короткий срок, пусть только во сне, но и это лучше, чем ничего.

Он подул на нахмуренные брови отца Энтони, несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, вводя себя в нужное состояние, и шепнул:

— Пусть тебе приснится твоя сокровенная мечта. Пусть она сбудется, в лучшем виде.

Морщины на лице отца Энтони разгладились. Он впервые улыбнулся. Мертвец скользнул за ним, в его сон.

Яркий солнечный свет ослепил на мгновение, а проморгавшись, он обнаружил себя в холле старинного особняка. Здесь была огромная лестница, ведущая на верхние этажи, и витражные окна, из которых лился чистый и яркий солнечный свет. Такого наяву не бывает. Тот высший учил Мертвеца не приглядываться к солнцу в чужих снах — чтобы не обнаружить на сером небе черный круг — настоящее светило Бездны, проглядывающее через тонкую пленку человеческого подсознания.

Мертвец моргнул и сосредоточил внимание на своих руках. Нормальных руках молодого человека лет тридцати или около того. С розовыми лунками ногтей, золотистым загаром, слегка знакомой родинкой на внутренней стороне ладони и четким белым кругом размером с монету.

За спиной послышались шаги. Мертвец обернулся и на мгновение потерял дар речи. Они, отец Энтони и мастер Игла, шли, держась за руки, беззаботно смеясь, счастливые, довольные и помолодевшие. У мастера, вдобавок, оба глаза были на месте.

— Энтони, — сказала мастер Игла, протягивая к нему руки, — ты вернулся к нам!

— Мама, — проблеял Мертвец, не столько сам, сколько подчиняясь режиссуре сна. А потом быстро, захлебываясь повторил, крикнул: — Мама, мама!

Ноги, полнокровные, живые человеческие ноги, не держали его. Он рухнул на колени, ткнулся лицом в живот мастера Иглы, повторял как заведенный.

Отец Энтони смотрел на него, опустив голову, глаза его блестели.

— Разве это того не стоило, сын? Разве их смерти, разве падение ордена Тьмы не стоили твоей жизни, сынок?

Мертвец встал. Мастер Игла застыла, как кукла, счастливо пялясь в никуда. Мертвец обошел её, устремился к большому золоченому зеркалу за её спиной, уткнулся в него чуть ли не носом, разглядывая чужое лицо в рамке. Миловидное и наивное лицо отца Леннарда вместо своей образины.

Зеркало треснуло и распалось, дом посерел, стал терять краски, отец Энтони просыпался.

— Стой, — крикнул Мертвец. — Постойте! Я хочу знать всё!

Отец Энтони, стоявший на самой границе между сном и явью, обернулся.

— Я предпочел бы, чтобы ты ничего не знал.

Они очнулись от сна, покатились кубарем с кровати, Мертвец зашипел, ударил отца Энтони кулаком в нос, заломил ему руки за спину, выдавил:

— Говори, говори…

Отец Энтони боялся. Страх его бился в венах, и Мертвец проглотил слюну, на мгновение представив себе вкус его крови.

— Ты растешь, ты становишься сильнее, — сказал отец Энтони. — Только чары Дома тебе преграда. Когда Дом Слёз разрушат, куда ты пойдешь? Сильная, разумная, магически одаренная нежить! Говорят, такие, как ты, чуют кровь укушенных ими людей всегда и везде. Знаешь, за кем ты пойдешь? За мной и за матерью. Нашу кровь ты вкусил при рождении.

Мертвец ослабил хватку.

— Расскажите мне всё, — уже тише и спокойней сказал он.

***

Родителей своих Ленни не помнил. Оно и неудивительно — после войны таких сирот — пол-Астурии. Воспитывала его тетка, очень даже может быть, что не родная, строгая, суровая женщина. Таких племянников было у нее четверо — за заботу о них тетка получала некую сумму от государства и магических орденов, выплачивавших сиротам компенсации. Когда Ленни вырос, тетка собрала его вещи и отправила в свободное плаванье.

Золотые быстро проелись, и Ленни перебивался случайными заработками, пока не встретил людей, изменивших его жизнь. Они несли Слово Мира, звались Ждущими и молились тому, кого все звали Проклятым, а они — Сыном Земли и Неба, Хозяина и Хозяйки.

Там, на служении, Ленни впервые почувствовал, что он кому-то нужен, что кто-то заботится о нем… когда в конце служения он вложил ладони в руки мраморной статуи, изображавшей Сына Земли и Неба, ему показалось, что он коснулся живого человека. Мрамор был тёплым, грудь статуи будто слегка поднималась и опускалась.

Ленни опустился на колени, пытаясь заглянуть в лицо статуи который стоял, низко опустив голову под накинутым глубоким капюшоном. Но ничего разглядеть толком не сумел. Только на руки его упали слезинки. Две или три.

— Дитя Небесное плачет, он плачет! — услышал Ленни возгласы в толпе позади себя. И все они запели песнь Ожидания, и пусть он запинался в словах и толком не знал мотива, зато пел от всей души.

Он стал ревностным прихожанином, а вскоре и сам понес Слово Мира, открывая его для чужих сердца…

Ленни, вернее уже отцу Леннарду выделили скромный приход. После того, как Ждущие перестали считаться просто сектой, и жрецам разрешено было проводить служения в храмах. Пусть более простых и бедных, чем храмы Хозяина и Хозяйки. Но Сын ведь и должен быть почтителен и не требовать большего, чем родители готовы ему дать…

Ленни в свободное время с большой радостью нёс Слово и на улице, заходил в дома, и пусть не везде его привечали, он все же знал: добрых людей на свете больше, чем злых. Когда с ним спорили, он был только рад: людей с внутренним огнем сильнее хотелось привести под сень своего храма, вложить их в руки в протянутые руки Сына Неба и Земли.

Однажды, бесцельно бродя по городу, он забрел в район, где селились преимущественно темные маги. Магов он не боялся, ведь и Дитя был магом, и тоже тёмным… С магами иная беда: даже в Хозяина и Хозяйку верят будто бы по обязанности, а уж в своего бывшего сотоварища… Но Ленни не отчаивался. Стучите в дверь и она откроется, как говорится в книге Ждущих.

Он сел в тени акации напротив одноэтажного, весьма скромного домика. На медной табличке над почтовым ящиком было написано имя его обитательницы: «Мастер Игла, орден Тьмы». Под надписью выгравирован проткнутый иголкой с большим ушком лист неизвестного дерева.

Отец Леннард погрузился в свои мысли, раздумывая о том, как построить сегодняшнюю вечернюю проповедь, и с тоской вспоминая слова старшего над несущими слово:

— Ты хороший проповедник, Ленни, но отчего приносишь в общую казну так мало денег? Разве в твоем храме мало жертвуют?

Если бы Ленни хотел и умел зарабатывать деньги, он бы пошел в торговцы. Впрочем, нет, не пошел бы — числа его пугали. Денег он зарабатывать не умел, пожертвования прихожан тратил на храм и на нужды тех, кто победнее, отдавая в казну только положенную сумму… Иногда ему что-нибудь дарили, Ленни краснел, благодарил, а затем отдавал эти дары тем, нуждающимся, или продавал, а на деньги покупал необходимые вещи в храм. Была у него мечта — расписать все стены в храме, он даже знал, где и что будет… У него было все, что нужно для жизни — крыша над головой, и еда, и сутана, пусть грубого сукна, но хорошая, и книга, и самое главное — любовь. Не человека, но Сына Неба и Земли.

Входная дверь дома мастера Иглы отворилась, и на пороге возник высокий жрец в белом одеянии, какие носят в Айзакане. Вот уж у кого облачение стоило целое состояние, несмотря на видимую простоту. Одна только вышивка — белым по белому — чего стоила. Айзаканец окинул взглядом улицу, сбежал по ступенькам невысокого крыльца. Достал из кармана часы на цепочке, глянул на время, и направился вниз по улице. За ним вслед вышла и хозяйка дома с бутылкой вина в руке.

— Господин Исари! Стойте, — крикнула она. — Да стойте же!

Жрец остановился. Обернулся.

— Отчего вы не хотите мне помочь?

Лейнард посмотрел ей в лицо и быстро опустил глаза. Смотреть на изуродованное лицо, на пустую глазницу было страшно. Жрец посмотрел прямо на неё и сказал, с сожалением покачав головой:

— Я не могу вам ничем помочь, простите, мастер.

Она опустила руки. Несколько капель вина пролилось из горлышка бутылки.

— Вы ведь вернулись из мертвых, — с отчаянием сказала она. — Почему вы не хотите помочь ему?

— Вернулся из мертвых? — с удивлением спросил айзаканец. — Таких глупостей я не совершал, простите.

Женщина топнула ногой, лицо ее исказилось.

— Ну и идите вы в Бездну! — крикнула она. — И Проклятого своего прихватите, когда найдете! Обойдусь без ваших божественных подачек, слышите!

Жрец сказал очень тихо, с грустью и нежностью:

— Простите меня, госпожа Игла. Если бы я мог, — он приложил руку к левой стороне груди. — Мое сердце бьется, пока есть в мире те, кому я должен помочь, но в этом случае я бессилен.

Она устало и спокойно махнула рукой, отпила вина прямо из горлышка.

— Всё это я уже слышала. Вы так хотите счастья для всех, но быть может, за лесом вы не видите деревьев?

— Да, может быть, вы правы, — ответил жрец. — Но мы делаем то, что можем и как можем… Кто может иное, пусть делает.

Ленни встал, прочистил горло:

— Не смогу ли я помочь вам?

На него, наконец, обратили внимание.

— Ты, дитя моё? Чем? — спросил его жрец.

— Я не маг, — сказал он, запинаясь, — но иногда и доброе слово…

Он вытянул руки вперед, повторяя жест, с которым изображают того, кого несведущие люди зовут Проклятым.

Женщина рассмеялась.

— А знаешь что? — спросила она. — Пойдем-ка выпьем. Вы на обед не останетесь, господин Исари? Много потеряете — петуха в вине я готовлю преотлично.

— Благодарю, — едва кланяясь, ответил он. — Жена не разрешает мне есть жирное. Ей отчего-то кажется, что мне всё ещё нужно беречь желудок.

Они вполне спокойно распрощались, будто и не ругались только что на виду у всей улицы, и Лейнард зашел вслед за хозяйкой дома в маленький, заставленный мебелью холл, а из него — в уютную кухню.

Мастер Игла покрутила головой и хлопнула себя по лбу.

— Соус!

Посмотрела на бутылку, задумалась.

— Мне нужно четыреста миллиграмм сухого полусладкого, а здесь пол-литра. Придется попросить тебя о помощи.

Она достала высокий хрустальный бокал, наполнила его.

— Пей, мальчик.

А сама повернулась к плите, встав так, чтобы видеть Леннарда зрячим глазом. Он лихорадочно листал Книгу в поисках хорошей фразы для начала разговора. Отпил вина, закашлял.

— Благодарю вас за угощение, — сказал, наконец.

— Погоди благодарить, ты не пробовал еще основного блюда.

Она накрыла сковороду крышкой и подсела к столу, доставая из-под него еще одну бутылку вина.

— Мы остановились на том, что вам нужна помощь.

Мастер только улыбнулась.

— Чем ты мне поможешь, маленький жрец ненастоящего бога?

Лейнард почувствовал, что краснеет, и залпом выпил полбокала.

— Зачем вы так говорите? Вы можете не верить… Но я знаю, я чувствую его любовь и поддержку.

Она запрокинула голову и захохотала.

— Любовь? Любовь и поддержку Проклятого? Поверь мне, он не умел ни того, ни другого. Он был так же мертв, как и его чудовищная армия. Впрочем, — она осеклась, подумав о чем-то. — Ты сирота?

Он кивнул.

— Тогда, будем считать, что ты действительно чувствовал его поддержку — фонд помощи сиротам — одно из условий заключения мира, которые выставил лорд Рейнхальд и Проклятый. Вряд ли он в состоянии был думать о столь прозаических вещах, но…

Мастер перегнулась через стол.

— Хочешь, я покажу тебе его? Только выпью еще вина

Она достала из кармана небольшой флакон, перелила его содержимое в бутылку вина.

— Это зелье мне принес айзаканский жрец, оно улучшает память, говорят, оно настояно на крови Небесных Всадников. Айзаканцы совсем сумасшедшие, правда? Я многое вспомнила, что хотела и что нет… И еще я разучила любопытное заклинание, которое применяют одаренные магией разума стражи порядка.

Лейнард очень хотел увидеть его лицо и пересел ближе, когда мастер принесла из другой комнаты шкатулку кристаллопроигрывателя.

— Ты знал, что можно извлекать на кристалл картинки из памяти? Не лучшего качества, но всё же…

Кристалл замерцал, изображение поднялось над ним и опало несколько раз, затем, наконец, застыло. Лейнард не мог сдержать слез, глядя в лицо Проклятому, в то, что осталось от его лица…

— Он даже есть не мог толком, — с непонятным, мрачным удовольствием произнесла мастер. — И говорить ему было тяжело. Поэтому он почти не ел и не говорил.

Она провела пальцем по изуродованной щеке.

— Мне еще повезло.

Лейнард плакал. Изображение стало чуть меньше, будто глазок, собиравший изображение, чуть отодвинулся. Вся мрачная фигура возникла перед ними. И скрюченные пальцы, и поникшие плечи, и ржавая кираса поверх потрепанной черной мантии.

Ленни вдруг понял, почему все статуи в храмах Ждущих безлики — настоящий Сын Неба и Земли мог бы отвратить от себя прихожан, напугать их… Пусть лучше красивая сказка, чем горькая правда. За красивую сказку проще платить.

Однажды, подумал отец Лейнард, в моем храме все будут смотреть тебе в лицо, Дитя Небесное.

— Скажи мне, милый мой, отчего вы к нему прицепились? Одни, — она махнула рукой в сторону входной двери, — считают его Небесным Всадником, другие — и вовсе сыном Хозяина и Хозяйки.

Ленни хотел возразить, мастер Игла не дала ему и слова сказать.

— Он сильный маг, и безусловно герой. Но человек, понимаешь ты это, наивное создание? С таким же успехом вы могли бы поклоняться мне или магистру Рейнхальду. Я почти так же уродлива, как он, магистр — так же, или почти так же, силен и сделал для мира не меньше.

— Хотите, — спросил Ленни, слегка запинаясь, — я буду и вас любить тоже? Я вижу вам это нужно.

***

Мысль, пришедшая Мертвецу в голову, заставила его вскочить и заметаться по комнате.

— Он знает? Он знает, что вы тут задумали, и согласен?

Отец Энтони пожал плечами.

— Да. Чрезвычайно экзальтированный молодой человек. Вбил себе в голову, что должен поступать так же, как поступал Проклятый — спасать всех, кто под руку подвернется. А пожертвовать своим телом ради несчастного, запертого в теле нежити… Более прекрасной участи он себе представить не может.

— Кто еще? — хрипло спросил Мертвец.

— Почти все, кто живет здесь постоянно, уже тянули жребий, Энтони. Нам не хватало еще пары человек, но не сегодня, так завтра они будут здесь.

— Энтони? — переспросил Мертвец.

— Под этим именем тебя похоронили в фамильном склепе.

— Здесь все хотят умереть? — спросил он голосом, ставшим вдруг дрожащим и жалким. — Я так старался… Чтобы им было хорошо и весело.

Отец Энтони покачал головой.

— Здесь все хотят жить. А не выбирать между смертью и не-жизнью.

Мертвец сел на пол. Глаза жгло непролитыми слезами. В его сухом теле было слишком мало воды, чтобы тратить её на слезы.

— Должен быть какой-то выход… — пробормотал он. — Должен быть, правда?

— Выхода нет. Те, кто застрял на пороге смерти, устали, Энтони.

Он почти крикнул:

— Я не устал!

— Ты не жил. От того не знаешь разницы. Мы ещё утрем нос некромантам, считающим, что они могут украсть чужую смерть.

— Ну уж нет!

Мертвец бросился к двери, взялся за ручку, и вдруг пальцы обожгло будто огнем. Он зашипел, начал трясти пораженной конечностью.

— Не будь черепахой, Энтони. Не прячься в панцирь, дитя мое. Дом, как и все остальные дома здесь, окружен артефактами против нежити. Знал, что рано или поздно ты полезешь, куда не надо, и подготовился.

— Ты тоже отсюда не выйдешь!

— Ничего страшного, посижу с тобой, Энтони. Когда придет срок, нас найдут.

Мертвец рассмеялся, вернулся на свое место. Отец Энтони протянул руку, пытаясь погладить его по плечу, но Мертвец увернулся, красноречиво клацнув острыми зубами рядом с пальцами.

Отец Энтони руку убрал.

— Не называй меня Энтони.

— Как скажешь. Можешь выбрать себе любое имя, когда станешь человеком.

Мертвец ничего не ответил. Занимался рассвет.

— Быть человеком прекрасно, сын. Мы поедем с тобой, куда ты захочешь. К морю… Море чудесно при любой погоде. Или в горы. У нас в горах есть небольшой дом, и там белки. Совсем ручные белки. Когда я был ребенком…

Мертвец не слушал. Он подошел к окну, сел на широкий, удобный подоконник. Отец Энтони прервал рассказ о своих детских шалостях.

— Ты никого не сможешь позвать. Артефакт не даст.

Мертвец это и сам понимал. По аллее мимо их домика шли двое гостей — старик в кожаной куртке и парусиновых туфлях и красивая девушка в брючном костюме.

— Маргарита, — обратился к ней старик по-виннетски — Там, кажется, кто-то в окне смотрит на нас.

Девушка улыбнулась и помахала Мертвецу.

— Доброго утра! Не подскажете, где я могу найти подмастерье Хагала из ордена Тьмы? Я его невеста… И, — она оглянулась на старика. — И мастера Герайна из ордена Разума? К нему приехал отец.

Мертвец хотел что-то сказать, но горло будто сдавило тисками. Он отступил вглубь комнаты и услышал, как Маргарита Крайс обескуражено говорит:

— Извините, что побеспокоила, — и как обращается к старику: — Бедненький.

Мертвец сказал, не глядя на отца Энтони:

— Рассказывайте, что было дальше.

***

— Ты ведь жрец, мальчик? — спросила мастер Игла, откупорив еще одну бутылку вина. — Я исповедаюсь тебе, сегодня у меня хорошее настроение.

— Да, конечно, — ответил Ленни. — Но, может быть, потом, когда вы… будете трезвы.

Она только погрозила ему указательным пальцем.

— Нет. Нет. Истина в вине, мой хороший. Трезвой я этот подвиг не повторю. Айзаканец разбередил мои старые раны, достал со дна всё, что я так терпеливо топила в памяти. И сбежал — конечно, куда-то к более важным делам, спасать мир или еще что-нибудь в этом роде. Счастливый! У него есть всё. Здоровые дети, красавица жена, а у меня ничего. Ничего! Только нежить в коробочке…

— Я…

— Молчи! Не хочешь принимать исповедь, не надо. Просто послушай. Мне было шестнадцать, когда я попала в плен к светлым магам. До того дня я и не подозревала о своей одаренности, о тёмной магии, которая бежит по моим венам…

Ленни слушал, широко раскрыв глаза, подавшись вперёд, вцепившись пальцами в тонкую ножку бокала… видел там, в глубине её единственного глаза, тоску и ярость, и воспоминание о себе самой, той девушке в накрахмаленном переднике, швее и вышивальщице, красавице с длинными косами. Слушал о подвалах разрушенной теперь крепости, о пытках и страхах. Не хотел слушать, но слушал.

— Кое-чему меня успел научить Эжен. Эжен син’Эриад, слышал про него? Да, тот самый, из Тёмной Башни, заноза в… кхм нашего магистра. Тогда у него с памятью всё было в порядке…

Вставали перед глазами Лейнарда вставали сырые и тёмные подвалы, и те, кто был там. Изможденные и больные, упавшие духом или ещё готовые бороться… Бесконечная вереница тех, кто из подвалов не вышел, и тех, кто возвращался туда в кошмарах.

— Я ничего не говорю, наши тоже были хороши. Тёмных вечно тянет к излишествам, к красивой жизни. Мы жестоки и своенравны… Это сейчас магистр каким-то чудом сдерживает особенно ретивых. Убивать… убивать мы любим, но вот пытать — нет. Тем более прикрываясь красивыми словами о пользе и благе.

— Мне жаль…

— Тебе-то о чем жалеть, мальчик? Тебя тогда и в помине не было. Мы все, и люди, и маги, любим быть правыми и не хотим быть виноватыми. Но историю пишут победители или хотя бы не проигравшие. Вот что я тебе скажу: все в той войне были виноваты. Думаешь тёмных или разумников после войны не казнили за то, что они творили?

Откупорена ещё одна бутылка вина, бокал Ленни снова полон.

— Подожди, — говорит мастер Игла. — Мне нужно в дамскую комнату.

Она возвращается чуть посвежевшей, а у Ленни перед глазами всё плывет. Кажется, он задрёмывает и просыпается от восхитительного запаха — перед ним тарелка с петухом в вине, и тающим во рту карамелизованным луком.

— Ешь, — говорит мастер Игла. — А то не хватит сил слушать дальше. А второй раз я не соберусь.

Ленни послушно ест. И слушает.

— Он влюбился в меня, этот Энтони Бард. Тем Бардам — шестая тропка через болото, он троюродный внук главе семьи, но выпросил меня, спас, можно сказать… Согласись я запечатать магию, была бы теперь леди Бард, да… Я понесла почти сразу, он был даже рад, заботился, учил играть на клавесине, научил с вилками разбираться. Какая для фруктов, какая для рыбы. Я сбежала после родов. Даже не узнала, мальчик у меня или девочка.

Она вдруг заплакала, уронила голову на руки, всхлипнула и провыла:

— Он нашел меня после войны, сказал, чторебенок родился мёртвым. Сказал: он скребется по ночам в склепе, помоги. Я пошла. Я тогда ничего не боялась, за полгода до этого я стояла в той горстке живых за плечами у Проклятого, у меня все платье было в пепле, оставшемся от его армии, волосы, казалось, от него поседели. Этот ребенок… то, чем он стал, вцепилось мне в лицо, глаз вот…

Она подняла голову, ткнула пальцем в пустую глазницу

— А я не смогла его упокоить. Он теперь в Доме Слёз. Чтобы сделать из него нечто, напоминающее человека, понадобилось очень много времени и усилий. И денег. Без магистра Рейнхальда я бы не справилась. Говорят, он умен… Мой сын. То, чем он стал. Говорят, никто не ожидал, что у нежити может быть столь развит разум. Не знаю. Но я больше не охочусь на нежить. Не могу.

Ленни сам не понял, зачем и как он встал, положил руки на плечи мастера Иглы, неожиданно хрупкие и узкие, как поцеловал её в шею. Она погладила его по руке своей затянутой в перчатку рукой.

— Не стоит, мой хороший, не стоит. Ты мне в сыновья сгодишься.

Лейнард подумал, что у мастера заплетается язык, что ей пора спать. Она с ним согласилась.

Через полтора месяца он ехал в Дом Слёз, и читал написанные от руки лекции о повадках нежити.

Первым, кого Лейнард встретил в Доме Слёз, был Мертвец. Лейнард счел это хорошим знаком, ведь ехал именно к нему. Сын мастера Иглы сидел у сторожки на низком стульчике, вытянув вперед ноги, заключенные в странную конструкцию, состоящую из колец, крепящихся на спицах и стержнях, по всей видимости, всверленных в ноги.

— Здравствуйте, я Мертвец, — сказал он, неуклюже вставая, и, проследив за взглядом Ленни, махнул рукой: — Это я так расту. Эти штуки — они удлиняют мои кости. Самое противное, когда позвоночник тянут — приходится лежать не шевелясь.

Он был ростом с ребенка пяти лет. Уродливого ребенка с большой головой, мелким сухим лицом и улыбкой мастера Иглы.

— А вы — новый жрец. В помощь отцу Энтони, верно?

— Верно, — ответил Лейнард и сделал вид, будто ничего не знает о Мертвеце. — А ты...

— А я нежить, — легко пояснил он и вплотную подошел к воротам. — Разумная. Если я выйду за пределы Дома Слёз, превращусь в нежить обычную.

Мертвец просунул тоненькую руку сквозь прутья и вдруг изменился в лице, отскочил, завизжал:

— О, что я натворил! Она не подчиняется мне, рука не подчиняется!

Рука, которую он высовывал за ворота, изогнулась под немыслимым углом, вцепилась хозяину в горло. Мертвец захрипел, упал на колени, очень аккуратно, не задев свои приспособления на ногах, растянулся на земле. Ошеломленный Лейнард бросился к нему, принялся отдирать цепкую руку от горла, стараясь не смотреть в белесые глаза нежити.

— Коронный номер нашего Мертвеца, — сказал кто-то за спиной Лейнарда.

Мертвец тут же затих, его взбесившаяся рука разжалась. Над ними, успевшими в пылу драки испачкаться, стоял пожилой жрец.

— Не валяйся в грязи, Мертвец. Вставай.

Лейнард поднялся с колен, помог подняться Мертвецу. Жрец равнодушно отряхнул их обоих, протянул руку для приветствия.

— Пусть я и считаю ваш храм заблуждением, все же добро пожаловать. Если вы сумеете облегчить боль кого-то из обитателей Дома, это станет важнее наших разногласий. Меня зовут брат Энтони.

— Благодарю, — ответил Лейнард. — Мы все дети Хозяина и Хозяйки, но я верю и в их Сына, Дитя Неба и Земли...

Жрец смотрел на него довольно холодно.

— Оставим проповеди до лучших времен. Я покажу вам все здесь. Мертвец, отправляйся на...

— Завтрак? — радостно предположил он.

Жрец поморщился.

— Ты пил сегодня воду? — спросил он. — Смотри, совсем иссохнешь.

Мертвец скривил личико, закапризничал, как маленький:

— Вода невкусная.

Брат Энтони прикрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он как можно спокойнее, — а что ты предлагаешь?

Мертвец перестал гримасничать и сказал так проникновенно, что у Лейнарда зашевелились волосы на голове.

— Крови и плоти, человек. Я жажду крови и плоти.

— Пойдемте, брат Лейнард, — сказал жрец. — У Мертвеца сегодня особенно шутливое настроение.

Позже Ленни привык к шуткам Мертвеца, подпал под его обаяние, как почти любой, кто узнавал его поближе.

Он с рвением и любовью принялся исполнять мечту отца Лейнарда о расписанных в храме стенах, и каждый день из-под его рук будто сами собой появлялись фрагменты большой картины. Живой и дышащей, прекрасной, детальной, правильной. И однажды, когда он уже заканчивал роспись, отца Лейнарда вызвал к себе лорд Шамс, почти не покидавший своего дома.

Ленни шел к нему с трепетом — столь высокопоставленные особы мало интересовались его учением. Его принимали в большой гостиной, больше похожей на оранжерею.

Лорд Шамс встретил его приветливо, расспросил прошлом, о том, как он пришёл к служению в храме, о том, чего бы ему хотелось достигнуть. Лейнард потупился, почувствовав, как заливает лицо краска:

— Я хочу быть похожим на него, — ответил он твердо. — На того, кого вы зовете Проклятым... Сделать что-то нужное, важное...

— А смерти вы не боитесь, отец Лейнард?

— Нет, — ответил он твердо. — Я боюсь бесполезности. Я боюсь умереть и понять, что я ничего не сделал хорошего.

— Если я скажу вам, — сказал лорд Шамс, — что вы могли бы сделать важное дело, а потом умереть? Спасти чужую жизнь, расплатившись за это своей. Как Проклятый, только в более мелких размерах.

— Чью? — спросил Леннард, чувствуя, как волнение усиливается.

— О, вы начинаете торговаться, — улыбнулся лорд Шамс. — Куда же делось ваше столь горячее желание делать добро несмотря ни на что? Но я вам отвечу. Вы можете спасти Мертвеца. Вы ведь относитесь к нему с большим трепетом, чем к другим прихожанам, отец Лейнард? Это совершенно естественно, мальчик умеет располагать к себе.

Лейнард прикрыл глаза, вдруг четко представив себе лицо пишущего картину Мертвеца. То, каким красивыми, нет, правильными становились его черты... они разглаживались, наполнялись внутренним светом, и кисти порхали над стеной, рождая дышащие жизнью изображения.

— Он мог бы занять ваше тело, Лейнард. Вырваться из Дома, обрести свободу. Чего Мертвец мог бы достигнуть, имей он возможность бывать, где вздумается? Не лежит ли перед ним светлая дорога, не способен ли он на много большее, чем мы с вами, дорогой мой отец Лейнард?

Таких жрецов, как Лейнард, полно, он знал, что ничем не выделяется среди других людей. Ничем, кроме болезненного желания всепоглощающей любви. Он чувствовал отголосок любви Сына Земли и Неба, не пора ли ему отдать долг? Чтобы там, после смерти, без страха смотреть в глаза встречающих.

***

— Дурак, — сказал Мертвец. — Я многое могу потому, что чувствительнее обычного человека. Слух, зрение, осязание, обоняние — в десятки раз сильнее. И я не трачу время на сон... Если запихнуть меня в человеческое тело, я лишусь всех преимуществ.

Отец Энтони закряхтел, усаживаясь поудобнее.

— Ты пил воду?

Мертвец тряхнул головой.

— Нет.

— Здесь должна быть вода и еда. Поищи и возвращайся.

Мертвец поднялся на ноги. Сломанная рука висела плетью.

— Не сбежите, отец Энтони?

— Нет. Когда все будет готово, нас позовут.

***

— Дайте руку, — сказал лорд Шамс, и Ленни послушался. На ладонь опустилась холодная, тяжелая монета. Похоже на очищенное золото. Из такого делают браслеты повиновения для магов, пластинами из него прошивают стены некоторых лечебных комнат в Доме, там, где лишняя магия будет во вред. — Вы согласны сделать все возможное для спасения жизни того, кого вы знаете под именем Мертвец?

Лейнард кивнул.

— Да.

— Сожмите кулак.

Монета исчезла.

— Благодарю, — лорд Шамс встал, Ленни поднялся вслед за ним. — Когда вы понадобитесь, монета снова появится.

Лейнард поклонился, поднял было руку для благословения, но под взглядом лорда Шамса смешался, направился к выходу из полутемной комнаты, заставленной горшками и кадками с растениями.

— Отец Лейнард, — окликнул его лорд Шамс. — У вас есть сокровенное желание?

Ленни остановился. Сказал удивленно:

— Нет. Я просто хочу, чтобы те, кого я люблю, были счастливы.

— А кого вы любите, отец Лейнард?

— Все достойны любви, — с уверенностью ответил он. — А больше всех тот, кого вы зовете Проклятым.

— Вы на него похожи, — сказал лорд Шамс, когда Лейнард вышел за дверь. — Такой же болван.

Открылись две другие двери, и в гостиную вошли, не глядя друг на друга, мастер Игла и отец Энтони.

— Ну, вот и все, — сказал лорд Шамс, наблюдая, как они ищут места как можно дальше друг от друга. — Я свою часть сделки выполнил. Как скоро после начала смертей мой старинный друг Рейнхальд не выдержит и зашлет сюда шпиона?

Его собеседники не смотрели друг на друга. Разве что отец Энтони быстро, украдкой взглянул на мастера Иглу.

— Лорд Рейнхальд терпелив, — сказал отец Энтони.

— А Проклятый нет, — ответила мастер Игла. — Он слишком могущественен, чтобы утруждать себя ожиданием.

— Зависит от того, кто из них кем верховодит, вот что я скажу, — добавил отец Энтони.

— Они друг друга дополняют, — ответила мастер Игла. — Я думаю, год или около того. Лорд Рейнхальд успеет всё обдумать, а Проклятый не успеет растерять терпение. Остальным орденам Дом Слёз только мешает — сколько денег из казны уходит на тех, кого должен был лишить страданий удар кинжалом милосердия?

Лорд Шамс повернулся к мастеру Игле.

— Кого он пришлет, как думаете? Скорее всего, подмастерье. Мастерами сейчас не время разбрасываться. Кто там сейчас есть? Мне бы хотелось, чтобы мое новое тело было сильно магически.

***

— Значит, вот какую судьбу вы уготовили Хагалу, — как можно равнодушнее сказал Мертвец. В его ушах все ещё звучал голос девушки в брючном костюме: «Я невеста подмастерья Хагала».

— Справедливости нет, сын, — откликнулся отец Энтони, успевший, кажется, задремать, окончив рассказ. — Люди всегда страдали и умирали, и будут страдать и умирать, пока стоит мир. Это, можно сказать, основа основ.

— Люди меняются, — упрямо сказал Мертвец. — Становятся лучше.

— Меньше убивают? Насилуют? Причиняют меньше боли близким?

Мертвец посмотрел на породившего его человека.

— Если брать людей отдельно друг от друга, то нет… Но все вместе, — он повел здоровой рукой. — Есть, в конце концов, Дом Слёз, построенный на пепле жертв последней войны…

Отец Энтони поморщился:

— Не повторяй чужих лозунгов, красивых и пустых. Ты слишком мало знаешь о жизни. Дом Слёз — детище лорда Рейнхальда и Проклятого, то, на что они употребили всё своё послевоенное влияние… Рейнхальд в те дни был почти всемогущ, он мог бы стать императором, завоевать мир, но нет! Они с Проклятым, как коршуны, бдят, выискивают тех, кого можно засунуть в эту безднову благодельню. Мы лишь продолжаем их дело — только вместо горького суррогата жизни в клетке даем настоящую жизнь. Одному из троих. Но это больше, чем они имеют сейчас. Даже смерть больше. Что плохого в том, чтобы умереть, зная, что ты спас жизнь своему товарищу?

Мертвец согласно кивнул головой. Не о том ли он сам думал? Не об этом ли думали те, кто заперт здесь, те, кому надоело это половинчатое состояние? Те, кто хотел уже или смерти, или твёрдой земли под ногами?

Но где-то в этих рассуждениях ему виделся подвох. Что-то противное и мелкое не давало поверить в справедливость обмена телами.

Мертвец снова вернулся к окну, и как раз вовремя: успел увидеть, как мимо идут Хагал и его невеста, счастливые и ослеплённые друг другом. Некроманта, кажется, даже пошатывало от счастья. Его массивная фигура с квадратными плечами не умещалась на дорожке, и пару раз то он, то его спутница оказывались на газоне. Молодую леди Крайс неуклюжесть жениха совершенно не смущала, она только крепче прижималась к его руке.

— Не могу понять, — говорил Хагал, и даже его голос дрожал от восторга. — Куда подевался Мертвец? Ты просто обязана с ним познакомиться, Жемчужинка. Это удивительный человек!

Что ответила Жемчужинка, Мертвец не расслышал. Все его внимание обратилось на руку Хагала, на блеснувшую золотом монету, которую он рассеянно вертел в руке. Монету с песочными часами — символом Дома Слез на аверсе. Точно такую, как и та, что растворилась в ладони отца Лейнарда, когда он принял решение отдать свое тело Мертвецу.

— Если жертва добровольна и честна, откуда ты знаешь, что именно я выживу в итоге, а не кто-то другой? — Спросил Мертвец, не оборачиваясь.

И почувствовал, как напрягся отец Энтони.

— Впрочем, понятно, — ответил Мертвец сам себе. — Честностью тут и не пахнет. Вы и мастер Игла заплатите за меня, лорд Шамс тоже разберется… Что до остальных, они не более чем материал для испытаний.

Он смотрел, как молодой некромант вертит монетку в руках, заставляет её скользить по пальцам без всякого видимого напряжения мышц — такие фокусы помогают разрабатывать руки, важный инструмент мага. Смотрел на смеющуюся девушку…

— Крайс! — выкрикнул он. — Крайс! Ну конечно же! Отец Маргариты Крайс — один из самых богатых людей Астурии. Он стар и все бы отдал за новое тело, сильное, здоровое, а если еще и магически одаренное…

Он прикусил костяшки пальцев, принимаясь лихорадочно вспоминать, кто именно в особенной опасности… Пожалуй, только мастер Герайн — за него заплатит мастер Кайен.

— Вы не собираетесь помогать тем, кто живет в Доме Слёз! Вы будете торговать их телами и жизнями!

— Я заплачу за твою жизнь, и всё, — с отчаянием в голосе выкрикнул отец Энтони. — Я дам тебе жизнь, и для меня все закончится!

— Если я обнаружу себя в чужом теле, я просто покончу с собой, — Мертвец вскочил на подоконник, чувствуя, как натягиваются путы заклинаний против нежити. — Я тебя ненавижу!

— Иногда дети ненавидят своих родителей, — тихо сказал отец Энтони, — иногда у них даже есть на это причины. Выбор за тобой, сын. Мне важно дать тебе возможность узнать, что такое жизнь.

Мертвец снова отвернулся к окну. Как раз для того, чтобы увидеть, как монета растворяется в ладони Хагала.

Глава 8

Мартину снилась Жемчужинка. Впрочем, как обычно. Снился их дом — уютный, большой… И ни медяка на этот дом не возьмут они у господина Крайса! Даже если Мартину придется взять четыре кредита и спать раз в неделю, а остальное время уделять Маргарите и работе. К тому же магам дают кредит на более долгий срок, чем неодаренным — живут они обычно дольше, и жалованье у мастера, как ни крути, не маленькое.

Снилось ему, будто Жемчужинка ходит по дому, и её голосок то приближается, то отдаляется.

— Рубашка. Чёрная. Пятая по счёту. Я все понимаю, дорогая рубашка, хозяин твой некромант и тяготеет к тёмным цветам, но пять совершенно одинаковых рубашек… Господин носок! Что вы здесь делаете под столом, одинокий и пыльный? Давайте поищем вашего брата.

Мартин улыбнулся. Какой забавный сон. Почувствовал, как мягкие губы касаются его щеки. И вдруг понял, что совсем даже не спит, и что вчера перед сном весьма небрежно раздевался…

Он распахнул глаза, неверяще уставился на Маргариту.

— Жемчужинка! — хриплым ото сна голосом спросил он. — Что… Как ты тут оказалась?

Она опустилась на колени рядом с кроватью, спрятала лицо в его ладони, потёрлась о руки, как кошка, ждущая ласки.

— Я ужасно соскучилась…

Мартин хотел было сказать, что он узнал от магистра что она распродала свои драгоценности. Но вовремя прикусил язык.

— Примерно две недели назад ко мне подошел один целитель из Дома Слёз, — быстро сказала она. — Он сказал, что ты тяжело болен, что ты, вполне возможно перестанешь... быть полноценным магом.

Она остановилась, переводя дух. Мартин сел, обнял её так крепко, как мог.

— Я пошла к отцу, отец помогать отказался. Тот целитель сказал, что тебе можно помочь, но это незаконно и опасно. Идорого. Деньги я нашла — у меня много всякой ненужной, но драгоценной дребедени и много богатых подруг.

— О какой сумме идет речь? — спросил Мартин, холодея.

Жемчужинка отмахнулась, встала.

— Это неважно. Совершенно неважно.

Она сняла щегольской, коротенький пиджачок, повесила его на спинку стула.

— О, надо же! Второй носок! Вот ты где, приятель!

— Не трогай его! — предостерегающе воскликнул Мартин. — Он же… не чистый!

Маргарита молитвенно сложила руки.

— Пожалуйста! Разве не это делают жены для своих мужей? Заботятся, собирают разбросанные ими вещи, поддерживают и мирятся с недостатками?

— Но ты моя невеста, — ответил Мартин, заливаясь краской и оглядывая комнату в поисках чего-нибудь столь же неприятного, как брошенная одежда. На первый взгляд все было в порядке.

— Так давай поженимся! — обрадовалась Маргарита. — Можно просто гражданскую церемонию, а можно со жрецом, их в Доме Слёз двое!

— А как же праздник? Платье, голуби, торт, в конце концов. Разбитая тарелка на пороге нашего дома.

Она все порхала по комнате, заглядывая то в один угол, то в другой. Отыскала забытую несколько дней назад тарелку с огрызком яблока и отнесла находку в ванную комнату, зашумела вода. Мартин пошел за ней. Остановился в дверях, наблюдая, как она споласкивает посуду в раковине.

— Фууу! — возмутилась Жемчужинка. — Что за обывательские мечты? Я еще со скрипом согласна на свадьбу в некромантском антураже: с черными свечами и меловыми кругами на полу…

— А вот это уже обывательские представления о некромантах, — сказал Мартин, делая вид, что обиделся. На Жемчужинку всерьез невозможно было обижаться.

— О, простите, великий и ужасный! — тут же повинилась Маргарита, со смехом опускаясь на софу. — Я думаю, что это в тебе говорит боязнь ответственности. Именно поэтому ты всегда находишь причину отсрочить свадьбу.

— Вот еще! Я наоборот боюсь безответственности. Как ты будешь без прислуги, без личной ванной комнаты, без… Ну сама подумай, Жемчужинка?!

— Я видела, как живут твои друзья. В тесноте, да не в обиде. Мартин! Неужели ты думаешь, что если бы мне важны были все эти внешние атрибуты достатка, я была бы твоей невестой?

— Ты так говоришь потому, что все это у тебя есть.

Жемчужинка сложила руки на груди.

— Не ты ли с жаром рассуждал о том, что мехомагия на месте не стоит? Что появляются новые механизмы, облегчающие человеческий труд? В конце концов, я ведь тоже буду работать и уж как-нибудь смогу позволить себе купить стиральный или посудомоечный механизм.

Мартин вздохнул, помассировал виски.

— Ладно, — сказала Жемчужинка, садясь рядом. — Мой милый ретроград, не будем об этом. Это сейчас не важно. Твое здоровье — вот что мне интересно.

Мартин повернулся к ней.

— Кто был этот целитель, что он тебе сказал точно?

Она пожала плечами.

— Лица не помню, голоса тоже. Мантию помню, зелёную, знак Дома Слёз на груди. Еще помню запах табака... Я сразу расчихалась. Оно и понятно — если это незаконно, кто же будет раскрывать свою личность? Наверняка он либо сам маг разума, либо ему помогает кто-то из них.

Мартин поднес руку невесты к губам, улыбнулся.

— Тебе бы в сыщики, моя дорогая.

— Льстец! — ответила она, а глаза лукаво блеснули. — Неплохо было бы… И почему я не подумала об этом раньше? Но теперь поздно — я ведь без одной ниточки замужняя дама, и мне не пристало бегать по подворотням за преступниками. Он дал мне вот это, — Жемчужинка достала из кармана своих широких брюк тяжелую золотую монету. И что-то с ней было не так. —Сказал, что ты должен сам принять решение, и монета станет частью тебя. И в нужное время — ты узнаешь, что делать.

— Ты уже отдала им деньги?

— Нет, конечно! Я ведь дочь своего отца. Арендовала ячейку в сейфе, сходила к магу разума. И теперь не помню ни номера ячейки, ни пароля, и не вспомню, пока не увижу тебя довольным и здоровым. Все дельцы так делают — если мы имеем дело с мошенниками, то они ничего не получат, даже в случае моей смерти. А значит убивать меня не выгодно.

Мартин взял в руки монету. На аверсе — песочные часы, на реверсе — неизвестные письмена.

Здесь потребуется помощь, он подумал, как можно более четко: «Мне нужна ваша помощь, магистр. Я ведь только глаза и уши. Не голова».

Магистр молчал. В глубине души Мартин надеялся, что сейчас распахнется дверь, лорд Рейнхальд придет и сделает все как надо. Этого, конечно, не произошло. Возможно, за Мартином не следили круглые сутки, и предыдущий визит лорда удачно совпал с мыслями о нем.

Тяжёлая монета приковывала взгляд, расставаться с ней не хотелось. Но и опасностью от неё веяло нешуточной.И чувствовать эту тяжесть было и неприятно, и волнующие одновременно. Мартин положил её в карман. Жемчужинка, наконец, прекратила свое беспорядочное порхание по комнате, обняла крепко, прижалась щекой к груди, счастливо вздохнула и потянулась за поцелуем.

Дальше поцелуев они не заходили — несмотря на то, что Маргарита последовательно отвергала все устои и правила, были рамки, через которые она переступить не могла. Мартина это полностью устраивало — он, как и говорила его Жемчужинка, был ретроградом.

А владеть своим телом и разумом должен любой маг, который хочет чего-то достичь.

Чуть позже они отправились осматривать территорию Дома. Жемчужинка была в восторге, делала на ходу небольшие заметки в записной книжке и сетовала, что не захватила свой новенький «глазок» и с десяток кристаллов к нему.

Мартин рассказывал ей истории, одну уморительнее другой, обо всём, что он здесь видел и слышал. Познакомил её со своим братом-утешителем, с четой син’Эриад и мастером Герайном, столь же безучастным, как обычно. Познакомился сам с отчимом мастера, по странной случайности оказавшимся попутчиком Маргариты. Лучиано и его отец сидели по обе стороны от мастера, держали его за руки, что-то рассказывали на виннетском, который Мартин знал не очень хорошо.

Он поведал отредактированную лордом Рейнхальдом версию о событиях в поезде, хоть и чувствовал, как предательски краснеют уши, когда он присваивал заслуги себе магистра. Пусть и по прямому его приказу.

— Тебе стоит познакомиться с Мертвецом. Это интересный человек.

— Он же нежить, — вскинула брови Маргарита. — Разве ты не должен…

— Быть хорошим человеком это ему не мешает.

Монета, переложенная из в кармана брюк, жгла кожу через ткань

В Бездну, — раздраженно подумал Мартин, доставая её. — Магистр, что мне делать?"

И услышал голос позади себя:

— Только что оттуда.

Он вздрогнул, обернулся, никого за спиной не обнаружил.

— Я был в Бездне. Только что вернулся, — пояснил голос, который Мартин, наконец, опознал. Он почувствовал руку магистра на своем плече. Тяжелую, холодную, как лёд. Ощутил на себе дыхание Бездны — горький и кислый одновременно запах, и ещё что-то, чему нет названия. — Используйте монету, я рядом. Ничего не бойтесь, Хагал.

Мартин сжал монету в руках, прошептал:

— Я согласен.

Жемчужинка, сбитая с толку его молчанием, дотронулась до локтя.

— Прости, если я сказала лишнее о твоём приятеле. Мне говорили, что здесь, в Доме Слёз, все становятся очень чувствительными.

— Да, — ответил Мартин, разглядывая пустую ладонь. — Без Мертвеца это место было бы более унылым.

***

Ветер Бездны бил в лицо, заставлял захлёбываться невысказанными словами. Герайну не было покоя.

Кто-то звал его, держал за руку, и сидевшая у границ его внутреннего мира нечисть совсем обнаглела. Когда она приходила, Герайн обычно чувствовал что-то вроде покоя. Или опустошения, он не знал, как правильно это стоит называть.

Иногда, в минуты особенной душевной боли, он даже был благодарен ей за то, что она подъедала лишние эмоции. Но сегодня всё зашло слишком далеко. Она предстала в образе невысокого человека с худым, некрасивым лицом, чёрными, безжизненными волосами, с большими, пустыми глазами-бельмами.

— Мастер Герайн, — пробормотало это существо, оглядываясь. — Мне требуется ваше тело, срочно.

Герайн осклабился. Вот это наглость.

— А что тебе еще нужно? Принести на блюдечке головы четырех магистров и мировое господство?

— Слушайте, — зачастила нечисть. — Вы находитесь в Доме Слёз… очень давно. Я Мертвец.

— Кто бы мог подумать… — ответил Герайн.

— Да хватит перебивать! — не выдержала нежить. — Я тоже пациент! Ну же! Неужели мастер Кайен не рассказывал обо мне? Меня же все здесь знают.

Герайн покачал головой.

— Вам привет от Лучика. Он рядом. Он с вами. И ваш отчим…

— Отец, — сам не зная зачем, поправил его Герайн.

— Да, он тоже с вами! — выкрикнула нежить. Пожалуй, она была слишком уж эмоциональной и человечной. — Послушайте же! Вы и я, мы в безопасности, но другие жители Дома… Две трети погибнет. А я в плену.

Его слова листьями падали под ноги. Тяжёлые, полные отчаяния.

— Это даже интересно, — протянул Герайн. — Предположим, я вам верю.

Таким образом его ещё выманить не пытались. Впрочем, чего тут выманивать? Эта нежить пришла в его убежище, ворвалась в него легко и непринужденно и при желании съест его на завтрак… К тому же, она разве не должна предпочесть тело и кровь разуму и душе? Разве это не прерогатива сгустков Бездны, наделённых псевдоразумом, именуемых нечистью - скрестись в его полог в надежде добраться до слабого и такого вкусного существа?

— Я нежить, — повторила нежить. — Я живу в Доме Слёз очень давно. И думал, что это продлится до тех пор, пока Бездна не накроет мир снова… Как и многие другие.

Герайн кивнул. Сел на землю. Существо осталось стоять.

— В общем, — продолжало оно, широко раскрывая белёсые глаза. — Оказалось, что есть маги, сумевшие найти способ преодолеть недуги. Но, по всей видимости, для того, чтобы излечиться, требуется немалый запас жизненных сил — в ритуале, я не знаю подробностей, умирают двое из трех. Мастер Кайен…

— Он здесь?

— Он прошел через этот ритуал, — продолжило существо, не давая перебить себя. — Если бы там всё было честно, я бы с радостью — помочь другому исцелиться, или спастись самому… Одинаково ценно. Но есть возможность спасти именно того, кого желает проводящий ритуалы.

— Когда мы виделись с Кайеном в последний раз, — сказал Герайн. Язык будто еле двигался. — Он напомнил мне слова одного философа. Что-то о том, что мы можем отнимать у человека жизнь, но отнимать смерть — это только жестокость, и ничего более. Иногда я с ним согласен.

Существо вдруг попятилось назад, закрывая ладонью лицо, будто защищаясь от яркого света. Герайн продолжал:

— Что милосердие создателей Дома не знает жалости…

И почувствовал, как на его плечи легли тяжелые, холодные руки.

— Милосердие не должно знать жалости, мастер. Жалость размягчает, расслабляет и приносит вред. Что же до смерти — её вовсе не должно существовать.

Герайн обернулся, забыв о своем мёртвом госте. И столкнулся лицом к лицу с Проклятым. Из левого глаза, мутного, вдавленного в глазницу, вряд ли что-то видевшего, вниз скатилась слеза, упавшая на серую землю маленьким аметистом.

— Мальчик говорит вам правду, мастер Герайн. В Доме Слёз действительно многое неладно. И мы можем это исправить. Подумайте вот о чём: двое самых дорогих вам людей держат сейчас вас за руку. И двое должны отдать все свои силы одному, чтобы он вылечился. Думаю, двое здоровых не одаренных магией стоят двух больных магов.

— Что я должен делать? — спросил Герайн, заворожённо глядя на месиво из шрамов, которое когда-то было лицом. Сейчас в это сложно было поверить. Губы Проклятого не двигались.

— Сосредоточьтесь на ощущениях своего тела, — приказал тёмный. — Почувствуйте! Есть в ваших руках монета? Ну же? Нечто круглое, твердое…

— Да, — выкрикнул Герайн, вдруг почувствовавший нестерпимый азарт. Чем бы это всё ни кончилось, всё лучше прозябания в Бездне.

— Примите её, согласитесь на всё…

Герайн замер.

— А мне что делать? — подала голос нежить.

Тёмный повернул голову в его сторону.

— Навестите кого-нибудь, кто спит, Мертвец. Если вы сумели пробраться так глубоко в подсознание мага разума, то справитесь и с ещё кем-нибудь

Нежить хлопнула себя по лбу и подпрыгнула:

— Шиповничек.

Он исчез, вероятно, проснулся. Герайн собрался с духом и сказал:

— Я согласен.

С чем именно, он смутно представлял. И в ту же секунду чуть не ослеп от яркого света: черное солнце Бездны вдруг стало сияющей монетой с песочными часами на аверсе. Она медленно вращалась вокруг своей оси, показывая реверс и надпись на нем. Это был какой-то айзаканский язык, вот и всё, что Герайн мог сказать точно.

— А теперь будем ждать, — проронил Проклятый.

Он сидел в кресле тёмного дерева с высокой прямой спинкой, а рядом пустовало еще одно, гораздо более удобное на вид.

— Чего будем ждать? — Герайн так соскучился по живому общению, что был готов надоедать вопросами даже полулегендарному и сильнейшему темному магу в истории, способному прихлопнуть молодого мастера, как муху.

— Будем ждать того, что начнется.

***

- Посмотри, какая красавица, — Маргарита тронула Мартина за рукав, указывая на длинноволосую девушку, действительно очень красивую. Она шла к ним, странно покачиваясь, сражаясь с волосами, лезущими в лицо.

На мгновение Мартину показалось, будто её тело ей великовато и неудобно.

— Ты не знаешь, кто это? — спросила Жемчужинка. Мартин в который раз прибег к помощи своей улучшенной Небесным Всадником памяти.

— Койра Шамс, — вслух прочитал он. — А! Это же подруга Мертвеца, Шиповничек! Насколько я знаю, иногда она засыпает на длительное время. Так случилось и в день моего приезда сюда.

Девушка вдруг резко присела, прикрыла голову руками и тут же распрямилась.

Увидев Хагала, она улыбнулась и поспешила к нему, делая странные движения, будто воздух мешал ей идти. Волосы, длинные, медового цвета, лезли ей в рот и нос.

— Доброго дня, — сказала она хрипло и тихо. — Я ммм... Шиповничек. Хагал, — она мотнула головой. — На два слова.

Мартин взглянул на Маргариту Она пожала плечами. Подруга Мертвеца вцепилась в рукав, того и гляди оторвет. Это была любимая мантия Мартина, он не мог позволить ей столь бесславно закончить существование и безропотно пошел за девушкой.

Она шла, будто на ходулях, сосредоточенно глядя под ноги и не сгибая коленей.

Наконец они остановились у забора, между двумя хозяйственными постройками без окон.

— Госпожа Шиповничек, — начал было Мартин. — Мы не были представлены друг другу...

— Она спит, — так же хрипло ответила девушка. — Это я, Мертвец.

— Что? — не понял Мартин.

— Я — Мертвец. Нежить, разумное химероидное создание некротического генеза, если по-научному. И Бездна мне дом родной, и сны в какой-то мере. Хагал, здесь такая гадость творится. Мы все в опасности.

— Я знаю, — не стал скрывать Мартин.

Девушка... Мертвец, занявший её тело, махнул рукой.

— Да знаю я, что вы знаете... Осталось только понять, знал ли магистр.

Мертвец уселся на землю по своему обыкновению и, поморщившись, встал.

— Какая противная вещь — живое тело. На земле не посидишь — холодно, в желудок надо складывать еду, потом освобождаться от остатков пищи, чтобы снова набить живот. То есть, я знал обо всем этом и раньше, но на своей шкуре... Слух отвратительный, зрение тоже...

— Мертвец, пожалуйста, по порядку, — зашипел Мартин. Горло свело спазмом от нетерпения.

— Я пытаюсь разрядить обстановку....

— Не надо!

— Как скажешь.

В глазах юной девушки он, наконец, разглядел знакомую усталую мудрость Мертвеца.

— Они все хотят этого, Хагал. Смерти или освобождения, все они и преступники и жертвы.

На плечах Мартина сжались невидимые пальцы магистра.

— Или нет. Есть те, кто в большей мере преступник. Лорд Шамс. Этот замысел пришел в голову ему. И должен быть ещё кто-то, сведущий в айзаканской магии. Все эти переселения из тела в тело уж слишком напоминают мне...

— Войну Учеников... — закончил за него Мартин.

— Что вам известно о том, как... — Девушку перекосило. Мертвец, бедняга, все никак не мог справиться с человеческой мимикой. — О том, как это происходило...

Мартин вздохнул. В который раз он отругал себя за то, что мало интересовался теорией. Помощь пришла, откуда он не ждал. Магистр шепнул ему на ухо:

— На монете — клятва. Обещание отдать силы и жизнь другому. На вашей, Хагал, именно так. На монете мастера Герайна — изменено одно слово — обещание принять дар. Вот и все...

Мартин повторил все услышанное. Мертвец спросил:

— Это айзаканская магия?

— Да, - получил он ответ магистра.

Мартин повторил вслух:

— Да.

— Так и знал, что это взаимопроникновение культур ничем хорошим не закончится, — сказал Мертвец. — Найти бы этого знатока и руки оборвать.

«Кто из айзаканцев помогает лорду Шамсу, магистр?»

Магистр спросил после непродолжительной паузы.

«Вам действительно необходимо знать это?»

И Мартин подумал: «Нет, я не хочу это знать».

Глава 9

Мартин прикрыл глаза, пытаясь отрешиться от мира со всеми его загадками и страхами. Несколько раз шумно вздохнул, освобождая голову от лишних мыслей. Присутствие магистра давило, да и Мертвец в теле девушки сопел рядом, не давая расслабиться. В голову лезли ужасающие банальности вроде представления ситуации подобием шахматной партии. Лорд Шамс и магистр — безусловно важные фигуры, а он сам кто? Зажатая в углу доски, у забора, пешка?

Есть две реакции на страх: бей или беги. Мартин предпочитал бить, но сейчас предполагалось, что он будет идти, куда скажут, как телок на веревочке…

— Я одного не понимаю, — сказал он вслух. — Чем я так ценен? Почему лорд Шамс выбрал меня?

«Полагаю, тем, — услышал он голос магистра, — что ты позволишь им выйти на широкий рынок, предложить свои услуги тем, кто вне Дома Слез. Например, своему будущему тестю. А еще… — в голосе магистра послышалась усмешка, — лорд Шамс всегда мечтал быть некромантом. Возможность поднимать мертвецов всегда его манила. Из никому не известной орденской молодежи у тебя, пожалуй, самый высокий потенциал».

Мартин переступил с ноги на ногу.

— Да я за всю жизнь одного поднял, на зачете! Это не главное дело Ордена, мертвецов поднимать!

— А? — удивился Мертвец. — Ты о чем?

Мартин махнул рукой.

— Да так.

Мертвец застыл. Пустое выражение на хорошеньком личике Шиповника пугало сильнее, чем застывшая физиономия Мертвеца, и так довольно страшная.

— Рядом с нами кто-то есть? — спросил он и отвлекся, тряхнул головой. — Мое тело куда-то перемещают… Я пойду.

И не успел Мартин ничего сказать, как Шиповничек закрыла глаза и плавно опустилась на траву.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул Мартин. — Помогите.

Шиповничек резко села.

— Спокойно, Хагал. Говорят, свято место пусто не бывает. Вторжение Мертвеца эта милая барышня пережила, переживет и мое.

Мартин не знал, что ему хотелось больше: рассмеяться или выругаться. Он подал руку, помогая подняться занявшему тело Шиповничка Магистру.

— Только я здесь в своем уме? — риторически спросил он, глядя, как магистр поправляет платье.

— И в своем теле. Что тоже очень ценно.

Еще около часа они гуляли по саду, Жемчужинка беззаботно смеялась, магистр молча шел за ними, иногда останавливаясь и со странным, болезненным интересом разглядывая самые простые вещи: листья и цветы, облака, изящные руки Шиповничка…

Кажется, обычное человеческое тело было ему в новинку, как и Мертвецу. Впрочем, говорят же, что чем старее некромант, тем меньше он отличается от нежити. Большинство, правда, до этого не доживают.

А потом их наконец позвали. Подошел человек в зеленой мантии, поклонился, сказал:

— Лорд Шамс желает видеть вас, подмастерье Хагал. Вас и вашу очаровательную спутницу. И свою внучку.

Мартин почувствовал, что готов сорваться бегом, вперед, навстречу чему-нибудь, лишь бы прервать это тягостное ожидание. Жемчужинка и Шиповничек едва поспевали за ним.

— Не так быстро, — сказал магистр, легко прикасаясь к его левому плечу.

Мартин сбавил шаг. И не зря. Стоило только немного обратить внимание на то, что происходит вокруг, он вдруг понял: если не все, то многие знают, что должно произойти. Братья-утешители и их подопечные смотрели на них с затаенным ожиданием.

Жемчужинка шепнула:

— Мне страшно.

«Мне тоже», — подумал Мартин и взял невесту за руку. Ему вдруг показалось, будто весь мир потерял краски, звуки стали глуше, по телу прошла дрожь.

— Спокойнее, - сказал магистр звонким голосом Шиповничка.

Наконец они вошли в просторный холл дома, занимаемого лордом Шамсом. Здесь, среди экзотических цветов в кадках, собрались все, кого Мартин видел в Доме Слез. Двое плечистых братьев-утешителей встали за его спиной, Жемчужиннку подхватили под руки, повели куда-то. Мартин дернулся за ней, и почувствовал, что не может сдвинуться с места, ни сказать что-либо, ни пошевелиться. Осталось только понять, кто именно сделал его живой статуей: магистр или лорд Шамс.

Если учесть то, что тело стало неметь, начиная с шеи, пострадавшей от укуса сумасшедшей леди Бейли и куда магистр направлял свою магию тогда, в госпитале - то вероятно, эта обездвиженность — часть плана.

Шиповничек выступила вперед:

— Здравствуй, мой старый друг. Или новый враг?

Лорд Шамс смотрел на свою внучку с легким удивлением и презрением:

— А я думал, в чьем ты облике явишься, Рейн. Думал, выберешь его, — он кивнул на Мертвеца. — Или своего мальчика на побегушках… Своим телом ты рисковать, конечно, не станешь. Ты всегда был трусоват… И все же попался в мою ловушку. Тебе действительно так дороги идиоты, по собственной слабости попавшие сюда? Каждый второй здесь достоин своей участи.

Магистр заложил руки за спину и стоял, покачиваясь с пятки на носок. На мягких губах Шиповничка блуждала мечтательная улыбка.

— Что ты молчишь? — спросил лорд Шамс. — На что ты смотришь?

— На все, — ответил магистр. — У твоей внучки молодые глаза, острое зрение, и сквозь эту призму весь мир видится иначе. Но ты ошибся.

Мастер Герайн поднял голову, в пустых доселе глазах засветился разум:

— Ты ошибся. Я здесь.

Лорд Шамс провел рукою по лбу, пошатнулся.

— В двух телах? Это невозможно.

— В трех… — сказал Мертвец, не слишком ясно из-за кляпа.

— В четырех, — едва шевеля языком, сказал Мартин.

У лорда Шамса затряслись руки. Кажется, он еще сильнее постарел. Шиповничек склонила голову набок.

— Быть может, есть еще пара тел за пределами твоей ловушки, Шамс.

— Это невозможно… во всех трактатах сказано, что душа неделима! Это твоя ловушка, Рейн, верно?

— Магия не стоит на месте, мой друг. Наши гелиатские коллеги и не такое умеют. А обычай менять тела при надобности пошел именно от них. Наши соотечественники в этом отношении гораздо порядочнее. Лишь передают ученикам знания напрямую, а не перемалывают их личности.

Лорд Шамс взял себя в руки.

— Это ничего не меняет. Ведь у меня есть еще один козырь.

Привычная поза магистра — прямая спина, руки, сцепленные в замок на уровне живота, — странно смотрелась в исполнении юного девичьего тела. Мастер Герайн стоял в точно такой же позе.

— Козырь в рукаве, — произнесли они одновременно, мужской и женский голос сплетались, и это двухголосие было на редкость гармоничный. Будто действительно одно существо говорило двумя ртами. — Козырь в рукаве — это замечательно. Недавно один знакомый рассказал мне, как рассыпаются, словно карточные домики, слишком сложные планы. Даже если они состоят из одних козырей.

Лорд Шамс окончательно успокоился. Сделал едва неуловимое движение, и их четверых — Шиповничка, Мартина, Мертвеца и мастера Герайна — окружили крепкие братья-утешители. Кинжал оцарапал Мартину шею. Шевельнись он, и даже магия не спасет…

Лорд Шамс опустился в роскошное кресло.

— Один знакомый моего знакомого, — продолжал магистр, — тоже баловался переселением из тела в тело. Из своего старого магически одаренного тела, лишенного способности колдовать, в юное, принадлежащее его ученику, знаменитому теперь художнику.

Мартин помнил эту историю. Его картины перерисовывал Мертвец, украшая храм Ждущих.

— У этого мага тоже был очень сложный план, ведущий к тому же, к чему и вы идете, мой друг. К бессмертию и мировому господству. И где он теперь?

— Мертв, — радостно подсказал Мертвец.

Мартин встретился взглядом с Жемчужинкой. Она стояла бледная, закусив губу, прислонившись всем телом к скрывающей ее стеклянной перегородке. Что-то записывать она даже не пыталась, хотя на столике за ее спиной блестел маленький пишущий механизм и лежали блокнот с металлическим чернильным пером.

— Его противник, — сквозь зубы сказал лорд Шамс, — тоже многое потерял. О, а вот и мой козырь.

Мартин не сразу понял, что имел в виду лорд Шамс, когда его помощники внесли в зал некий предмет, нечто среднее между мумией и свернутым в рулон ковром. Сверток этот довольно осторожно опустили на пол.

— Как бы ты ни был силен, — задумчиво заметил лорд Шамс, потирая подбородок, — но далеко от тела уйти по тропам Бездны ты не смог бы. Я нашел твое тело. Это было удивительно легко…

Магистр наклонил голову, длинные волосы Шиповничка скрыли его лицо. Двое братьев-утешителей развернули рулон. Знакомая серая мантия, белая маска, длинные белые волосы рассыпались по синему ковру. Скользнула по шелку мантии и упала рядом с телом затянутая в перчатку рука.

— Лорд Шамс, — склонился в поклоне брат-утешитель. — Там, у дверей, стоит магистр Рейнхальд и требует, чтобы вы приняли его незамедлительно!

Мартин почувствовал, что его губы расползаются в улыбке. Ему начинало казаться, будто все происходящее — затяжной бредовый сон.

— Пусть подождет! — рявкнул лорд Шамс, на мгновение молодея. — Что за представление бродячих актеров, Рейн?

Шиповничек и мастер Герайн одновременно развели руками.

— Вы выполните свои обязательства, лорд Шамс? — раздраженно спросил мастер Кайен.

— Молчать!

— Кайен, вы действительно думали, что лорд Шамс хочет вам помочь? — мягко спросил магистр, снова двумя голосами.

Кайена перекосило. Он открыл было рот для ответа, но оказался не в силах справиться с бушующими в нем эмоциями. Указал на мастера Герайна.

— Вам стоит помолчать магистр! Вы создали это место, вы виноваты во всем! Ели бы не вы, лежать бы им в могилах, и не пришлось бы искать выход из тупика. В котором мы оказались по вашей милости и по милости Проклятого.

— Мне попросить у вас прощения за жизнь?

— Лорд Шамс, — робко напомнил о себе брат-утешитель. — Магистр дома Тьмы настаивает на встрече.

— Ты выполнишь обещание, Шамс? — крикнула Игла. — Ты обещал мне сына!

— Замолчите! — крикнул лорд Шамс. — В свой срок каждый здесь получит то, чего заслуживает.

— Я слышу шуршание карточного домика, — сказал Мертвец. Кажется, он успел сгрызть кляп. Оглянулся. — Не поняли, что ли? Ну, про козыри в рукаве, про карточный домик. Это ирония. Вы знаете, что такое ирония?

Лорд Шамс, кряхтя, опустился на колени, убрал прядку с лица магистра.

— Знаешь, какие слухи ходят о твоем лице, Рейн? Что вместо лица у тебя портал в Бездну, что ты на самом деле самозванец, а может быть твое место заняла твоя якобы погибшая жена… Но это все неправда. Давай же узнаем.

Шиповничек и Герайн посмотрели на Иглу одинаково осуждающе. Она вдруг заплакала, опустила руки.

— Да, я помогла им, провела через охрану. Магистр, Кайен прав… Если бы не вы, мне не пришлось бы, — она кивнула на Мертвеца. — Он, как и многие здесь, давно был бы мертв.

— Это предательство, Игла.

— Да. И я давно несу за него наказание.

Дверь, ведущая в холл, распахнулась. На пороге возникла высокая фигура в плаще и маске, но за магистра его принять было невозможно. До Мартина дошло, откуда взялись эти атрибуты — от розыгрыша Мертвеца. Самозванца выдавали добротные, но слишком простые ботинки и пистолет в руке.

Дуло пистолета смотрело лорду Шамсу в лоб. Старый природник встал, скрестил руки на груди.

— Здесь не работает магия.

— Это чистая механика. — Человек сорвал маску быстрым движением, не сбивая прицела. Этого человека Мартин знал: вечный оппозиционер магистра Рейнхальда, глава орнеттской некромантской школы, Эжен син’Эриад. — Как вы в ней дышите, магистр. И не видно ни Бездны!

— Через раз! — подсказал неугомонный Мертвец.

Потом произошло много, очень много событий одновременно.

Мастер син’Эриад стреляет, точно и четко в лоб лорда Шамса. Мартин видит, как дергаются братья утешители, державшие кинжалы у яремных вен Мертвеца и Шиповника, и тут же его собственное горло обжигает болью. Он видит, как бросается на здорового мужика, готового убить Мертвеца, довольно невысокий отец Леннард, пытается отобрать у него кинжал. Брат-утешитель отмахивается, и отец Леннард кубарем летит на пол. Он слышит неистовый крик мастера Иглы, она бросается на син’Эриада, тот, кажется, стреляет. Как поднимается с пола магистр и тоже снимает маску…

И под этой маской скрывается совсем другой человек — рыжий айзаканский жрец, господин Исари. Как он сквозь зубы говорит, обращаясь к син’Эриаду:

— Вы дурак? Он сейчас уйдет!

Слышит, как дрожащим голосом говорит мастер Герайн:

— Я в своем теле! Хозяин и хозяйка! Я в своем теле… — А потом задыхаясь: — Отец, отец!

Время тянется, как капля смолы. Мартин видит и запоминает слишком много, он не должен столько запомнить. Он видит, как падают на пол люди. И пациенты Дома Слез, и братья-утешители…

Видит глаза Жемчужинки. Так близко, будто их не разделяет добрая полусотня шагов. Что-то со зрением и со слухом случается.

Он слышит отрывистые фразы.

— Шамс сейчас уйдет к своему господину, син’Эриад, у вас в голове опилки? — это говорит господин Исари.

Кто-то кричит, кто-то плачет.

— Я не хотел, я не хотел! Это ты должна была выжить!

Кого-то проклинает лорда Шамса, кто-то его благодарит. Кто-то истерически хохочет. Мастер Ладонна бьется головой о пол рядом с телом девочки лет пяти на вид. Вместо рук у девочки цветущие ветви. На мастере нет больше доспехов, они ржавой пылью лежат у ее ног.

Мастер син'Эриад огрызается:

— Откуда я мог знать? Ведь вы и магистр, — это слово звучит как страшное ругательство, — ни с кем не делитесь ни знаниями, ни планами.

Рыжий жрец отвечает:

— Еще можно попытаться его догнать, перехватить! Все, кто могут ходить тропами Бездны, прошу, вперед. Остальных проведу я сам.

Он скидывает мантию, остается в одной рубашке, поводит плечами, расправляет огромные крылья. Часть перьев — металлическая, и крылья гремят, как доспехи. Мартин чувствует себя так, будто его медленно, с мучительной аккуратностью выворачивают наизнанку, а потом подцепляют крюком мозг и перемещают куда-то. В следующее мгновение он понимает, куда: в Бездну.

На сетчатке глаз будто отпечатывается испуганное лицо Жемчужинки.

Черное солнце Бездны слепит глаза. И здесь не смолкают крики и стоны. И, так неожиданно: искренний, радостный смех. Неподалеку он видит сидящую на серой земле девочку. Она смотрит на свои ладошки:

— Не плачьте, тетушка Ладонна! Я больше не дерево! Я здорова.

Оглядывается.

— А где тетушка Ладонна? У меня теперь ручки, как у всех!

Рыжий жрец подхватывает ее на руки, целует в висок.

— Все хорошо, милая. Вы еще встретитесь.

Женщина в мантии сестры-утешительницы бегает между людьми, заглядывает в лица:

— Это Бездна? Это Бездна? Мы мертвы? А те, кого здесь нет? Они живы? Точно живы? Все получилось!

Она обнимает хрупкую женщину, они плачут.

— Он будет жить! Будет жить.

— Я тоже умер? — оторопело спрашивает Мартин, скорее всего, у самого себя.

— Нет, — отвечает ему лорд Рейнхальд. — Считай это началом проверки на звание мастера.

Глава 10

Понемногу все успокоились, расселись, прислонившись друг к другу и шепотом обсуждая произошедшее. Под серым небом Бездны только людские фигуры имели хоть какие-то цвета, пусть и гораздо более приглушенные, ем обычно.

Мартин сказал, ни к кому не обращаясь:

— Они не выглядят мертвыми.

— Потому что смерти нет, — спокойно ответил ему господин Исари. Подошел он неслышно, или же и звуки здесь тоже были приглушены.

Мартин дернулся.

— Что вы имеете в виду? Смерть, она же вокруг! Все умирают, все боятся смерти.

— Уж обитателям Дома Слез и вовсе не стоит ее опасаться. Дом был почти что небесным садом на земле, но в нем было слишком много ограничений. А душа стремится к свободе гораздо сильнее, чем к бессмертию. Сейчас им главное не раствориться в Бездне, не стать ее частью. И в этом стремлении мы сейчас им и поможем.

— Как?

Жрец развел руками и крыльями.

— Небесные сады не цветут на земле, им нужна другая почва. И каждому небесному саду нужен свой хранитель, хотя бы один.

— Небесный Всадник?

— А для чего еще мы нужны?

Он смотрел вдаль задумчиво и строго. Потом заговорил отрывисто, быстро, неуверенно выбирая слова на чужом для него языке.

— Представь себе, будто материальный мир — это тело. И телу этому нужна защита. Одежда, доспехи. Это по обстоятельствам. Но что делать, если одежда не по размеру? Или она не из подходящего материала… Вместо защиты она становится источником страдания. Такова Бездна теперь. Я хочу ее изменить.

— Тогда и мир изменится?

— Я надеюсь на это. Пойдемте.

Недалеко от прижавшихся друг к другу людей встали тесным кругом некроманты. Господин Исари уселся на камень, подогнул одну ногу под себя.

— Моей силы без потери боеспособности хватит на преобразование примерно квадратного километра.

— Хорошо, — сказал магистр.

— Но клюнет ли он на такую маленькую наживку, вот в чем вопрос, — хмыкнул син’Эриад. Заметив недоуменный взгляд Мартина, пояснил: — Мы говорим о том, кого привыкли называть Хозяином.

— Что? — просипел Мартин.

— Он, понимаете ли, обижен на Проклятого, вернее, на то, что тот ворует, скажем так, силу, которую несут молитвы…

Жрец указал кивком в сторону, Мартин проследил за его взглядом. На самом горизонте, там, где серое небо сливалось с серым полем, стоял человек, одетый в простую мантию.

— Мы ведь не берем свою силу из ниоткуда, — мягко продолжил господин Исари. — Вы нам ее даете. И после смерти тоже… Могущество Хозяина и Хозяйки невообразимо — по эту сторону хребта они были единственными Небесными Всадниками несколько тысячелетий. И тут появляется конкурент. И его форпост и храм — Дом Слез.

— А вы ему не конкурент? — спросил мастер син’Эриад.

— О нет, — легко рассмеялся господин Исари. Его крылья зазвенели. — Моя кормушка по ту сторону хребта. И там мы еще не разучились делиться силой.

Кто-то спросил:

— Так Проклятый — Небесный Всадник?

Господин Исари задумчиво склонил голову.

— Этого я не знаю. Но сила утекает мимо, и Хозяин судя по всему, злится. Мало ему было неверующих, которых все больше с развитием магии и науки, так теперь еще и это…

Маги рассмеялись. Пожалуй, довольно нервно.

— Что вы предлагаете, господин Исари? — спросил, наконец, магистр, когда вспышка смеха утихла.

Небесный Всадник обвел взглядом стоявших перед ним.

— Предлагаю все то же. Я делаю загадочные пассы, будто шаман с Ледяных островов, вы стоите там, где скажу. Время еще есть. Быть может, послушаем, кто и что хочет сказать? Начнем с самого младшего.

Если у Мартина и были какие-то соображения или толковые вопросы, то их будто ветром сдуло.

Он спросил о самом неважном сейчас:

— А магистр… как вы оказались на его месте?

Мастер син’Эриад хмыкнул.

— Мне тоже интересно. Может, слухи правдивы, и у нас под маской магистра не ходит только ленивый? И я, потому, что меня забыли предупредить о карнавале?

— Все в порядке. Маску я снимал, закрыв глаза, магистр лежит носом к стенке, в обнимку с игрушечным зайчиком, а рядом моя супруга сидит и делает вид, что вышивает. На самом деле просто путает нитки…

— Игрушечным зайчиком? — поднял брови син’Эриад.

Господин Исари кивнул, улыбнулся, чуть извиняясь.

— Согласен, перебор. Неуместное проявление чувства юмора.

— Займемся делом, — нахмурившись, прервал его мастер син’Эриад.

— Хорошо, — ответил господин Исари, проводя по запястью удлинившимися когтями другой руки. Алая кровь, единственное яркое пятно здесь, потекла на землю. Лицо Небесного Всадника посерело, смазалось, будто бы лишилось всех индивидуальных черт. Мартина ткнули локтем в бок.

— Не стой, парень, не дай пропасть крови.

Мартин увидел, как его коллеги некроманты: мастер син'Эриад, магистр и еще несколько смутно знакомых людей — вытягивают вперед сложенные чашей ладони, и те наполняются кровью. Он тоже протянул руки, совершенно очарованный алым блеском… Небесный Всадник покачнулся, опустился на камень, тяжело задышал. Поднял руку, останавливая дернувшихся:

— Ничего, ничего, отдышусь. Память тела… Много лет назад у меня была сердечная болезнь. Теперь нет ни ее, ни сердца.

— Так слухи не лгут! — воскликнул кто-то. — Про отрекшегося от престола царя с железным сердцем!

— Мехомагическим, — поправил господин Исари. — Там серебро и платина в основном.

Он потер виски. Посеревшее лицо, выцветшие волосы и глаза стали возвращаться к естественному цвету.

— Все. Все уже хорошо.

Он улыбнулся, сказал грустно, протягивая руки к магистру:

— Мне так жаль, что с Домом Слез ничего не вышло. Это была хорошая попытка сделать мир лучше.

Никто ему ничего не ответил.

— По моему сигналу выливайте кровь на землю. Отходите друг от друга дальше, дальше, пока я не скажу остановиться.

Кровь капала на серый песок, Мартину казалось, будто в их ладонях слишком много крови — у каждого пригоршни полны....

Когда он отошел довольно далеко, не переставая смотреть, как пятятся другие, то увидел, как медленно, будто нехотя, тяжело отрывается от земли Небесный Всадник. Господин Исари вдруг неловко взмахнул крыльями, крутнулся в воздухе и упал. Успев крикнуть:

— Стоять!

Мартин раскрыл руки, выплеснул кровь, бросился вперед, на помощь. Всадник лежал, глядя на наливающееся синевой небо, а под его рукой прямо на глазах пробивалась зеленая трава.

Он улыбнулся:

— Теперь здесь можно жить.

Левая рука его сжалась в кулак, всё тело напряглось и будто стало глиняным, пошло трещинами.

— Тихо, тихо! — сказал Всадник. — Телу просто нужно вспомнить, какова его данная природой форма. Когда мощь вот так переполняет… это сложно.

Господин Исари сел, используя крылья, как опору, спросил, осматривая покрытые трещинами руки:

— Вам это знакомо, магистр?

— Не понимаю, о чём вы, — холодно отозвался син’Эриад.

Господин Исари кивнул, принимая ответ. Мёртвая земля на глазах превращалась в оазис среди выжженной пустыни.

— Я отделяю это место куполом по образу и подобию того, что защищает наш континент…

Небесный Всадник прикрыл глаза, но под его веками вспыхивали и гасли молнии, отсветы которых были ясно видны сквозь веки.

— История эта стара и запутанна. Когда мои предки, Небесные Всадники, прибыли на побережье Айзакана, переплыв кишащий чудовищами океан, спасаясь от захватившей их дом Бездны, они встретились с людьми. Непохожими на них существами, не владеющими магией, примитивными и слабыми. Всадники принялись творить добро. Это в нашей природе. Мы неспособны причинять боль кому бы то ни было, — он поморщился.— Кроме самих себя. По крайней мере, осознанно. И они обнаружили, что благодарность людей делает их сильнее. Это был лучший симбиоз из всех возможных. Что за горами, Небесных Всадников мало волновало. Им хватало того, что у них есть. Только нескольким дерзким исследователям хотелось узнать, что же там дальше. Их звали Земля и Небо. Вы зовете их Хозяином и Хозяйкой.

Кто-то из некромантов недоверчиво заметил:

— То есть они всего лишь эмигранты Бездна знает откуда?

Господин Исари ответил:

— Бездна действительно знает. Там больше нет ничего, кроме Бездны. Небесные Всадники так хотели, чтобы мир, окружавший их, был справедлив и прекрасен, что скидывали в некое открытое их учеными место всё, что казалось им неподходящим для их сияющего мира. Они научились отделять от себя все низменные чувства: злость, зависть, агрессию, недовольство, страхи… Всё, что им, как казалось, мешало. Пока это место не переполнилось и не вернуло то, что туда так долго утрамбовывали. Я надеюсь изменить Бездну. И изменить мир.

— Это все чудесно и интересно, — фыркнул син’Эриад. — Но на кого, прошу прощения, мы тут охотимся и расставляем силки?

Небесный Всадник пожал плечами.

— На Хозяина Земли, конечно. Его план запутан и противоречив просто потому, что в силу своей природы он не может желать зла людям, но и делиться своей силой не хочет. И Бездна, пусть она хоть тысячу раз кровавая рана мира, его устраивает такой, какая она есть. Ему не нужны перемены. Он придет, чтобы разобраться с Проклятым.

Проклятый, слившийся с серым пейзажем, недвижимый, казалось, всеми забытый, тихо сказал:

— Он уже пришел.

Словно чья-то огромная рука подхватила их, сжала так, будто пыталась выдавить все соки. Мартин отчетливо услышал, как скрипят в его теле все кости. Он погрузился во тьму, мягкую и теплую. И чей-то голос сказал:

— Что вы знаете о мире? И что вы знаете о Бездне, глупцы? Чтобы желать перемен, прежде надо…

— Иметь смелость? — спросил господин Исари. — Забыть о жадности?

К Мартину вернулось зрение. Они действительно сидели на ладони огромного человекообразного существа с горящими глазами.

— Люди неизменны, — устало сказало это существо. — Не стоит стараться сделать их лучше. Ни в жизни, ни в посмертии. И не стоит трогать то, что работает. И ты ошибся, маленький царёк. Мне эта возня с Домом Слез не интересна. Ты не там ищешь злодея.

***

Мартин почувствовал твёрдый пол под лопатками и понял, что, наконец, он там, где и должен быть: в твёрдом, материальном, тварном мире, в своём теле. И у него всё болит.

Послышалось чьи-то стоны. Мартин повернул голову, безучастно наблюдая, как господин Исари выпутывается из мантии, принадлежавшей магистру. Волосы у него растрепались, руки и ноги дрожали.

— Кого-нибудь ещё тошнит?

— Всех тошнит! — ответил смутно знакомый голос. Потом Мартин понял, что его голос. Ему помоглисесть, он благодарно привалился к спасительному плечу. Соображалось очень плохо. Сознание не могло собрать все бросавшиеся в глаза фрагменты в одно целое.

Господин Исари, наконец, поднялся. Мартину казалось, будто он продолжает видеть за его спиной огромные роскошные крылья. Что продолжает слышать звон металлических перьев.

— Продуктивным наше путешествие не назовёшь, — сказал господин Исари, ни на кого не глядя. Ему никто не ответил. Далеко не все ещё пришли в себя. Мартин услышал тоненькое поскуливание, обернулся. Мастер Ладонна обнимала мёртвого ребёнка. Листья на ручках-веточках пожухли, осыпались. Он вспомнил, как там, в Бездне, эта девочка хвалилась настоящими руками. Холод прошёл по его позвоночнику.

Потом увидел мастера Герайна. Впервые не безжизненную куклу, которую брат утешитель водил всюду за руку, а живого человека. Герайн пытался вернуть своего отца. Не с помощью магии. Давил на грудь, заставляя работать сердце, делал искусственное дыхание. Исступленно, не замечая ничего вокруг. У его ног лежал псоглавец Рик, и Мартину казалось, что тот улыбался. Как умеют улыбаться большие добродушные псы, готовые отдать жизнь за человека, просто на них посмотревшего. Он и отдал.

Холодная рука опустилась на лоб Мартина.

— Ты в порядке?

Он, наконец, сообразил, кто поддержал его: Жемчужинка. Взял её маленькую, узкую ладошку в свои. Поцеловал.

— Ты как?

— Репортаж у меня вышел бы отменный, если бы в этой круговерти я хоть капельку происходящего осознала и запомнила.

— Я сам с трудом понимаю, что к чему.

— Вы вдруг все повалились на пол, — быстро сказала она. — Так выглядит переход в Бездну?

Мартин кивнул.

— Когда без тела, да. Я сам в первый раз.

Мастер Кайен подошёл к Мастеру Герайну, негромко сказал несколько слов. Тот, кажется, понял, что его попытки оживить отца бессмысленны. Движения его, исступленные, истеричные, замедлились. Потом он остановился, закрыл старику глаза, поднялся. Мастер Кайен продолжал говорить. Мастер Герайн молча слушал, смотрел в пол. Потом неожиданно, похоже, даже для самого себя ударил мастера Кайена, попал по щеке. Тело плохо подчинялось ему, удар вышел слабым. Мастер Кайен выругался, отшатнулся.

— Я спас тебя! Где твоя благодарность?

— Такой ценой? Ценой их жизни?

— Старик всё равно умирал! Я заплатил втридорога, в последний момент сумев заменить твоего брата этим псом! Какое тебе до них дело?

Мастер Герайн бросился в драку. Повалил мастера Кайена, принялся наносить удары. Слабые, беспорядочные, злые. Мастер Кайен не бил в ответ, только прикрывал лицо и повторял:

— Я спас тебя, спас!

Их разняли. Мартин вспомнил, что там, в Бездне, было гораздо больше счастливых слез. Как люди радовались за тех, кого сумели спасти ценой своей жизни. Принести жертву оказалось проще, чем принять ее.

Конечно, и там были те, кто проклинал выпавший жребий, но всё же горя и злобы было меньше, чем здесь. И живые позавидуют мертвым… строка из старой легенды наполнилась смыслом, обрела плоть и кровь.

— Здесь многим потребуется утешение, — сказал господин Исари. — Бывают горькие дары, и выкупленная чужой смертью жизнь — это самый горький дар. И самый драгоценный.

Мастер Игла подошла к нему, рухнула на колени так, будто ноги её не держали.

— Теперь, когда все клятвы нарушены, когда всё из рук вон плохо… Вы поможете? Вы сделаете то, что…

Господин Исари присел на корточки, подцепил двумя пальцами подбородок мастера Иглы, заглянул ей в лицо. Она дёрнулась, выпрямляясь, потом смирилась, смотрела на Небесного Всадника неотрывно.

— При вашем попустительстве погибло около сотни людей. И погибнет ещё сколько-то теперь, когда Дом Слёз больше не дарует им защиту. И всё, что вас волнует, это…

— Жизнь моего сына! Если Дом Слёз больше не безопасен, он потеряет разум, превратится в нежить.

Мертвец, сидевший на полу, глухо застонал, прикрыл костлявыми ладонями лицо.

— Раньше надо было думать, — прорычал он.

Господин Исари помог мастеру подняться с колен, почти прижал её к себе, зашептал что-то на ухо.

— Я согласна, я на всё согласна!

Бросила взгляд на отца Энтони. Он сидел рядом с плачущим мужчиной, сжимающим в руках тело друга, умершего за него. Почувствовав взгляд, обернулся. Мастер Игла повторила громче:

— Мы на всё согласны!

Отец Энтони поднялся, рассеянно отряхнул полы рясы.

— Что вы собираетесь делать? — настороженно спросил Мертвец, тоже вскакивая.

— Дом Слёз больше не безопасен для тебя, — сказала мастер Игла. — Ты потеряешь всё: свой разум, себя самого. Станешь тем, кто ты есть, если мы…

— Не стабилизируем тебя, — мягко перебил её господин Исари.

Мертвец стоял какое-то время молча, исподлобья глядя на них.

— Они умрут?

— Да.

Он отвернулся. Вдохнул и выдохнул, резко метнулся в бок, подобрал что-то. Блеснуло лезвие в его руках, один из клинков, что были у братьев-утешителей. Мертвец ткнул им себя в шею.

— Лучше мне умереть! — воздух со свистом входил и выходил сквозь дыру в сухой, неразлагающейся плоти. — Да испепелите же меня, и дело с концом.

Мастер Игла шагнула вперед, взяла отца Энтони за руку. Он вздрогнул, взглянул на неё с недоверием.

— Мы делаем это не для тебя. По крайней мере, я. Я сама будто нежить, мальчик… Это невыносимо: знать, что ты здесь, в Доме Слёз, не живой и не мёртвый, заперт навсегда…

— Прими наш дар, сын. — сказал отец Энтони. — И делай, что хочешь. Просто дай нам умереть спокойно.

Мастер Игла достала из кармана два флакона. Один открыла и опорожнила сама, другой отдала отцу Энтони. Он почти благоговейно принял флакон, поцеловал протянутую руку.

— Это яд, — спокойно сказала мастер Игла. — Обратного пути нет.

Мертвец выронил нож.

— Это эгоизм, чистейшей воды эгоизм.

Мастер Игла рассмеялась.

— А мы похожи, правда? Только наш шантаж удался лучше.

Мартвец смотрел на неё прямо, не мигая.

— Хорошо. Я согласен.

Мартин ждал чего угодно, кроме того, что через мгновение мастер Игла и отец Энтони развеются в прах. Что упадут на пол две золотые монеты, зазвенят, подпрыгнут несколько раз и лягут у ног Мертвеца. Такие же монеты, как и та, которую Жемчужинка принесла ему. Мертвец попятился подальше от монет, будто они были ядовитыми змеями. Он прикрыл руками рот, и изможденное лицо его пересекли две алые полосы, начинавшиеся от уголков глаз. Это были слезы.

Жемчужинка вдруг вскрикнула, прижалась к Мартину сильнее, шепнула:

— Я вспомнила. Я вспомнила того человека, Мартин! Это был твой наставник, мастер Айнир! И ещё… он дал мне две монеты! Я не понимаю, куда делась вторая!

Глава 11

Мертвеца никогда не переезжал самоход, да даже мимо никогда не проезжал, но он чувствовал себя именно так, будто его раздавили. Он стоял у ворот, ведущих из Дома Слез в мир большой, пугающий и настоящий. И боялся сделать шаг. Там, за кованой оградой, поднималась заря. Прибыли, порталом, должно быть, представители всех четырех орденов.

Мертвеца попросили посторониться, он отошел от ворот, чувствуя, как все тело ноет и тянет кости. Чья-то холодная рука невесомо опустилась на его предплечье. Мертвец обернулся. Айзаканский жрец смотрел на него сверху вниз.

— Я вас сразу узнал, — сказал Мертвец. — Я рисовал вас.

Жрец склонил голову.

— Великолепная работа. Думаю, мой старый друг был бы рад увидеть вас своим учеником.

— Нежить в Айзакане? — хмыкнул Мертвец. — Где и некромантам не рады?

— Поверьте, у меня есть возможность все устроить. — Жрец вздохнул, провел рукой по волосам. — Должен же я извлекать преимущества из своего привилегированного положения. Небесные Всадники известны своим бескорыстием, но корона и политические игры испортили меня…

Мертвец против воли посмотрел на собеседника с затаенной надеждой.

— Он действительно может согласиться взять меня в ученики? Меня?

Небесный Всадник по-отечески улыбнулся.

— Видишь, ты уже передумал умирать и начал строить планы. Моего обещания все устроить достаточно?

Мертвеца упрямо мотнул головой.

— Никаких я планов не строю… — осекся, и привычным насмешливым тоном добавил: — Я вспомнил шутку, как всегда совершенно не к месту. Про мага, решившего войти в орден Тьмы. Ему предлагали убить тринадцать человек и кота. И когда он спросил, а за что же кота? — ему ответили: вы приняты… Благодарю за то, что отвлекли меня от всего этого.

Небесный Всадник взял его за руку:

— Закрой глаза.

Этого голоса нельзя было не послушаться. Мертвец сделал несколько шагов. Открыл глаза и почти задохнулся в окружающем его мире. Кованая ограда Дома Слез осталась позади, впереди была дорога, ведущая в Трассену, и крупные алые маки, которыми было усеяно поле по обе стороны дороги. И небо здесь было слишком большим, а воздух слишком насыщенным. И всего было слишком много.

— Мир слишком огромный для меня, — выдохнул Мертвец.

— Как и для всех остальных, — пожал плечами Небесный Всадник. — И никто не знает своего места в нем, как и вы, Энтони.

— Мертвец.

— Разве вы чувствуете себя мертвым?

Пошел дождь, Мертвец запрокинул голову, глядя на далекое небо. В Доме Слез не было этого чувства — ощущения бескрайности. Зашелестели и зазвенели расправленные крылья Небесного Всадника, и небо оказалось скрыто самым странным в мире зонтом.

— Я думал, что они проявляются только в Бездне, — сказал Мертвец.

— Я всегда частично там, — ответил Небесный Всадник. Его лица не было видно, только огромные крылья трепетали на ветру. Звенели капли дождя, ударявшиеся о металлические перья. — Это не так уж и плохо.

Он помолчал, потом перевел тему:

— Знаете, были времена, когда я хотел умереть. Всем естеством тянулся к смерти. Если вы знаете новейшую айзаканскую историю, то осведомлены о моих похождениях.

— Небесных Всадников держали в подчинении некие жрецы, — перебил его Мертвец. — И питались их силой. Вы по счастливой случайности родились в царской семье, и вас не смогли выкрасть или выкупить у родителей и поработить. Вы их освободили.

— Я слышал их мольбы. Освободить я их не мог, но нашел способ убить. Всех, до кого дотянулся. Кроме одного, того, кто жил далеко-далеко, за горами, в Эуропе. Я все еще слышу его боль… Я прибыл сюда, чтобы найти его, и, как гончий пес, бегу по следу. А он скрывается. Сегодня я понял, что помощь ему не нужна. По крайней мере, не та, о которой я думал.

— Вы говорите о Проклятом? — с интересом спросил Мертвец.

— Да, разумеется, я говорю о нем. А еще я понял, что он не чувствует боли. Он и есть — боль.

Мертвец покачал головой.

— Пожалуй, всего этого для меня слишком много. Даже у моего разума есть предел. Ещё шаг — и я рухну в Бездну. Займу вакантное место мастера Герайна.

Небесный Всадник понимающе хмыкнул.

— Я сказал всё, что хотел.

— Я хочу назад, — честно признался Мертвец. — В те времена, когда у меня не было ни будущего, ни выбора, ни страха.

— Маг разума сказал бы тебе что-то о пороге неизвестного и области удобного, но я промолчу.

Мертвец фыркнул:

— Я привыкну. И надеюсь, привыкнут ко мне.

Небесный Всадник достал из-за пазухи незапечатанное письмо.

— Это завещание мастера Иглы.

Мертвец равнодушно скользнул взглядом по холодным юридическим формулировкам. «Все движимое и недвижимое имущество».

— Она хотела, чтобы я был рядом с вами, когда всё случится. Вне зависимости от того, чем закончится дело. Вероятно, она хотела этого потому, что я тоже однажды вернулся из мертвых.

— А если бы я оказался в теле отца Лейнарда? Вы смогли бы освободить меня? — Мертвец спросил об этом с раздражением и вызовом. И получил совсем не тот ответ, который ожидал:

— Да. Я умею дарить свободу.

Они молча слушали, как идет дождь. Слышно было, как стучит искусственное сердце бывшего царя и как едва различимо бьется сердце в груди первой и единственной разумной нежити.

Их молчание нарушил остановившийся рядом самоход. Из него вышли трое молодых мужчин: один с зонтом, другой с белым плащом в руках, третий с каким-то свертком.

Небесный Всадник убрал крылья, что-то сказал по-багрийски. Над его головой тут же раскрылся зонт, на плечи опустился теплый плащ. Мужчина со свертком произнес на астурийском:

— Госпожа Этери просила вас не забыть позавтракать.

В руках у него была керамическая кастрюля в синюю полоску. Небесный Всадник поднял крышку.

— Прелестно. Овощи на пару, нежирная говядина… Будешь?

— Разве мне можно? — удивился Мертвец.

Жрец пожал плечами.

— Попробуй.

Мясо таяло на языке. Мертвец зажмурился, пораженный тому, что и он чувствует вкус человеческой пищи. И как чувствует! И овощи… кажется, это был баклажан.

— Запеченный со сливочным маслом, — подсказал ему Небесный Всадник. И похлопал по плечу. — Ты понравишься моей жене. Похоже, ты первый человек, способный оценить то, что она готовит.

Мертвец опомнился только тогда, когда ложка заскребла по дну.

— Я все съел, — виновато заметил он.

Небесный Всадник посмотрел на него с улыбкой. Затем кивком отпустил багрийцев в самоход, сам перехватил зонт поудобнее.

— Молодец. Всем новорожденным стоит вначале хорошенько проплакаться, а потом наесться.

— Я вам благодарен.

— Не за что. Я делаю то, что должен, избавляя мир от горя там, где могу. Вернемся в Дом?

Мертвец оглянулся.

— Мне кажется, это больше не дом. Не Дом Слёз, и не мой дом. Просто куча строений без цели и смысла.

— В таком случае, — Небесный Всадник тряхнул головой, — стоит пойти и поискать смысл и цель.

Мертвец вернулся в свою комнату, ничком лег на диван и долго лежал без движения, кожей чувствуя, как всё выше встает солнце. Слух его не стал хуже, обоняние тоже. Этого было достаточно, чтобы знать, что происходит в доме. В бывшем Доме Слёз Господа маги и прибывшие с ними стражи порядка допрашивали выживших. Все говорили одно и то же: «Мы знали, на что идем, знали, что две трети из нас погибнут. Но ведь будут те, кто станет полностью здоров».

Только ли ему, Мертвецу, такое благоволение, путь к спасению без очереди? Или были те, кто сознательно жертвовал своими братьями и сестрами по Дому Слёз, объединившему под своей крышей все иные Дома? Мертвец мог бы отличить правду от лжи, если бы ему позволили поговорить с каждым, вдохнуть запахи расстройства, горя и страха. Посмотреть, как двигаются руки и дергаются мышцы лица, какова едва заметная реакция тела на те или иные вопросы.

Впрочем, среди стражей порядка достаточно магов разума, сведущих в этой науке. Да и Мертвец был слеп и глух ко всему происходящему до самого последнего дня. Ничего не заметил. Быть может, потому, что несмотря на всю его наблюдательность, он ни Бездны не смыслит в людях? В их чувствах и чаяниях, а также в большом мире, откуда они все пришли… Он один был здесь коренным обитателем, а теперь у него нет больше родины.

Он сел, открыл глаза, обхватил костлявые колени тощими руками. Бездумно смотрел на краски и книги, на стол, на ковер, на брошенную в углу гитару. Всё это больше не имело никакого смысла.

За стеной шептались Хагал и его невеста Маргарита:

— Зря я стерла память о сделке, милый. Всё испортила.

Хагал пробасил:

— Да, тобой говорил мой учитель. Мастер Айнир. Он тот айзаканский эксперт, который помогал со всей этой неклассической магией. Благодаря ему я оказался в госпитале.

— А магистр? Он знал?

— Думаю, да. Ничего не закончено. Лорд Шамс ускользнул от нас.

Маргарита некоторое время молчала, перебирала какие-то вещи на столе.

— У меня тоже была монета. Я тоже должна была стать чьим-то вместилищем? Или отдать за кого-то жизнь?

Некромант только вздохнул.

— Я не знаю.

— Знаешь что? Я… мне нужно совершить что-то достаточно важное, чтобы почувствовать себя живой и в безопасности. Понимаешь? Заглушить страх, извлечь его. Помоги!

— Чем?

По голосу было ясно, что Хагал не притворяется. Но даже Мертвец, кажется, сообразил, что к чему. А Хагал еще нет.

— Мне нужно это, — шепчет Маргарита так тихо, что даже Мертвецу пришлось напрягать слух. Что-то странное слышится в её голосе. Неосознанно Мертвец подходит ближе к стене, вслушивается.

Скрипит кровать.

— Жемчужинка, — удивляется Хагал. — Ты чего?

Шуршит падающая на пол одежда. Некромант всё ещё удивлён.

— Мы же не собирались до свадьбы…

Голос Маргариты серьёзен и строг.

— Сейчас Мартин. Сейчас…

Хагал, кажется, наконец, перестает удивляться. Мертвец, заткнув уши, покинул комнату через окно.

В Доме везде неспокойно. Все бродят потерянные, нервные, собирают вещи или, скорее, перекладывают их с места на место, ожидая, когда стражи порядка разрешат покинуть разбившийся корабль.

Мертвец почти за руку поймал мага разума с двумя эмблемами на груди: знаком Дома и щитом особого отдела министерства порядка и безопасности. Начал долго и путано рассказывать обо всем, что с ним произошло.

Разумник смотрел на него устало и невнимательно, сказал, что уже получил от магистра Рейнхальда все нужные сведенья о его особе. По этому взгляду и по этим словам Мертвец понял, как к нему будут относиться в большом мире. Как к капризу магистра, почти что как к шелковинке, существу чудному, но бесполезному.

И все же ему хочется жить.

***

Магистр сидел у озера, на той самой скамейке, где около двух лет назад нашли тело мастера Тристана из дома Грозы, первое звено в долгой цепи смертей. Мимоходом Мертвец задумался, знал ли лорд Рейнхальд о том, что это за скамейка? Сел ли на нее специально или же случайно, повинуясь энергии смерти, к которой, в силу способностей, стремился неосознанно?

Мертвец молча опустился на другой край скамьи, сгорбился, уставился на озеро. По берегам его одновременно цвели цветы и падал снег. Они с магистром сидели на границе между местом, где встречаются осень и зима, а чуть дальше, в двух шагах от скамьи озерная гладь покрывалась льдом, поначалу тоненьким, потом все более и более твердым. В десяти шагах от скамьи на земле лежал снег. Чуть дальше высились снежные люди с носами-морковками, искрилась на солнце построенная изо льда крепость.

Шиповничек любила кататься здесь на коньках. Как ветер, неслась к середине озера, туда, где встречались все четыре времени года, сбрасывала шубу и коньки, и бросалась в воду там, где начиналось лето… Больше такого не будет.

— Я веду переговоры с магами дома Грозы о том, чтобы они оставили здесь набор погодных изменений, — магистр сказал это негромко в пустоту.

Мертвец повернулся к нему.

— Дом Слез не прекратит свое существование?

— В качестве госпиталя — нет. В качестве места, где, как я считал, победа над смертью близка, как нигде… Может быть, он и не был таким местом? И только я хотел в это верить?

Голос старого некроманта дрогнул. Он отвернулся, будто плотная маска не достаточно спасала его от проявления эмоций.

— Я действительно хотел как лучше. Ты ведь это понимаешь?

— Да, — эхом откликнулся Мертвец.

Он встал, подошел к озеру. Вода, тем более в таких количествах, пугала. Плавал Мертвец, как труп, по меткому выражению мастера Ладонны.

— Я наивно надеялся, что разрушение Дома Слез — это лишь способ моих врагов досадить мне, показать тщетность моих попыток сделать мир лучше. Но здесь скрыто что-то еще. Более неприглядное. Но что?

Магистр тоже поднялся, прошелся вдоль кромки воды.

— Ничего не закончено, вы ведь это понимаете? Я не знаю, чего они хотят, что ищут, чего добиваются. Что лежит в основе их действий. Жажда наживы? Безусловно. Почти все, кто остался жив — теперь без денег. Многие знали, на что идут. Мне пришлось надавить на министерство безопасности и порядка, чтобы их не преследовали, не считали соучастниками массового убийства.

Да, подумал Мертвец. Как можно считать мастера Герайна виноватым в чем-то? Или его самого?

— Шамса я так и не нашел. Мне кажется, и не найду. Он и его подельники сами выйдут на меня, вот увидите.

Лорд Рейнхальд раздраженно притопнул ногой.

— Да что им от меня надо?

Помолчал, затем добавил чуть спокойнее:

— Через Маргариту Крайс они пытались выйти на широкий рынок. Предложить магически неодаренным богачам-толстосумам возможность менять тела, как перчатки. Молодеть, начинать жизнь заново.

— Это возможно?

— В Доме Слез было возможно… Но зачем тогда… — магистр покачал головой. — Зачем тогда было его разрушать, действовать столь демонстративно.

— Но ведь они не думали, что вы пришлете шпиона.

Магистр коротко рассмеялся.

— Не думаю. Дом Слез им был нужен. Уникальная, аномальная зона, держащаяся на моей… моих деньгах и силе Проклятого. Деньги у них есть. Но Проклятый не пойдет на такое.

Мертвецу вдруг вспомнилась подслушанная в доме сцена. Монета Маргариты, то, что произошло потом. И то, что говорил о Проклятом айзаканский жрец. Все это было как-то связано, но как?

Магистр поднял руку, будто пытаясь поймать ускользающую нить.

— Ответ лежит на поверхности, я уверен, что еще мгновение и… Что все мы связаны, Хагал и его невеста, айзаканец, вы, я, — он запнулся. — Проклятый. Вы поможете мне, Мертвец?

Мертвец встал, распрямившись во весь свой невеликий рост.

— Знаете что? Зовите меня Энтони. Я помогу вам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. CОН И ЯВЬ. Глава 12

Сон — тот короткий отрезок времени, когда мы свободны по- настоящему.

Лорд Дайн, магистр ордена Разума

У снов своя логика и свои законы.

Лорд Элмирион, магистр ордена света

Сны — это семена Бездны, проросшие в материальном мире.

Леди Эливия, магистр ордена грозы

Сон — маленькая смерть, или маленькая жизнь?

Лорд Рейнхальд, магистр ордена Тьмы

Сон — величайшая милость Хозяина и Хозяйки, драгоценный дар для уставшей души.

Отец Бертран, верховный жрец Храма Хозяина и Хозяйки

Цитаты из книги Маргариты Хагал "Сон и явь"

ГЛАВА 15

Магистр Рейнхальд пришел домой за полночь, по своему обыкновению Бездной. И о его появлении прислуге стало известно только тогда, когда в покоях разбилось зеркало. Госпожа Оливия, экономка, накинув на ночную рубашку халат, поставила чайник, переглянулась со старшим лакеем, господином Эдуардом.

— Опять зеркала бьёт, — вздохнул он. — Что произошло, интересно?

Оливия пожала плечами. Причина бить зеркала у магистра была, но не говорить же о ней с посторонними, случайными людьми?

Он закричал, когда Оливия разливала чай. Себе и, так и быть, лакею. Особый сбор — помогающий успокоится, но от него не клонит в сон. Оливия вздрогнула, и чай разлился.

Ещё полчаса, и можно будет без опаски податься наверх.

— А вы давно ему служите? — спросил Эдуард и потянулся за сахарницей. Сам он служил магистру всего четвертый год.

— С самой войны, — вздохнула Оливия.

— И не страшно? Когда он такой?

— Я всякое повидала, поверь. И уж что-что, а чужое отчаяние — это последнее, что меня может напугать.

Лакей хмыкнул.

— На людях лорд такой спокойный, благожелательный. А на деле… Удивительно, как много знают слуги о своих господах.

— Ты ведь заключил контракт при принятии на службу? Не забывай о втором пункте: все услышанное и увиденное в доме остается тайной.

— Да помню я, — отмахнулся лакей. — Что, и поболтать уже нельзя?

Он задумался ненадолго. Оливия прислушивалась к гнетущей тишине наверху. Потом поднялась, заварила ещё чаю. Сходила в кладовую, взяла из холодильного ящика немного хранившейся специально для лорда Рейнхальда пищи, весьма неприятной на вид. Не слишком густая кашица из перетертых овощей и мяса.

Эдуард следил за ее действиями с большим интересом.

— Неужто он будет это есть? Вот эту гадость?

— Магистру больше шестисот лет уже. Даже по меркам магов он немолод, — ответила Оливия. — И желудок тоже не молодой.

— А вы видели его без маски?

— Нет. — Оливия закончила расставлять на подносе чашки и столовые приборы. Эдвард не в первый спрашивал о том, как выглядит магистр. Понятное дело, все что странно, всегда привлекает внимание.

Эдвард вдруг с интересом уставился на Оливию.

— Если вы служите магистру со времён войны, то сколько вам лет?

Оливия рассмеялась.

— Семьдесят. А что?

Она тряхнула черными, как смоль, волосами и посмотрела на свои гладкие, без единой морщинки руки.

Эдуард завистливо окинул ее взглядом. Оливия взяла поднос и вышла из кухни.

На лестнице было темно, но она прекрасно знала этот путь до магистровых покоев. Поставила поднос на круглый бронзовый столик и постучалась.

— Оливия? — хрипло спросил лорд Рейнхальд. — Входи. Осторожно.

— Осколки, я знаю.

Лорд Рейнхальд сидел на краю постели, сгорбившись, опершись о колени руками.

— Я принесла поесть.

Он махнул рукой.

— Оставь там, где-нибудь.

— Может, поедите? Страдать на полный желудок проще и приятнее. Что случилось?

— Дом Слез, — вздохнул магистр. — Его больше не будет. Таким, каким я хотел его видеть.

Оливия достала из стоявшей на секретере шкатулки гребень, села рядом.

В полутьме лунным светом сияли волосы магистра. Лица его Оливия не видела, лорд Рейнхальд умел его скрывать безо всякой маски.

Она провела расчёской по волосам, ойкнула:

— Вы жжетесь!

— Прости, Оливия, я в бешенстве, я очень зол, — ответил он. Взял ее за руку, и Оливия почувствовала, как по телу бежит волна магии. Лорд Рейнхальд делился с ней своей силой, позволяя её телу оставаться упругим и молодым. — Помнишь песню?

— Какую? — спросила Оливия, высвободив руку, любуясь длинными гладкими волосами. — Достаточно силы, мой лорд. Не хочу слишком молодеть. Молодушкой тоже быть несладко, никто не слушает.

Взявшись за гребень, Оливия принялась рассказывать о жизни в доме, о горничной, которую пришлось рассчитать, о болтовне лакея. Чужие слова она произносила измененным голосом, что добавляло историям юмора. Магистр вежливо хмыкал, потом прервал ее:

— Спой, как поют в деревнях на севере Астурии. Про людей, которые не могут отыскать свою дорогу, и блуждают впотьмах.

Оливия помнила эту песню, помнила, как пела ее давным-давно одному искалеченному юноше, любившему класть голову ей на колени. Она смежила веки и словно бы услышала то, что иногда почти получалось забыть — треск поленьев в печи, смех падчерицы, тяжелое дыхание Алистера.

Магистр положил ей голову на колени, она принялась перебирать его волосы, легко касаясь высокого гладкого лба и не спускаясь ниже.

***

В юности Оливия была камеристкой молодой леди Бард, Карин. Хозяйка ее была хорошенькой, как куколка, и доброй, какими бывают только светлые леди из книжек для детей. Они были больше подружками, чем госпожой и служанкой — Оливия была из прислуги ближе всех по возрасту к юной леди. Карин была волшебницей, и неслабой, но развивать дар ей толком не давали. Отец был против того, чтобы единственная наследница подвергала свою жизнь опасности.

Карин делилась со своей камеристкой сокровенным, иногда не только девичьими бедами и огорчениями, но и тайнами Ордена Света.

— Мы должны поговорить с послушником дома Тьмы, Алистером, — сказала она однажды утром, пока Оливия с большим усердием и удовольствием приводила в порядок ее каштановые кудри. Втайне Оливия завидовала кудрям госпожи, собственные черно-смоляные волосы, прямые и гладкие, нравились ей гораздо меньше. Впрочем, возможно, будь у нее кудри, она мечтала бы о прямых.

— С темным, госпожа моя? — спросила Оливия, потянувшись за шпилькой. — Ваш отец будет в ярости.

— Не будет, если не узнает.

— Зачем вам этот темный?

Карин отвернулась, долго смотрела на стену, потом медленно сказала:

— То, что отец задумал, Оливия… Это случиться не должно. Хуже этого быть ничего не может!

Что могло быть хуже войны между орденами, то вспыхивающей, то гаснущей, Оливия не знала.

Карин нашла способ встретиться с молодым некромантом во время одного из своих коротких визитов в столицу. Оливия разузнала о юноше все, что было возможно.

Она завела дружбу с прачкой, обслуживающей семинарское общежитие, и с поваром в столовой, и с парочкой подавальщиц в пабе напротив Дома Снов… Понемногу выяснила об интересующем госпожу подростке все, что смогла.

Ему едва исполнилось пятнадцать, недавно он получил разрешение выходить за пределы Дома Снов. Учеба у него не ладилась — магически он был довольно слаб, и ничто не предвещало того, что когда-нибудь это изменится. Он мечтателен и рассеян, но при этом упрям и всегда доводил дело до конца. Сидел с книгами допоздна, помогал лекарям в свободное от учебы и тренировок время. Дружил с самыми отчаянными хулиганами из молодежи: Эженом Син’Эриадом, бунтарем, - с языком острым, как бритва, и с его столь же дерзкими приятелями.

Но при этом всегда оставался чуть в стороне. Нравы среди молодых некромантов были достаточно вольными, никто из наставников не давил на них. Молодые темные дерзили, язвили, иногда даже нападали на наставников поодиночке и группами — обычное дело: горячая кровь, насыщенная начинавшей просыпаться магией, ударяла им в голову.

Наказания за такие проделки не было. Напал и победил — молодец, нет, так виси себе под потолком брюхом кверху, пока кто-нибудь не снимет. В этом темные идеально дополняли светлых: задиристости и упрямства и в тех, и в других было слишком много. И поэтому они друг друга не выносили: собственные неприглядные черты выделялись в чужих характерах, словно уведиченные во сто крат.

Светлые отвечали за войны материальные: уничтожение бандитов на дорогах, порядок в городах. Темные - войны невидимые, оберегли покой мертвых и живых. Две стороны одной монеты, которые терпеть друг друга не могли. Дом Грозы и дом Разума были такими же отражениями друг друга. Дому Грозы подчинялся мир реальный: камни и грозы, волны и ветры, а дому Разума — мир невидимый, мысли и чувства, иллюзии и сны. Они боролись друг против друга, не понимая того, что им не жить друг без друга.

Раз в седмицу Алистер ходил в Храм Хозяина и Хозяйки, там-то его Оливия и Карин и подстерегли.

Юноша стоял у входа, у постамента, на котором Хозяин и Хозяйка стоят бок о бок, держась за руки, улыбаясь нежно и печально, будто бы заранее прощая еще не совершенные грехи.

Карин Бард никогда доселе не заговаривала с мужчиной первой, по крайней мере на памяти Оливии, и голос ее дрожал:

— Простите, вы Алистер Клеменс?

Юноша оглянулся, скользнул взглядом по девушкам. На Карин было строгое, темное платье, вуаль, откинутая на плечи. И мягкий белый овал ее лица светился на темном фоне.

Светлая леди представилась и протянула руку для поцелуя. На локте у нее висела корзинка, из нее торчали кроличьи ушки. Алистер не знал, чего от него ожидают, и просто кивнул.

Госпожа смотрела на него загадочной улыбкой.

— Нам нужно поговорить.

Молодой некромант снова кивнул, глядя на них глазами удивительного, аметистового цвета. Он ещё более не от мира сего, чем Оливии казалось со стороны.

Все вместе они прошли на кладбище, находящееся прямо за храмом. Молодая леди Бард опустилась на мраморную скамью у колумбария, расправила складки скромного платья, поставила корзинку с карликовым кроликом на колени. Оливия встала за ее спиной.

— Мой отец, светлый паладин Бард, мечтает избавить мир от темных.

— Тогда мир погрязнет во тьме, пришедшей извне, — сказал Алистер. Он стоял перед собеседницей навытяжку, не зная куда девать руки. — Нас именно поэтому и терпят.

Светлая леди Бард кивнула.

— Бегите, Алистер, вы ему зачем-то нужны.

— Я слабый некромант, моя госпожа. Управлять мною труда не составит.

Карин Бард усмехнулась.

— Вы не знаете, о чем говорите, Алистер. А я и так слишком много сказала.

— Война закончилась, моя госпожа.

— Война начнётся снова. И в этот раз это будет война на уничтожение. Если моему отцу удастся то, что он задумал, темные будут уже не нужны. Впрочем, у вас и еще нескольких тщательно отобранных темных, будет шанс остаться в живых. И вечно служить новому миру. Как в Айзакане… Они ведь справляются с Бездной без некромантов.

— Не понимаю, моя госпожа.

Карин Бард покачала головой.

Алистер снова поклонился, Карин отвернулась, показывая, что разговор окончен…

Карин Бард была права, война вскоре началась. Она пришла в Эйлин-дан вместе со стонами пленных из подвала, с судами и казнями. И трупами, сжигаемыми неподалеку от замка. Запах этот Оливия помнит до сих пор…

Что там происходило, в подвалах Эйлин-дана, Оливия до сих пор толком не знает. Она может получить доступ к бумагам из замка, к протоколам допросов, но не хочет. Ей всё ещё страшно думать об этом. Они с Карин были далеки от всего этого, от грязи, от смерти... Жили в башне, имевшей отдельный вход, в которой были забиты досками все окна, выходившие на внутренний двор замка. И все же Оливия встретила старого знакомого, когда ходила на кухню, отнести грязную посуду и перекинуться парой слов с замковой прислугой. От него иногда подала обрывочные сведения.

Алистера привезли вечером, в полутьме, перекинутого через седло. Сбросили на плиты двора. Он не сопротивлялся, не пытался встать. Лежал и смотрел в небо. Оливия сбежала быстрее назад, в башню, пока ей не попало от господина Барда за то, что ходит, где не положено.

Поднялась по винтовой лестнице, на самый верх, под узкую крышу.

Карин сидела перед зеркалом, лениво перебирала свои чудесные волнистые волосы. Оливия взялась за гребень, встала позади, с явным неудовольствием покосилась на свое отражение: невысокая, коренастая, смуглая… Грудь, вот грудь хороша. Получше чем у хозяйки. Выкинула глупые мысли из головы:

— Тот парень, Алистер, здесь.

Госпожа Карин кивнула:

— Этого следовало ожидать. — Она резко обернулась, перехватила руку Оливии, крепко сжала запястье. — Послушай меня, Оливия. Когда я умру, а это случится скоро, ты заберёшь кое-что принадлежащее мне, и сбежишь так далеко, как это возможно.

Оливия смотрела на хозяйку не в силах ничего сказать.

— Я не понимаю…

— Потом поймёшь.

Почти год они делали вид, будто этого разговора не было. А потом, потом госпожа Карин послала Оливию в соседнюю деревню за кружевом, которое делали местные мастерицы. И вернулась Оливия уже к похоронам своей госпожи. Плакала у ее гроба, так и не увидев лица, изуродованного пытавшимся бежать темным. После похорон узнала, что хозяйка завещала ей все свои драгоценности, которые не являлись фамильными.

— Забирай, — устало кивнул ей новый лорд Бард. Старый тоже был убит тем темным…

Оливия слышала, что его посадили в самые глубинные казематы, что его будут пытать долго и мучительно, может быть несколько лет.

Она ушла, прижимая к груди шкатулку, полную серёжек и колец, и с единственным браслетом, который, повинуясь завещанию, сняли с мертвой руки госпожи Карин.

***

Песня была допета, и та, про блуждающих во тьме, и про синицу, улетевшую в далёкие счастливые края, и про девушку, просившую не выдавать ее замуж... И ещё много песен, которые Оливия помнила. Магистр судорожно вздохнул, будто тоже вспоминая что-то неприятное, тихо сказал:

— Благодарю, Оливия. Мне стало легче. Ты можешь идти.

Она невесомо коснулась губами седой макушки.

— Обещайте, что хоть немного поедите.

— Обещаю... Пусть завтра придут зеркальщики.

Он поднялся, отошёл в угол комнаты, почти забился в него, сев в старое кресло, прикрыв лицо руками.

— Может быть, — тихо спросила Оливия. — Может быть, не надо зеркал?

Магистр ничего не ответил.

Оливия вышла за дверь, плотно ее притворив. Обернулась, осенила дверь знаком Хозяина и Хозяйки, тяжело вздохнула и пошла к себе. Не спалось.

***

Карин Бард виртуозно умела «держать за сердце», — этому искусству она училась тайком. Когда держишь человека за сердце, он полностью в твоей власти, каждое твое слово для него истинно во веки веков. А еще вся его боль чувствуется, как своя собственная.

Энтони, ее кузен, провел Карин в казематы тайком, темной ночью, когда стражникам нестерпимо хочется спать.

…Карин, прикрытая чарами невидимости, слышит, как её брат только втягивает со свистом воздух сквозь сомкнутые челюсти. Он совсем не светлый рыцарь, ее кузен, он совсем не добрый. Но мучения, которым их отец подвергает этого малька-некроманта, кажутся им бесчеловечными.

Мальчишка даже не шевелится, когда открывается дверь каземата, темного и узкого каменного мешка. Ему приходиться хуже всех, он должен выстрадать больше всех, будущий сторожевой пес прекрасного, лишенного тьмы мира. Айзаканцы справляются без некромантов, у них есть на то Небесные Всадники. Они умеют справляться с Бездной, не отравляя мир тьмой... Отец хочет, чтобы и здесь, по эту сторону хребта, мир стал чист.

Карин садится на колени рядом, кладет руку на светлые, нет, кажется, седые волосы. Напрягает все свои силы, чтобы проникнуть в мысли несчастного, обезумевшего юноши. Мысли его хаотичны и страшны. Небесные Всадники рождаются такими, они властвуют над Бездной по праву рождения, но отец пошел дальше. Он хочет создать таких существ искусственно.

Карин кладет ладонь на впалую грудь — все ребра можно пересчитать… Пальцы, ставшие острыми, как кинжалы, впиваются в сердце. И вся боль мальчишки становится и её болью тоже. И его мысли раскрываются перед ней, как рана...

Темнота, темнота такая густая, что липнет к коже. Темнота заползает в горло, наполняет ноздри. Он задыхается, кричит. Тишина сильнее крика. В камере нет ни мышей, ни насекомых, никакой даже самой маленькой жизни. Тишина давит на уши, мертвая, глухая. Ноги ещё не восстановились, но он ползёт по влажному каменному полу, и только боль в перебитых коленях напоминает о том, что он ещё жив. Боль — знакомый враг. С ней не так одиноко. Он упирается в стену, ногти скользят по камням. Замурованый в тесной могиле, он никогда не увидит света и никогда не умрет. Он снова кричит, бьется о стену, влажное и липкое течёт по лицу, крик срывается на визг. Вскоре голос подводит его. Теперь становится ещё страшнее, тишина и темнота наваливаются каменной могильной плитой, он не может ни встать, ни вдохнуть. Единственный звук — скрежет ногтей о камень. Теперь он знает, что похоронен заживо, брошен в яму и придавлен надгробным камнем. Он снова бьется в стену. Ноги уже слушаются его, ещё немного и он сможет встать, но что-то случилось с пальцами рук… Ещё один звук, едва слышный… Из последних сил он движется ему навстречу. Это шаги, они приближаются! Он снова кричит, но из горла не вырывается ни звука. Под руками — дерево двери, обламывая ногти, он царапает скользкие, окаменевшие от времени доски… Шаги совсем близко, только бы не прошли, только бы не… Кто-то пытается открыть дверь, он видит тонкую щель, узкую полоску света! Дверь распахивается, он отлетает в сторону, но тотчас же ползёт вперёд, видит пыльные рыжие сапоги и с неслышным стоном прижимается лицом к жёсткой коже. Сапоги пахнут лошадиным потом, дождевыми лужами и дорогой. Это запах жизни, он вдыхает его жадно, шумно. Его поднимают с пола, несут, укладывают на солому. Губ его касается фляга, он пьёт, захлёбывается, кашляет, плачет. Он хочет сказать: не уходи, не оставляй меня одного, но голоса ещё нет. Жёсткие пальцы на губах, жёсткий голос:

— Что же ты ревешь? Ты знаешь, что тебя ждёт? Великое будущее, отродье... Ты так подходишь для него!

В камере ещё кто-то... У него не видно лица, только сияют на пальцах кольца с крупными драгоценными камнями.

— Я видел, как мать работает с такими, как он. Боль пробуждает спрятанное. Ваша идея о химере хороша...

Карин плачет, она никогда не любила отца, но теперь ненавидит. Но время не ждет, и она произносит хриплым от слез голосом:

— Ты убьешь нас, Алистер. Меня и отца.

Мальчишка задыхается, смотрит испуганными, все еще красивыми глазищами. Рот его кривится в ухмылке. Карин извлекает руку из его грудной клетки. То, что она говорила, Алистер запомнит теперь навсегда, он будет помнить об этом приказе, даже совсем обезумев.

***

Щелк. Щелк. Щелк.

Карин вздрогнула так, будто твердый, острый, как лезвие, кончик бича опустился на её плечи. Отец усмехнулся. Он стоял, широко расставив ноги, посреди одного из внутренних дворов замка, надежно скрытых от посторонних глаз отвесными стенами. Ни одно окно не выходила сюда, ни одна дверь, кроме узкой, потайной, ведущей в темницы, и другой - ведущую замаскированную галереи, на третий этаж.

Сотня темных магов стояли на коленях со связанными за спиной руками. Темные маги, ха! Женщины, никогда не учившиеся управлять своим даром, дети, еще не достигшие десяти лет, вчерашние послушники… Самые слабые темные, каких только можно было отыскать.

Напротив них трое: айзаканский жрец, слабая, необученная светлая магичка Карин Бард, и Алистер Клеменс, темный, слабый и не опасный.

Отец ласкающим движением пропускает через пальцы длинное кнутовище.

— Темные… — говорит он громко и насмешливо, так, чтобы сидящим на галерее магам было хорошо слышно. — Само их существование бессмысленно и вредно. Что они производят? Сами поднимают мертвецов, и сами их уничтожают. Лекарское дело? Среди светлых довольно лекарей…

Отец подошел к Алистеру, рукояткой кнута ткнул его под подбородок, заставляя поднять голову. Ради этого представления мальчишку накормили, отмыли и переодели в залатанную мантию с вышитым солнцем и защитными рунами на подоле. Страшные раны, покрывавшие его с ног до головы еще пару дней назад, уже затянулись — естественное свойство темных.

Он смотрел на господина Барда преданным взглядом абсолютно сломанного существа. Карин облизала пересохшие губы. Ее, в отличие от Алистера, не поставили на колени. Светлая леди Бард опустила голову, принялась рассматривать тяжелый серебряный браслет на запястье, проводила пальцем по завиткам, вглядывалась в туманный камень.

Смерть была близко — Карин чувствовала её дыхание за своим плечом. Ей не было страшно. За себя не было. Было страшно за этих людей, стоявших перед ней на коленях. Было страшно за женщину, стоящую прямо напротив неё, беззвучно плачущую и шевелящую губами, не то проклиная, не то молясь. За этих темных было страшно, за мальчишку, сломленного, отупевшего за год в казематах. За мир было страшно…

— Темные — паразиты. Сами создают себе работу, сами её выполняют. Если бы не темные эманации, остающиеся после их заклинаний — не вставали бы трупы на кладбищах и полях битв. Не шныряла бы нечисть. Единственная польза от некроманта: они стерегут наш мир от гостей из Бездны. Однако сколькие из них на это способны? Два десятка лордов из свиты магистра? И ради них мы терпим сотни тысяч паразитов, которые существуют лишь для того, чтобы уменьшать опасности, которые сами создают?!

Господин Бард широким жестом обвел стоящих в четыре ряда пленников.

— Вот избранные. Их было больше, это те, кто выжил. Те, кто прошел испытания. Те, кто будут вечно служить новому миру, в котором тьме не будет места.

Он кивком приказал Алистеру подняться, взял его за слабые, безвольные руки со сломанными и неправильно сросшимися пальцами. Вложил в них рукоять бича и сказал:

— Ничто не связывает так сильно, как кровь. Нет связи сильнее, чем между жертвой и палачом. Бей, мальчик, как я тебя учил…

Слабым темным хватало одного удара артефактом, созданным чтобы усмирять сильнейших некромантов. Они умирали один за другим. Карин закрыла лицо руками, вздрагивала при каждом ударе.

Когда все темные были мертвы, светлый лорд властно протянул руку, произнес:

— Отлично, мальчик. Давай сюда бич. — Затем сказал, обращаясь к сидевшим на скрытой галерее магам: — Вы присутствуете при создании идеальных живых артефактов, связанных между собой. Я называю их Хранителями — им предстоит хранить наш мир. Каждый из них — часть бича. Они, — он обвел рукой мертвых темных, — тело бича, сотня кожаных полос, вот что они. Вот этот мальчик станет фолом бича, пристально следящим за тем, чтобы темные не буйствовали. А моя дочь... моя дочь — его рукоять. Отдай бич мне, мальчик, не упрямься. Ты своё дело...

Карин подняла голову, взглянула на мальчишку. «Чудо. Я верю в чудо. Надеюсь на него, - подумала она.- Хозяин и Хозяйка... все мы ваши дети... Почему?». Вспомнила свою смешливую камеристку Оливию, которую скоропалительно выдала замуж, желая спасти. А дурочка еще обижалась. Даже своего ручного кролика вспомнила, любимца, пушистика... Что с ним теперь будет? Зажарят с луком... «Хозяин и Хозяйка, все мы дети ваши... Злые, злые дети».

Алистер ударил её наотмашь, по лицу. Ей тоже, как и слабым темным, хватило одного удара. Она ничего не успела сказать, только порадовалась, что совсем не больно. Успела услышать свой собственный голос:

— Спасибо, брат...

И умерла.

***

Алистер думал, что его убьют. Не убили. Думал, отрубят руку со сведенными на рукояти бича пальцами. Не отрубили, наоборот, намотали на него длинное кнутовище. Он дергается, кричит, плачет — бич впивается в тело, обжигает его…

Петля ложится на шею, Алистер хрипит, бьется в немых судорогах, пальцы нажимают на подбородок, и следующая петля проходит как раз между зубами, врезается в углы рта. На мгновение разряд молнии проходит по телу, он дергается, и оттого следующая петля ложится неровно, чуть ниже левого глаза. Последний виток охватывает запястья, заводит послушные руки-плети за спину и накрепко стягивает с ногами. Теперь он рыба, раздавленная рыба, задыхающаяся на суше.

Удар, ещё удар… скорее бы все закончилось. Алистер чувствует запах чужого пота и своей крови, и мочи.

Его тело, длинное тощее тело, подвешенное за руки, совершенно бесполезно. Он существует отдельно от вышедших из суставов плеч, от кожи, клочьями свисающей с лопаток, рёбер, ягодиц, от разбитого лица. И чужая сила обмывает его, стирая, отодвигая приближающуюся смерть.

— Что ты наделал, темная мразь! Все, все приготовления насмарку. Сучий ты потрох, змей подколодный. Ты мог бы стать спасителем мира, освободителем от Бездны, ан нет! Сдохнешь тут! Тебе же власть, силу на ладонях принесли, жри да жирей, гадина. Сотню магов угробили, ты бы с Хозяином сравнялся, а ты... не оценил.

Его мучитель не то плачет, не то смеется. Алистер видит это не обычным зрением, а в странном черно-сером свете, при котором лужа на полу — чёрная, а факел на стене — почти белый.

Удар, его тело качается, как маятник, он видит полотно серой стены с черными брызгами, проплывающее мимо под больным, тошнотворным углом. Он знает: скоро все закончится. Его тело не справится. Слишком давно он не пил и не ел. Слишком много крови, слишком злая ненависть в каждом ударе, в каждом слове.

— Сдохни, тварь! Просто сдохни! Бесполезный кусок мяса.

Он тоже хочет этого. Ничего больше не осталось для него, только смерть, истинная смерть, без возможности воскрешения. В тот момент, когда Алистер решил было, что страдания вот-вот прервутся смертью, пришла неожиданная поддержка.

Невесомый поцелуй в лоб, и нежный девичий голос, что-то запевший тихо и успокаивающе.

Он чувствовал их руки. Две сотни рук, призрачных, ласковых, гладили и поддерживали его тело. И боль ушла. Алистер не был одинок. Его сердце билось в унисон с сотней призрачных сердец. Сердец его братьев и сестер. А бич — связующая нить меж ними… Пуповина для сотни близнецов. Его бьют ещё и ещё, но это больше не больно. Это было бы больно, но братья и сестры хранят его от этой боли. Алистер больше не здесь, в подвалах замка Эйлин-дана, а где-то глубоко, далеко, там, где мама заплетала ему косу, и летали над соломенной крышей быстрые стрижи… Он всхлипывает, наверное, от облегчения. Его перестают бить.

— Сдохни, тварь!

«Не время, брат, — шепчут призрачные голоса. — Не время, брат, погоди».

Лязгает тяжелая дверь, темнота обступает его, темнота и тишина, тяжелая, как могильная плита. С хрустом входят в суставы плечи. Зачем? Не надо… Страшная змея, и огненная, и ядовитая, оживает у него во рту, скользит по языку. Он извивается на полу, пытаясь выплюнуть её, избавиться, убежать.

Умирает Алистер Клеменс, мальчик-некромант, слабый, глупый, ни на что не способный, готовый уступить место новому существу, сильному, мудрому, бесчеловечному ровно настолько, чтобы иметь право быть выше людей. Но вновь его обнимают призрачные руки, вновь шепчут призрачные голоса:

«Нет, брат, нет. Нам нужен ты, человек».

И Алистер остается, сливается с тем существом, которым должен был стать. Он знает, что его братья и сестры правы.

***

Оливия вскрикнула и проснулась. Дурной сон, очень дурной. К чему?

Она не вытерпела и, не дожидаясь утра, постучалась в дверь покоев магистра.

— Да, Оливия?

— Алистер и Проклятый — это... Один человек?

— Да.

— Он убил Карин?

— Да.

Оливия погладила дверь, хотела кое-что ещё спросить, и, как всегда, не решилась.

— Я видела сон, — наконец, сказала она.

— Это моя вина. Я был не в себе. Слишком... Раскрыл свой разум.

Он осекся, замолчал.

— Мне жаль, — тихо сказала Оливия. — Но если вам захочется ещё чем-то поделиться, я всегда готова выслушать.

Лорд Рейнхальд ничего не ответил.

Глава 13

Оливия видела, что произошедшее с Домом Слез подкосило лорда Рейнхальда. Мир без боли и смерти был его мечтой, и мечтой Проклятого тоже… Или эта цель, стремление было тем, что позволяло им понять друг друга без слов.

Разумеется, внешне ничего не изменилось. Магистр как и прежде приходил домой за полночьпереодеться и освежиться, не более. Иуходил на рассвете. В остальное время он, будто испытывая себя на прочность, пытался успеть в тысяче мест. И в госпитале, и в суде — допрашивая убитых, и в рейдах по городам… Да и дела ордена требовали внимания.

В его личные покои не было хода никому, кроме Оливии, да и ей только в его присутствии. Поэтому никто не видел лорда Рейнхальда таким, как она: живым, насколько это было для него вообще возможно…Она развешивала в гардеробной мантии, выглаженные и чистые, забирала брошенные в ванной комнате вещи, пока их хозяин лежал ничком. Не шевелясь, на огромной постели, едва касаясь скрытыми под длинным рукавом рубашки вязаного зайца, набитого соломой.

Оливия в эти краткие часы пыталась было привести в порядок заваленный бумагами стол в кабинете. Но наткнулась однажды на описание какого-то страшного ритуала по выращиванию черной травы в человеческом теле и больше к столу не подходила. Магистр, узнав о ее попытках навести порядок в кабинете, в первый раз за все время их знакомства вспылил:

— Оливия, будь добра не трогать там ничего! Незачем совать свой нос в дела, которые тебя не касаются.

Она покаянно кивнула, чувствуя тошноту при воспоминании о жутких картинках: человеческие тела там именовались резервуарами, и из них были вырезаны части органов, а на их месте — отвратительные побеги.

— Я бываю слишком любопытна.

Магистр смягчился, провел рукой у ее лба, заставил воспоминания об экспериментах померкнуть.

— Я храню это все на случай, если кому-то придет в голову повторить.

— Откуда они? Из Эйлин-дана?

— С острова Брока… Или ты думаешь, что только светлые отличились в той войне?

Оливия отвернулась. Да, она так и думала. Темные, по крайней мере, лорд Рейнхальд и Проклятый, были для нее своими. А светлые нет. Их легко было обвинять.

— Темные были в той войне ничем не лучше, — хрипло добавил магистр. — Они проводили опыты над теми, кто не одарен магически. Вот и вся разница.

Он снова лег на постель ничком, Оливия села рядом, принялась перебирать густые пряди.

***

Алистер с удивлением понял, что не помнит, как выглядело его лицо. Ему долго не давали взглянуть на себя в госпитале миротворцев, созданном магами всех четырех домов. Туда Алистер попал, когда во время перемирия открыли подземелья Эйлин-Дана.

Каким был этот раздутый на пол-лица нос, изломанный в нескольких местах? Длинным, с тонкими ноздрями, как у призрачной сестры Карин? Широким, как у одноглазого Эйлы, кузнеца, почти не владевшего своим слабеньким даром? Вздернутым, как у Ниссы, жены торговца мясом из пригорода Старого Лестера?

Какими были мутные глаза? Темными, как ночное небо, как были глаза Альны, дочери торговца шерстью, чей дар даже не успел проснуться? Светлыми, как вода, как у старого Альберта, когда-то служившего в городской страже?

Как звучал голос, не сорванный криками, не искаженный перекошенным ртом? Был бы он низким, как у Арта, полноватого служки из деревенского храма, или высоким и резким, как у Габриэля?

Алистер ничего о себе не помнил: из бадьи с водой во внутреннем дворе храмовой пристройки, ставшей госпиталем, на него смотрела образина без бровей и ресниц.

Когда-то у него было другое лицо. Но было ли оно истинным?

Часто Алистер сидел на скамейке, прикрыв почти ничего не видящие, слезящиеся от света глаза. Его братья и сестры были рядом, наполняли его силой, звенящей, прозрачной и холодной, как вода в горном ручье. Эта сила была ни на что не похожа — не имела ничего общего ни с хорошо знакомым привкусом темной силы, ни с обжигающей магией света. Алистер не был слишком близко знаком с магией разумников и природников, но был уверен, что и с их магией его сила имеет мало общего.

Он нашел ей применение — после уничтожения темных нежить и нечисть подняла голову, повылезала из Хозяином забытых углов. Светлые не справлялись — не умели и не хотели пачкать руки. И во всем винили темных. Это было естественно и понятно: все пути для нечисти были теперь открыты, они жирели на беззащитных людях, становясь сильнее, не встречая сопротивления, как раньше.

И Алистер отправил своих братьев и сестер на охоту. Он был с каждым из них, убивал вместе с ними и видел, как с каждым днем они все меньше и меньше помнят о себе. В них все меньше остается от человека. Они тоже не помнили своих лиц, забывали свои имена.

Каждый день Алистер напоминал им, кем они были. Их имена напоминали о том, что они когда-то любили.

— Карин. Габриэль. Нисса. Алекс. Конрад. Эйла. Альберт. Арт. Альна. Кейтлин. Ирэн. Тейлор, — шептал он каждый день, вместо утренней и вечерней молитвы. — Джон. Питер. Адриан. Рикард. Джеймс. Долорес. Дэвид. Кристин. Эдельберг. Вальхен. Аллион. Мерт…

Он вспоминал именя, принуждая их самих не забывать себя. Но это мало помогало. Призрачные тела, полные нездешней силы, теряли человеческие очертания. Сквозь полустертые лица проступали иные, белые пустые маски, он знал, что держит их своим упрямством, что им желаннее было бы раствориться в нем, в его разуме.

Сами братья и сестры перемен не боялись, и Алистер вскоре сдался.

Через некоторое время лекари, сделав для излечения его ран все, что было возможно, принялись намекать, что Алистеру пора отправятся на вольные хлеба. Как маг он все еще был слаб и никому не нужен.

Алистер решил вернуться домой. Ему дали чистую одежду, немного еды и денег и отпустили.

Уже в пути он узнал, что снова началась война. Частично в этом была и его вина: его братья и сестры, бессмертные и сильные, неплохо проредили ряды распоясавшейся нечисти, и светлые снова принялись за старое.

В этом исчезновении нечисти они увидели подтверждение тому, что мерзкие темные, не источающие теперь столько эманаций силы, не создают больше монстров. А значит дело Света, - истребления Тьмы — дело правое.

Но Алистер не мог смотреть, как умирают в лапах монстров ни в чем не повинные люди...

— Эй, парень! Подвезти?

Алистер ничего не ответил, только бросил магический взгляд на дородного селянина, остановившего рядом с ним телегу, запряженную смирной кобылкой. Для этого ему не требовалось поднимать взгляда от дороги . Потом поправил лямки своей полупустой торбы и двинулся дальше. Это сейчас селянин такой добрый, а как разглядит скрытое капюшоном лицо, сразу передумает подвозить.

— Эй, парень, ты глухой, что ли?

— Нет, — ответил Алистер.

— Ну так полезай в телегу. По тебе видно, что ты ходить долго не привык. Болел чем? Шатает на ветру, — сказал селянин, пуская лошадь шагом.

Алистер остановился. Ноги гудели, болели плечи.

«Ты не можешь всю жизнь сторониться людей», — шепнула ему в ухо одна из сестер.

Алистер откинул капюшон, заслезились от яркого света глаза. Теплый ветер коснулся изуродованного лица, это было приятно. Селянин присвистнул.

— Это кто ж тебя так, парень?

— Плен, — коротко ответил Алистер. Говорить было больно. Шрам у рта неприятно тянуло.

— Так ты темный? — непонятно чему обрадовался селянин. — Некромант?

Алистер кивнул.

— А мертвых поднимать можешь?

Алистер пожал плечами, накинул капюшон на голову, вытер слезы. Он не мог. Та сила, новая, звенящая, которую он тщательно скрывал от магов в госпитале, она могла.

«Соглашайся, — шепнул один из братьев, Вальхен, на мгновение выступая из тени чуть больше обычного. Когда-то он был подающим большие надежды студентом столичной семинарии. На последнем курсе попал под заклятье светлого, известное как «Затмение магов», и лишился почти всей своей силы. — Он хочет предложить тебе работу. Или ты всерьёз собираешься прожить всю жизнь в деревне?»

Алистер пожал плечами. Ему была приятна эта вспышка человечности у одного из братьев. Они редко мыслили простыми, понятными категориями и ещё реже вспоминали о своем прошлом. Алистер подумал, что, быть может, работа, простая, рутинная, привычная, позволит хотя бы Вальхену ненадолго вспомнить себя.

— Могу, — сказал он наконец и закинул торбу за плечи.

— Залазь, — мужик хлопнул широкой ладонью по скамье рядом с собой. Алистер запрыгнул в телегу и сел рядом с возничим. — Зовут-то тебя как?

— Алистер.

— А меня Ричардом Дроном кличут. Далеко едешь-то?

— Домой.

— А откуда ты?

— Из Трех Дубов.

Ричард снова присвистнул, потом сказал:

— Уж не Клеменса Николаса ты сын, некромант?

— Его.

Мужик поерзал, потом сказал, осторожно, тихо:

— Помер твой отец. Два года как. А мать ослепла от горя, говорят, и умом повредилась, как узнала, что ты пропал.

Алистер застыл. В глубине души ему казалось, что стоит вернуться в отчий дом, как все наладится, все станет хорошо. Теперь эта надежда развеиялась в прах. Глупо было верить, что где-то его может ждать помощь. Алистер вздохнул, опустил голову еще ниже.

Селянин помедлил, не решаясь заговорить с попутчиком вновь. Достав из-за пазухи флягу, предложил Алистеру:

— Выпьем за упокой? Хороший был человек.

Алистер криво усмехнулся, спросил:

— Не противно?

— Так ты и не черной травой заражён, чтоб противно было. Да и чернотравников не ваш ли брат извел? Так с чего должно быть противно?

Алистер хмыкнул, взял флягу, криво приложил её к той части губы, где сохранилась чувствительность, сделал маленький глоток, закашлялся. Остро пахнущая спиртом и ягодами жидкость потекла по подбородку.

— Спасибо, — выдавил он, возвращая флягу.

— Я тебя об услуге попросить хотел, некромант, — произнес селянин после непродолжительного молчания. — Отец мой перед смертью все мародёров боялся. Взял все наши драгоценности, деньги, женины безделушки — она камеристкой служила у одной знатной дамы, магички, та ей много чего надарила. Все, значит, взял и закопал где-то. А на следующий день помер, удар его хватил, и рассказать ничего не успел. Можешь у него вызнать-то?

— Могу.

— Не за бесплатно, понятное дело.

— Я понял.

Селянин исподтишка разглядывая попутчика. Человек он был, судя по всему, общительный и долго молчать не мог. Принялся рассказывать об урожае, о жреце из храма, которому приходится учиться распознавать умертвия и изгонять нечисть… хотя дара у него никакого нет. Да где сейчас темного обученного найдешь? Он, Алистер, может быть единственный на всю округу будет. Алистера разморило от тёплого весеннего солнца и выпитого самогона, он едва держался, чтобы не уснуть. Потом все же задремал.

Дома Ричарда встречали жена и дочь. Они выглядели ровесницами, по крайней мере, в черно-белом видении Алистера. Он оказался прав: мачеха была старше падчерицы на шесть лет. Жена была красива, смуглая, темноволосая, с круглым нежным лицом, с поистине королевской осанкой. Алистеру весь вечер казалось, что он где-то ее видел.

Дочь, не особенно красивая девушка лет двадцати, была задумчива, бледна и тиха. Она не помогла мачехе накрывать на стол, не была занята никакой работой, просто сидела у края стола, погруженная в свои мысли, мастерила белый веер-вейлу. С расшитыми алым шелком веерами астурианские девушки танцуют в день своей свадьбы, с расшитыми черным шелком кладут девственниц в гроб. Теперешнее зрение не давало ему точно сказать, какого цвета моток шелковых ниток на столе.

Алистеру пытались накормить, он отказался — не любил есть при людях, да и не испытывал такой нужды в еде. Он жил за счет силы, струящейся по его телу, как живут многие старые маги. Еле дождался вечера, днем идти на кладбище было опасно. Хотя сейчас и было объявлено перемирие, все же люди опасались обращаться к темным на виду у всех.

Когда стемнело, дочь Ричарда отложила свой недоделанный веер, поднялась, сказала:

— Отец, я провожу господина некроманта на кладбище.

— Элис, милая, может, не стоит? — мягко спросила мачеха.

— Что мне сделается, Оливия? — спросила девушка. — Мне ли боятся мертвых?

Ричард только махнул рукой.

Залитое лунным светом кладбище наверняка выглядело зловещим для человеческих глаз. Для Алистера никакой разницы не было: все те же оттенки белого и черного цветов.

Он взял с собой лопату и теперь стоял, опершись на черенок и разглядывая груду наваленных на могилу камней.

— Это на всякий случай, — объяснила Элис, тяжело вздыхая и опускаясь на низкую каменную ограду соседней могилы. — Вдруг восстанет.

«Воспользуйся нашей силой» — шепнули ему братья и сестры.

Алистер опустил руку на рукоять бича, почувствовал, как силы его возрастают. Задрожала земля, и Элис удивленно спросила:

— Зачем всех поднимать? Нам надо было деда…

Алистер хотел улыбнуться, но только дернул нижней губой, наблюдая, как вылезают из-под земли свежеподнятые мертвецы. Действительно, все кладбище…

Клад, как оказалось, был зарыт совсем недалеко от дома. Алистер приказал двум мертвецам отправляться и раскопать клад, остальных отправил по могилам. Он не чувствовал никакой усталости, а ведь даже лордам тяжело дается подъем нескольких мертвецов одновременно.

Присев на ограду рядом с девушкой, вытянул гудящие, все еще быстро устающие ноги. Луна скрылась за тучами.

— А я все равно умру, — спокойно сказала она и дотронулась до головы. — У меня здесь, внутри, шишка большая. Ну, опухоль… Эти деньги, и драгоценности Оливии, они просто продлят моё умирание.

Алистер поднял руку, несмело коснулся её головы. Лечить он всегда любил больше, чем убивать. Сила и здесь его не подвела. Он видел, как угасает в ее мозге неровное, чужеродное пульсирование.

Девушка продолжала, ничего не подозревая:

— Ты добрый, я бы тебя полюбила. А ты? Ты бы полюбил меня? Ненадолго — мне немного осталось. Отдам тебе за это и деньги, и драгоценности…

Алистер почувствовал, что плачет. Она прильнула к нему, прижалась к груди, откинула его капюшон на плечи. Погладила его по щеке, стирая слезы. Тогда темный опустил ладони их на плечи девушки, а девушка обхватила его за талию руками и прижалась скулой и щекой к его груди. И так они просидели долго-долго, слушая случайный плеск тихой волны, или вдруг начинающийся дождик, или крадущийся в траве ветер, — пока вдруг, в одно-единственное мгновение луна не вышла из-за туч, и Элис не увидела его во всей красе.

Увидела Алистера таким, каким он сам теперь видел себя: черно-белым, исполосованным шрамами уродом без бровей и ресниц. Девушка тихо охнула и застыла, не зная, что делать, не то отпрянуть, не то отвернуться.

— Ты здорова, Элис. Купи себе красных шелковых ниток.

***

Уже к полудню вся деревня знала, что здесь темный маг, что кроме всего прочего он лекарь, что жить будет в Трёх Дубах.

Они с Элис вернулись на рассвете, с увесистым сундучком под мышкой. Элис, ничего не объясняя, легла спать, Ричард помчался за лекарем, светлым, живущим рядом с храмом. Лекарь осмотрел больную, пожал руку Алистеру, сказал:

— Кому, как не некроманту, бороться со смертью. Есть в деревне ещё несколько больных. Посмотрите, коллега?

Алистер кивнул.

Он смог помочь двоим, третьего, молодого мужчину, сорвавшегося с конька крыши и размозжившего череп, смог только проводить, лишив боли и страха.

Изгнал банника, приструнил пару домовых. Люди благодарили, совали ему в руку деньги. Алистер растерянно брал их. Крутил в руках медные и серебряные монеты, складывал их в свою торбу. Ему деньги были не нужны. Он только думал, что стоит что-то принести матери…

Оливия не отстала от него, пока не накормила. Без всякой брезгливости, без отвращения смотрела на то, как проливается изо рта на подбородок бульон, капает на стол, пачкает вышитую скатерть. Она только достала из сундука десяток полотняных салфеток и мелко-мелко, как учащемуся жевать младенцу, нарезала мясо. Он благодарно улыбнулся, потом втянул голову в плечи.

— Ты ешь, ешь, — ласково приговаривала хозяйка. — Ни о чем не беспокойся.

Алистер только ниже опускал голову.

Когда он закончил есть, Оливия стянула со стола скатерть, собрала испачканные салфетки, достала мед, орехи, налила в большую кружку травяной сбор. И вдруг удивительно нежным, естественным, материнским жестом погладила его по спутанным и грязным волосам.

В давно пустующем желудке Алистера было тепло и полно. Он почувствовал, что вот-вот уснет. Хозяйка постелила ему на лавке, спросила:

— Можно я попробую расчесать тебе волосы?

Он только осоловело кивнул. Оливия достала шкатулку, инкрустированную серебром. А из нее гребни и зелья в разнообразных флаконах.

— Вот этим волосы очистим, а вот это, чтобы распутать колтуны, — приговаривала она. Потом запела, и впервые за долгое время молодому темному снилось что-то приятное. Птицы из песни, превращавшиеся в водивших хороводы девушек при луне, бесконечные луга и цветы, и свет свечи становился фигурой согбенного старика, ждущего домой давно ушедшего из дома сына…

Глава 14

Утром Ричард высыпал на стол все содержимое сундука, сказал:

— Алистер, бери что хочешь, хоть все забирай. Там драгоценные камни есть, они ведь для ворожбы подходят.

Не желая обижать гостеприимного хозяина, так тепло к нему отнесшегося, молодой некромант потянулся к сверкающей кучке с намерением взять какую-нибудь безделушку попроще. Его внимание привлек широкий браслет из черненого серебра. Опал в тёмной оправе матово светился, переливаясь туманными бликами, будто лёгкие облака проплывали по лику полной луны. Он торопливо схватил браслет. Широкий обруч обхватил его запястье.

— Этот браслет принадлежал моей госпоже, светлой леди Бард, — печально произнесла Оливия. — Он был на ней, когда она умирала. Она завещала его мне.

Одна из сестер Алистера встрепенулась. Она почти не вспоминала о том, кем когда-то была, но видеть свою камеристку была очень рада.

«Этот браслет, — торопливо сказала она. — Возьми его, брат. Он мне нужен. Возьми».

— Его можно? — спросил Алистер. — Он нужен мне.

Оливия быстро вытерла глаза фартуком и кивнула.

Благодарные селяне попрощались с некромантом, он сел в телегу вместе с Ричардом, рядом примостился жрец, невысокий, с острой бородкой. Ему тоже надо было в Три Дуба. Жрец и Ричард переговаривались, Алистер, сидевший посередке, сжатый с обеих сторон людскими телами, сгорбился и молчал. Он давно потерял нить разговора, слыша только случайные фразы. Жрец сказал:

— Хозяин и Хозяйка создали людей, мужчин и женщин, чистыми и мудрыми, сильными и прекрасными. Но выбранный ими путь исказил природу человека, и каждое новое поколение все добавляет и добавляет в общую копилку, пока, наконец, не рождается некто, призванный уменьшить количество уродства и ужаса. Некто, самим своим видом являющий истинный облик рода человеческого.

Алистер вздрогнул, надвинул капюшон поглубже.

— По крайней мере, так считали древние. Вы не должны стесняться своего вида, Алистер. Хозяин и Хозяйка читают в наших душах. И ваша душа — ярчайший свет.

— У меня глаза слезятся, — объяснил Алистер неохотно. — Не стесняюсь, глаза слезятся. Неприятно.

Жрец только хмыкнул.

— Если вам что-либо потребуется, смело обращайтесь ко мне или Арни. Мы сделаем все, что сможем.

Алистер рассеянно кивнул, и неожиданно напрягся: из-за поворота как раз появился его дом. В груди защемило, так хотелось на мгновение вернуться под соломенную крышу мальчишкой, еще не знавшим ни горя, ни страданий. На дорогу он ступил с вохбужденным нетерпением, опаской, тревожным и тоскливым ожиданием.

Матушка сидела на завалинке перед домом и вязала. Глядя на эту кропотливую работу, никак нельзя было предположить, что руки, так ловко и уверенно управляющее спицами, принадлежат слепой; коробки с шерстью и ножницами были аккуратно разложены рядом. Ее слепота стала явной, когда она подняла голову и нахмурилась.

— Кто вы? — спросила напряженно и зло.

Алистер хотел что-то сказать, но почувствовал ком в горле.

— Сударыня, — произнес жрец. По его лицу было видно, что он растроган происходящим. — Сударыня, ваш сын, Алистер, вернулся.

В последний раз он видел мать девять лет назад, сразу после окончания семинарии. Как сильно постарела…

— Ал? — переспросила она и встала. Вязание упало на пол, матушка, вытянув вперед руки, сделала несколько неуверенных шагов.

— Матушка, — сипло выдавил из себя Алистер, бросаясь в ее объятия. И погладил её по щеке. Это прикосновение сразу преобразило ее. Выражение страха и злости, только что искажавшее лицо, исчезло. Ее рука, словно притягиваемая магнитом, потянулась к нему, мягко ощупывая пустоту, и как только пальцы коснулись лица, тут же начали нежно скользить вверх и вниз по шрамам. — Что они сделали с тобой, мальчик мой, кровиночка, — шепнула она. — Ты был так красив…

Аллистер целовал худые, увядшие руки и молча плакал. Его магия уже проникла в мать, искала пробоины, заглаживала их. Слепота, как он и ожидал, оказалась истерической. Её легко было исцелить.

Старшие братья с Алистером почти не разговаривали. Их жены и дети его боялись, несмотря на увещевания и жреца, и светлого мага, приезжавших несколько раз. Алистер слышал, как Годива, жена среднего из братьев, Филиппа, сказала жене старшего брата:

— Он такой урод, страшно смотреть. А мне в моем положении вредно смотреть на уродливые вещи… — И дотронулась до едва видного живота.

Если бы не мать, Алистера выжили бы из дома. Вернув зрение, мать утвердила свою власть в доме и заставила невесток прикусить языки. Обеим это не нравилось.

Алистер вставал поздно, после полудня, возился с травами, собирал, сушил, раскладывал по полотняным мешочкам. Под покровом ночи принимал страждущих — им не было дела до его шрамов, при свете одной свечи или лучины в сарае они так не бросались в глаза.

Иногда выезжал в другие деревни, работал там, гонял нечисть, упокаивал мертвецов, лечил. Занимался тем, чем должен был. Его сила бурлила, искала выхода, ее становилось все больше и больше. Чем сильнее становились его бесплотные братья и сестры, тем сильнее становился он сам.

Перемирие снова было нарушено, где-то снова проливали кровь друг друга темные и светлые, разумники, природники и простые люди. А в Трех дубах и в нескольких близлежащих деревнях трое: светлый, темный, и жрец — сражались бок о бок за людские души и жизни. Им не было дела до войны. А войне до них дело было.

В первый раз они встретили разъезд светлых на пути из одной деревни в другую. Арни, светлый маг, так убедительно лгал, что слухи о живущем где-то неподалеку некроманте — всего лишь слухи, что Алистер чуть сам ему не поверил. Но такое везение не могло продолжаться вечно, они все это понимали.

Алистеру следовало уходить. Но куда?

Однажды он проснулся около полудня, вышел из своего сарая и обнаружил, что его старшие братья сбежали, прихватив всю скотину, утварь и накопленные деньги.

Матушка потерянно бродила по двору, заглядывала в пустой птичник и хлев. Алистер не винил своих братьев: у них жены, дети. Каждый спасается, как может.

Однажды вечером они раскладывали засушенные травы по холщовым мешочкам. Он спросил, сам удивляясь своему вопросу:

— Матушка, как я выглядел? Я совсем забыл.

Матушка отодвинула травы, подошла к сыну, поцеловала его в висок.

— Ты был очень красив, сынок. Так красив, что дух захватывало… Иногда я просыпалась ночью, смотрела на тебя и думала: как же нелегко ему будет… И была права, видишь? Лучше всего быть простым, обычным, как все.

— Как все не получается, — дернул губой Алистер. — Сначала красавец, потом урод. Не умею посередине.

Матушка вздохнула, поцеловала сына в щеку.

Ранним утром следующего дня, теплого, одуряюще весеннего, — Аллистер обнаружил, что уже прошёл год.

Он ушел за травами в лес, вернулся через три дня к сожженной дотла деревне, к трупу матери, подвешенному на ворота их дома. На шее её висела табличка: «Родила темное отродье».

Алистер нашел труп лошади, поднял его, помчался в соседнюю деревню, к Ричарду. Мертвая лошадь шла быстро, механически, гораздо удобнее живой, если не считать запаха и мух. И не боялась.

И тут он опоздал: сожженная деревня, разрушенный храм. Они казнили Арни, светлого мага, как предателя, казнили жреца. Элис перерезали горло, подвесили на воротах. На ней тоже была табличка: «Шлюха темного отродья». У ее ног сидела, раскачиваясь влево и вправо, Оливия. Смуглыми пальцами, испачканным в крови и золе, она скребла землю.

Увидев Алистера тихо, жалобно спросила:

— Зачем они мучили мою девочку? Можно же было не мучить?

Алистер упал на колени, взвыл, вцепился в волосы… Потом поднялся, спросил братьев и сестер, почему они не предупредили, почему не спасли. Но они уже слишком давно не были людьми. Забыли, что человек может быть более жесток и более бесчеловечен, чем любая нечисть.

Он очнулся от хлесткой пощечины, отвешенной ему Оливией.

— Успокойся, — тихо сказала она. — Успокойся.

Аллистер поднял всех. Всех, кроме Элис. Они вместе с Оливией обмыли ее, выкопали могилу. Ее он похоронил с веерами, расшитыми красным шелком. А потом повел свою армию по следам светлого отряда. А когда нашел отряд, убил их всех. Они пополнили его мертвое войско, в которое вливались мертвецы со всех окрестных погостов. Потом был еще один отряд, и еще, и еще… Оливия сидела позади него, на мертвом коне. Единственная живая в армии мертвых. Ей нечего было здесь делать.

После одного из боев Алистер оставил ее в деревне, приказал своим мертвецам отдать ей все драгоценности, что были при них. Они передавали друг другу монеты и украшения, и все это падало под ноги смуглой темноволосой женщины. Вскоре она была по щиколотку в золоте.

— Начни все сначала, — кивнул ей на прощание Алистер.

— Я пойду с тобой, — упрямо сказала она.

— Нет.

«Остановись, — молили его братья и сестры. — Эта месть ничего не даст».

Алистер ответил им:

— Вы — орудие. Я рука, его держащая. Молчите.

И они замолчали.

Однажды он проснулся и не смог вспомнить свое имя. Что-то крутилось на языке, но он не мог вспомнить точно. Лестер? Алан? Алистер? Он не был уверен.

Он шел впереди своей чудовищной армии, становившейся только сильнее и больше после каждой битвы. Постепенно забывал кем был. Стерлись из памяти мамино лицо и лица друзей из семинарии, и Элис, и Оливия, и сотня лиц его молчавших теперь соратников. И свое лицо он забыл. И имя тоже, стал называть себя, как называли светлые: "Проклятый" . Он чувствовал смерть и шел туда, где убивали. На острове Брока никого не оставил в живых, ни магов, ни их пленников. Они тоже пополнили его войско, встали плечом к плечу. Потом шел бесцельно, на север, на восток, на юг, на запад… Его боялись все. Это мало его тревожило, он просто убивал. Так ведь было лучше. Он не мучил. Мертвые не чувствуют боли. Мертвым быть хорошо. Все, кто встречался ему на пути, становились частью его армии. Пока на дорогу перед ним не вышли двое: смуглая невысокая женщина в простом платье и высокий мужчина в белой мантии, со скрытым под маской лицом. Женщина сказала: — Да, это он. Алистер… Он остановился, смотрел на нее сверху вниз, долго, пытаясь понять, о чем говорит эта женщина. — Я — Проклятый. — Лорд Проклятый, — вступил в разговор мужчина в маске. — Прошу вас, выслушайте меня. — Лорд? Его бесконечное войско топталось позади. Большая толстая муха сидела на голове его лошади. Проклятому вдруг подумалось, что чувствуй он хоть немного запахи, то задохнулся бы от стоявшей здесь вони. Эжен… Кто такой Эжен? Этот Эжен, кем бы он ни был, всплывший из глубин памяти призрак, сказал бы, что это смешно. Проклятый спешился. Женщина сделал шаг вперед, заглянула под его низко надвинутый капюшон, отшатнулась. — Ты изменился, Ал… Проклятый дернул губой. — Мы разбили лагерь неподалеку, — сказал человек в маске. — Прошу вас быть моим гостем. Мага в маске звали лорд Рейнхальд. Проклятый слышал это имя раньше. Еще в семинарии. Он приказал мертвецам следовать за ним и сам пошел, еле волоча ноги. Оливия, он вспомнил имя женщины внезапно, хотела взять его за руку. Проклятому это не понравилось. И в лагере темных, среди чудом избежавших смерти остатков ордена, ему не понравилось. Много людей, все движутся, шепчутся, постоянно хотят есть и спать. Он предложил было лорду Рейнхальду убить их и поднять, но лорд отказался. Дурак. В темноте прозлпдноц палатки и рядом с лордом Рейнхальдом было чуть легче. У него приятный голос, он добр и спокоен. Много говорил о мире, о том, что война не вечна, что с помощью Проклятого они смогут остановить войну. Проклятый слушал тихо, не перебивая, потом спросил: — Вы меня убьете потом? Когда все закончится? Лорд Рейнхальд переполошился, всплеснул широкими рукавами старомодной мантии. — Что ты, дитя? И в мыслях не было… — Сам я не смогу, вы сможете? Лорд Рейнхальд снял маску, долго смотрел в изуродованное лицо Проклятого, потом медленно кивнул. Они еще долго говорили, наверное, целый день. — Отдыхайте, друг мой, — сказал лорд Рейнхальд, и Проклятый кивнул, хотя совсем не нуждался в отдыхе. Сила его братьев и сестер, холодная, как вода из горного источника, и сила, данная ему его мертвой армией, тепловатая, гнилая, как болотная жижа, каждую минуту делала его выносливее. И все же он лег на узкую походную кровать, не снимая сапог и плаща, пыльного и грязного. Лорд Рейнхальд еще долго сидел за столом, перебирал бумаги. Подошел поближе, наклонился к Проклятому, едва слышно сказал: — Кажется, спит… У входа в палатку послышалось шуршание. Алистеру не требовалось поднимать голову, чтобы понять, что у приподнятого полога стоит Оливия, закутанная в ткань. Вот она разводит руки, ткань оказывается плотным плащом, под которым ничего нет, ни рубашки, ни платья. Лорд Рейнхальд говорит: — У нас в лагере карнавал, госпожа Оливия? Вы изображаете летучую мышь? — Я пришла поблагодарить вас, лорд, — она, кажется, глотает слезы. — За мальчика и за меня. — Оденьтесь. Ночью свежо. *** Лорд Рейнхальд не был особенно силен, при желании Проклятый убил бы его одним движением пальца.

Но у лорда Рейнхальда было преимущество: мудр, он любит мир и Проклятого сумел убедить в том, что мир должен существовать. Он сделал то, что не удалось сделать его братьям и сестрам: заставить Проклятого вспомнить что он человек. Или был им когда-то. Лорд Рейнхальд называл себя другом Проклятого, и тому иногда казалось, что это правда. Что даже у него, твари, изгоя, убийцы, может быть кто-то, кто… Однажды, когда они стояли лагерем у последнего оплота армии светлых, когда победа стала делом решенным, неминуемым, лорд Рейнхальд спросил: — Каким вы видите мир после войны, друг мой? Пришлось отвечать: — Не хочу… Мир после войны. Хочу мир без войны. Я сделаю вас магистром. — Вы думаете, я нуждаюсь в этом? Проклятый даже удивился немного: — Нет? Лорд Рейнхальд отвернулся. — Очень давно я мог бы стать императором. Или отцом императора. Но не стал. И сейчас власть интересует меня очень мало. Я хочу того же, чего и вы, дорогой мой. Мира без войны, и именно поэтому я сделал то, чего не делал никогда в жизни: вмешался в это противостояние. Я всегда избегал этого. Любое напряжение, натяжение нити жизни пугало меня. Я считаюсь добрым, даже человечным, но это совсем не так. Я друг мой, страшный трус. И только страх того, что весь мир может превратиться в ничто, в пыль, - заставил меня действовать. — Я? — спросил Проклятый. — Я заставил действовать? — Вы скорее последствие, чем первопричина. Потом война закончилась. Светлым некуда было отступать, мир был подписан, чудовищная армия Проклятого обращена в прах. В последний раз они должны были переночевать в палатке у стен города, а потом их пути разойдутся. Лорд Рейнхальд вернётся в столицу, в свой особняк, станет, вероятно, магистром, а Проклятый… как никогда он жаждал смерти, растворения в Бездне, тишины, ничего. В сопровождении лордов ордена Тьмы они покинули город, и уже в лагере лорд Рейнхальд вдруг ахнул, схватился за бок, оперся на руку Проклятого. Тот по привычке хотел отстраниться, но почувствовал неровный, переменчивый пульс. — Что с вами? — Быстрее в палатку, — сказал лорд Рейнхальд, задыхаясь. — Защиту от подслушивания, и чтобы никто не мог войти, — выдохнул он, падая на кровать. Проклятый положил ему руки на бок, обжигающе горячий. Отпрянул. — Я умираю, — сказал Рейнхальд. — Это проклятие, я знаю его… Двое светлых, не самых слабых, добровольно принесли себя в жертву, чтобы достать меня.

Проклятый вскочил.

— Я… — Поздно, друг мой. Меня ничего не спасет. — Я отомщу! — Нет, — умирающий схватил его за руку, принуждая сесть рядом. — Обещайте, что не будете мстить. — Не могу… — Обещайте. — Я… Обещаю. — Хорошо. Обещайте, что будете жить! — Нет! — Проклятый все же вскочил, отпрянул. — Что проживете долгую жизнь, счастливую жизнь, ну же! — Нет, нет, нет… не хочу. Почему я должен?.. — Голос его, и так хриплый и невнятный, сорвался. — Потому, что жизнь лучше смерти. — Любая? — горько переспросил Проклятый. — Любая. И ещё… Если вы будете жить, если вы будете счастливы, это будет лучшая месть, страшная месть всем. Понимаете? — Я обещал не мстить. Лорд Рейнхальд заметался на постели. — Я почти не чувствую тела, не хватает воздуха, снимите маску, снимите ее, прошу… В чёрно-белом зрении Проклятого лицо лорда Рейнхальда почти не выделялось на фоне белой подушки. Только темные провалы глаз, цвета которых он не знал, и приоткрытый рот, жадно вбиравший воздух… — Позовите… Оливию. Пусть свечи… Принесет свечи. В палатку Проклятый Оливию не впустил. — Свечи, — повторил лорд Рейнхальд. — Много свечей. Никто не должен знать. — Там, — он слабо махнул рукой в сторону сундука. — Сверток. Чернила. Игла. Достань. Я давно хотел… Проклятый повиновался. — Вытяни руки. Пальца лорда Рейнхальда дрожали, на искореженные шрамами руки тяжело было наносить узор. — Старая магия. Очень старая. Моя душа не обретёт покоя, станет твоей частью. Все знания, вся моя сила, все что ценного у меня есть, друг мой… Все станет твоим, когда я умру. В старину именно так переходили знания от учителей к лучшим ученикам. Будто змея ползла там, внутри узоров. — Я мог бы сделать наоборот. Дать силу вам. — Маска… — шепнул лорд. Проклятый протянул ему маску. — Нет. Наденьте ее, друг мой. Наденьте. Он дожил почти до рассвета, заговаривался, спорил с кем-то, звал жену и сына, а Проклятый сидел рядом, безучастно смотрел на свои руки. Вся его хваленая магия была ничем по сравнению с добровольной жертвой двух светлых лордов. Не говоря ни слова, он пытался излечить лорда Рейнхальда и не мог. Вся его сила, и холодная, как горный поток, и стоячая, что будто бы из болота, вся она утекала в это проклятие, как в песок пустыни, где тысячи лет не шел дождь. Лорд Рейнхальд схватил его за руки, приподнялся, пытаясь заглянуть в глаза: — Ты же будешь жить, правда? Ты будешь жить? И вся отданная Алистером сила, и ещё что-то, незнакомое доселе, яркие картины… И вкус незнакомых блюд, и знание неизвестных доселе языков, и правила этикета, и обрывки музыкальных фраз, и цитаты из книг, никогда не читанных им, и воспоминания о мягкости травы в императорском саду, и аромат волос красавицы со знаком дома Разума на груди, и младенец на руках: — Наш малыш, Рейн… И тысячелетнее вино в бокале, и голос его подросшего сына: — Вы как всегда бездействуете, отец! А между тем власть в руках у подлецов. И его сын, красавец, гордец, на эшафоте, и меч на его шее, и хруст позвонков, и голова… Падает голова на доски. А дома та красавица, усталая и постаревшая: — Я выпила яду, Рейн. Хотела только посмотреть тебе в глаза перед тем, как умру… И много-много дней в пустоте и без смысла. И он сам, Проклятый, со стороны. Уродливое лицо, и слеза, катящаяся по бугристой от шрамов щеке, и надежда, желание сделать хоть раз в жизни что-то по-настоящему важное… Потом наступил рассвет. Проклятый надел маску, отыскал в дорожном несессере пару перчаток, рассеял тело лорда Рейнхальда землей и пеплом и вышел из палатки. — Лорд Рейнхальд, — окликнула его Оливия. — А где Проклятый? — Проклятый ушел.

Глава 15

Если идти от семинарии темных, вниз по Зеленой улице потом через проулок имени знаменитого поэта Робера Артуа, по проспекту Нового Мира, то можно за полчаса добраться до дома, оставленного Энтони Бардом в наследство своему сыну, Мертвецу.

Именно этот путь проделал сегодня груженый всякой рухлядью самоход. Это Мартина Хагала из общежития для темных семинаристов переезжал в его новый дом. Потому что Мертвец подарил его молодой семье Мартина и Маргариты в день свадьбы.

По мнению Мартина это был слишком щедрый подарок. По мнению Мертвеца — в самый раз.

Он сидел на подоконнике просторной кухни, выходившей в уютный маленький садик, и болтал ногами. Попутно делился с молодоженами своими соображениями:

— Мне в доме Иглы хорошо, уютно. Родная темная атмосфера вокруг, ну! Все, что надо для жизни, у меня есть: подвал с парой призраков, жутко неудобная лестница с первого этажа на второй, сваленные в кучу книги. Вдруг среди них замаскировалась запрещенная литература? Чердак опять же… мне кажется, там живет филин… А что мне делать здесь? В центре светлого района? Мне, нежити?

— А мне что здесь делать? Некроманту? — возражал ему Мартин.

Жемчужинка листала каталог с мебелью.

— А в гостиной мы поставим светло-сиреневый гарнитур, — мечтательно произнесла она. — А гардины будут серебристые. И подушки тоже. А еще… — Она подняла на Мартина глаза: — Мы заведем шелковинку! Или двух! И ребёнка...

— Или двух! — с улыбкой подсказал ей Мертвец. И подмигнул Мартину. — Дело решенное. Дом ваш.

— Ты мог бы продать его.

Мертвец пожал плечами.

— Об этом мои… родители тоже позаботились. Мне хватит на жизнь.

Мартин вздохнул. Как тут было сопротивляться?

Жемчужинка захлопала в ладоши.

— Так я заказываю мебель?

Мертвец спрыгнул с подоконника:

— С меня пара-тройка картин на ваш вкус, прекраснейшая.

Он заглянул Жемчужинке через плечо, с интересом рассматривая картинки в каталоге.

— Вот этот вариант смотрится неплохо.

Жемчужинка кивнула.

— А что ты думаешь насчет обоев?

Оглянулась в поисках образцов.

— О, кажется, они в гостиной.

— Я схожу, — предложил Мартин.

Он вышел в светлый холл с полукруглой лестницей, ведущей на второй этаж, огромными, до потолка окнами, с большим зеркалом на стене между дверьми, ведущими в гостиную и столовую. Мир вдруг на мгновение посерел. Мартин остановился. В глубинах зеркала мелькнул темный, смазанный силуэт.

— Ты тоже это видел? — спросил его стоявший в дверях кухни Мертвец. Голос его дрогнул. — Мне начинает казаться, что зря я подарил вам этот дом.

— Почему?

Мертвец подошел к зеркалу, прикоснулся к нему рукой.

— Я был здесь. Во сне отца Энтони. В смысле, моего отца. Он хотел бы, чтобы я жил здесь. И себя представлял с мастером Иглой.

Мертвец не то усмехнулся, не то всхлипнул.

— Разумники говорят, что сны — это магия. Тогда, в его сне, облаченный в здоровое тело, я впервые задумался о том, какой была бы моя жизнь, сложись все по-иному.

— Хочешь, я уберу зеркало? — спросил Мартин.

Мертвец похлопал его по плечу.

— Нет, оно там отлично смотрится. Что ты в нем увидел? Мы совсем потеряли тебя, ты стоишь тут уже минут пятнадцать.

— Пятнадцать минут? — непонимающе переспросил Мартин.

— Шестнадцать с половиной, — прищурился Мертвец. — У меня отличное чувство времени. Можешь не сомневаться.

— Даже не думал, — рассеянно ответил Мартин. — Мне просто показалось, будто я вот-вот упаду в Бездну, и будто бы кто-то наблюдает за мной из зеркала.

Мертвец задумчиво покусывал губу.

— Я не специалист, сам понимаешь. Но мне кажется, что здесь что-то нечисто.

Оба посмотрели на закрытую кухонную дверь.

— События в Доме Слез на всех нас отразились, — продолжил Мертвец. Мартин сказал одновременно с ним:

— У Маргариты тоже была монета. Я беспокоюсь.

И снова сказали вместе:

— Магистр предупреждал, что это не конец.

Мертвец кивнул, и Мартин продолжил:

— Мы все связаны. Я не понимаю, чего ждать.

— Посоветуйся с лордом Рейнхальдом. Это все, что я могу предложить сейчас.

Мартин вздохнул. Его наставник, напрямую связанный с произошедшим в Доме Слез, сбежал. Оставшегося без наставника подмастерье взял под крыло магистр Ордена Тьмы. Это было почти то же самое, что получить звание мастера. К тому же у них с Жемчужинкой теперь был дом. Старому господину Крайсу пришлось смириться. Пару раз он даже приглашал Мартина на обед в самый престижный мужской клуб города, сыграть партию-другую в бильярд. Мартин чувствовал себя до крайности неловко, но терпел.

— Вы решили жить в холле, мальчики? — Позвала их Маргарита. — Честно слово, я не расстроюсь, если вы потеряли образцы обоев.

Солнце осветило ее прелестную фигурку. Жемчужинке невероятно шло легкое домашнее платье из ситца в мелкую полоску, с рукавами-фонариками, перехваченное широким поясом. Волосы она собрала высоко, открыв точеную шею. В который раз Мартин залюбовался ею, удивляясь, отчего Маргарита выбрала его, а не кого-нибудь из тех дельцов или аристократов, с которыми ее отец обедает, выкуривает одну за другой толстые сигары в беседах о политике и правильных вложениях.

Жемчужинка подошла к нему, обняла за шею, прижалась так крепко, что на мгновение они стали будто единым целым.

— Ты не имеешь ничего против сиренево-серебряной гостиной?

— Ничего, — ответил Мартин, глядя Маргарите в глаза.

Она провела рукой по его коротко стриженному затылку.

— А против янтарной столовой?

— И против янтарной столовой.

Она счастливо засмеялась.

— Это будет полная безвкусица. Но такая прелесть. А в холле, — она оглянулась, — а в холле мы разведем пауков! И черные свечи! Обязательно черные свечи и некромантские письмена на стенах и на полу!

— Ладно, — рассмеялся Мертвец. — Пойду ловить пауков! Развлекайтесь!

И прежде чем его успели остановить, вышел за дверь.

— Пойдем? — шепнула Жемчужинка.

— Чуть позже, — ответил Мартин. — Пусть Мертвец отойдет подальше. У него очень чуткий слух. Не хочу его смущать.

Жемчужина вздохнула, взяла его за руку, подняла их сцепленные руки к лицу, потерлась о его ладонь щекой, заглянула в глаза:

— Все хорошо?

— Все, — он кивнул. — Хорошо.

Они пошли наверх, в единственную из комнат, где уже было наведено некое подобие порядка. Это была спальня со старинной тяжелой кроватью под ало-золотым балдахином, с бронзовыми подставками для осветительных шаров, и шкурой неведомого зверя на полу. И там, на шкуре, Мартин развязал широкий пояс платья Маргариты, поцеловал ее красивое колено, провел пальцем по нежной коже живота. И она, рассмеявшись, потянула его себе, помогла избавиться от рубашки и брюк…

На следующее утро Мартин проснулся рано, пожалуй, даже слишком. Заря только занималась, а магистр ждал его к восьми в центральном госпитале. Сегодня, занимался лечебным делом, совершенно безвозмездно, по его обычаю.

Еще около двадцати минут лежал, приподнявшись на локте, разглядывая Жемчужинку. Она спала на боку, подложив под голову руку. Одеяло сбилось во сне, каштановые локоны растрепались. Каждый раз, как он смотрел на свою прекрасную жену, сердце сводило от нежности и страха. Безднова монета не давала покоя. Да что не так?

Лежать без движения было невыносимо, и Мартин, наконец, встал, вышел в уборную, по дороге ударившись мизинцем об очередной не распакованный ящик. Подумать только! Личная уборная, а не душ в конце коридора. И даже с окном! А раковина больше похожа на туалетный столик, где вместе с Мартиновыми наборами для бритья и ухода за зубами выставлены в ряд, как солдаты, разнообразные флакончики. Вот это — для освежения кожи, это — для ресниц. Почти все изготовлено с применением магии. Многое — работа магов всех четырех орденов. Убери хоть один компонент, и чудодейственное средство для ухода превратится в бесполезную жижу.

Как-то раз Маргарита спросила Мартина, каким он видит мир. Он тогда впал в ступор, не зная, что сказать. Не потому, что осознал, что каждый видит мир по своему. Еесмотря даже на то, маг он, или магические волокна находятся, выражаясь научным языком, в «неактивном состоянии»… дело даже не в этом.

Взять хоть уборную: он видит избыточную роскошь, позолота давит на глаза и мозг, Жемчужинке же такое привычно. И какая разница, способна ли она, кинув взгляд на вещь, используя мелкие чувства, которым и названия-то точного нет, понять, какие чары, когда и кем применялись.

Некромант взял в руки флакон в форме полураспустившейся розы. Вот это сочетание легкого зеленовато-серебристого отсвета и тепла в руках — лечебная магия. А нечто холодное и твердое, вибрирующее в глубине ладоней и в глубине стекла одновременно — чары неразбивания. Мартин потер лоб, чуть было не проверил стекло на прочность — флакон хотел выскользнуть из пальцев — и пошел в душ.

Жемчужинке встретила на кухне тостами с джемом, горячим крепким черным чаем, солнцем, играющим на ее обручальном кольце, улыбкой. Сидела на подоконнике, там же, где вчера примостился Мертвец.

— Хотел сбежать от меня на службу? Без завтрака и поцелуя?

Поверх тонкой ночной сорочки она накинула расшитый ханьскими драконами халат с широкими рукавами и была, конечно, невероятно хороша. Мартин распахнул халат, провел пальцем по ее нежной коже, спустился чуть ниже.

Маргарита весело вскочила, выскользнула из объятий.

— Нет, это на десерт. Не раньше, чем ты хорошенько наешься.

— Маги, между прочим, могут не есть несколько дней без всякого для себя вреда, — ответил он, откусывая большой кусок то та. Тосты были подгоревшими, а Мартин счастливым.

Сорока минутами позже он понял, что еще немного, и опоздает, накинул мантию, прихватил зонт — обещали дождь. Сбежал вниз, по высоким ступеням крыльца, на ходу махая рукой вознице проезжавшего мимо самохода. Черно-желтая надпись на боку гласила: «Извоз». Чуть ниже шла реклама в завитушках. «Оринда. Виннетский кристаллообрабатывающий завод. Когда магия доступна каждому».

Мартин рухнул на заднее сиденье, назвал адрес. Возница неодобрительно посмотрел на него:

— От любовницы, что ли? Хоть бы мантию сменили, господин маг!

Мартин непонимающе на него посмотрел:

— Что за чушь?

— Так район здесь не про вашего брата, некроманта! Смотрите, как бы проблем не нажить.

— Езжайте уже, — буркнул оскорбленный некромант. — Я не завтракал. Кровь младенцев дома закончилась, сойдет и кровь старого возницы.

Возница хмыкнул. Похоже, любопытство в нем было сильнее страха.

— Правда, чтоль, живете тут?

— С женой, — не стал скрывать Мартин.

— Чудны дела твои, Хозяин! — вслух подивился возница. — Были времена когда…

— Были времена, — перебил его Мартин, — когда и темные уничтожали светлых. А были времена, когда им нечего было делить.

— Конечно, — согласился возница.

До госпиталя они доехали в молчании. Еще одно удивительное открытие сделал Мартин сегодня утром — он словно бы живет в мыльном пузыре и плохо представляет себе, о чем думают люди вокруг.

Расплатившись вышел.

Все вокруг живут в мыльных пузырях, развил он свою мысль, наблюдая за тем, как уличный воришка лезет в карман пожилого господина, разглядывающего вывеску на воротах госпиталя. Карманник заметил Мартина и застыл. Некромант едва заметно прищелкнул пальцами, не вкладывая в жест никакой силы, и неодобрительно покачал головой. Парнишку как ветром сдуло. Что ж, мантия мага — не самый плохой мыльный пузырь.

Пациенты смотрели на магистра, как на Хозяина во плоти, и он оправдывал их ожидания даже тогда, когда ничем не мог помочь. Это было самое странное и удивительное — понять, что самый сильный маг в ордене тоже не может все. И в тоже время сила отделяет его от мира людей, и нет... Сила магистра, теплая и всеобъемлющая, дарит поддержку.

Кабинет лорда Рейнхальда был большим, светлым, почти лишенным мебели помещением. В центре, под бестеневым осветительным шаром стояла белая кушетка, несколько стеклянных столиков на колесах с разными приспособлениями, от которых несло запахом стерильности. Чуть дальше, у окна стол и два стула, ширма в углу, и узкий, неудобный, жестковатый диван.

Мартин большей частью был на побегушках: заполнял бумаги, держал пациентов, если надо, бегал по другим кабинетам в поисках нужных целителей или приборов.

Хорошо ему запомнилась одна пациентка: беременная, круглая, улыбчивая, со старомодным ридикюлем в руках. Она смотрела на Мартина с интересом, потом обворожительно улыбнулась:

— Мартин?

Он вздрогнул от неожиданности. В ордене редко кто называл друг друга по имени Потом он ее узнал: дочь белошвейки с соседней улицы.

— Лиззи? Лиззи Хейс? Хотя теперь, — он кивнул на живот, — не Хейс?

Она обрадовалась.

— Ты совсем не изменился. А я читала о тебе в газетах.

В газетах о Доме Слез действительно писали. Маргарита говорила, что журналистскую свору сложно удержать от сования любопытного носа везде, куда не следует. Однако статьи о Доме Слез все же удерживались в рамках приличия. Газета «Хрустальное копье», в штате которого числилась теперь Жемчужинка, несла в этом деле факел первенства, во многом благодаря ей.

Магистр почти не разговаривал с пришедшими к нему за исцелением людьми, он не нуждался в уточнении диагнозов. Поэтому лепет Лиззи, ее жалобы на слабость по утрам, на боль в спине, на сильные отеки скорее были адресованы Мартину. Он помог ей взобраться на кушетку.

— Ты одна? — спросил Мартин. Молодой женщине находиться в одной комнате с двумя чужими мужчинами, пусть даже лекарями, было почти неприлично. Лиззи грустно улыбнулась.

— Моей репутации это не повредит. У этого ребенка нет отца.

Магистр опустил руки на выпуклый живот. Мартин сделал знак своей старой знакомой не болтать. Она подчинилась.

— Принесите малую ширму, Хагал, — сказал магистр.

Мартин исполнил приказание и, взглянув в лицо Лиззи, удивился вдруг промелькнувшему в ее глазах страху и отчаянию. Он установил ширму, заслонив от Лиззи ее большой живот.

— Мой лорд, свет нужен? — спросил Мартин.

— Нет, — покачал головой магистр. — Света достаточно.

Мартин уже давно заметил, что магистр отлично обходится без света, много делая почти на ощупь. Пока подмастерье возился с ширмой, лорд Рейнхальд успел снять перчатки и теперь медленно, дюйм за дюймом, погружал руки под кожу. Казалось, будто его руки — часть тела Лиззи. Потом магистр сказал:

— Вы ведь знали, госпожа Хейс?

Лиззи вздрогнула. Шепнула:

— Я уже три месяца в очереди на осмотр к вам, лорд…

— Я здесь бессилен. Уберите ширму, Хагал.

Когда ширма заняла свое место у стены, магистр снова был в перчатках. Мартин помог Лиззи слезть с высокой кушетки и, смущаясь, застегнул пряжки на ее потрепанных, но чистых туфлях. Ноги у нее действительно отекали и сильно.

— Я не могу помочь, — сказал лорд Рейнхальд. Он взмахнул рукой, и в пустом углу возникла объемная и прозрачная фигура женщины, в теле которой находился ребенок. — Я не буду утомлять вас подробностями, но… ваши почки, они сейчас работают за двоих. Почки плода — вовсе не раскрыты. Как только он лишится связи с вами, как только родится…

— Сразу умрет, — сказала Лиззи и робко добавила: — Простите, лорд, но если бы Дом Слез не прекратил свое существование, мое дитя смогло бы там жить?

— Смог бы, — ответил вместо магистра Мартин, чувствуя сухость во рту. — Вопрос в том, захотел бы.

Лиззи склонила голову, забрала ридикюль, и вышла.

Магистр сказал:

— Сейчас от нас с вами толку уже не будет. Пойдите и съешьте что нибудь, Хагал. Говорят, тут неплохая столовая. Раньше чем через полчаса не появляйтесь в кабинете.

— Вам что-нибудь принести, магистр?

Он покачал головой.

— Мне не требуется ничего, кроме тишины и одиночества. Идите же.

Дверь за Мартином захлопнулась подозрительно крепко. Без магии не обошлось.

Столовую Мартин нашел по запаху, тосты с джемом его желудок давно уже переварил. Маги, конечно, могут довольно долго голодать, но при напряжении магических волокон не стоит забывать о том, что хлеб насущный полезен для их восстановления.

Готовили здесь действительно неплохо. У окошка раздачи Мартин заметил еще одного знакомого — отца Лейнарда, несостоявшегося донора для Мертвеца. Одет он был в мятую робу с коротким рукавом — форменную одежду уборщиков. Похоже, он делал сложный выбор между пирогом с яблоками и пирогом с потрохами. И то, и другое было самым дешевым в меню.

— Отец Лейнард… — сказал Мартин и увидел, как вздрогнул старый знакомый и втянул голову плечи.

— Подмастерье Хагал, — робко улыбнулся он.

— Не возражаете, — спросил Мартин, — если я вас угощу?

И выбрал два стейка, и чаю со сливками, и еще какой-то салат, и творожный пирог. Быстро накинутая на отца Лейнарда диагностическая сеть говорила о том, что тот довольно давно недоедает. Они сели за стол, и Мартину два раза пришлось напомнить отцу Лейнарду о том, что стейк и чай стынут.

— Я больше не отец Лейнард, — сказал он, опустив глаза. — Зря я во все это влез.

Волосы и глаза его потускнели, не было больше в нем того огня, как тогда, на проповеди в Доме Слез.

— А в храм Хозяина и Хозяйки вас не примут?

Лейнард коротко хмыкнул.

— Меня? Вчерашнего сектанта? Да еще и с такой сомнительной биографией…

— Мне кажется, лекарское дело вам тоже должно подойти.

— Лекарское дело, — горько улыбнулся он. — Я только убираю. Мне даже разговаривать ни с кем не разрешают, чтобы я не заронил в головы больных семена бреда и ереси.

Он прикрыл лицо руками.

— Лучше мне было умереть. С толком или без толка, неважно. В этом мире мне места нет.

Мартин не знал, что сказать. Он вспомнил только, как зарождался, благодаря Небесному Всаднику, небольшой оазис для погибших в Доме Слез. Чем он мог помочь сломленному человеку?

— Я мог бы поговорить с лордом Рейнхальдом, - осторожно начал он. — Или одолжить вам денег.

— Нет, не надо! — кажется, испугался Лейнард. — Я и так благодарен магистру Рейнхальду за то, что на свободе, ведь я тоже замешан, я все знал.

— Вы тоже жертва.

Лейнард оглянулся.

— Далеко не все так считают.

Проходивший мимо мужчина в мантии со знаком дома Грозы бросил под ноги Лейнарду обертку от мороженого.

— Что смотришь, уборщик? Подбери мусор. Это твоя работа, — насмешливо сказал он.

Мартин услышал, как Лейнард бормочет под нос: «Да склонят головы последователи Сына перед последователями Отца и Матери».

— Меня это не оскорбляет, — спокойно сказал он и, наклонившись, поднял с пола блестящую обертку.

Мартин встал, сделал шаг, угрожающе навис над природником.

— Что ты себе позволяешь?

Тот скрестил руки на груди.

— Ты знаешь, кого ты защищаешь? Эта тварь из Дома Слез играла чужими жизнями, он был среди тех, кто выбирал, кому жить, а кому умирать! — Природник фыркнул.— Еще бы оскорбляло. Моя сестра пропала без вести, а твой магистр, — он ткнул пальцем в грудь Мартина, в знак черного солнца, — Покрывает их.

— Я был там, — тихо сказал Мартин. — Кто твоя сестра?

— Койра Шамс.

Мартин рассмеялся.

— Шамс? Про Шиповничка ничего не скажу, а что ты скажешь о своем дедушке?

Природник молча ударил Мартина в челюсть. Тот не ожидал этого, но ответил равноценным ударом. Кто из них сломал стол, он так и не понял.

— Прекратите, прекратите, — жалобно сказал Лейнард. — Прошу. Я не обижаюсь на его слова, подмастерье Хагал, поверьте…

Природник успокоился плюнул под ноги, и ушел. Мартин помахал занывшей от удара рукой.

— Я буду молиться за него, — тихо сказал бывший жрец. — Он сам не понимает, как сильно ему это нужно.

Мартин покачал головой.

— Даже Мертвец приспособлен к жизни больше, чем вы, Лейнард. Придется за вами присматривать.

Лейнард только несмело улыбнулся. И шепнул: «Склоняйте голову, пока не придет время ее поднять».

Глава 16

К кабинету магистра Хагал привел Ленни почти что силком. Он не сопротивлялся, но и смысла идти не видел: в милости он не нуждался, просить ни и о чем не хотел. Хагал усадил его на длинную деревянную скамью. Удивился, увидев полную молодую женщину, обмахивавшую себя, как веером, стопкой разномастных листов:

— Хейс? Ты что здесь делаешь?

Она пожала плечами.

— Мне некуда идти. А здесь, в столовой, чай бесплатный. Я записываюсь ко всем лекарям, к кому могу, и сижу в очередях целый день.

Подмастерье окинул ее долгим взглядом, сказал:

—Ладно. — Кивнул Лейнарду. — Сидите тут.

Постучался и спросил:

— Лорд Рейнхальд, час прошел. У вас есть какие-либо поручения?

Дверь открылась сама собой, подмастерье зашел, оставив Лейнарда в коридоре, между полной дамой и маленьким мальчиком, рыжеволосым, испуганным и плачущим.

Он странно смотрелся среди них в своей робе уборщика. И ему все еще нельзя было разговаривать с посетителями госпиталя. И Ленни принялся молиться про себя, как всегда делал, если выпадала свободная минута, а он не валился с ног. Хотя приятная и позабытая сытая тяжесть в желудке и смеживала веки против его воли.

Несмотря на все произошедшее, Ленни продолжал чувствовать тепло и поддержку Сына Земли и Неба, пусть даже он был и единственным, кто верил в него на самом деле… Он всегда получал ответ на свои молитвы, чувствовал тепло… Сегодня этот ответ на молитву был особенно силен. Будто чья-то неведомая сила поддолкнула его вперед, подвела к двери, за которой скрылся Хагал. Дверь распахнулась, Ленни чуть было не влетел в кабинет магистра. Молодой некромант, cтоявший в дверях, посмотрел на него удивленно.

— Все в порядке, Лейнард?

Ему оставалось только кивнуть.

— Там ребенок плачет… — Ничего более умного в голову не пришло. Тем более что ребенок, рыжий мальчишка со смешным крупным носом, сидевший рядом, действительно плакал.

— Продолжим прием, подмастерье, — сказал лорд Рейнхальд. Он сидел у окна, на неудобном стуле с прямой спинкой, Ленни был виден только его четкий профиль. Хагал выглянул в коридор и, сверяясь с записями на листке, который держал в руке, негромко позвал:

— Дэниел Кемен?

Мальчик вжался в скамью, помотал головой.

— Я не пойду… я передумал.

К ним подбежали двое с бумажными стаканчиками в руках, по всей видимости, родители Дэниела. Мужчина и женщина — оба рыжие, оба с крупными носами.

— Время подошло? — воскликнула женщина. — Дэн, прошу тебя! Это очень важно…

Мальчик упрямо мотал головой. Отец мальчика огляделся.

— Ему нельзя нервничать, нам так сказали, маги разума, на консультации, — жалобно сказал он, обращаясь к Ленни и Хагалу. — Прошу вас, что c ним сделать? Может, его усыпить прямо тут?

Мальчик заревел еще горше. Ленни беспомощно посмотрел на Хагала, а тот на лорда Рейнхальда.

— Мне запрещено разговаривать с больными, — жалобно сказал Ленни. — Это у меня в контракте записано.

Хагал вышел в коридор, сел на корточки у ног мальчика.

— Никогда не имел дела с маленькими детьми, — улыбнулся он, глядя на зареванное личико снизу вверх.

— Я не маленький, — сказал Дэн. — Мне десять.

Выглядел он лет на шесть.

— Ты боишься? — серьезно спросил Хагал.

Мальчик хрипло дышал и хлопал слипшимися от слез ресницами.

— Я умру. Я знаю, — вдруг сказал Дэн и свернулся клубком, притянув колени к подбородку.

— Что ты глупости говоришь, — рассердился его отец. — Да усыпите его, и дело с концом, он проснется здоровым, и все.

Хагал посмотрел на него удивленно, покачал головой.

— Нельзя. Ваш сын — потенциальный маг, вероятно, маг разума. Невозможно предсказать, куда сбежит его напуганный дух, пока мы будем чинить тело.

— Но пока что он не маг, — ответил отец.

Хагал не удостоил его ответом.

— Маленький мой, — вмешалась всхлипывающая мать, — это не больно. Ты заснешь и ничего не почувствуешь.

— Подмастерье Хагал, что у вас? — услышал Ленни за спиной и обернулся. Магистр стоял в дверях, держа голову прямо, не глядя ни на кого. Дэн сжался в комочек от страха.

Хагал отошел, оттесняя и родителей. На Ленни магистр тоже внимания не обратил.

— Он не верит, что это не страшно, — сказала женщина, с надеждой глядя на лорда Рейнхальда.

— Он не так уж и неправ, — ответил магистр, усаживаясь рядом с мальчиком и легко беря его за руку.

— Мой лорд, стоит ли… пугать его еще больше? — неуверенно спросил Хагал и замолчал, повинуясь спокойному и властному жесту.

Мальчик вцепился пальцами в тощие колени и судорожно вдохнул, неотрывно глядя на белую маску магистра. Сил плакать у него уже не было.

— Господин Кемен, могу спросить, что у вас случилось? Вы не хотите лечиться?

— Не хочу, — едва слышно ответил мальчик. — Я не боюсь, просто вы не первый лекарь, у которого я сижу.

— Хорошо, господин Кемен. Тогда стоит сказать вашим родителям, что вы отказываетесь. Вы знаете, что будет потом?

Его мать зарыдала в голос.

— Мама будет плакать, — испуганно ответил мальчик. Указал на голову. — У меня тут и тут такие лишние штуки, ненужные. Они мешают мозгам расти. Я умру. Или сойду с ума, или меня парализует. Но меня уже лечили. И резали, и магией… По-всякому.

— Вам было больно?

Мальчик замотал головой.

— Мне было бесполезно.

Магистр приобнял его, тихо сказал:

— Говорят, я сильный маг. Говорят, я могу делать то, что другим неподвластно. Я иногда делаю больно, но никогда не делаю бесполезно.

Потом он встал.

— Подмастерье Хагал, прошу, запишите: господин Кемен отказывается от магического вмешательства.

Женщина ахнула, мужчина выругался.

— Я не отказываюсь, господин, — неожиданно сказал мальчик.

Магистр молча положил руку на голову ребенка и медленно кивнул.

— Я знал, что вы умный молодой человек, господин Кемен. Не всякий взрослый человек может принимать взвешенные решения.

— Простите, господин маг, — несмело сказал мальчик, вставая. — Но господин Кемен — это мой отец. Вы не могли бы звать меня Дэниелом?

— Хорошо, — склонил голову магистр, тоже вставая.

— Простите, — тихо позвал мальчик. — А как вас зовут?

Магистр наклонился к Дэну и сказал что-то так тихо, что Ленни не разобрал. Потом они пожали друг другу руки.

— Подмастерье, — кивнул лорд Рейнхальд. — Все готово?

Он повернулся к Ленни.

— Нам пригодится помощь, господин Лейнард. — Кивнул родителям: — Ваш сын останется здесь на ночь. Ждите письмо из ордена Разума года через два или три.

Ленни знал, что убирает он хорошо. На самом деле, ему иногда казалось, что это единственный его настоящий талант. Единственное, что на самом деле отличает его от других. Это, и вера в Проклятого, - в Сына неба и земли. Прежде это его огорчало — навряд ли можно было ставить себе в заслугу хорошо выскобленный пол. Потом, отдавшись служению, он не вспоминал об этом своем таланте. А теперь в госпитале, удалось совместить главные черты своего характера: любовь к чистоте и любовь к Сыну. Здесь, в госпитале, было довольно много магов, которые они без проблем могли очищать все, что нужно. Но расходовать силы таким образом нецелесообразно. Ленни было сложно, никогда в жизни он так не уставал. Но здесь он чувствовал, что действительно нужен и полезен. И это окрыляло.

В комнате, которую выделяли лорду Рейнхальду для его лекарской практики, не было ничего лишнего. Будто бы он не проводил здесь по несколько дней в месяц.

— Вымойте руки и обработайте их, — сказал магистр, обращаясь к своему подмастерью и Ленни. Хагал кивком указал на раковину за небольшой перегородкой.

Мальчик сам залез на кушетку, лег на бок, дрожа всем телом. Хагал, взглянув на него, хмыкнул.

— Вижу, не впервой.

Дэн кивнул, зрачки его светло-карих глаз увеличились, почти закрыв собой радужку.

— Настойка черной травы, — сказал магистр. — Двадцать миллиграмм, развести сиропом.

Хагал кивнул.

— Ко мне применяли черную траву, — сказал мальчик. — Черную траву. Я знаю, что часто нельзя.

Затянутая в перчатку рука магистра растрепала яркие кудри.

— Все в порядке. Я изучил ваш скорбный лист, Дэниел.

— Мелкими глотками, — сказал Хагал, подавая мальчику раствор в стакане с соломинкой. Тот кивнул. Ленни взял плотную маску из нескольких слоев марли, пропитанную чем-то, резко пахнущим спиртом и растениями.

— Вы здесь единственный не маг, — шепнул Хагал. — А от отвара черной травы у необученных разумников иногда всякие побочные эффекты случаются. Мало ли что…

Через две минуты маленький пациент уже лежал в расслабленной позе, свесив ногу с кушетки. Магистр склонился к нему, положив одну руку на затылок, другую на висок.

— Смотрите сюда, — сказал он, обращаясь к Хагалу. — Видите?

Они некоторое время что-то обсуждали, используя непонятные термины. Подмастерье спрашивал, магистр отвечал. Ленни понял далеко не все, только главное: опухоль гораздо больше, чем казалось поначалу, она уходит в спинной мозг, что мальчик держится за счет своей магии, и что силы на исходе.

Магистр вдруг занервничал, быстро сказал:

— Теперь я понимаю, почему за этот случай никто не брался. Звать кого-либо времени нет. Или справимся своими силами, или он умрет у нас на руках.

Хагал быстро взглянул на магистра, у него, кажется, пересохли губы. Около получаса прошло в молчании.

Ленни сейчас был не нужен, а значит у него было время помолиться. За этого мальчика и за руки магов, державших пальцы на тонком пульсе человеческой жизни. Он тихо опустился на колени в углу. Поднял руки в молитвенном жесте таким образом, будто вкладывает свои ладони в чужие, полные тепла и поддержки, и получил столь сильный отклик, какого не получал никогда. Магистр вдруг вздрогнул, повел плечами.

— Вот тут смотрите внимательно, нервы, — глухо сказал он, обращаясь к Хагалу. Тот неловко топтался рядом, помогая. — Мы сделаем вот так… А теперь перехватываем и заживляем. А здесь важно не зацепить… Видите? Волокна переплелись.

Тикали часы. Время то застывало, то бежало быстрее. Поначалу Ленни молился про себя, потом под нос, потом все громче и громче.

— Хозяин и хозяйка читают в наших душах, — начал Ленни. Он почти чувствовал прикосновение к своим ладоням. — И душа Сына их, страдавшего, постигшего и превозмогшего себя — ярчайший свет.

Лорд Рейнхальд вдруг охнул, покачнулся, оперся о край кушетки.

— Магистр, — обеспокоенно сказал Хагал. — Все в порядке?

Он мотнул головой, кивнул на Ленни:

— Нужна подпитка, не справимся сами. Идите за дежурным магом, быстро.

Ленни хотел бы, но не мог сдвинуться с места. Молитвенный экстаз охватил его.

— Лейнард! — окликнул его Хагал. — Мы не можем отойти, мальчик умрет.

Магистр отвернулся. Крупная дрожь прошла по его телу.

— Оставьте. Мы справимся.

— Вы уверены, мой лорд?

— Да. Заканчиваем. Вот здесь сами, подмастерье. Не бойтесь, я страхую…

Магистр стоял, низко опустив голову, мерно покачиваясь из стороны в сторону, в такт молитвам Ленни. Хагал сосредоточился, не отводя взгляда от своих слегка светящихся рук и от переплетения световых пятен над ними.

— Молодец. Пусть лечебная магия и не ваш профиль, однако основы, основы… вы постигнете.

Ленни увидел, как нечто большое, давящее, невозможно чуждое и близкое одновременно заполняет помещение, делая его маленьким. Собирается, концентрируется за плечами магистра.

— Вот и все, — проговорил Хагал. И неверяще переспросил: — Все, да?

— Да, — сказал магистр и без сил упал на высокий табурет, оперся локтями о кушетку. — Вы молодец, Хагал. Я не рассчитал силы. Так что завтра вы отдыхаете, а послезавтра…

Он замолчал. Потом едва слышно добавил:

— Пусть придут из детского отделения.

Хагал кивнул.

— Лейнард, уберите тут. И никогда не молитесь в моем присутствии. Мне не нужен уборщик, впадающий в молитвенный экстаз.

Дрожащая рука магистра указала на несколько пятен крови на полу. У Дэниела шла из носа кровь.

Ленни принялся вытирать пол одной из многочисленных тряпок, смоченных в очищающем растворе. Магистр сидел неподвижно, опустив голову на руки. Напряженный, будто бы готовый к скачку, рывку, бою, и при этом лишенный сил. На сгорбленной спине были видны очертания выступающих лопаток.

Воображение сыграло с Ленни дурную шутку — он представил, как от этих лопаток тянутся крылья. Пыльные, темные перья, серые, сизые, покрытые пеплом. Закружилась голова.

В комнату вошел подмастерье Хагал и с ним двое лекарей из детского отделения в мантиях нежно-желтых, с улыбающимися рожицами, вышитыми на груди. За ними — две сестры-утешительницы с каталкой.

Один из лекарей, коротко стриженный, с зубочисткой в углу рта, сказал:

— Не верю своим глазам, лорд. Неужто и у вас есть предел?

Магистр попытался подняться и не смог.

— Должно быть, старею?

Лекарь пожал плечами.

— Не все же вам совершать чудеса.

Он достал из кармана прибор, состоявший из нескольких магических кристаллов, серебряного зеркала, трубочек и стекол, похожих на увеличительные.

— С мальчиком, я уверен, все в порядке, давайте посмотрим на вас.

— Нет.

— Лорд Рейнхальд, это даже не смешно! Смею вас заверить, вы живой человек, а значит, подвержены недомоганиям, как и все живые люди. И усталости, и перенапряжению. Никуда от этого не деться. Ваш подмастерье молодец, описал все симптомы… Ну же, не упрямьтесь.

Он сделал шаг вперед и движение, будто собираясь взять магистра за руку.

— Нет, — лорд Рейнхальд вскочил, попятился к стене.

Лекарь повернулся к Хагалу.

— Хуже некоторых моих пациентов. Ну, давайте без контакта, хорошо…

Одно из увеличительных стекол он надел на левый глаз на манер пенсне, кристалл держал в руке.

— Посмотрим, посмотрим. Да… Здесь, кажется, бессильны и лекари, и магия. Вы здоровы, лорд. Физически несколько истощены, но в пределах нормы. В конце концов, это отдельный вопрос, я бы даже сказал, философский - что является нормой для мага вашего возраста и силы. Магические волокна в идеальном состоянии, движение потоков крови и магии — ровное. Я бы рекомендовал покой, но…

— Благодарю, — сказал магистр.

Лекарь сложил свои принадлежности, похлопал по плечу Хагала.

— Вы молодец, что не побоялись позвать на помощь. Когда достигнете таких же высот, не забывайте приходить на профилактические осмотры.

Спящего Дэна переложили на каталку и унесли. Ленни в первый раз за все время посмотрел за окно и удивился густой темноте за ним.

— Уже вечер, — удивился он.

— Уже полночь почти, — ответил Хагал и заразительно зевнул.

— Все свободны, — откликнулся магистр.

— А как вы себя чувствуете? — очень осторожно спросил его подмастерье.

— До дома доберусь.

Хагал кивнул, поманил за собой Ленни, притворил дверь.

— Вот так первый день практики, — усмехнулся, ни к кому не обращаясь.

На деревянной скамье спала в невероятно неудобной позе, обняв свой огромный живот, та полная дама, которая сидела рядом с Ленни. Хагал, заметив ее, остановился, тихо позвал:

— Хейс? Лиззи Хейс? Что ты здесь делаешь?

Она потерла глаза, пытаясь проснуться.

— А, Мартин! Так госпиталь круглосуточно работает. Я, может, очереди жду на ночное обследование. Есть процедуры, которые только ночью делают. — Она заглянула в свой скорбный лист. — Вот например…

Хагал смотрел на нее с подозрением.

— Тебе негде жить?

— Почему же… Есть. Я с матерью живу. Она разрешила. Все равно, говорит, ты этого в подоле не принесешь, так что живи.

Хагал обернулся к Ленни.

— А вы где живете, Лейнард?

Ленни назвал адрес.

— Это недалеко от дома, где живет Лиззи. Проводите ее?

— Да мы туда к завтраку доберемся, — возмутилась Лиззи. — Я хожу, как утка.

— На самоходе. Пойду, вызову возницу.

Ленни учтиво подал даме руку. Она ее удивленно приняла, оперлась, с трудом и кряхтением встала. Шла она действительно очень медленно.

Госпожа Хейс в самоход забралась с трудом, сидела насупившись, изредка поглядывая на дорогу. В одном квартале от дома она сказала:

— Я выйду здесь.

— Вам еще далеко идти, — не согласился Ленни.

— Пойдут слухи, если я прибуду домой на роскошном самоходе, — горько усмехнулась она. — Мне хватает тех сплетен, что уже есть.

— Хорошо, я выйду с вами.

— Мне уже заплатили, в цене не верну, — предупредил возница.

— Ничего страшного, — ответил Ленни. Ему жалко было денег Хагала, но на своем он настаивать он никогда не умел.

Госпожа Хейс вздохнула.

— Я не собираюсь домой, — призналась она.

— А куда?

— В храм, — обречено ответил она. — Раз уж вы вытащили меня из уютного госпиталя.

— Ближайший Храм Хозяина и Хозяйки довольно далеко отсюда.

— Им я давно не молюсь. Я иду к Сыну.

Лейнард задумался. В последний раз он виделся со своими бывшими братьями в тот день, когда снимал с себя полномочия жреца. Его проводили тишиной, как бегущую с корабля крысу.

— Пойду с вами, — упрямо сказал он.

— Вы выходите или нет? — напомнил о себе возница.

Госпожа Хейс решительно открыла дверь самохода. Лейнард последовал за ней. После истории с Домом Слез отношение к ждущим ухудшилось, разрешение на строительство храмов было отозвано, и теперь братья и сестры снова собирались в квартирах наиболее ревностных служителей.

Они шли грязным коридором доходного дома, петляющим среди прихотливо построенных перегородок между квартирами. Сдавали здесь комнаты по отдельности, кто-то снимал по несколько. Отделяли их от общего пространства кое-как построенными временными стенами. Эти жильцы съедут, придут новые, снимут комнаты в другом количестве, перестроят стены…

Здесь Ленни бывал два или три раза.

Стена у двери, на которой висела бронзовая табличка с короткой молитвой, была чисто выбелена.

Леннард постучался. Ему открыли, он пропустил вперед госпожу Хейс и пошел вслед, чувствуя страх и неприязнь в глазах бывших братьев. Его узнали. Голова сама собой втянулась в плечи.

В большой комнате служили полуночное моление. На возвышении, в окружении осветительных шаров и роз, стояла статуя Сына, одетая в широкий плащ с глубоким капюшоном.

Жрец в дорогом пиджаке обращался к пастве:

— Мы тысячи лет молились Хозяину и Хозяйке, небу и земле, отцу и матери. Но слышали ли они наши молитвы? Отвечали на них? Нет. Не было ответа, братья и сестры. Не было. Но пришел он: Сына Неба и Земли и человек, познавший и горе, и беды. Оттого и отвечает он наши молитвы.

В комнате было тесно и душно, люди все прибывали и прибывали. Кто-то неосторожно толкнул госпожу Хейс.

— Сын любит нас! — все громче и громче говорил жрец. — Любит. Хвала его любви!

— Хвала! — кричали ему в ответ.

Что-то изменилось в храме. Что-то неуловимо изменилось в учении, понял Лейнард. Сейчас, или когда он сидел безвылазно в Доме Слез.

— Задумаемся теперь, что такое любовь Сына? Сын — как никто знает человеческую боль, ведь он прошел через боль, предательство и смерть. Потому что возлюбил нас, братья и сестры. Идите с его именем на устах по миру, и с каждым свершится чудо!

Чувство единения с толпой охватило Лейнарда так сильно, что он, сам не осознавая того, крикнул:

— Мне было явлено чудо сегодня! Я молился за умирающего и чувствовал, что ладони мои больше не пусты.

— Что? — крикнул жрец. — Кто здесь говорит о чуде?

— Руки мои не были пусты, когда я молился. — Лейнард вытянул их в молитвенном жесте. — Я видел, как маги, чуть было не истратившие все свои силы на лечение больного, вдруг обрели возможность сделать больше, чем надеялись!

— Где ты видел это, брат?

Его вытолкнули вперед, на сцену. Ленни сбивчиво пересказывал все, что с ним сегодня случилось.

— Разве это не чудо? Мальчик исцелен.

— Да, — кивнул Ленни. — Лорд Рейнхальд говорил, что силы на исходе. Но он смог, смог, я чувствую то, что именно моя молитва поддержала его.

Жрец схватил Лейнарда за предплечье.

— Что? Ты работаешь с лордом Рейнхальдом?

— Сегодня в первый раз.

Его утянули со сцены.

— Ты должен рассказать об этом одному человеку.

Лейнард легко узнал человека, к которому его привели. Когда-то так давно, и так недавно, верховный жрец его храма давал благословение и наставления на служение. А потом освобождал Ленни от его слова.

После происшествия в Доме Слез ждущим приходилось несладко, но верховный жрец все так же сидел в своей роскошной гостиной, и все так же сверкали на его пальцах драгоценные кольца. Ленни уставился на них. Глупая привычка — обращать внимание, как сорока или несмышленый младенец, - на все блескучее…

Верховному жрецу это скорее нравилось. Он покровительственно улыбнулся:

— Ты снова с нами, брат мой Лейнард.

— Я не знаю, — тихо ответил тот. — Я все еще верю в Сына и в его любовь ко мне. И сегодня получил отклик особенно чётко.

— Кто еще был в помещении?

— Подмастерье Хагал и магистр Рейнхальд. Мальчик, Дэн. Он тоже, кажется, маг.

— Рейнхальд, вот как, — улыбнулся его собеседник. — И рыжий крутится вокруг него, и Проклятый… С Сыном он дружбу водил.

— Мне казалось, будто у него крылья, — прошептал сбитый с толку Ленни.

— Забавно. — Жрец откинулся на спинку кресла. — Очень забавно. Теперь все сходится. Я помню, что случилось с тобой, брат Лейнард. Мне даже жаль, что ничего не вышло. Это могло бы стать красивой легендой.

Ленни все же поднял взгляд, встретился взглядом с холодными и жгучими одновременно черными глазами. В словах верховного засквозил айзаканский акцент.

— Знаешь, на моей родине твое желание отдать жизнь за другого сочли бы подвигом, брат мой Лейнард. Моя мать, казгийская жрица, всегда имела при себе двух преданных учениц, связанных с ней словом и верой, чтобы ускользнуть в случае чего смерти. Однажды она отправилась на охоту за диким Небесным Всадником, неукрощенным, не лишенным свободы… Ты знаешь его, брат мой Лейнард. Тот рыжий жрец, помнишь? Спутали нам все карты. Мы оба пришли за одним и тем же. Мы оба идем на зов попавшегося в силки Небесного Всадника, оба ищем его, оба кружим вокруг…

— Вы тоже не верите в Сына Неба и Земли? — подавленно спросил Ленни.

— Отчего же. Я жажду заполучить его силу в свои руки, брат мой Лейнард. И предлагаю тебе сотрудничество.

Ленни испуганно покачал головой.

— Он страдает, брат мой Лейнард. Я могу помочь ему. Исари нельзя это доверить. Он умеет только убивать тех, кто страдает. Моя мать, и ее мать, и мать матери моей матери были в симбиозе со Всадниками. Они безумны, им нужен поводок. Я видел их в детстве. Странные существа, все их могущество без остатка уходит ради других. Если их не контролировать, они умирают.

— В книгах все не так…

Его собеседник встал.

— В книгах! — воскликнул он. — В книгах! Я видел их в деле, брат мой Лейнард. Они способны на все. Вы не на моей стороне? Нет? Идите. Вы еще приползете сюда.

Верховный жрец отвернулся.

— Что случилось с вашей матерью?

— Исари долго водил нас за нос, притворялся человеком. Убивал с помощью ядов и магии тех Небесных Всадников, кого мы окружили почтением и любовью, чья сила делала наши реки полными рыбы, а поля хлебородными. А потом загнал мою мать в ловушку и убил ее и учениц. Ну что, брат мой Лейнард…

— Я больше не брат вам! Я верю в Сына, но вам я не брат!

— Ничего, — ответил жрец, не оборачиваясь. — Ты еще вернешься. Ты сострадателен и деятелен. Ты смог бы о нем позаботиться, пока я применяю по назначению его силу, на мысли о которой не хватит разума в его проветренной всеми ветрами Бездны голове. Об этом разговоре, конечно, ты не скажешь никому.

Ноги сами подняли Лейнарда и вывели в коридор. И только за дверьми храма он осознал сказанное. Как он не понял, что Проклятый, Сын, в опасности?

Магистр сможет помочь!

Глава 17

Напротив Дома Снов, семинарии тёмных, располагалось недорогое и вполне приличное кафе. Раньше здесь был паб в североастурийском стиле, так называемый «кнайпе», что на северном диалекте значит «щипать». Паб был тесный, и подавали здесь больше закуски к пиву: жареные колбаски и вообще разнообразное мясо, квашеные, жареные и тушеные овощи, супы-пюре. Это было одно из первых питейных заведений столицы, в котором отказались от свечей и масляных ламп и стали пользоваться осветительными шарами. Это тем более удобно, что трое из четверых посетителей — маги. Им даже полезно сбрасывать иногда остатки магических сил, заряжая что-нибудь…

Все эти сведенья Мертвец почерпнул из путеводителя, с которым не расставался, и здесь. В уютном кафе с провокационным названием «А, в Бездну всё!», он так же читал в ожидании своего заказа.Не забывая смотреть и слушать вокруг.

Одиннадцать утра, будний день, конец весны — экзамены скоро, потому посетителей почти нет. Только за соседним столиком сидит девушка лет семнадцати с единственной заказанной час назад чашкой кофе. Незаметно, как ей кажется, доливает в чашку что-то из плоской фляжки. Передразнивает кого-то, вероятно, преподавателя:

— Если вы будете столь безответственны, отправитесь в Оринду кристаллы заряжать, — кривит личико. — Настоящий маг не должен быть таким легкомысленным. Старый зануда.

На столе перед девушкой стеклянная банка, такие хозяйки используют для хранения засолов на зиму. В банке плавает что-то странное, Мертвецу приходится приглядеться внимательнее, чтобы понять: это неупокоенная рука нежити, вынужденная жить отдельно от тела и подпитываемая магией. Он поспешно отворачивается: нельзя сказать, что ему жалко чьи-то останки, но и смотреть на них не хочется.

Дверь энергично распахнулась, и Мертвец увидел старых знакомых по Дому Слез, впрочем, иных старых знакомых у него и вовсе не водилось. Леди Лорена Сен’Крайнор в вызывающе белой мантии ордена света и мастер Син’Эриад в черном одеянии, незаметно опирающийся на настоящий боевой посох — тот еще архаизм, их теперь почти не используют. Мертвец знал, что с последней войны мастер принес два недуга, отравлявших ему жизнь: стирание части воспоминаний после сна и боль и ломота в костях, случавшихся по любому поводу. Часть лекарей считали боли фантомными, но мастеру от этого легче не становилось…

Вероятно, это были воспоминания о сырости подвалов Эйлин-дана, тюрьмы для темных магов, места, где родился Мертвец. Места, откуда начал свой путь Проклятый, и где теперь невозможно жить. Там теперь незарастающий, очень глубокий, разлом, ведущий в Бездну.

Вместе с широко известной четой Син’Эриад шли еще двое, судя по всему подмастерья. Они с интересом оглядывались. Мастер указал на столик у окна.

Девушка, жаловавшаяся на жизнь руке в банке, испуганно вскочила:

— Мастер?

— Идите, готовьтесь, в самом деле… — устало вздохнул он. — Не то отправитесь в «Оринду» кристаллы заряжать. О, вот здесь мы всегда сидели, помнишь, Лорена? Я, ты, Ал… Ал всегда у окна. Только мебель была попроще.

Они уселись за столик, принялись изучать меню.

— Вот здесь любил сидеть Адалвалф, всегда в изящной позе и всегда рядом с вешалкой — караулил свой плащ с воротником из меха редкого зверя. Не помню… Он был из аристократов, какая-то дальняя родня нашему магистру. Беден, как храмовый голубь, впрочем. Помнишь, Лорена?

— Конечно, помню. Лучше расскажи о первом походе в Бездну. Здесь я абсолютно ничем им помочь не могу.

Парни смотрели на наставника, ловя каждое его слово. Он задумался.

— Теперь проломов для практики достаточно… магов не хватает, — хмыкнул он. — Нам недели две пришлось тащиться чуть ли не к океану, чтобы найти стоящее место. А теперь, — он усмехнулся и сделал приглашающий жест рукой. — Полпути в комфорте, на поезде, на самоходе, потом пешком по лесу, очень живописному, и Эйлин-дан предстанет перед вами во всей красе.

Леди Сен’Крайнор отвернулась.

— Он больше не красив, Эжен.

Муж взял ее ладонь в свою, мягко погладил.

— Прости. Я помню это место давящим и страшным.

— Это был дом моей подруги, давно, до войны. Теперь нет ни подруги, ни ее дома.

— А здесь Ганс сидел, — нарочито весело продолжил мастер. — Не мог упустить возможности ущипнуть проходившую мимо подавальщицу.

Лорена ласково улыбнулась мужу.

— И каждый раз получал от меня по рукам.

— Ну, подавальщицы были не против, — рассеяно ответил Эжен.

— Эй, — возмутилась светлая леди и рассмеялась.

— Ну, я ведь никого не щипал!

— Слава Хозяйке.

— Ганс говорил, что это такая традиция, он же из самой северной глубинки.

— Не знаю никаких традиций! Тем более таких. Алистер тоже северянин… был. И никогда так не делал.

— Ал — это Ал. Чистейшее существо. Некроманты такими не бывают. И он недолго им пробыл.

Светлая леди занервничала, прикусила губу изнутри, будто желая что-то сказать, но промолчала.

— Знаешь, что я вспомнил? Ты ему игрушку дарила, зайца…

— Да.

— Просто вспомнилось, как тот рыжий шутил, что тело магистра спит с зайцем в обнимку.

— Наверняка просто шутка.

— Да, вероятно.

Мастер наклонился к самому уху жены.

— Ты всегда нервничаешь, когда я вспоминаю об Але. Именно о нем. Ты что-то знаешь?

Светлая повела плечом. Мертвец ясно видел, что она что-то недоговаривает.

Син'Эриад приобнял ее, целомудренно поцеловал в щеку. Сказал громче:

— Не сидели бы здесь наши ученики…

— Мы можем уйти, — хором ответили парни.

— Нет, — светлая леди опустила ресницы, покрываясь румянцем. — Давайте же сделаем заказ.

Син’Эриад оглянулся в поисках официанта и, заметив Мертвеца, улыбнулся ему.

Мертвец привстал, поклонился.

— Добрый день.

— Присоединитесь? — спросила светлая, взглянула на сидевших напротив нее подмастерьев, и те тут же двинулись на своем диванчике ближе к окну, освобождая место.

Мертвец сел. Покосился на девушку за соседним столом и на ее банку. Мастер Эжен проследил за его взглядом, усмехнулся.

— Я вас помню. Дом Слез был поистине уникальным местом. В его пределах каждодневная память возвращалась ко мне. Я так и не сумел вспомнить, что послужило причиной моей забывчивости, но, по крайней мере, в Доме Слез я мог отоспаться вволю.

Маги разума называли недуг мастера на гелиатский манер: ретроградной амнезией. Если Син’Эриад засыпал, все, что происходило с ним, забывалось, отматывалось к одной и той же точке, ко времени его заключения в Эйлин-дане.

— Что вы думаете обо всем произошедшем, Мертвец? — спросила леди Лорена.

— Дом Слез был моим домом, — ответил Мертвец. — Но, видимо, только моим. Я стараюсь ни о чем не думать. Просто понять и принять изменившиеся обстоятельства.

— Это неплохой выход из сложившейся ситуации, — ответил ему Син’Эриад.

— А еще, — немного подумав, добавил Мертвец, — у меня, к моему большому удивлению, есть документы. А в этих документах написано мое имя. Я все еще не могу к этому привыкнуть, но меня зовут Энтони.

Леди Лорена улыбнулась, поправила выбившийся из прически локон.

— Простите, Энтони, я вовсе не хотела вас обидеть или уязвить, обращаясь по-старому.

Мертвец приложил руку к сердцу.

— Ни мгновения не думал ничего подобного, леди! Я и сам все еще не могу привыкнуть к тому, что у меня есть паспорт и имя. Осмелюсь спросить, вы надолго в городе?

Супруги переглянулись.

— До середины лета точно, — ответил Син’Эриад. — Я сейчас преподаю историю некромантии вместо…

— Мастера Иглы, — грустно сказал Мертвец.

— А я слежу за ходом экзаменов, — добавила светлая. — Наблюдатель со стороны. И к тому же двое наших с Эженом учеников из Темной башни в этом году попробуют стать мастерами. Это так волнительно! — Она с любовью посмотрела на залившихся краской парней. — Вскоре наши мальчики вместе магистром Рейнхальдом отправятся в Бездну через Эйлин-Дан.

— А вы бывали там?

Взгляд светлой потух.

— Да. Дочь хозяина, Карин, была мне подругой.

Она охнула, приложив руки к щекам.

— Она была бы вам двоюродной теткой, верно?

— Я еще не изучал семейное древо, — признался Мертвец. — Об этом я тоже думать не хочу.

— Может, и правда не стоит, — задумчиво ответила светлая.

Им принесли заказ. Парни набросились на выпечку, кофе и бутерброды с такой скоростью, как будто в последний раз ели дня три назад.

Лорена сосредоточенно размешивала чай ложечкой. Мастер Син’Эриад делал глоток кофе, наливал в чашку сливки и делал следующий глоток. По расчетам Мертвеца, через три-четыре глотка в чашке должны были остаться одни только сливки.

— Энтони, — нерешительно сказала леди Лорена — Я хотела бы с вами поговорить, если это возможно. Не здесь, может, у вас дома.

— Да, конечно, — ответил Мертвец. — Я буду рад.

Светлая довольно кивнула и, наконец, вспомнила, что не добавляла в чай сахара, а значит, зря его столько времени перемешивала.

Беседа понемногу выравнивалась, острые углы тщательно обходились. Супруги Син’Эриад славились остроумием, да и Мертвец от них не отставал. Когда выпечка была съедена, чай и кофе — допиты, и пора было распрощаться, в дверях появились еще одни старые знакомые.

— Что это у нас? — удивленно спросил мастер Эжен. — Встреча соседей по дому?

Мастер Герайн стоял в дверях кафе, из-за его плеча выглядывал Лучиано. Оба были в строгих траурных костюмах, и Мертвец ощутил мимолетный укол вины за то, что сам он даже не подумал о трауре.

Странно было смотреть в глаза мастера Герайна и видеть в них разум…

— Ничего не изменилось, — выдохнул он. Обернулся к брату. — Я частенько здесь бывал.

Шел мастер несколько неуверенно, будто сомневался в том, что пол не рассыплется под его ногами, а стулья и столы просто не исчезнут от его прикосновения. Впрочем, после стольких лет в Бездне это и не удивительно. Он увидел Мертвеца, переменился в лице:

— Я помню тебя. Ты нежить!

Мертвец оглядел себя, начиная от остроносых лакированных ботинок, сшитых на заказ — такую обувь не шили детского, тридцать пятого размера, — и до кончиков сероватых пальцев, и подтвердил:

— Истинно так, мастер Герайн, я нежить.

— Добрый день, Мертвец, — вежливо улыбнулся ему Лучиано.

Мастер Герайн подошел поближе.

— Ты приходил ко мне в Бездну, просил мое тело…

— Да, — равнодушно ответил Мертвец.

Мастер Герайн пожал ему руку.

— Я шел по твоим следам. Я вышел бы через какое-то время, я знаю. Приди ты на месяц или два раньше, я бы вышел из Бездны, обрел бы тело, и отец был бы жив. И этот несчастный псоглавец тоже.

Лучиано погладил его по плечу, по траурной повязке на сером рукаве.

— Все случилось так, как случилось, не надо себя винить.

Мастер Герайн присел на стул, глядя теперь на Мертвеца снизу вверх.

— Я приходил к вам и раньше, — виновато сказал Мертвец. — Но вы не пускали меня, закрывали границы того участка, который могли контролировать. И только когда я оказался в отчаянии, не знал, что делать, только тогда я смог к вам пробиться.

— Я чувствовал ваше присутствие и не знал, не думал, что все так…

— Может быть, мне попробовать выводить заплутавших из Бездны? — сам себя вслух спросил Мертвец. — Нормальная нечисть делает это, чтобы съесть выведенного. А я — наоборот. А?

Светлая посмотрела на него с теплом и гордостью.

— О, это чудесная идея! Ведь мастер Герайн не последний заплутавший… В совете магов уже идут разговоры о возвращении удара милосердия. Ведь содержать всех больных больше негде, да и смысла нет.

— Все возвращается на круги своя, — печально заметил один из подмастерьев. — Это даже печально.

Син’Эриад поманил пальцем девушку, сидевшую за соседним столиком, и когда она подошла, попросил одолжить фляжку, которую она прятала в кармане.

— Помянем тех, кто ушел. Порадуемся за тех, кто остался, — сказал он и, сделав глоток, передал флягу Мертвецу.

И Мертвец хлебнул чего-то обжигающего, а за ним мастер Герайн, его брат, и светлая, и ученики, и даже девушка с банкой, хотя она была ни при чем. На Мертвеца она смотрела во все глаза, периодически поглядывая и на своего странного питомца или собеседника, плававшего в растворе. Заметив взгляд Мертвеца, она робко улыбнулась:

— Вы не подумайте, он не был разумным.

— Я знаю, — ответил Мертвец. — Я один такой.

Один из подмастерьев вернул девушке фляжку. Мастер Эжен строго сказал ей:

— А теперь срочно за учебники. Я не ставлю оценок ни за красивые глаза, ни за отвратительное пойло, которым вы меня угостили.

Девушка улыбнулась, тряхнула головой.

— Я выучу, мастер! Обещаю.

— Вперед!

Леди Лорена кивнула Герайну.

— Нам пора. Приятно было увидеться, мастер Герайн, господин Висконти…

Лучиано поцеловал ей руку.

— И я рад вас видеть. А вы… — Он взглянул на мастера Эжена. — Вы ничего не получили там, в Доме Слез?

— Нет, — ответила светлая. — Таким образом своих целей ни желали добиваться ни я, ни Эжен. До встречи!

Делать Мертвецу было ровным счетом нечего. Осматривать достопримечательности наскучило, к тому же, это можно сделать и ночью, когда нет повсюду зевак.

В Мертвеца тыкали пальцем, шептались. Пожалуй, то, что история с Домом Слез стала достоянием широкой общественности, пошло ему на пользу — к нежити, бродящей по городу, многие были готовы. А те, кто нет — вспоминали примитивные охраняющие знаки.

Пару раз его пытались не то убить, не то ограбить. Уроки леди Ладонны помогли ему выйти из этих переделок с минимальным ущербом. Благодаря своей двойственной природе, Мертвец был сильнее и выносливее человека, и не всякая магия его брала. По крайней мере, не та, которую могли использовать мелкие бандиты.

Он вызнал адрес матери Шиповничка и ходил к ее дому утром и вечером. Никогда никого не было дома, и наконец соседи сказали ему, что она поспешно съехала. Ее брата, мастера из ордена грозы, застать на месте службы он не смог.

Он хотел просто увидеть других людей, для кого Шиповничек была так же важна, как для него. Ничего больше…

Мертвец обещал Маргарите Хагал принести пауков и нес их в коробочке, крупных и искусственных. Внутри каждого крошечный кристалл, позволяющий довольно долго без подзарядки имитировать деловитую и безжалостную паучью активность.

Маргарита была ему, несомненно, рада, и паукам тоже. Похоже, идея превратить холл респектабельного дома в мрачный склеп не была минутной блажью.

— Вот посмотрите, Энтони, — серьезно говорила она, подливая ему чай. — Наш дом станет самым модным в следующем сезоне.

— Отчего же в следующем?

Маргарита, восторженно потерла руки:

— У меня столько идей! Вот к следующему году и управлюсь. К тому же, у меня есть еще дела. Я пишу книгу. О снах.

Мертвец оглянулся. В столовой, пусть еще и недоделанной до конца, не были и намёка на то какое безумство собирается устроить Маргарита в холле. Здесь все было чинно, как положено. Мебель ценных пород дерева, картины, осветительные шары в лампах в веннетском стиле с камеями.

— Это все для контраста, — заверила его Маргарита. — После холла все будут ждать неизвестно чего, а здесь — уют!

Она потупилась, принялась водить пальцем по узору скатерти. Потом, собравшись с духом, сказала:

— Есть одна комната, которую вам стоит увидеть.

Они поднялись на второй этаж, пошли влево от хозяйской спальни, расположенной над холлом и гостиной. Маргарита отперла дверь.

Это была его комната. Комната Мертвеца. Та же мебель, что в Доме Слез. И стол, и картины… часть из тех, что, по словам магистра Рейнхальда, были проданы на аукционах. И книги. Он подошел к окну и отпрянул: за окном был сад, и дорога, и другие дома на той стороне улицы. Ничего больше.

— Мне кажется, — осторожно сказала Маргарита, — что они тебя очень любили.

Мертвец кивнул. Горло пересохло, свело судорогой.

— Только забыли мне об этом сказать. Нет, — он покачал головой. — Они, отец, по крайней мере, любил не меня, а того Энтони, которого потерял. Которым я мог бы стать. Делайте со всем этим, что хотите. Продайте, раздайте, сожгите, не знаю.

— А картины?

Мертвец взглянул на нее.

— Вам нравится? Я напишу новые. Для вас.

Маргарита пожала его руку. Склонила голову набок.

— Уже вечер, а Мартин не торопится домой. Вы не могли бы остаться до его прихода?

— Конечно, — ответил Мертвец. — Чем займемся?

— Сыграем в шахматы? — предложила хозяйка дома.

Они расположились на ковре в гостиной, но мысли каждого были заняты чем угодно, только не игрой. Наконец, Маргарита сдалась:

— Скажите, Мертвец… Энтони, — она запнулась. — Можно ли за кем-то наблюдать через зеркала?

На крыльце послышались шаги, Мертвец понял, что возвращается хозяин дома.

— Хагал пришел, — объяснил он Маргарите.

Она ахнула.

— Я забыла про ужин! Я обычно не ужинаю, но в советах и наставлениях молодой жене я читала, что кормить пришедшего со службы мужчину очень важно.

— Вы серьезно подходите к вопросам брака.

Маргарита вздохнула.

— У моих родителей все было по-другому, это бы договорной брак, объединение активов. И мне всегда хотелось видеть иное в своей семье.

Хагал отпер входную дверь. Маргарита выпорхнула из гостиной. Обняла мужа, зашептала ему в ухо, как соскучилась. Мертвец честно старался не слушать. В ответ на признания Маргариты о том, что кормить его нечем, он спокойно ответил:

— Сегодня было дежурство в госпитале. Там неплохая столовая. Я сыт. Устал только. У нас гости?

— Мертвец, Энтони то есть… Я попросила его остаться до твоего прихода. Мне здесь неуютно одной.

— Думаешь, нам стоит нанять прислугу? Боюсь это не последний раз, когда я приду за полночь, — сказал Хагал, распахивая дверь в гостиную. С улыбкой кивнул гостю. — Рад видеть, Мертвец. Мой дом — твой дом, как говорят в далёком Айзакане. Да и по факту тоже.

— Ну уж нет, — рассмеялся Мертвец. — От свадебного подарка вы не отвертитесь.

И заметил, как побледнела Маргарита.

— Мне кажется, — сказала она, — что именно в этом доме я и встречалась с тем человеком, который передал мне монеты.

Она взяла мужа за руку, вышла в холл, встала перед зеркалом.

— Что ты сделала со второй монетой? — тихо спросил Хагал.

— Обещала ее передать, — испуганно ответила она.

— Кому? — Голос Хагала изменился. Пожалуй, эти перемены были заметны только Мертвецу.

— Нашему ребенку, — прошептала она, посмотрев мужу в глаза: — Мне кажется, я беременна.

Хагал втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— Мне все это не нравится. Мне все это очень не нравится.

Некромант прошелся по холлу, останавливаясь то там, то тут, сканируя, по всей видимости, помещение. Чисто. Это и сам Мертвец мог сказать. То, ради чего магам требовалось напрячься, у него получалось само собой. Даже зеркало самое обычное. И стена за ним.

— Мы съезжаем отсюда, — сказал Хагал — сейчас же. Предчувствия играют важную роль во взаимодействии с эманациями Бездны. Я об этом эссе писал.

Гулко пробили часы. Трижды. Маргарита вздрогнула.

— Мне кажется, человеческим организмам в такое время положено спать, — зевнул Мертвец. — Есть даже пословица такая, утро вечера мудренее.

— Вы останетесь? — спросила Маргарита.

Мертвец покосился на хозяина дома. Тот не возражал.

— Могу и остаться. Только не в той комнате, что вы мне сегодня показывали.

— Есть две гостевые спальни, — быстро добавила хозяйка дома.

— Я могу просто посидеть в гостиной, попить чаю или чего покрепче, подождать рассвета.

— Мы будем рады, — ответила Маргарита.

Часом позже Хагал, облаченный в мягкий домашний халат, спустился в гостиную с пухлой пачкой конспектов под мышкой.

— Найти бы еще одно зеркало похожего размера, — сказал он, раскладывая листы по журнальному столику, дивану и креслам. — Смотрите: схожий, мне кажется, феномен.

Мертвец скользнул взглядом по записям, сделанным большими, легко читаемыми буквами, отметил две орфографических ошибки.

— У нас все осложняется присутствием айзаканской магии.

— Я думаю, стоит вызывать дежурных по району или сначала связаться с магистром? — сам себя спросил некромант, почесывая щетину на подбородке.

— Даже не попробуете разобраться во всем сами? — удивленно спросил Мертвец.

— Вы знаете, — несколько рассеянно ответил Хагал. — В саду нашей семинарии есть колумбарий, где хранится прах подмастерьев и младших мастеров. С подробным перечислением всех их ошибок, приведших к такому результату. Самоуверенность там обычно на первом месте.

Глава 18

Проснулся Мартин в предрассветных сумерках от крика Жемчужинки. Она металась по простыням, махала руками, будто пытаясь отбиться от чего-то.

— Убери это из меня, убери!

Он прижал ее к себе, позволил спрятать лицо на груди. Жемчужинка часто-часто дышала, продолжала всхлипывать:

— Убери это из меня, убери!

— Тихо-тихо, тихо — сказал Мартин, дуя Жемчужинке на лоб.

В магии разума он смыслил мало, только в той ее части, которая соприкасается с Бездной. Кошмары вполне соприкасались. Жемчужинка затихла от нехитрого магического прикосновения. Заглянуть в ее сон и посмотреть, что не так, Мартин не мог. На всякий случай проверил Маргариту на влияние извне. Никаких чужеродных магических импульсов, в просторечии сглазов и проклятий, он не обнаружил. Уже хорошо. Чтобы осмотреть Маргариту, пришлось вставать с постели, доставать из глубоких карманов мантии кое-какие приспособления. Мартин не особенно любил взаимодействие с артефактами, но иногда без этого никуда. Тем более что сегодня у него было весьма интересное практическое занятие под присмотром магистра. Диагностировать поражения магических волокон он научился неплохо.

Остатки кошмара виделись ему через определенным образом настроенные стекла серым маревом, накрывшим активные во сне участки мозга. Он сморгнул, возвращаясь к обычному зрению. Лечебная магия давалась тяжело. Скорее бы уже началось то, к чему Мартин считал себя пригодным — некромантия, в самом естественном своем проявлении. Мастер Айнир тоже так считал. Мастер Айнир! Оказавшийся предателем.

Жемчужинка проснулась. Мартин понял это по изменившемуся дыханию. Она открыла глаза, удивлённо спросила, приподнявшись на локте:

— Мартин! Что случилось?

Зрелище, конечно, было весьма своеобразным: на нем была клетчатая пижама, очень уютная, а в руках артефакт для считывания состояния разума.

— Ты помнишь, что тебе снилось?

Жемчужинка дотронулась до горла.

— Черная трава. Она лезла мне в горло, оттуда в желудок, а потом… — Она опустила руку на живот.

— Ты действительно беременна?

Она кивнула, зардевшись.

— Я не была уверена, не хотела говорить, пока не удостоверюсь. Знаешь, у моей подруги несколько раз что на маленьком сроке что-то там складывалось не так...

Мартин присел на край кровати, взял ее ладони в свои:

— И если вдруг что-то сложилось бы не так, ты бы молчала?

Она кивнула.

— У тебя сейчас сложный период. И важный.

— Нет ничего важнее нашей семьи, Жемчужинка. Не надо секретов, и утаивать ничего не надо.

Маргарита вздрогнула, высвободила руки из его ладоней.

— Я боялась, что с моей беременностью что-то не так, потому что мне кажется, что все случилось там… в Доме Слез. Ты тогда только что пришел из Бездны, а я читала, что нахождение там, во плоти или нет, не особенно полезно для… ну… Зачатия.

Мартин встал, начал собирать разбросанные по кровати и полу артефакты, взял мантию, принялся раскладывать их по специально отведенным карманам.

— Ты много узнала о магах, милая.

Она улыбнулась, шепнула:

— Я ведь готовилась стать женой мага… Ужасно хочу спать. Давай поговорим завтра.

Мартин улегся, его любимая жена подкатилась под бок:

— А ты видел черную траву?

— Только в семинарской кунсткамере.

— А в Бездне?

— Нет. Мы же были в месте, очищенном от всякого рода феноменов, благодаря разуму мастера Герайна. Там только черное солнце и его мысли.

— Удивительно, — шепнула Маргарита. — У каждого в голове своя Бездна. И все эти Бездны соприкасаются меж собой…

Сквозь сон Мартин хотел поправить ее, прояснить детали, сказать, что Бездна — это не только разумы живущих, но и всех, кто жил прежде, и, возможно, всех, кому лишь предстоит родиться. Но сон одолел его, и он только крепче сжал руку жены.

А утром проснулся совершенно разбитым, понял, отчего магистр дал ему выходной. Нежиться долго не пришлось. Раздался стук дверного молотка.

Жемчужинка выглянула в окно:

— Там двое. Маги. Не вижу эмблем.

— Я ночью вызвал дежурных по району, — пояснил Мартин, переодеваясь. — После твоих слов о зеркале. Мне тоже, — он поправил воротник рубашки, — кое-что привиделось.

Маргарита отошла от окна, скрылась за дверью ванной комнаты.

— Я выйду попозже.

— Да, конечно, — кивнул Мартин и спустился вниз, по обыкновению ударяясь о ящики и коробки. Отпер дверь.

— А, — сказал маг со знаком ордена разума на рукаве. — Я вас знаю. Вы Хагал, ученик мастера Айнира.

— Бывший ученик, — поправил Мартин, приглашая магов войти.

Два мастера, темный и разумник, прошли в дом. В руках у соорденца был саквояж, окованный медными пластинами.

— Что случилось? — бодро спросил он, ставя свою ношу ровно в центре холла.

Мартин кивком указал на зеркало, обрисовал ситуацию, не забыв и о сне Маргариты, и о том, что дом принадлежал погибшему в Доме Слез жрецу и перешёл по наследству его печально известному сыну. Это зеркало привиделось ему во сне того самого жреца… Магикивали, всем видом показывая, что происходившее в Доме Слёз им известно из протоколов.

Мастера начали свое дело, то привлекая Мартина на подмогу, то прося не мешаться. Кое-какие манипуляции провел он сам ещё вчера. Но мешать и советовать под руку не стал.

Мартин принес из кухни стул, уселся в уголке, стараясь не пропустить ни одного движения. Мастера работали, прощупывали дом от фундамента до флюгера на крыше… Мерные движения, знакомые слова, отсветы заклинаний успокаивали его. Он вспомнил, как донимал в детстве мать и сестру вопросами: что это за блики? Что это за свет? Что это за странные ощущения, названия которым не было… Но к тому времени, как он смог обьяснить, все странности пропали. Такое бывает, он мог испугаться чего-то или тяжело переболеть, или еще была какая-то причина. В любом случае способности поздно раскрылись, к семнадцати годам. К тому времени, когда стало понятно, что Хагал маг, он успел проработать два года проработать с отцом в бакалейной лавке. Хотя Мартина, как всех детей, проверяли в шесть и в одиннадцать — лучшее время для пробуждения магии. Его ровесники уже становились подмастерьями, когда он поступить в семинарию.

Ну да ладно, дело прошлое, может и к лучшему, что так все сложилось. Зато к учёбе, дававшейся нелегко, он относился ответственно. Наставники утешали: как и мышцы, магические волокна с возрастом затвердевают, их труднее расшевелить. Трудно, но надо: маг, не пользующийся своей силой, калечит себя. Не имея выхода вовне, магия в поисках лазейки увечит тело. В орденской кунсткамере Мартин видел скелеты и мумифицированные останки таких людей. Со слишком тонкими или излишне толстыми костями, с конечностями, похожими больше на лапы, с перемешанными органами, где желудок занимал место селезенки, а почки — место сердца…

— Мы закончили! — сказал один из мастеров.

А второй добавил:

— Можно поговорить с вашей супругой?

Жемчужинка как раз спустилась. В светло-лиловом домашнем платье, с убранными назад волосами, и робкой улыбкой на чуть подкрашенных губах.

— Доброе утро, господа.

Маги поклонились. Звякнули висевшие на шеях медальоны, подтверждающие мастерство.

— Быть может, чаю? — спросила Маргарита, отвечая на поклон.

Мастера с радостью согласились.

— У нас совсем по-простому, — объяснила она, становясь на низкую табуреточку и открывая слишком высоко висевший шкаф. В нем нашлись сахар, джем, что-то еще к чаю. Сидя за столом, и уверили, что это их совершенно не смущает. Мартин одним прикосновением согрел чайник, заварил ароматный айзаканский чай, помог Жемчужинке накрыть на стол.

После первой чашки чая разумник сказал:

— Замечательный у вас дом, молодые люди.

— Что вы скажете по поводу снов и зеркала? — спросил Мартин.

Маги переглянулись:

— Дом совершенно чист, в нем нет ничего опасного для жизни.

— Не считая, конечно, всяких мелких феноменов, — добавил разумник. — Вроде подкроватного щупальцехватателя или клопа-постельника, по утрам заменяющего собой одеяло и высасывающего кровь из спящего человека…

— Ни о чем подобном не слышал! — возмутился Мартин.

Мастер рассмеялся:

— Разум человеческий создаёт причудливых химер, и если верит в них, то материализует и воплощает… С чем только я не встречался иной раз. У вас то же самое. Вы ждёте неприятностей и ищете их источник. И сами создаёте его.

Мартин и Маргарита переглянулись.

— На основе чего вы сделали этот вывод? — спросила Жемчужинка, нервно кроша овсяное печенье.

— Из своего опыта, — пожал плечами мастер, беря ее за руку, вслушиваясь в пульс, в переплетение токов магии и крови. — Люди часто сами доводят себя до беды, госпожа Хагал. Они выдумывают монстров и дают им власть над собой.

Мартин встал, оперся руками о столешницу.

— Возможно, вы и правы, но я доверяю своим предчувствиям. Что-то не так… я знаю. Если вы знаете о произошедшем в Доме, то должны знать, что ничего еще не закончено.

— Я знаю, — кивнул мастер-некромант. — Но могу только согласиться с моим коллегой. Вам стоит постигать науки, подмастерье, и доверять умудренным жизнью и опытом. Этот дом чист, и ваши тела чисты. Что же до разумов и магических волокон, они в смятении. Но это естественно. И понятно.

— А как же монета, которая была у моей жены? — спросил недоуменно Мартин. — Она ведь исчезла? Что если ей грозит опасность?

— Что? — переспросила Маргарита, разворачиваясь в его сторону и вырывая руку из ладоней мага. — Какая монета? Я передала ее тебе.

— Ты ведь сама говорила, что у тебя было две монеты, — удивился Мартин.

— Нет, — покачала она головой. — Я такого не говорила.

— Мне не могло послышаться, я помню это отчётливо, — медленно сказал Мартин.

В дверь постучали. Резко, требовательно, зло.

Мастера-маги встали, поклонились:

— Нам пора.

Мартин удивлённо посмотрел на стоящую на пороге сестру. Руки Эрики тряслись, она обхватила запястье ладонью, смотрела на Мартина светло-серыми, посветлевшими от злости глазами. Эрика была на год старше, настолько же папина дочка, насколько Мартин — мамин сын. Особенно теперь, когда он перестал появляться в отцовской лавке. Эрика закусила губу, потом хмуро спросила:

— Ты помнишь Лиззи Хейс?

— Да, я видел ее вчера в госпитале, — кивнул Мартин. — Я отправил ее домой.

— Она мертва, — тихо сказала сестра.

— Мертва? — удивленно переспросил он. — Что случилось? А такого… светловолосого, с блаженным взглядом, не было рядом?

Эрика отвернулась.

— Не знаю, о ком ты… А если бы ты, господин маг, не забыл дорогу домой, то знал бы, что я снимаю для Лиззи комнату.

Мартин вздохнул. Вначале он почти год безвылазно просидел в Доме Слез, потом все закрутилось и завертелось. С родителями виделся на третий день после свадьбы, а с тех пор прошел почти месяц. Он вспомнил недавние свои размышления о пузыре и подумал о том, что и сейчас они пришлись бы к месту.

— Заходи, Эрика.

Она прошла в дом, оглянулась.

— У тебя холл, как половина моей квартиры.

— Я достаточно долго жил в комнате поменьше твоей квартиры…

Эрика хмыкнула, прошла на кухню. Маргарита сидела за столом, обводя пальцем узоры на скатерти. Подняла глаза, в которых мелькнуло на мгновение выражение страха и отчаяния. И пропало.

— Что случилось? — спросила она.

— Умерла пациентка лорда Рейнхальда, соседка Эрики, — объяснил Мартин.

— Убита, — поправила его сестра.

— Убита? — переспросила Жемчужинка, явно чувствуя журналистский интерес.

— Я ее нашла, — мрачно ответила Эрика. Она, наконец, села, поправила клетчатую юбку, вопросительно посмотрела на пустой и остывший чайник. Мрачно добавила: — Да. Живот вспорот, на ладони круглый шрам, как от ожога.

— Такой, — Мартин сунул под нос сестре ладонь с отпечатком монеты.

Она отодвинулась:

— Похож. Что это? Новая мода? Клеймо? Откуда он у тебя?

— Из дома Слез, — выдохнул Мартин.

Эрика посмотрела на него с интересом.

— Так слухи не врут обо всех этих событиях?

Мартин только махнул рукой.

— Лучше бы врали. Мы идем к магистру, все втроем.

Эрика всполошилась:

— На часах и девяти нет.

— Не думаю, что он спит. Или вообще нуждается во сне, — рассеянно ответил Мартин.

Четверть часа спустя они выяснили, что дома магистр не ночевал, пришел, по заверениям экономки, около двух часов ночи, полтора часа спустя сорвался куда-то.

— В три я нашла тело Лиззи, — пробормотала Эрика, когда они спускались по ступенькам крыльца роскошного особняка обратно к нанятому самоходу.

— Что ты делала на улице ночью? — спросил ее Мартин.

— Не твое дело, — поджала губы Эрика. — Была с одним человеком.

Мартин остановился, удивленно посмотрел на сестру.

— Отец тебя убьет.

— Если узнает. Я, может, скоро замуж выйду и все, никаких гулянок…

В официальной резиденции ордена Мартину сказали, что магистра следует искать в госпитале. Он обычно проверяет на следующий день больных, с которыми работал накануне.

Они как раз успели к выписке Дэна, который увидев Мартина, просиял, подбежал, хотел было обнять, но в последний момент остановился и по-взрослому подал руку.

— Благодарю, — сказал он.

— Да мне-то за что, — смущенно ответил Мартин. — Благодарить надо не меня, а…

— Ала, — кивнул Дэн.

— Ала?

— Ну, того мага в маске… — Дэн оглянулся, поманил к себе Мартина и, когда тот опустил голову, шепнул. — Я все видел. Я не спал, летал вокруг кушетки. У него красивые крылья. Ему надо беречь себя.

Разумник, подумал Мартин. Они все со странностями. Даже неинициированные. И черная трава действует на них по-особенному.

— А почему ты называешь магистра Рейнхальда Алом? — спросил он несколько рассеянно.

— Он сам так представился.

— Никогда не слышал, чтобы имя Рейнхальд сокращали как «Ал». Рейн, но не Ал. Ал — это Алистер…

Мальчик пожал плечами. Его родители тоже подошли, сказали несколько благодарственных слов. Мать Дэна уже не плакала.

В морг Эрику и Маргариту не пустили, им пришлось ждать в коридоре. Мартин прошел через очищающую установку, через обрызгивание мертвой водой. Иеще одним снадобьем на основе черной травы. Попал в большой гулкий зал, где на установленной внутри испещренного знаками сложного рисунка лежала на кушетке Лиззи Хейс. Странно похудевшая, маленькая. Мартин не сразу понял, что это потому, что у нее нет больше живота.

Магистр беседовал с лордами дома Тьмы у самого края круга. Мантия на нем была новая, но все того же архаичного покроя, с излишне длинными, широкими рукавами, воротником стойкой, вышивкой. Нерабочая, на взгляд Мартина, мантия. Его собеседники были одеты куда проще. Всех их Мартин знал, одних как учителей в семинарии, других как героев войны. Многие, впрочем, были известны и так, и эдак.

Лорд Рейнхальд обернулся, кивнул Хагалу.

— Проходите, подмастерье, раз уж вы тут.

— Я был знаком с Лиззи, мой лорд.

— Хорошо. Иногда личное знакомство помогает установить контакт.

Мартин шепнул:

— У нее на руке отметина.

Лорд Рейнхальд кивнул:

— Мне доложили.

Стремительным шагом он подошёл к трупу, положил руку на холодный лоб. Минуту или около того ничего не происходило. Мартин сосредоточился, используя натренированные вчера навыки в диагностике. Ровный ток магии в теле магистра не изменился, и никаких крыльев у него в помине не было. Он видел, как магия стекает с ладони магистра, наполняет мертвое тело, пробуждает его, заставляет имитировать жизнь.

Лиззи Хейс открыла глаза. Села, держась за свой кое-как зашитый работниками морга живот.

— Кто убил тебя? — спросил магистр.

Она молчала. Грудь не вздымалась, белые губы плотно сомкнуты.

— Кто виноват в твоей смерти? — спросил магистр.

Лиззи повернула голову, посмотрела на Мартина в упор.

— Те, кто не дал шанса моему сыну.

Глаза ее закатились, изо рта пошла пена. Тело задергалось. Такое случается, если тело и разум уже очень далеки друг от друга.

— Сейчас сорвется, — прошептал один из некромантов. — И суток не прошло, а уже такой сильный распад сознания.

— Работали мастера, хорошо замели следы. Я бы не поднял, — ответил другой. — Что за пакость завелась у нас в городе?

— Да еще и в Бездне неспокойно, — заметил первый.

— На два фронта воевать?

— Лорд считает, что на один. Видит связь.

Третий маг добавил насмешливо:

— Это не модный расследовательный роман, где за всем стоит один злодей. Жизнь хаотична.

— Докажи это магистру. Он хаоса не приемлет.

Лиззи перестала корчиться, затихла, легла и сказала:

— Он хочет добра, он действительно хочет добра.

— Кто? — едва слышно спросил Мартин, хотя ему следовало молчать.

— Тот, кто воспитает моего сына, — ответила Лиззи.

— Ушла, — сказал магистр несколько удивленно. — Быстро и далеко. Связи мозга распадаются слишком быстро. Ничего не могу сделать.

— Чудные дела творятся под подолом Хозяйки! — рассмеялся один из лордов.

— Не сквернословь, Дарк, — оборвал его магистр, накрывая тело простыней, почти ласково проводя по лицу мертвой Лиззи ладонью. — Но кое-что, не след, но след следа все же есть.

Магистр поднял голову, посмотрел на своих подчиненных, лордов, мастеров, закаленных в боях с нежитью и людьми, которые иной раз хуже… и на Мартина, затесавшегося сюда случайно.

— И след этот ведет в Бездну.

— А куда же еще? — удивился один из мастеров.

— И между прочим, — заметил лорд Дарк, искоса поглядывая на магистра, — шаманы ледяных островов, говоря «под юбкой у Хозяйки», имеют в виду то, что весь мир накрыт этой самой юбкой, как куполом. А не то… что вы подумали.

Магистр не ответил. Он достал из кармана связку наскоро сделанных деревянных амулетов.

— Раздайте их своим близким, Хагал. Они в опасности. От вас тоже не отстанут.

Мартин благодарно кивнул, коротко пересказал историю о зеркале и монете, про которую забыла Жемчужинка.

— Не возвращайтесь в дом. Пусть ваша супруга поживет у отца. А вы, подмастерье, последуете за мной в Бездну.

Мартин молча поклонился.

Глава 19

Маргарита не хотела уезжать из дома, где она стала полноправной хозяйкой, а теперь со вздохом собирала вещи.

— Но ведь лорд Рейнхальд выдал амулеты, — повторяла она. — Можно я останусь? Мне работать надо, отец не даст. Будет ворчать и расспрашивать, расспрашивать и ворчать. Это он ещё не знает… — Она погладила плоский ещё живот.

Мартин в который раз поразился собственной невнимательности. Впрочем, и женским лекарем он не был. И те крохи знаний о лекарской магии, что он получил, касались скорее патологий, чем нормы.

— Береженого Хозяин бережет, — отозвался Мартин, изучая собственный скарб.

Все, что может понадобиться в Бездне при условии телесного переноса. В первую очередь плотная одежда, обработанная специальным раствором, нервущаяся. Нож хорошей стали (заржавеет и придет в негодность, как и большая часть обмундирования, но тут ничего не поделаешь). Прозрачная маска с возможностью очистки воздуха. Единственное, что растет в Бездне — черная трава, нечто среднее между растением и примитивным животным. Весьма агрессивная форма жизни, любая ее спора, попав в тело, прорастает в нем, постепенно заменяя собой все органы и частично беря на себя их функции. Пока от человека не останется живой, перемещающийся комок, распространяющий споры всюду. Кроме специально подготовленных магов, и черной травы, в Бездне выжить не мог никто. Все остальное — нежить и нечисть — было продолжением Бездны, принимавшим подчас самые безумные формы.

Маргарита собрала, наконец, свои вещи: половину чемодана занимали ее записки, блокноты, нужные справочники, альбомы с вырезками из газет. Жемчужинка задумала написать книгу… Советовалась с Мартином по поводу того, как смотрят на те или иные вопросы темные, да и прежде, ещё до их знакомства, брала интервью у разных магов, в том числе и у лорда Рейнхальда. О Доме Слез и о пережитом там она тоже планировала написать. Лет через пять. Когда все закончится. Все по-настоящему закончится.

Мартин уложил чемоданы, шкатулку с кристаллами, несколько шляпных коробок и свою холщовую сумку в вещевой отсек самохода и уселся рядом с Жемчужинкой на заднее сиденье. Она, опустив стекло смотрела на дом.

— Мы ведь сюда вернёмся?

— Обязательно, — уверил ее Мартин, погладил жену по скрытому под строгой юбкой колену.

Она коснулась амулета, висевшего поверх рубашки.

— А ты будешь в безопасности?

Он кивнул.

— Разумеется. Мы не собираемся забираться далеко вглубь, туда, где живут по-настоящему опасные твари. Это просто экзамен, ничего больше.

Маргарита улыбнулась. Поправила его воротник, скользнула рукой по плечу, скидывая незаметные соринки. Мартин назвал адрес, и они двинулись в путь.

Встречаться с тестем особенно не хотелось. По переговорному кристаллу он уже выразил свое мнение о том, насколько Мартин негодный муж, раз уже через месяц после свадьбы Маргарите приходится возвращаться в отчий дом. Вспомнив об этом разговоре, Мартин горестно вздохнул. И тут же хмыкнул, невпопад вспомнив свое официальное сватовство.

В качестве поддержки он прихватил с собой Мертвеца и не прогадал. У Мертвеца нашлись при себе чудесные подарки, о которых Мартин не подумал: для невесты чудесное колечко с маленькой, но красивой жемчужинкой в окружении мелких лепестков, делавших кольцо похожим на маргаритку с белой сердцевиной.

— Я одно время увлекался ювелирным делом, — объяснил Мертвец. И вздохнул. — Первое кольцо я сделал для Шиповничка. Тоже в форме цветка. Потом брошь. Брошь она иногда носила, а кольцо ей мешало.

Мартин уже успел разведать, где можно купить в городе вещи качественные и по сходной, не бьющей особенно по карману цене. Хотя некую сумму Мартину у Мертвеца пришлось занять. Тот относился к деньгам с небрежным равнодушием существа, которому не было нужды заботиться о пище и крове.

Мартин тянул с визитом до последнего. Но вот рубашка выглажена, туфли начищены, подарки куплены… пришлось идти. Мертвец с ним не пошел, только проводил, только сказал напоследок:

— На доме свежие знаки для отвращения нежити. Близко подходить не стану, неприятно.

Мартин тогда удивился:

— Откуда ему знать, что я приду с Вами?

Мертвец хмыкнул.

— Может, он от Вас защищается, Хагал? Знаки нанес светлый маг.

Будущий тесть встретил его тогда в курительной комнате. Снисходительно глянул на подарки: коллекционное вино, шейный платок, портсигар. Вынес вердикт:

— Дрянь.

Черные жгучие глаза под кустистыми бровями смотрели на Мартина холодно и недоверчиво.Молчал он довольно долго. Господин Крайс курил, пил коньяк, Мартин глядел в окно. Без всякой магии разума будущий тесть мог влиять на собеседников, Мартин чувствовал себя крайне неловко. Старик снова повторил:

— Дрянь.

И потушил сигарету.

— А я вообще не курю, — сообщил Мартин.

Господин Крайс закашлялся.

— А тебе-то что бы и не курить, а, некромант? В любой момент исцелишься, от любой гадости.

Мартин тогда не знал хороших диагностических заклинаний, а не то посмотрел бы на легкие будущего родственника под другим углом.

— Зачем портить то, что хорошо работает? Это не рационально.

— Ты маг, — сказал он скрипуче. — Моя дочь нет. Когда через шестьдесят лет она состарится, что ты сделаешь? Бросишь ее помирать в доме престарелых?

Мартин вспыхнул.

— Жена лорда Леноса, светлого мага, прожила четыреста двадцать четыре года. Пережила своего мужа, мага, на двадцать лет. Тот факт, что у вас и у вашей дочери не развиты магические волокна, не делают вас людьми второго сорта.

Старик хмыкнул.

— Страшные оковы. Оковы долголетия. Люди иногда перестают любить друг друга. Их держат цепи. Друзья, дети, привычка. Но ваша цепь страшнее всего, молодой человек. Что будет, если один из вас предаст свои клятвы?

— Все, что угодно, — твердо ответил Мартин. — Точно так же, как в браке двух магов, или двух не одаренных магически людей. И смерть… смерть может прийти к любому из нас в любое мгновение. Это я вам как некромант говорю.

— Как некромант, — скрипуче рассмеялся старик. — Как некромант… А скажи-ка, некромант, там, в Доме Слез, зачем им была нужна Маргарита?

Мартин вздрогнул.

— Мертвец, Энтони, считает, что из-за вас. Вам хотели предложить омолодиться.

Господин Крайс покачал головой:

— С мошенниками я переговоров не веду.

— Маргарита отличный журналист, — пылко продолжил Мартин. — Я… магистр думает, что они хотели огласки.

— Что-то там думает твой приятель, твой магистр, возница самохода, продавец в бакалейной лавке… Сам ты какого мнения придерживаешься? Есть оно у тебя вообще?

— Я согласен с ними обоими, — ответил Мартин. — И еще…

Он тогда промолчал, вспомнив о монете. А теперь его обдало холодным потом. А ещё у Маргариты была монета. И у Лиззи Хейс. И обе они беременны.

— Мы приехали! — дотронулась до его плеча Жемчужинка. И охнула. — Мартин, что с тобой? На тебе лица нет…

— Я никуда не пойду, — сказал Мартин тихо. — Никуда. В Бездну мое мастерство, в Бездну тайны и в Бездну все. Я останусь с тобой, пока все не закончится.

Маргарита смотрела на него непонимающе. Открыла дверь со своей стороны, вышла. Мартин последовал за ней.

— Поговорим в доме?

Мартин кивнул, вместе возницей поднял чемоданы и прочую поклажу на крыльцо. Их уже встречали экономка, дворецкий, две горничные…

— Вещи в мой кабинет, — распорядилась Маргарита.

— Рады видеть вас снова дома, госпожа, — чопорно поклонился дворецкий, немолодой мужчина, пышноусый, с военной выправкой. Маргарита мягко коснулась его локтя.

— Рада вас всех видеть. Где отец?

— Ожидает вас в розовой гостиной.

Мартин вздохнул. В доме, казавшемся ему огромным, была всего одна гостиная. В доме тестя их несколько. Розовую любила Маргарита.

Они прошли коридором, переплёт пальцы. У отворенной двери Маргарита замерла. Мартин, идущий за ней, испытал странное чувство опустошения, увидев компанию, рассевшуюся в обитых розовым шелком креслах. Мертвец был похож на засушенного кузнечика, напряженного, готового к прыжку. Рядом с ним сидел Лейнард, полная его противоположность, будто сошедший с полотен, изображавших рыцарей любви, со своими кудрями и румянцем. Магистр Рейнхальд сидел чуть поодаль, серо-синяя мантия стекла ртутью. Господин Крайс стоял у окна, будто бы любовался увитой плетущимися розами беседкой и небольшим журчащим фонтанчиком.

— Добрый день, — сказал Мартин. — Магистр, господин Крайс, Энтони, Лейнард…

— Что происходит? — спросила Жемчужинка.

— Покажите ладони, дитя мое.

Маргарита выставила руки вперед.

— Нет следа, — сказал Мартин. И добавил: — Лейнард, вы знаете что случилось с Лиззи Хейс?

— Им нужен Проклятый, Сын… — сбивчиво затараторил Лейнард. Глаза у него были испуганные.

Мартин прошел в комнату, все так же держа Жемчужинку за руку. Кольцо с маргариткой царапало его пальцы. Они сели на диван. Маргарита выпрямилась, смотря куда-то прямо перед собой.

— Итак… — сказал Мартин, поочередно глядя на всех присутствующих. — Итак…

— Эту историю стоит рассказать с самого начала, — вздохнул магистр, и руки его, сложенные на коленях, дрогнули. Ветер принес запах роз из сада. Господин Крайс обернулся.

— При всем моем уважении, магистр. Меня не интересует начало, но очень интересует конец. И место моей дочери в этой истории.

Маргарита взглянула на отца.

— Есть те, — сказал магистр, тщательно подбирая слова, — кто жаждет власти больше, чем того требует здравый смысл.

Это свойство человека, — грустно пошутил Мертвец. Встряхнул головой, убирая так лезшие в глаза волосы.

— Может быть и так, — склонил голову лорд Рейнхальд. И продолжил: — Наш мир нестабилен. Очень нестабилен. Примерно как паровой котел, готовый вот-вот взорваться. В нем ядовитый пар — выпускать его в достаточных количествах невозможно, это приведет к смерти от отравления. Не выпускать вовсе — умереть от взрыва. И остудить его возможности нет. Топливо — это мы сами.

— Имеется в виду Бездна, — пробормотал Мартин, отвечая на вопрос в глазах Лейнарда. — Топливо — наши души, наше сознание, ядовитый пар — ветер Бездны, черная трава, нежить и нечисть… Клапаны — разломы.

Магистр нетерпеливо продолжил, не дав договорить о еще о том, как собственно ветер Бездны влияет на мир. Как занимает тело человека или животного, вытесняет разум…

— Пусть мы не можем полно и точно воспринять Бездну во всех ее проявлениях… Каждому, каждому она являет лишь часть, но все мы, и маги, и люди боремся с ней.

— Откуда она вообще взялась, эта Бездна, — жалобно спросил Лейнард, растирая руками лицо.

Господин Крайс приказал горничной принести кофе.

Мертвец сказал:

— Придется, видимо, все-таки с начала, а не с конца.

— Это даже интересно, — ответил хозяин дома.

— Время есть.К тому же, подмастерью Хагалу стоит успокоиться и прийти в себя, обдумать свое поведение. Быть может, расскажете, подмастерье? Будем считать это экзаменом по теории.

Мартин вздохнул, собираясь с мыслями. Бездна является совокупностью сознаний всех живших и живущих, хаотично перепутанных между собой, исковерканных, неправильных. В этом месте нет ни материи, ни времени, ничего незыблемого, кроме нее самой. В легендах полно историй о взаимодействовавших с Бездной напрямую рыцарях разлома, и Небесных Всадниках. Одни изменяли ее изнутри, другие снаружи, трансформируя, делая если не безопасной, то хотя бы менее вредной. Мартин считал и тех, и других легендами. Пока не выпил крови Небесного Всадника, пока не увидел, как он изменял часть Бездны. Может, и рыцари разлома где-то есть.

— Небесные Всадники, — остановил его рассказ магистр. — Сейчас о них. Тот, кто управляет хотя бы одним, обладает невероятной силой. Управлять ими легко: они не способны причинить вреда людям, такова их природа.

— И Проклятый: Сын неба и земли, — сказал Лейнард, испуганно глядя на лорда Рейнхальда

— Один из них, — закончил Мертвец.

— Вы ведь защитите его? — одними губами сказал Лейнард. — Защитите?

— Но при чем здесь Маргарита? — не выдержал господин Крайс.

— Зачем гоняться за взрослым, сильным Всадником, если можно вырастить себе раба и источник силы из ребенка? — Магистр, отвернувшись будто не в силах справиться с собой. — Проклятый был просто магом. В Эйлин-дане его сделали чем-то иным. Есть возможности создать такое существо искусственно, как были созданы, по всей видимости, первые из них, в те времена, когда Бездна лишь пришла в мир. Не знаю, можно ли назвать это Всадником, но силы у него много.

— Моя дочь… — задыхаясь, спросил господин Крайс. — Моя дочь должна выносить подобное существо?

Маргарита заплакала.

— Я не оставлю Маргариту ни на минуту, — твердо сказал Хагал. — Мне не нужно ни мастерство, ни что-то еще от ордена. Хоть изгоняйте, магистр. Я ее не оставлю.

— Как вы думаете, зачем я здесь? — удивленно спросил лорд Рейнхальд. — Вы вывели меня на след. У вас тоже была монета, и Вам я доверяю. Если не хотите всю жизнь прожить под острием меча, то эту историю стоит закончить сейчас. Иначе она никогда не закончится.

Он обернулся к хозяину дома:

— Вы сможете расположить у себя четверых магов, господин Крайс? Госпожа Хагал будет под надежной охраной. Мы уйдем после заката.

Хозяин дома хмыкнул:

— Надеюсь, эти охранники не нуждаются в огромных апартаментах и шелковых простынях? И не выпивают бочку хереса зараз?

— Нет.

— Тогда не вижу никаких препятствий.

Магистр встал. Поднялись и остальные.

— Сейчас Небесных Всадников следует беречь. Их осталось слишком мало. Ни на ком из них не должно быть оков.

— А если бы их было много? — обиженно и зло спросила Маргарита. — Если бы они и в рабстве успевали достаточно влиять на Бездну и мир? Вы бы о них не переживали?

— Я против несвободы как таковой, дитя. Чем бы она ни была: смертью или рабством. Я вернусь за подмастерьем Хагалом после заката.

Магистр не стал утруждать себя уходом через парадную дверь. Когда Мартин минуту спустя вышел за ним, то почувствовал только знакомый уже запах Бездны.

— Даже на кофе не остался, — пробормотал Крайс.

— Кто-нибудь вообще видел, как магистр ест? — Вопрос Мертвеца повис в воздухе. — Не беспокойтесь, я выпью обе чашки. Моему сердцу это не повредит. Ему мало чем можно повредить… И я иду с Хагалом.

— А мне что делать? — жалобно спросил Лейнард.

— Где вы оставили Лиззи? — раздраженно бросил ему Мартин. — Я же просил проводить ее до дома. Это ваше хваленое милосердие и ответственность?

Бывший жрец опустил голову.

— Я был в храме, молитва охватила мена, я забылся. Сказал лишнее. Я виноват. Перед всеми.

— Ну, — хмыкнул Мертвец, несколько расслабляясь, — нет смысла беспокоиться о цвете кожи, если через нее уже проглядывают кости…

— Я видел чудо, — упрямо добавил Лейнард. — Без помощи Сына, ответившего на мои молитвы, вы бы не спасли мальчика.

Мартин удивленно посмотрел на него.

— Глупости. Да, магистр не рассчитал сил, и положение было отчаянным. Такое случается.

Наконец принесли кофе. Когда горничная вышла, молчавший господин Крайс спросил, глядя на Маргариту.

— Почему ты молчала о беременности.

Она испуганно подняла глаза на отца.

— Да. Срок маленький, но…

— Где?

Она покаянно вздохнула.

— Еще в Доме Слез. За два месяца до свадьбы.

Впервые на лице господина Крайса появилось добродушное выражение.

— Формально ты тоже родилась семимесячной.

***

Маргарита заперла дверь кабинета изнутри, прислонившись к косяку спиной, повернулась к Мартину.

— Как ты? — спросил он, рассматривая самую прекрасную женщину на свете. Испуганную, печальную, усталую.

— Как на корабле, — невесело пошутила она. — Тошнит, трясет, но плыть надо…

Они одновременно сделали шаг навстречу друг другу.

— Как я могу сейчас уйти, оставить тебя?

Маргарита внимательно посмотрела на мужа.

— Это нужно сделать, понимаешь? Магистр прав. Иначе мы никогда не сможем жить спокойно. Всегда будет страх. Слушай… — Она подошла к чемодану, в котором привезла бумаги. — Я ведь увлекалась всем этим. Последней войной. Многих спрашивала и делала выводы.

Жемчужинка достала записную книжку.

— В Эйлин-дане делали с магами что-то похожее, пытались передать магию от многих к одному.

— Проклятому.

— В Доме Слез умерло одновременно очень много магов. Куда делась их сила? Кому она ушла?

— Ты тоже думаешь что все было прикрытием?

Маргарита пожала плечами.

— Я не знаю. Мне кажется, — она взмахнула рукой, — там было много чего. Лорду Шамсу нужны были деньги и бессмертие, а что нужно айзаканцам? Что нужно жрецу Ждущих?

— Я запутался, — честно сказал Мартин.

— Мы все запутались.

Маргарита села в кресло, откинув голову на мягкую спинку. Мартин сел напротив, осмотрелся наконец. Кабинет был в зеленых тонах, с тяжелыми гардинами на больших окнах, с темной мебелью. И огромной люстрой с сотней, не меньше, хрустальных подвесок, вызывающе алых, с восемью магическими шарами. Люстра притягивала взгляд, казалась ядовитым экзотическим цветком в дебрях зеленых джунглей. Подумал, что не просто так Маргарита нашла общий язык с Мертвецом. Они оба склонны к эпатажу. Удивительно только, что они оба в нашли в нем одинаково щедро одаряющие — один дружбой, другая любовью — его, заурядного совершенно человека. Может лет через сто он и будет представлять из себя что-то. Но до этого еще надо дожить. Среди молодых темных высокая смертность.

— Когда ты был в Доме Слез, мне было очень одиноко, — сказала Маргарита. — Знаешь, я думала, что я ужасная дура, что чего-то ждала, что если без свадьбы, то и ничего! Думала, вдруг ты не вернешься, а у меня был бы хотя бы ребенок от тебя…

— Глупости, Жемчужинка. Куда бы я делся.

— Я дала себе клятву: как встречу тебя, сразу, сразу сделаю так, чтобы у нас с тобой был ребенок, — с подкупающей искренностью сказала она. — Мне еще тогда эпитафию заказали… Вдова одного политика. Я читала ее слова о погибшем муже, и там такая тоска была и такая любовь. И что ей будто стыдно за то, что она живет и дышит. А ты был в Доме Слез, то ли мертвый или живой. Вдруг тебя тоже не будет? Я ведь ничего не знала. Люди ходят, жизнь продолжается, а тебя рядом нет. И того человека, которому я писала эпитафию, тоже больше нет…

В голосе ее послышались истерические нотки. Мартин встал, налил ей воды. Маргарита с благодарностью приняла стакан.

— Я думала, жизнь — это любовь, а может, и смерть — любовь тоже? Мы забываем, что надо ценить то, что имеешь. Не ждать, не откладывать.

Мартин погладил жену по волосам.

— У меня такое чувство, что ты со мной прощаешься, — неловко пошутил он. — Я не так плох, чтобы не вернуться из Бездны.

Маргарита судорожно вздохнула.

— Нет, что ты. Я верю, что все будет хорошо.

Мартин обнял ее, и они вдвоем уселись в кресле, затихли, спрятались от всего мира…