Дом с зелеными ставнями.

Глава 1 и глава Полтора

Глава 1. Дорога

Аня вцепилась в ручку над дверью. Голова всё равно стукалась о стекло на каждой колдобине. Гравийка под колёсами сменилась глиной и корягами, которые выпирали из земли. Лучше терпеть эту боль, чем смотреть в окно и видеть, как лес смыкается за ними. За стеклом мелькали сосны, берёзы, серое небо. Иногда попадались бетонные столбы с обвисшими проводами. Они стояли вдоль обочины — кривые, облезлые, коренные и безнадёжные, как кариесные зубы в десне старой земли. «Кто вообще сюда тянет связь?» — подумала Аня. Улыбнулась, но улыбка вышла кривая. Ира на заднем сиденье листала телефон. Связь сдохла ещё час назад, но она всё равно листала, надеясь поймать сигнал. Экран светился в полутьме салона. — Долго ещё, Диман? — спросил Макс. Он сидел на переднем, вцепившись в поручень. Кепка с выцветшим логотипом сползала на лоб. — Не знаю, — бросил Дима. Дима вёл. Он всегда впрямоёл, когда дорога кончалась. Сидел , одной рукой держа баранку, другой — рычаг коробки. Лицо спокойное. — Как это — не знаешь? — Еду, куда колея ведёт. Карта врёт. Макс достал из бардачка старую карту с засаленным краем. — Мы где? — Тут, — Дима указал на пустое место между двумя реками. — Тут ничего нет. — Там, где ничего нет, всегда что-то сидит и ждёт. В машине зашипело. Дима потянулся к магнитоле, но Аня его опередила. — Не трогай. Шипение стало тише, и сквозь него пробился голос. Женский, неестественно бодрый. — …и снова в эфире «Лесная волна»! — голос вынырнул из треска. — Для всех, кто в лесу! Для всех, кто ищет! Голос оборвался. Ира прыснула. — «Лесная волна»? Серьёзно? Макс засмеялся. — Это для медведей! Медведь выходит из берлоги, включает приёмник. — Ему скучно, — кивнул Дима. — Слоган: «С нами ты не пропадёшь, но найдёшь не то, что искал». Прикиньте, заходим в дом, а там медведь в наушниках танцует. — Или кто пострашнее, — добавил Дима. Аня замолчала. Она смотрела в окно. Лес становился темнее. Ветки царапали крышу. Сквозь щели пробивался запах прелой листвы и чего-то ещё. В приёмнике снова заиграло. Старая запись, женский голос — высокий, чуть хриплый. Аня застыла. Эту песню бабушка ставила, когда сажала картошку. Бабушка говорила: «Слушай, это наша Ида». Песня про реку, про то, как вода уносит всё. — Переключи, — сказала Аня. — Не выключается, — сказал Дима. Машина вылетела на открытое место. Поляна. В центре стоял дом. Деревянный, тёмный. За ним — река. — Ставни зелёные, — выдохнул Макс. Дима заглушил мотор. — Приехали. Выходите. --- Глава 1.5. Междоузлие Дом закрылся за ними сам. Аня стояла в центре комнаты. Свет фонарика в руке Макса застревал в темноте. Тишина была плотной. — Дверь просто заклинило, — сказал Макс. Он начал шарить по карманам. Из куртки вылетела маленькая пластиковая коробочка. Она подпрыгнула и замерла в луче фонаря. Прозрачная, с синей крышкой. Внутри — зип-пакеты с белым порошком и пара розовых таблеток. Ира медленно перевела взгляд на Макса. — Это что такое? — Ир, подожди… — Ты клялся, что чист. Мы сюда поехали, чтобы ты перезагрузился, а ты притащил эту дрянь? — Ира, завали! — Макс сорвался на крик. — Это на пожарный. Ты видела, куда мы едем? Мне нужно было что-то, чтобы не сойти с ума. — Ты уже сошёл! Ира швырнула коробочку в стену. Она упала к ногам Димы. Дима медленно наклонился, поднял её, повертел в пальцах. — Зря ты это, Макс, — сказал он тихо. — В этом месте химия не работает. Тут свои дозировки. Аня отошла к окну. Веки отяжелели. Ей показалось, что она проваливается в сон стоя. За стеклом, в тумане, проступил силуэт. Огромный, косматый. Медведь стоял неподвижно, уставившись в окно. Из его ушей тянулись чёрные провода, уходящие под землю. На загривке сидел маленький человечек в красном пиджаке и шептал что-то в микрофон. Аня моргнула. Туман был пуст. Она смотрела в темноту, и в голове заиграла музыка. Другая, не та, что из приёмника. Старая кассета, которую она слушала в 98-м. Тогда она была совсем пацанкой. Не понимала этих песен. Они казались странными, неправильными. Слишком медленными, слишком грустными. Голос тянул слова, и в этом было что-то, чего она не могла объяснить. Она вспомнила название. «Комитет охраны тепла». Странное название. Она тогда спросила у старшего брата: «Почему они так называются?» Он усмехнулся, сказал: «Потому что тепло надо охранять. А то уйдёт». Она не поняла. Теперь, кажется, начинала понимать. Песня называлась «Не верь мне». Она помнила, как брат ставил эту кассету, и голос пел тягуче, заунывно, и в этом было что-то такое, от чего хотелось замереть: «Не верь мне, беги от меня,И ты останешься жить,Ты всё узнаешь сама…» А потом — строчки, которые крутились потом много лет: «Беги от меня, пока ты нравишься мне,Беги от меня, пока ты одета.Не верь мне, не привыкай ко мне…» И дальше, самое главное, что вдруг всплыло сейчас, в этой темноте: «И когда ты замерзнешь в этой гадкой стране —Дождь и снег, и каждый день — как на войне,И никто не поможет, и никто не простит…» Она замерла. Слова отозвались где-то внутри, в том месте, которое она прятала от всех. В той пустоте, с которой она не спала год. — Аня! — Макс тряс её за плечо. Фонарик мигнул и погас. В темноте Аня почувствовала запах — едкий, застоявшийся, химический. — Кофе? — раздался из угла скрипучий голос. — Или сразу в реку? Аня нащупала в кармане записку. Бумага была склизкой. — Кто здесь? — голос Иры дрожал. — Не кричи, — сказал Дима. — Ему не нравится. — Кому? Дима не ответил. — Надо зажечь что-нибудь, — сказал Макс. Вытащил зажигалку, чиркнул. Огонёк выхватил из темноты его лицо и что-то в углу. Там, где только что было пусто, стоял старый рюкзак. — Это не моё, — сказал Дима. — Я его не приносила, — сказала Ира. Аня подошла к рюкзаку. Она знала его. Бабушкин. Тот, с которым она ходила в лес. Она не брала его с собой. — Не трогай, — сказал Дима. Но Аня уже нагнулась. Рюкзак был лёгким. Она расстегнула клапан, засунула руку. Пальцы нащупали бумагу. Она вытащила конверт. На нём было написано: «Ане». Почерк был бабушкин. — Что там? — спросил Макс. Она открыла конверт. Внутри был листок, сложенный вчетверо, и что-то маленькое, тяжёлое, завёрнутое в тряпицу. Она развернула. На ладони лежал ключ. Старый, чёрный, с круглой головкой, на которой был вырезан знак. — Это ключ, — сказала Ира. — От чего? — От реки, — сказал Дима. Все посмотрели на него. — Что значит — от реки? — спросил Макс. — Без него не перейти. А перейти надо. — Кому? Дима посмотрел на Аню. — Тебе. Аня смотрела на ключ. Он был холодным, тяжёлым. Она подумала о бабушке, о той песне, которая играла в машине. Об Иде. Странное имя, которое она не понимала в детстве. Ида. Как у Юнга. Она не знала, почему это имя встало рядом с другим, о котором она не думала годами. Карл Юнг писал про архетипы, про то, что в каждом живут древние образы. Может, это оно. Может, бабушка знала. Она вспомнила, как в 98-м, когда ей было лет десять, бабушка принесла домой старую кассету. Сказала: «Это наша Ида». Аня тогда подумала: какая Ида? Ида — это имя из книжки. Про мальчика, который искал отца. Или не мальчика. Она не помнила. Бабушка поставила кассету, и из динамиков полилась музыка. Странная, тягучая. Аня села на пол, слушала, и ей казалось, что она плывёт по реке. Или тонет. Бабушка сидела рядом, гладила её по голове, говорила: «Ничего, ничего. Когда-нибудь ты поймёшь». Теперь она стояла в заброшенном доме, в лесу, куда её привёз человек, которому приснилась дорога, и сжимала в руке ключ, который оставила бабушка. И понимала. Или начинала понимать. За окном что-то упало в воду. Громко, тяжело. — Надо идти, — сказал Дима. Он подошёл к двери, толкнул её. Дверь открылась. Снаружи было темно, туман поднялся выше. — Куда? — спросила Ира. — К реке. — Зачем? — А она скажет, — Дима кивнул на Аню. Аня сжала ключ в кулаке. — Я пойду. — Аня, — Макс схватил её за руку. — Ты что, рехнулась? Мы не знаем, где мы, не знаем, как отсюда выбраться, а ты собралась к реке с этим ключом? — Я знаю, от чего он. — От чего? — От моста. Бабушка говорила. Там был мост. Его сломали. А ключ остался. — Какой мост? — Через реку. Аня вышла на крыльцо. Туман был густой, липкий. Река шумела где-то рядом. — Аня, вернись! — крикнул Макс. Она не обернулась. Она пошла к реке. Туман расступался перед ней. Позади кто-то шёл. Тяжёлые, медленные шаги. Не Макс, не Ира, не Дима. — Ты знаешь, что делать? — спросил голос из тумана. Старый, сухой. — Знаю, — сказала Аня. Река открылась перед ней. Вода была чёрная, гладкая. На той стороне, в тумане, горел свет. Одно окно. Аня подошла к воде. В руке она сжимала ключ. — Бросай, — сказал голос. Она разжала пальцы. Ключ упал в воду. Пошли круги, и вода стала светлеть. Там, где была вода, появились камни. Они вели на ту сторону, где горел свет. Аня шагнула на первый камень. Он был скользкий, но держал. Она шагнула на второй. Туман расступился, и она увидела дом на том берегу. Свет в окнах, дверь открыта. — Аня! — крикнул Макс. Он стоял на берегу. — Аня, вернись! Она не обернулась. Она шла по камням. Река расступалась, туман таял, дом становился ближе. — Не оборачивайся, — сказал голос. Она не оборачивалась. Аня шагнула на последний камень и ступила на землю. Трава была сухая. Пахло хлебом. Она вошла в дом. Внутри было тепло. На столе лежал хлеб, в печи горел огонь. На лавке, у окна, сидела женщина. Она смотрела на Аню. — Здравствуй, — сказала женщина. — Я ждала тебя. — Бабушка? — спросила Аня. — Зови как хочешь. Аня села рядом. Огонь потрескивал. За окном было темно. Здесь было тихо. — Я не знаю, зачем пришла, — сказала Аня. — Знаешь. Просто боялась. — Чего? — Что не сможешь вернуться. Аня посмотрела на свои руки. Они были пусты. Ключ остался в реке. — А теперь? — Посмотрим. Женщина встала, подошла к окну, открыла его. Снаружи был туман. На том берегу, у воды, стояли три фигуры. — Они ждут, — сказала женщина. — Я не могу вернуться. — Можешь. Но не хочешь. Аня смотрела на фигуры. Одна была в кепке. Другая — с длинными волосами. Третья стояла чуть поодаль. — Они боятся, — сказала Аня. — Да. Но они не уйдут без тебя. — Почему? — Потому что ты им нужна. Просто — ты. Аня стояла у окна. Ей казалось, что она видит их лица. — Иди, — сказала женщина. — Ты всегда сможешь вернуться. Сюда. Ко мне. Когда захочешь. — А если я не захочу? — Захочешь. Все хотят. Но не все приходят. Аня вышла из дома. Камни в реке всё ещё лежали. Она шагнула на первый. Вода была холодная. Она шла, и туман таял, и берег приближался. — Аня! — крикнул Макс. — Ты как? Она ступила на землю. Трава была мокрая. Пахло рекой. — Нормально, — сказала она. Макс обнял её. Ира стояла рядом, красные глаза. Дима — чуть поодаль, смотрел на реку. — Что там? — спросил он. — Дом. И бабушка. — Живая? — Не знаю. Но она там. Дима кивнул. — А ключ? — В воде. Я его бросила. — Правильно, — сказал Дима. — Он больше не понадобится. Они пошли обратно к дому. Туман рассеивался. Аня чувствовала, как в кармане что-то тяжелеет. Она сунула руку и нащупала ключ. Старый, чёрный. Тот самый. Она не сказала никому. Просто сжала его в кулаке и пошла дальше. --- В машине они ехали молча. Ира уснула, свернувшись на заднем сиденье. Макс смотрел в окно, кепка сползла на глаза. Дима вёл, лицо спокойное, как всегда. Аня сидела сзади, держала руку в кармане. Ключ был там. Она чувствовала его тепло. Она смотрела в окно на лес, который снова смыкался за ними, и думала о том, что было в 98-м. О бабушке, которая ставила кассету с Идой. О старшем брате, который объяснял ей, что такое «Комитет охраны тепла». О той странной песне, которую она не понимала. Теперь она начинала понимать. Тепло надо охранять. А то уйдёт. — Дима, — сказала она. — Включи музыку. Он нажал кнопку. Из динамиков снова зашипело, а потом заиграло. Старая запись, женский голос, высокий, чуть хриплый. Ида. Бабушкина кассета. Песня про реку, про то, что вода забирает всё лишнее. Аня закрыла глаза. В кармане лежал ключ. Тёплый, живой. Она знала, что он ей ещё понадобится. И что она вернётся. Не сейчас. Но когда-нибудь. Машина ехала по разбитой дороге, лес смыкался за ними, и в салоне играла музыка, которую никто не мог выключить. Она снова услышала в голове ту, другую песню — про то, как нельзя верить, про то, что надо бежать, про страну, где дождь и снег и каждый день как на войне. И ей показалось, что эта песня — про всё. Про лес, про дом, про ключ, который вернулся, про то, что она должна была приехать сюда, чтобы уйти. И чтобы вернуться.

Глава 2

Глава 2. Странник

Он шёл уже третий час, а может, четвёртый. Время в наушниках текло иначе — тягуче, как смола, как та самая песня, которую он поставил ещё на выезде из Рыбачьего и теперь слушал на повторе, не в силах переключить.

«Пётр живёт в тайге вот уже третий год,

Пётр ушёл от людей, он ушёл от мирских хлопот…»

Голос был тяжёлый, низкий, с хрипотцой, как у человека, который долго молчал, а потом вдруг решил сказать всё сразу. И слова не торопились. Они плыли над дорогой, смешивались с ветром, с запахом прелой листвы, с тем странным чувством, которое накатывало на него всякий раз, когда он выходил за околицу.

Дорога была знакомая. Он ходил по ней с детства — от Рыбачьего до Глуховки, через лес, мимо старого моста, который никто не чинил, мимо пожарной вышки, где, говорили, повесился объездчик ещё в девяностом. Он знал каждую кочку, каждое дерево, каждую поворотную берёзу с ободранной корой. Но сегодня всё было не так.

Трава на обочине казалась слишком высокой. Она лезла на дорогу, цеплялась за штаны, и в ней что-то шуршало. Не мыши — что-то крупнее, тяжелее. Он старался не смотреть туда, но краем глаза видел, как колышутся стебли, хотя ветра не было.

На том месте, где дорога сворачивала к ручью, раньше стояла старая ветла. Ещё в прошлом году она была — кривая, с дуплом, в котором, говорили, живёт филин. Серёга помнил, как в детстве боялся проходить мимо, а потом привык. Сегодня ветлы не было. Только пень, свежий, с жёлтыми щепками вокруг, будто кто-то срубил её только что. Но кто и зачем? Дорога дальше шла через лес, и без ветлы она казалась чужой, открытой, как будто здесь не хватало чего-то важного.

Он поправил наушник. Левый шипел, и в этом шипении иногда проступали голоса, которых не было в записи. Или были? Он никогда не слушал «Химеру» внимательно. Эта музыка была для него чем-то вроде фона — шум, под который можно идти, не думая. Но сегодня она стала другой. Слова врезались в голову, застревали, крутились, и он не мог от них избавиться.

«Он просто устал от жизни и не держит зла на людей,

Но было время — он был носителем великих идей…»

На повороте, где дорога уходила вниз, к ручью, он остановился. Впереди, на другой стороне лога, стоял человек. В чёрном длинном балахоне, с посохом, согнувшись, как будто искал что-то в траве. Или не искал. Может, просто стоял. Серёга замер. Сердце заколотилось часто-часто, в такт гитарному перебору, который вылез из наушников.

«Теперь лес стал его домом, он здесь может спокойно спать,

Он пьёт тишину, и тишину у него не отнять…»

Человек поднял голову. Лица не было видно — только тень от капюшона, только чёрный провал, в котором, как ему показалось, что-то движется. Серёга хотел снять наушники, крикнуть, спросить: «Ты кто?», но не смог. Рука не поднялась. Ноги стали ватными. Он стоял, смотрел, и песня в ушах тянулась, тянулась, и слова уже не имели смысла, только звук — низкий, гудящий, как будто земля под ногами начала вибрировать.

В голову полезло что-то из детства. Бабка Агафья, которая жила на краю Рыбачьего, говорила: «На этой дороге ходить нельзя после обеда. Тот, кто ходит, не возвращается». Он тогда смеялся, думал — бредни. Теперь не смеялся. Он вспомнил, как в прошлом году ушёл из Глуховки мужик, Никита, вроде бы в город, а потом его нашли в лесу, в овраге, мёртвого. Говорили, сердце. А бабка Агафья качала головой: «Не сердце. Дорога его забрала».

Человек в чёрном медленно, очень медленно, поднял руку. Палец вытянулся в сторону Серёги. Не в него — сквозь него. В ту сторону, где за лесом, за болотами, за рекой, должно было быть Глуховка. Или не Глуховка. Серёга уже не помнил.

Песня дошла до припева:

«А по ночам он приходит ко мне,

Он зовёт меня с собой,

Он идёт к луне,

Он видит ночь, как никто другой…»

Человек на той стороне лога исчез. Не ушёл, не повернулся — исчез. Как будто его и не было. Только трава на том месте примята, только посох остался — торчит из земли, чёрный, прямой, как гвоздь, вбитый в небо.

Серёга стоял, смотрел на посох, и не мог пошевелиться. В голове крутился припев, который никак не кончался:

«А по ночам он приходит ко мне,

Он зовёт меня с собой…»

Он стоял, наверное, долго. Солнце успело сместиться, тени вытянулись, и посох уже не казался чёрным — он стал серым, обычным, похожим на палку, которую кто-то воткнул в землю, чтобы повесить куртку или отпугнуть змею. Серёга сделал шаг. Потом другой. Дорога была пуста. Ни человека, ни посоха. Только трава, примятая на том месте, где кто-то стоял.

Он достал плеер, перемотал песню. Наушники зашипели, и снова заиграло:

«Пётр живёт в тайге вот уже третий год…»

Серёга пошёл дальше. Он почти бежал, но не мог ускориться. Ноги не слушались, они вязли в траве, и ему казалось, что кто-то идёт за ним. Сзади, за спиной, в том месте, где исчез человек в чёрном. Он не оборачивался. Он знал, что если обернётся — там будет пусто. Или не пусто. Он не хотел знать.

Лес кончился неожиданно. Дорога вывела к полю, а за полем, на пригорке, стояла Глуховка. Но не та, которую он помнил. Дома стояли, те же самые, покосившиеся, с тёмными окнами, но между ними не было дорог. Трава поднималась выше заборов, и в этой траве не было тропинок, как будто здесь никто не ходил годами.

Серёга остановился на краю поля. В наушниках пело:

«Пётр живёт в тайге, он не знает, что такое страх…»

Он не знал, войти ли в Глуховку. В той Глуховке, которую он помнил, всегда был кто-то. Бабка Нюра у колодца, дядя Витя у сарая, дети, которые гоняли кур по улице. Здесь было пусто. Только ветер гнал по полю сухие стебли, только где-то далеко скрипел флюгер, и в этом скрипе было что-то такое, от чего хотелось закрыть уши, но не наушниками — руками.

Песня кончилась. Наушники замолчали, и в тишине он услышал, как река шумит. Или не река. Может, ветер. Или голос. Он не знал. Он стоял на краю поля, смотрел на Глуховку, и не мог сделать шаг. Вперёд — туда, где, возможно, никого нет. Назад — туда, где, возможно, его уже ждут.

Он подумал о Петре, который живёт в тайге. О том, что он «пьёт тишину, и тишину у него не отнять». О том, что по ночам он приходит к кому-то и зовёт с собой. И о том, что, может быть, он вернётся к людям, когда на землю придёт рай.

Серёга не знал, когда придёт рай. Но он знал, что сейчас ему нужно дойти до Глуховки. И что он будет идти, пока не дойдёт. А там — будь что будет.

Он шагнул на поле. Трава была выше пояса, сухая, колючая, она царапала руки, лезла в лицо. В наушниках снова заиграло: «Пётр живёт в тайге вот уже третий год…» Он шёл, раздвигая стебли, и ему казалось, что кто-то идёт за ним. Сзади, за спиной, в той траве, которую он уже прошёл. Он не оборачивался. Он шёл вперёд, в Глуховку, которая, возможно, ждала его. Или нет. Он не знал. Он просто шёл.

Он дошёл до первого дома. Окна были тёмные, дверь заколочена досками, крест-накрест. На крыльце валялась перевёрнутая лейка, ржавая, с дырявым дном. Серёга обошёл дом, заглянул во двор. Пусто. Трава, крапива, старый колодец с покосившимся журавлём.

Он пошёл дальше. Второй дом, третий — всё то же. Заколоченные окна, заросшие дворы, тишина. Только ветер, только скрип флюгера где-то на окраине. Серёга остановился посреди деревни. В наушниках затихло — песня кончилась, плеер замолк. Он снял наушники, повесил на шею. Тишина ударила по ушам, и в этой тишине он услышал, как где-то совсем рядом, может, за следующим домом, кто-то кашлянул. Или не кашлянул. Может, ветер. Может, показалось.

— Эй! — крикнул он. — Есть кто?

Никто не ответил. Только флюгер скрипел, только трава шуршала, только где-то далеко, за лесом, за полем, за той дорогой, которую он прошёл, река шумела.

Серёга пошёл к краю деревни. Там, где кончались дома и начинался спуск к реке, стояла часовня. Маленькая, деревянная, с покосившимся крестом. Он заглянул внутрь. Пусто. Только икона в углу, тёмная, с потускневшим окладом, и лампадка перед ней. Лампадка горела. Маслянистый огонёк мерцал, отбрасывая тени на стены.

Серёга перекрестился. Не умел, не знал, как правильно, но перекрестился. Смотрел на огонёк, и ему казалось, что лампадка мигает ему. Или не мигает. Может, ветер. Может, он сам.

Он вышел из часовни. На том берегу, за рекой, стоял дом. С зелёными ставнями, с открытой дверью, и в окнах горел свет. Серёга смотрел на этот дом, и ему казалось, что он видел его раньше. Во сне. Или не во сне. Может, в той песне, которую крутил в плеере.

«Пётр живёт в тайге…»

Он не знал, кто такой Пётр. Не знал, почему он ушёл от людей, почему живёт один в лесу. Но он знал, что сейчас ему нужно перейти реку. И что на том берегу его ждут. Или не ждут. Он не знал. Он просто стоял на краю Глуховки, смотрел на свет в окнах и не мог сделать шаг. Ни вперёд, ни назад. Никуда.

Глава 3.14

Глава 3.14.

. . Чужие Они шли от дома уже час. Или два. Дорога исчезла. Дима шёл впереди, не оглядываясь. Он сказал: «Надо обойти». Обойти что — не объяснил. Просто пошёл, и они пошли за ним. Лес был серый, густой, без единого звука. Ни птиц, ни ветра. Только хруст веток под ногами и собственное дыхание, которое казалось чужим. Аня шла за Димой. Ира за ней. Макс замыкал. Серёга — тот, которого они нашли у реки, — шёл сбоку. Иногда останавливался, прислушивался, потом догонял. — Может, вернёмся? — спросила Ира. — Не найдём, — сказал Дима. — Как это — не найдём? — Не найдём. Серёга остановился. Поднял руку. — Тихо. Все замерли. Где-то за деревьями кто-то шёл. Не один. Несколько. Говорили. Или не говорили. Может, пели. — Люди, — сказал Серёга. — Откуда здесь люди? — спросил Макс. — Оттуда, — Серёга кивнул в сторону, где деревья стояли реже. — Там Глуховка должна быть. Или не Глуховка. Они пошли на голоса. Лес расступился, и они вышли на поляну. В центре, у костра, сидели трое. Двое в грязных куртках. Третий — в телогрейке, засаленной, с чужого плеча. У одного из куртках бутылка. У второго — котелок с чем-то, что пахло жжёным и кислым. Третий сидел на пне, смотрел в огонь и что-то бормотал. На поясе у него висела рация. Старая, чёрная, с облезлой антенной. Из тех, что в армии использовали. При виде гостей никто не вскочил. Тот, что с бутылкой, повернул голову, прищурился. — О, гляди-ка, туристы. Сюда, туристы, к огню, не боись. — Заблудились, что ли? — спросил второй. — Лес нынче не простой. Тут каждый второй пропадает. — Не каждый, — сказал третий, не поднимая головы. — Кто надо — тот пропадает. А кто не надо — тот сам найдётся. Дима шагнул вперёд. — Мы ищем дорогу. К трассе. Не подскажете? — Дорогу? — первый усмехнулся. — А ты посмотри под ноги. Там дорога. Или не дорога. Тут всё зависит от того, как смотреть. — Ты не морочь людям голову, — сказал второй. — Дорога там. — Он махнул рукой куда-то в сторону. — Километров пять. Или десять. Или сто. Кто ж её мерял? — А чего вы тут делаете? — спросил Макс. — Отдыхаем, — первый поднял бутылку. — Природа, свежий воздух. Грибы, ягоды. А что? Не похожи? Он глотнул, протянул бутылку Максу. — Будешь? — Не, спасибо. — Не, спасибо, — передразнил второй. — Сразу видно, городской. А ты, — он посмотрел на Серёгу, — ты вроде не городской. — Я из Рыбачьего, — сказал Серёга. — Из Рыбачьего? — первый хмыкнул. — А чего ж ты тут делаешь? Рыбачье-то вон где. Километров пятнадцать. Или двадцать. Там сейчас пусто. Все уехали. А ты чего не уехал? — Не знаю, — сказал Серёга. — Не знаешь, — повторил третий. Он поднял голову. Лицо у него было бледное, с красными пятнами, изуродованное старыми ожогами. Глаза мутные, как у рыбы. — Не знаешь, зачем пришёл. А пришёл. Потому что место зовёт. Оно всех зовёт. Кого надо — тот идёт. Кого не надо — тоже идёт. А назад не все возвращаются. — Ты чего мелешь? — сказал первый. — Сиди, пей. — А ты, — третий посмотрел на Аню. — Ты ходила. На ту сторону. И вернулась. А надо было остаться. Аня вздрогнула. — Откуда ты знаешь? — Вижу. У тебя глаза другие. Как у тех, кто ходил. — Ладно, хватит, — Дима шагнул вперёд. — Мы пойдём. — Пойдёте, — кивнул третий. — Только дорога не туда ведёт. Куда надо — туда ведёт. А куда не надо — сама приведёт. — Ты бы помолчал, — сказал первый. — Людей пугаешь. А ну как в милицию заявят? Алименты платить нечем. — Алименты, — усмехнулся второй. — Ты свои алименты десять лет платишь? А всё равно не доплатил. — Не твоё дело. — А я молчу. Я ничего. Он отхлебнул из котелка, скривился. — Кислятина. С огурцом бы, а? — С огурцом, — передразнил первый. — Сиди, жри, что дают. Серёга не двигался. Он смотрел на третьего, который снова уставился в огонь и что-то шептал. — Ты был там? — спросил Серёга. Третий поднял глаза. Посмотрел долго, тяжело. — Был. — И что там? — А ничего. Пусто. Только свет. А в свете — люди. Которые ушли. Которые остались. Которые ждут. — Кого ждут? — Тебя. Меня. Всех. Кто придёт. Рация на его поясе зашипела. Треск. Шорох. Скрежет. А потом — голос. Женский, неестественно бодрый, как в старых радиопередачах: «…внимание, зафиксировано превышение допустимой концентрации. Всем находиться в укрытиях. Повторяю: всем находиться в укрытиях…» Мужик не спеша снял рацию, покрутил ручку. Голос оборвался. Остался только треск. — Старая запись, — сказал он. — Или не запись. Хрен разберёшь. Там, на вышке, до сих пор что-то работает. Или кто-то. Он сунул рацию обратно на пояс. — Слышь, — первый поднялся. Он был выше Димы, шире в плечах. Лицо красное, опухшее. — А вы чьи будете? По лесу ходите, в чужой костёр лезете. — Мы не лезем, — сказал Дима. — Мы просто спросить. — Спросить, — первый усмехнулся. — А спросить — это денег стоит. За информацию платить надо. — Каких денег? — спросил Макс. — Обычных. Российских. Или валюту, если есть. Доллары, марки. У нас тут не благотворительность. — У нас нет денег, — сказал Дима. — Ну, значит, будете отрабатывать. — Первый посмотрел на Иру, потом на Аню. — Девки-то у вас симпатичные. Может, договоримся? — Ты, бля, охренел? — Макс шагнул вперёд. — Какие нахуй договорённости? — А ты не кипятись, — первый спокойно достал из кармана нож. Небольшой, складной. Лезвие блеснуло в свете костра. — Кипяток в лесу — это лишнее. Могут быть неприятности. Второй тоже встал. Он был ниже, но плотный. Короткая шея, руки висят как плети. Молча смотрел на Макса. Макс сбавил тон. — Мы просто хотим уйти, — сказал Дима. — Показали дорогу — и мы уйдём. — Дорогу? — первый хмыкнул. — Дорогу мы покажем. А за дорогу — платить надо. Это вам не пионерский лагерь, тут каждый за себя. — Слышь, Колян, — второй кивнул на рюкзак Иры. — У них там, может, чего есть. Сигареты, зажигалки. Хавчик. — Хавчик — это хорошо, — первый шагнул к Ире. — Выгружайте. — Это наше, — Ира прижала рюкзак. — Было ваше. Теперь наше. За информацию. За то, что мы вас тут не того… не обидели. — Не подходи, — сказал Дима. — А то что? Колян двинулся к Ире. Дима шагнул между ними. Колян усмехнулся, поднял нож. — Ты смелый. Или дурак. В лесу это одно и то же. — Колян, — сказал третий. Не вставая. Не поднимая головы. — Колян, не надо. — Чего не надо? — Не надо их трогать. — А я кого хочу, того и трогаю. Он сделал шаг к Ире. Третий встал. Медленно, как старый больной человек. Встал между Коляном и Ирой. Посмотрел на Коляна. Глаза мутные, но смотрят тяжело. — Не надо, — повторил он. — Они не наши. Они чужие. Чужих трогать нельзя. — Пошёл на хер, — сказал Колян. — Тут я решаю. Я. — Колян, — третий не двигался. — Они всё равно вернутся. Или не вернутся. Но мы их не тронем. Он помолчал. Потом добавил, тихо, почти шёпотом: — А то оно тронет нас. Пауза. Колян смотрел на него. Второй молчал. Третий стоял, сгорбленный, страшный, с обожжённым лицом, и в глазах у него было что-то такое, от чего Колян убрал нож. — Валите, — сказал он. — Пока я не передумал. Дима развернулся и пошёл в лес. Ира за ним, Макс, Аня. Серёга не двинулся. — Иди, — сказал третий. — Иди. Там, у реки, камни. Серёга стоял. — Не пойду, — сказал он. — Чего? — Колян повернулся к нему. — Не пойду, — повторил Серёга. — Мне туда не надо. Он посмотрел на костёр, на бутылку, на мужиков. — Останусь здесь. — У нас тут не ночлежка, — сказал Колян. — Хочешь остаться — плати. — Нечем, — сказал Серёга. — А это? — Колян кивнул на плеер в его руке. — Это моё. — А теперь наше. Серёга сжал плеер, но не двинулся. — Ладно, — сказал второй. — Сиди, раз пришёл. Угостим. Он плеснул из котелка в кружку, протянул Серёге. — Пей. Серёга взял. Жидкость пахла спиртом, травами и чем-то ещё — кислым, тягучим. Он выпил. Горло обожгло, в голове зашумело. — Хорош, — сказал Колян. — Ещё? Серёга кивнул. Второй налил снова. — Сиди, — сказал третий. — Сиди. Может, и поймёшь, зачем пришёл. Серёга сел на землю у костра. В голове крутилось, огонь расплывался. Он слышал, как Колян говорит что-то про дорогу, про бабло, про то, что «эти городские ещё вернутся». Слышал, как второй смеётся, как третий шепчет. А потом всё смешалось. Огонь, деревья, лица. И он уже не понимал, где он и зачем. — Смотри не усни, — сказал Колян. — Уснёшь — не проснёшься. Серёга открыл глаза. Костер горел. Мужики сидели, смотрели на него. Третий — внимательно, тяжело. Колян — усмехаясь. — А ты крепкий, — сказал Колян. — С нами оставайся. Места хватит. Серёга не ответил. Он смотрел в огонь. Ему казалось, что где-то там, в пламени, ходят люди. Те, кого он знал. Те, кого забыл. Те, кто остался. Или не остался. Он не понимал. — Сиди, — сказал третий. — Сиди. Утро вечера мудренее. Или не мудренее. Кто ж его знает. --- Аня шла по камням. Вода была холодная, она обжигала ноги. Она смотрела на ту сторону, где в тумане горел свет. Или не горел. Может, это был огонь костра, у которого остался Серёга. Может, что-то другое. Она не знала. Она просто шла.

Глава 4

Глава 4.

. Селение Они шли по лесу уже давно. Дорога была ровнее, чем вчера, но всё равно петляла, уходила в низины, поднималась на пригорки, и каждый раз, когда Аня думала, что сейчас выйдут к трассе, лес смыкался снова. — Ну сколько можно? — сказал Макс. — А ты считай, — ответил Дима. — Каждый шаг приближает. — К чему приближает? — К выходу. — А если не к выходу? — Значит, к чему-то другому. Ира шла молча. Она устала, это было видно по её лицу, по тому, как она переставляла ноги, как сжимала лямки рюкзака. Но не жаловалась. — Слышали анекдот? — сказал Макс. — Какой? — спросила Аня. — Идёт мужик по лесу. Видит — медведь. Мужик — бежать. Медведь — за ним. Мужик споткнулся, упал. Медведь подходит, наклоняется и говорит: «Ну чё, нассал в штаны?» Мужик говорит: «Нет, это я так, на всякий случай». Медведь: «А я — по-настоящему». Ира фыркнула. — Это про тебя, — сказала она Максу. — А чего сразу про меня? Я вообще-то спокоен, как удав. — Удав в штаны не нассытся, — сказал Дима. Макс хотел ответить, но передумал. Они вышли на просеку. Дорога расширилась, стала шире, и Аня заметила, что по бокам что-то темнеет. Сначала она подумала — камни. Потом поняла: машины. Две, три, пять. Старые, ржавые, вросшие в землю. У одной не было дверей, у другой — колёс. Третья стояла на боку, и из-под капота торчала трава, высокая, сухая, как будто машина пустила корни. — Что это? — спросила Ира. — Грузовики, — сказал Дима. — Старые. — Зачем они здесь? — Не знаю. Может, эвакуация была. Или не было. Аня подошла к одной. Стекло треснуто, салон пуст. На сиденье — чья-то куртка, серая, выцветшая. Она висела на спинке, как будто человек вышел и забыл её. Или не вышел. — Смотрите, — сказал Макс. Он стоял у последней машины, у той, что на боку. Под капотом, в траве, что-то белело. Аня подошла ближе. Кости. Чьи-то, давние. Или не чьи-то. Может, звериные. — Пошли, — сказал Дима. Они пошли быстрее. Лес кончился, и они вышли к полю. За полем, на пригорке, стояли дома. Несколько, может, пять, может, шесть. Деревянные, тёмные, с резными наличниками. Между ними — дорожки, заросшие травой. Над крышами — дым. Тонкий, почти невидимый, но Аня его увидела. — Жильё, — сказал Макс. — Наконец-то. — Подожди, — сказал Дима. — Не спеши. Они пошли к домам. Трава была высокая, сухая, она шелестела под ногами. Из-за первого дома вышел человек. Мужчина, в ватнике, с бородой. Лицо трудно было разглядеть — солнце било в глаза. — Здравствуйте, — сказал Дима. Мужчина остановился. Посмотрел на них. Не ответил. — Мы заблудились, — сказал Дима. — Можно переночевать? Мужчина смотрел. Долго. Потом кивнул. — Заходите. Он повернулся и пошёл к дому. Дима за ним, Макс, Ира, Аня. --- Дом был тёплый. Внутри пахло хлебом, сухой травой, дымом. На столе — хлеб, соль, что-то в миске. У печи стояла женщина. Молодая, с длинными волосами. Она обернулась, посмотрела на гостей, улыбнулась. — Проходите, — сказала она. — Садитесь. Устали, поди? — Устали, — сказала Ира. — Садитесь, садитесь. Сейчас чаю поставлю. Она говорила мягко, спокойно. Но улыбка её не менялась. Она была на месте — ровная, застывшая, как у куклы. И руки двигались плавно, без лишних движений, как будто каждое движение было отрепетировано. — А вы одни? — спросил Макс. — Нет, — сказал мужчина. — Нас тут несколько. Деревня. Маленькая, но живая. Он сел к столу. Руки его лежали на скатерти, и пальцы перебирали край — медленно, одинаково, снова и снова. Аня заметила это краем глаза, потом отвела взгляд. — Ешьте, — сказала женщина. — Голодные, небось? Ира протянула руку к хлебу, но Дима её остановил. — Спасибо, — сказал он. — Мы не голодные. — Не голодные, так отдохните. Согрейтесь. Она поставила на стол чайник, чашки. Движения те же — плавные, одинаковые. Аня смотрела на неё, и ей казалось, что в этой улыбке, в этих глазах, в том, как женщина смотрит на них, есть что-то не так. Мужчина не смотрел на гостей. Он смотрел на свои руки, которые перебирали край скатерти. Или не на руки. Может, на то, что было под скатертью. За окном что-то заскреблось. Стук, шорох, потом тихо. Аня посмотрела. Там, у забора, стояло животное. Оно было похоже на собаку, но не собака. Слишком большое, слишком худое. Шерсть висела клочьями, и под ней угадывались рёбра. Голова была неправильная — вытянутая, с глазами, которые смотрели в разные стороны. Оно стояло, не двигалось, только дышало. Из пасти вырывался хрип — низкий, мокрый, как будто в лёгких у него была вода. Или не вода. Аню затошнило. Резко, сильно. Она зажала рот рукой, вскочила. — Что с тобой? — спросила Ира. — Ничего, — сказала Аня. — Выйду. Она вышла на крыльцо. Воздух был холодный, но её всё равно тошнило. Она согнулась, держась за перила, дышала глубоко, часто. — Аня, — сказал Макс, выходя за ней. — Что случилось? — Ничего, — сказала она. — Воздуха не хватило. — Ты вся белая. — Всё нормально. Она выпрямилась, посмотрела на забор. Там было пусто. Ни собаки, ни того, что она видела. Только трава, только забор, только тень от дома. Но из-за угла доносился тот же хрип. Тяжёлый, ровный. Или не хрип. Может, ветер. — Что ты видела? — спросил Дима. Он стоял в дверях, смотрел на неё. — Ничего, — сказала Аня. — Показалось. — Аня. — Показалось. Пошли в дом. Она вернулась. Женщина сидела на лавке, смотрела на неё. Улыбалась той же улыбкой. — Плохо? — спросила она. — Всё нормально. Просто устала. — Устала, — повторила женщина. — Устала — это хорошо. Отдохнёшь. Аня села к столу. Чашка стояла перед ней, пар поднимался к потолку. Она не пила. --- Вечером, когда стемнело, хозяева включили радио. Приёмник стоял на полке, старый, с облезлой сеткой динамика. Мужчина повернул ручку, покрутил, и из динамика полилась музыка. Голос женский, высокий, песня медленная, про любовь, про разлуку. — Вот, — сказала женщина. — Музыка. Хорошая. Ира вздохнула, откинулась на лавку. — Давно не слышала нормальной музыки. — А что, у вас там, в городе, не слушают? — спросил мужчина. Пальцы его всё так же перебирали край скатерти. — Слушают, — сказал Макс. — Но не такую. У вас тут старьё какое-то. — Старьё, — мужчина усмехнулся. — Старьё — оно самое верное. Проверенное. Песня кончилась. Диктор что-то сказал про погоду, про дожди в области, про давление. Обычное дело. Аня почти не слушала. А потом голос изменился. Сначала она думала — помехи. Треск, шипение, что-то неразборчивое. Мужчина хотел переключить, но женщина положила руку ему на плечо. — Подожди. Из динамика полился голос. Женский, спокойный, ровный. Не дикторский. Другой. «…лесная волна, — сказал голос. — Вы слышите нас? Вы слышите? Это не радио. Это голос. Голос тех, кто остался. Кто ушёл. Кто ждёт». Аня замерла. Ира перестала дышать. Дима смотрел на приёмник, лицо спокойное, но пальцы сжались в кулак. «Вы идёте туда, куда идти нельзя, — продолжал голос. — Вы думаете, это дорога. Это не дорога. Это память. Память о том, что было. О том, что сгорело. О том, что не сгорит никогда». — Выключи, — сказал Макс. — Это какая-то херня. — Не выключается, — сказал мужчина. Он крутил ручку, но голос не пропадал. «Вы слышите? — голос стал громче. — Вы слышите, как земля дышит? Как она ждёт? Она ждёт, когда вы вернётесь. Или не вернётесь. Она ждёт, когда вы станете её частью. Как мы. Как те, кто был до вас». — Выключи, — сказал Дима. Он встал, подошёл к приёмнику. Ручка крутилась, но голос не замолкал. «Вчера вы были на той стороне, — сказал голос. — Сегодня вы здесь. Завтра вы будете там, где нет ни дня, ни ночи. Только свет. Только тишина. Только те, кто ждёт». Аня встала. Ноги не слушались, но она встала. — Выходим, — сказала она. — Куда? — спросил Макс. — Ночь на дворе. — Выходим, — повторила она. Дима выдернул шнур из розетки. Приёмник замолчал. Тишина ударила по ушам, тяжёлая, плотная. — Вы не бойтесь, — сказала женщина. — Это просто радио. Иногда оно говорит странное. Мы привыкли. — Привыкли? — переспросила Ира. — К такому привыкают? — Привыкают, — сказал мужчина. — Ко всему привыкают. Он посмотрел на приёмник, потом на гостей. Лицо спокойное, но пальцы его больше не перебирали скатерть. Они лежали неподвижно. Слишком неподвижно. — Спите, — сказал он. — Утро вечера мудренее. --- Они легли на пол, на лавки, кто где. Аня закрыла глаза, но не спала. Она слышала, как дышит Ира, как ворочается Макс, как Дима сидит у окна, смотрит в темноту. И ещё она слышала голос. Он не ушёл. Он остался в тишине, как ожог на коже. Она закрывала глаза, и он звучал: «Завтра вы будете там, где нет ни дня, ни ночи». Она открывала — и он звучал. Тихо, едва слышно, но она знала — он там. За окном кто-то дышал. Тяжело, ровно. Или не дышал. Может, показалось. Аня лежала, смотрела в темноту. Рука сама нашла карман, нащупала ключ. Старый, чёрный. Тёплый. Она сжала его в кулаке, и ей показалось, что он бьётся. Как живой. Она закрыла глаза. Голос ждал. Она знала, что будет ждать всегда. Даже когда они уйдут. Даже когда вернутся. Она лежала и ждала утра. ---

Глава 5

Глава 5.2 утро

Утро пришло не светом, а серостью. Окна стали чуть светлее, но солнца не было. Только туман, плотный, липкий, который заглядывал в стёкла, как чужое лицо. Аня открыла глаза и не поняла, спала ли она вообще. Голова была тяжёлая, тело не слушалось. Она лежала, смотрела в потолок, и ей казалось, что потолок движется. Или не движется. Может, она сама. Ира спала на лавке, свернувшись калачиком. Лицо бледное, под глазами круги. Макс сидел на полу, прислонившись к стене. Он не спал — это было видно по глазам, красным, воспалённым. Он смотрел в одну точку и не моргал. Пальцы его дрожали. Мелко, часто. Дима стоял у окна. Он смотрел на улицу, на туман, и лицо у него было спокойное, но Аня знала — он тоже не спал. Он всегда не спал. — Вставайте, — сказал он. Ира зашевелилась, села. Посмотрела вокруг, ничего не понимая. — Что, уже? — Утро. — Какое утро? Я только закрыла глаза. — Вставай, — повторил Дима. Макс не двигался. Он сидел, смотрел в стену. Пальцы дрожали, он сжал их в кулак, но дрожь не унималась. — Макс, — сказала Аня. Он не ответил. — Макс. Он повернул голову. Глаза мутные, лицо серое. Он достал из кармана маленькую коробочку. Прозрачную, с синей крышкой. Ту самую, что выпала у него в доме. Пальцы не слушались, он открыл её, вытряхнул на ладонь розовую таблетку. — Не надо, — сказала Аня. — Надо, — сказал он. — Иначе не встану. Он проглотил таблетку, запил водой из кружки, которая стояла на столе. Вода была холодная, он пил жадно, как будто боялся, что не успеет. Потом закрыл глаза, откинулся к стене. Дрожь унялась не сразу, но унялась. — Полегчает, — сказал он. — Сейчас полегчает. Ира смотрела на него, и в глазах у неё было что-то такое, от чего Аня отвернулась. — Пошли, — сказал Дима. — Надо выходить. --- Хозяева уже были на ногах. Женщина сидела на лавке, смотрела на них. Улыбалась. Та же улыбка, ровная, застывшая. Мужчина стоял у печи, перебирал пальцами край фартука. Те же движения, одинаковые. — Проснулись? — спросила женщина. — Да, — сказал Дима. — Спасибо за ночлег. — Не за что, — сказала женщина. — Люди должны помогать. Мужчина поднял голову. Посмотрел на них. — Куда путь держите? — спросил он. — Домой, — сказал Дима. — К трассе. — К трассе, — повторил мужчина. — А оттуда куда? — В город. — В город, — сказала женщина. — А зачем? — Жить, — сказала Ира. Женщина посмотрела на неё. Долго. Потом перевела взгляд на Макса, на Аню, на Диму. — В городе, — сказала она, — там дышать нечем. Там всё сгорело. Или не сгорело. Но дышать нечем. — У нас там работа, — сказал Дима. — Семья. — Семья, — повторил мужчина. — Это хорошо. Семья — она как корень. Держит. Он замолчал. Пальцы его перебирали край фартука, потом остановились. — Мы тоже хотели уйти, — сказал он. — А теперь не хотим. Или хотим. Не помним. Он посмотрел на свои руки, потом на гостей. Глаза спокойные, пустые. — Дорога назад есть, — добавил он. — А вперёд — не знаю. Женщина прикрыла рот рукой. Жест был быстрый, почти незаметный, но Аня его увидела. И увидела её глаза. Они были спокойные. Слишком спокойные. Как у человека, который уже всё решил. — Идите, — сказал мужчина. — Дорога там. За огородами, к реке. По мосту перейдёте. Там и трасса. — Спасибо, — сказал Дима. Он повернулся к двери. Ира за ним, Аня, Макс. Макс шёл медленно, тяжело, но шёл. — Подождите, — сказала женщина. Она встала, подошла к столу, взяла хлеб, завернула в тряпицу, протянула Ире. — Возьмите. В дороге пригодится. — Спасибо, — сказала Ира. — Не за что, — сказала женщина. — Люди должны помогать. Она улыбнулась. Та же улыбка. Но глаза смотрели сквозь них, туда, где за стенами был лес, и река, и дом с зелёными ставнями. Аня отвела взгляд. --- Они вышли на крыльцо. Туман был густой, холодный. Он оседал на лице, на руках, на одежде. Дома уходили в него, терялись, и Ане казалось, что их уже нет. Или не было. — Пошли, — сказал Дима. Они пошли к огородам. Трава была мокрая, холодная, она хлюпала под ногами. Аня оглянулась. Женщина стояла на крыльце, смотрела им вслед. Руки опущены, лицо спокойное. Рот прикрыт ладонью. Или не прикрыт. Может, показалось. Она отвернулась и пошла за остальными. --- За огородами начиналась тропинка. Она вела вниз, к реке. Туман здесь был гуще, и Аня не видела воды, только слышала, как она шумит. Глухо, ровно. — Мост, — сказал Дима. Он показал рукой вперёд. В тумане угадывались доски, перила. Старые, но крепкие. — Пошли. Аня ступила на мост. Доска прогнулась под ногой, скрипнула, и ей показалось, что мост не деревянный. Что он живой. Что под ногами не доски, а что-то другое, что дышит и ждёт. Она сделала шаг, другой, третий. Один. Доска скрипит. Два. Перила влажные, скользкие. Три. Внизу шумит вода, и в этом шуме ей слышатся голоса. Или не голоса. Может, ветер. Четыре. Она сбилась. Начала снова. Один. Два. Три. Не помнит. — Не смотри вниз, — сказал Дима. — Иди за мной. Она пошла. Шаг, другой, третий. Мост качался, но она шла. Впереди, в тумане, угадывался берег. Или не угадывался. Может, это был туман. Может, что-то другое. Она шагнула на землю. Трава была сухая, твёрдая. Аня оглянулась. Мост остался позади, туман скрыл его, и она не видела ни досок, ни перил. Только серую стену. Она попыталась вспомнить, сколько шагов сделала. Не смогла. --- Они пошли к трассе. Машина осталась там, у дома. Может, её уже нет. Может, ждёт. Аня не знала. Она просто шла, смотрела под ноги, чувствовала в кармане ключ — тёплый, живой. — Долго ещё? — спросил Макс. — Не знаю, — сказал Дима. — Но мы идём к трассе. Она должна быть где-то здесь. — Должна, — повторил Макс. — Или не должна. Кто ж её знает. Они шли молча. Ира молчала, Макс молчал. Только ветер шуршал в траве, только где-то далеко кричала птица. Аня шла и думала о женщине, которая прикрыла рот рукой. О её глазах, которые были слишком спокойными. О том, что она сказала: «В городе дышать нечем». Или не сказала. Может, показалось. Она шла и чувствовала в кармане ключ. Тёплый, живой. Он бился в такт сердцу, и она знала — он её не отпустит. Даже когда они выйдут к трассе.Даже когда вернутся.Она не знала, вышли они или всё ещё идут.Она просто шла. ---

Глава 6

Глава 6. Трасса

Они вышли к трассе через час, а может, через два. Аня не считала. Она просто шла, смотрела под ноги, чувствовала в кармане ключ — тёплый, живой. Иногда ей казалось, что он бьётся в такт сердцу. Асфальт появился неожиданно. Сначала просто полоса серого между деревьями, потом шире, потом — дорога. Старая, в трещинах, с вылезшей кое-где травой, но дорога. — Трасса, — сказал Дима. Ира села прямо на асфальт, сбросила рюкзак. — Наконец-то, — выдохнула она. — Я уж думала, мы там навсегда останемся. — Не каркай, — сказал Макс. Он стоял, смотрел в одну сторону, потом в другую. Пусто. Ни машин, ни людей. Только лес, только небо, только асфальт, который уходил в никуда. Макс был бледный, глаза мутные, но он держался. Таблетка, которую он проглотил утром, ещё не отпустила. — Долго ждать? — спросил он. — Не знаю, — сказал Дима. — Будем ждать. — А если никто не поедет? — спросила Ира. — Поедут. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Дима сел на обочину, достал пачку сигарет, закурил. — Раньше тут всегда машины ходили. Грузовики в основном. С лесом, с торфом. — А теперь? — спросила Аня. — А теперь не знаю. Дорога плохая, лес глухой. Может, и ходят. Может, нет. Макс сел, обхватил колени руками. Ему было жарко. Или холодно. Кожа горела, а внутри было пусто. Он попытался вспомнить, что было в той таблетке. Кто-то сказал, что это просто колеса, чтобы держаться. Кто-то сказал, что это чистое. Он не знал. — Слышь, Макс, — сказал Дима, выпуская дым. — А ты чего такой бледный? Боишься, что не уедем? — Не боюсь, — сказал Макс. — Боишься, — сказала Ира. — Ты всегда боишься. Просто раньше пил, чтобы не бояться. А теперь пьёшь что попало. — Ир, кончай, — сказал Макс. — Что — кончай? Правду говорю. Ты думаешь, я не вижу? Ты с той коробочкой не расстаёшься. Всё время трясёшься, всё время ищешь что-то. — Я не ищу. — Ищешь. Ты всегда ищешь. А потом находишь, и становится ещё хуже. — Заткнись, — сказал Макс. Голос дрогнул. — Просто заткнись, поняла? — А ты меня заставь, — сказала Ира, но тише, и отвернулась. Аня смотрела на них. Ей хотелось сказать что-то, чтобы они перестали. Но она молчала. Она всегда молчала, когда они ссорились. Дима докурил, затушил сигарету о каблук. — Ладно, — сказал он. — Не ссорьтесь. Скоро уже. — Откуда ты знаешь? — спросила Ира. — Знаю. Дорога не может быть пустой. Она живая. — Живая, — усмехнулся Макс. — Ты ещё скажи, что она говорит. — Говорит, — сказал Дима спокойно. — Просто не всем слышно. --- Машина появилась на втором часу. Старая, серая, с облезлой краской. Она шла медленно, как будто не знала, куда ехать. Дима вышел на дорогу, поднял руку. Машина остановилась. Из окна высунулся мужик, в кепке, с лицом, которое трудно было разглядеть — солнце било в глаза. — Куда? — спросил он. — До города, — сказал Дима. — Довезёте? Мужик посмотрел на него, потом на остальных. Долго. — А вы кто будете? — спросил он. — Заблудились, — сказал Дима. — В лесу ночевали. — В лесу, — мужик покачал головой. — Там сейчас не ночуют. Или ночуют, но не просыпаются. — Мы проснулись, — сказала Ира. — Проснулись, — повторил мужик. — Ну и ладно. Он помолчал. Потом сказал: — В город не могу. Мне в другую сторону. Есть деревня. Недалеко. Там переночуете, а завтра автобус пойдёт. — Какая деревня? — спросила Ира. — Немецкая, — сказал мужик. — Так её называют. Там дома старые, ещё пленные строили. В войну. Немцев привезли, лес валили, дома ставили. Потом уехали, а дома остались. Теперь там люди живут. Свои. — Немецкая, — повторил Макс. — И что там? — А ничего. Дома как дома. Один — с зелёными ставнями. Там всегда пустует. Или не пустует. Кто ж его знает. — Дом с зелёными ставнями, — сказала Аня. Ключ в кармане толкнулся, как живой. — Поехали уже, — сказал Макс. — Хватит разговоров. — Поехали, — согласился мужик. — Садитесь. --- Они ехали долго. Дорога становилась хуже, асфальт кончился, пошла грунтовка. Лес сомкнулся над машиной, ветки царапали крышу. Аня смотрела в окно, и ей казалось, что она уже ехала по этой дороге. — А ты местный? — спросил Дима. — Местный, — сказал мужик. — Родился тут, вырос. Потом уехал. Потом вернулся. — А чего вернулся? — Земля зовёт, — сказал мужик. — Просто приехал и остался. Он замолчал. Смотрел на дорогу. Потом вдруг закрыл глаза. На секунду. Потом открыл. Потом снова закрыл. Дольше. — Эй, — сказал Дима. — Ты чего? Мужик не ответил. Глаза закрыты, руки на руле, машина идёт прямо. — Тормози! — крикнула Ира. Мужик открыл глаза. Посмотрел на неё. Улыбнулся. — Не боись, — сказал он. — Дорога знает. Я её чувствую. Он снова закрыл глаза. Машина ехала. Лес шумел, колёса стучали на стыках. Аня смотрела на него, и ей казалось, что он спит. — Открой глаза, — сказал Дима. — Немедленно. — Не кричи, — сказал мужик, не открывая глаз. — Я всё вижу. Дорогу, лес, вас. И ещё кое-что. — Что? — Там, впереди. Дом. С зелёными ставнями. Ждёт. — Ты что, издеваешься? — спросил Макс. — Мы оттуда еле ушли. — Ушли, — сказал мужик. — А теперь возвращаетесь. — Заткнись, — сказал Макс. — Просто вези. — Везу, — сказал мужик. — Куда ж я денусь. --- Аня повернулась, чтобы поправить рюкзак, и увидела книгу. Она лежала на заднем сиденье, прислонённая к двери. Старая, в тёмном переплёте, с выцветшими буквами на корешке. — Это чьё? — спросила она, поднимая книгу. Мужик глянул в зеркало заднего вида, покачал головой. — Не знаю. Там лежала. Ещё до вас. Аня открыла книгу. Страницы были жёлтые, шершавые, с пятнами и потёртостями на сгибах. Она листала наугад, не глядя, пальцы сами остановились, когда текст стал плотнее, строки — короче. Она прочитала первые слова. И замерла. «Я могу представить себе душу как нечто, но в действительности я есть лишь пучок перцепций, следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном движении» . Пучок перцепций. Она перечитала ещё раз. Слова были старые, с буквами «ять» и твёрдыми знаками на концах, но смысл пробивался сквозь них, как свет сквозь туман. — Что там? — спросила Ира. — Не знаю, — сказала Аня. — Философия. Про то, что мы — просто пучок ощущений. — И что, это про нас? Аня не ответила. Она смотрела на страницу, на слова, которые плыли перед глазами. Пучок перцепций. Она вспомнила, как бабушка говорила: «Человек — это не тело. Человек — это то, что он помнит». Может, она читала эту книгу. Может, она тоже открывала её на этой странице. Может, поэтому ключ бился в её кармане. Потому что он был не просто ключом. Он был памятью. Пучком перцепций, который не распадался. Она закрыла книгу. Положила на колени, прижала рукой. Ключ в кармане толкнулся. Один раз. Коротко. Как будто согласился. --- Машина зашипела. Не мотор — магнитола. Врубилась сама, на полную громкость. Из динамиков полился голос. Женский, спокойный, ровный. «…внимание, смена третья, зафиксировано превышение допустимой концентрации…» — Что за херня? — Макс дёрнулся, попытался выключить магнитолу, но она не поддавалась. — Выключи! — Не выключается, — сказал мужик. — Сама включается. «…повторяю, смена третья, всем находиться в укрытиях. Повторяю: всем находиться в укрытиях…» — Что за смена? — спросила Ира. Мужик молчал. Потом сказал: — Завод. Химкомбинат. Там, за лесом. В девяносто первом рвануло. Смена третья была. Они там остались. «…Сидоров, ты слышишь? Сидоров, ответь…» — Кто это? — спросила Аня. — Диспетчер, — сказал мужик. — Ираида Петровна. Она всегда так кричала. «…Сидоров, бросай всё, уходи. Мы уходим. Все уходят. Слышишь? Не оставайся…» — А ты остался? — спросил Дима. Мужик открыл глаза. Посмотрел на дорогу. Долго молчал. — Остался, — сказал он. — Или не остался. Не помню. «…Сидоров, ради бога, уходи! Зачем тебе это? Зачем?…» Голос оборвался. Шипение, треск, потом тишина. Магнитола замолкла. Мужик посмотрел в зеркало заднего вида. На Аню. — Сидоров — это я, — сказал он. — Только я не помню. Ничего не помню. Лес, дорога, вы. А остальное — как туман. Он снова закрыл глаза. Машина ехала. Лес смыкался, и Ане казалось, что они едут не вперёд, а назад. Туда, откуда пришли. Ключ бился, и она сжимала его, чтобы не выпал. --- Макс сидел сзади, между Аней и Ирой. Ему было тесно. Всё плыло. Деревья плыли, дорога плыла, лица плыли. Он закрыл глаза. Под веками плыли круги. Он открыл. Круги не исчезли. Они стали больше, ярче, они двигались, переливались, и в них были лица. — Макс, — сказала Аня. — Ты какой-то странный. — Всё нормально, — сказал он. — Ты бледный. — Жарко. — Не жарко, — сказала Ира. — Холодно. — Мне жарко. Он откинулся на сиденье. — Что с тобой? — спросила Ира. — Ничего, — сказал он. — Просто устал. Но это было не усталость. В голове шумело, тело стало чужим, лёгким, как будто его нет. — Слушай, Макс, — сказал Дима с переднего сиденья. — Ты принял что-то? Макс не ответил. — Макс, — сказал Дима. — Что ты принял? — Колеса, — сказал Макс. — Обычные колеса. Чтобы держаться. — Какие колеса? — Не знаю. Сказали — чистые. — Кто сказал? Макс не ответил. Он смотрел в окно. Деревья плыли, они тянулись к нему. — Макс, — сказала Аня. — Откуда у тебя это? — Дал один. В городе. Сказал — попробуй, отдохнёшь. Я и попробовал. Не знал, что там. Думал — просто колеса. — Что значит — не знал? — спросила Ира. — Ты что, не спросил? — А что спрашивать? — Макс усмехнулся. — Сказал — чистые. Сказал — для своих. А я свой. Или не свой. Не знаю. — Свои так свои не делают, — сказал Дима. — Свои предупреждают. — А может, предупреждали? — сказал Макс. — Может, я не слышал. — Макс, — Ира повернулась к нему. — Ты что, вообще не знаешь, что там? — Знаю, — сказал он. — Круги. Там круги. — Какие круги? — Зелёные, синие, красные. Они везде. В глазах, в воздухе. Он замолчал. Потолок машины стал прозрачным. Небо было серое, низкое, и в небе плыли круги. Он смотрел на них. — Макс, — сказала Ира. — Ты меня слышишь? — Слышу, — сказал он. — Ты далеко. — Я рядом. — Нет. Ты далеко. Все далеко. Я один. — Ты не один, — сказала Аня. — Мы здесь. — Вы здесь, — повторил он. — А я там. — Надо остановить, — сказал Дима. — Сейчас. Мужик за рулём покосился на него, но ничего не сказал. Машина съехала на обочину, заглохла. Тишина ударила по ушам, тяжёлая, плотная. — Выйди, — сказал Дима. — Подыши. Макс открыл дверь, вышел. Трава была мокрая, холодная. Он стоял, смотрел на лес, и ему казалось, что лес движется. Он сделал шаг, потом другой. Круги плыли перед глазами, и в них были дороги. — Откуда это? — спросила Аня, подходя к нему. — Не знаю, — сказал он. — Дал один. Сказал — попробуй. Я и попробовал. — Ты знал, что там? — Нет. Думал — колеса. Обычные колеса. А оно… оно другое. Он посмотрел на свои руки. Руки были чужие. — Там что-то ещё, — сказал он. — Не только колеса. Что-то ещё. — Что? — Не знаю. Но оно зовёт. Он посмотрел на Аню. Лицо её плыло, расплывалось. — Ты как бабушка, — сказал он. — Какая бабушка? — голос Ани дрогнул. — Твоя. Которая там. На той стороне. — Ты её видел? — Видел. В кругах. Аня хотела спросить, что он видел. Но не спросила. Она боялась ответа. — Ладно, — сказал Дима, подходя. — Хватит стоять. Поехали. — Куда? — спросил Макс. — Туда, куда везут. --- Они вернулись в машину. Мужик за рулём снова закрыл глаза. Машина ехала. — Останови, — сказал Дима. — Чего? — спросил мужик, не открывая глаз. — Останови. Выйти надо. Мужик свернул на обочину, заглушил мотор. Дима вышел, за ним Аня, Ира, Макс. Макс шёл медленно, ноги не слушались. Лес был плотный, тихий. Только ветер шуршал в листве, только где-то далеко кричала птица. — Далеко мы? — спросила Ира. — Не знаю, — сказал Дима. — Но дорога знакомая. Аня отошла к деревьям, остановилась у сосны. И тут она его увидела. Серёга сидел на пне, смотрел на неё. Глаз у него был подбит, синяк расползся на пол-лица, губа разбита. — Ты как здесь? — спросила Аня. — Иду, — сказал Серёга. — Догоняю. — Кто тебя? — спросил Дима, подходя. — Колян. Не хотел отпускать. Пришлось объяснять. Он усмехнулся, поморщился от боли. — А чего он хотел? — спросила Ира. — Денег, — сказал Серёга. — Сказал, что я у него в долгу. За ночлег, за угощение. А я ему: «Какой долг? Ты меня напоил, я тебя не просил». Ну и… — И что? — спросил Макс. — А ничего. Поговорили. Он теперь без ножа. — Пойдёшь с нами? — спросил Дима. — Пойду, — сказал Серёга. — Не одному же. — Там деревня, — сказал Дима. — Немецкая. — Знаю, — сказал Серёга. — Я оттуда. Только там пусто было. — Понял, — сказал Дима. — Теперь поймёшь. Макс стоял, смотрел на Серёгу, и ему казалось, что лицо его плывёт. Он закрыл глаза, открыл. Круги были везде. — Едем, — сказал Дима. — Скоро. --- Деревня появилась неожиданно. Сначала дома, тёмные, с заколоченными окнами. Потом улица, пустая, заросшая травой. Потом площадь, и на площади — облезлый дом с зелёными ставнями. Аня узнала его сразу. Тот самый. С того берега. Макс открыл глаза. Ставни были не зелёные. Они были чёрные. Круги плыли, цвета менялись. Он посмотрел на Аню. Она видела зелёные. Он знал. Но он видел другие. — Ставни… — сказал он. — Они… — Что? — спросила Аня. Он не ответил. Он не мог объяснить. — Приехали, — сказал мужик. Он заглушил мотор, вышел. Они вышли за ним. Тишина была плотная, тяжёлая. Ни людей, ни звуков. Только дом, только трава, только небо, серое, низкое. — А где люди? — спросила Ира. — Ждут, — сказал мужик. — Внутри. — Кого? — Вас. Мужик посмотрел на них. Улыбнулся. — Заходите, — сказал он. — Вас ждут. Аня сжала ключ в кармане. Он бился, толкался, как живой. На коленях лежала книга. Она взяла её, прижала к груди. — Идём, — сказал Дима. Он взял её за руку. Рука была холодная, но Аня не чувствовала. Она смотрела на дом, и ей казалось, что она уже была здесь. Макс стоял, смотрел на ставни. Они были чёрные. Круги плыли, и в кругах он слышал стук. Тук. Тук. Тук. Он посмотрел на Аню. Стук шёл из её кармана. — У тебя в кармане, — сказал он. — Оно стучит. Аня отдёрнула руку. Ключ бился, и она не знала, как его унять. — Идём, — повторил Дима. Они вошли. Дверь закрылась за ними. ---