Дом общих воспоминаний

Пролог

Инне снилась майская аллея перед её бывшим домом на окраине небольшого городка. Острый запах цветущей черёмухи почему-то будоражил и вызывал желание расплакаться.

Цветущая черёмуха – это весна.

Это юность.

Это та золотая пора, когда ты возвращаешься из школы, точно зная, что скоро выпускной. Ты сдашь все экзамены, поступишь в институт, а впереди у тебя долгая-предолгая счастливая жизнь. Жизнь, которая непременно будет столь же прекрасна, как эта цветущая аллея. Самая прекрасная аллея из всех возможных, ведь именно тут, если свернуть чуть влево от школы и пройтись, будет располагаться облицованная маленькими белыми квадратиками смальты пятиэтажка. Дом, на котором до сих пор висит нелепая табличка времён СССР «Дом образцового содержания». Дом, в котором живёт…

Противный и требовательный звук многочисленных смс прервал ностальгический сон женщины. Инна вздохнула и, некоторое время сомневаясь, продолжить спать или нет, всё же выбрала второе.

Какая зараза ей в два часа ночи отправляет смс, да ещё не одну?

А, конечно же. Опять ОНА со своими нелепыми просьбами.

Глупо было рассчитывать на выигрыш миллиона или хорошие новости…

Инна набрала хорошо знакомый номер и с хрипотцой сонно сказала:

– Да, Алин. Рассказывай, что да как. Что? Ты серьёзно? Кот? Алин, а других вариантов, кроме меня, у тебя нет? Хорошо, будь по-твоему. Завтра сделаю. Нет, мне, разумеется, НЕ СЛОЖНО.

В голосе Инны явственно сквозил сарказм, но её незримая собеседница предпочла его проигнорировать.

ГЛАВА 1. Предпосылки проблем

Иннину жизнь вряд ли можно было назвать какой-то особенной. Некогда в меру симпатичная и худенькая, ныне женщина выглядела совершенно не так. Обычная замотанная жизнью и бытом тётка, безотказная к тому же.

Вот, к примеру, взять сам факт того, что Инна уже вечером следующего дня находилась в квартире женщины, которую и подругой-то уже назвать было сложно.

В детстве Алина и Инна и впрямь дружили. Искренне и нежно, как это бывает с приличными девочками. Более того, были лучшими подружками. Бабушка Инны, когда внучке было пять лет, каким-то чудом из огромного крикливого моря детей, прыгающих на улице через резиночки, выловила одну прытко скачущую светловолосую девочку, которую твёрдой и уверенной рукой привела к своей внучке, качающейся на качелях.

– Это Алина. Теперь вы будете дружить. Она хорошая девочка: её дедушка –военный, а бабушка – учительница. Мама, как и твоя родительница, тоже оканчивала пединститут. Потомственная интеллигентка, словом. Уверена, вы отлично поладите.

Девочки и впрямь поладили, и дружили ровно до тех пор, пока подруга не уехала на учёбу в Москву. Вернее, сначала Алина училась в местном универе, куда её пристроил по знакомству дедушка Инны, а потом непонятным образом умудрилась перевестись в ВШЭ, и на этом история многолетней дружбы двух девочек из одного двора и закончилась. Так часто бывает: Москва меняет людей. Более успешные личности мгновенно отсекают друзей прошлого, желая продемонстрировать новым знакомым и коллегам, что они статусны и важны, а все их связи проверены и полезны.

Поначалу, правда, Инна не понимала, что в отношениях двух некогда лучших подружек произошли серьёзные изменения, но один печальный случай изменил всё, расставив всё по местам.

Глупый случай, надо признать.

Инна должна была ехать на фестиваль в Великий Новгород по работе. Как водится, между прибытием первого поезда из региона в Москву и отправлением второго из Москвы в Великий Новгород была огромная временная дыра, и тогда девушка подумала, что сам Бог послал ей такую шикарную возможность встретиться со старой подругой детства, несколько лет, по слухам, живущей в своей персональной квартире. Откуда у провинциалки внезапно нарисовалась столичная квартира, наивная Инна, конечно, в те годы даже не думала. Просто приняла эту невозможную новость, как факт: есть, и всё. Ну мало ли, вдруг какая-то родня завещала или по работе на время попользоваться дали. Гипотетически же такое возможно.

Конечно, воодушевлённая возможной встречей Инна предупредила Алину за две недели до приезда, что будет в Москве, пусть и недолго. Инна вовсе не напрашивалась ни к кому в гости, она просто сообщала факт, что будет проездом, не более. Решение, удобно ли встретиться или нет, принимала Алина. Инна ведь не наивная дурочка, и прекрасно понимала, что у подруги могли быть неотложные дела и обязанности, в Москве ритм жизни совсем не такой, как в регионе: тут все вечно куда-то бегут и суетятся.

Однако, к удивлению Инны, рассчитывающей на жёсткий отказ, Алина искренне обрадовалась, написав ответную смс, мол, да, приезжай, буду рада встрече, и, более того, пригласила подружку детства в гости к себе домой. Однако потом, уже в день приезда, почему-то перестала выходить на связь.

Инна чувствовала себя неимоверно глупо, сидя на вокзале с огромной сумкой подарков для подруги от себя лично и родителей Алины. Подруги, которая в жёсткой форме прокинула её. Вот куда теперь эти безразмерные баулы с закрутками и соленьями девать? Не в Великий Новгород же везти! Правда, за полчаса до отправления поезда Алина отзвонилась и бодро отрапортовала, что скоро придёт, с радостью забрала подарки, трёхлитровые банки домашних заготовок от мамы и тут же отчалила.

Вот такая вот вышла эпичная встреча. Инну просто использовали как бесплатного грузчика, и девушка предельно понятно уяснила своё место в новой жизни Алины.

Правда, сразу подружки связь не разорвали: общие знакомые, родители и иные люди так или иначе частенько напоминали им друг о друге и о той чистой и бескорыстной дружбе, которая некогда связывала двух маленьких девочек в детстве.

Однако чем старше становилась Инна, тем больше она понимала, что и версия, мол, это Иннина бабушка девочек познакомила, была в корне ошибочной. Не так всё было вовсе, ой, не так. В детской памяти редко сохраняются не самые яркие моменты, и знакомство с очередной девочкой явно к ним не относилось. Дружба была с самого первого дня Алине и её маме выгодна: сначала девочка, воспитываемая матерью-одиночкой, устроилась в элитную школу благодаря Инниной бабушке. Потом успешно сдавала сложнейшие проходные экзамены, к которым её бесплатно готовила Иннина мать. Дедушка Инны устроил «приличную» девочку в универ, а папа помог выиграть Алининому факультету модный творческий конкурс, возведя некогда серенькую неприметную мышку на недосягаемую высоту. Даже по детским оздоровительным лагерям Инна ездила по путёвкам самой Инны: суперактивная девочка редко когда получала за свои заслуги перед школой и домом культуры меньше двух путевок за раз. Иногда эти путёвки были даже на одну и ту же смену актива.

Да, Алина получила от Инниной семьи всё, что могла, а когда вдоволь насосалась благ, отпала, как обожравшаяся крови пиявка.

***

Так часто бывает: та приличная девочка с неплохими данными на старте в зрелом возрасте стала обычной среднестатистической никакашкой, а та, кто изначально ничего особенного из себя не представляла, получила от жизни всё и принялась поучать других, как правильно идти по головам ради успеха.

Ну, допустим, Инна к мифическому успеху никогда особо и не рвалась, хоть многие считали совершенно иначе. Инна, как и всякая порядочная девочка, мечтала о весьма традиционных вещах: крепкой семье, точно такой же, какая была у неё самой, и… собственно, всё. Не стоит женщину в этом винить: с детства девочке вдалбливали в голову лишь одну мысль: искреннее счастье для женщины возможно лишь в семье. Помни, Инночка, главное правило: аббревиатура ВУЗ расшифровывается не высшее учебное заведение, а как ВЫЙТИ УДАЧНО ЗАМУЖ. Давай, Инна, действуй: вот ты поступила в вуз, и мы ждём. Ждём твоего мужа и внуков.

Ни первого, ни второго, однако, у Инны ни в вузе, ни в последующие годы не случилось. Приличные девочки не очень-то, как оказалось, и нужны ИНТЕРЕСНЫМ мальчикам.

Встречаться с кем ни попадя Инна не хотела даже ради мифической семьи и детей, и вот итог: первые серьёзные отношения у неё появились лишь после 37, да и то этот мужчина («гражданский муж!» – как бодро рапортовала всем женщина) замуж-то Инну звать вовсе не собирался. Ему было удобно с этой непритязательной женщиной, как удобно было и самой Инне тыкать его нелепой персоной перед носом родни, мол, отстаньте, есть у меня отношения. Всё у меня хорошо. Как у всех.

Время такое. Странное, неверное, искривлённое. Семью в её традиционном понимании мужчины не хотят, резонно опасаясь ответственности.

Лучше так, чем вообще никак.

Ну пусть будет имитация.

ГЛАВА 2. Мэйсон

Инна открыла ключом старенькую дверь квартиры, в которой некогда проживала её подруга Алина. Ностальгия, навеянная недавним сном, ещё сильнее накрыла женщину.

Сколько же в этой квартире было пережито…

На этом диване многочисленные подружки регулярно спали в обнимку, если заигрывались допоздна или слишком долго смотрели фильм по видаку.

В этом шкафу стояла толстенная книжка с забавными карикатурами Бидструпа. Ужасно интересная книжка, которую Инна брала в руки лишь однажды: бабушка Алины устроила настоящую истерику, когда обнаружила, что эту ценную вещь кто-то взял из-за толстого стекла и смотрит. И не просто смотрит, но И ТРОГАЕТ. И – О УЖАС! – ЛИСТАЕТ.

Больше Алина эту книгу и даже полку под ней видеть не могла. Вот настолько был силён девичий шок, что книги, оказывается, нельзя в руки брать: это не для чтения, а для статуса. Раритетная вещь. У Инны в доме всё было с точностью до наоборот…

Вот вращающийся диск, на котором бабушка Алины по утрам делала гимнастику.

Вот первый во всём многоквартирном доме беспроводной телефон. Телефон, который работал даже на улице, чем Алина с упоением пользовалась, заставляя завидовать всю округу, звонившую друг другу со стационарных аппаратов.

Вот огромный сервант тёмно-красного цвета. Жуткий шкаф, донельзя тревожный, Инна всегда его боялась.

Вот…

– Ш-ш-ш!!! – сердито зашипел из угла тощий чёрно-белый кот, с ненавистью глядя на Инну.

Женщина закатила глаза:

– Да я только цветы полью и тебя покормлю, злыдня. Потом уйду.

– Ш-ш-ш!!! – продолжал агрессировать кот, выпуская когти и распушая хвост.

– Я на твою территорию и не претендую. Иди, жри свой дорогой влажный корм и не выделывайся, скотиняка.

Кот, опасливо поглядывая на женщину, всё же поплёлся к мискам с едой и водой. Голод, как известно, не тётка. Но, даже донельзя голодный и отощавший, зверь не переставал шипеть и с ненавистью глядеть на Инну.

Та горько усмехнулась:

– Ты прямо точная копия своей хозяйки. Та поступает аналогично: ты кормишь и заботишься о ней, решаешь все её глупые многочисленные проблемы, но она вместо благодарности методично продолжает тебя обижать и унижать. Она хозяйка положения, а не я. Но кормлю при всём при этом тебя я, а не она. Мог бы уже ко мне привыкнуть, зараза пушистая. Я не прошу меня любить, но, согласись, глупо пытаться раз за разом укусить кормящую руку. Я ж могу и не приходить, и тогда ты сдохнешь тут от голода.

Квартира Алины являла собой яркий образец постсоветской хрущёвки. Всё здесь до сих пор было ровно так, как Инна запомнила в детстве: штора с деревянными висюльками отделяла коридор от зала, на стене прихожей висел рваный дурацкий плакат с Ди Каприо из «Титаника», на двери – полувыцветшая огромная цветная китайская наклейка с непонятным фантастическим горным пейзажем и улыбающимися азиатками. Даже новый Алинин кот похож на того кота, который жил прежде. Как его звали?

Инна задумалась, кличка так и вертелась на языке. Это что-то популярное было. Узнаваемое. На слуху. Вроде бы какой-то смазливый персонаж из «Санта-Барбары».

– Мэйсон? – опробовала на звучание кличку Инна.

Кот перестал шипеть и несколько вопросительно поглядел на женщину.

Инна тихонько рассмеялась:

– И ты тоже Мэйсон, что ли? С ума сойти. Нет, у меня тоже все кошки Муськами по умолчанию были, но чтобы Мэйсоном повторно назвать… М-да. Имечко нетипичное, так скажем.

Как ни странно, прямо сейчас жуткий тёмно-красный сервант не пугал. Возможно, так было потому, что в зал проникали нетипичные для северной стороны дома тёплые золотистые лучи солнца. Некогда мрачная комната преобразилась, снова и снова невольно мысленно возвращая Инну в далёкое прошлое. В то поистине золотое время, когда всё радовало и приятно удивляло.

Инна с трудом отдёрнула тяжёлую красную бархатную штору в сторону и подумала, что только дурак стал бы вешать такую пафосную жуть в зале. Сюда надо что-то более лёгкое, светлое, тогда и зал станет поприятнее. Скажем, белая органза в самый раз. Она прямо как лепестки черёмухи. И… светло-бежевые портьеры. Как вечерние облака в небе.

Инна размышляла недолго: она точно знала, что в этой квартире где лежит ещё с раннего детства. Иногда они с Алиной даже вместе тут наводили порядок.

Так почему бы не сделать это сейчас, чтобы заставить исчезнуть эту гнетущую атмосферу ужаса? Не квартира, а склеп вампиров натуральный!

Так… А теперь открыть балкон, чтобы впустить сюда свежий воздух, и…

Инна с грохотом открыла балконную дверь и наслаждением вдохнула начинающий холодеть вечерний воздух. А ведь когда-то на этом балконе они с Алиной любили пить чай. Особенно весной. Когда цвели сливы, вишни и… черёмуха.

Огромное дерево.

Фантастически огромное.

Неужели оно за столько лет ни разу никем не обрезалось?

Опять эта черёмуха, прямо как во сне. Нереально светится под солнцем, будто черёмуха и не дерево вовсе, а что-то иномирное. Упругие ветки так и гнутся под тяжестью огромных белых соцветий. Воздух какой густой стал, нереально сладкий, опасно дурманящий…

Что ж, решено.

Сначала вешаем новые шторы, потом пьём на балконе чай. Если Алина не понимает всей прелести этой маленькой квартиры, то Инна вот слишком хорошо сознаёт: она идеальна. Какой шикарный вид открывается с балкона: целое море цветущих деревьев! Глупо не воспользоваться прекрасной возможностью неспешно наслаждаться вкусом свежезаваренного чая в абсолютной тишине. Никаких тебе дурацких сторис и шортсов, включённых на диване на полную громкость. Тишина, бабочки и море нежных бело-розовых лепестков.

Ужасно романтично.

Если бы Инна выбирала время и место для свадьбы, это было бы ПРЯМО СЕЙЧАС. Невыразимо-грустная красота. Невинная и чистая, потому что самая первая.

С новыми шторами комната и впрямь преобразилась. Теперь она вовсе не казалась мрачной и угрюмой, в ней хотелось жить и любить. Странно, что в такой прекрасной квартире до сих пор никто не жил, кроме озлобленного недоверчивого старого кота.

Это неправильно. Любому дому нужны хозяин и хозяйка.

Хозяин есть – это кот. Он свято блюдёт свою территорию, обои и мебель когтями не дерёт, и вообще довольно неплохая и умная животина, когда не царапает ноги и не пытается тебя укусить. Значит, осталось дело лишь за хозяйкой.

Коты любят своих хозяев, это верно. Посторонние для них – это опасные враги, от которых нужно любой ценой защищать свою территорию. Инна была уверена на все сто, что если бы именно она была хозяйкой Мэйсона, этот агрессивный комок пуха, её любил. Сильно любил. Так любил, как может любить только животное: искренне и без рассуждений, плохой ты для всех или хороший, богатый или бедный, популярный или непопулярный. Мой, и всё. Остальное не обсуждается.

Инна прошла на кухню и, пошуршав в навесном шкафчике, усмехнулась, обнаружив на полочке совершенно неожиданное – пачку чая жёлтого цвета со слоном на упаковке. Ту самую пачку, с которой хорошо знаком каждый житель постсоветского пространства. Индийский чай, первый сорт.

Надо же, какая древность. О, а вон и пакетный ароматический чай «Пиквик». Рядом с ним – кофе «Бру». Пакетики с «Юппи». А это что? «Куку Руку»? С ума сойти… Сколько же это БОГАТСТВО здесь лежит?

Немного посомневавшись, Инна заварила чай «со слоном» и ожидаемо скривилась: терпкий запах жуткого «веника» сильно ударил в ноздри, и хорошо знакомые на вид толстые палки дешёвого некачественного чая моментально всплыли в чашке.

Нет, вряд ли это легендарный первый сорт. Какая-то ошибка.

Ладно, не страшно.

Это просто вечер ностальгии.

Инна посидит на балконе, посмотрит на цветущую черёмуху, попьёт ужасный чай, потом поменяет лоток у кота, и Добби свободен. Можно идти домой.

ГЛАВА 3. Смена музыкальных предпочтений и прочие вопросы ностальгии

Взгляд Инны невольно упал на старенький кассетный магнитофон. Интересно, он ещё работает? Женщина торопливо вставила вилку от техники в сеть, нажала на кнопку, и из колонок чуть хрипловато раздалось до боли знакомо-залихватское: «Фаина, Фаина, Файна-Фаина, фай, на-на»…

Инна ухмыльнулась: да, было же времечко. Эта песня в начале 90-х считалась дико модной. В некоторых регионах клип и запись выступлений даже запрещали к показу как чрезмерно эротичные, но молодёжь всё равно тайком её на видеокассетах смотрела. Не было там по нынешним меркам никакой особой эротики, так, ерунда, но тогда это вызывало у чопорной публики бурю возмущения.

О времена, о нравы.

Исполнители собирали целые стадионы и даже при этом сами не пели.

Иногда, собственно говоря, выступали с танцами и вовсе не они, а их дублёры, которых были десятки. Поскольку люди слабо представляли, как на самом деле выглядит тот или иной исполнитель вблизи, это с лёгкостью покатывало, ведь фонограмма была узнаваема.

Нет, такое больше не повторится.

Алина не была исключением и, конечно, как и всякая девочка, родившаяся в 80-х, любила красивых мальчиков из популярной в 90-х группы «На-На». Сильно любила. До умопомрачения. Так, как нынешним фанаткам кей-попа ни в жизнь не объяснишь. Желание увидеть хоть разок сладкоголосых красавчиков было нестерпимым, и Инна не могла Алину за это осуждать.

Тем сильнее было Иннино удивление, когда в один из дней она обнаружила в Алинином ящике вместо привычных Апиной, Лазаревой, Варум, «На-На» и прочих популярных кассетных исполнителей начала 90-х тяжёлый рок.

– Алин, а что происходит? – не поняла тогда Инна. – Куда ты «Кар-Мен» переложила, не понимаю?

– Выкинула, – буркнула подружка.

– А Варум? Ты же так любила её песню про городок.

– Тоже выкинула. Весь ящик с кассетами выкинула. Теперь новое, вернее, старое слушать буду.

– Уважаю выбор, ибо у самой такое же на полочке лежит, но тебе не кажется, что смена вкусов произошла как-то подозрительно резко?

– Мои одноклассники сказали, что рок – это модно. Трушно. Попса – отстой. Я не отстой, и хочу быть в теме, – сердито пробурчала подруга.

Инна внимательно посмотрела на Алину:

– А тебе не кажется, что это глупо? Менять вкусовые привычки ради людей, с которыми ты через несколько лет разойдёшься и больше вряд ли встретишься?

– Тебе легко говорить.

– Нелегко. Мои одноклассники слушаю рэп. Рок, к примеру, они терпеть не могут, хотя к некоторым популярным исполнителям из жанра поп-музыки, тому же Титомиру, относятся с огромным пиететом.

– Ой, заткнись. Теперь я слушаю хард-рок. Хочу быть как все.

– Ну-ну.

– Не «ну-ну», а прощай, «На-На».

Да-а-а… если бы не статусные одноклассники, чьё мнение Алина воспринимала как чёткое руководство к действию, то наверняка закадычная подружка спокойно слушала бы группу «На-На» вплоть до выпускного, а потом «Иванушек» и «Руки вверх» до окончания ВУЗа, и в ус себе не дула. Однако социум внёс коррективы, и вот пожалуйста: у нас псевдолюбитель тяжёлого рока и социальщины нарисовался.

Это на людях. Ага. А дома, когда никто из посторонних не слышит, по-прежнему в магнитофоне перед сном сладкие песни группы «На-На» про любовь и приятный баритон Владимира Политова.

Инна перенесла магнитофон в зал, включила кассету группы «На-На» погромче и вышла на балкон. То ли дурацкая черёмуха с её не менее дурацкими ароматами, то ли старые местами наивные песни наводили на горькие размышления о том, как по-глупому сложилась жизнь двух некогда дружных девочек из самого обычного двора. Одна живёт в Москве, а вторая на периферии. Обе не замужем, но по совершенно разным причинам. Некогда пухленькая Алина ожесточилась, остервенела, хоть со временем стала яркой и красивой женщиной с отличной фигурой. Инна, наоборот, постепенно растеряла былой лоск и набрала вес, но характер её ничуть не изменился. Даже наоборот, стал ещё мягче.

А всё могло бы быть иначе.

Вообще всё.

Как так получилось, что всё в одночасье пошло наперекосяк?

Люди в этом доме аж до начала нулевых жили дружно. Входных дверей отродясь не запирали. Собак выпускали погулять без хозяев и намордников, и питомцы самостоятельно возвращались домой, когда решали свои неотложные насущные дела. В гости можно было прийти без предупреждения к абсолютно любому соседу, и это не вызывало ничьей агрессии и непонимания: вот диван, вот чай, вот телевизор. Даже самые маленькие дети спокойно гуляли без присмотра во дворе, и никто за их жизнь не опасался: старшие дети из дома присмотрят, они всё равно на гитаре бренчат, сидя на лавочке. С улицы загнать детей дотемна было невозможно, а попить все бегали не домой или в ларёк, а к ближайшей колонке.

Невозможная по нынешним меркам картина.

Над белой цветущей черемуховой аллеей медленно и как-то торжественно плыл сладковатый аромат новой весны и не менее новых надежд, и внезапно Инна решилась: ну хорошо же тут! Зачем идти к сомнительному мужику домой? Обслуживать его дурацкие хотелки, выслушивать тупые оправдания, что и сегодня он подходящей работы не нашёл, и кормить его, кормить, кормить, как ненасытного поросёнка, а он ещё и морду кривить будет, мол, мяса маловато…

Может, эта неделю пустующая квартира – это щедрый дар откуда-то свыше. Почему бы не устроить себе законные каникулы?

Долго Инна не размышляла. Первым делом взяла на работе недельный отгул за свой счёт (всё равно классы не выпускные!), а потом уведомила сожителя, что её долгое время не будет дома.

Ну как уведомила? Мобильный телефон почему-то не ловил сеть, хоть формально и работал, и с зарядкой всё было более чем в порядке. Пришлось брать стационарный, который с лёгкостью дозвонился в секретариат школы, где работала Инна, а вот номер гражданского супруга раз за разом обозначал как несуществующий. Немного посомневавшись, Инна отправила смс, которое мгновенно дошло до адресата и даже отметилось, как прочитанное, но ленивый сожитель так ничего в ответ и не написал.

Что ж, молчание – знак согласия. Антоха сам себя наказал.

В конце концов, Инна имеет полное право хоть однажды побыть эгоисткой, пожив не для всех, а исключительно для самой себя.

***

Инна выключила мобильный и отправилась в ванную принимать душ. Обнаружив на подвесной полочке всё тот же набор мыльно-рыльных принадлежностей начала 2000-х, женщина с наслаждением принюхалась: да, несомненно, это был её самый любимый гель у Алины. Мама Инны покупала исключительно детское и хозяйственное мыло, а гели считала непременной глупостью и напрасным переводом денег.

Гель для душа – это была недостижимая мечта Инны много-много лет, пока она сама не стала взрослой и не начала зарабатывать. Но, к сожалению, именно в этот период любимый гель пропал из продаж, как это часто бывает. А у Алины до сих пор стоит. Странно, что за эти годы он не высох. Что ж там за консерванты такие-то мощные, а?

Гель не только вкусно пах ванилью, кокосом и карамелью, но и отлично пенился. Счастливая Инна размышляла, какой нежданный подарок подкинула ей судьба в виде закрытия конкретного гештальта: она и нужный гель. Вау. Оно того стоило.

Нет, Инна ни о чём не жалела. Вообще ни о чём. Правильно она поступила. Сколько раз та же Алинка поучала её, что бесплатно помогать никому нельзя, это глупость неимоверная. Вот Алина и заплатит за услуги полива цветов и кормёжки кота арендой жилья и гелем. Такова будет цена.

Что ж… ЗА ЦВЕТАМИ И КОТОМ ИННА ТЩАТЕЛЬНО ПРИСМОТРИТ, ДОРОГАЯ АЛИНА, ДАЖЕ НЕ СОМНЕВАЙСЯ. Даже лучше, чем ты этого заслуживаешь. Некогда загаженная и захламлённая квартира превратится в – муа! – конфету, а Инна получит желанное одиночество и независимость. Инна мысленно хочет вернуться в ту пору, когда деревья были большими, папа молодым, а мама ещё не научилась критиковать и не перестала улыбаться. Эта квартира позволит женщине всё пережить заново, подарив желанную ментальную перезагрузку.

Инна разложила диван, застелила его стареньким постельным бельём, улеглась спать и сомкнула веки. Мысленно женщина отметила про себя: не забыть купить моющие средства и губки. Лоток коту надо хорошо помыть, да и посуда валяется в ужасном состоянии явно не один и не два месяца. Это неприемлемо: уж больно красивый набор, с ним так нельзя.

Снова и снова перед глазами Инны появлялись близлежащая школа и стадион, общий дворик с обязательными скамеечками и турниками, слива под Инниным окном бывшей квартиры и сирень возле мусорок.

Эту неимоверно разросшуюся со временем сирень лично посадила в середине 80-х гиперактивная Иннина бабуля. Сирень, которую все соседи сначала осуждали как нечто неоправданно глупое и мещанское, затем возмущались, что густая листва закрывала обзор на дорогу, а после смерти Инниной бабушки торжествующе коллегиально срубили. Срубили, а потом рыдали навзрыд, потому что незабываемый шмон от гниющего мусора наполнял с тех самых пор каждую квартиру ежедневно, а вид на переполненные помойки удручал. Вот почему бабушка на самом деле посадила эти кусты.

Потом настал черёд высокой сливы. Видите ли, кому-то от неё было слишком темно. Однако выкорчеванное дерево открыло некогда приятно затемнённые окна, выставив на всеобщее обозрение квартиру, которую пришлось постоянно зашторивать плотными портьерами. И те же самые соседи, самолично рубившие сливу, уже через месяц рвали на себе волосы, потому что в их комнатах было с тех самых пор не просто светло, а неимоверно жарко и душно.

Ещё через год под корень извели ненавистные яблони во дворе, по которым любили лазить дети, и снова поднялся дружный вой: ни тебе бесплатной вкусной «Антоновки» осенью, ни тенька над лавками. Голый плац, на котором и сидеть-то не хочется, не говоря уже о том, чтобы гулять и играть. Ещё и с мусорок постоянно сильно шмонит. Ужас, а не двор.

А уж когда дорогие соседи под непонятным предлогом уничтожили бабушкину красивейшую и функциональную клумбу; клумбу, на которой росли не только цветы, но и клубника, и горошек для детей, во дворе стало так же гадко, как, наверное, гадко было Фродо в самом Мордоре.

Что ж… Зато теперь соседи могли спокойно парковать под окном машины.

Вот так в некогда дружный двор вместе с приходом личной четырехколёсной собственности пришли разруха, склоки и постоянное недовольство друг другом.

Грустно.

С этими мыслями Инна и уснула.

ГЛАВА 4. Новые старые знакомые

Жить в тихой и уютной квартире Инне пришлось по нраву, и даже кот в какой-то момент смирился со своей временной хозяйкой. Нет, он, конечно, по-прежнему шипел и агрессировал в сторону женщины, но хотя бы не царапался и не кусался.

Инна ежедневно наслаждалась с балкона видом шикарных цветущих деревьев и пила чай. В принципе, её всё устраивало, но лоток кошачий был вовсе не бесконечным, и хочешь, не хочешь, но его предстояло регулярно менять и мыть, а мусорное ведро опорожнять.

Инна вздохнула, накинула на плечи халат, некогда принадлежащий бабушке Алины, и отправилась выносить мусор, с грустью размышляя, что в её детстве мусор копился в ведре минимум три дня, но чаще – неделю. Сейчас такое же ведро собиралось за полдня, если не быстрее, из-за многочисленных пластиковых упаковок и пакетов всех мастей, а количество урн и контейнеров для мусора, тем не менее, ни в количестве, ни в размерах не увеличилось. Неудивительно, что мусорки уже через полчаса после отъезда мусоровоза уже стояли переполненными.

На лестничной площадке на пол-этажа выше прямо на полу сидел очкастый высокий паренёк лет двадцати, чистенький и очень аккуратный, и Инна невольно улыбнулась: он напомнил ей парня, живущего лет тридцать тому назад в этом районе. Кажется, через три или четыре дома, но это не точно. Тот юноша даже подростком был высоким, носил очки и… и… Вообще-то был очень ничего, когда вырос и окончательно сформировался.

По словам мамы, этот паренёк в раннем детстве перенёс какое-то серьёзное заболевание, долго ничего не слышал, поэтому постоянно носил забавные самодельные ватные наушники. Мама каждый раз в голос хохотала, вспоминая неуклюжего паренька в стрёмном пальтишке; паренька с огромными накладными ватными наушниками и в шапке-ушанке. Хохотала, а потом умилялась, потому что из пятилетнего некулёмки и недотымки, всеобщего посмешища, вырос очень красивый парень с невероятно притягательными зелёными глазами.

Инна слабо помнила и первую, и вторую ипостась того ушастика, но совсем не удивилась бы, что прямо сейчас на лестнице сидит его сын: возраст это вполне позволял.

Инна улыбнулась и поздоровалась с незнакомцем:

– Привет. Хорошая погода, верно? На улице так солнечно. Даже не верится, что сейчас не лето, а весна. Как дела?

Парень неверяще поглядел на женщину и довольно странно протянул:

– При-и-ивет. Ну… Дела неплохо, вроде. Погода на улице…

– Прекрасная. Солнце светит, – ещё шире улыбнулась женщина. – А ты тут на холодном бетоне сидишь.

– А. Да. Сижу. Солнце. Солнце – это такая большая жёлтая штука в небе. Когда на небе солнце, цветёт сирень и черёмуха. Солнце – это хорошо. Когда цветёт черёмуха и солнце, на улице очень тепло, и вероятность заболеть очень мала.

– Ну да, тепло.

– Хорошо, когда видишь солнце каждый день. Хорошо, когда вообще тебя видят и замечают. Редко такое случается.

Вид паренёк имел довольно странный и ужасно сконфуженный. Инна рассмеялась, помахала рукой на прощание и, размахивая пакетами с мусором, побежала по лестнице вниз. Навстречу ей поднимался ещё один парень и, судя по тому, что оба юноши сердечно обнялись и принялись что-то оживленно обсуждать, именно второго незнакомца ждал на площадке первый. Почему-то Инне показалось это важным, но она не могла самой себе объяснить, из-за чего она так решила.

Выкинув мусор и посетовав на наличие огромного количества наглых крыс, Инна, подпрыгивая, как самая обычная девчонка-подросток, принялась подниматься по лестнице на свой этаж. Открывая входную дверь в квартиру, женщина невольно обратила внимание на то, что парни до сих пор не ушли с лестничной площадки (второй кент вообще практически лежал на полу, будто это самая естественная вещь на свете). Увидев Инну, парень в очках снова замахал руками и заулыбался, обращая на себя внимание:

– Привет. Мы… Недавно с тобой знакомились. Даже… говорили.

– Привет, ага, – нахально добавил второй. – Знакомства – это приятно.

Вообще-то второй парень не очень понравился Инне. Как-то оценивающе он разглядывал её.

– Не поднимешься к нам на минутку?

– Пожалуй, нет.

– Поднимись, сделай милость, – чрезвычайно настойчиво попросил второй парень. – Поговорить бы.

– Не о чем мне с вами двумя разговаривать.

– Да не сказал бы. Это для всех нас чертовски важно. Подойди, а? Поднимись. Сама.

– Тебе надо, ты и спускайся. Мне и тут неплохо.

Инна с силой захлопнула дверь за собой, сердце её часто стучало. Гопник местный, что ли? Вот что он к ней привязался?

Чистая и уютная квартира Алины, умело приведённая в порядок, вновь принесла желанный покой и забвение. Парни не стали ломиться внутрь, трезвонить и скандалить, просто пошептались и вскоре куда-то ушли. Во всяком случае, в дверной «глазок» Инна их больше не видела.

Фу-у-у-ух, отлегло.

Зря Инна этих чудиков боялась.

Может, им правда что-то было нужно, а она им нагрубила ни с того ни с сего, испугавшись непонятно чего.

Нехорошо.

Утро, однако, напомнило то, о чём хотелось бы не вспоминать. Отдых отдыхом, но больницу никто не отменял. Отец, узнав где именно теперь обитает дочь, постоянно трезвонил на стационарный телефон Алины, требуя, чтобы к нему в больницу как можно скорее пришла жена и принесла нормальной еды.

– Ты не понимаешь, что ли? – возмущался мужчина. – Ты дура? Как я могу есть это свиное месиво, что тут готовят? Где моя жена, твоя мать?

– Пап, – робко попыталась вклиниться в визгливый монолог Инна, – не обижайся, но после полостной операции есть особые ограничения. Жирного нельзя, солёного нельзя. Мама то, что ты хочешь, никак не принесёт. Это строжайше запрещено.

– Ты мне дочь или кто?

– Дочь, – обречённо подтвердила Инна.

– Ну вот и принеси то, чего я хочу. Ты ж не дура, и прекрасно понимаешь, что мне надо. Хотя нет, ты как раз дура. Пусть мать твоя придёт.

– Пап, да я сама всё необходимое приготовлю и привезу. Я всё равно в отпуске.

– Нужна ты мне. Мать пусть придёт.

Инна со вздохом положила трубку. Вообще-то папа был воспитанным и интеллигентным человеком, но по непонятной причине, попав в больницу, люто начал истерить. Инна списывала всё на извечно мужское нежелание лечиться: болеть батя не любил, поэтому неудивительно, что систематическое отрицание реальных проблем со здоровьем привело к тому, что он в итоге оказался в областной больнице.

Инна сварила бульон, приготовила паровые котлеты и картофельное пюре, сложила всё в металлические судочки и отправилась в больницу. Честно говоря, Инна не любила хирургию, но выхода не было: мама чётко дала знать, что из-за неотложных дел она к мужу не придёт. К тому же была и другая причина.

– Иннуль, пойми меня правильно, – тихо, но жёстко сказала мать, – впредь я не стану выслушивать очередной бред мужа. Он тупо хочет, чтобы с ним сидели рядом, гладили по руке и успокаивали. Ему не еда нужна, а свободные уши. А у меня работа. Школа. Классы. Выпускные экзамены. Не вовремя твой отец болеть надумал, ой, не вовремя. Вот придёт домой после выписки, тогда я его и пожалею, и выслушаю, и вкусно накормлю. Но не раньше. Достал. Видит Бог, достал со своими капризами и чудачествами. То это не так, то эдак.

– Мам, – еле слышно произнесла Инна, – в прошлый раз отец меня матюками под общий гогот всех палат из стационара выгонял. Он хочет, чтобы ты, а не я к нему пришла. Он именно тебя ждёт.

– Говорю же, чудит. Обойдётся. Дашь ему котлет, и проваливай. Пусть орёт хоть до усрачки, эгоист чёртов.

Да-а-а… И некогда крепкая семья Инны рушилась буквально на глазах.

Но не из-за болезни отца, а из-за его систематического пьянства. Мама терпела мужа, но уже не любила. Бросить не могла, ведь столько лет они прожили вместе душа в душу. Развод заслуженной учительнице высшей категории, обладательнице награды «Отличник народного образования», казался жутким злом, потому что как может разойтись с мужем та, кто каждый день вещает в школе о важности семьи и взаимоподдержки, однако жить вместе с проблемным мужем она не хотела.

Может, поэтому Инна бессознательно так сильно опасалась выходить замуж? Каким бы ни был ярким старт, финал будет точно таким же? Муж-алкаш и вечное одиночество, которое никакими детьми-школьниками и многочисленными мероприятиями не заглушить?

ГЛАВА 5. Подарок

На лестничной площадке унылой тенью вновь слонялся очкарик, однако, увидев свою новую знакомую, сильно оживился и принялся здороваться, а потом повторно предложил подняться к нему наверх, чтобы поговорить.

Инна сухо отклонила сомнительное предложение и отправилась в больницу к больному отцу. На троллейбусной остановке её встретил второй парень с огромным букетом алых роз в руках. Настолько огромным, что он едва помещался в его руках.

Юноша утверждал, что цветы ему велел купить очкарик.

– Зачем? – с опаской уточнила Инна, разглядывая сумасшедше красивый букет.

В жизни Инна не видела ничего подобного. Невероятная роскошь.

– Ты моему другу очень понравилась, но он ужасно стеснительный и периодически тупит, поэтому я пообещал ему помочь построить вам двоим нормальный диалог на начальном этапе.

– Другу? Я думала, это твой брат. Вы чем-то похожи.

Светловолосый бурно запротестовал:

– Не, мы не братья. Мы вообще кардинально разные. Знаешь, это известная фишка: обычно дружат совершенно несовместимые личности. Ну там плохой и хороший, злой и добрый, стеснительный и нахальный. Вот мы относимся к последнему пункту. На букет, иди к моему подопечному, а то он скоро в обморок грохнется от излишнего волнения.

– А почему твой приятель сам букет не передал? Не думаю, что дело только в стеснительности.

– Ну он как бы не может уйти с лестничной площадки. Я могу, – широко улыбнулся парень.

Солнце красиво играло в его светлых прядках. Почему Инна тогда, в подъезде, решила, что этот юноша опасен? Нет, это вполне приличный малый. Мордашка очень добрая и… какая-то неуловимо-знакомая. Где ж она её видела-то? Возможно, это сын коллеги или чей-то племянник?

– В смысле не может уйти с лестничной площадки? Понимаю, я была бы юна и хороша собой, чтобы меня стесняться. Но зачем такому молоденькому парню понадобилась сорокалетняя тётка? Ему нужен репетитор? Меня кто-то порекомендовал? Тогда тем более не понимаю его опасений и переживаний. Я ж вроде не кусаюсь.

Инна, как ей показалось, наконец, поняла, что к чему. Парень в очках – её или мамин бывший ученик. Но тогда почему она его не помнит? Может, он не из тех классов, где Инна преподавала, но где замещала? Или это вообще первокурсник, который хочет подтянуть программу перед экзаменом?

Это объяснило бы цветы.

Букет – знак благодарности за учёбу и помощь к экзаменам. Инна, как и её мать, была безотказной дамой, и за дополнительную подготовку по своему предмету считала неправильным брать деньги у своих учеников, которых ОБЯЗАНА БЫЛА БЕСПЛАТНО ПОДГОТОВИТЬ К ВЫПУСКНОМУ ЭКЗАМЕНУ. В конце концов, хорошая оценка ученика – это показатель успешной работы педагога. Вот некоторые совестливые товарищи её букетами и благодарили.

– В смысле, сорокалетняя? – опешил юноша. – Нет, этого не может быть. Ты меня обманываешь

Инна скупо улыбнулась: грубый подкат, малец, но ей это отношение почему-то льстит. Приятно, когда тебе отвешивают комплименты приятные молодые люди, да ещё публично. Вон как люди на остановке завистливо на цветы глядят.

Женщина с наслаждением понюхала букет, осторожно потрогала лепестки и сказала:

– Вовсе нет. Зачем мне врать, скрывая свой возраст? Возраст – это не недостаток, а преимущество в виде огромного опыта прожитых лет. Отрицать очевидное глупо. Да, мне сорок, и я вовсе не юна. Молодиться, приукрашивая себя, и кокетничать не буду, потому что это нелепо, прости.

Парень задумчиво посмотрел на Инну:

– А может, это и к лучшему. Я про возраст. Во всяком случае, это многое объясняет. М-да… не так себе я это всё представлял. Но ты выглядишь… выглядишь фантастически. Просто как на тех фотографиях, где… Красивая ты, в общем. Очень красивая.

Парень неуверенно потоптался, а потом коротко хохотнул:

– А, я понял: ты просто посылаешь моего кореша в пешее эротическое. Это такой красивый отворот-поворот. Не, подруга: ври да не завирайся. Тебе никак не может быть сорокет.

– Почему?

– Ну типа вряд ли ты родишь, например. Рискнёшь рожать. Нет, не так. Захочешь рожать.

– А зачем мне хотеть в сорок рожать?

Разговор начинал пугать Инну.

– Нет, нет, нет… Не сорок, это не может быть сорок, просто не может! Я отказываюсь в это верить! Это… поздно! Слишком поздно!

Светловолосый сердито топнул ногой. Люди на остановке с опаской посмотрели на юношу и на всякий случай отошли подальше.

– Ты с катушек слетел? – нахмурилась Инна, пытливо поглядывая на толпу, которая явно дала понять, что помогать женщине в решении её проблем не станет.

– Не сорок, – как-то обречённо, растерянно и печально повторял и повторял парень. – Нет, нет, нет… Не может быть… Такой огромный риск… Это поздно! Чертовски поздно! И это НЕЧЕСТНО!

Инна долго не размышляла. Как бы ни был красив букет от незнакомца, но внезапно нарисовавшийся эйджизм испортил всё прекрасное начало диалога. Женщина в самой жёсткой форме вернула цветы парню, не забыв при этом ледяным тоном добавить:

– Вот и отдай эти розы той, которой НЕ СОРОК. ПОСЛЕ СОРОКА, по твоему мнению, женщине можно смело накрываться простынёй и ползти на кладбище. Такая особь женского пола никому не нужна. Я, видимо, не достойна цветов.

– Достойна! Многажды достойна! – бурно запротестовал парень. – И вообще, я не это имел в виду!

– А что ты имел в виду?

– Я просто не ожидал, что ты будешь настолько… гм… старая…

– Старая? Да пошёл ты, сопляк!

Инна довольно грубо и отнюдь не педагогично послала парня, запрыгнула в очень вовремя приехавший троллейбус и отправилась в областную больницу к отцу.

Каковым же было удивление женщины, когда на входе в хирургическое отделение ненавистный букет ей снова всучили какие-то медики. К букету прилагалась чёрно-красная нарядная коробка конфет с вишней в ликёре и открытка с извинением.

Когда Инна была юна, ей нравились эти конфеты. Да и кому бы они не понравились? Толстый качественный горький шоколад, жидкая сладкая ликёрная начинка и упругая вишенка, начинённая миндалём, казались самыми вкусными вещами на свете. Никаких тебе страшных «ЕЕЕ» и сомнительных консервантов, всё полностью натуральное, а потому долго не хранящееся. Откуда парни знали, что это именно то, по мнению женщины, перед чем невозможно устоять? Отказаться брать такой подарок сродни самоубийству. Где они раздобыли подобную редкость, если выпускающая эти конфеты небольшая региональная фабрика давным-давно разорилась, пав под натиском более крупных корпораций?

Ладно. Бате Инна букет передаст. Пусть в палате стоит, глаз пациентов радуя. А конфеты…

Ох… Нет, конфеты отцу нельзя, самой Инне в одиночку такое есть стыдно, но вот врачам в качестве благодарности отдать можно. Такие конфеты – отличный подарок к выписке.

ГЛАВА 6. Отец и больница

Отец приходу дочери вовсе не обрадовался. Мрачно посмотрев на цветы, конфеты и металлические судки с домашней едой, мужчина изрёк:

– Мать где?

Очень уж Инне хотелось в рифму ответить, но она сдержалась.

– Дела у мамы, – миролюбиво заметила Инна. – Ничего страшного, папуль, я ведь поесть тебе принесла, это главное. Медсестра всё проверила, это тебе не повредит. Складывай в пакет грязное бельё, я его дома постираю.

Инна принялась распаковывать судочки, размышляя, что лучше оставить на табурете у кровати, а что поставить в общий холодильник.

Палата удручала. И дело даже не в том, что её обитатели вид имели весьма скорбный, а в том, что давно Инна такой разрухи не видела. Огромная трещина на стене. Сильно облупившаяся побелка на потолке. Разбитое кем-то недавно окно, в котором стекло так и не поменяли. Убитые в хлам полы. Ржавые кровати с безобразно-растянутыми сетками вместо нормального матраса. Вот как на таких кроватях спать?

Более-менее весёлыми в этом аду вечной физической боли и непрекращающихся моральных страданий были только дедок под капельницей да Иннин отец. Остальные мужики на приход женщины не отреагировали, продолжая безучастно пялиться в некогда белый потолок, ныне покрытый некрасивыми бурыми разводами и плесенью, чей запах санитарки не смогли до конца уничтожить. Уборщицы, хоть и очень старались, однако хлорка плесень не брала. Сложный сомнительный аромат гнилья, плесени, воспалённой плохо очищенной медсёстрами плоти, незнакомых медикаментов, хлорки и мочи, скопившейся в больничных «утках» под кроватями, окутывал палату, вызывая смешанные чувства. Находиться тут совершенно не хотелось.

Инна прекрасно понимала злость и отчаяние отца: торчать тут ещё неделю ему вовсе не улыбалось.

– Это насмешка такая злая, да? – сердито ткнул пальцем в коробку конфет отец. – Не смешно. Этим даже не похмелиться.

– Это врачу.

– Ага. А мне, значит, ничего не надо. Надо, видимо, только этим хапугам в белых халатах. Я что просил принести?

– Лекарства. Сказал, что бинты, шприцы и… я не помню, как эти таблетки точно называются, но у меня записано… в общем, в отделении этого всего нет, врачи велели мне для тебя купить.

– А ещё?

– Поесть. Я принесла.

В качестве доказательства Инна потрясла перед лицом отца металлическими тёплыми судочками, вкусно пахнущими домашней едой.

– Инка, ты дурой-то не прикидывайся. Где «Пшеничная» и заказанная «Прима»?

– Врачи тебе запретили, – закатила глаза Инна. – Пап, ну что ты как маленький? Пей чай.

– ВРАЧИ ЗАПРЕТИЛИ? ВРАЧИ?!! ТЕ САМЫЕ ВРАЧИ, КОТОРЫЕ У МЕНЯ САЛФЕТКУ ВНУТРИ ЗАБЫЛИ, А ДЕНЕГ ЗА АНЕСТЕЗИЮ КАЧЕСТВЕННУЮ ВЫМОГАТЬ НЕ ЗАБЫЛИ? ОНИ МНЕ НИКТО! Живо принесла мне мой заказ! Всем мужикам их родственники жидкое лекарство для больной души принесли! Абсолютно всем! А я что, особенный? Почему с твоей стороны ко мне такое скотское отношение?

– Вы что, тут употребляете? – опешила Инна. – После операции?

– А это не твоё собачье дело, что мы в этой палате с мужиками делаем. Живо метнулась кабанчиком в магазин и купила, что мы все ждём. Ну? Ты ещё здесь? Бегом побежала в магаз, дура тупая нерасторопная! У нас у всех нутро крутит и горит, а ты, соплячка, даже не понимаешь, что это! Ты нам все ожидания многочасовые обломала!

– Сынок, не кричи, – еле слышно прошамкал дед, которые впервые за долгое время перестал улыбаться и что-то напевать себе под нос. – Голова и без тебя раскалывается. Ну нет так нет. Чайку напоследок попьём… Позови… медсестричку… лекарство в капельнице… пусть заберёт… может, другим нужнее, мне уже не надо. Тут почти целая бутылка…

Тон Инниного отца мгновенно поменялся:

– Э, родной, ты глаза-то не закатывай. В смысле «напоследок»?

– Сыночек, а всё я. Отмучился. Не помогает капельница-то. Перед глазами всё плывёт… Ща-ща-ща… А нет, точно, всё. Ну прощай, Вань, рад был познакомиться.

– Не-не-не, ты ещё поживёшь, Сергеич. Ты должен выжить всем назло! Ты Великую Отечественную героем прошёл, ты не можешь бесславно сдохнуть в луже собственной мочи и блевотины. Медсестра! Медсестра! Сергеичу плохо! Медсестра, тварь ты нерасторопная, живо сюда, ветерану плохо!!!

Папа настолько сильно суетился вокруг посеревшего деда, что Инна опешила: никогда она не видела такого, чтобы эгоистичный отец хоть вокруг кого-то так сильно хлопотал.

– Сергеич, – жалко скулил отец, – ты не можешь уйти. Ты ж нас всех после операции выхаживал лучше всяких санитарок. Успокаивал, колыбельные пел. Ты столько для пациентов из всех палат доброго сделал…

– Не поминай лихом, Вань. Отмучился я, – прошелестел старик.

Отец повернул к Инне зарёванное лицо и заорал:

– Просил же «Пшеничную» и «Приму»? Просил! Я не вывожу этот ежедневный кошмар! Смерть за смертью смертью погоняет! Какого хрена ты ещё тут? Живо всё нужное нам всем купила! Если ты сейчас мой заказ не принесёшь, я выпрыгну в окно и сам в магазин побегу. Ещё и жена, тупая тварь, не пришла! Вот что вы за люди-то такие…

Вокруг старика принялись хлопотать медсёстры и врачи.

Инна вздохнула: бате после очередной полостной операции ходить много нельзя. Зная характер отца, можно было уверенно прогнозировать, что через час-полтора он реально сиганет из окна ради желанного «облегчения». Инна выбрала из двух зол меньшее: проще купить то, что папа просит, чем потом его ещё и в травматологии навещать, он и так путешествует из отделения в отделение больше двух месяцев.

Областная больница была выстроена довольно бестолково. Инна небезосновательно предполагала, что изначально у этих множественных маленьких одинаковых строений, разбросанных там и сям посреди огороженного дощатым забором леса, было иное предназначение. Какое именно – теперь уже сложно сказать. Но факт есть факт: даже с частично отсутствующими указателями было сложно понять, отделение перед тобой, магазин, приёмная, хозяйственная постройка, лаборатория или что-то ещё, тем более что вывесок над дверями не было. Инна за эти месяцы неоднократно ошибалась, попадая не в хирургическое отделение, а в урологию или неврологию (однажды даже в морг), поэтому совсем не удивилась, обнаружив, что в результате глупого желания сократить путь, срезав наискосок, оказалась не в том отделении, где располагалась торговая палатка, а в ещё одном здании непонятного назначения.

По всему выходило так, что это бывшая реанимация, но почему-то в ней отсутствовал медперсонал, да и стендов со справочной информацией не было. Побродив по пустым слабо освещённым недавно мытым коридорам, Инна поняла, что окончательно заблудилась.

Очень странно. Здание вроде как заброшено и им не пользуются, но зачем тогда полы мыть? И зачем тут до сих пор аппараты и электричество работают? Неэкономно.

Пиканье непонятной техники из закрытых палат удручало, а полутьма пугала.

Прямо как начало стандартного фильма ужасов: главная героиня попала в странное здание, и сейчас начнётся кошмар. Мертвяки полезут, зомби там всякие…

Инну нервно передёрнуло.

Так. Отставить панику. Это не американский ужастик.

– Эй, – сложила руки рупором женщина, – меня кто-нибудь слышит? Тут есть кто живой? Может, сторож? Должен быть, полы до сих пор мокрые, а значит, их кто-то мыл! Помогите! Выведите меня отсюда! Я… Я не вижу выхода!

Будто специально, именно в этот момент лампочка над головой женщины тревожно моргнула и взорвалась. Перепуганная Инна закрыла голову руками, сгорбилась и нервно попятились назад, как сделал бы любой человек в такой ситуации. Это стало роковой ошибкой. Поскользнувшись, женщина смачно шлёпнулась задницей на пол и больно ударилась головой сначала о дверь одной из палат, невольно открыв её тем самым, а затем и о низкий кафельный порожек.

Лежать на мокром полу было неприятно и холодно, но Инна почему-то не спешила вставать, принявшись изучать новую для неё локацию.

Как ни удивительно, в открытой таким странным способом комнате было чуть светлее, чем в коридоре. Наверное, это было оттого, что в палате находилось огромное окно, пусть и зашторенное. Приятный запах соснового леса, гвоздик и смолы, доносящийся из форточки, перекрывал ароматы хлорки, какого-то гнилья и медикаментов.

Женщина встала с пола и с тревогой осмотрела свои дрожащие руки. Увиденное её не испугало, а обрадовало: ранка и ожог от горячего осколка взорвавшейся лампочки были очень маленькими. Так, царапинка и крохотный пузырик под кожей. Ничего страшного. Наверное, Инну больше напугал сам факт неожиданности: громкий «Бам!» над головой, резкая темнота, скользкий кафельный пол, перед глазами в доли секунд всё завертелось и закружилось…

Внезапно женщина охнула и схватилась за стену: голова…

Да, именно голова зверски заныла в области лба и затылка, а перед глазами всё поплыло. Вероятно, удар о дверь и низенький кафельный порожек таким образом дали о себе знать.

Почему-то прямо сейчас Инна видела верчение и кружение себя в зелёном сосново-еловом лесу с полным эффектом присутствия. Картинки лесной дороги, ёлок и каких-то трухлявых веток ежесекундно менялись, как в калейдоскопе.

Вот сосна, вот трухлявое дерево, вот что-то бурое, вот голубое небо и даже солнце… И вдруг снова – бам! – некогда целая картина увиденного красивого леса оказалась разбита на миллиарды осколков.

И, тем не менее, Инна не могла не отметить, что это почему-то знакомо. Лес, осколки стекла и острая боль в руке.

Инна закрыла глаза и мысленно принялась считать про себя: «Раз, два, три…» Примерно через пару минут дышать стало значительно легче, глупая паника отступила, и женщина, открыв глаза, улыбнулась.

А, теперь ясно, что за бред про лес она видела: прямо перед ней висела картина Шишкина «Утро в сосновом лесу» на стене. Под стеклом. Треснутым стеклом. Вероятно, Инна от испуга ударила картину рукой, и вот итог. Теперь с руки стекает кровь, и ей везде мерещится запах свежей крови и резаной плоти.

Так… Инне нужен бинт и какое-нибудь дезсредство: уж больно грязное стекло было у картины. Да и само помещение дико пыльное. В таких условиях легко какую-то внутрибольничную инфекцию подхватить.

Стоп.

А Инна тут не одна.

Тут… Кто-то ещё есть и дышит.

О боги, это что, действительно действующая реанимация в таком запущенном состоянии?!! Что за глупость?

А что это за мужчина лежит под целой кучей капельниц? Что за техника противно пикает? Что за металлическая каталка с непонятными острыми медицинскими инструментами находится рядом с кроватью? Контейнеры какие-то…

Инну обуял натуральный первобытный ужас. Почему-то это нейтральное тело под простынёй жутко напугало, хотя утыканный прозрачными трубочками мужчина явно не мог встать самостоятельно.

Он не мог.

А другие, которые проводили с ним сомнительные манипуляции, явно недалеко ушли. И что будет, когда Инну тут обнаружат, – вопрос, конечно, интересный: реанимация – не место для обычных пациентов. Риск внести одним своим присутствием инфекцию реанимированному слишком велик.

Если, конечно, это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПАЦИЕНТ, А НЕ…

Не…

Немудрено, что уже через секунду женщина, побросав все свои сумки и пакеты, рванула в коридор в поисках выхода из здания.

Прочь отсюда.

Нехорошее помещение.

Инне тут не место.

Какая разница, кто тут лежит и что с ним делают? Навыдумывала же, сама себя напугав.

Инна не врач, и не ей судить, что да как…

ГЛАВА 7. Магазин

Инна сама не понимала, как оказалась в магазине. Причём не в том маленьком киоске, который располагался на территории больницы, а в совершенно ином районе города.

«Я же не могла сорок минут ехать в автобусе и даже не знать, что именно делаю? – запоздало удивилась женщина. – Или могла? А, что-то подобное однажды в моей жизни уже было. Хорошо помню, как прощалась с однокурсниками после последнего семинара, на всякий случай завела механизм часов на руке, а потом очнулась от резкого звука гудящей машины и обнаружила себя стоящей на проезжей части у площади Ленина. Меня тогда чуть не сбила «Лада». Как же орал на меня её водитель… Сначала я решила, что сильно задумалась над решением домашнего задания и прошлась пешком, но потом посмотрела на часы на руке, и оказалось, что с момента разговора с однокурсниками прошло всего пару минут. Тогда я ошибочно подумала, что часы остановились, но городские часы на башне показывали то же самое время, что и мои наручные. Мистика какая-то».

Да, был в Инниной жизни однажды такой глупый инцидент. Сама не понимая, как, она действительно с ужасом обнаружила себя стоящей посреди оживлённой магистрали и искренне не понимала, как ей безопасно вернуться на тротуар.

Ну ладно, допустим, раньше, в студенчестве, у неё был вышеупомянутый странный провал в памяти. Предположим, Инна собиралась в библиотеку, поэтому и решила поехать на площадь Ленина после завершения лекций. Но как объяснить, пардон, разность двух минут? Должно же было быть минимум полчаса!!!

Невольно Инна перевела взгляд на свои наручные часики, которые всё это время бессознательно трогала, затем на часы мужчины в дурацкой шляпе, стоящего перед ней в очереди, и обомлела: история повторялась. Снова провал в памяти, снова злосчастная разница в две минуты, хотя ехать из областной больницы до районного магазина минимум полчаса… если на такси. Если на автобусе, то все полтора.

– Вы не подскажете, который сейчас час? – торопливо уточнила Инна у продавщицы.

Продавщица, безразмерная женщина с испорченными частыми покрасками в блонд дешёвыми красками волосами, мрачно процедила:

– Женщина, вы где-то видите тут надпись «Справочное бюро»?

– Нет.

– Ну и всё. Не мешайте работать. Вас много, а я одна. Буду всем на вопросы отвечать, до обеда не успею отпустить вам товар, а мне потом ещё ехать на базу.

Инна тихонько вздохнула: давненько она такого хамского тона от продавцов не слыхала.

Магазин был точной копией продавщицы: такой же грязный, неухоженный и во всех смыслах потрёпанный. Колоритная женщина в чрезмерно узких для неё леопардовых лосинах, как она сама только что сказала, «отпускала товар» со злобой и каким-то остервенением, то и дело поправляя кудрявую по-дурацки налаченную чёлку типа «Карлсон».

Инна невольно фыркнула: леопардовые лосины, поверх которых надета неприлично коротенькая джинсовая юбочка, свободная чёрная футболка с золотым принтом в виде тигра, ярко-синие тени на веках, ресницы с тоннами плохо вычесанной туши и перламутрово-фиолетовые губы – ну и модница. Почему именно такие безвкусные особи мнят себя королевами положения?

«Ксюш, Ксюш, Ксюша, юбочка из плюша»*, – старательно выводил голос молодой Апиной из магнитофона. Продавщица на секунду замерла, мечтательно улыбнулась своим мыслям и подобрела, глядя на протянутые через прилавок тощей грязной детской ручонкой деньги.

– Тёть Ксень, здрасьте. Мне как обычно, – пропищал мальчик лет шести, ставя на прилавок щербатый жёлтый бидон.

– Ща всё будет. Отцу привет.

– Ага. Он сказал, что сдачу можете забрать себе. Цветочков там прикупить или конфеток каких.

Продавщица фыркнула:

– Вот ещё. С нищебродов мзды не беру. И с академиков безденежных тоже, кои без зарплаты по полгода сидят.

В голосе жутко накрашенной тётки, однако, слышалось не порицание, а отчётливое кокетство. Уж очень ей нравилась мысль, что хоть кто-то ей решил подарить цветы, пусть и таким странным образом. «Она прямо как я, – невольно улыбнулась Инна. – Моей первой редакцией на букет было сначала непонимание, а потом радость. Любопытная параллель».

Продавщица не глядя пошарила рукой по полупустым полкам и швырнула на прилавок блок «Космоса». Насвистывая себе под нос, Ксения начала наливать в бидон явно разбавленное «Жигулевское».

Накрыв бидон крышкой, продавщица мягко сказала мальчику:

– Беги домой осторожно, шкет. Не пролей ни капли. Давай я тебе «Космос» в портфель своего сына положу. Всё в руках тащить несподручно. Потом портфель вернёшь, когда за хлебом батька пригонит. Или моему дурню во дворе сам передашь.

– Ага, спасибо, тёть Ксень, – громко шмыгнул носом мальчик, вытер соплю футболкой и, молодецки ухнув, принял бидон, собираясь его тащить на улицу.

Инна обомлела: охренеть поворотец, конечно. Три литра «Жигулёвского» пацану… И ведь никто не реагирует, все воспринимают происходящее, как должное! Ну ладно по-чудному разодетые и накрашенные подростки с хаерами на головах, но мужчина в шляпе-то что? Боится продавщицы, что ли? А бабушка с внуками? А пожилой мужчина с не менее пожилой дворняжкой на поводке? А женщина с эмалированными тазами в руках?

– Уважаемая, вы в своём уме? – решилась обратить внимание на очевидное Инна. – А вы, граждане, куда смотрите? Остановите ребёнка с бидоном! На ваших глазах закон нарушается!

– Какой закон? – искренне удивился мужчина в шляпе.

– Детям алкоголь и сигареты продавать запрещено.

Продавщица гулко захохотала:

– Это подросткам нельзя, и то, если я захочу, а в их случае Я ЗАХОЧУ. Зря в очереди, кстати, стоите, красавцы накрашенные, хаерами тряся. Металлисты недобитые. Вам не продам, ещё чего. Потом куролесить будете, на мотоциклах по району гонять. Не-не-не, где выход, знаете. Виталик – другое дело. Иди, мальчик, не слушай глупую тётю. Она напрасно тебя пугает.

– Ага, – снова громко шмыгнул носом мальчик и поплёлся с бидоном к выходу.

– Это вопиющее нарушение! – заметила Инна.

– А что не так? – облокотилась мощной грудью на прилавок продавщица. – Мальчик отцу покупает, а не себе. Был бы это лимонад или квас, я бы поняла твои опасения. Поверь, Виталя семейные деньги на себя не мотает.

Мужчина в шляпе жадно посмотрел на огромную грудь Ксении, облизнулся и подтвердил:

– Тут многие сопляки бегают за подобными товарами для дедов и отцов. Но смущает это только вас, милочка. Вы что, по себе судите?

– Я звоню в полицию, мне этот цирк надоел.

– В полицию? Может, сразу жандармам и лично Луи де Фюнесу, чё сразу мелочиться? Иностранка, что ль?

– А я сразу поняла, что иностранка, – прошамкала бабуля из очереди. – Одёжа дурацкая. Хранцуженка, небось, или американка. Сектантка, зуб даю. Или ещё кто подобный, я не разбираюсь.

– А, ясно, – пробурчала продавщица. – Иностранцам у нас и правда непривычно. Ездют и ездют, зачем только, непонятно. Сын рассказывал, что вчера америкосы у них в школе в актовом зале собрание устраивали. Все классы на эту встречу согнали. Чудно же: живые иностранцы, да не по-нашенски балакают. Про Бога под гитары песни пели, Библии раздавали да браслеты какие-то покаянные дарили. Сын вот два взял. Я один ношу, сын второй.

– Да тут много кто с такими браслетами ходит, – заметила женщина с тазами. – На халяву и уксус сладкий. Красиво, ярко.

– Отож. Чё брать будете, интернационал сектантский? – нелюбезным тоном спросила продавщица у Инны. – Тоже будешь впаривать брошюру и браслет? Имей в виду: браслет возьму, а брошюру нет, мне и свои старые книги девать некуда. Хотя от американских печений и конфет не откажусь. Есть у тебя такое с собой? Сумки-то полные… Давай, гуманитарная помощь такая помощь. Вкусно пожрать – этому мы завсегда рады. В прошлый раз вот манго угощали. Дурацкий плод. Невкусно. Но это не важно. Важно, что заграница.

– Я не сектантка, и ничего вам давать не буду. Скорее, наоборот. Две бутылки «Пшеничной» и пять пачек «Примы», пожалуйста.

– В натуре по себе судишь, интернационал, – мгновенно потеряла интерес к непонятной женщине Ксения. – Нажираться с утра, а ведь вроде интеллигентка. Без сдачи оплату гони, у меня размена нет.

– Вы карточки принимаете? Аппарата оплаты у кассы не вижу.

– Милка, ща не 90-й год, – язвительно произнесла Ксения. – Конечно, не принимаем мы карточки, можешь свои старые запасы на сахар и макароны себе в жопу засунуть. И ваучеры тоже. Нал и только нал.

– То есть и телефоном я не расплачусь.

– В натуре иностранка ку-ку, – покрутила пальцем у виска продавщица. – На хрена мне тут нужен второй телефон, скажи на милость? Бартером я не занимаюсь, это тебе с обменами на рынок. Деньги гони, да поживее.

Инна сокрушённо покачала головой, понимая, что объяснять очереди и продавцу что-либо бесполезно. Они уже все стопроцентно решили, что тут совсем тяжёлый случай. Инна достала кошелёк и обмерла, сопоставив очевидное. Деньги в кошельке стали последней каплей.

Инна – тетеря тупая: как можно было всё это время не обращать внимание, какими именно купюрами все покупатели расплачиваются? Что именно они и как именно покупают?

Потом женщина вспомнила, в какие халаты одеты были врачи, какие автомобили и автобусы ездили по дорогам. Пробок практически нет, а деревья высокие и густые. Улицы, которые раньше были узкими и тенистыми, давным-давно расширили для новой магистрали, спилив все деревья, а этот город…

Её юности и детства, получается так!

Даже во дворе Алининого дома песочница сделана Инниным отцом. Мужчина долго-предолго вырезал дома из брёвен резные фигурки в виде забавных зверюшек и богатырей, чтобы порадовать малышей. Те самые фигурки, которые вандалы сожгли ещё в десятых годах, поломав к тому же красивые качели-лодочки в соседнем дворе.

По телевизору показывают ОРТ, а не Первый канал.

Вот почему областная больница находится в таком запущенном состоянии, и медикаментов там нет! В 90-х именно так и было!!!

Мороз по коже.

Вернуться в прошлое на много-много лет назад! Как такое возможно?

Примечание.

«Ксюша» – дебютный хит Алёны Апиной, выпущенный в августе 1991 года.

Музыка – Виталий Окороков.

Слова – Алёна Апина и Юрий Дружков.

ГЛАВА 8. Прошлое

Инна уронила пачки «Примы» на замызганный пол, с ужасом посмотрела на весьма специфически одетую толпу, перевела взгляд на полупустые полки, на которых, кроме банок с морской капустой, соли и томатного сока, ничего не стояло, и ударилась в бега, потому что современными деньгами оплатить товары прошлого она была не в состоянии. Как бы граждане милицию не вызвали, решив, что Инна – шпион или кто похуже. Деньги-то у неё в кошельке по нынешним меркам странные.

Что за чертовщина тут происходит? Почему Инна внезапно оказалась в прошлом?

Женщина как полоумная бежала по улице, впервые за несколько дней замечая то, на что раньше не обращала внимания. Например, на телефонные будки. На подростков с кассетными магнитофонами в руках. На юнцов на мотоциклах, спокойно разъезжающих по дорогам без шлемов и прав. На отсутствие электросамокатчиков и служб доставки.

Внезапно страшная мысль поразила Инну, и женщина резко остановилась: а её отец-то давным-давно умер. С чего бы ему качать права и требовать привести МЁРТВУЮ ЖЕНУ??? Почему Инна всё это время разговаривала с человеком, которого ФИЗИЧЕСКИ МНОГО ЛЕТ УЖЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ??? Почему укладывала домашнюю еду не в пластиковые контейнеры, а бабушкины металлические судочки? Это возможно, только если Инна и впрямь каким-то чудом оказалась в прошлом. В том самом прошлом, когда родители ещё были относительно молоды и живы.

Едва Инна ненадолго закрыла глаза и бессознательно коснулась заводной головки часов, как снова переместилась в пространстве, однако в этот раз это её совершенно не удивило. Женщину интересовал один-единственный факт: прошлое это или… Или это она так сходит с ума, как долгое время и подозревала, а значит, ей нужна медицинская помощь.

– Прошлое, – неверяще ощупывала собственное лицо Инна. – Я действительно в прошлом. Кот Мэйсон – ЭТО ТОТ САМЫЙ КОТ МЭЙСОН. Самый первый Алинин кот, привезённый ею из Болгарии. МЭЙСОН НЕ КОПИЯ, А ОРИГИНАЛ. И я… я… С ума сойти… Это же я!

Зеркало Алининой ванной бесстрастно отражало перепуганную юную соплячку с коротенькими криво подстриженными волосами, выкрашенными в цыплячье-жёлтый цвет. Симпатичную соплячку, надо признать, которую даже уродская причёска и нелепые кривые стрелки на глазах испортить не могли, как не смогли сделать того же накинутая на плечи серо-голубая куртка-ветровка от спортивного костюма, дурацкая фиолетовая синтетическая рубашка с ажурным воротником и клетчатая короткая шерстяная юбка, перешитая под актуальную моду конца 90-х из старой маминой начала 70-х. Образ логично довершали белые «копыта», как мама скептически называла обувь на толстой подошве с не менее толстыми каблуками.

В юности Инна была очень даже ничего. Даже глупая мода с её трендами (вернее, свежий завоз на вещевой рынок купленного в Турции «челноками»!) этого не скрывал. Хорошо, хоть не зелёно-бурый свитер с оленями на Инне, а что-то более-менее воздушное, светлое и лёгкое. Безвкусно, конечно, по меркам нынешнего времени, но тогда именно такое и носили.

Женщина сопоставила некоторые неясные прежде факты и ахнула: вот почему светловолосый юноша так удивлялся, что ей сорок. Немудрено: зеркало показывает совершенно другое.

Значит, получается вот какая любопытная нелепица: по непонятным причинам женщина живёт в прошлом уже несколько дней, что объясняет, почему здесь не ловит сотовая связь, но почему в школе охотно ей отвечают на звонки, сделанные со стационарного телефона. Вероятно, Инну принимают за маму, которую зовут точно так же, как и её дочь.

Ого…

Ничего себе…

Новая жуткая мысль посетила женщину. Нет, не всё так однозначно и просто, как хотелось бы. Это ж кто так сильно подшаманил с её воспоминаниями, раз Инна спокойно отнеслась к новости, что все те, кто давно умерли, живее всех живых? Значит, получается, Инна переночевала в квартире Алины и почему-то перенеслась в далёкое личное прошлое, в котором она была убеждена, что ей ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНО ПОСЕТИТЬ БОЛЬНИЦУ, В КОТОРОЙ ЛЕЖИТ БОЛЬНОЙ ОТЕЦ ПОСЛЕ ОПЕРАЦИИ.

У кого бы спросить, что происходит?

Домой к матери Инне никак нельзя, потому что пока не понятно, женщина вселилась в собственное юное тело или где-то в городе бродит первая Инна из прошлого. Будет довольно жутко попасть домой, обнять маму, а потом увидеть саму себя, выходящую, к примеру, из ванной комнаты с полотенцем в руках.

Очень здорово, что Алина уехала в Москву, а квартиру побоялась сдавать. Вряд ли тут кто-то появится раньше начала июля. Насколько Инна помнила, эта квартира стабильно пустовала ещё с 1999 года, но были периоды и раньше, когда Алина жила в хате у очередного маминого хахаля вместе со своей родительницей. Тут находился по непонятным причинам лишь полудикий кот-скандалист, которого Инна по просьбам Алины и её семьи периодически кормила.

Женщина несколько приободрилась. Хорошо. Получается, никто из соседей не удивится тому, что Инна тут живёт. Она с раннего детства так делала, особенно когда батя находился в особо жёстком запое.

Консервов, круп и прочей еды в квартире тоже много. Полгода можно вообще не беспокоиться о том, чем питаться (спасибо Алининой бабушке, которая вечно запасала продукты впрок «на всякий случай, ибо в нашей стране случаи бывают разные»). Если до 2022 года Инне это казалось странным, то теперь желание тощей старушонки делать запасы консервов, спичек, свечей, соли, газовых баллонов и полной автономки было понятным и даже оправданным. Благодаря её извечному «пусть лежит на чёрный день» Инна могла жить, как у Христа за пазухой, вообще не выходя из квартиры месяцами, если бы не своевременный выброс накопившегося мусора и смена кошачьего лотка. На крайняк, можно вытащить со стеллажа том Маркса «Капитал», где Алинина бабушка хранила заначку, про которую все знали, включая соседей. Поразительная беспечность прошлого, невозможная в настоящем. Особенно в контексте того, что ключ от квартиры лежал под половичком… как и у всех, впрочем. А нет, сосед с первого этажа свой ключ вешал на куст чубушника, а бабка с четвёртого этажа клала на камешек у подъездной лавочки. Ещё один сосед хранил мелочёвку в ящике для газет, чтобы в квартиру с улицы лишний раз не заходить и жену не раздражать, если вдруг вечерком с корефанами захочется бахнуть пивка для рывка.

Ладно, жить можно.

Быстрых решений возможных финансовых проблем море.

А в общедомовом подвале, если что, мешки картошки, закрутки, компоты, лечо и… Да там годами можно жить, собственно. И там же была батина мастерская, а значит, даже семейные заначки. И деньги, и еда, и книги, и даже постельное бельё.

Во время было… Батя этот подвал обустроил так, что выходить из него не хотел. Настоящая мужская берлога.

Десятилетиями забытые воспоминания прошлого нахлынули мощной горячей волной. Инна удручённо почесала подбородок: интересная картина получается. А никак не связаны старые провалы в Инниной памяти о том, где она находилась в тот самый момент, когда вышла из вуза и очутилась на площади Ленина, и то, что она сама из настоящего сейчас вроде как в своём прошлом?

Нет, вероятно, Инна всё-таки присутствует тут как дубль самой себя, а не дух-подселенец. Значит, ей с собой встречаться нельзя. Инна фильмы фантастические смотрела и знала, что это в теории может спровоцировать мощный временной парадокс.

Делать хуже, чем есть, Инна вовсе не собиралась.

ГЛАВА 9. Попытки поиска истины

Женщина зажмурилась и снова попыталась вспомнить тот судьбоносный день, когда очутилась на площади Ленина посреди проезжей части.

Какой это был курс?

Первый?

Второй?

Вроде бы первый. Чёрт, почему Инна не может точно вспомнить такую важную деталь? Не каждый день же такое с ней происходило! Почему она предпочла на долгие годы об этом забыть? Потому, что её отправили бы к психиатру, если бы она заткнулась о том, что переместилась во времени и пространстве на несколько минут?

Думай, Инна, думай! Вспоминай! Должны же быть какие-то зацепки! Просто-таки обязаны! Один расклад, если ты оказалась в прошлом случайно, попав в условную аномальную зону или что-то выпив и съев, как Алиса Льюиса Кэрролла, и совершенно иное, если это сделано кем-то специально. Например, чтобы что-то исправить. Что-то очень важное, на что Инна в юности не обращала внимания, но то, что будет иметь значение в её будущем. Но что?

Женщина ещё сильнее зажмурилась и принялась раз за разом проигрывать в голове ту самую картинку, которую до недавнего времени так сильно и страстно пыталась забыть.

Поздняя весна.

Май.

Выход из университета.

Вот Инна прощается с однокурсницами. Обнимается.

То, что однокурсницы обнимаются – это важно вообще для дальнейшего развития событий или нет?

Кто из однокурсниц с Инной говорил? Нет, это не вспоминается совершенно. Вероятно, кто-то из подруг или знакомых ближнего круга.

Что девушки обсуждают? Тема диалога тоже ускользает из памяти. Возможно, это большой список рекомендованной литературы, который студентки распределяют между собой, чтобы взять в библиотеке для чтения. Книг слишком много, тащить их тяжело, проще взять по 2–3, а потом на неделе поменяться.

Да, наверное, так и было. Студенты распределяли, кто что берёт. Свободных книжек для чтения мало, а желающих их КАК МОЖНО ДОЛЬШЕ ЧИТАТЬ СЛИШКОМ МНОГО.

Так, с этим понятно. Значит, Инна действительно собиралась в областную библиотеку на уровне идеи. Поэтому она и оказалась на площади Ленина: чем быстрее возьмёшь желанные книги, тем вероятнее, что подготовишься на «отлично». Интернетом в те годы пользовались лишь единицы: во-первых, далеко не все были в курсе, что такое вообще есть, а во-вторых, это было дорого, в то время как библиотека бесплатна.

Что ещё Инна помнит перед тем, как пропасть?

Кто-то за девушкой неотрывно наблюдает откуда-то сбоку, но непонятно, кто именно. Инна не хочет выяснять, кто: а вдруг это препод, он сейчас перехватит её краткий взгляд и заставит до позднего вечера помогать сортировать какие-нибудь учебные карточки или таскать журналы? Нет-нет-нет, нельзя давать знать, что ты что-то заметила. С Инной уже не раз и не два так было. Она не бесплатная рабочая сила для учителей.

Вот уличные ступеньки, ведущие вниз, к тенистому скверу.

Вот густые ивы у скамеек.

Тюльпаны и нарциссы на клумбах сквера университета и памятник.

За какой-то студенткой иняза приехал мажористый ухажёр на крутой тачке. Опять же, машину Инна почему-то слишком хорошо помнит: это чёрный BMW, но вот чей именно поклонник владеет крутой тачкой – не-а. А нужно это вспоминать или нет? Если нет, то почему эта картинка настолько сильно врезалась в память? Инна что, позавидовала более успешной девушке с престижного факультета? Мол, и факультет крутой, и родители богатые, так и поклонник не абы кто? Вероятно.

Так, значит, это неважное воспоминание. Банальная девичья зависть, острая и невыносимо-сильная.

Какие-то цветущие вкусно пахнущие веточки мелькают перед глазами. Кто-то несёт букет, прыгая со ступеньки на ступеньку.

Что же это за цветы? То ли белая сирень, то ли…

Черёмуха! Точно! Белая черёмуха!

Так, это нужно запомнить. Не может быть эта деталь случайной, уж слишком часто в последнее время везде фигурирует белая черёмуха с её убийственным ароматом.

Что было дальше?

Мажор встретил свою девушку. Машина тронулась. Тьфу ты, это же не важно, зачем помнить эту ерунду! Лучше визуализируй носителя черёмухи, это гораздо интереснее и значимее.

Так…

Это… это кто-то в джинсах.

Непонятно, девушка или парень. Чёрт бы побрал этот модный унисекс!

Он или она нёс/несла в универ букет черёмухи. Небольшой букет, но красивый.

Наверное, всё же парень. Безденежный студент, который хотел порадовать свою любимую девушку, но розы ему оказались не по карману, и он довольствовался тем, что есть.

Это воспоминание на контрасте, что ли? У студентки с иняза – метровые алые розы, качок и BMW, а у худенького нищеброда – тонкие гибкие веточки, и за душой ни гроша?

Похоже на то. Иннин взгляд невольно вычленил из толпы студентов два разных варианта и запомнил.

А что было дальше?

Потом девушку с ног до головы окутал невероятно стойкий аромат черёмухи, и Инна почувствовала сильный толчок в спину. Девушка начала было падать, но её кто-то схватил за шиворот, не позволяя сломать себе шею при падении с лестницы или под колёсами лихо разворачивающейся перед универом BMW. Затем Инна непроизвольно коснулась наручных часов и оказалась на многополосной дороге в совершенно иной части города, где её СНОВА чуть не сбила машина.

Случайность? Вряд ли.

Её могла сбить новенькая чёрная BMW? Нет, не подтасовывай факты, Инна. Это не так, и ты сама прекрасно это знаешь. Это была «Лада». «Лада» фиолетового цвета, старая и проржавевшая. Водитель вовремя затормозил. Да, он орал, как ненормальный, но реакция у мужика оказалась отменной, у девушки на теле ни царапинки.

Нет, Инна, ты что-то постоянно упускаешь. Было же что-то ещё.

Или КТО-ТО. Кто-то слишком хорошо знакомый или знакомая, в чьё присутствие совершенно не верилось, ибо это было абсурдно и невероятно.

Инна ахнула. Это что же, получается? Инна из прошлого ПАДАЛА С ЛЕСТНИЦЫ ПРЯМО ПОД КОЛЕСА BMW, сама себя же за шиворот поймала и на другую дорогу поставила? Это своё же присутствие юная Инна тогда чувствовала и на лестнице, и за спиной на дороге? А зачем она из будущего так жестоко с собой поступила в прошлом? Зачем спасла от падения с лестницы под колёса, но швырнула саму себя под колёса в совершенно ином месте? Не проще было бы поставить Инну сразу к дверям библиотеки?

Абсурд какой-то…

И всё же это стопроцентно ключевая точка. От неё ведётся отсчёт. Инна из прошлого и Инна из будущего столкнутся тут, на ступеньках университета, а потом на проезжей части. Это факт. Наверняка Инна из будущего не хочет саму себя убивать, но почему-то случайно получится потенциально опасная ситуация, из которой, тем не менее, юная Инна выйдет живой и здоровой. Вероятно, Инне из будущего это отлично известно.

Хм-м-м… А не может быть так, что там, у университета, с ней должно было произойти что-то плохое? Что-то, чего нынешняя Инна не знает просто потому, что её от этого спасла она же сама из будущего? Вероятно, Инну толкнули с лестницы намеренно, и должны были последовать ужасающие последствия, но девушка успешно их избежала магическим образом. Но тогда как Инна должна саму себя спасать прямо сейчас, в гораздо более ранний период, если она, пардон, не в курсе, как именно это делать, а главное, зачем?

Инну будто током прошибло: а что, если… Если её в прошлом куда-то намеренно изъяли до поры до времени? Спрятали именно потому, что знали: Инне из будущего нужно будет снова вернуться в прошлое, чтобы что-то исправить. Молодая версия будет мешать старой, конфликт неизбежен, поэтому Инна из будущего или тот, кто ей помогает, принял решение, грубо говоря, поставить юную версию Инны на паузу? Для Инны из прошлого пройдёт всего несколько минут или даже секунд, но для её взрослой версии дни и, возможно, месяцы.

В этом гениальном плане было одно «но»: Инна из настоящего не понимала, что именно ей надо делать. Кто-то там, в будущем, так сильно её СПАСАЛ, спешно стирая в прошлом опасные ветки возможных событий, что в настоящем она не знала, от кого и чего именно.

Ладно, не страшно. В любом случае надо сказать огромное спасибо этому неведомому ангелу-хранителю. Главное, что Инна не та наивная девочка начала 90-х. Не плакса и не нытик. Жизнь научила, спасибо. Разберётся. Если так посудить, это же настоящая мечта: мозги сорокалетней тётки в юном теле. Такая девушка тупить не станет, нет-нет, она слишком хорошо знает цену любым секундным радостям.

Так. Но даже одной умной и в целом разумной тётке тут никак не справиться. Нужны те, кто прекрасно ориентируется в реалиях, вероятно, конца 90-х, но это не точно. Это может быть и середина 90-х, и начало нулевых. Надо как-то выяснить, какое сегодня число, может, это будет первой мощной подсказкой. В теории это должны быть 2000 – 2001 годы. Поздняя весна, вероятнее всего, май.

Инна перевела взгляд на стопку газет и журналов в углу зала и расстроилась: «Комсомолка» 80-х и «Работница» 70-х. Нет, это не подсказка. Бабушка Алины такое с 60-х собирала, и когда в школе от внучки требовали обязательную норму по макулатуре, и Алинка с лёгкостью её давала. Запасы старых газет и журналов в этом доме были огромными, даже на Инну хватало. Плакаты на стенах тоже относились к разным годам 90-х.

Хотя нет, была одна слабая подсказка: Ди Каприо на плакате запечатлён на «Титанике», значит, этот период точно не раньше 1997 года.

Ого. Но в 1997 году Инне было, пардон, всего 15 лет. Это очень мало для того, чтобы производить какие-либо важные манипуляции. Было б хотя бы 17 или, скажем, 18…

Во попала-то. В школу вообще неохота. Ничего хорошего там не было. К тому же заново учить алгебру и геометрию Инне вовсе не улыбалось. Хотя… Погодите-ка… Раз цветёт черёмуха, это… это ведь… конец мая?

Инна заулыбалась, беря в руки небрежно засунутую между книг старую фотографию, на которой она была запечатлена сидящей на кровати у себя дома. Курьёзность снимка заключалась в том, что Инна в этот период болела, сильно болела, но по непонятной причине кто-то сфотографировал её, такую полузелёную и несчастную, на старый фотоаппарат «Полароид» в мае 1997 года. Инна слишком хорошо помнит этот мгновенный снимок с характерной белой рамочкой: уж больно недетский взгляд в кадре у неё получился. Мама всегда утверждала, что на этой фотокарточке прямо-таки усталая прожившая жизнь тётка сфотографирована, а не девочка-подросток. Красивая тётка, но всё же тётка. Тётка в зелёной кофте, которой ни у кого из знакомых не было.

Получается, так: если это действительно май 1997 года, то Инна прямо сейчас должна лежать у себя дома, задыхаясь от кашля, в гордом одиночестве, чтобы никого не заражать.

Непростой период. Температура под сорок. Жуткий кашель. Дикая головная боль. Подозрение на пневмонию.

Никогда в жизни женщина ни до, ни после настолько сильно не болела. Инна смутно помнила, что ей вызывали скорую, но от госпитализации она почему-то отказалась, и почти две недели постоянно спала, а в кратких перерывах между снами ужасалась, какие дикие видения она видит при высокой температуре. Например, про то, что белая балерина вылезает из рояля, заполненного розами, Крым – это снова Россия, что раскрашенная под хохлому ракета летит в космос…

Старые сны той поры она в деталях не вспомнит, ясное дело, хотя это было бы полезно (в них стопроцентно содержатся очередные подсказки!), но зато и мешать самой себе точно не будет.

Значит, предположение, что Инна из прошлого кем-то сознательно выведена из игры, не лишено смысла. Юная Инна заболела не просто так. Кто-то её заразил именно для того, чтобы Инна из будущего на две недели получила легальный карт-бланш на своё формальное отсутствие в городе. Именно поэтому она мало что помнит об этом периоде, включая и тот факт, когда и кем была сделана эта фотография, на которой присутствовали ещё минимум два человека, чьи фигуры были безжалостно отрезаны. Но самое жуткое, что на фотографии была проставлена дата: все снимки фотоаппарат обязательно датировал по умолчанию. Инна точно помнила, что оранжевая дата располагалась в углу фотки, однако сейчас она была отрезана вместе с изображениями неизвестных людей. Кто так поступил, а главное, зачем – непонятно, но Инна предполагала, что одна из фигур была Алина, насчёт второй – большие вопросы. Почему Алина? Только у неё был «Полароид», остальные друзья и одноклассники фотографировали на обычные плёночные «мыльницы». Точно! Так и было: Алина с мамой куда-то уезжали на две недели, и снова попросили присмотреть за котом, раз уж Инна всё равно дома.

НО ИННА НЕ ПОМНИТ, ЧТО ОНА В ЭТОТ ПЕРИОД ВЫХОДИЛА ИЗ ДОМА И КОРМИЛА КОТА.

КОТ НЕ ВЫГЛЯДЕЛ ОТОЩАВШИМ И НЕСЧАСТНЫМ ПОСЛЕ ДВУХ НЕДЕЛЬ ОТСУТСТВИЯ ХОЗЯЕВ, А СОВСЕМ НАОБОРОТ. ТОЛСТЫЙ, ГЛАДКИЙ, ЛЕНИВЫЙ ОТ СИСТЕМАТИЧЕСКОГО ОБЖОРСТВА. Это только через неделю котяра сбежит в неизвестном направлении, и Алина, плача, будет повсеместно расклеивать объявления о его пропаже, но до этого момента Мэйсон будет сидеть дома.

Вот оно что… Прекрасно. Значит, это сердобольная Инна из будущего так раскормила котика. Одной загадкой меньше.

Так… Кого бы попросить о помощи? Родня отпадает. Инне нельзя с ними встречаться.

Знакомые тоже. Не друзья они Инне вовсе, но об этом юная версия Инны узнает лишь после выпускного. Может, предупредить саму себя? Записочку оставить? Хотя нет, нельзя: это слишком многое поменяет в Инниной жизни в будущем. В том числе и выбор специальности.

Нужен кто-то нейтральный. Кто-то… Кто вроде и знаком, но, тем не менее… не близок. Но не оттолкнёт. Не оттолкнёт и захочет помочь потому, что… Потому….

Так…

Это что же получается?

Парочка друзей с лестничной площадки – какие-то Иннины ровесники времён 90-х, живущие по соседству. Вероятно, она их невольно запомнила в детстве или юности, поэтому женщина эти несколько дней и мучается, не понимая, откуда лица парней ей известны. Немудрено: столько воды с тех пор утекло… Для неё, для Инны, разумеется, но не для этих ребят. Они-то живут в своём времени и ещё не знают, что их ждёт через двадцать лет. Или знают?

Так… Как бы при таких исходных данных не попасть впросак.

Надо думать, надо рассуждать.

Второй шкет – это стопроцентно кто-то из жильцов соседних домов. Вероятно, дальних дворов или частного сектора. Второе даже вероятнее, потому что именно тот район и его обитателей Инна помнила хуже всего. Иное дело первый паренёк, который очкарик…

Нет, Инна ещё в первый день всё правильно поняла, но не могла поверить в слишком невероятное.

ГЛАВА 10. Снова очкарик

Инна нетерпеливо открыла входную дверь и побежала на лестничный пролёт вверх. Встав на ступеньку ниже напротив порозовевшего от смущения парня, она после некоторой заминки произнесла:

– Прости, я действительно не помню твоего имени и фамилии, но почему-то уверена, что мы с тобою знакомы. Ты живёшь в доме образцового содержания по улице… Нет, названия улицы тоже не вспомню. Твой… твой подъезд… Чёрт, и номер подъезда забыла. Так нелепо, да? Около твоего подъезда растут огромные кусты черёмухи, и это единственное, в чём я уверена. Лавочка, дом образцового содержания и черёмуха. И напротив – школа.

– Около моего подъезда действительно растёт черёмуха, – конфузливо произнёс очкарик. – И да, я живу в доме образцового содержания. Вернее, в восьмидесятых он считался таковым. Сейчас уже, ясное дело, не так.

– Этого не может быть. Я схожу с ума, выдавая желаемое за действительное… – схватилась за голову Инна. – Бред какой-то… Знакомые лица из прошлого. Человек, с которым я в юности так лично ни разу и не пообщалась, хотя неоднократно сталкивалась, стоит на лестничной клетке в доме моей подруги…

– Узнала, да? – ещё сильнее покраснел очкарик. – Наконец-то узнала и вспомнила! А ты… кажется… Хм… Зина? Нет, Лина. Или… Нина? Мира? Рита? Тина? Нет, погоди, может, и удастся вспомнить самому без подсказок. Я ДОЛЖЕН ВСПОМНИТЬ! ПРОСТО ОБЯЗАН! Мы вроде бы даже в один детский садик ходили, правда, в разное время. Я был… гм… постарше.

– Да. Всё так. У тебя были смешные самодельные ватные наушники. И круглые очки, в которых одно стекло было заклеено синей изолентой.

– А у тебя всегда была с собой кукла в жёлтом платье.

– Пока её кто-то из кабинки не украл.

– Мы потом ещё встречались на отчётном концерте во дворце детского и юношеского творчества, – обрадовался очкарик. – Когда учились в школе.

– Не помню, прости.

– Должна помнить. Обязана, – настойчиво произнёс юноша. – 1995 год. Май. Ты пела романс «Ночь светла» с группой девочек, а я танцевал. Тебе тогда было 13 лет. Ты сама мне так сказала.

– Под этот романс в ДДЮТ никогда не исполнялось вальсов, не выдумывай. Наша руководительница с бальной студией не договаривалась, хотя это было бы логично.

Очкарик негромко рассмеялся:

– Мы с парнями танцевали ковбойский танец под модный тогда трек Cotton-Eyed Joe шведской группы Rednex, а не вальс. Это был последний раз, когда я в принципе на сцене танцевал.

– Почему?

– Выпускной класс. Дальше не до танцев совсем было. Пришлось резко взрослеть.

Инна оживилась:

– Точно! Что-то такое я помню. За сценой была полутьма. И я… Я что-то такое ещё сказала высокому парню в ковбойской шляпе. Он стоял у рояля за кулисами…

– Это я был. Ко мне ты обращалась.

– Поначалу я тебя не узнала, но потом… Погоди, что ж я сказала-то? – задумалась Инна. – Точно помню, что ляпнула что-то, о чём сразу пожалела. Поэтому убежала в гримёрку, чтобы не позориться.

– Пожалела? – огорчился очкарик. – Ты… пожалела о сказанном?

– Это прозвучало с моей стороны как-то оскорбительно. Ощущение такое, – пояснила Инна.

– Ты сказала, цитирую: «Ну ты, блин, даёшь!»

– Точно! Поэтому и сбежала! – обрадовалась Инна. – Очень грубо, говорю же. Ляпнуть такое старшекласснику… Уму непостижимо!

– Вообще-то это была неоконченная похвала. Я тогда так это понял, поэтому второй танец плясал уже в сильном воодушевлении. Думал, надо же, кому-то эта нелепая джигитовка с лассо пришлась по душе.

– Я не видела, прости. Я и первый-то ваш танец фрагментами смотрела. Помню только, что там девчонки махали своими пышными юбками, громко визжали и затем делали «колесо». Мы после вас выступать были должны, но меня, главным образом, волновали мои колготки, а не чужие сомнительные ковбойские танцы.

– А что с колготками было не так?

– Да всё не так. Дорогие очень. Французские. Мамины. Не мой размер. Больше всего я боялась, что в процессе исполнения номера они с меня спадут.

– Поэтому ты в тот день была такая напряжённая? – догадался очкарик и понятливо заулыбался.

– Ну да.

– А я думал, что сделал что-то не так. Ненароком напугал. Долгие годы я мучился, в чём именно накосячил. Вроде бы в кои-то веки нашли общий язык.

– Прости, – повинилась Инна. – Я очень слабо помню тот день. В голове лишь экзистенциальный ужас от колготок, которые: а) могли упасть прямо на сцене из-за слабой резинки; б) могли порваться на видном месте, и мама бы мне голову за подобные финты оторвала. Колготки затмили всё. Я не помню, кто и что мне говорил, кто что танцевал. Я даже не помню, какую песню мы с девчонками пели, и если бы ты этого прямо сейчас не сказал…

– Зато я всё помню слишком хорошо, – снял с себя очки парень, а потом сделал то, чего Инна совершенно не ожидала.

НАКЛОНИЛСЯ, КРЕПКО ОБНЯЛ И ПОЦЕЛОВАЛ.

Рассерженная Инна со всей силы влепила парню сильнейшую пощёчину:

– Я в отношениях, нахал! Ты что себе позволяешь?

– Тут пока нет. Или вообще нет. Или… Короче, нет. Тут… Вечная свобода от всего и всех, – несколько угрюмо ответил парень, потирая покрасневшую скулу. – И это единственный плюс.

Инна замерла: в каком это смысле «тут пока нет»? Потом девушка проанализировала поцелуй и замерла: несостыковка налицо. Очкарик целовался не как робкий подросток конца 90-х или студент-первокурсник, а как зрелый мужик, хорошо понимающий, что к чему. Чувствовался многолетний опыт, которого у этого сопляка быть никак не могло.

Ага. Картина слегка проясняется, почему женщина оказалась тут именно в это время и в этом месте. Кое-кто неведомым образом её сюда втянул, чтобы…

Чтобы что?

А главное, зачем?

– Что происходит? – процедила Инна, поднимаясь с последней ступеньки лестницы на пролёт между этажами, чтобы влепить очкарику очередную оплеуху. – Кто ты? Где и зачем мы находимся? Во что ты меня втянул?

– Сложно объяснить, – пояснил откуда-то снизу второй парень, шагая на лестничную клетку с авоськой продуктов в руках. – Это дом общих воспоминаний. Мы так это поняли с Первым.

– С кем? – обернулась к светловолосому парню женщина.

– А тут имён ни у кого нет. Их редко кто из прибывших помнит. Только номера для удобства.

– Бред, – фыркнула женщина. – Хватит врать-то. Рассказывайте начистоту, что тут происходит.

– А мы и рассказываем. Не бред. Как тебя зовут? Помнишь?

– Конечно. Я…

Женщина обомлела: имя, данное ей матерью и отцом при рождении, НЕ ВСПОМИНАЛОСЬ. Фамилия и отчество тоже. Второй понятливо усмехнулся:

– Ага, ты добровольно встала на лестничную площадку МЕЖДУ ЭТАЖАМИ, и теперь, как и мы, застряла МЕЖДУ. ТЫ НИКТО И ЗВАТЬ НИКАК. Поздравляю, с этого момента у тебя нет имени. Мой приятель прибыл сюда первым, поэтому Первый. Я вторым, поэтому Второй. Ты будешь Третья.

– Вы пришли сюда, как и я, из иного времени? Из… будущего? Вернее, реального настоящего?

– В точку. Но насчёт реальности и нереальности я бы с тобой поспорил. У каждого из нас своя реальность и своё время.

– И вы… Взрослые? Не студенты и не школьники?

– Как ты понимаешь, давно не школьники, ага.

– Значит, мы действительно застряли в прошлом.

– Не угадала, – вздохнул Второй. – Даже близко не так.

– А как?

– Мы все видим друг друга так, как мысленно сами себя запомнили. Обычно это либо поздняя юность, либо район тридцатника, но возможны варианты. Короче, мы все типа это… Как бы помягче сказать…

– Застряли между жизнью и смертью, – подсказал Первый.

– Ага. Так что ты в пограничной зоне, Третья. С прибытием. Втроём нам будет и вправду веселее. Девушек у нас тут до твоего появления ни разу не было, поэтому пойми нашу радость.

– Вы врёте, – в отчаянии прошептала Третья. – Я не могла умереть. Как можно не знать, что ты взял и умер?

– А ты и не умерла, – утешил перепуганную женщину Второй. – Пока нет. Но в ближайшее время всё может поменяться.

– Зачем вы так жестоко мне врёте?

– Мы не врём. Мы много лет по местному времени пытаемся выкарабкаться отсюда. Уверен, что втроём у нас это непременно получится. Тройка – это отличное число для старта. Меня так… гм… учили.

Третья закрыла глаза, принявшись сопоставлять факты, и её затрясло.

Отчётный концерт. Май 1995 года. Ей, Третьей, тогда всего 13 лет.

Закон на розничную продажу алкоголя несовершеннолетним. 22 ноября 1995 года.

Одежда на людях конца 80-х.

Причёски и макияж то 70-х, то 80-х, то начала 2000-х.

А ещё… Песни.

Ладно, трек группы «Комбинация» про знаменитую плюшевую юбочку Ксюши, но, пардон, деньги! Деньги у Третьей в кошельке современные, и она ими расплачивалась в автобусе и троллейбусе. Если бы она реально ехала в троллейбусе образца условного 1993 года, то её деньги кондуктор бы просто не принял. Да и выглядела Третья не на свой 1993 год и даже не на 1995! Промежуток между 2000 или 2005 – вот это вероятнее.

Студенческие годы. Именно так. И именно в этот период умер отец, а никак не в 1995 или 1997 году.

Чёрт… Вот почему кот… как его звали-то… так сильно шипел, когда Третья находилась в квартире. Кот был реален, а она – нет.

Хах, одно радует: значит, коты реально видят и чуют потусторонние силы… Надо взять на заметку, возможно, это знание как-то пригодится. Кот её видел, и ему её присутствие не нравилось. А кому же понравится призрак на той территории, на которой живёшь?

– Значит, я умерла, – бесстрастно произнесла Третья, внезапно успокаиваясь.

– Не умерла. Пока нет, – поспешно произнёс Второй.

– Но что-то со мной произошло?

– Безусловно. Просто так сюда не попадают. Первый вот тут дольше всех живёт. Насколько я понял, он ещё в детстве впервые здесь очутился во время операции, освоился, поэтому во взрослом состоянии уже не паниковал, когда снова тут оказался, и даже помогал временщикам ориентироваться в этой локации в ожидании скорейшего возвращения в реальный мир.

Очкарик согласно кивнул головой:

– Я вообще был очень болезненным ребёнком. Да, я частенько тут бывал.

– А ты?

Второй нехорошо ухмыльнулся:

– А я обычно гостевал здесь короткими периодами, но в этот раз чё-то конкретно застрял. Я просто плохой. Не больной. На здоровье, спасибо родителям, не жалуюсь. Очень крепкий я малый.

– То есть ты… – догадалась Третья.

– Лучше молчи. И не надо меня осуждать, не зная, что да как.

– Я хотела сказать, ты не кажешься мне плохим. И я не собиралась тебя осуждать.

– Он не плохой, – заступился за друга Первый. – Просто его взяли на слабо, и вот итог. Если бы ему родители в детстве лучше объясняли, что к чему, он бы не попал в плохую компанию.

Третья устало присела на ступень:

– Не верю я в мифическую родительскую вину, прости. Вот не верю, и всё тут. Каждый вменяемый родитель искренне хочет своему чаду добра. Кроме того, у каждого человека есть свобода воли. Вот взять, к примеру, моего отца. Он родился в потомственной семье интеллигентов. Моя бабушка в нём, своём единственном позднем ребёнке, души не чаяла. Отца прекрасно воспитывали. Дали наилучшее образование из всех возможных. Устроили на престижную работу. У папы в своё время было абсолютно всё, включая молодую жену, которая аж на 15 лет была его моложе, и искренне любила его, такого НЕЮНОГО. Всё профукал. Абсолютно всё. Из-за одной-единственной пагубной привычки. Мама виновата в этом? Нет. Я? Тоже нет. Бабушка или коллеги? И снова мимо. Алкоголиков нельзя вылечить, если они сами этого делать не хотят. Так что не надо мне тут заливать про плохую компанию. У нас во дворе тоже была плохая компания, но уже к третьему классу я сама поняла, что вести себя так, как они, это не круто и не стильно. Это путь в никуда. Кстати, главарь этой шайки в свои 15 лет тоже это понял, когда ему учителя прямым текстом сказали: или ты исправляешься, либо пошёл прочь, 10 класс не для идиотов. Очень быстро поумнел, знаешь ли. Просто захотел поменяться и поменялся. А ты, видно, не хочешь, и ещё бравируешь этим. Глупо.

– Что делать будешь, Третья? – участливо произнёс Первый.

– Спать. Я устала, и мне нужна перезагрузка.

Второй и Первый тревожно переглянулись.

– Где именно ты собираешься спать?

– У себя.

– Милая, это опасно, – очень деликатно начал говорить Первый. – Лучше поднимись ко мне в квартиру.

– Ещё чего, – громко фыркнула Третья. – Это неприлично. К тому же вас двое, а я одна.

– Мы все бестелесные сущности. Формально нас даже не существует.

– Может, даже никогда в реальности не существовало.

– Пойдём к нам, – настойчиво повторил очкарик. – Пожалуйста… Поверь, мы не врём и хотим помочь…

– Первый, – осторожно тронул плечо друга Второй. – Не торопись. Все мы через это проходили. Принятие не бывает быстрым. Девушка сопротивляется. Силой не заставить.

– Я боюсь, что она навечно застрянет в той, нижней квартире с котом, превратившись в озлобленного призрака, и мы никогда не сможем с ней общаться. Это ужасно. Пойми меня, пожалуйста: я ведь почти уверовал во вселенскую справедливость! Нельзя ей в нижние комнаты! Совсем нельзя! Только в верхние! Это совершенно иной уровень!

– И тем не менее. Это её выбор. Подожди. Одна ночь ничего не решит.

– Как знать?

ГЛАВА 11. Микс воспоминаний

Утром Третья проснулась в благодушном настроении. Она – призрак, застрявший в квартире образца 1997 года: приснится же такое. Кот привычно жался в углу и сердито шипел, но женщина уже не обращала на странное поведение животного ни малейшего внимания, относясь к этому как к чему-то неизбежному. Наглая чёрно-белая морда всегда была агрессивной ко всем, кроме хозяев, насколько женщина себя помнила.

Третья приняла душ, включила кассетник с ностальгическими песнями начала 90-х и поставила чайник на плиту. Открыв шкафчик, женщина признала очевидное: «Пиквик» и чай со слоном закончились, а стало быть, надо идти в магазин. По непонятной причине Третьей плестись с утра пораньше в торговые ряды было лень, и попросить пару пакетиков чая у соседей взаймы показалось неплохим вариантом. Сама не понимая, зачем, Третья кинула в карман шорт кассету группы «На-На» и, весело подпрыгивая, стала подниматься на этаж выше в ту самую квартиру, которую ей так настойчиво рекомендовали посетить ещё вчера.

Дверь открыл Второй:

– Ты как? – очень осторожно поинтересовался парень. – Выспалась и на свежую голову приняла верное решение? Молодец, что всё же пришла. Так-то Первый прав: в нижних… м-м-м… комнатах… тебе точно делать нечего. Дурное место. Недаром Нулевой его сторожит.

– Доброе утро, – вежливо поздоровался Первый.

– Доброе. Ребят, я хотела попросить у вас пару пакетиков чая, если не жалко. Я днём всё верну, честное слово.

Второй странно фыркнул:

– Не жалко. Проходи в зал, сейчас поищу чай, кофе, какао, сахар, перец или что тебе ещё нужно как глупый предлог.

– Это не предлог. Я действительно хочу чая. Я ещё не завтракала.

– Ага, так я тебе и поверил. Однако… гм… если что… мы можем все вместе позавтракать, раз тебе это нужно. Я… приготовлю. Хотя нет… Первый, будь другом, поставь для нашей дорогой гостьи чайник и завари чай. Добро пожаловать в наше чисто мужское жилище.

Первый согласно кивнул и ушёл на кухню.

– Откажусь от вашего шикарного предложения. Просто дай мне немного чая, и я уйду.

Второй жалостью посмотрел на женщину:

– Третья… милая… Ты… как бы понимаешь, что мы все… Короче, души. Ну или сознание. Это с какой стороны поглядеть. Души в еде не нуждаются. Я ведь тебе объяснял. Мне казалось, мы поняли друг друга!

– Заткнись, чудик! – мгновенно разозлилась Третья. – Я могу поверить, что попала в прошлое, но что дом, как и я сама, нереальны, – нет. Значит, я просто классическая попаданка, как пишут в книгах. Сорокалетняя тётка в теле студентки – популярный троп.

– Третья, ты не троп. И ты не в прошлом.

– Даже слушать тебя не хочу. Когда ты прекратишь меня разыгрывать, тогда нормально и поговорим. Офигеть… это что у вас в зале вместо плазмы и LCD? До сих пор «Рубин»? – завизжала Третья и захлопала в ладоши, как ребёнок. – Фантастика!

– Ну да. А какой ты ещё телевизор могла тут увидеть? – недоумённо сморщил нос Второй. – Допотопный КВН-49, что ли? «Рубин» для своего времени –вполне актуальная модель.

Контраст внезапно меняемых настроений женщины поражал: ещё секунду назад она орала и злилась, а сейчас искренне радовалась. Второй мысленно выдохнул: прекрасно, что так. Жить бок о бок с сердитым призраком целую вечность – ну такое себе.

– Ну у нас, допустим, был чёрно-белый «Темп», – ликовала Третья. – Тыщу лет не видела «Рубин». Можно включить? Он вообще рабочий?

– Попробуй, – вздохнул Второй. – Рабочий… вероятно. Раз тебе это необходимо.

Не без некоторого труда Третья включила телевизор, а потом с явным знанием дела поправила маленькую антенну, без которой раньше не обходилась ни одна квартира советского и постсоветского пространства. На практически квадратном экране начинали своё приветствие «Махачкалинские бродяги» с фирменными песнями и экспрессивными плясками.

Ага, всё же Третья права. Судя по форме некогда популярных квнщиков, это 1997 год, а не 1995, как она поначалу предполагала. В 1995 году у махачкалинцев была совершенно иная форма. Полосатая. С пиджаками. А тут клетчатые серые жилетки.

Точно, это 1997 год. Вот и стилизованные цифры на заднике сцены.

– Офигеть. Сегодня уже воскресенье, что ли? – присела в мягкое кресло Третья, с восхищением рассматривая живую картинку в формате 3:4. – Или три часа дня понедельника?

– Почему?

– Повторы игры обычно были по понедельникам.

– Иногда по пятницам.

– Ты прав. Значит, сегодня пятница? – удивилась Третья. – Ого. Но мне казалось, что…

– Обычно у прибывших сюда вечный вечер пятницы.

– Почему?

– Два выходных впереди. Вот вспомни, когда ты сюда пришла, была…

– Пятница, – обречённо признала Третья, хлопая себя по лбу.

– А было хоть одно воскресенье?

– Суббота вроде была, но какая-то странно длинная-предлинная.

– Ну, значит, именно в этот промежуток ты и захотела остаться, посчитав это лучшим временем своей жизни. Не могу тебя осуждать. Вроде и выходные, но и впереди выходные. Поэтому суббота лучше, чем воскресенье, как вечер пятницы лучше субботы и воскресенья, вместе взятых.

– Тогда почему по телеку идёт КВН?

– Потому что у тебя чёткая ассоциация из детства: раз выходной, по телеку идёт КВН, и вся семья у экрана в полном сборе. Вероятно, твои родители смотрели все игры и ликовали, что наконец-то дождались очередного выпуска. Это единственная передача выходного дня, которая их искренне радовала.

– Всё так. Не стану спорить. Но ещё были «В мире животных» и «Клуб путешественников».

– К тому же обрати внимание ещё на одну нелепость. Ладно, предположим, в субботу по какой-то немыслимой причине решили пустить повтор КВН Высшей лиги.

– Допустим.

– Игра какого года?

– 1997.

– Тебе в 1997 году сколько лет?

– 14–15, примерно так.

– Ага. А теперь посмотри в зеркало. Тебе не пятнадцать, милая. Лет двадцать. Значит, это должен быть минимум 2002 год. Ладно, сделаем ещё одно допущение. Пусть этот повтор записи эфира транслировали по кабельному каналу. Такое же могло быть? Некоторые удачные игры и впрямь охотно повторяли спустя долгие годы.

– Допустим, – снова повторила Третья и улыбнулась. – Это вполне вероятно.

– Но ты сидишь с дисковым видеомагнитофоном под боком, которого у вас в городе в 1995 году быть никак не могло. В той самой одежде образца 1995 года, которую ты вряд ли бы ты выбрала, будучи студенткой. В обуви 1999 года. С причёской 1992 года. Но в маминой косметике конца 80-х – начала 90-х. Блестящей. Перламутровой. Лиловой. Кроме того, вряд ли бы в 1995 году Первый стал бы к тебе подкатывать с предложениями гипотетического первого свидания. Ты для 17-летнего парня – нескладная девочка-подросток, а не девушка-ровесница, за которой можно и нужно приударить.

– Это если он был в курсе, что я 13-летняя соплячка. Выглядела-то я как расцветшая 17–18 летняя барышня, – сняла фантик с найденной на столике ириски «Золотой ключик» Третья, а затем положила себе конфету в рот и принялась её жевать. – Не могу парня за это винить. В 80-х и 90-х многие старшеклассницы выглядели как взрослые тётеньки.

– Ага, вот почему ты яро отрицаешь очевидное и считаешь, что находишься в прошлом, а не застряла в подвешенном состоянии между жизнью и смертью.

Второй задумался. Поглядев на экран телевизора, он вдруг коротко хохотнул. Сев в соседнее кресло рядом с Третьей, он весёлым тоном сказал:

– Ну хорошо, давай посмотрим вместе старый добрый КВН. Не могу не отметить, что у тебя потрясающая память на детали. Всё выступление помнить в мельчайших подробностях – вау, я очень впечатлён.

– Я это выступление наизусть знаю, – недовольно буркнула Третья.

– Ты записывала игру на видеокассету?

– Конечно. Хороших и интересных передач для молодёжи в те годы было немного.

– Ладно. Подожду. Где-нибудь прокол всё же появится, и ты поймёшь, что я прав. Какая-нибудь досадная мелочь произойдёт. Ты не можешь посекундно помнить всю игру.

Ждать пришлось недолго. Как только дело дошло до оглашения результатов конкурса, экран ожидаемо помутнел.

– Не поняла, – нахмурилась Третья. – Что случилось? Сигнал пропал? Надо поправить антенну?

– Ты не помнишь оценок жюри, поэтому экран чист. Вероятно, картинка станет лучше к следующему выступлению, – пообещал парень.

Однако следующее выступление тоже было мутным. Более-менее понятным было то, что конкурсанты носят белые пиджаки.

– Что? Смею предположить, ты этот конкурс уже не помнишь? – усмехнулся Второй.

– Я его и не знаю. Я записывала на кассету выступления лишь одной конкретной команды. Зачем мне нужно сохранять то, что я пересматривать не стану, потому что мне это не интересно?

– Поэтому у тебя сейчас перед глазами белый шум. Теперь мне веришь?

– Верю, – с ужасом прошептала Третья, хватая Второго за руку. – Но мне страшно.

– А ты не бойся, – утешающе погладил женщину по тыльной стороне ладони Второй. – Мы все были на твоём месте. Эти чувства экзистенциального ужаса мне хорошо знакомы.

Внезапно картинка снова стала яркой, и Третья язвительно произнесла, с силой вырывая свою руку из цепких влажноватых пальцев Второго:

– Всё-таки ты мне наврал. Вот же эфир! И я этого выступления НЕ ПОМНЮ!

В голосе женщины явственно сквозило облегчение.

– Зато я помню, – сказал Первый, входя в зал с чашками чая, поставленными на поднос. – Это Летний кубок между ХАИ и «Бродягами». Я болел за ХАИ.

– А я за «Бродяг». И кто в итоге выиграл? Явно не ХАИ. Выкуси.

Первый помрачнел. Третий злорадно захохотал:

– С вами скучно не будет, я понял. Не передеритесь, кто из ваших любимчиков прошлого круче. А то я помню одну скандальную игру «Новых Армян» против «Транзита»… Сколько в своё время грязи было со стороны фанатов друг на друга вылито…

– О, так ты наш ровесник и в реальной жизни? – удивился Первый, передавая сначала Третьей чашку с чаем, а затем другу. – По твоей манере общаться я полагал, ты несколько… гм… младше…

– Мне папа рассказывал, – хохотал Второй. – Он на той легендарной игре лично присутствовал.

– Ага, – несколько растерянно согласилась Инна. – Папа. Значит, ты единственный, кому тут реально лет двадцать. Твоя внешность плюс-минус такая же.

– Именно, что плюс-минус. Очень много может быть погрешностей, а ещё больше намеренных улучшений.

– И что ж ты в себе улучшил?

– Я? Ничего. Да это и не важно. Важно, что мой занудный батя до 2011 года все игры методично записывал, а потом прекратил. Мол, КВН уже не торт. Батя именно так и шутил: «не торт». Нет, по его словам, вторых НГУ и «Детей лейтенанта Шмидта», понимаешь ли. Так за эти годы и не выросли. Шутки есть, а мыслей у выступающих нет.

– Понимаю твоего отца, он ёмко выдал ровно то, что я думаю. Звуки олдскульного согласного ворчания, – негромко сказала Третья, и все друзья по несчастью дружно заржали.

Отсмеявшись, Третья грустно сказала:

– Ну хоть в чём-то мы все с вами сходимся, что радует.

– И не говори, – осторожно отпил горячий чай из чашки Второй.

– Тогда я тем более не понимаю, откуда мы с тобой знакомы, Второй. Ладно, Первый. Он мой ровесник, да и территория проживания у нас одна. А ты сын какого-то нашего общего друга? Может, внук?

– Типа да.

– Но ты не скажешь, кого именно?

– А это так важно?

– Лицо знакомое. Меня это тревожит.

– Почему?

– Мне кажется, что оно постоянно неуловимо меняется. Разве это нормально?

– Для этой локации да. Ты меня не помнишь, Первый меня не помнит, я сам себя толком не знаю, и вот итог. Воспоминания зачастую субъективны, видишь ли. И в этом и заключается их коварство и сложность.

– Это как?

– Вот Первый тебя помнит с длинными светлыми волосами, а я нет. В моих воспоминаниях ты темноволосая и кудрявая. Ты помнишь Первого как очкарика, но я нет. Когда мы были с Первым знакомы, он сделал лазерную корректировку зрения, поэтому очки не носил. С этим и связаны все противоречия этого места.

– Значит, мы видим друг друга по-разному?

– Усреднённо. Но вообще возможны варианты. Сугубо ради понимания ситуации погляди в зеркало.

Второй протянул девушке небольшое круглое зеркало. Третья изучающе посмотрела на себя и с удивлением признала невозможное: ещё ранним утром у неё была короткая причёска жуткого жёлтого цвета, но сейчас волосы были светло-русыми, как в детстве, и довольно длинными.

– Я никогда не носила такую длину, – с грустью признала Третья, ставя на низкий столик между кресел уже ненужное зеркало. – Жаль. Мне очень идёт.

– Носила, – в один голос ответили парни.

Первый добавил:

– Начальная школа. Пятый класс.

– Седьмой, – согласился Второй. – Восьмой. Да, цвет был немного темнее, но…

– Ого, – почесала затылок Третья. – Точно. Это только в девятом классе я волосы обрезала, получается. Мне казалось, я всегда была максимум с каре.

– Типичная ошибка восприятия. Говорю же: каждый человек в отношении себя не объективен, и не его в том вина. Каждый из нас помнит исключительно то, что хочет помнить. Вот ты, к примеру, считаешь, что всю юность носила короткую стрижку исключительно потому, что есть фотографии, где у тебя запечатлена именно такая нелепая причёска.

– Меня сильно беспокоит, что вы скопировали в мой гипотетический портрет молодой девушки светлые волосы, которые были у меня лишь в детстве. Это как-то неправильно. Попахивает… извращениями. Вы что, видите во мне девочку? Но я-то не она, – с опаской произнесла Третья.

– Но ты тоже Первого запомнила с круглыми очками, как у Гарри Поттера, которые Первый, между прочим, с шестого класса не носил. Ему тут тоже биться в падучей? Или ты видишь в нём десятилетнего мальчика? Или вообще популярного британского актёра?

– Нет. Парня. Симпатичного взрослого парня лет двадцати. Ну максимум, двадцати пяти.

Первый густо покраснел:

– Симпатичного? Вот как…

– Тогда ты понимаешь, Третья, что все мы формируем портреты друг друга по отдельным штрихам, – усмехнулся Второй, глядя в розовое от смущения лицо друга. – По тому, что запомнили когда-то давно. Это как стереотипы. Паттерны. Этого давно в объективной реальности нет, но оно в нашей голове есть. Вот мы, к примеру, сидим в хрущёвке, оформленной по моде образца 1993 года, на нас одежда начала 2000-х, а…

– Не продолжай. Я тебя поняла. Мы просто скопировали сюда то, что либо когда-то сильно нравилось, либо заинтересовало своей нелепостью. Тут есть как самое лучшее, так и самое странное и даже страшное. То, что мы, возможно, хотели бы забыть, но у нас это не получилось.

– В точку.

В то же мгновение глаза у обоих парней поменялись, став более азиатскими и узкими. Третья сокрушённо покачала головой: в этом доме творилась чертовщина, что есть, то есть. Быстрая смена лиц и рас уже не удивляла.

ГЛАВА 12. Признание

Некоторое время Третья бессмысленно пялилась в мутный экран телевизора, а потом горько вздохнула и выключила ненужную технику.

– Правильно сделала. Время – это самый ценный ресурс. Невосполнимый. Юность нельзя вернуть, как бы сильно нам ни хотелось, – негромко заметил Второй, испытующе поглядывая то на женщину, то на приятеля. – Смотреть чужие выступления по телеку – это круто, но ещё круче, когда ты живёшь полной жизнью. Подчёркиваю: своей жизнью, а не торчишь в маленькой комнатке, прикованная к старым видеокассетам и странным воспоминаниям. За порогом бурлит реальная жизнь; жизнь, которая ежеминутно проходит мимо тебя, пока ты занимаешься чёрти чем, пялясь в равнодушный экран.

– Твоя правда, – ответила Третья.

– Возможно, вы потратили свои лучшие годы не на то, что стоило бы, и поэтому вы тут.

– Это… как наказание, – добавил Первый. – Я подозревал это.

– Ты так считаешь?

– Да. Жизнь пролетела мимо, и вы даже не успели оглянуться, чтобы понять, что вообще-то всё это время ЖИЛИ, – резко ответил Второй.

– Вернее, не жили, а функционировали, и то кое-как, – грустно признал очевидное Первый. – Работа, работа, долг и ответственность для других, но совсем ни минуты для самого себя.

– Как любил говаривать классик, человек рождён для счастья и для свободы, но никто из вас не был по-настоящему свободным и счастливым, – лениво потянулся Второй. – Разве не так?

– Ты прав, – угрюмо согласилась Третья. – Первый, судя по всему, много работал, ничего не видя, кроме работы.

– В работе я хотел забыться. Когда у тебя есть недостижимая мечта, работа – прекрасная возможность заглушить воспоминания.

– А меня просмотры старых фильмов и передач юности успокаивали. А что насчёт тебя, Второй? Ах, да… Прости. По тебе как раз вопросов нет.

– Вот поэтому мы тут. Мы одно нелепое общее воспоминание друг для друга. Больше похвалиться нам нечем, ибо по меркам вечности мы никто и звать никак. Даже не песчинка. Много меньше. Как мы с Первым недавно выяснили, рай и ад не для нас: нас там не ждут, потому что мы не святые и не грешники, если судить по нашему поведению. Мы зависли в безвременье, и до моего появления Первый искренне полагал, что из безвременья выхода нет. И всё же он есть, этот желанный выход. Это стопроцентно. Я ведь до недавнего времени как-то входил сюда и выходил, причём делал это регулярно.

– Это… жутко, – медленно произнесла Третья.

– Почему?

– Выходит, мы застряли между жизнью и смертью только потому, что случайно запомнили друг друга, и эти воспоминания оказались на удивление сильными и яркими. Иначе всё, финита ля комедия, мы бы ушли туда, откуда нет возврата. Возможно, воспоминания, особенно хорошие – это и есть ключ.

– Какой именно ключ? – несколько оживился Первый. – Ключ от вечно запертого для нас подъезда?

– Если мы поймём, почему наши воспоминания друг о друге были НАСТОЛЬКО яркими, что даже годы спустя не стёрлись из памяти, то сможем отсюда выйти, и начать жизнь заново, – пояснила Третья.

– О, вот как. Ну со мной-то всё проще простого. Никакого секрета тут нет. Ты мне очень нравилась. Я знал, что ты ходишь к подружке в гости в этот дом и периодически тусил на лестничной площадке, чтобы хоть изредка видеть тебя. Поэтому я тут и застрял. Лестничный пролёт между этажами в этом подъезде – это моё самое яркое воспоминание в жизни.

– Какая же грустная, должно быть, у тебя жизнь, если грязный подъезд – это желанное воспоминание. Ты мог бы хоть раз ко мне подойти, – задумчиво покачала головой Третья.

– Не мог. Ты была подростком, а я – совершеннолетний парень. Случись что мало-мальски подозрительное с точки зрения мнительных бабушек, вечно сплетничающих на скамеечках у подъезда, я бы сел на долгий срок с очень некрасивой статьёй.

– Ты мог найти меня после того, как мне исполнилось 18.

– Я три года оттарабанил в морфлоте на севере. Когда вернулся и ты, и твоя подруга переехали, а новые соседи не знали, куда. Потом универ в Питере. И где тебя искать, если я ни имени, ни фамилии твоей не знал? Только эту квартиру, в которой жила твоя подружка. Ты ведь даже не в местной школе училась, не у кого было спросить, где тебя можно искать. Ты исчезла, как тень в полдень, оставив о себе лишь сильное воспоминание однажды по трусости не сделанного.

– Жестоко. Однако могу тебя обрадовать.

– Чем именно? Что мы всё-таки пересеклись здесь, пусть и таким нелепым образом?

– Ты мне тоже нравился. Очень нравился. Иногда я позволяла себе после универа вернуться в старый район на час-другой и гулять по аллеям, мечтая, что однажды мы именно тут с тобой встретимся. Красивый взрослый парень. Высокий и стройный. Настоящая мечта. И я уже не нескладный подросток. У нас… гм… ну я так полагала в юности… могло бы всё получиться, если бы мы встретились на равных.

Первый покраснел, а затем промямлил:

– Ну… Я рад. Правда, я не очень понимаю тогда, почему мы оба помним Второго, а он нас.

– Возможно, мы оба неплохо общались с его родителями. Такое часто бывает. Я знаю свою подругу, но не знаю прочих её знакомых или коллег, а эти незнакомые мне лично люди никогда не сталкивались со мной как с подругой их подруги и коллеги, хотя в теории и слышали, что я существую.

– Досадно, – огорчился Первый. – Значит, мы постоянно кружили рядом, как намагниченные. Мы могли бы быть вместе, но из-за дурацкого непонимания, что люди вокруг знают гораздо больше, чем рассказывают, никого друг о друге не спрашивали.

– У тебя есть дети? – вдруг опомнилась Третья. – Я ведь учительница. Может, твоя жена… она… гм… ну… Ваши общие дети учились в одном из моих классов? Это многое бы объяснило.

– Нет, я не женат, – поспешно ответил Первый. – И детей у меня нет.

– Ясно. Может, племянники?

– У меня нет братьев и сестёр. А у тебя… гм… есть дети?

– Тоже нет. Не получалось, но я очень хотела. Это одна из причин, почему мои отношения ни с кем из нормальных мужчин толком не складывались. Не могу их за это винить: каждый хочет оставить свой след в истории, как может. Дети – это ведь наше продолжение и надежда на то, что вот у них-то стопроцентно получится всё то, что не смогли осуществить мы.

Первый стеснительно заулыбался:

– Грустно, наверное. В теории. Но мне вот… знаешь, в душе какое-то облегчение мгновенное, что ты… что у тебя…

– Аналогично.

– А чё вы меня не спросите, может, у меня есть дети, – хохотнул Второй. – Я так-то половозрелый малый. К тому же молодой да ранний.

– Ой, уймись, – досадливо отмахнулся Первый. – Где ты и где дети.

– Но делать-то детей – дело нехитрое, знаешь ли. Сунул, вынул…

– Заткнись.

– А, я понял. Я вам двоим романтику рушу. У вас тут ОСОБО ЧУВСТВИТЕЛЬНЫЙ МОМЕНТ. Вы ж только что фактически друг другу в любви признались. Ща уйду, воркуйте, великовозрастные голубки.

– Ничего ты не рушишь. Сиди.

Третья вздохнула и встала с кресла:

– Пойду я, наверное. Спасибо за чай и познавательный рассказ об этой реальности. Надо всё осознать и принять. Пока это плохо получается.

– Ты же чай не пила, только чашку в руках теребила, – удивился Первый. – Почему ты благодаришь нас за чай?

– Да что-то как-то… Не пахнет ваш чай ничем, – призналась Третья, принимаясь в коридоре обуваться. – Даже не вода. Надо бы сходить в магазин.

– Не хочу рушить твои надежды, но уйти отсюда ты уже вроде как не можешь, – закусил губу Первый.

– Это ещё почему? – удивлённо воззрилась на парня Третья, поворачивая ручку двери, выходящей в подъезд.

– Я ведь предупреждал, что мы жильцы одной общей территории. Есть… гм… некие сроки. Вот. Ты могла бы навсегда остаться в квартире своей подруги, но выбрала нас. Я рад. Потому что так у нас есть шанс выбраться. Причём сделать это одновременно.

– Во всяком случае, мы очень на это надеемся, – с воодушевлением сказал Второй. – Особенно я.

– А если бы я осталась в квартире Алины? – невольно содрогнулась Третья.

– Мы это уже объясняли. Ты бы превратилась в озлобленного одинокого призрака. Вернее, сначала ты была спокойной и тихой, потому что искренне считала бы, что жива, но потом, когда осознала, что умерла, а на твоей территории другие люди пытаются наладить быт, непременно стала бы мстить всем находящимся в квартире. Вероятно, новые жильцы рано или поздно вызвали бы священника или экстрасенса, чтобы тебя изгнать, и это озлобило бы тебя ещё больше, но прогнать не прогнало. Нельзя прогнать того, кто искренне не хочет уходить.

– Ужас какой.

ГЛАВА 13. Магическая КПЗ

Дверь жалобно скрипнула, но открылась, пусть и с некоторым трудом, и Третья торжествующе заулыбалась:

– Опять напугали, заразы. А говорили, что дверь не открывается.

– Не перевирай мои слова, – сказал Первый. – Дверь пусть туго, но открывается. А вот пересечь порог ты не сможешь. Во всяком случае, я частенько не могу. Приходится днями ждать чуда, поэтому до недавнего времени я предпочитал подъезд.

– Да ну? – лукаво усмехнулась женщина, без особых проблем перешагивая порог. – Видите? Вы внутри, я снаружи.

– Это ни о чём не говорит, – спокойно уверил Третью Первый. – Второй иногда и до магазина может добежать, а иногда и для него дверь в подъезд закрыта, но мы не понимаем, с чем это связано.

– Варианта три, – поправила ставшую внезапно пышной и налаченной чёлку Третья. – Первый. Я сплю, и мне снится жуткий детализированный сон. Однажды я проснусь и… хоть бы, хоть бы. Однако что-то мне подсказывает, что не всё так просто. Слишком уж детализированный и развёрнутый этот бесконечный сон. Я, знаете ли, не знаменитая бабочка, которая снится философу Чжуан-цзы. Ну или наоборот, это как посмотреть.

– Что насчёт второго варианта? – поощрил женщину продолжить рассуждение Второй.

– Мы все действительно встретились в доме, номера которого я почему-то не помню, а вы мне зачем-то постоянно врёте. А значит, я прошлом. Ну или в какой-то альтернативной ветке прошлого, где всё не так, что объясняет нахождение в квартирах предметов разных эпох, которых в 1997 году и даже 2000-ом быть никак не могло. В том числе и тех вещей, которые условно относятся к моему настоящему.

– А третий?

– Этот вариант поинтереснее. Допустим, мы действительно все втроём застряли в состоянии МЕЖДУ, как вы и утверждаете. Я бы могла предположить, что нас всех что-то насильственно здесь удерживает, и этот дом что-то типа банального зачарованного круга, но это не так.

– Почему? – удивился Первый.

– Тогда никто бы из нас не мог из круга выйти. Вспомните того же гоголевского «Вия» или любые сказки. Если маги или колдуны призывают условную нечисть в круг, нарисованный мелом или, как вариант, обсыпанный поваренной солью, нечисть не может выйти за пределы отведённой ей территории. Мы можем. Я постоянно, вы – время от времени. Несостыковка. Так быть не должно. Либо-либо. Можно было бы всё списать на то, что я, дескать, невероятно мощный маг, но это не так: самая обычная учительница. Не самая лучшая, к тому же. Типичный середнячок. Второй – тоже не ангел, а… в контексте этого мира, не важно. Важно, что не маг и не колдун, обладающий магическими силами.

– Согласен. Продолжай, – сделал допущение Первый.

– Я думаю, что дело не в особенном месте как таковом. Вопрос мысленно дозволенных рамок у каждого из нас явно имеет место быть. Судите сами. Ты попал сюда ПЕРВЫМ, и много лет воспринимаешь эту реальность как единственно возможную. Ты к ней привык. Для тебя границы физически ощутимы. Второй неоднократно упоминал, что бывал тут периодами, успешно входя и выходя. Значит, он не только в теории знает, что реальностей много, но и как-то перемещается между ними. Для него границы существуют, он их видит и осязает, но успешно игнорирует, вернее, до недавнего времени, игнорировал.

– Звучит бредово, – заметил Первый.

– Отнюдь. Я из вас троих самая юная по вашим меркам душа, и на меня правила этого места не действуют потому, что я не приняла эту реальность. Ну или какие-то критичные сроки не истекли.

– Какие, например?

– Я ж не всезнайка и не мощный эзотерик, а обычная училка, откуда мне знать? – с досадой проворчала женщина. – Это вы тут лучше меня должны ориентироваться. Однако я могу предполагать на основе однажды услышанного и прочитанного. Насколько я помню, души, отделённые от тела, имеют определённый срок пребывания на планете. Эту возможность предоставляют некие высшие сущности душам в качестве прощания с прошлой жизнью физического тела, с которым некогда и душа, и тело были едины. В разных религиях срок нахождения души в миру варьируется, но везде чётко говорится, что он есть.

– Это относится только к умершим. Мы не они, уверяю тебя.

– Видимо, не всё в плане правил нахождения душ в миру так однозначно. Есть ещё какие-то неучтённые людьми локации. Что-то типа чистилища или комнат предварительного содержания перед окончательным распределением на ПМЖ.

– Звучит довольно разумно, как ни странно. Ибо если после смерти душу действительно высшие судят, получается, где-то она должна до этого времени находиться. Да и само судилище явно не заочно проводится, – негромко согласился Второй. – И снова возникает вопрос места суда. Так где оно? Есть догадки?

– Хороший вопрос, – почесал затылок Первый. – Значит, у нас тут, пардон, какой-то аналог магической КПЗ.

– Или нет, – опровергла Третья. – Я всё же полагаю, что моя свобода перемещений связана с нежеланием мириться с вашей действительностью. Мысленно я всё ещё в своей реальности.

– Ты не живёшь по нормам и правилам дома общих воспоминаний, как и я, – с одобрением заметил Второй. – Круто. Да ты бунтарка. Вот уж не знал. Всегда такая ровная, спокойная… Прям образец для подражания.

– Ага, значит, ты не отрицаешь, что в реальном настоящем мы неоднократно пересекались? – с торжеством сказала Третья.

– Отрицаю. Рьяно отрицаю. Это не так.

– Почему?

– Реальностей миллиард, как и вариантов развития событий. Будущее нелинейно, равно как и настоящее. Каждое наше решение дробит реальность надвое, а то и больше. Так что впредь советую выражаться точнее.

– Почему больше, чем два? – удивилась Третья. – Если реальность делится в результате принятия каждого решения, то логично предположить, что вариантов может быть только два: да или нет.

– Неверно, – насмешливо опроверг Второй. – «Возможно», «да, но чуть позже», «поначалу нет, но потом я передумаю», «нет в значении да» и «да в значении нет». И это только самые распространённые варианты. Их гораздо больше, уж поверь мне.

– Ужас. Нет, погоди, это не может быть правдой. Мир в этом плане ужасно двоичен, в нём есть только нули и единицы. Я тебе докажу. Вот простой тест. Допустим, я сейчас подброшу монетку. Орёл или решка? Выбирай.

Третья достала из кармана невесть как завалявшиеся там пять рублей и приготовилась их кидать. Первый хохотнул:

– Я понял, к чему ты клонишь, Второй. Мы на теории вероятностей такое происходили. Эта монетка может упасть орлом, может решкой, а может встать на ребро, хотя в условиях задачи этого не сказано. Нам ведь организатором спора предлагается только два варианта решения. Однако ребро – это третий возможный вариант.

– Верно. Но их больше.

– Чушь, – фыркнула Третья, подкидывая монетку вверх. – Не будет никакого ребра. Смотрите сами.

В окно подъезда впорхнула сорока и на лету поймала блестящую денежку, не позволяя ей коснуться бетонного пола.

– Четыре варианта, – насмешливо произнёс Второй.

Сороку, летящую к своему гнезду, поймал птеродактиль.

– Пять вариантов, – усмехнулся Первый.

Птеродактиля сбила небольшая летающая тарелка, превратив при этом лазером монетку в металлическую каплю.

– Шесть, – подытожил Второй, ловя в свою руку остывшую каплю. – И, заметьте, господа спорщики, монета формально упала в мою ладонь, но никто из нас не сможет сказать, орёл это или решка. Даже не ребро. Так это и работает. Уверяю вас: если бы мы продолжили этот эксперимент, будущее монетки продолжило бы множиться.

Третья с удивлением рассматривала то, что когда-то было пятью рублями.

– Значит, мы с тобой не знакомы? – неуверенно сказала женщина.

– Опять неверно. Не суди так однобоко и линейно, милая. Мир не двоичная структура. Даже сейчас нас трое, а не двое, а может быть и гораздо больше. Уж мне поверь. К тому же я говорил, что хорошо знаком с вами двумя, – обезоруживающе улыбнулся Второй. – Ровно так, как и с другими обитателями этого дома.

– Почему?

– Ну, как вариант, я тот, кто невольно вас всех здесь и собрал. Вот ты предполагала, что вы могли быть знакомы посредством школы. Кроме школы и вуза есть куча иных бюджетных организаций, не менее значимых.

– Если убрать невозможную мифическую составляющую типа ангела смерти или надмирового судьи и оставить реальные варианты…

– Оставь. Рассуждай. Это любопытно. Люблю смотреть, как люди навроде тебя строят догадки, что да как, – облокотился на дверь Второй.

– Медик, что ли? – опешила Третья. – Кто ещё может…

– Думай, – продолжал улыбаться Второй. – Неплохое предположение. Мне нравится, когда ты рассуждаешь. Моя история не только в этом странном мирке, но и в реальности пишется буквально на глазах.

– А какой медик?

– А каким ты меня видишь?

– Реаниматолог? Это объяснило бы, что мы… Ну… Нас с Первым в этот момент кто-то же… откачивает, вероятно? Мы ведь между жизнью и смертью? – неуверенно предположила Третья. – Нет… ты не реаниматолог! По всем данным получается, что ты анестезиолог! Ого. Так ты крутой.

Второй настолько широко улыбался, что его улыбка казалась нереальной. Как у легендарного Чеширского кота. Это могло бы напугать, но почему-то не пугало.

На миг Третьей показалось, что у Второго не одно, а целых три лица, одно из которых дублировалось дважды, но потом невольный морок спал.

– Интересно. Анестезиолог, – заключил Второй. – Мне нравится. Ну пусть будет так. Крутой анестезиолог, ха-ха. Хотя, не скрою, до недавнего времени небезосновательно полагал, что в твоих глазах я существо, павшее ниже плинтуса. Самый безнадёжный из всех безнадёжных человек.

В глазах Второго на миг мелькнуло отчётливо мефистофельское начало.

– А ты точно не мой бывший ученик? – с подозрением произнесла женщина, с испугом отступая на несколько ступенек вниз. – Только они так любили говорить. На любой встрече выпускников речь того, кто чего-то в жизни добился, начиналась так: «Уважаемая Третья, я бездарь и лодырь, как вы всегда утверждали, но я теперь на коне, а вы – обычная претенциозная училка. Ха-ха, вы дно, а я власть имеющий». Второй, скажи, что это не то, о чём я думаю.

– Я не знаю, о чём ты думаешь, – продолжал странно улыбаться Второй.

– Ты специально загнал меня сюда, чтобы… отомстить? Точно! Так оно и есть! Только ты тут откровенно кайфуешь, зараза, в отличие от нас с Первым! Одного ты не учёл: я могу перемещаться! На меня логика этого пространства почему-то не действует!

Третья злорадно расхохоталась и со всех ног рванула на улицу.

ГЛАВА 14. Попытка побега

Бежать было легко, ничто женщине не мешало и не останавливало, чего она поначалу резонно опасалась.

Значит, план такой. Раз Второй – это явно злоупотребляющий своими полномочиями анестезиолог, а не условный мелкий бес, решивший поразвлечься с попавшими в его западню душами, то найти такого врача в больнице проще простого. А где больница, там и реанимация. А в реанимации лежит тело Третьей. Надо просто как-то войти в своё тело, вот и всё.

Да, звучит бредово, но есть шанс это в ближайшее время проверить. И надо действовать, а не прохлаждаться, чаи в сомнительной компании распивая.

Судя по всему, Третья так и не очнулась после удара головой о порожек и дверь в реанимации, а значит, её тело до сих пор валяется между коридором и больничной палатой. Вероятно, в реальном времени прошли доли секунд, в отличие от этого странного мира.

Хотя… погодите-ка… а как может работать анестезиологом двадцатилетний сопляк? Это очень ответственная работа, его бы к ней ни за что не допустили! Люди сначала должны получить высшее медицинское образование, а потом после вступительных экзаменов отучиться минимум два дополнительных года по специальности «Анестезиология-реаниматология», причём форма обучения – только очная.

Это что же получается? Второй ей наврал?!! Так ему не двадцать лет или он не врач? Вот что более вероятно?

Жуткий рёв разорвал тишину подъезда. Третья с ужасом смотрела, как на неё с первого этажа несётся с дубиной наперевес какое-то человекоподобное существо со шкурой волка на плечах. Помимо шкуры незнакомец был одет в грязно-бежевую домотканую тунику, украшенную множеством раковин и прочих непонятных подвесок, рваные кожаные штаны и высокие меховые сапоги. Подвески, ракушки и камешки грозно брякали, а раскрашенное красной охрой, углём и белой глиной лицо мужчины пугало, как пугал и непонятный головной убор, состоящий из криво сплетённых в виде сетки нитей, крупного бисера и ракушек.

Невыносимо-противный кошачий вой и шипение остановили опасного незнакомца. Ставший благодаря обильному питанию крупным чёрно-белый зверь, невесть как появившийся у ног Третьей, всем своим видом давал знать, что эта битва будет славной. Наконец-то коту дадут возможность проявить свои бойцовские качества.

Дикарь неуверенно потоптался по ступенькам, но потом снова рванул к женщине. Кот выпустил когти и изогнулся, готовясь к мощному прыжку. Возможно, даже последнему в своей жизни.

Курьёзное сражение между дикарём и маленьким воинственно настроенным котом остановила сущая нелепица. Над головой Третьей пролетели яблоко и банан, а затем – пачка овсяного печенья, и странная особь мужского пола, бренча всеми своими многочисленными подвесками, тут же бросилась поднимать продукты с пола. Это позволило Третьей ретироваться наверх, захватив с собой кота, которого женщина побоялась оставить наедине с опасным полуодетым дикарём.

Снова Третья встала перед сложным выбором: квартира Алины или…

В этот раз Третья сомневалась недолго. Обняв негромко урчащего кота, женщина пулей рванула на этаж выше. Захлопнув за собой дверь, Третья бессильно сползла по стене:

– Ужас какой.

– Это не ужас, а всего лишь Шестой, – с интересом принялся рассматривать упитанного кота Второй. – Кстати, если тебе интересно, он сегодня охрененно принарядился: не иначе, как ради тебя. Обычно Шестой выглядит менее пафосно. Странно, что ритуальный кремневый нож, бубен и флейту ради полного комплекта не прихватил.

– Фортануло так фортануло, – содрогнулась Третья, с ужасом вспоминая жутко раскрашенное лицо.

– И не говори.

Второй присел на корточки и почесал за ушком кота:

– Так вот ты какой, легендарный Нулевой. Слышать тебя слышал регулярно, но так близко ни разу не видел. Красивый. Шёрстка такая гладкая. Откормила ты кошака на славу, Третья. Аж лоснится.

– Мя, – равнодушно ответил кот и тут же принялся вылизываться, сев в характерную «хобу», хорошо знакомую каждому кошатнику.

– А почему кот Нулевой?

– Потому что он был тут задолго до всех нас. Он считает этот дом своей законной территорией и пришельцев, особенно агрессивно настроенных, не любит. В каком-то смысле он Изначальный жилец.

– Спасибо… Спасибо, что отвлёк раскрашенного монстра едой, – прошептала Третья.

– Всегда пожалуйста.

– Это из-за Шестого выйти отсюда нельзя?

– Вовсе нет. Он один из нас. Тоже тут застрял. Бедняга считает, что в данный момент бродит в странных пещерах. Он… как бы это сказать помягче… Кроманьонец. Ну или кто-то ещё более древний. Например, гейдельбергский человек или денисовец. Я в антропологии не силён, сорян. В любом случае, это неимоверно древнее существо, факт есть факт.

Третья замерла:

– Тогда почему он Шестой, а не Первый или не Нулевой?

– А у этого места нет логики. Тут время течёт иначе, чем ты полагаешь. Многие вещи сосуществуют одновременно и развиваются параллельно во всевозможных направлениях. Не факт, что в теории существующие здесь Десятый и, скажем, Сороковой родились позже всех нас. Это вполне могут быть те, кто пережил условную Троянскую войну и просто чуть-чуть заблудился в пути.

– Сороковой? Так нас тут минимум сорок?!! Час от часу не легче.

Видеть в доме условного питекантропа или агрессивного воина древности совершенно не хотелось.

– А сколько в «хрущёвке» квартир? – ответил вопросом на вопрос Второй.

– Сорок, – обалдело прошептала Третья. – Как же символично… Сорок дней душа блуждает по Земле, прощаясь со всем мирским. Сорок – это неимоверное важное число для многих религий и культов. Это период суровых испытаний, очищения и перехода к качественно новому состоянию.

– Видишь, как просто. Тут живёт минимум сорок семей. Шестой прибыл шестым по счёту, поэтому он Шестой, а не Первый. Вообще-то он мирный малый, просто давно один, а ты, к несчастью… Гм…

– Вполне годишься ему в жёны,– закончил мысль друга Первый. – Критерии «красивая – некрасивая», «глупая – умная», «болтливая – молчаливая» перед ним не стоят. Здоровая баба – это мне надо. Если бы не Второй, то Шестой оглушил бы тебя своей дубиной, а потом за волосы потащил бы к себе. Через полчаса ты бы очнулась в его фрагменте реальности. С пещерой, огнём и неощипанными утками. Подозреваю, как жене дикаря тебе бы пришлось несладко. Тебе сказочно повезло, что Шестой был голоден: в другой раз фишка с подкинутой едой могла бы и не сработать. Теперь Шестой будет тебя караулить у нашей двери, будь уверена. Он очень настойчивый и терпеливый. Имел несчастье убедиться лично. Впрочем, однажды, когда он чуть-чуть подостынет и проанализирует произошедшее с ним, Второй сможет ему аргументировано объяснить, что в жёны дикарю ты не годишься.

– Похоже, мы с котом тут застряли надолго, – резюмировала Третья. – В данный момент мне эта квартира кажется меньшей из зол.

– Всё так. Не хочу запугивать, но это ты ещё двух динозавров из подвала и саблезубого тигра с чердака не видела. У них, как ты понимаешь, тоже есть имена, вернее, порядковые номера.

– Почему эти звери тут оказались? – с опаской произнесла Третья, будто тигр и динозавры вот-вот выпрыгнут на неё из шкафа или ещё откуда.

– Вероятно, они, как и Шестой, когда-то жили на этой территории в незапамятные времена, – пояснил Второй. – Или в процессе перемещений за своей добычей должны погибнуть именно тут каждый в свою эпоху. Гипотетически это тоже возможно.

– Опять всё упирается в вопрос общей локации? – вопросительно изогнула бровь Третья. – Всё же зачарованная зона? Все, кто в неё попал, остаётся тут навек?

– Мы не можем сказать однозначно.

– Но это же важно. Надо понимать, как сюда попадают живые существа. Где вход, там и выход.

– Возможно. А возможно, и нет. Вероятность банального совпадения нельзя отрицать. На твоё счастье, у меня трёхкомнатная квартира, которую и звери, и человекоподобные существа почему-то в своих прогулках по исковерканной реальности игнорируют, – заметил Первый. – И мы с другом… гм… готовы выделить тебе одну комнату.

– Погоди, – опешила Третья. – Но твоя квартира расположена в совершенно ином доме. Как мы туда попадём, если выйти наружу, оказывается, не можем?

– Всё так. Выйти не можем. Но прямо сейчас мы находимся в квартире в доме образцового содержания. Пойми, это же не реальная многоэтажка, а локация общих воспоминаний. Это наша данность, с которой приходится мириться. Тут, в подъезде и на улице, бывает странно и даже опасно: иногда по лестнице бродят доисторические животные, куда-то спешат гусляры, бояре и древние воины всех мастей, а за окном тарахтят небольшие летающие тарелки из вероятного будущего. Животные воют по ночам и ломают стены, а от летающих тарелок и дронов мерзко несёт соляркой, но в целом тут классно. Это интересный опыт общей реальности из всего прочитанного и увиденного, помноженный на личные воспоминания, надежды и страхи. Привыкай.

– Тут грязно, а не классно, – с осуждением в голосе произнесла Третья, начиная более внимательно рассматривать квартиру Первого. – Не хочу к такому привыкать. Вещи везде разбросаны. Неуютно.

– Да? – искренне удивился Второй. – А мы не замечали.

– Мужики никогда мусора не замечают. Ни носков разбросанных, ни грязной посуды.

– Возможно, ты права. В любом случае, раз ты наша полноценная новая жилица, то можешь обустраивать это пространство под свой вкус. Мы мешать не станем, даю слово, – пообещал Первый.

– Мя! – агрессивно напомнил о себе Нулевой.

– И тебе мешать не будем, дорогой кот, – поспешно уверил сердитое животное Второй. – Тебе мы тоже очень рады.

– Ни-а-а-а-а-у-у!!!

– Да, сытно покормим, даже не сомневайся. Шестой недавно утку где-то поймал. Я слышу, как наш первобытный друг торжествующе рычит.

– Уррр… Ня-а-а-а!!!

– И подушечку на подоконнике выделим. Чтобы на птичек можно было смотреть. Можешь, кстати, вечерами дроны и летающие тарелки от окон гонять. Достали подглядывать.

Жуткий грохот раздался откуда-то сверху, и Третья нервно вздрогнула, с ужасом глядя на потолок, с которого посыпалась побелка:

– Это ещё что за напасть?

– Не пугайся ты так всякой ерунды, – широко улыбнулся Второй. – Это всего лишь парочка футболистов на крыше развлекается. Тренировка у них по графику, все дела. Жизнь, смерть, магия, не магия – плевать. Футбол – их всё.

– На крыше? Ау, логика!

– Тут нет логики, – угрюмо сказал Первый. – Нет и не было никогда. Футболисты ЦСКА тренируются на крыше, динозавры живут в подвале и даже отложили там яйца, опричники из 14 квартиры про «Авдотью Рязаночку» после ужина распевают, а боярин из 17 ровно в полночь орёт «Брить или не брить, вот в чём вопрос», а потом бегает по лестнице с бритвой наперевес. Вот боярина бы я как раз опасался, он совершенно дикий и невменяемый. А, и не вздумай при нём реформы Петра I обсуждать – звереет моментально.