Дом на Вишневой улице

Пролог

Говорят, у домов есть душа. Сотканная из воспоминаний, запахов, мечтаний, она незрима, но прекрасна, как аромат бабушкиных пирогов. Дом номер семнадцать по Вишневой улице стоит на краю пустыря. Заезжие таксисты долго кружат, прежде чем убедиться: нет никаких шестнадцати домов, только семнадцатый. Почему так произошло, не помнят даже старики. Возможно, в середине шестидесятых хотели застроить и пустырь, но он так и остался нетронутым. Дом возвышается над узкой улочкой, как усталый корабль, вернувшийся в бухту. И, если правда это, про душу в домах, то у семнадцатого она точно есть. Пишет дом свои летописи, правда, не на бумаге. Зарубками на дверных косяках, фотографиями на трюмо, надписями в подъезде. Дом надеется, что кто-нибудь их прочитает.

Летопись 1. Терри

1999 г.

– Тебя нашли не в капусте, это уж точно, – поговаривала тётка Лилия, – в помойке, вот где тебя нашли.

Всё это Терри слышал с малых лет: и про помойку, и что хороших детей не бросают, и про маму — падшую женщину. Казенная кровать, полотенце по выдаче, пронумерованная тумбочка: иногда мальчик думал, что и на нем стоит номер, просто его не видно. Терри и правда нашли возле помойки, завернутого в одеяльце. Двадцать четвертого января, в самые морозы — ещё бы немного, и замёрз. Назвали его по святцам. Что это, Терри точно не знал, да и воспитатели тоже: они открыли перекидной календарь, а там несколько имён святых, родившихся в этот день. С новыми сиротами всегда так делали. Если два имени выпадало, то и фамилию выбирали. Удобно. Двадцать четвёртое января был днём урожайным: Фёдор, Терентий и Михаил. Терентием назвали, а по фамилии Мишин. Терентий иногда думал — а наоборот нельзя было? Он хотел быть Фёдором Терентьевым. Или Михаилом, тоже хорошее имя. Но тётка Лилия решила так, а с ней никто не спорил.

Хорошо, что приютские ребята с именем не мучались и быстро сократили до звучного и модного — Терри. Не сказал бы Терри, что жизнь его в приюте была приятной, но другой он не знал. Жил по расписанию, учился, потому что надо, заправлял кровать как положено. И вот, в конце января девяносто девятого пришел ему срок покинуть приютские стены.

Давно пора. Школу он закончил еще в июле, да и после восемнадцатого дня рождения прошло уже несколько дней. Ему дали ключи, немного денег на первое время и пакет с вещами. Новая квартира находилась на окраине города, по адресу Вишневая, дом семнадцать. Терри попрощался с ребятами, пожал протянутые руки. Провожать его к воротам вышли немногие, только Малыш и Серенький. Если с Малышом всё понятно, росту в нем было всего чуть, то почему парня по имени Петр Осколков звали Серенький, никто не помнил. Так уж бывает с прозвищами: приклеилось, не оторвешь.

– Держи, Терри. На память. – Серенький протянул ему наушники и кассетный плеер, главная причина зависти приютских ребят. Брат у Серенького слыл бандитом, и ребенка ему не давали, потому он только подарки носил. Сейчас, когда брат погиб, забирать вещи тем более было стыдно.

– Не, Серенький, не могу я, – пробормотал Терри, но друг уже всучил подарок.

– Брось, мне в армию скоро. Отберут. У тебя целее будет. Может, меня когда вспомнишь.

– А я не собирался забывать. Пока, ребята.

– Бывай, Терри.

Щелкнула замком и закрылась железная калитка. Терри чувствовал, как страх сжимает сердце. Мир казался огромным и незнакомым. Он ощущал себя букашкой, ползущей в пасти зевающего великана. Захлопнет — и нет Терри. Куда идти, и где эта Вишнёвая, семнадцать находится, он не представлял.

– Здрасте. А не подскажете...

– Доброе утро. Не знаете где...

Из-за потертого пуховика и бритой головы (обычной прически в их учреждении) его принимали за бывшего арестанта. Похоже, только Терри ничего плохого не совершил. Ну, кроме того, что родился, конечно. Наконец, ему повезло. Добрая старушка всё ему подсказала: и на какой автобус сесть, и на какой пересесть. Терри включил кассету в плеере, надел наушники, и под «Черную луну» Агаты Кристи отправился искать свой дом.

На Вишнёвой он долго плутал по расквашенной от снега улочке. Где же семнадцатый? Лишь спустя полчаса дошло: серая громадина на краю пустыря, похожая на мертвого кита, вот его дом. Терри не расстроил скромный вид нового жилья. Он был счастлив.

Его первая квартира. Терри нисколько не сомневался, что она будет и последней. Никто ничего ему больше не даст, а сам он на другую не заработает. Да и не всё ли равно? Детей и семью парень заводить не собирался, а ему и однушки хватит. Терри поднялся на второй этаж, где и нашел нужную квартиру. Обшарпанная дверь отворилась со скрипом. Запах внутри стоял не очень приятный, и первым делом Терри открыл окно, впуская в комнату свежий воздух. Квартира была простенькая: бумажные обои в цветочек, окрашенные коричневой краской полы, линялые желтые занавески. Но, — что ему понравилось — было чисто. Его собственный дом, ура! Жаль, воспитание не позволяло шуметь, Терри хотелось петь. В комнате даже мебель имелась: узкий диванчик, столик и тумбочка с покосившейся дверцей. Терри запихал в тумбочку пакет с одеждой. Платяного шкафа не было, да он ему был и не нужен.

За окном, выходившим на двор, бурлила жизнь. Сквозь распахнутую форточку доносились голоса старушек, остановившихся поболтать, ребятня гоняла шайбу на катке, по дереву осторожно лазил чёрный кот. Дорога от приюта до Вишневой заняла у Терри почти три часа, время близилось к обеду. Очень хотелось есть.

На кухне обнаружился старенький холодильник. Гарнитур и стол тоже имелись, в столе нашлись алюминиевые ложки и вилки. Казалось, что предыдущий хозяин просто вышел покурить, сейчас вернётся и прогонит его. В углу пылилась газовая плита.

Газовая. Плита. Ужас сковал внутренности, узлом стянул живот. Терри боялся огня, почему — понятия не имел. Был только страх: всегда, сколько он себя помнил. Даже если пересилить его и подойти к плите, как зажигать её, парень не знал. Всю жизнь он получал еду готовой и горячей. Искусству кулинарии его никто не учил, покупать продукты в магазине тоже. Поискав в кармане куртки мятые купюры, Терри вышел на площадку и побежал вниз. В доме имелся лифт, но Терри скорее прыгнул бы с окна, чем спустился в этой непонятной штуковине. Старушки, которые разговаривали на улице, с недоумением уставились на него, словно на зверя невиданного. Поборов смущение, Терри решил спросить, где находится магазин.

– Простите, вы не подскажете, где здесь ближайший продуктовый?

Молчание прервала старушка поупитаннее, в синей вязаной шапочке.

– А ты откуда взялся-то, хлопец? Приехал к кому?

– Нет, я теперь здесь живу. В шестьдесят восьмой квартире. – Он указал на своё окно, где забыл закрыть форточку. По выражению лиц бабушек Терри понял, что им давно не приходилось обсуждать чего-то более интересного, чем это.

– Ты в квартиру Ивана Пантелеймоныча заселился? Надо же. Купил, что ли? – спросила худенькая старушка. Выговор у нее был странный, с ударением на букву «О», причем находила она букву даже там, где ее не было.

– Нет, мне государство выделило. Как сироте.

Эта новость бабушкам не слишком понравилась. Мало того что он выглядел как бандит, так и еще и сирота приютский. Они наверняка представили, как Терри приводит в квартиру наркоманов, или устраивает пожар, уснув пьяный с сигаретой.

– А где сейчас Иван Пантелеймоныч? – поинтересовался Терри. Живот предательски заурчал.

– Так помер он, касатик. Уже пять лет как, – бодро ответила синяя шапочка, не переставая его разглядывать, — родни у него не было, вот и перешла квартира государству. А здесь, стало быть, тебе дали. Смотри уж, не бедокурь.

– Не буду. А магазин где, не подскажете?

Бабушки подсказали. Терри прошел два квартала, где обнаружился обшарпанный бетонный магазин с незамысловатым названием «Супермаркет». В магазине он рассеянно походил вдоль полок: столько продуктов он в жизни не видел. От мысли, что всё это можно купить, у него часто забилось сердце. Но как ему поступить с плитой? Хочется чего-то горячего, а не хлеба с маслом. Побродив по магазину и поняв, что ничего не понимает, Терри решился и подошёл к девушке, скучающей за кассой.

– Извините.

Она подняла на него усталый взгляд. Девушкой её можно было назвать с натяжкой, но Терри нутром чуял, женщиной лучше не стоит. Растянутая футболка с надписью «Титаник», а поверх шаль – что-то между двадцатью пятью и бесконечностью.

– Чего тебе?

– Я не могу разобраться с продуктами.

Девушка подошла к полкам. Магазин хоть и был небольшим, но всё имелось: продукты, бытовая химия, хозтовары.

– Тебя мама послала? Давай список. – Она протянула руку, но Терри покачал головой.

– Нет, не мама. – В свои года Терри с трудом выглядел на пятнадцать, это он знал. Всё равно было немного обидно. – Мне восемнадцать!

– А, понятно, — равнодушно ответила девушка, щелкнув жевательной резинкой. – Что нужно купить?

Терри вздохнул, пытаясь собраться с мыслями:

– Не знаю. Я люблю рис. Ещё рыбу. И чай нужно купить.

– Вот рис. – Девушка показала на пакетики с крупой. Терри с недоумением уставился на них.

– Он не жидкий. Сухой какой-то.

– Его сварить нужно, дурень.

– А варить как?

Девушка вздохнула, и, скрестив руки на груди, пытливо посмотрела на него.

– Студент? Из деревни что-ли?

– Нет, пока не студент.

– Может, детдомовский?

Терри опустил голову. Совсем ничего не рассказывать не получится. Он понимал, что выглядит как пещерный человек.

– Нет, приютский. За городом есть приют, имени Павлика Морозова. Вот, оттуда.

Она кивнула и махнула рукой вдоль деревянных полок:

– Деньги есть? Бери пакет, идём. На первое время тебе нужна крупа и мясное. Можно рыбы взять, если любишь. Вот, гляди, это рис. Знаешь, как варить?

– Нет. — Терри едва поспевал за ней.

– А бабушки, тетки? Спросить есть у кого?

– Я пока ни с кем не познакомился.

В глазах девушки мелькнула жалость. Ох, только не это.

– Смотри. Вся крупа варится по-разному, я тебе напишу как.

– Спасибо, я...

– На, макароны возьми. – Она смело бросала в его корзинку продукты. – Из мясного бери пока только котлеты. Надо постепенно учиться готовить. Холодильник есть?

– Да, есть.

- Отлично. Включи его в розетку, не забудь.

– Хорошо. — Терри радовался, что незнакомая продавщица разжёвывает ему всё, как младенцу.

– Что там еще… – Глаза девушки бегали по полкам. – Чай, вот этот бери. Хороший.

– Это чай? – ужаснулся Терри, – Но чай жидкий.

– Ещё скажи, что он сладкий, – закатила глаза девушка.

– Конечно.

– Чай нужно заваривать, малыш. Кипятком. Тебя как зовут?

– Терентий. – Голова шла кругом. Даже чай нужно варить. Как сложно жить одному.

– Тамара. – Представилась новая знакомая, но затем её позвали, и она ушла. Терри остался один, наедине с полками, которых теперь боялся. Мир, понятный и предсказуемый, рушился на глазах. Он не знал, чего ждать. Вдруг окажется, что борщ не продаётся, и его тоже нужно варить?

Он растерянно взял в руки несколько упаковок, но в страхе клал обратно. И здесь тоже — «варить пятнадцать минут». Почему нельзя продавать всё готовое?

– Разобрался? – Тамара прибежала быстро, словно боялась оставить его одного. – Так, бери печенье, его варить не надо.

– Да понял уж.

– Чайник есть? Плита?

– Нету чайника. А плита... она газовая. – Он содрогнулся от ужаса. Тамара взяла его за руку и потащила вглубь магазина.

– Бери вот эту плитку, с одной конфоркой. Она не дорогая, не бойся. И этот чайник. Придешь домой, сунь штепсель в розетку и налей воды.

– Из крана?

– Нет, из крана вода в нашем районе не очень. Вот, возьми бутилированную, там разберешься. В квартале отсюда колонка есть, многие там набирают. Когда вода закипит, налей в кружку и сунь туда пакетик чаю. Если любишь с сахаром, на вот тебе. Лучше рафинад возьми. Два кубика на кружку и размешать. Понял?

– Всё понял, – благодарно кивнул Терри. – Спасибо вам большое!

Они распрощались у кассы почти как друзья. Срывался мелкий снежок, ветер пробирался под куртку, холодил голую шею.

– Эй, Терентий!

Он обернулся. Тамара, закутанная в пуховик, бежала к нему по серой снежной кашице.

– Я что-то забыл?

Она, запыхавшись, остановилась, прикуривая сигарету. Невысокая, полноватая, но глаза добрые. Терри она понравилась. Хорошего человека видно сразу.

– Послушай, я только сообразила. Тебе ведь работа нужна?

– Не помешала бы, – пожал плечами Терри. – Денег, что мне дали, на месяц примерно хватит.

– А что умеешь? – спросила она затягиваясь.

– Ничего. Может, носить товар, или как это называется? Я сильный.

Тамара скептически осмотрела его субтильную фигуру.

– Нам грузчик требуется. Все, что были, пьют без просыху. Три дня и нету. У тебя как с алкоголем?

– Я не пью, – испуганно пробормотал Терри, – И никогда не пил.

– Так уж и никогда?

– Честно.

– Ты ещё Павликом Морозовым поклянись. Прости, я шучу. Приходи завтра в восемь. Я скажу хозяйке, что ты мой брат из деревни. Не пьешь, не куришь. Немного тронутый...

– Эй, я не тронутый.

– Так докажи, – Тамара бросила в снег сигарету, – И не опаздывай. Часы у тебя есть?

– Нет, – пожал плечами Терри, – откуда им взяться.

Тамара вздохнула.

– Ладно, приходи во сколько придёшь, только пораньше. Я принесу тебе старые часы своего младшего.

– Младшего брата? – переспросил Терри.

– Сына, малыш. Мне тридцать, и у меня двое детей. Не опаздывай.

– Постараюсь.

Он вернулся домой. Из форточки нещадно дуло, и Терри закрыл её. Время было уже порядком, около пяти вечера, а он так и не ел ничего. Он разложил продукты и сел на стульчик в кухне. Что делать дальше? Нужно вскипятить чай. Он налил в чайник воду из бутылки, потом, как наказывала Тамара, включил в сеть и чайник, и холодильник. Те приветственно загудели, зашипели. Здорово. Когда чайник закипел, он аккуратно плеснул кипяток в щербатую кружку, найденную в запасах Ивана Пантелеймоныча, и опустил пакетик, затем закинул сахар и попробовал. Горячо. На плитку он поставил кастрюлю с водой, и только сейчас понял — Тамара не написала, как варить крупу. Но есть хотелось пуще прежнего, поэтому Терри высыпал в кастрюлю гречки на глаз. Побольше, чтобы на два дня хватило. Залил водой. Он уже понял по описанию на пачках, что без воды почти ничего не сваришь.

Эх, увидела бы сейчас его тётка Лилия! Она-то предсказывала, что пропадёт он, — не сможет жить один и пить станет. А нет, вот живёт и еду себе варит. И выпить не купил. Неизвестно отчего (хотя, конечно, известно, назло тётке), он считал, что не должен пить алкоголь. Мать его наверняка пила, раз оставила ребёнка. Ну и он, если начнет, сразу сгинет.

– А потом ты тоже бросишь своё дитя, – увещевала тётка, надевая ему штаны на прогулку или затягивая шарфик. — Будешь пить, таскаться с девчонками шалапутными, как твоя мать, и заделаешь ребёнка. Он тоже окажется у нас. Думаешь, я не знаю? Столько вас на моём веку было... Потерянное поколение.

Пахло паленым. Терри вскочил. Каша подгорела и темнела на дне кастрюли, как земля после снега — чёрная, неприглядная. Терри выключил плиту и стал шмыгать носом. Чай в кружке стал очень темным, Терри такой не любил. Что же делать? Поесть хлеба и лечь спать? У него и простыни-то нет. Права были тётка Лилия, сгинет он.

Стук в дверь напугал его, ведь Терри гостей не звал.

– Кто там? – спросил он осторожно.

– Свои, открывай.

Свои. У него никогда не было своих. Терри, завороженный новым словом, открыл дверь. В проеме стояли трое: две уже знакомые ему бабушки и незнакомый пожилой мужчина. Он первым вошёл в коридор и пожал ему руку:

– Дед Антон меня можешь звать. Петровна с Иванной говорят, что детдомовский ты, едрить налево?

– Нет, приютский. — Терри понимал, что выглядит несолидно: линялая футболка, кальсоны, с пузырями на коленках, бритая голова.

– А есть разница? Одна пагуба. – Дед Антон посмотрел на его зареванное лицо, хмыкнул и решительно прошел в кухню. Поцокал языком, сунул кастрюлю с гречкой в раковину. Та испуганно зашипела. – Я тоже в детском доме жил когда-то. Ты не боись, парень, всё наладится. Как тебя звать-то?

– Терентий, – пролепетал он. – Ребята звали меня Терри.

– Я тебе борща принесла, Тереша, – Одна из бабушек поставила термос на стол, застеленный цветастой клеенкой. – Зовут меня Марь Иванна, живу этажом ниже. Обращайся, коли чего.

– А я на шестом живу, в восемьдесят второй. Зовут меня Зинаида Петровна. Тоже зови, помогу.

– Я в семьдесят второй, над тобой прямо, – сказал дед Антон, осматривая комнату. – Так, постельное тебе нужно, одеяло и подушку. Сейчас у жены спрошу.

– Принесу-ка я кухонные полотенца, – засуетилась Петровна.

– Ну да, едрит налево, — скептически хмыкнул дед Антон, качая головой, — парню же без них никуда. Лучше мыла принеси кусок и обычное полотенце. И зубной пасты.

– Я возьму пасту. У меня есть запас, – оживилась Марь Иванна, и они все куда-то исчезли.

Как ангелы небесные: были и нет. Терри сидел, как громом пораженный. Он не понимал, как такое возможно. Он, никому не нужный парень, вдруг стал интересен кому-то. Кто-то незнакомый переживает: как он будет спать, есть, умываться.

Не прошло и пяти минут, как соседи вернулись и принесли обещанное. Марь Иванна ещё и конфет принесла.

– Всё равно лежат без дела. Внуков не дождешься.

Из термоса она налила в тарелку борщ, нарезала хлеб и розовое сало с прожилками. Дед Антон застелил диван, подкрутил расшатавшуюся тумбочку, Петровна развесила полотенца. Они не молчали: вспоминали Ивана Пантелеймоновича, вслух рассуждали о ремонте, и о том, что нужно окна законопатить, дует. В горле у Терри стоял ком. Он снова заплакал, хотя и не знал почему. Не плакал лет с двенадцати, привык держаться, иначе пропадешь, а здесь ревел как ребенок, роняя слезы в горячий, вкусно пахнущий борщ.

– Ну, будет, парень. Всё хорошо, — бормотал дед Антон.

– Мы тебе поможем.

– Кушай, Тереша. Вкусно?

Терри ел, а Марь Иванна гладила его по голове.

Летопись 2. Илья

Холодный январский день клонился к закату, за подъездным окном лютовала метель. Под потолком тускло мигала лампочка – вот-вот перегорит, – за обитыми клеенкой дверьми бормотали телевизоры. Илья поглубже закутался в воротник куртки, поддернул поводок с засыпающим на ходу Чарли и вошел в сумрак лестничной клетки. Возле лифта толпился народ – знакомые и незнакомые люди устало переминались, ожидая спускающуюся кабину. Стоило подождать, но гуляли они с Чарли долго, хотелось домой, в тепло. В лифт вошли пятеро человек и собака. Норму это не превышало, если верить предупреждающей табличке, но, тем не менее, проехав два этажа он вздрогнул и замер. Свет тут же отключился, на потолке мягко зажглась аварийная лампочка, и пятеро случайных попутчиков (и собака), остались стоять в полутьме.

— Господи, да что же это? — первой спохватилась Марь Иванна. — Неужто сломался?

— Что вы так волнуетесь? — откликнулся Илья, — Это ж, наверное, не навсегда. Сейчас всё сделают, вот увидите.

— Правильно бабка волнуется, – отозвался парень. Илья его не знал. В тусклом свете полоски на его спортивных штанах еле заметно мерцали. — Сейчас полночи здесь будем торчать, вот увидите. Меня, вообще-то, баба ждет, а я тут с какими-то лохами застрял.

— Фу, как можно так выражаться. — Девушку-студентку прижали к стенке лифта, и голос ее доносился глухо. Илья ее раньше видел, здоровался, но как зовут, не интересовался. Студентку в ней выдавала стопка книг, которую она прижимала к себе одной рукой. — Все спешат, не только вы. Я вот на пять минут забежала к однокурснице в соседний подъезд, у меня завтра экзамен. Мне срочно нужно домой, ещё столько всего учить… но и то я не ругаюсь.

— Гаф,— громко подтвердил Чарли, и все вздрогнули.

— Ещё и собака здесь, — раздался недовольный голос мужчины, — терпеть не могу собак, она мне всю одежду испортит. Давайте попробуем позвать на помощь. Провести ночь в малознакомой компании — то ещё удовольствие. Мне тоже нужно домой поскорее, куча дел. Не только у вас завтра экзамен.

— Вы тоже экзамен сдаете? — опешила девушка.

— Не сдаю, а принимаю. — Голос был не теплее Охотского моря. — Я профессор в университете.

— Хватит болтать, чел дело говорит. Надо позвать этого Самоделкина, который лифты чинит. Эй! Есть кто живой, мать вашу, мы застряли! – парень крикнул так громко, что Илья испугался.

Все начали кричать наперебой, Чарли подвывал. Спустя некоторое время случайные узники замолчали, смирившись с поражением. Поздно уже, вечер, их могли и не услышать. Оставалось лишь надеяться, что кто-то из жильцов будет проходить мимо. Илья запоздало подумал о маме. Что будет, если он не придет ночевать?

— А как же аварийная кнопка? — спросила девушка. — Нажмите кто-нибудь.

— Не надо, — тихо ответил Илья, смутившись — Её выжгли. Ещё два года назад.

— Интересно, кто же? — ехидно осведомился профессор.

— Неважно.

— Я постоянно с ЖЭКом ругаюсь, а что толку? — вздохнула Марь Иванна. — Вот вчера, к примеру, отключили свет. Бразильский сериал шёл, «Жестокий ангел», и нате. Как я теперь узна́ю, что там у Паулы с Родригу?

— О, точно, — оживился парень. — Бабуль, у тебя наверняка есть в телефоне все номера авариек, спасательных служб. Звякни, скажи, что мы тут проросли ждать. Да и вообще, оторвись там, как вы умеете.

— Какой телефон, балбес? Я тебе что, бандит, телефоны иметь? – возмутилась бабушка. Да и не помню я телефонов и названий…Память уже не та, милок. Квитанции мои Петровна оплачивает, сына ведь не допросишься.

— У-у-у, — также огорченно подтвердил Чарли. Золотистый ретривер занимал добрую половину лифта. Он улегся на полу, положив голову на лапы, и время от времени тяжело вздыхал. Скорее всего, после прогулки его ждал ужин, и Чарли не понимал, почему хозяин не выходит из этой тесной конуры.

После недолгих препирательств выяснилось, что телефон есть только у профессора и парня-спортсмена. Илья не знал, спортсмен ли он, но, судя по костюму, мог им быть.

– У меня сел – раздраженно сказал профессор. – Опять забыл зарядить. Во время сессии меня просто рвут на части.

– Эй, бейба, достань из моего кармана трубу, – парень повернулся к девушке. – Глянь, может у меня есть связь.

– Вот ещё. – В голосе девушки послышалась брезгливость. – Я по карманам не лажу, молодой человек. Тем более в вещах такого, как вы.

– А чё со мной не так?!

– Давай я достану, – отозвался Илья. – Мне бы мамке позвонить. На домашний ведь тоже можно набрать? Мама убьет меня, если приду домой поздно.

Илья придвинулся ближе к парню, пытаясь засунуть пальцы в карман спортивных штанов.

– Молодой человек, это некультурно и неэтично, – обратился к ребёнку профессор. – Он взрослый парень, а вы маленький мальчик, как можно совать руки в одежду незнакомого... Эй, ты в мой карман залез!

Наконец телефон был извлечен, и все убедились: связи в лифте нет. Парень сел на пол:

– Эх, только намазалось с этой кралей. Я думал, мне с такими вообще не светит, а тут она согласилась, позвала, – грустно вздохнул он.

– Видать, та еще шаболда, – скептически сказала Марь Иванна. – Принимать гостей так поздно. Да еще такого балбеса, как ты.

– А чё не так-то? – возмутился парень. – Может, я, типа, небогатый, но сам себе на хлеб зарабатываю, у других не отнимаю. Водителем работаю, если чё. Нормально платят.

– Сразу видно, книжек вы не читаете. – Девушка не спрашивала, а утверждала. – Иначе бы ваш словарный запас...

– Далеко ты уехала, с запасом-то со своим? – хмыкнул парень. – Поди сидишь с книжками целыми днями. А жизнь проходит, слышь? Потом оглянешься — ни мужика нормального, ни денег. Выучишься на библиотекаря или училку и будешь копейки сшибать.

– Да лучше одной, чем... – осеклась девушка.

Профессор снова покричал и постучал в дверь. Тишина. На несколько минут все замолчали. Мерно тикали наручные часы профессора, шумно дышала собака, Илюша гладил пса.

– Ох, ноги болят, — наконец, заговорила Марь Иванна. – Я уж не молодуха, чтобы всю ночь здесь стоять. Кабы было хоть куда присесть...

– Да садись вон на книги, мать.

– На книги?! – взвилась девушка. – Это не просто макулатура, а книги по философии! Кант, Сенека, Аристотель...

– И что с ними будет, если мать присядет? – поинтересовался парень. – Философы твои давно в могиле, а у старухи ноги больные. А вот если бы это была твоя мамка?

Снова наступила тишина. Наконец, девушка ответила:

– У меня мамы нет. И папы. Авария...Я с сестрой живу. Стараюсь хорошо учиться. Мне обязательно нужно сохранить стипендию, без неё никак. А ещё полы в магазине по утрам мою. Садитесь, бабушка.

Старушка, застонав, села на книги, разминая ноги. Обута она была в мягкие тапочки с вышитыми на них котиками. Илья улыбнулся котикам. Славные.

– Значит, изучаете философию? Занятно, – раздался голос профессора. – А я преподаватель по этому предмету. Веду лекции в ТавГу.

– Э-м-м. Здравствуйте, Юрий Степанович, – пролепетала девушка, – не узнала вас.

– Да что-то и я вас на занятиях не припомню.

Девушка заметно смутилась. Илье показалось, что ей захотелось спрятаться, да некуда было.

– Философия первой парой всегда, а я в это время полы мою, – пробормотала она. — Но я выучу, я уже почти всё повторила! Блин, только время здесь теряю.

– Посмотрим завтра, как вы учили, – продолжил профессор.

– В крайнем случае сдашь экзамен здесь, — подытожил Илья, чтобы подбодрить девушку, но ту, похоже, подобная перспектива не обрадовала.

– Чтобы ты знал, у меня есть парень! — неожиданно сказала девушка после долгого молчания, повернувшись к спортсмену.

– Мне-то что с этого? – удивился тот. – У меня тоже кое-кто есть. Вот, к ней шёл. И вовсе она не шаболда! – недовольно сказал он в ту сторону, где сидела Марь Иванна. — Просто работает медсестрой, и другого времени встретиться нет.

– Ох ты, — оживилась старушка, встрепенувшись, словно сеттер, почуявший дичь. – Это что же, Маринка из семьдесят девятой? Натуральная шаболда, Петровна подтвердит. Уж сколько мужиков, у неё было, соколик, не перечесть, и не только холостых. Ты, видно, парень неплохой, поэтому послушай человека с опытом…

Илья почувствовал, как щеки его вспыхнули.

– Не слушай их, — произнес он. – Тёть Марина раньше к нам приходила, уколы мне ставила. Причём бесплатно.

– Так ведь никто и не говорит, что она плохая, – спохватилась Марь Иванна, видимо, вспомнив о присутствии Ильи. — И мне она уколы ставила, когда спину скрутило. Маринка одна, на зарплату медсестры дитя тащит. Вот и вертится как может.

– Наверное, твоя мама совсем извелась? – спросила у Ильи девушка. – Мы, взрослые, и по большей части одинокие люди. Другое дело — ребенок. Сколько тебе лет? Как зовут?

– Илья, мне одиннадцать, — грустно отозвался тот. Чарли спал, сладко похрапывая. – Мама, она...могла уже лечь спать. А то, что она будет беспокоиться, это я по привычке.

– Лечь спать?! – удивилась Марь Иванна. – Когда сына нет дома?

Илья вздохнул. Он сел на пол лифта, рядом с Чарли, одной рукой обхватив лохматого друга.

– Мама сейчас часто ложится раньше. Или делает вид. Ей будто стало плевать меня и Чарли, когда…С тех пор как папа ушёл.

– Погоди, — встрепенулась Марь Иванна, и Илюша вздрогнул. Этого-то он и боялся. — Слепая стала. Ты ведь Илюшка, сын Женьки Петрова, из семьдесят третьей? Во-о-о-от, это всё Маринка твоя! – Ее палец уперся в куртку парня. – Сбила мужика с панталыку! Жена его выгнала, теперь он, бедолага, мается. А ей хоть бы хны.

Парень тихо выругался, обхватив голову руками. Илья не выдержал и заплакал. Одно дело, когда все это обсуждалось дома, другое – слышать про их историю здесь, при всех… Девушка прижала его к себе и зашептала в макушку:

– Тихо, Илюша, успокойся. А вы думали бы, что говорите при ребенке! – обратилась она к Марь Иванне. –Взрослая ведь женщина.

– Ох, прости, забылась я...

– Папа хороший, — сквозь слёзы выговорил Илья. Стыдно рыдать при всех, но успокоиться не получалось. — Он нас любит и каждую неделю приходит, но мама не может его простить. Я часто теперь один. То есть с Чарли.

Разговоры стихли. Илья всхлипывал, прижимаясь к девушке, собака проснулась и тревожно поскуливала, переживая за хозяина, парень в углу еле слышно ругался. Лишь профессор был молчалив и невозмутимо вертел в руках связку ключей.

– Наверное, у меня всё же нет никого, – вдруг сказала девушка.

Парень перестал браниться и поднял голову:

– А что так?

Девушка замешкалась. Илья снова примостился у лап Чарли, обняв его за лобастую голову.

– Есть у меня знакомый...Такой вежливый, серьезный, красиво ухаживает. Всё бы ничего, но сестра считает, что он женат. Выходит поговорить по телефону в другую комнату, да и вообще ведёт себя странно. На днях он подвозил меня в университет, и в машине лежала детская игрушка.

– Шаболда на шаболде. Что за подъезд...

– Нет! – воскликнула девушка. – Если я и раньше сомневалась... Знаете, ведь очередь ко мне из мужчин не стоит, в этом парень прав. Кому нужна бедная и не очень красивая девушка...

– Со своей жилплощадью, — вставила, со знанием дела, Марь Иванна. Старушкой она была неплохой, но сплетни погонять они с Петровной любили. – Я вспомнила. Вы купили квартиру Семеновых.

– Просто если я раньше сомневалась, то теперь, глядя на Илюшу, понимаю, сколько горя могу принести кому-то. Нет у меня парня. Лучше буду сидеть дома и книжки читать.

– Что в них такого, в книжках твоих? – буркнул парень. Похоже, он смирился с утратой отношений с тетей Мариной.

Бледное личико девушки, еле различимое в свете лампочки, вытянулось от огорчения.

– Ну а ты как проводишь вечер? Пьешь пиво и смотришь сериалы? – язвительно спросила она.

– Не пью я, – возмутился парень, и, помолчав, добавил. – Родители мои пьющие. Я насмотрелся, ну? Как они, я не буду точно. Я с шестнадцати работаю, как девять классов закончил. Младшим братьям помогаю, да и забулдыгам своим. Жалко их. Комнату снимаю в квартале отсюда. А вечерами фильмы смотрю, и еще… Есть у меня хобби, так-то. Нет, я это... принципиально не пью!

– Ну и компания подобралась, – усмехнулся профессор, – Сплошь сиротки и обездоленные.

– А ты кто такой будешь? – неприязненно спросила Марь Иванна. — Уж не Никифоров ли из восемьдесят третьей? Кто бы говорил, милок, уж мы с Петровной всё знаем. Жена тебя бросила лет десять назад. И сына забрала, потому как ты их каждым куском хлеба попрекал. Петровна, знаешь ли, врать не будет.

– Я один не потому, что меня бросили, – с раздражением произнес профессор. Илья тоже узнал его. Нормальный дядька, и машина у него крутая. – Это мой жизненный выбор. Человеку не обязательно нужен другой человек для существования.

– Ну да, ну да, — хмыкнула старушка.

– Илюша, — позвала девушка, – ты заходи к нам. В любое время, но лучше вечером. Я дам тебе книги почитать. Меня зовут Таня, я из шестьдесят седьмой.

– А я Марь Иванна, из шестьдесят четвёртой, — сообщила бабушка, — ко мне тоже заходи. Как муж мой умер, я всё одна да одна. Сын в другом городе живет, и внуки тоже. Заходи, можем чаю попить, фильмы посмотреть.

– Зайду, – тихо ответил Илья. – И к вам, Таня, тоже.

– Танюх, ты устала поди, — сказал парень. – Садись, я свою куртку постелю!

– Ох, разве можно? – засомневалась Таня. – Я ведь вас совсем не знаю.

– Ты чо, я же ничего такого. Я не кусаюсь!

– Гафф!

– Чарли тоже так думает, – засмеялся мальчик.

Таня села на куртку и кабина лифта вновь погрузилась в тревожную полудрему. И тогда из-за двери послышалось:

– Сынок, ты тут?

Это был папа! Но что он здесь делал, он ведь…

– Папа! – обрадовался Илья. – Ты как тут оказался?

– Мама позвонила, – Голос папы был встревоженным. — Говорит, ушёл с Чарли и нет. Я скорей сюда, весь квартал обошёл. А сейчас иду, слышу, кто-то разговаривает. Сынок, ты как?!

– Мужик! Позови на помощь.

– Помогите нам!

Люди в лифте оживились. Папа дозвонился в аварийную службу, откуда вскоре пришел заспанный рабочий с лёгким запахом перегара. Через пять минут в кабине лифта загорелся свет, и он с тихим гудением тронулся с места, открыв двери на ближайшем этаже. Марья Ивановна, охая, встала с помятых томов древних философов и ушла. Профессор, ни с кем не попрощавшись, выскочил и поспешил домой бегом по лестнице. Взволнованный папа обнимал Илью и Чарли.

– А тебя как зовут? – вдруг спросила Таня у парня. Она с таким интересом разглядывала его, что Илья смутился.

– Толян, – пробормотал парень, поправляя взлохмаченные волосы.

– Ты тоже как-нибудь заходи, Толя, – улыбнулась Таня. – У меня квартира номер шестьдесят семь.

– Я сразу запомнил, – просиял Толян. – Могу и сейчас. К Маринке мне уже не надо.

— Нет, сейчас неудобно, — засомневалась девушка, — поздно, мне билеты учить. Да, и я ведь не шаболда.

Они засмеялись и разошлись. Папа Ильи остался ночевать дома и больше и не уходил. Илья следующим вечером зашел к Тане и узнал, что экзамен она сдала. Несмотря на то, что на два вопроса не ответила, строгий Юрий Степанович её не валил и поставил четыре. Толян ждал её возле университета. Приоделся: сменил спортивный костюм на джинсы и рубашку. Танина сестра хоть и ворчала, но тоже улыбалась, видя, как блестят у Тани глаза. А лифт утром починили, и даже заменили кнопку, выжженную Ильёй два года назад.

Летопись 3. Дед Антон и внук Антон

Февраль в этом году выдался холодным. Давно пришла пора морозам отступить, но зима уходить не хотела. Мало того – начались ветра: промозглые, северные. С пустыря несло ледяную крошку, которая норовила забраться за шиворот. В один из таких серых дней деду Антону пришла идея взять внука на рыбалку. Возможно, идея странная (мальчику всего семь, он может простудиться), но перед Антоном Николаевичем встала неразрешимая задача – пообщаться с внуком или пойти на рыбалку?

Сын привозил Антошу нечасто — у мальчика учеба, кружки. Лишь иногда в выходные, да на школьных каникулах. Вот и сейчас такие каникулы выдались. С выходом на пенсию дед Антон пристрастился к рыбалке. Не то чтобы его жена Надя, так уж любила чистить рыбу, да и есть тоже, но сам процесс ловли успокаивал деда Антона и примирял с действительностью. Хорошее дело – взять с собой удочку, багор, термос с чаем, и посидеть в тишине заснеженного лесного озера, слушая, как глухо каркают в небе вороны.

Внук хоть внешне и походил на деда, характером явно был не в него. А, может, это просто время такое? Антоша всем занятиям на свете предпочитал игры в приставку. Часами малыш мог сидеть, уставившись в экран телевизора, где мелькали человечки, бегающие по кубикам. Дед Антон иногда подходил к нему, смотрел, — занятно, но скучновато. Рыбалка лучше.

Когда рос сын Лёшка, отец Антоши, у них дома были лучшие игрушки: железная дорога, большие машины, книги. Многие из них достать было тяжело, зато у Лёшки собирался весь двор. Сам Лёшка играл редко – ему скорее нравилось быть особенным, иметь то, чего у других нет. Когда Лёшка вырос, эта черта в нём осталась. Сейчас на пенсии у деда Антона и его жены Нади и радостей-то было – поговорить с соседями за чайком, да внука в гости дождаться. А когда дожидались, часто видели лишь его вихрастую светлую головёнку у телевизора.

– Антоша, может, пирожков?

– Не, баб, не надо. Может завтра.

– Да зачем же завтра, все одно, тесто завела. Скажи с чем хочешь?

– Не надо, ба, не заморачивайся. Лучше отдохни.

Но бабушка считала, что отдохнула достаточно, поэтому на месте ей не сиделось. Она выискивала, чтобы ей погладить, заштопать, постирать. Не слушая внука, она всё же пекла пирожки и варила ароматное какао.

– Как вкусно, ба, – восторгался Антоша, жуя пирожок и не отрываясь от игры.

– А что, если тебе книжку почитать? – спрашивал дед Антон. – Можем и вместе. От твоего папы куча книг осталась. «Малыш и Карлсон», «Эмиль из Лённеберги», даже «Мальчик со шпагой» есть.

– А что это?

– Там мальчик увлекался фехтованием. Знаешь, как интересно? Бои на шпагах, турниры. У них и клуб был – «Эспада».

– Здорово, дед. Как-нибудь почитаем.

Сегодня терпение деда Антона лопнуло, поэтому, несмотря на непогоду они с внуком пошли на рыбалку. Антоша хотел взять фотоаппарат, подаренный отцом, новенький полароид, но дед не разрешил.

– Ну почему нельзя взять? – канючил мальчик, – Я рыбу хочу сфотографировать и папе показать.

– Придешь домой и сфотографируешь. Рыбу еще поймать нужно.

Надо сказать, Антоша был не в восторге от идеи деда. Собирался он неохотно, то и дело поглядывая в окно, на серую, безрадостную погоду. Зато у деда настроение улучшилось. Они вышли на улицу и спустились к пустырю, где среди снежного поля мелькала вытоптанная тропинка.

– Дед, а что будет, если терминатор схватится с годзиллой? Как думаешь?

– Чего не знаю, того не знаю, Антоша. Помню, схватился я как-то по молодости. Вроде и хиленький был парнишка, а еле справился с ним.

– Правда? – Антоша ускорил шаг, – А из-за чего вы дрались?

– Из-за твоей бабушки.

– А чего из-за неё драться-то?

– Ну, знаешь, – усмехнулся дед, – бабушкой-то она была не всегда. Тогда она была первой красавицей в нашей деревне.

Антоше было трудно идти по припорошенной снегом тропке, и он шёл за дедом — след в след.

– А что за деревня была, дедушка? – спросил мальчик, немного подумав. Видимо, мысль о бабушке, которая была девушкой, ещё не оставила его.

– А вот прямо здесь, на пустыре, и была. Называлась Андреевка. Мы сейчас идём там, где была моя улица.

– А что потом с ней стало? – испуганно поинтересовался мальчик. – Война? Или динозавры?

– По-твоему, я такой старый? – ухмыльнулся дед Антон. – Да просто снесли, а людей расселили. Нам вот с бабушкой в нашем доме квартиру дали.

Они дошли до кромки леса, где заснеженные ветви сосен висели так низко, что приходилось пригибаться, чтобы не получить порцию снега за шиворот. Одну ветку Антошка пропустил, но холодный душ из искрящегося на солнце снега не напугал, а развеселил его.

– Дед, здесь нужно как в игре – обходить препятствия.

– Это уж точно.

Наконец, пришли к озеру. Серебристая гладь водоёма простиралась на километр, не меньше. Пахло хвоей, по деревьям прыгали черные белки, стрекотали сороки.

– А рыба где? – спросил Антоша.

Интересно, что он предполагал увидеть? Рыбный рынок?

– Ее поймать надо. Вот, гляди, у меня здесь и лунка приготовлена. Сейчас кинем подкормку и немного подождём.

Антоша присел на раскладной стульчик, бросая на лунку нетерпеливые взгляды. Дед Антон вдохнул полной грудью. Наконец, в лесу. Только здесь он чувствовал себя спокойно, умиротворенно. Войны, пожары, наводнения — всё это оставалось там, где есть телевизор. Здесь, на берегу озера, был только стрекот дроздов и плеск рыбы в лунке.

– Дед, а мой папа ходил с тобой на рыбалку, когда был маленьким?

– Бывало, – кивнул дед Антон. – Но когда он стал постарше, то перестал ходить.

– Вы часто ссоритесь, – заметил Антоша. – Уже не любите друг друга?

Дед Антон не готов был к таким вопросам.

– Любовь — сложная штука, внучок. Наверное, люблю. Но твой папа не понимает меня.

– Вы же на одном языке говорите, – удивился мальчик. – Как же он не понимает?

– Наверное, не хочет.

Антоша кивнул, словно бы всё ему было понятно. Забавно, самому деду Антону понятно не было, как так случилось, что они с сыном стали почти чужими. Тот много слушал свою жену, которая знаться с простыми работягами не хотела. Дед Антон рад был тому, что ему давали возможность общаться с внуком, большего он и не просил.

– Знаешь, дед, я с моим другом Кириллом тоже часто ссорился. Он не разговаривал со мной, а я с ним. Глеб мне сказал, что Кирилл больше не хочет со мной дружить. И потом представь, что? Я решил поговорить с Кириллом. И оказалось, что Глеб и ему это сказал. Он хотел, чтобы мы не дружили.

– Это другое, малыш.

– Да разве другое?

Дед развел на берегу костер, и когда он немного прогорел, бросил в него жестяные банки с консервами и картошку в фольге. Вскоре запах печёной картошки стал ощутимым, и Антоша принюхался.

– Вкусно пахнет.

– На природе всё вкусно.

Поплавок дернулся и затих. Затем – снова в сторону.

– Деда, – прошептал Антоша, – глянь, клюёт.

– Вижу. Попробуй вытяни.

– Я сам?

– А кто же?

Слегка волнуясь, Антоша потянул за удилище, которое выгнулось из-за сопротивляющейся в тёмной воде рыбины. Наконец, серебристый бок появился на поверхности.

– Деда, ох, деда! Глянь, какая большая! – Антоша счастливо засмеялся, когда дед помог ему, поддев улов сачком. На льду трепыхалась небольшая щучка.

– Это тебе не в тетрис играть.

– Факт.

За час они поймали с десяток щучек-карандашей. Не бог весть какой улов, но Антоша был в восторге. Щеки его раскраснелись, чуб взмок. Они вытащили удочку, упаковали рыбку в пакет и сели обедать. Каша с тушёнкой пахла так вкусно, что слюнки текли. Они наломали белого хлеба, дед Антон почистил запеченную картошку и разлил темный, ароматный чай из термоса.

– Ух, дед, вкусно-то как! Почему не придумают чипсы со вкусом печеной картошки и тушенки? Это ведь супер.

– Это вкусно только здесь, в лесу, – засмеялся дед Антон. Он был рад, что рыбалка внуку понравилась. – В следующий раз пойдёшь со мной?

– Спрашиваешь! Я и Кириллу расскажу. Он в жизни не ловил рыбу взаправду, да ещё такую большую. Я ведь большую поймал?

– Само собой. Бабушка нам приготовит.

– Здорово! Я добыл еду, как пещерный человек.

Назад они шли, когда холодное зимнее солнце уже скрывалось за горизонт. Антоша устал и хотел спать, но его румяное лицо светилось от радости.

– Дед, а если я вырасту и перестану тебя понимать? Вдруг, когда люди становятся старше, то меняются?

– Всякое может быть, Антоша. – Сердце у деда Антона сжалось. Он уж не стал говорить, что вообще хотел бы дожить до тех лет, когда внук вырастет. Но о смерти с ним говорить совсем рано.

– Дед, если так выйдет, ты знаешь, что мне скажи?

– Что?

– Скажи так: «Антоша, а помнишь речку зимой? Вороны каркали, а вдали волки выли».

– Разве выли?

– Точно тебе говорю. Так вот, скажи мне тогда, деда, ладно? Как мы кашу ели и чай пили, и как я сам щуку вытащил. Скажешь?

– Хорошо, скажу.

– И когда я это вспомню, то сразу вспомню, как люблю тебя.

– И я тебя люблю, внучок.

Жареная рыба тоже оказалась очень вкусной.

– И бесполезно делать чипсы со вкусом жареной рыбы, – уверенно сказал Антоша, уплетая ужин, – ведь, чтобы она была вкусной, нужно её самому поймать. И долго побыть в лесу. Правда, дед?

– Верно, внучок. Схватываешь на лету.

А сфотографировать рыбу забыли.

Летопись 4 Стёпка

Про его маму в доме ходили нехорошие слухи. Стёпка прожил в доме на Вишнёвой полгода, и почти всё это время старушки, обычно сидящие на лавочке у подъезда, на миг умолкали при виде него.

«Ох уж эта Маринка», — говорили они, – «Сегодня один, завтра другой. Мальчишку родила непонятно от кого. Мужика чуть из семьи не увела. Хорошо хоть вернулся».

Стёпка не понимал, как можно такое говорить о его маме, и если слышал подобное, сразу вступался. Никаких мужиков у мамы нет, есть только он, сын ее. Если были бы мужики, он бы заметил. Бабушки краснели, и при Стёпке таких разговоров больше не заводили. Мама звала его Стёпушкой. Она была хорошей, только уж слишком его опекала. Стёпка читал книги про путешественников и отважных полярников: он хотел покорять неведомые земли, строить космические корабли. Но выглядел, как обычный ботаник.

Ботаник. В прошлой школе его так не звали, а в этой кличка прицепилась в первый же день. Из-за очков, наверное. А, может, из-за того, что всегда выполнял домашние задания. За полгода в новом классе и доме он не завел друзей. В его подъезде жил одноклассник Илья, но с ним Стёпка не хотел дружить. Илья славился своим хулиганством: бил лампочки, выжигал кнопки в лифте. В школе он учился неплохо, но только из-за того, что у него была отличная память. Стёпка сам видел: перед уроком Илья быстро читал заданное дома, и сразу же рассказывал. А ещё Илья дружил с хулиганом с Той Стороны.

Та Сторона. Неизведанная местность для такого мальчика, как Стёпка. В поселке, откуда они с мамой переехали, всё было просто — одна школа с небольшими классами, около десяти человек в каждом. Все жили одинаково бедно, и делить было нечего, потому и ссор не было. Стоило ему переехать на Вишневую, как он узнал — их небольшой город разделён железнодорожной магистралью на две разных вселенных: Наша и Та сторона. Это разделение будоражило Стёпкино воображение. Ему представлялось, что при пересечении железнодорожного моста можно попасть в унылое, недружелюбное место, что-то вроде техасской прерии или арктической пустыни. Ту сторону населяли злобные мальчишки, которых хлебом не корми, дай подраться. Баклан, друг Ильи, был с той самой запретной стороны, как так получилось, непонятно. Его одноклассник дружил с врагом и нисколько не переживал по этому поводу. Но и это было не главное: папа Ильи и был тем мужчиной, которого мама пыталась увести из семьи. Пыталась она или нет – история умалчивает. Стёпка встречал дядю Женю только в подъезде, дома у них он не появлялся.

А ещё у Стёпки была бабушка. Самое интересное, что это была не его бабушка. Пожилая женщина жила в его подъезде на первом этаже. Она всегда махала Стёпке, когда он шёл в школу. Он улыбался и махал ей в ответ. Кто-то скажет, что это глупость, но у Стёпки не было своей бабушки. Разве нельзя было иметь воображаемую? Мальчику представлялось, как они знакомятся. Как пьют чай, и как бабушка говорит ему, какой он славный, и как давно она мечтала о таком внуке. Раз есть усыновление, овнукивание разве не может быть?

Однажды он поделился этой мыслью с мамой, но та лишь усмехнулась, гладя его по голове:

– Стёпушка, сынок, в этом мире ты можешь надеяться только на меня. Какие приемные бабушки? Не бывает такого. Ты видел этих старых вешалок у подъезда? Они только и думают о том, как испортить жизнь честной женщине. Чужие дети им точно не нужны.

Стёпка соглашался, но в душе не переставал надеяться. Ему хотелось верить, потому что он хотел этого больше всего. Безногий мечтает о протезах, слепой – о том, что будет видеть. Стёпка продолжал мечтать о своей бабушке. Мама часто была на работе в больнице, и мальчик был один. Ночевал, вставал, в одиночестве готовил завтрак. В одиннадцать лет не каждый так может. Стёпка мог.

И вот однажды февральским днём, когда туман от мороза стелился на пустыре, как одеяло, Стёпка снова шёл в школу. Он по привычке взглянул на знакомое окно…и понял, что его бабушки нет.

Никто не махал ему поверх цветастой занавески, никто не улыбался грустной улыбкой. Окно пугало безнадёжной пустотой. У Стёпки сердце в пятки упало. Может, что-то случилось? Он побрел по снежно-грязной тропинке, еле поднимая ноги. Что могло случиться, Стёпка прекрасно знал, не маленький. Его мама работала в больнице медсестрой и рассказывала о разном. Люди умирали довольно часто, а если человек пожилой, то и того чаще. Ему хотелось плакать. Он добрёл до калитки школы и остановился.

Неожиданная мысль посетила Стёпку. А что, если беда действительно случилась, но бабушка жива, и ей требуется помощь? Сам не понимая, что делает, мальчик развернулся и зашагал прочь от школы, затем тревожные мысли и вовсе заставили его бежать. Занятия он пропускал впервые в жизни. Очки запотели от мороза, и он не заметил идущего навстречу мальчика.

– Ай!

– Чёрт! Ты куда летишь, ботан?

С ужасом Стёпка понял, что сбил с ног своего соседа Илью, который опаздывал в школу. Илья упал на попу и с интересом разглядывал его, потирая ушибленный лоб. Штаны его испачкались, но то, что Стёпку бы расстроило (за грязные штаны от мамы попадёт), Илью лишь развеселило.

– Ну ты быстрый. Куда бежишь? Учебник забыл?

– Нет. Прости, мне пора.

Он помог Илье встать, неуклюже пытаясь его отряхнуть.

– Да я уже, наверное, опоздал. Жалко, мама расстроится. Училка опять ей нажалуется, а я обещал, что больше прогуливать не буду.

Стёпке стало совестно. Только Илья встал на путь исправления, а тут он сбил его с него.

– Постучись в класс, извинись за опоздание. Тебя запустят.

Тут он вспомнил, куда бежал, и быстро распрощался с соседом:

– Извини, я спешу.

Он снова побежал, отсчитывая заборные столбики и перепрыгивая ямки. Что он будет делать, когда попадет в подъезд, Стёпка ещё не решил. Квартиру вычислить можно, здесь ничего сложного. Постучать, и бабушка откроет. И что он скажет?

«Извините, но вы всегда выглядывали в окно, а сегодня нет. С вами ничего не случилось?»

«Глупо», — подумал Стёпка, но назад не повернул. И когда дом уже показался во мглистой утренней полутьме, он с удивлением обнаружил, что Илья бежит за ним. Мокрый чуб торчал из-под шапки, и, казалось, что от соседа валит пар. Илья, словно паровоз, набравший скорость, едва затормозил.

– Ты чё?

–А ты чё?

– Я то ничё, а ты чё?

Оба понимали, что этот разговор может продолжаться как угодно долго, поэтому Илья неохотно ответил:

– Провожу тебя. Мало ли.

– А школа?

Илья поравнялся с ним и бодро зашагал рядом.

– Знаешь, я верю в судьбу. Если судьба сегодня против школы, кто я такой, чтобы встать на её пути.

– Так уж и судьба? – усомнился Стёпка.

– Факт.

Они подошли к подъезду, где оба проживали, и трусливо подняли глаза на свои окна: мам видно не было.

– И что у тебя за дело дома? Забыл чего?

Стёпка помотал головой и снова взглянул на заветное окошко, закрытое цветастой занавеской. Эта неоткрытая занавеска пугала его. Сказать Илье или нет? Смеяться будет, и в классе расскажет. Но неожиданно для себя, произнёс:

– Вон там бабушка живёт, не знаю, как зовут. Она мне каждый день рукой машет, с тех пор как я переехал сюда и пошел в школу, несколько месяцев. А сегодня её нету. Вот я и подумал, может, что случилось. Понимаешь?

– Ещё бы не понять, не тупой. – Илья с беспокойством взглянул на окно. Смеяться он и не думал. – Там Марь Иванна живёт. Классная старушка. Я к ней иногда в гости прихожу, чай пить. Она и мне рукой часто машет.

Стёпка почувствовал укол ревности (ага, значит, не ему одному машет), но тут же устыдился. Возможно, бабушка в беде, а он...

– Пошли. – Илья решительно потянул его за рукав. – Постучимся и спросим.

Рядом с более смелым и активным товарищем Стёпка осмелел. Они зашли в подъезд, стараясь не слишком шуметь.

– Вот эта квартира. – Илья постучал, и оба мальчика замерли, ожидая шагов изнутри. Но ничего не было слышно.

– Может, её просто дома нет? – предположил Стёпка.

– В восемь утра? С чего бы.

– Мало ли. В поликлинику.

– Ну да.

Они снова постучали. Стёпка чувствовал себя глупо. И школу пропустил и не узнал ничего. Ещё этот сосед странный. Ведь Стёпка не звал его, чего он прицепился?

– Пойдём ко мне. Мама, наверное, уже ушла, – вздохнул Стёпка, и глаза у Ильи загорелись.

– Пойдём.

Они поднялись на лифте в полнейшем молчании. О чём могут разговаривать друг с другом люди, которые полгода избегали друг друга?

"Зачем я только его позвал?" – тоскливо думал Стёпка.

В прихожей Илья аккуратно повесил пальто и долго отряхивал снег с ботинок. Надо же, чистоту любит.

– Чаю хочешь?

– Не откажусь.

Стёпка чуть не засмеялся. Забавный этот сосед-одноклассник. На улице – хулиган и задира, который запулит в тебя снежком без всякого сожаления. А в гостях прямо пай-мальчик.

– Давно хотел поговорить с тобой, – деловито начал Илья, прихлебывая чай с молоком, – Ты это...ну. Соседи разное говорят.

Стёпке сделалось жарко, лоб покрылся испариной. Он хочет поговорить о ТОЙ ситуации. Только не это. Он в отчаянии посмотрел в окно, где, наконец, рассвело. Ничего интересного там не было. Окна выходили на город: серо-белая, заснеженная дорога, ряд похожих двухэтажных домиков и трубы завода вдали. Вот если бы окна выходили на пустырь и лес, была бы красота. Можно было бы представлять, что живешь в лесу, или..

– Ты ни в чём не виноват.

– Что? – Степка наконец, посмотрел на Илью и понял, что плачет. Очки запотели, и он их снял.

– Про это я и хотел поговорить, слышь? Ты так боишься меня, будто я бить тебя буду, ну? За то, что твоя мама с моим папой. Ну, знаешь...

– Замолчи! Это неправда, – разрыдался Стёпка, понимая, как жалко выглядит. Ревёт как девчонка из-за каких-то сплетен.

– Правда, – грустно сказал Илья. – Я сам слышал, как папа рассказывал маме. Теперь-то уж, чего, ну? Папа вернулся к нам, всё нормально. Почти. А тебя я не виню. Дети ни при чём. Всегда ни при чём.

Стёпка удивлённо взглянул на него, чувствуя, как в груди у него расплетается узел. Клубок за клубком, узелок за узелком. Он даже и не понимал, как его это тяготило, и не нашёлся с ответом, только кивнул и был благодарен соседу за то, что тот сменил тему разговора.

– Интересно, куда всё же баба Маша подевалась? Как думаешь?

– Не знаю.

Илья задумчиво почесал подбородок.

– Этаж-то там первый.

– Ты это о чём?

Илья многозначительно поднял брови, сам подливая себе чай из чайника.

– Ты меня поднимешь, а я посмотрю в окно.

– Нет, — ужаснулся Стёпка. – Ты рехнулся? Это преступление!

Илья засмеялся:

– Преступление? Ну ты загнул. Всего лишь взглянем одним глазком, жива ли баба Маша. А вдруг она там лежит и...

— Я согласен, – испуганно прервал его Стёпка, – идём.

Мальчики оделись и побежали в лифт, толкая друг друга локтями. Лифт отсчитал этажи и остановился на первом, открывшись с глухим щелчком. На всякий случай снова постучали в дверь. Тихо.

– Ладно, пошли, – прошептал Илья.

— А чего шёпотом?

– Сам не знаю. Страшно.

Значит, Илье тоже боязно. Возле окна они долго возились, пытаясь приспособить ботинки Ильи так, чтобы они не соскальзывали со сложенных ладоней. Стёпка понял, что куртка у него испачкалась, и руки тоже. Плевать. Наконец, у них получилось, и Илья, шатко раскачиваясь, завис над карнизом.

– Ну, чего там?

– Погоди-ка. Не видно. Вроде нет никого. Кот только ходит.

Стёпка понял, что долго Илью не удержит.

– Слезай тогда.

– Нет. Давай повыше!

Повыше так повыше. Прощаясь с чистотой брюк, Стёпка чуть подбросил коленом ступню приятеля.

– Что там?

– Кот орет возле ванной.

Стёпка опешил. Он думал, что-то серьёзное, а этот...

– Ты больной? Я сейчас уроню тебя.

– Опускай.

Стёпка расцепил руки, с облегчением вздыхая и потирая покрасневшие пальцы.

– Ты рассматривал кота?

– Тебя Стёпушка звать?

Стёпка и забыл, что они особо не представились друг другу. Они, конечно, знали, и имя, и фамилию, одноклассники всё же. Но ведь так не знакомятся.

– Стёпка меня зовут.

– А меня Илья. А мама меня Илюшей зовёт.

– Как мило.

– Дурак.

– Сам такой.

Илья скептически посмотрел на него, отряхивая штаны:

– Вроде и в очках, значит, умный должен быть. Кот мяукает у двери ванной, значит, хозяйка там.

Они посмотрели друг на друга, терзаемые беспокойством.

– Пошли к деду Антону.

– К кому?

– Увидишь.

Стёпке стало страшно. Он едва поспевал за Ильёй. Никакой дед Антон их слушать не будет. Где это видано, чтобы взрослые всерьез послушали ребёнка? Со Стёпкой такого не бывало. Может, незнакомого деда Антона дома не будет?

Тот был дома. Мало того что дед Антон не прогнал их, так ещё и выслушал. Он ничего не сказал, узнав, что они прогуляли школу и смотрели в чужое окно, лишь взглянул из-под кустистых бровей, на минуту исчез за дверью, потом появился с ящиком инструментов. Так и не сказав ребятам ни слова, дед Антон решительно побежал вниз по лестнице.

– Куда он?

– Шевелись давай.

Дед Антон, несмотря на возраст, оказался у двери первым.

– Иванна? Ты дома?

Так же тихо, как и было. Степка не успел и глазом моргнуть, как дед Антон небольшим сверлом одолел дверной замок и зашёл в квартиру. Ребята двинулись за ним. Стёпка понял, что цепляется за Илюшин рукав, но тот был не против.

– Иванна? Ты живая?

– Антоша? – послышался из ванной голос. – Это ты? Слава богу!

– Иванна, ты чего там?

– Щеколда заела, Николаич. Уже два часа тут сижу.

– Погоди, я сейчас.

С этим замком дед Антон справился ещё быстрее. Удар ноги – и нет щеколды, вывалилась. Марь Иванна вышла, вся заплаканная и растерянная.

– Ох, Антон, да как так? Чуть не померла со страху. И никак, понимаешь. Ни туда, ни сюда. А ты как попал ко мне?

Дед Антон смущенно повернулся к мальчишкам, радостно сопевшим рядом. Оба мальчика лучились счастьем: ура, всё обошлось! Марь Иванна жива. Стёпка был рад ещё и тому, что оказался прав, и не зря поднял тревогу. Победителей не судят.

– Да вот, ребята беспокоились. Мол, не видать тебя в окне, а всегда было видать. Пришли ко мне, ну я и...Не переживай, входной замок мы вмиг починим. Правда, ребята?

– Правда, Антон Николаич.

– Конечно, дедушка Антон.

Марь Иванна расплакалась и от души расцеловала обоих мальчишек.

– Ох, спасибо, касатики. Ох, молодцы какие.

Замок они действительно чинили втроём. Дед Антон сходил в хозяйственный и всё поменял, а мальчишки помогали держать инструменты. Потом все пили чай у Марь Иванны. Она забеспокоилась, что из-за неё, глупой, они уроки пропустили. Позвонила их мамам (Илюшиной домой, а Стёпкиной в больницу) и долго благодарила за то, какие ребята у них хорошие и как помогли ей.

– Ты заходи, Стёпушка, не стесняйся. Когда хочешь заходи, слышишь?

– Хорошо, Марь Иванна.

– И ты, Илюша.

– Ладно, Марь Иванна.

Когда за бабушкой закрылась дверь, мальчики посмотрели друг на друга и улыбнулись. Иногда такие вещи понимаешь сразу – вот не было у тебя лучшего друга, а сейчас он появился. И этого не изменить. Судьба, как сказал бы Илья.

Летопись 5. Кир Сергеич

Квартирка у Кира Сергеича была небольшой, а кухня и вовсе похожа на лифт. Три шага до окна. Кир Сергеич открыл форточку, и в кухню ворвался бодрый мартовский воздух, наполненный колючими снежинками. Два шага до стола, чтобы включить кофеварку. Её тихое жужжание – неизменная часть утреннего моциона. Насыпать корм коту, аккуратно, чтобы попасть точно в миску. Кот Хельсинг не любил беспорядка, и если еда просыпалась на пол, недовольно мяукал. Целый ритуал, как говорит обычно внучка Алёнка. Но Кир Сергеич сказал бы: постоянство.

Затем работа – важнейшая часть его жизни. Писательство стало его отдушиной. С помощью рук, порхающих по клавишам печатной машинки, используя всего тридцать три буквы, он приносил в этот мир истории. Еще год назад не было завязки, лишь идеи, бьющиеся в голове беспокойными мотыльками. Не было персонажей, сюжета, – сейчас же всё это есть. Киру Сергеичу хочется успеть записать, ухватить в сознании нечто сиюминутное, неподвластное времени и пространству.

Тексты скрашивали его мир. Яркие образы вспыхивали в сознании, оседая символами на листе. Придуманные истории – его отдушина, они словно глоток воды из ручья в жаркий день, или звон колоколов в Пасхальное воскресенье. Кир Сергеич ощущал единство с текстом, его тепло и пульс, а затем отпускал на волю, как беззаботную птичку.

Кир Сергеич различал блики, очертания, образы. Его кот чёрный, и это хорошо, Кир Сергеич его почти видел. Не наступить бы, вот главная беда. Но Хельсинг не из тех животных, на которых можно наступить.

– Я-у-у! – это Хельсинг пришёл с улицы и влез в форточку. Его гибкое тельце легко проникло внутрь, и кот прыгнул на колени к хозяину.

– Пришёл? Ну как там?

– У-я-я! – вскрикнул кот. Он в восторге от марта. Как не понять? Он бы и сам был в восторге, если бы был молодым котом, который впервые встречает весну. Кир Сергеич представил, как юркий прохвост носится по крышам и деревьям подобно чёрной молнии.

– Понимаю, Хеля. – Вот дела, внучка назвала кота Хельсингом. Язык сломаешь. Говорит: похож.

Его печатная машинка специальная, со шрифтом для слепых и слабовидящих. Зрение, что отняла болезнь, компенсировало богатое воображение. Он отлично помнит синеву неба и зелень травы. Иногда Кир Сергеич нарочно выбирал сюжеты, в которых можно окунуться в яркую лазурь моря, или насладиться свежестью летнего луга.

Надо писать. Кот, поев, свернулся в клубок на коленях.

Записывать свои истории он стал не так давно. Всю жизнь проработал учителем, всё откладывал, сомневался. Боялся пробовать. И вот когда жизни осталось всего ничего — решился. Чего уже бояться-то? Что не опубликуют? Ну и пусть. Зато он снова побывает в пустыне, как тогда, в семидесятых. А захочет — и в космосе. Мир огромен и удивителен, когда ты наделен воображением. Конечно, жаль, если его истории никто, кроме внучки, не прочтет. Иногда ему очень хотелось обсудить прочитанное. Но не с кем. Герои жили в его голове, как узники, и лишь на страницах оживали. Кир Сергеич думал, что он всего лишь передатчик между миром эфирным, где рождаются герои, и миром живым. Не расскажет он историю, умрёт, а с ним и его герои. Грустно.

Ровно в одиннадцать приходила внучка Алёнка. Кир Сергеич слышал её шаги издали, еще из подъезда. Чмокнув его в щеку, она обычно ставила на плиту воду для супа. У внучки свой ритуал, и Кир Сергеич хорошо его знал. Она перемещалась по небольшой кухоньке так легко, как могут только совсем молодые люди. Мимоходом гладила Хельсинга, грела остывший кофе, подсовывала под его руку таблетки. Беззлобно ворчала, что плохо ужинал накануне, и почти вся еда осталась нетронутой. Кир Сергеич не обращал внимания на лёгкую суету и писал, писал. Он знал, внучка не обидится. Наконец, сцена в истории закончена, и он устало откинулся на спинку стула.

– Ну как, дедушка? Получается?

– Нормально. Жить будут.

Он выпил подогретый кофе, поцеловал внучку, спросил, как дела на работе. Кир Сергеич спиной ощущал, как она хлопочет позади него, нарезая овощи для супа, и в душе его теплилось спокойствие и умиротворение.

– В больнице сегодня такая суета, ты представить себе не можешь. Если я когда-нибудь стану врачом...

– Станешь, конечно, — улыбнулся Кир Сергеич.

– Ох, если стану, я там устрою всё по-своему.

– Тогда нужно стать главврачом, детка.

– Ага.

Затем внучка читает свежую главу, чуть сбиваясь, потому что волнуется за героев. С её звонким голоском он заново переживает события в тексте.

– Как дела у мамы?

Тема была болезненной для них обоих. Не то, чтобы с дочкой Ольгой у них плохие отношения, скорее они стали натянутыми в последнее время. Кир Сергеич дочку понимал. Все их ссоры из-за одного — она переживает за него, потому что любит, и хочет видеть живым. Год назад у него нашли плохую болезнь. Времени ему дали всего ничего — полгода. Нужно было лечь в больницу на операцию, а Кир Сергеич не захотел. Дочка думала так: сделают операцию, и Кир Сергеич будет жить еще долго. Он же предполагал, что на этом столе его и зарежут. Внучка приняла его сторону — как дедушка хочет, так пусть и доживет свою жизнь. С Алёнкой Ольга тоже вечно ссорилась. Потакает, мол, деду, сбивает с пути истинного. У всех своя правда. Они созваниваются раз в неделю. К слову, после того, как он стал писать, болезнь немного отступила, словно решила дать ему время. Конечно, потеря зрения не слишком его радовала, но ко всему можно привыкнуть. Полгода прошли и ушли. Уже около года он лечится дома и пишет книги.

– Не умру, пока не допишу, – часто говорит он внучке, и та соглашается:

– Конечно, дедушка. Весь цикл.

На большой цикл замахиваться нет смысла, поэтому он старался вложить в трилогию побольше: эмоций, действий. Пусть финал будет открытым, но с заделом на будущее. Если выдюжит — допишет. Нет, и так хорошо. Не это главное. Кир Сергеич понимал, как важны их встречи внучке.

– Что там, детка?

– А Мэйр победит? Он сможет найти то, что обезвредит ментир?

– Как знать.

– Так нечестно, дедушка, — голос у внучки дрогнул, — мне-то ты можешь сказать? Я ведь твой агент.

– Мой кто?

– Ну, человек, который тебе книгу продвигает. Так что там с Мэйром? А с Ларсом?

– Нет, прости, — помотал головой Кир Сергеич. — Это утечка информации.

– Дедушка, – засмеялась Алёнка, – ты бы поменьше телевизор слушал.

— Всё равно не скажу, – упрямился писатель. – Кто знает, как сюжет повернёт.

– Ну ладно, – согласилась Алёнка. Она вообще человек довольно лёгкий. – Сама всё прочту потом, когда книга будет готова.

Она убрала посуду, вытерла тряпкой пол. Кир Сергеич не видел Алёнку, но чувствовал. В последнее время фантазия так заменяла ему зрение, что оно почти и не нужно.

– Алёнка, а ты сейчас в чём? – спрашивает он. – Пахнет, как шерсть. Наверное, это синий свитер со звёздочками.

– Точно, дедушка, – вновь засмеялась Алёнка.

– А волосы у тебя в косу?

– И верно, в косу. Как ты узнал?

Может быть, Алёнка и лукавила. Любит она его. И Хельсинга любит, и упрямицу маму, и погибшего на стройке отца, и бабушку, умершую десять лет назад. Сердце у этой девочки на месте. Хорошим врачом будет.

– Представь, вот выучусь на врача и найду лекарство от рака. – Она примостилась слева него. Кот тут же прыгнул ей на колени. Если в доме есть лишние руки, способные гладить его, грех такое упускать.

– Точно, детка. А тебе сколько еще учиться?

– Четыре года. Ты уж потерпи.

– Куда ж я денусь.

Так хотелось, чтобы они были вместе как можно дольше. Чтобы маленькая кухня была наполнена запахом кофе, чтобы мурлыкал кот, а свежий мартовский ветер приносил с улицы снежинки. Чтобы новая история грела душу, как лампадка, горящая в знакомом окне. Разве он многого просит?

Алёнка ушла, поцеловав его в висок. От неё пахло так, как не должно пахнуть от девятнадцатилетней девушки: корвалолом. Переживает за него, хоть и не показывает. Дверь за ней закрылась, и Кир Сергеич включил радио. Не для того, чтобы слушать новости, они его давно не интересовали. Сначала он долго пытался поймать нужную волну. Ему некуда торопиться, шуршание радиоволн его успокаивает. Иногда казалось, что он услышит там голос жены. Но вот, тумблер щёлкнул, и нужная волна нашлась.

Майя Кристалинская, Муслим Магомаев… Из приёмника лилась музыка его молодости.

– Как думаешь, Хельсинг, найдёт Мэйр средство против ментира?

– М-р-р. — Кот всегда соглашался со всем, что он говорил.

– А что может помочь ему? Ведь это магический камень.

– У-р-р.

– Правильно, огонь.

Кир Сергеич снова сел за машинку. Три шага до окна — закрыть форточку. Два до стола, ещё кофе, хоть много и нельзя. Долой запреты. Шершавые кнопки отстукивали ритм, сливаясь со стуком сердца. Книгу надо дописать. Да и кота в случае чего некуда деть.

– Дай мне время, – шептал он в пустоту. – Хоть немного.

Летопись 6. Тайны Толяна

Весна на Вишнёвой улице не блистала красками. Стоял апрель, деревья без листьев, как худые старички, грязи по колено, вдоль обочин лужицы – но зато тепло наконец. Коты кричали громче птиц, солнце грело спину, а соседский мальчишка Илья подарил букетик. Мальчишке одиннадцать, а Тане девятнадцать, и букетик этот из вербы. Зато как он пах.

Таня прыжком одолела лужу, пересекла ручей, ловко лавируя по шаткому мостику, и, наконец, пришла в нужное место. Конечно, можно было поехать в центр города, и пойти в ресторан, но Таня отлично понимала, что Толян – не её бывший. У Димы было всё: шикарная машина, дорогой костюм, вызывающе красивые часы. Но как оказалось, он женат. Таня решила закончить эту повесть открытым финалом. Когда он в следующий раз позвонил, сестра попросила их не беспокоить. К слову, Дима быстро забросил попытки с ней связаться.

– Уберёг господь, – убеждала её сестра Инна. – Не на свой кусок не разевай роток.

Инна была просто кладезем поговорок, присказок и прочего русского фольклора. В этой ситуации Таня была с ней согласна. Толян был совершенно непохож на Диму. Он был не слишком образованным парнем с рабочей профессией водителя автобуса, снимал комнату в общежитии на их улице, носил спортивные костюмы и был до смешного предсказуемым – Таня смеялась ещё до того, как Толян шутил. Но в постоянстве и была его сила. Если Толян говорил, что придёт в восемь, то в семь пятьдесят девять можно было открывать дверь. Если утверждал, что купит Тане новый зонтик, то завтра с ним и приходил.

Но Таня всё же боялась начинать с ним отношения. Родители в свое время все уши ей прожужжали про мезальянс, и про разницу менталитета. Она учится в университете, а Толян едва девять классов окончил. О чём они будут говорить, когда пройдёт год или два? Но когда Толя вчера позвал её посидеть в кафе, она всё же согласилась.

– На безрыбье и рак рыба, – кивала сестра, глядя, как Таня собирается.

– Инна, перестань. Мы просто друзья.

– Так и я говорю… – Инна скрылась за книгой, и Таня выскочила на улицу.

Апрель бросался в прохожих мелкими брызгами дождя. Таня пересекла Вишневую и свернула в проулок, где пряталась маленькое уютное кафе. Толян был, как обычно, пунктуален: ждал её у двери и даже сменил обычный спортивный костюм на рубашку-поло и джинсы. Синяя рубашка парню необычайно шла, и Таня не забыла сделать комплимент:

– Классно выглядишь.

– Спасибо, ты тоже, – чуть покраснел Толян.

Нарядных платьев у Тани не было. Чтобы сменить обычный образ, она попросила сестру заплести ей косу. Инна убрала волосы в колосок, на манер светских дам. Они прошли в сумрачную прохладу зала. Парнишка-официант проводил их к столику в самом углу. Тане это понравилось. Чем меньше людей, тем лучше. Они заказали кофе в больших стаканах и вафли, политые сиропом.

– Знаешь, Танюх, сколько я фильмов Американских видал, – уверял Толян, — и все они вафли ели, ну. И мы вот, не хуже.

– Никак не хуже, – улыбнулась Таня. – Даже лучше, Толя. Наши вафли вкуснее. И сироп здесь клубничный, а я его обожаю.

Толян опять порозовел, что было странно. Он сегодня много смущался, неловко сучил под столом длинными ногами и старался говорить чуть правильнее, чем обычно. Пытался произвести впечатление? Но зачем?

Таня тоже разволновалась.

– Слышь, Танюх, я давно хотел спросить, – замялся Толян, — а чо у тебя с сестрой-то?

Ох, нет. Таня очень не любила эту тему. По шкале от одного до ста эта тема занимала почётное девяносто девятое место. Но ему Таня врать не стала.

– Авария. Помнишь, я рассказывала. В ней погибли наши мама и папа. Сестра была с ними.

– Извиняй, – поднял руки Толян, – и что же, она ударилась головой и теперь…ну.

– Что ну?

– Она того? Не соображает?

Когда говорили, что сестра сумасшедшая, Таня всегда сердилась. Вот она, крайняя, сотая тема, которую лучше не трогать.

– Нет! – крикнула она и смутилась. На них обернулись. – Нет, она нормальная. Прости. При аварии мои родители погибли, а сестра пострадала. Она сильно ударилась, повредила позвоночник и мозг. Просто чудо, что она всё же ходит и говорит. Да, не слишком хорошо ходит, и плохо разговаривает, но это мелочи, понимаешь?

– Понимаю, – грустно сказал Толян. – Значит, это и есть твоя тайна?

– Что за тайна? – не поняла Таня. Она немного успокоилась, увидев, что Толян не смеётся над Инной.

– Ну типа, знаешь, — покачал головой парень, — я по телеку видел. Там говорили, что у каждого есть тайна, которой они не хотят делиться.

– Да, эта тема не входит в топ моих любимых, — вздохнула Таня. – А у тебя есть такие темы?

– Есть. – Толян так смутился, что начал оглядываться по сторонам, словно в поисках путей отступления. – Но я типа не могу пока сказать, понимаешь? Это, как бы личное, ну?

– Хочешь сказать, мы недостаточно знакомы для этого? – улыбнулась Таня, глотнув кофе. Тот был крепким, но вкусным. Пенка из молока, две ложки сахара – всё, как она любит.

– Нет, просто личное, Танюх.

– Понятно. А ты пробовал вафли?

Весь вечер они болтали, как заведенные. О чём угодно: сумчатые животные, автомобили, фильмы. У Толяна была удивительная способность – любое своё незнание он превращал в преимущество. Не читал Диккенса? Зато смотрел передачу про детей в Африке. Они тоже, знаешь ли, страдали. Не изучал философские труды? И слава вам, все боги мира. Нужно до всего философского в мире доходить своим умом, разве нет? Философ говорит, что смысл жизни в этом, а ты думаешь — в другом.

– Разве не так, Танюх? – улыбался он чуть щербатой улыбкой, и Таня смеялась.

Ей всё в Толяне нравилось: чубчик на лбу, светлые ресницы, ямочка на щеке. Он мог считаться красивым парнем, пока не обнаруживалась в разговоре его обескураживающая безграмотность. Таня думала, что это несправедливо. Толян не виноват, что не получил достойного образования. Он учился бы хорошо, если бы не пьющие родители, бросившие детей. Толян был бы самым умным в классе, и, возможно, в университет поступил бы. Но он и так был неплох. Строил прекрасные домики из вафель, и когда солнечные лучи запрыгали по железным подносам официантов, тут же предложил игру. Он провел черту клубничным сиропом, прямо посреди стола.

– Давай так. Когда солнечный зайчик будет на твоей стороне, ты сделаешь глоток кофе и расскажешь то, что никогда не делала. А если у меня, то я.

Таня согласилась. Зайчики легко проникали в их окно, скользили по блестящим подносам снующих мимо официантов и не оставляли их без глотка кофе.

– Я никогда не был в Китае.

– Я никогда не пила виски.

– Я никогда не был в Индии.

– А я никогда ещё не проваливала экзамены.

– В Америке тоже не был.

Таня быстро уловила путь этого пройдохи.

– Погоди, а хоть где-нибудь ты был?

– Не-а, – улыбнулся Толян, обнажая щербинку и сверкая ямочкой. – Нигде, кроме нашего города, я не был.

– Тогда это нечестно, – насупилась Таня. – Ты будешь перечислять страны, в которых не был, а я душу свою наизнанку выворачиваю.

– И впрямь, нечестно. Давай следующее мое признание вот прям как в ток-шоу будет.

Они замерли, ожидая очередного маленького служащего солнца. Кофе в стаканчике заканчивалось, но ни Таня, ни Толян не хотели признаваться в этом и пили остатки мелкими глотками. Виданное ли дело, тридцать рублей за стаканчик кофе. Наконец, лучик попал на ту сторону, где лежали локти Толяна.

~ Эх, ну ладно, – решился Толя, – так, что там. Эмм, я никогда… не ел ананасы. На медкомиссии при военкомате я сказал, что у меня на них аллергия. Военком смеялся. Из-за этого не ставят «не годен», понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Таня, – Так ты служил?

– Не-а, – беззаботно ответил Толян, – у меня порок сердца.

– Что? – опешила Таня. Это серьезное заболевание, его не будешь упоминать, попивая кофе.

– Да не боись, я таблетки пью. И не такая уж здоровая у меня дыра. Просто мамаша, когда беременная была, всю дорогу пила, понимаешь? Вот и вышло так.

– Ого, — она отпила кофе, переживая его проблему, как свою, — прости. Это твоя тайна?

– Нет, не эта, — отмахнулся Толян, — есть похлеще. Братки с района узнают, не поймут, понимаешь?

– Понимаю.

И в этот момент лучик опустился прямо на её ладонь. Появился, чтобы тут же исчезнуть – солнце село, и кафе погрузилось в приятную полудрему сумрака и милых шепотков. Таня могла сделать вид, что не было этого последнего лучика. Но он был, и Толян его видел. Он открыл одну из своих страшных тайн, теперь была очередь Тани. Она поймала его взгляд, полный интереса и, о боже, любви. Таня могла ошибиться, но вот так, не дыша, в фильмах смотрели только влюблённые. Что же ей рассказать? Да и глоток в стаканчике остался только один. Может, о том, что больше всего на свете она боится потерять сестру-инвалида?

На месте Инны должна была быть она. Это часто снилось ей, и это могло стать тем, что считают личной тайной. Они хотели поехать всей семьёй, но Таня заупрямилась, разревелась из-за пустяка, и в кино отправились без неё. В наказание. Тане было пятнадцать, а её сестре семнадцать. Затем – мучительные часы в неведении: должны уже приехать, но нет и нет. И после — звонок из полиции. Голос не был бездушным, как говорят в кино. Девушка на том конце провода оказалась ужасно не профессиональна. Она рыдала вместе с Таней.

– Простите. Я вынуждена сообщить… Ваши родители погибли в автокатастрофе… Грузовик навстречу. Ваша сестра не была пристегнута. Она вылетела на встречную полосу. Она жива, одна из всех. Простите. Простите.

Сколько ей было, той девочке? Едва ли больше двадцати. Она плакала вместе с Таней, давала советы. Именно она помогла Тане. Не психологи, не социальные работники. Их с сестрой взяла к себе бабушка Маша, мама отца. К сожалению, бабушка умерла, когда Тане исполнилось восемнадцать. Зато она помогла с покупкой квартиры. Продала их родительскую трёшку и купила на Вишнёвой, поменьше. Оставшиеся деньги должны были пойти на образование Тани, и на лечение Инны, но почти все ушли на лечение. Хорошая новость – Инна стала ходить и говорить. Плохая — учёба Тани была оплачена на три года, летом нужно было снова искать деньги. Все ее заработки уходили на их квартплату, на таблетки для Инны, лечение и еду.

– Так чё, Танюх? – спросил Толян.

И Таня сказала, только совсем не то, что планировала. Они сама не поняла, почему именно эти слова выскочили, как чёрт из табакерки:

– Я никогда не занималась сексом.

Повисло молчание. На соседних столиках тоже. Таня готова была сквозь землю провалиться. Неужто она это сказала? Ужасно. Сейчас Толян подумает, что она…

Толян покраснел пуще неё, но бодро ответил:

– Ну и что? Это ж, хорошо, Танюх. Ты должна, как это…

– Как что?

– Ну, не знаю. Как знамя это носить. И стыдиться тут нечего, слышь?

– Ну да, – вздохнула Таня, – может быть, это потому, что я некрасивая. Или потому, что я с больной сестрой всё время.

– Пф-ф. – Толян рассмеялся, но Таня поняла, что не над ней. – Некрасивая? Да ты красивее всех в этом городе, ну. Ты в зеркало-то себя видела?

Тане это очень понравилось. Не потому, что её назвали красивой, а потому, что сделали это искренне. Дима каких только слов ей не говорил: и красивая, и фигура у неё классная. Таня никогда не рассказывала ему про Инну. Про скромную квартирку, где требуется ремонт, и про могилы родителей не говорила. Диме не смогла, а этому парнишке всё рассказала. И здесь ей подумалось: если даже порок сердца – это для него не главное, то что главное? Что держит в душе этот парень с глазами, как у олененка Бэмби? А вдруг они поженятся? Ну вдруг? И он скажет:

– Прости, Танюха, но я убиваю котят. А, и та соседка сверху, Маринка, помнишь? Она от меня беременна.

– А Маринка от тебя не беременна? – вырвалось у неё. Ну что за язык?

– Что? – удивился Толян.

– Что это за тайна, которую ты не можешь рассказать мне?

Повисло молчание. Толян поерзал на стуле, будто решаясь на что-то.

– Я вышиваю. И еще вяжу.

– Что? – опешила Таня. Возможно, она его не так поняла. Наверное, какой-то сленг, которого она не знает.

– Вяжу кофты, шарфы. Плету фенечки, вышиваю картины. Бабушка научила. Потом она умерла. Вот так. Сначала в память о ней, а потом понравилось. Всегда есть чем заняться, и отвлекает от всяких уличных дел. Вот этот свитер я сам вязал, к примеру.

Таня засмеялась — не над Толяном, а то облегчения. Вяжет, плетет, вышивает. Как это мило. Слава богу, что она не озвучила догадку про котят. Но Толян её смех понял по-своему. Он изменился в лице, поерзал на стуле, повернулся и пошёл к выходу.

– Толя, подожди!

Он шёл так быстро, что Таня еле нагнала его, уже за дверью кафе. Слава богу, они за всё заплатили заранее.

– Почему ты ушёл? – Она взяла его за локоть и повернула к себе. На мгновение ей показалось, что он плачет, но, скорее всего, это были капли дождя. Под козырьком их скопилось немало.

– Так и думал. Тебе смешно. – Голос его был до того грустным, что у Тани сжалось сердце. Вишнёвая улица в апреле была невзрачной: не было пока цветущих деревьев и клумб, лишь лужи на мокром асфальте, терпкий запах влажной земли и пирожков из киоска, но всё это Тане нравилось. Это была их с Толей весна.

– Я не смеялась, просто обрадовалась. Мне очень нравится твоё увлечение, Толя, – улыбнулась Таня, и он улыбнулся в ответ.

– Круто. А я, знаешь, на конкурс подался.

– Правда?

– Ну. Вот, гляди, статья. – Он вынул из кармана мятую газету. – Двадцатого итоги.

Они шли домой, вдоль полутемной Вишнёвой (Яшка Баклан опять разбил пару фонарей), и смотрели вырезки из газет.

– Ты обязательно победишь, – восхищалась Таня. На коврике была изображена дорога, клубы дыма и грузовик. – Очень талантливо.

– Скажешь тоже, – засмущался Толян.

– Точно.

Так, Толяну стали известны тайны Тани, а Тане – тайны Толяна. Были ли они такими, что никому не сказать? Возможно, да, возможно, нет. Но были они такими, которые можно доверить лишь близкому человеку.

Летопись 7. Нина

Выгрузить ящики с овощами. Помочь Тамаре заполнить полки. Понять, как работает электрический щиток.

Весь день Терри разбит на небольшие приключения. Пока выгружал ящики, увидел красивую машину, – яркая реклама по борту, блестящие фары, а колеса какие, ух! Пока заполняли полки, прочитал, как готовится плов. Надо будет запомнить.

Пока с приготовлением пищи у него не очень ладилось. Быстрорастворимая лапша, пельмени и картошка, которую он любил, и быстро научился варить – вот и весь рацион. Во внешнем мире всё было интересным, и почти всё вкусным. Каждый день Терри пробовал что-то новое или новое узнавал. Например, знали ли вы, что пельмени можно не только варить, но и жарить? С картошкой всё иначе – когда варишь, нужно внимательней следить за ней. После того, как вода выкипит, картошка начинает не вариться, а жариться. И это уже не особо вкусно.

После того как Терри месяц прожил в своей квартире и получил первую зарплату (два этих события совпали в датах), Тамара попросила заглянуть его в почтовый ящик и принести всё, что там лежит.

– Но мне никто не пишет, – удивился парень, – зачем туда заглядывать?

– Там наверняка полно квитанций, дурень, – миролюбиво ответила Тамара, расставляя товар. Терри помогал ей, доставая молоко из коробки.

– Каких ещё квитанций?

– За газ, свет и тепло. Много за что. Ты живёшь в квартире и пользуешься коммунальными услугами. Если не будешь платить за них, тебя выселят.

– Правда? Ого, – расстроился парень. Он думал, что всё это бесплатно.

– Никогда не забывай это делать и сразу откладывай деньги, когда будешь получать зарплату. По первости я помогу тебе, подскажу как платить. За газ платить в Горгазе, за свет и тепло – в домоуправлении.

– Горгаз? Что это? – Терри казалось, что Тамара говорит на другом языке.

– Завтра у тебя выходной? У меня нет, но я подменюсь с Катюхой. В первый раз ты один не справишься.

Почему Тамара так возилась с ним, Терри было непонятно. Она одна воспитывала двоих детей, присматривала за сестрой, которой было девятнадцать, а тут еще он на ее голову. В то февральское воскресенье они действительно отправились и в Горгаз, и в домоуправление, и даже в банк. В банке Терри завели собственный счет. Он вышел оттуда с таким чувством, словно купил квартиру или машину. Виданое ли дело, счет в банке. Теперь он точно, как взрослый.

У кассы домоуправления он собрал немалую очередь. Нужно было заполнить графы с показаниями счетчиков, заполнить карточку с именем и фамилией. Терри краснел и смущался, потому что писал медленно, боясь ошибиться, а люди, стоявшие за ними, ждали. Хорошо, что Тамара терпеливо поправляла его:

– Ничего страшного, не обращай внимания.

– Но я почти ничего не запомнил, – сокрушался Терри.

– В следующий раз снова с тобой пойду. Научишься.

В третий раз он всё заплатил сам. С приходом весны Вишневая улица преобразилась. Теперь она оправдывала название. Цвела вишня и черемуха, в воздухе носились пьянящие ароматы, гудели сонные пчелы. По обочинам распустились первые одуванчики, резво мелькали бабочки с жёлтыми крылышками. Во дворе приюта площадка была залита бетоном, и Терри никогда не видел столько цветов сразу. Одним апрельским днем они с Тамарой отправились за покупками. Парень крутил головой и сообщал интересные находки:

–Гляди, какой огромный жук.

– Это Майский жук.

– Так и называется? Откуда ты всё знаешь?

– Поживешь с мое, будешь знать ещё больше.

Терри переполняли чувства, но выразить он их не мог. Тамара так много помогала ему, хотя была вовсе не обязана. Под ноги шмыгнул серый кот, которого Терри машинально погладил. Животных он любил, но заводить дома боялся. Он и о себе-то не мог позаботиться, а здесь маленькое существо, которое от тебя зависит.

– Почему ты помогаешь мне? – Они пришли к торговому центру с прилавками на улице. На этом рынке продавали картошку, овощи, рыбу и много чего интересного. Терри вызвался помочь Тамаре отнести домой картошку.

– Так и ты мне помогаешь. Вон, картошку домой отнесешь. Нам с ребятами надолго хватит, – невозмутимо ответила Тамара, расплачиваясь за продукты.

– Я помогаю мало.

– Ничего. Разницы нет. Разве друзья измеряют, сколько пользы принесли друг другу? Они просто помогают, и всё. Потому как – а кто тебе поможет, кроме друзей? Хватай-ка пакет.

Терри взял пакет. В первые дни на работе ему приходилось трудно – руки были слабыми, ноги тряслись, спина болела. Теперь дело обстояло лучше. Привык. Только когда они подошли к дому Тамары, он, наконец, переварил услышанное. Недаром тётка Лилия говорила, что он тупой.

– Так мы друзья, получается?

– Получается так. Заходи.

Они зашли в узкую прихожую, где кроме обувной полки и вешалки умудрился поместиться детский велосипед. По полу валялись игрушки, к ногам кинулась маленькая рыжая собачонка.

– Мам, гляди, вот какую я башню нарисовал.

– Я ему помогала.

– Нет, я сам!

Девочке было лет девять, а мальчишке и того меньше. У Терри закружилась голова от собачьего лая, детских криков и тесного пространства. У него в квартире было потише. Вернее, совсем тихо.

– Нина, иди сюда. Опять в тетрисе зависла? – крикнула Тамара вглубь комнаты.

Здесь-то Терри и увидел Нину впервые. Хотелось бы сказать, что Нина была невероятной красавицей, или же что он влюбился с первого взгляда. Нет, такого не было. Но Нина была приятной внешности – русые волосы, заплетенные в косу, серые глаза, под застиранным синим халатом угадывалась неплохая фигура.

– Чего?

– Картошку возьми, чего.

Нина приняла пакет из рук Терри, с любопытством его оглядывая. Под ее внимательным взглядом парень покраснел.

– А это кто? Откуда ты выкопала такое чудо? Не молод для тебя, сестрёнка? Он чуть старше Василька.

– Мне восемнадцать, – ещё пуще покраснел Терри. Васильком звали сына Тамары.

– Отстань от мальчишки. Мы вместе работаем, – Тамара не обратила внимания на колкости сестры и присела, снимая ботинки. Она устало прислонилась к стене, закрыв глаза. – Проходи, Терёсь. Сейчас суп подогрею.

Суп был очень вкусным: гороховый, с копчёными рёбрами. Терри никогда такого не ел.

– Вкусно. Это ты готовила? – спросил он у Тамары, подсыпая в тарелку сухарей. Люди, умеющие готовить, вызывали у него искреннее восхищение.

– Нина. Хоть какая-то польза от этой бездельницы, – ответила Тамара. – Мама наша умерла в прошлом году, а отец уж лет десять как помер, вот и свалилась мне сестра на голову. В институте еле сессию сдала, лучше бы в колледж поступила. Ещё и работать не хочет, хотя время свободное есть.

– Я хочу, – сердито ответила Нина. – Просто не могу найти работу.

– В киоске возле нас требуется продавец, – парировала Тамара.

– Продавать сигареты? Ты такую судьбу для меня видишь? – Нина перестала есть. Ребятишки, Лена и Василёк даже не вздрогнули, деловито дуя на суп в ложках. Видимо, такие разговоры сестёр они слышали часто.

– Конечно. Не барское это дело, верно? Тебе бы замуж, да за богатого, вот какую судьбу хочешь, – фыркнула Тамара. Ругалось она не зло, а всё так же устало. Словно включила песню, которую уже слушала не раз.

– А хоть бы и так?

– Удачи. Когда обожжешь крылышки, поймёшь, что я была права. Только поздно будет. Бросит тебя твой богатый, с ребёнком на руках.

– Ты так говоришь, словно он у меня есть. – Нина повернулась, чтобы сполоснуть в раковине тарелку, а Тамара посмотрела на притихшего Терри.

– Кушай, ты чего?

Терри доел суп и встал, чтобы тоже вымыть тарелку, но Нина забрала её.

– Давай сюда. Ты же в гостях.

– Будто я не знаю, – сказала Тамара, убирая за детьми. – Есть у тебя мужик. Видела вас Катюха.

Повисло молчание. Нина перемыла посуду, а Терри вдруг заторопился домой.

– Пойду я. Деду Антону обещал помочь починить заборчик в огороде.

– Иди, – миролюбиво сказала Тамара. – Деньги на счету пусть так и лежат, не снимай без надобности. Пусть будут на черный день.

– На какой день?

– Ну, знаешь, вдруг труба потечет в ванной, или ботинки порвутся, а у тебя денег нет. Надо всегда иметь запас.

– Хорошо, – кивнул Терри. Он обулся, погладил собаку, попрощался с Тамарой, Леной и Васильком, а на Нину и не взглянул. Постеснялся.

С тех пор прошло около недели, начался май. В один из дней, после первомайских праздников, Тамара пришла на работу явно не в духе. Терри, который до этого два дня работал с Катюхой, успел соскучиться по ней. Ему хотелось пересказать новости, всё, что за два дня накопилось.

– Внучка Кира Сергеича, Алёнка, научила меня штопать штаны. Она увидела, что у меня брюки порвались, и показала, как зашить.

– Ты что же, штаны перед ней снимал?

– Для дела же, – смутился Терри. Он видел, что Тамара о чём-то думает и мало разговаривает, но спросить, что случилось, стеснялся.

– Гляди, парень, охомутает, оглянуться не успеешь.

– Кто?

– Алёнка эта.

– А что такое ухумутать?

Тамара вздохнула и тяжело села на пластиковый стульчик. Терри растерянно топтался рядом, но вдруг вспомнил: они ведь с Тамарой друзья. Может, ей нужна помощь?

– У тебя что-то случилось? – неуверенно спросил он, присаживаясь на корточки.

– Не то чтобы случилось, но, знаешь, приятного мало, – пожала она плечами. – Нина ушла из дома.

– Куда ушла? – не понял Терри. Как можно уйти из дома, где тебя кормят и любят?

– Помнишь, ты был у нас? Я ещё сказала, мол, хахаль у неё есть и что Катюха их видела. – Тамара промокнула глаза салфеткой. – Когда ты ушёл, Нина рассказала, что встречается с одним. С женатым. И вот, вчера съехала.

– Думаешь, он обидит ее? – Терри пока не мог понять расстройства Тамары, хотя новость о том, что Нина с кем-то живёт, пробудила в нём неприятное чувство. Словно на Новый год тебе подарили конфеты, а кто-то их отнял.

– Ну, знаешь, Нина просто дурочка, если думает, что он женится на ней. Оказывается, она встречается с ним уже несколько месяцев. Ох, Терри, чует моё сердце, добром это не кончится. – Тамара вновь принялась за полки, нервно передвигая то, что утром выставила.

– Раз они живут вместе, может, женится, – подытожил Терри.

– Да не живут, глупый, он ей просто квартиру снял. Чует моё сердце, залетит она от него, и что же?

– Что?

– Ко мне потом придёт, с ребёнком. А мне куда деваться? Приму.

Здесь Тамару позвали – приехала машина с товаром, и Терри остался один. Он выставил остатки молока и масла, не переставая думать. Кто из них прав? Нина, которая уже взрослая, и хочет жить своим умом, или Тамара, которая боится за сестру? Ответа у него не было, поскольку он был скорее Ниной, правда, той ее версией, которая живёт своим умом, но не против, если в ее жизнь вмешиваются те, кто больше понимает.

Через неделю Нина пришла к ним в магазин, и попросила охранника позвать Терри. Они вышли на улицу, где Нина закурила тонкую сигаретку, а Терри, который курил редко, неуклюже топтался рядом.

– Тамары нет, она сегодня выходная, – решил уточнить он, глядя на Нинин профиль. Одета она была совсем иначе, чем в их первую встречу: вместо халата – обтягивающие попу брючки и кофточка, едва прикрывающая пупок. Терри посмотрел на прозрачные бретельки от бюстгальтера и отвернулся.

– Я знаю, – кивнула она, обернувшись. – Говорю же, я к тебе. Помощь нужна.

– Какая? – разволновался Терри. А вдруг тот мужик обижает Нину, и она хочет, что Терри с ним разобрался? В таком случае, она его сильно переоценивает. Конечно, он не бросит девушку в беде, но его просто побьют, и всё. В приюте он мало кому мог дать сдачи.

– Мне отдали комод, он совсем небольшой. Здесь, в соседнем доме. Я попросила знакомого перевезти, но он один в квартиру не затащит, нужен ещё парень. Сможешь помочь?

– Когда? – спросил Терри. Перенести вещи, это он запросто.

– Ты во сколько заканчиваешь?

– Через час.

– Отлично, тогда через час мы приедем за тобой, – улыбнулась Нина, и Терри улыбнулся в ответ.

Весь оставшийся час он не находил себе места. А что, если её знакомый, это и есть тот мужчина, с которым она живёт? Нужно ли после говорить Тамаре, где живёт Нина? А если Нина попросит не говорить? Это не честно по отношению к Тамаре. Совсем запутавшись, он мялся у входа, ожидая Нину. Они не опоздали, подъехали вовремя. Знакомым оказался парень его лет. Он пожал ему руку и представился.

– Я Никита, одноклассник Нины.

– Терентий.

– Прыгай, Терентий, в кабину. Мне ещё к тетке нужно, времени мало.

Дом Нины оказался рядом, на Вишнёвой. Кирпичная двухэтажка повидала в этой жизни многое. Терри не удивился, если бы узнал, что во время войны его бомбили. Куски штукатурки сыпались на подъездный пол, пока они поднимались на второй этаж. В квартире было почти как у Терри дома – бедно, но чисто. Висел на стене красный ковер, плескались по окрашенному полу солнечные пятна. Никита попрощался и ушёл, а Терри Нина придержала за рукав.

– Погоди, не уходи. Давай присядем. Выпьем за новоселье.

– Я не пью, – испугался Терри, но на кухню зашёл.

– Тогда чай, – Нина щелкнула кнопкой чайника и улыбнулась ему. – Спасибо тебе большое. Я ведь говорила, что отблагодарю тебя за помощь, помнишь?

Терри не помнил. Все мысли его улетучились при виде Нининой открытой кофточки и узких брючек. Он понимал, что пялиться нехорошо, но, когда думал об этом, краснел еще больше.

– Не надо денег. Я помог от души.

– Какой ты душевный. – Она вдруг протянула голую ступню к его ноге и стала водить по ней кончиками пальцев. За спиной у Терри засвистел чайник, заставив его пугливо вздрогнуть и обернуться. Чувствовал он себя странно, – вроде и понятно, на что намекает Нина, но Терри в этом деле был полный профан. Он даже не целовался-то ни разу. А, главное, вопрос – зачем он Нине сдался? Она красивая, умная, девушка, выросшая в полной семье. Сейчас у неё есть мужчина, который эту квартиру и снимает. И он может прийти. Тогда труп Терри найдут нескоро, если вообще найдут.

Нина тем временем быстро сняла кофточку и брюки и села к нему на колени. Прямо в белье.

– Ну чего ты замер? Понравился ты мне, вот и всё. Ничего страшного нет.

– Если понравился, то можно встречаться, – сопротивлялся Терри, но чувствовал, что тело его подводит, реагирует на Нину должным образом, и она это, несомненно, чувствует. – У тебя ведь мужчина есть.

– Он старый, ему уже тридцать пять. Сейчас его нет в городе. – Нина поцеловала его в шею, и у Терри сбилось дыхание. – Он мне нужен лишь для обеспечения. А ты для радости.

– Я тебе правда нравлюсь? – Терри осторожно тронул её за голую спину. – Но я ничего не умею, прости.

Руки дрожали.

– Я тебя научу.

И она научила. Следующие два часа Терри помнил рвано, кусками. Как горел красный абажур над головой, как стучало у него в ушах. Он подумал, что придётся ночевать в чужой постели, а дома пельмени остались, пропадут, но вскоре под ласками Нины растаял и обо всём забыл. Разве имеют значение пельмени, когда Нина любит его? Она наверняка бросит своего дяденьку и будет с ним, с Терри. Он ведь тоже работает, разве нет? Ночью он часто вставал, то попить, то в туалет, а сам бродил по тесной кухне, пытаясь переварить то, что случилось. Ему понравилось с Ниной, очень понравилось. Она была такой, как пишут в книгах – красивой, ласковой, умелой. Что же тогда тревожит его, о чём он забыл?

И утром он вспомнил. Волна жара кинулась в лицо. Он посмотрел на спящую Нину и осторожно тронул её за плечо.

– Нина?

– М-мм? – Она повернулась и обняла его за талию.

– Мы ведь не предохранялись.

Они проходили на уроках ОБЖ, что нужно делать: какие средства покупать и даже как их надевать. Это были ужасные уроки, Терри на них краснел, как рак, но слова тётки Лилии он тоже не забывал:

«Выйдешь отсюда, найдёшь такую же, как ты. Она родит, и вы бросите свое дитя. Это дитя попадёт ко мне. Думаешь, ты первый?»

Почему, почему он не вспомнил об этом вчера? Терри быстро надевал штаны, почти парализованный ужасом. Что он скажет Тамаре, если…

– Не беспокойся, я принимаю таблетки, – попыталась успокоить его Нина, но он не верил. Он виноват, только он.

– Зачем ты это сделала?

Вопрос повис в воздухе. Нина отвернулась, злая, со слезами на глазах, затем резко встала, натягивая одежду.

– Да, ты прав, малыш, мне нужен от тебя ребёнок.

– Ты что, дура? – Терри чуть не плакал, хотя и понимал, что виноват сам.

– Ты светленький, сероглазый, как и Сергей.

– Какой ещё Сергей?

– Мой мужчина, олух. Мне нужен от него ребенок, но он очень осторожен. Я рожу малыша, и он бросит жену.

– Ты определённо тронутая.

– Сам ты тронутый, – всхлипнула Нина. – Никто тебя не насиловал, сам пошёл. И о презервативах даже не вспомнил. Тамара говорила, что ты дитя неразумное, вот я и хотела проверить.

– Пусти.

Терри выскочил в дверь. Нина его не удерживала. Суббота, на работу было не нужно. Помятый и растерянный, он брёл домой. Что же делать, кому рассказать? Да и кому расскажешь, он сам виноват. Права была тётка Лилия, во всём права.

Чуть подумав, Терри взял в ларьке пару банок пива. Чего уж, всё равно теперь.

Летопись 8. Дед Антон и технический прогресс

– Деда, а когда мы ещё увидимся? – Антоша прижался к нему щекой.

– Не знаю, внучек. У тебя ведь школа.

Семья сына жила в другом конце города, и часто возить ребенка к бабушке и дедушке они не могли. Дед Антон был рад, что вообще возят. Сын Алексей разговаривал с ним холодно, равнодушно. Снова, видимо, жёнушка накрутила. Дед Антон прижал мальчика к себе, чувствуя, как защемило в сердце. Надя торопливо обняла Антошу, смахивая слезу. Прощаться она не любила.

Вчера еще вышла неприятность – Антошкина приставка сломалась. Он таскал ее из дома к дедушке и бабушке, и в один момент техника не выдержала. Дед Антон отнес игрушку к приятелю, чинившему технику, но тот лишь развел руками:

– Извиняй, дядя Антон. В новомодных халабудах не шарю.

Дед Антон тоже не шарил. Открутил пластиковую коробку, посмотрел и закрыл. Но Антошкины слёзки покою деду не давали.

– Мать, а что, если новую игрушку внуку купить? Как считаешь?

Надя вышла из кухни, вытирая руки полотенцем:

– Даже не знаю, Антоша. Дорого, наверное.

– Ну, так я и не совсем новую куплю. Схожу в комиссионный. Эту отнесу на запчасти, да, может, что-то выгадаю.

Надя пожала плечами. Она тоже не любила, когда внук плачет. Так и получилось, что одним майским деньком дед Антон вышел из дома с целью купить новую игровую приставку. Во дворе Петровна, Марь Иванна и Терри возились с клумбами: носили землю, чинили бортики. Терри в большой куртке сына Петровны Степана был похож на щегла, выпавшего из гнезда. Волосы уже отросли, и сейчас голова у парня походила на одуванчик. Он был таким же пугливым и растерянным, но затравленное выражение в глазах почти не появлялось. Деду Антону было жаль его. Он помнил себя таким: потерянным и никому не нужным мальчиком из детского дома. Если бы он тогда не нашёл друзей и Надюшу, как бы сложилась его жизнь?

– Привет, Николаич. Куда собрался?

– Приветствую, соседи. Да вот, в центр, игровую приставку Антошке покупать, едрить налево.

Петровна с Ивановной переглянулись.

– А со старой что? Сломалась?

– Вроде того.

– Понятно, – неодобрительно хмыкнула Петровна. Она считала, что детей лучше не баловать. Палку сорвал, свистульку вырезал – вот и игрушки. – Ну, бывай.

– Терри, сынок, может, ты со мной пойдёшь? Подскажешь, — вздохнул дед Антон. Он сомневался, что покупка ему по силам.

– Дед Антон, вы чего, – несмело улыбнулся парень, – нашли советчика. Я в приюте только в лото играл.

– И то верно. Ну, стало быть, пошел я.

Он пересек расквашенный от вчерашнего дождя двор и направился по Вишнёвой к остановке. Деревья уже покрылись первой нежной зеленью, а черемуха цвела вовсю, и бросала под ноги ковер из белоснежных лепестков. Дед Антон очень любил весну. Природа пробуждалась ото сна, и с неведомым упорством пробивалась на белый свет: свежей травкой, первоцветами, васильками. Каждую зиму он болел: то сердце схватит словно тисками, то ноги на погоду начинает выкручивать так, что хоть на стену лезь. В такие моменты дед Антон думал: весны бы дождаться. Весной уж точно не помру. Когда уж тут помирать, нужно с внуком на рыбалку идти. И Терешку надо взять с собой, ему понравится. А за домом у них с Надюшей огородик, пусть небольшой, но им хватает.

Автобус щелкнул раздвижной дверцей, приглашая внутрь. Дед Антон вздохнул, – назад пути нет. Он половине двора объявил, что идёт покупать приставку, и если сейчас струсит, то потом и вовсе не решится.

Возле Рыночной площади автобус притормозил.

– Здесь, дед Антон.

– Спасибо, Толя.

В комиссионном магазине можно было купить что угодно: утюг, самовар, удочки, шахматы. Народ нёс все. При входе дверные колокольчики призывно звякнули, и дед Антон двинулся вдоль полок, под внимательным взглядом мальчишки-кассира. Он осуждающе посмотрел на парня: лет двадцати, не больше. В брови кольцо, в губе кольцо, джинсы все в дырках. И что ему такой подскажет?

– Вам помочь?

– Спасибо, я сам.

Дед Антон уныло бродил вдоль деревянных витрин. Приставки здесь были, и не одна. Сега, Денди, Плейстейшн – написано было карандашом на картонке. Так и написано, русскими буквами. Цены вполне его устраивали, денег, что на удочку копил, должно хватить. Только какую брать?

– Эта нормальная. Все игры тянет, — пробормотал за его спиной парнишка, увидев, что он остановил взгляд на одной из игрушек.

– А какие игры?

– Ну, типа, знаете, не только кубики складывать, но и бродилки всякие. Марио, Соник там.

– А эта тоже хорошая?

– Плейстейшн – это вообще кайф. Прошитая, почти всё читает. В Америке такие наперечет, а тут у нас появилась. Берите, не пожалеете. У меня тоже такая. Эту я отложил для друга, но у него всё денег нет.

– Ясно. Ты тут это…Я сам разберусь. – Дырявые штаны Антона раздражали. Парень явно был из тех, что слушают странную музыку и ездят на крутых машинах. Не то чтобы это было плохо, просто дед Антон был с одной стороны берега, а парнишка с другой.

– А марку какую хотите? Есть подешевле, – не унимался Дырявые штаны. – Вот, Нинтендо шестнадцатибитная. Графика, звук просто вау. И всё тянет.

– Куда тянет? – Они словно на разных языках разговаривали. – Парень, мне просто приставка нужна, едрить налево. Не космический корабль. Ты бы по нормальному сказал, что ты мне говоришь, не понимаю я.

– Не понимаете? — удрученно вздохнул парень. – Мой напарник вышел на обед, он бы вам лучше помог. А я всего пятый день. Так, на подхвате.

Они молчали, оба расстроенные от лежавшей между ними пропасти. Вроде вот он, — мальчишка, хлопает светлыми ресницами, вертит в пальцах мячик на веревочке, а будто и не здесь вовсе.

– А телевизор? – вдруг вспомнил дед Антон важную вещь. — Парфёныч говорил, какие-то из них кинескоп садят.

– О, кинескоп – паренек совсем расстроился. Наверняка он ни разу не думал о каких-то кинескопах, да и в телевизорах мало смыслил.

Они снова замолчали, и дед Антон повернулся, чтобы уйти, как вдруг парень остановил его:

– Я обычно играю у деда, дома отец не разрешает. И у него всё в порядке с кинескопом.

– Что?

– Вот эту приставку берите. Она, выходит, не садит ничего.

Они оба замерли, глядя друг на друга, и на невзрачную коробочку, которая стоила, как удочка и пылесос вместе взятые.

– А кто твой дедушка? – спросил дед Антон. – Бизнесмен поди?

– Нет, не бизнесмен. Он на заводе работал, а сейчас на пенсии. У них с бабушкой дом по Семёновской.

Семёновская находилась в том же районе, что и Вишневая. Дед Антон вдруг иначе посмотрел на паренька. У него есть дед и бабушка, он к ним ходит в гости, ест бабушкины блины. Совсем как его Антоша.

– У вас это что в пакете, Дэнди? – спросил парень.

– Да, но она сломалась. Вот, хотел сдать, может, пригодится.

– Конечно, пригодится. Я ее вмиг починю и продам потом. Если приставку сдадите, цена вполовину меньше.

– А как зовут-то тебя? – поинтересовался дед Антон, проникаясь к парнишке всё большей симпатией.

– Сергей меня зовут, – заволновался парень.

Ага, Серёжа, значит. У него такие же голубые глаза и светлые волосы, как у Антоши. И как у Терёшки. И дед у него на заводе работал.

– Как вам приставка? Включить, посмотрите?

– Ничего вроде. Включай.

Они склонились над стареньким телевизором, в который Серёжа ловко воткнул провода. Люди входили и выходили, а Серёжа показывал – как пользоваться джойстиком, как вставлять картридж с игрой. Снова звякнули колокольчики на двери, и вошел парень, в такой же куртке, как и у Сергея. Штаны у него были не рваные, и в брови кольца не наблюдалось.

– Вам помочь? – учтиво спросил он, но дед Антон покачал головой.

– Спасибо, мне Сергей уже помог. Оформляем покупку.

Лицо Сергея на миг озарилось улыбкой, и дед Антон был горд им, как если бы это его Антоша продал свой первый товар. Потом они долго возились с приставкой, подбирали новые игры. Представляя, как обрадуется внучок, дед Антон уже не стеснялся спрашивать:

– А тут чего, Серёга? Что, прямо битва? Ого, давай заверни. Это нам надо.

Назад дед Антон ехал в приподнятом настроении. Вертел в руках серебристую приставку, повторяя про себя всё, что рассказал ему парень. На зеленую кнопочку. Потом вниз листать. На всякий случай он взял у Сережи номер.

– Будет непонятно, звоните, ок?

– Ок.

Как же не «ок», если весна такая хорошая и новая игра у Антошки. Вечером внук приедет и будет скакать до потолка. И, может, дед Антон с ним сыграет. Почти научился, чего уж.

Летопись 9. Маринка

– Ох уж эта Маринка. – Сколько здесь живет, столько и слышит она от местных бабушек. Им не нравится в Маринке всё – как одевается, какой образ жизни ведет. Только ей всё равно настолько, что эти бабушки даже представить не могут. Как она живёт и с кем – лишь её забота. Хватит с неё родителей, вечно указывали ей, что делать.

В детстве Маринка была примерной девочкой: уроки вовремя, дома в девять вечера. Не пила, не курила, с парнями не встречалась. Сейчас она с дрожью вспоминала, как вечерами стояла навытяжку перед папой, рассказывая, как прошел день. Отец, хоть и работал механиком на заводе, не учёл, что если слишком сильно закрутить гайки, то резьба может сорваться. Так и вышло.

В семнадцать лет она влюбилась. В их класс перевелся парень, и Маринка потеряла голову. Чувство было взаимным, и то, как она окончила школу, толком не помнила. Сейчас она признавала — во многом родители были правы. Парень и впрямь оказался ненадежным: научил её пить, курить, а когда она забеременела, тут же исчез. Родители не поддержали её, и в восемнадцать лет она осталась одна с малышом.

Сейчас Маринка ни о чём не жалела — Стёпушка был лучшим ребенком на свете. А то, что говорят про нее соседи, ерунда. Не уводила она никакого мужика из семьи. Да, немного пофлиртовала с соседом от скуки, а он, дурак, собрал вещи, бросил жену и нарисовался у её двери. Маринка отправила его домой, не нужно ей такое счастье, но жена его не приняла, и бедолага уехал. Сейчас Женя вернулся в семью, и Маринка радовалась не меньше, чем Илья, сын этой пары. Если мужик без мозгов, то при чём здесь она?

Маринка выглянула в окно, за которым буйствовал май. Цвела сирень, пахло скошенной травой, мокрыми дорожками и чем-то неуловимо-прекрасным. Соседский кот Хельсинг полностью разделял Маринкин восторг. Задрав трубой хвост, он носился по двору за мелкой собачонкой.

Вчера шёл дождь, и лужи разделили двор на сухие и мокрые островки. Маринка, закурив тонкую сигаретку, улыбнулась, глядя, как Толян переносит на руках Таню через лужу. Если и был в мире какой-то список того, что можно считать милым, то туда точно должна войти эта парочка. Маринке было не жаль, что Толян, который имел на неё виды, переметнулся к соседской девчонке. Сама она Толяна как жениха не воспринимала. Он был даже не запасным аэродромом, а самым что ни на есть заброшенным в полях; используемым только в крайнем случае аварийной посадки. Слишком молодой, слишком простой. Как новый карандаш для рисования. Повертишь — и на руку не ложится, и пальцы трёт. А с Танечкой они смотрелись. Она в последнее время расцвела, похорошела. Он же из русского валенка превратился рядом с ней в эксклюзивную славянскую обувь.

Маринка бросила окурок в баночку из-под шпрот, быстро оделась и поспешила на работу. И надо же такому случиться, в лифте она снова оказалась с соседом-профессором. Она его на дух не переносила, этого вальяжного хлыща. Вовсе и не старый, лет сорока, но вёл себя так, словно ему шестьдесят. Так взглянет порой, будто Маринка — нечто неприятное, приставшее к его обуви. Не больно-то и хотелось общаться с ним. Она прозвала его Душанбе. Ничего против жителей этого прекрасного города Маринка не имела, просто Юрий был до того душный, что не вздохнуть. Сегодня Душанбе был хорош. Как, впрочем, всегда. Выглаженные брюки отутюжены так, что об стрелки можно порезаться, ботинки блестели как зеркало.

– Доброе утро.

– Здравствуйте, Юрий Степанович.

В поисках ключей от машины Маринка переворошила всю сумку. Беда просто с этими сумками. Вроде и небольшого размера, но в ней всё пропадает, словно она бездонная. Юрий Степанович неодобрительно косился на неё.

– Почему бы не готовиться заранее и не найти ключи ещё дома? – поинтересовался он.

Чертов умник, наверняка он поступает именно так. Маринка представила, как у соседа всё лежит по полочкам, в строгом порядке. В безликой квартире всё стерильно, в спальне покрывало вытянуто в струнку. Она смотрела на его строгий профиль и признавала, — внешне профессор весьма неплох. Прямой нос, темные волосы, щетина. Не такая, как у сантехника Лёхи из четвертой квартиры, другая. Сразу видно, что за своей щетиной профессор тщательно ухаживает. В общем, если бы не занудный характер профессора, он был бы вполне в её вкусе.

Маринка иногда читала в газетах объявления со знакомствами и признавала, что если бы Юрий писал в них, был бы неплохим вариантом. Холостяк. Разведен, но есть ребёнок. Ну а у кого в его годы нет детей? Если в сорок мужчина никогда не был женат и не заводил семью, то это тоже подозрительно, знаете ли. Как незанятое место в переполненном автобусе. Профессор в университете, значит, и зарплата неплохая. Хотя в профессорских зарплатах Маринка мало смыслила. С другой стороны, если есть деньги на такую машину, как у Душанбе, значит, хорошая. Не ворует же он?

– Что вы на меня так смотрите? – Профессор взглянул на неё, как Арнольд Шварцнегер из фильма «Терминатор-2». Когда он так смотрел, ей хотелось отдать одежду и мотоцикл, хоть мотоцикла и не было.

– Костюмчик у вас ничего.

– Хм, спасибо.

Лифт открылся, и чуть порозовевший профессор (обычное дело после поездки с ней) выскочил прочь. Маринка засмеялась. И тут же нашла ключи в сумке.

День прошёл, как цунами: уколы, капельницы, проблемные пациенты. Маринка любила свою работу. Быть медсестрой то ещё удовольствие, — низкий оклад, много суеты, но ей нравилось помогать людям. Были пациенты, которые ждали именно её. И уколы она ставит как надо, и кровь возьмет так, что не почувствуешь. Доброе слово найдет, рассмешит. Любить людей — не частое качество в медсестре. Сейчас она уже не брала ночные смены. Стёпушке исполнилось двенадцать, и она не хотела упустить мальчишку, хотя признавала, что от Стёпки всё плохое отскакивает, как горох от стены.

Рабочий день закончился, и Марина села в машину. Пятница, вечер, – у Стёпки сегодня урок по вокалу. Хочет мальчик, пусть занимается. А вот чем заняться ей, кроме, как выпить пару бокалов вина и посмотреть сериал, она не знала. Город накрывал приятный майский полумрак. Маринка немного завидовала двадцатилетним балбесам, гуляющим гурьбой по улицам. Она ещё помнила это невероятное чувство, когда весна кружит голову, в руке банка пива, рядом красивый мальчик, и нет никаких проблем.

Припарковавшись, она, выходя из машины, заметила соседского парнишку. Тот заехал в их дом недавно, несколько месяцев назад. Растерянный, как подстреленный воробей, он вызывал в ней странное чувство тепла и досады. Тепла — потому что мальчишка был хороший. И во дворе помочь, и сумки донести, ни в чём не откажет. Досады, потому как сиротка никому не нужный. Пропадёт.

– Эй, парень, поможешь донести?

Пакеты были не тяжёлые, просто Маринке хотелось поговорить с ним.

– Да, конечно. Куда нести?

– Идём.

Они поднялись на Маринкин этаж. Лестничная клетка встретила их комнатными цветами на окнах, стерильной чистотой и запахом мокрых бетонных полов. Маринка щелкнула ключом в замке и пригласила парнишку:

– Проходи.

– Да не нужно, что вы. Вот здесь поставлю.

– Да ладно тебе, котик, не пугайся. И не верь бабкам у подъезда. Они хоть и славные, но отставшие от жизни старые перечницы. Я нестрашная, сына дома нет. Выпьем коньячку.

Парень вздрогнул и попятился.

– Я не пью.

Маринка устало стянула туфли и кинула плащ на вешалку:

– Брось, я же не зову тебя наклюкаться вусмерть. Просто пару рюмок, разогнать кровь. Поверь мне, как медику, тебе это необходимо. Бледненький ты что-то. Не хочешь коньяку, могу чаю налить.

Парень замешкался, но всё же снял ботинки, куртку и зашёл в кухню. Сел, сложив руки на коленях. Маринке стало тоскливо — вспомнила себя и строгого папу. Она налила в рюмки коньяк, нарезала колбасы, подогрела суп. Хороший суп получился, наваристый, с фасолью и зеленью. При виде еды парень оживился, накинулся так, словно неделю не ел. Это Маринка любила. Аппетит хороший, значит, пациент будет жить.

– Тебя как зовут?

– Терентий, – давясь горячим супом, ответил парень, – но друзья и близкие называют меня Терри.

– У тебя есть друзья и близкие?

– Наверное, нет, – смутился Терентий, подув на ложку. На рюмку с коньяком даже не взглянул.

– Давай, выпей. Гляжу, ты словно сам не свой. Случилось чего?

Парень отодвинулся, снова устроив руки на острых коленях. Трико вытерлось почти до прозрачности.

– Сразу скажу, тётенька, в любовники я вам не гожусь.

Маринка засмеялась:

– Дурашка, сдался ты мне. Любовников у меня хватает. Да и какой из тебя любовник-то? Тебе сколько, шестнадцать?

– Мне восемнадцать!

Эх, это прекрасное время, когда кажется, что два года решают всё.

– Всё одно. Шесть лет назад тебе было двенадцать, как моему Стёпушке. Скажи лучше, чего ты грустный-то такой? С девушкой поссорился?

– Нету у меня девушки. – Терри доел суп, и, чуть подумав, выпил предложенную рюмку. Маринка выпила свою. – Один я. Мама бросила, когда я только родился. Прямо возле помойки оставила, в мороз. Вот вы смогли бы так?

Он словно и сам испугался своего вопроса, но Маринка знала ответ:

– Нет, я бы так не смогла, малыш.

Она не оставила своего ребёнка. Восемнадцать лет ей было, когда появился Стёпушка. Парень бросил, и родители всю беременность просили сделать аборт. А она уперлась: не хочу.

– Родишь, посмотришь на него и откажешься, – увещевала её мама. – У тебя вся жизнь впереди.

Когда Маринка родила, папа и мама уже договаривались с главврачом, что она оставит ребенка, а она сбежала, прямо из роддома. Сначала к подруге на полгода, потом в больницу, куда устроилась полы мыть. За эти двенадцать лет многое пришлось пережить: работа, учёба, детские болезни и отсутствие сна, но ни разу Маринка не пожалела о своем решении. Едва она только взглянула на сыночка, то произошло всё с точностью, да наоборот. Мама оказалась не права — Маринка в роддоме нюхала макушку сына и таяла от счастья. Она была из тех матерей, что готовы убить за своего малыша.

Родители ее умерли. Сначала два года назад умер папа, от рака. Затем мама — тромб оторвался. Соседи нашли маму через несколько дней после смерти, некому было к ней ходить. Маринке досталась их квартира. Казалось бы, что это предел мечтаний, — центр города, двушка с ремонтом, без коммунальных долгов, но Маринка не смогла там жить. Продала и купила эту, на Вишнёвой. Окраина города, но квартира ей нравилась. Ещё и деньги остались. На них Маринка сделала ремонт, купила шубу (всю жизнь мечтала), и машину. Остаток положила на счет в банке — Стёпушке на учёбу.

– А она смогла, – шмыгнул носом Терри. – Почему, тёть Марина?

Маринка налила им ещё по стопочке и вздохнула:

– Не суди её, котик. Мало ли как судьба её загнула, маму твою.

– Как думаете, она жива?

– Не сомневаюсь. Вышла замуж, нарожала других детей. А про тебя если и думает, то так, по праздникам, за рюмочкой.

– Вы что, её знаете? – удивился парень.

– Нет. Просто через меня в больнице куча народу проходит, и у каждого своя история. Пей, больше предлагать не буду.

Терри выпил, поморщился.

– Так чего ты кислый-то такой?

– Никому не нужен, – вздохнул парнишка, шмыгнув носом.

– Неправда. Я же вижу: дед Антон с тобой возится, и бабки наши. Друзья у тебя есть в магазине, разве нет?

– А что, если тоже бросят? Не хочу ни к кому привыкать. – После двух рюмок щёки у Терри зарумянились, и язык развязался. Но это даже хорошо, пусть выговорится.

– Всякое бывает. А если нет?

– Мне пора, тётя Марина. Вдруг ваш сын придет, – смутился Терри и засобирался уходить.

– Забегай, если что. Стёпушка тоже не кусается.

– Хорошо. Спасибо за суп.

Терри ушёл, а Маринка вдруг загрустила. Вроде всё у неё есть: квартира, машина, работа, ребёнок. Перед тем как продать родительское жилье, она забежала туда — забрать кое-какие документы, деньги, — и нашла в маминых вещах письма, адресованные ей и Стёпушке. Читая их, Маринка злилась. Мама жалела, что не поддержала ее в трудное время. Она прекрасно знала, где они живут, и как зовут её внука, разговаривала с ними в письмах, поздравляла с праздниками, но не захотела ничего менять. Обидно. А если бы всё же пришла или отправила письмо? Может, и жива была бы. Когда рядом дочь-медик, качество жизни пожилого человека в несколько раз улучшается.

От тоски она снова открыла газеты и посмотрела объявления, обведенные синим карандашом. Может, съездить на свидание? Чем чёрт не шутит. Тот факт, что три свидания подряд вышли неудачными, не остудил её пыл. Фотография была цветной, и, хоть лица не видно, темно-синий костюм и мужественная фигура казались многообещающими. «Мужчина средних лет, приятной наружности, без материальных проблем познакомится с женщиной для серьёзных отношений». Вот. Для серьезных. Все эти «для встреч на ее территории» ей давно известны.

И она позвонила ему. Голос показался приятным, хоть и как будто знакомым. Маринка вспомнила, что выпила, за руль не сядешь, потому назначила встречу в одном из местных кафе. Надо будет, приедет.

– Согласен. Через пятнадцать минут буду.

Через пятнадцать минут? Ого, значит, на машине. У кафе Маринка остановилась, – достала сумочку, попудрила щёки, посмотрелась в зеркальце. Вроде всё хорошо. Тогда почему она так волнуется?

На указанном месте действительно сидел мужчина. Со спины — тот же, с фотографии. Синий костюм, тёмные волосы. Не обманул, фото его. И здесь Маринка поняла, что её насторожило. Костюм был знакомым. Не далее как сегодня утром она видела и костюм, и его обладателя в лифте. Первой мыслью было уйти — это же сноб Юрий, её ненаглядный Душанбе. Но всё же медлила.

– Как дела, Юрий Степанович? Ждете кого-то?

Тёплые сумерки расползлись по стенам кафе причудливыми тенями, через открытое окно доносились запахи приближающегося лета. Люди смеялись, ужинали, праздновали дни рождения. Юрий заметно смутился: холёные руки заелозили по скатерти, глаза забегали по залу, словно в поисках путей отступления.

– Марина, вам лучше уйти. У меня встреча.

– Я знаю. С Юной, вероятно.

Юной она звалась в объявлениях знакомств. Юрий поднял глаза, и вздохнул так, словно всё бремя мира упало на его плечи, — нужно прямо сейчас брать в руки кольцо и нести в Мордор. Назад пути нет.

– Ну что же. Садитесь. Поговорим.

А ведь Маринка думала, что он тут же уйдёт...

Час спустя она уже не жалела о свидании. Не такой уж он и сноб оказался, этот профессор.

Летопись 10. Посиделки у писателя

Кир Сергеич и сам не понял, как согласился на Алёнкины уговоры. В самом страшном сне не могло ему такое присниться – читать свою книгу соседям. Ладно, пусть не книгу, а небольшую предысторию, но всё же. Все соседи узнают, какой дуростью он занимается на старости лет, вместо того чтобы лечиться от серьезной болезни.

– Деда, да они и так знают, что ты пишешь.

– Откуда, интересно?

– Я им рассказала.

Рассказала, значит. Сдала деда. Ну ладно. Будет тебе чтение повести.

– Читать-то тебе придется, не мне.

– Ой, да я прочитаю, не сомневайся, – обрадовалась Алёнка, – ты же знаешь, я умею как надо. С выражением.

– А я-то тебе зачем тогда? – ворчал Кир Сергеич, скрывая волнение. Он гладил шелковистую шерстку Хельсинга, и кот довольно урчал. На кухне свистел чайник, чуть слышно работала под окном газонокосилка сантехника Лёхи. Петровна и Марь Иванна с утра пораньше попросили парня подровнять газон. Наверняка Лёха прельстился жидкой валютой.

– Ну, как зачем, деда? Ты ведь автор, создатель. А вдруг у читателей, ой, то есть слушателей вопросы возникнут?

– Прям-таки вопросы? – испугался Кир Сергеич. Он представил, как его друг Антон спрашивает: «А что ты вообще имел в виду, когда твой герой решил искать этот волшебный камень? Зачем он ему сдался?» Да уж, сложно себе предположить такое. Но Алёнка убедила его, что вопросы помогут для дальнейшей работы. Можно понять, какие ошибки есть в сюжете, или что людям неясно.

– Стивен Кинг после написания каждого романа собирает круг друзей и читает им. А сначала, прежде всех, читает жена писателя. Я вычитала в журнале.

– Ну жена-то ладно, а друзья что же? – хмыкнул Кир Сергеич. – Давали дельные советы? Или разносили в пух и прах?

– Зря ты так про жену, – усмехнулась Алёнка, наливая ему чай, – она и есть главный критик Кинга. Всегда скажет без утайки, что не понравилось.

Так и случилось, что одним субботним вечером в начале июня у Кира Сергеича собрались соседи: Марь Иванна, Петровна, Илюшка и Стёпка, Маринка, Терри, дед Антон и его жена Надя, Юрий Степанович и Таня с Толяном. Вместе с Киром Сергеичем и Алёнкой тринадцать человек вышло. Алёнка накрыла в зале стол, поставила чай и печенье. Петровна и Марь Иванна принесли булочки и пряники. От булочек пахло корицей. Терри заметно волновался, словно попал на вечеринку, где, кроме него, были лишь сливки общества.

– А туфли снимать? А печенье сейчас можно или потом? – шептал он деду Антону. Тот объяснил, что раз уж позвали пить чай, то скромность ни к чему: наливай и пей. А кончится печенье, так тётя Надя ещё принесёт.

– Помню, братишка мой в детстве тоже стих написал, – рассказывал Толян, угощаясь булками, – но его ругали, прикинь?

– За что же? – удивилась Таня.

– Стишок был матершинным, – улыбнулся Толян, – да ещё и про директора школы.

– Ну-ка, цыц, мелкота. – Дед Антон чай не пил. Он сел поближе к Киру Сергеичу, – Алёнка, начинай. Все готовы.

Кир Сергеич слушал голоса соседей и друзей и радовался, что читать не ему. Ком в горле мешал бы. Как давно он не слышал их голоса и смех. Сидит тут, как сыч, в своей квартире. Нужно хоть на улицу выходить, Алёнка права.

Алёнка присела на стульчик возле него. Кир Сергеич видел лишь размытый силуэт внучки, но чувствовал ее волнение: по шелесту перебираемых в руках печатных листков, по глухому покашливанию.

– Ну вот, значит, уважаемые соседи, – откашлявшись, начал Кир Сергеич. Всё же повесть его, и ему нужно что-то сказать. – Собрались мы книжку почитать. Это небольшая часть, начало истории. Мне, понимаете ли, нужно определиться, как герои мои: может, скучные или непонятные вам будут. Или мотивы их.

– Их что? – услышал он шёпот Терри. Мальчишка заходил к ним пару раз, к Алёнке. Тихий, как кот. Представился заморским именем, хотя имя Терёша очень славное, и подходило ему.

– Стало быть, цель его, – ответил дед Антон Терри и обратился к писателю: – Понятно, Кир. Не переживай, сейчас разберёмся.

Кир Сергеич улыбнулся. Он помнил себя и Антона мальчишками, жителями села Андреевки. Помнил, как бегали рыбачить на местное озерцо, как прогуливали уроки из-за фильма «Два бойца». Потом их судьба разлучила на несколько лет – у Антона в войну погибли родители, и друг попал в детский дом. Пришлось им рано учиться писать письма. Может, с тех пор Кир Сергеич и любил писать?

Алёнка начала читать. Сперва тихо и неуверенно, но постепенно знакомая и любимая история увлекла её, и голос окреп. «Хроники Бледноморья» открывали тайны для первых слушателей. Вот глава про принцессу Киару. Бойкая, яркая – она противостоит брату-королю, скрывая свою магию. Глава про Нормана, мальчика-бастарда. У мальчика ещё всё впереди.

«В этот день Мальчик впервые встретился с горем. Вряд ли до этого он знал, что является бастардом. Он и слова такого не знал. У Мальчика была любящая мама, у его друга-поварёнка тоже. Их мам убили в один день, а их самих привели в дом врага. Такое никогда не забывается. И Мальчик не забудет».

Киру Сергеичу нравилось, что слушатели не замерли, как в театре. Кто-то подливал чай, кто-то перешептывался, мальчишки бегали в туалет. Он не видел гостей, но чувствовал. С потерей зрения он стал заменять его другими органами чувств: осязанием, обонянием, даже интуицией. Илюшка и Стёпка очень сдружились: сидят близко друг к другу, стучат по стульям ногами. От них пахнет шоколадом и почему-то порохом. Марь Иванна, которая словно вчера была для него Марусей, пахнет наваристыми щами и немного валерьянкой. А Петровна, которую он знал как Зину Степанову, пахла булочками. Маринка пахла сиренью и мятными сигаретками, — зрелостью и юностью одновременно. Чистая душа. Сколько бы Алёнка ни обращалась к ней, когда ему плохо, даже ночью – бежала, ставила уколы…

«– Мэйр постарался не замечать ни мороза, ни снега. Только он и холод стены, простоявшей здесь тысячу лет. Камень под ладонью стал теплее. Под рукой пробежало искрами тепло: вороний камень, из которого сделали стену, ответил ему. Не произошло никаких чудес, ведь Мэйр не был великим магом прошлого. Он был всего лишь парнем в заснеженном лесу, который разговаривал со стеной. «Всё будет хорошо, малыш Мэйр. Всё проходит. И это пройдёт» – читала Алёнка.

Наконец, повесть закончилась. Соседи завозились, стали разминать затекшие ноги.

– Ну, что же, – спросила радостно Алёнка, – понравилась вам повесть?

– Ага, – откликнулся рассеянно Илюшка.

– Да, вещь, – отозвался Стёпка.

– Ларс — парень что надо, – сделал вывод Толян.

Остальные промолчали. Ветер занёс с улицы лепестки сирени и запах мокрой земли. Не видеть лета, но ощущать его, тоже отличная вещь. Хельсинг запрыгнул на колени к Киру Сергеичу и мерно зарокотал: гости его нисколько не волновали.

– Может, есть какие-то вопросы? – уточнила Алёнка растерянно. Жаль, малышка старалась. Кир Сергеич не расстроился, вовсе нет. Ну не понравилась людям его история, что же поделаешь? Зато он впервые за долгое время принимал дома гостей.

– Нет вопросов. Спасибо. До свидания, – слышал он голоса соседей. Дед Антон и Юрий Степанович пожали ему руку. Профессор даже внёс свои комментарии:

– Неплохо прописали мир, Кир Сергеевич. Отлично погружает. Жду книгу.

– Да-Да, конечно, – ответил писатель.

Наконец, гости разошлись. Алёнка убирала со стола. Кир Сергеич слышал, что она шмыгает носом.

– Ничего, деда. Просто знаешь, я не подумала, что это не твоя аудитория.

– Не моя что? – улыбнулся Кир Сергеич. Ох уж эти дети.

– Ну, твоя книжка предназначена для тех, кто любит сказку, фэнтези. А среди тех, кто сегодня пришёл, вряд ли многие такое читают. Но это ничего, не беспокойся. Когда допишешь книгу, я найду тех, кто захочет её почитать.

– А я и не беспокоюсь. Давай чай пить.

И они пили чай – ароматный, с мятой. Жевали булочки Петровны, обсуждали моменты из книги. Тихо скрипел за окном дуб, пахло наступившим летом. Всегда так: с наступлением лета понимаешь, вот оно, родимое, — с теплым ветерком, моросящим дождиком, уютной вечерней трескотней сверчков. Может, последнее в жизни. Кир Сергеич решил, что будет писать чаще. Несмотря на ноющую боль, которая редко теперь покидала его, на сонливость и усталость. Алёнка хочет узнать, чем дело закончится, и узнает. Вот его аудитория – любимая внучка и кот. Разве этого мало? Как минимум двум душам на этой земле есть до тебя дело.

– Я, деда, сегодня у тебя останусь, – бодрилась Алёнка. – Суббота же.

– А мама не потеряет?

– Позвоню ей.

Глупышка. Думает, он будет переживать из-за неудавшихся чтений, и у него давление поднимется. А он и не переживает. Просто интересно, что же не так с его историей? Может, скучно написано?

Аленка ушла в комнату, а Кир Сергеич долго сидел на кухне, слушая, как под окном воркуют Толян с Танечкой. Он не вслушивался в разговор, просто приятно было сознавать, что у кого-то всё впереди: любовь, семья, дети. Вечное колесо жизни крутится в своем ритме и будет крутиться дальше, даже если ты сойдешь. Ему не страшно было умирать. Просто интересно, какой малыш будет когда-нибудь у Алёнки. А муж? Будет ли она всё так же гореть медициной лет через десять? А вспоминать его будет?

Зазвонил телефон. Он висел в прихожей, сразу за тумбочкой. Шаг, другой. Обойти трюмо…

– Алло.

– Это я, Кир, – раздался в трубке глухой голос друга, – повесть что надо.

– Спасибо, Антон, – улыбнулся Кир Сергеич.

– Помнишь, как мы в детстве клад искали? – Голос был Антона нынешнего, седого и пожившего жизнь, а Киру Сергеичу представлялся лопоухий мальчишка с поцарапанными коленками.

– Ещё бы не помнить. Карта была отличная. Ты ведь сам её тогда рисовал?

– Я и сейчас могу. Для твоего Бледноморья. Как на это смотришь?

– Здорово. Приходи, нарисуем, – сморгнул слезу Кир Сергеич.

– Слышь, Кир. А этот парень-бастард… Он помирится с отцом?

– Он и не ругался с ним, – оживился Кир Сергеич, – они просто не общаются. Вот если бы поговорили…

– Пусть поговорят, ладно?

– Ладно.

– Ты как сам-то?

– Потихоньку, Антон. Как Лёшка?

– Нормально. Ну, пока.

– Пока, Антон. Спокойной ночи.

Телефон затих. Кир Сергеич в полумраке коридора улыбался, как подросток, впервые получивший заветную записочку от одноклассницы. Другу понравилась его история. Здорово. Теперь можно и спать идти.

Телефон снова заголосил.

– Алло.

– Это Терри, – услышал Кир Сергеич испуганный голос. – Простите, если разбудил.

– Нет, что ты, Терёша, не разбудил, – заинтересовался Кир Сергеич.

– Я взял у тёти Марины ваш номер. Хотел спросить кое-что.

– Что же?

– Принцесса Киара такая смелая. Борется за своего ребёнка… Она сумеет его спасти?

Кир Сергеич понимал Терёшу. Даже стеснительность не остановила его, позвонил. Молодец. Всё у него будет хорошо. Сколько у него в школе таких учеников было, и с каждым он возился, каждому старался помочь.

– Я не могу тебе сказать, Терёша. Потом же читать будет неинтересно.

– Ну да, — голос в трубке стал тише. – Наверное. Простите.

– Думаю, с ребёнком всё будет хорошо, – смилостивился писатель.

– О, класс. Спасибо большое! – Парень сбросил звонок.

Пусть спит спокойно.

За последующие полчаса Киру Сергеичу позвонили почти все (кроме Танечки и Толяна. Им было не до повести). Подошла Алёнка, слушая звонки соседей. Она обняла его за плечи и опять всхлипывала, но на этот раз от счастья. Дедушкина история понравилась. Ведь именно этого она хотела. Засыпая, Кир Сергеич подумал: удивительное дело — писатель, сочиняя историю, вкладывает в неё внутренний мир, частичку души, а каждый понимает и чувствует её по-своему. Вот, его соседи, к примеру. Антону, который не ладит с сыном, больше всего интересно, помирится ли герой с отцом, сироте Терёше – спасёт ли мама дитя, егозе Маринке – обретет ли Киара женское счастье. Каждому откликнулось то, что ближе. Надо дописать. Как иначе? Его аудитория значительно расширилась. Скорее всего, она и была довольно большой. Если человек не пишет и не звонит – это не значит, что он не думает о тебе. И дочка Ольга придёт, Кир Сергеич верил в это.

Летопись 11. Юлька

Юлька Калинкина в чудеса не верила. Теоретически она знала, что иногда они случаются — кто-то выигрывает квартиры, кто-то находит клад, бедные девушки выходят замуж за принцев, — но с Юлькой никаких чудес не произойти не могло. Вечерами она работала в баре, днем мыла полы в подъездах и надеялась лишь на себя. А как иначе? Мама и отчим жили в старом деревянном домике на окраине города и крепко пили, сколько она себя помнила. После окончания школы она прожила дома ещё год – из-за младшего брата. Но когда и тот в четырнадцать стал пить и не появляться дома, ушла. Пришлось продать сережки, что оставила ей перед смертью бабушка. Жаль было, ведь единственная память, но другого выхода она не находила. На вырученные деньги Юлька сняла комнату у старушки в доме на Вишнёвой, купила кое-что из одежды.

Кто-то мог бы мог подумать, что жизнь у Юльки грустная, беспросветная, но та была счастлива. Она стирала по вечерам единственные джинсы, варила пустые супчики, штопала носки и улыбалась. Как мало иногда нужно человеку для счастья: чистая постель, спокойный сон без пьяных окриков и уголок, где можно почитать книжку. Была бы ещё хозяйка посговорчивее, было бы совсем хорошо. Амалия Павловна (Юлька звала её Амалия Пална) была человеком строгим, принципиальным. Гоняла её за малейшее пятнышко на кухне, ругала за поздние возвращения. Юлька только и слышала упрёки:

– Родилась на помойке, так хочешь и здесь её устроить?

Главное – не спорить.Так ещё хуже.

– Амалия Пална, сейчас всё уберу. – Старушку её послушность, казалось, ещё больше выводила из себя. Она гремела по коридору своей коляской, фыркая, как разозленная кошка.

«Вот бы близкого человека рядом», — думала иногда Юлька. С родителями всё понятно, но как жаль, что нет у неё подруги или друга. О парне Юлька и мечтать не смела. Кто на неё посмотрит, замухрышку? Светлая чёлка, веснушки и костлявые коленки – вот и вся Юлька. Зацепиться не за что.

Поэтому ей не стоило каждое утро пялиться на соседского парня. Высокий и темноглазый, в синем костюме и очередной яркой рубашке, он каждое утро около восьми утра пробегал мимо неё. Хлопала дверь наверху, и он, почему-то игнорируя лифт, вечно куда-то спешил, болтая по телефону. Ну прямо бизнесмен, хотя, возможно, так и было. Юлька, которая в это время мыла полы, вжималась в стену и отводила глаза. А потом всё равно смотрела вслед, ничего с собой поделать не могла. Да, не её поля ягода. Хоть бы не заметил, что пялится на него. Засмеет, обсуждая с такими же богатыми дружками.

Одним июньским деньком Юля, как обычно, бежала на работу. Утром прошёл дождь, и улицы блестели чистотой. Хоть времени мало, девушка успевала смотреть по сторонам и радоваться тому, чего вчера еще не было. Распустились одуванчики. Вчера сидели в траве корявыми крючками, а сегодня вся полянка возле дома усыпана маленькими солнышками. Красота. Едва не упав, споткнувшись о крышку люка, она увидела соседку. Зинаида Петровна была таким человеком, что дело ей до всего. Почему так поздно возвращается с работы? А родители где? А лет тебе сколько? Юлька старалась обходить её стороной. Но вчера Петровна похвалила её за чисто вымытый пол, поэтому Юлька подошла ближе:

– Здрасте, Зинаида Петровна.

– Привет, Юля. – Голос у старушки был грустным, и девушка не удержалась, спросила:

– Что-то случилось?

Петровна всплеснула руками. Казалось, она ждала этого вопроса.

– Артюша убежал, представляешь? Увидел кошку и вырвался. Я его не догнала. Ох, беда, Юленька. Ведь это собака моего внука. Что же я Андрюше-то скажу? Внук каждый день мне его утром завозит, чтобы дома один не сидел, а вечером забирает. Не углядела я, Юленька.

– А куда побежал? – спросила Юлька, хотя искать собаку не собиралась. Опоздания в баре карались штрафами. Собаку она отлично помнила, Петровна частенько гуляла с чёрной таксой.

– Вон туда.

– Найдётся, Зинаида Петровна. Не переживайте так.

Юлька побежала дальше, оставив унылую Петровну наедине с горькими мыслями. День пролетел в суете. Толпы подростков, коротающих время в баре, появлялись ближе к вечеру, а днем он работал, как обычное кафе. Юлька разносила обеды, бегая из кухни в зал, как заведенная. Когда от голода и запахов еды закружилась голова, отлучилась на обед. Большой плюс заведения был в том, что сотрудников бесплатно кормили. Весь день из головы не шла печальная, заплаканная Зинаида Петровна. Когда Юлька, задумавшись, чуть не выронила поднос, рассердилась на себя:

– Что это я, в самом деле? Старушка давно нашла свою собачку. Дома сидит, чай пьет. Или сплетни у подъезда гоняет, с Марь Иванной.

Но следующим утром, когда она шла на работу, ей снова встретилась Петровна. Лицо её, обычно довольно кругленькое, заострилось, глаза впали. Она будто постарела лет на десять. Вчера ей можно было дать слегка за шестьдесят, а сегодня все семьдесят.

– Не нашёлся? – расстроилась девушка.

Петровна покачала головой.

– Нет, милая. Снова вышла поискать. Андрюшка не ругал меня, но я же вижу, переживает он. А я вину чувствую. Будто ребёнка его потеряла. Вот, хожу, на чудо надеюсь.

– Жаль. До свидания, Зинаида Петровна.

Юлька ускорила шаг. Вышла она позднее, чем обычно, и рисковала опоздать. Штраф в двести рублей заметно скажется на ее бюджете, нужно поторопиться. Надеется на чудо Петровна, надо же. Украли, наверное, собачку, или свора уличных псов разобралась с ним. Преодолев два квартала, возле бара она притормозила.

Артюша. Мокрый, грязный, с волочащимся за ним поводком, но живой и невредимый. Юлька позвала пса по имени, и тот, взвизгнув от радости, кинулся к ней. Гладя дрожащую собаку, Юлька задумалась. Если оставить Артюшу здесь, он снова потеряется. С собой на работу его не возьмёшь, значит, нужно вернуть Петровне. На это уйдет куча времени, и она на работу опоздает. Да что там, она уже опоздала, но одно дело припозднится на две минуты, другое, на полчаса. Это будет не штраф, а штрафище.

Но посмотрев в полные надежды глаза собачки и вспомнив убитую горем Петровну, Юлька поняла, что не простит себе, если сейчас бросит Артюшу в беде. Решившись, она схватила пса за мокрый поводок и побежала обратно. Он едва поспевал, маленькие короткие лапы вязли в грязи, уши развевались, как паруса. Наплевав на всё, Юлька схватила собачку на руки, стараясь не думать о кусках грязи, облепивших куртку.

– Зинаида Петровна! – окликнула она соседку, перепрыгивая через лужи.

– Боже мой! Артюша! – Петровна схватила пёсика и начала целовать его прямо в замызганную мордочку. Артюша тоже счастливо скулил, сразу можно было понять, как страшно ему было.

– Милая моя, дорогая! – Петровна тискала и Юльку, слёзы градом текли по лицу. – Я ведь знала, Юленька. Верила. И вот оно чудо. Нашёлся.

Совершенно смущённая, Юлька спешно попрощалась и побежала обратно. Уши её горели от неиссякаемых слов благодарности, летевших вслед. На работе ей, конечно, попало, но начальницы не было, и доносить об опоздании никто не стал. Правда, форменную юбку пришлось долго отмывать в туалете от грязи, хорошо напарница дала фен, и она быстро высушила ее.

«Вот дела, – думала Юлька. – Она верила, и чудо произошло. А ведь и правда. Есть чудеса, которые зависят только от нас.»

Эта мысль надолго засела ей в голову. Теперь она старалась никогда не проходить мимо чужой беды: помогала доносить сумки старикам, уступала место в автобусе, лезла за соседским котёнком на дерево. Ей не нужно было слов благодарности, хотя они, конечно, были. Юльке, забитой жизненными трудностями, так хотелось сделать кого-нибудь счастливее. Если для этого нужно было сделать что-то — иногда просто не пройти мимо, не остаться равнодушной, она была готова. В такие минуты она чувствовала себя кому-то нужной, и даже чуть-чуть волшебницей. Даже Амалия Пална меньше ворчала на неё после того, как Юлька вымыла все стёкла и люстры в доме, почистила ковры и отдраила посуду.

Всё свободное время Юлька старалась проводить на улице. Радовалась мягкому июньскому теплу, василькам на клумбе, болтала с соседками. Старушки оказались не такими уж и злыми. Она с удовольствием помогала Петровне и Марь Иванне с клумбами, ведь так здорово наблюдать, как из маленького семени вырастает со временем цветок. Иногда к ним присоединялся соседский парнишка, Терри. Она сразу нашла с ним общий язык. Терри тоже был как котёнок из коробки на улице – вроде и рад миру, но насторожен, напуган и готов к любым неожиданностям.

Её отзывчивость не осталась незамеченной, и на работе – у Юльки появилась подруга. Самая настоящая. С Сашей можно было поболтать о чём угодно. Даже о том, что соседский парень оказался внуком Петровны.

– Представляешь? Я стою, разговариваю с Петровной, глажу собачку. А он – «Привет, бабуля».

– Значит, его Андреем зовут, – сделала вывод Саша, убирая со стола посуду.

– С чего ты взяла?

– Он и есть хозяин Артюши. Разве нет?

Выходит, так и есть. Об этом Юлька не подумала.

– Всё равно он мне не пара. Андрей знаешь какой? Ну а я…

– Ты красивая девчонка, – уверяла Саша. – Глаза у тебя в пол-лица. Зелёные, как изумруды. А характер какой? Цены ты себе, Юлька, не знаешь.

Но Юля лишь отмахивалась. Каждый день от Петровны она узнавала небольшие новости о внуке. Он сын её сына Степана. Тот известный адвокат, живет в соседнем городе. Андрей пошёл по стопам отца: учится в университете на юриста, и сейчас проходит практику в одной из фирм.

– Теперь понятно, откуда у него костюмы такие, – делилась с подругой Юлька. – Адвокат. Богатющий, наверное.

– Не обязательно, – улыбалась Саша. – Он ведь начинающий.

Однажды у Саши заболел ребёнок. Она воспитывала дочку одна, похоронив мужа, и часто просила Юльку помочь.

– Я только к свекрови в больницу сгоняю и назад. Я быстро.

– Не торопись.

Малышка уже спала, когда подруга вернулась. За окном стемнело, и Саша упрашивала Юльку остаться на ночь, но та не согласилась: рабочая одежда дома. Да и что скажет Амалия Пална, не приди она ночевать? К тому же, вечер такой теплый. Юлька вышла на улицу, где уже горели фонари. Терпко пахло сиренью — поздняя ещё цвела. Как приятно было пройтись по пустынному городу, замечая то, чего днем не видно. Как серая кошка ловит в траве кузнечиков, как шуршат проезжающие машины. Тихо, лишь слышно, как вдали, на проспекте, работает поливомоечная техника. Идти было недалеко. По Горького между двумя полосами была аллея с корявыми липами, по ней Юлька и шла.

Андрея она заметила не сразу, так была увлечена мечтами и мыслями. Увидев, смутилась и увеличила дистанцию, почему — и сама не понимала. Неподалёку от дома Андрею навстречу вышли три парня и преградили дорогу. Юльку они видеть не могли, с её стороны улицы фонарь не горел. Не зная, что думать и предпринять, она затихла, с колотящимся сердцем наблюдая за происходящим. Парней она знала всех, и от двоих из них точно ничего хорошего не жди. Генка и Юрка Баклановы, её бывшие соседи с Той стороны. Генка не раз обижал её в детстве. По правде говоря, тюрьма плакала по всем братьям из их семейки. Но третьим в этой компании был не Баклан старший, вовсе нет. Это был Терри, её нынешний сосед. Что он здесь делает?

Пока она над этим размышляла, пропустила часть разговора.

– Что, Захар, поговорим? – спросил Генка. Он стоял к Андрею ближе всех, отирая его плечом.

– Я тебе не Захар, – спокойно сказал Андрей. — Отойди-ка, Баклан. Меня ждут.

– Так и я тебе не Баклан. Плохо ты начинаешь свою карьеру, Андрюша. Пацанам не нравится. – Генка оглянулся на брата, и тот кивнул в подтверждение. Юлька заметила на руках у Юрки массивные перстни. — Брата нашего из-за тебя в СИЗО держат. Пять лет обещали. Что ты там натрепал в суде, не расскажешь?

Юлька стояла ни жива, ни мертва. Фары проезжающей машины выхватили на мгновение лицо Терри. Тот тоже выглядел испуганным и нервно оглядывался по сторонам.

– Ваш братишка – отморозок, такой же, как и вы. Обворовал старушку, чуть не убил. Ему самое место в тюрьме, – ответил Андрей.

– Может, денег хочешь, Андрейка? Не доводи до греха. – Генка оглянулся по сторонам. Юлька спряталась поглубже в тень.

– Бакланов, не нужно мне денег. – Андрей тоже с тоской оглянулся, ему явно было не по себе. – Давай разойдемся по-хорошему, ты что, неприятностей ищешь?

И Бакланов ударил. Раз, второй — удары посыпались один за другим. Андрей согнулся и закрыл голову руками, не успевая за юрким тощим Баклановым. Второй братец не лез, лишь давал советы, только что семечки не щелкал. Терри, казалось, вот-вот даст дёру.

Юлька не выдержала. Она отлично помнила детство, которое прошло в таких вот драках. В жестоких и глупых, но как действовать, она знала. Схватив по пути увесистый обломок кирпича, она подбежала к дерущимся со спины. Бросок — и кирпич попал в голову Юрки, парень упал навзничь. На Генку Юлька накинулась сзади, вцепившись ему в горло. Тот сразу ослабил хватку и отпустил потрепанного и ошарашенного Андрея. Тот быстро разобрался в обстановке, и вдвоём с Юлькой они скрутили парню руки. Дело могло закончиться куда хуже, но им повезло: по вечерней улице, мигая сигнальными маячками, к ним двигалась милицейская патрульная машина. Терри, бледный и трясущийся, смотрел на Юльку, и та шепнула:

– Беги.

Терри убежал. Патруль остановился, и Баклановых погрузили в машину. Юрка тёр окровавленный лоб, и, казалось, плохо понимал, что происходит.

Домой шли молча. Вымыли руки на колонке, отерли с одежды грязь.

– Тебя ведь Юля зовут, верно? – спросил Андрей. – Ты живешь в одном доме с моей бабушкой.

– Ага. Да, живу. – Непонятно почему, но разговаривать с ним было страшнее, чем нападать на бандитов.

– Ты удивительная девушка, Юля. Как ты там оказалась? Ещё и накинулась на них так смело. Просто чудо какое-то. Спасибо, – улыбнулся парень. – Идем, провожу.

Хотелось бы сказать, что после этого у Юльки и Андрея закрутился бурный роман, но мы ведь в реальном мире живём, — такого не случилось. Хотя они стали общаться и иногда гулять вместе.

Летопись 12. На рыбалке

Кувшинки на воде казались Терри ненастоящими. Он будто очутился в сказке про Буратино, которую смотрел в детстве. Огромные, словно крышка люка, они плавали по воде, привлекая внимание. Ещё немного, и появится черепаха Тортилла с лягушатами.

– О чем замечтался? – спросил его дед Антон.

– Ни о чём. Просто место интересное.

– Полюбуешься ещё. Наживляй.

Антошка с ними не рыбачил, бегал рядом. С энтузиазмом восьмилетнего малыша, коим и являлся, он сновал взад-вперёд по берегу, восторженно вскрикивая время от времени. Деду Антону этого было достаточно: он всегда знал, что с внуком, и где тот находится.

Другое дело Терри. Зачем дед Антон взял его? Порыбачить, понятно. Но к чему деду Антону рыбачить с Терри? У него ведь есть приятель, в их доме живёт, Терри, правда, позабыл его имя. Одно знал – этот приятель деду Антону ровня. И поговорить есть о чём.

– А как наживлять? – Крючок дрожал в его руках, словно живой. Червяк упрямо выгибался, пытаясь избежать печальной участи.

– Не суетись так. – Дед Антон терпеливо насадил ему червя. Вернее, его половинку. Бедный червяк. – Теперь закидывай. Вот так.

Поплавок задрожал на воде. Неслышно поднялась и взлетела из кустов цапля, плюхнулся малёк и снова тишина.

– А как часто рыба клюёт? – поинтересовался Терри через полчаса. Он думал, что будет как в игре Антошкиной – только и успевай вытаскивать, но ничего не происходило. Ладно бы дед Антон ловил, но он тоже сидел спокойно, подергивая удочку, чтобы лучше забросить.

– Эх, Терёшка, в этом ведь и самое оно, что не знаешь ты. Можешь и весь день просидеть, а можно натягать кучу рыбы. Как повезёт.

Терри задумчиво почесал нос. На рыбалке ему раньше бывать не приходилось. Он думал, что главная цель рыбалки – добыть рыбы и не остаться голодным. Но сейчас он начал подозревать, что дело не только в этом. Подошёл Антошка и заявил, что тоже хочет ловить. Что Терри с дедом без него ничего не могут, а он «щас покажет, как надо». Дед Антон насадил ему червя, и вскоре они втроём застыли на берегу, изредка отмахиваясь от мошкары.

– Стало быть, нравится тебе в магазине работать? – вдруг спросил дед Антон, и Терри вздрогнул.

– Я не знаю. Вроде да. Люди там хорошие, и работа несложная, – ответил он наконец, потому что до этого момента и не думал, нравится ему работа или нет. Надо работать, вот и работает. Вроде бы все нормальные люди так живут.

– А поступать не думал? – спросил дед Антон, перебрасывая удочку. Поплавок мелко трясся: то ли от ряби на воде, то ли мальки доедали червя.

Так вот зачем на рыбалку ходят – о жизни говорить. Не то чтобы он был против, просто боялся, что дед Антон что-нибудь такое спросит, о чём Терри говорить не любил. Про маму, например. Не знал он ее, и почему бросила, понятия не имел. Наверное, у неё были на это причины. Хотя слова тёти Марины о том, что она давно других детишек нарожала, сильно ранили его. Чем другие детишки лучше его?

– Куда поступать? Разве меня возьмут куда? – переспросил парень. Нет, поступать он не думал. Он знал, что соседка Таня учится в университете, а Юрий Степанович там учителем работает. Но ведь там нормальные парни и девушки учатся.

Он не заметил, как сказал это вслух.

– Нормальные? – удивился дед Антон. – А ты что же, болеешь чем?

– Да нет, я здоровый.

– Может, в школе плохо учился?

– Нормально, – пожал плечами Терри. Учиться в школе ему нравилось.Там иногда хвалили. – Обычно, не хуже других.

– Знаешь, не обязательно ведь идти в университет, – продолжил дед Антон. – Можно в колледж или училище. Ты бы кем хотел быть?

Терри задумался.

– Не знаю. Разве здесь плохо платят? Зачем куда-то идти?

Дед Антон вздохнул и смотал удочку. Малыш Антошка притих и в разговор не влезал. Он был приятным ребёнком – спокойным, не приставучим. В приюте такие были редкостью. Где-то в лесу встревоженно вскрикнула птица. Дед Антон развёл костёр, и дрова радостно затрещали. Это расслабило и успокоило Терри. Он заметил — пальцы его стиснуты до того, что на ладони следы от ногтей остаются, и постарался расслабиться. Антоша сидел на бревне и болтал ногами в ярко-зеленых сланцах.

– А ты кем работаешь? – спросил малыш.

– Грузчиком, – ответил Терри, принимая от деда Антона налитый в железную кружку чай. Тот разливал его из термоса, и чай приятно пах травами.

– Папа меня пугает грузчиком. Говорит, если плохо учиться буду, то грузчиком стану. – Антоша тоже получил свою кружку с чаем и пряник. – Я бы хотел летчиком быть. Или космонавтом. Или мороженое продавать. Правда, было бы здорово, дед?

– Ага.

Антоша начал рассуждать о прелестях жизни мороженщика, а Терри подумал о том, кем бы он хотел работать. Но ничего придумать не получалось. Совсем.

– Ну а ты, Терёш. О чём в детстве мечтал? – Удочки были забыты на время, все принялись за чай и пряники. Их испекла тётя Надя, и они оказались такими вкусными, что хотелось съесть все. Терри взял лишь один.

– Я не мечтал.

В детстве он мечтал выйти из приюта и отправиться в путешествие. Увидеть страны, о которых говорили на уроках географии, покататься на слоне. Но на то они и мечты. Помечтал и хватит.

– Я вот мечтал шофером быть. Огромный Камаз водить, или фуру, – сказал дед Антон, протягивая Терри ещё пряник. Тот, помявшись, взял.

– Так ты ведь и стал шофером, деда, – протянул Антошка разочарованно.

– Ну да. Мечта сбылась. Ещё мечтал на твоей бабушке жениться, Антошка. И женился.

– А ты мечтал, чтобы у тебя внук был? – Антошка стеснения не знал, и пряники исчезали со скоростью света.

– Конечно. Чтобы и сын, и внук. Эх, ещё бы внучку нам с бабой Надей, но это уже не от нас зависит. А надо, чтобы мечта от тебя зависела. Тогда это уже не мечта, а цель. Сечёшь?

– Секу. Значит, я бы смог пилотом быть? – поинтересовался Антоша.

– Смог бы, если захотел. Но лучше думать о профессии, когда уже повзрослее будешь. Чтобы уж точно определиться. И не учиться на то, чего не любишь. Это ж самые несчастные люди.

– Какие, деда?

– Которые учатся или работают там, где им не нравится. Тогда жизнь проходит грустно. Да и людям можно навредить.

– Как это? – спросил Терри, неожиданно для самого себя. Разговор его увлёк и перестал пугать. Интересно было представлять деда Антона парнем. Таким, как Терри сейчас.

– Если, например, ты работаешь врачом, потому как все в твоей семье врачи, ну и тебя впихнули. А ты не любишь это. Можно и убить человека. Тебе неинтересно учиться, пропустил уроки и не то лечение прописал. Или же учителя, воспитатели. Многие идут в учителя, думая, что любят детей, но, оказывается, что и не любят вовсе.

– Но они же не убьют? – почему-то вспомнилась тётка Лилия, с её сильными красными руками. Терри поежился.

– Они могут причинить вред еще худший, Терёшка. Жизнь человеку сломать воспитанием своим. Вот как.

– Клюёт, дед! – Антошка закричал так, словно не рыбка на крючок насадилась, а золотой слиток. Удочка была его, Терри.

– Давай, Терёш, тяни.

– Может, лучше вы? – испугался парень. Он покраснел, засуетился.

– Нет, твоя же.

Они все сгрудились возле удочки, которая выгибалась дугой.

– Подсекай. Тяни. Вот сюда веди. Осторожнее.

Три минуты возни, и рыбка забилась в траве, покрытой утренней росой. Серебристый бок блестел на солнышке.

– Ого какая! – восторгался Антошка. – Глянь, деда.

– Хорошая рыбёшка. Суйте её в ведро.

Рыбку бросили в ведро, где она бойко закружила в мутной речной воде. Было ещё утро, хотя уже не такое раннее. Пахло травой и мокрой землей, и лето еще никогда не казалось Терри таким ярким, насыщенным. Он подмечал всё новое с восторгом деревенского жителя, впервые приехавшего в столицу. Только в его случае наоборот. Он, городской парень, который вырос в скучном сером доме без единого цветка, впервые пришёл на речку. Поймал первую рыбу. Увидел водомерку. Восхитился дудочкой, которую Антоша под руководством дедушки вырезал из бузины. Надо же. Настоящая дудочка получилась!

За пару часов они натаскали ещё с десяток небольших рыбешек. Дед Антон испёк картошки – вкуснее Терри в жизни ничего не ел. Он перестал стесняться и хватал картошку, когда она еще и остыть не успела, прямо в фольге.

– Тише, сынок. Обожжешься.

Дед Антон улыбался, глядя на него. Не так, как улыбаются, чтобы посмеяться над тобой, а так, когда за тебя рады. Они доели картошку, погасили костер и засобирались домой.

– Летом рыбачить еще лучше, дед, – сделал вывод Антоша. – Теплее.

– И правда, теплее.

– Терри, знаешь, какую я рыбу поймал с дедом зимой? Вот такую.

Антоша широко развел руки. Касатка, не иначе.

Терри улыбнулся. Классная получилась рыбалка, зря он боялся идти. Они вышли из леса, и через заросший травой пустырь пошли к дому. Тот возвышался впереди, как покинутый на заброшенной планете космический корабль.

– Терри, может, ты насовсем нашим станешь? – вдруг спросил его Антоша. – Деда тебя усыновит. Правда, деда?

Повисло молчание, тягучее и вязкое, как смола. У Терри застучало в ушах так сильно, словно кто-то сидел в его голове и бил молоточком.

– Я уже большой, глупыш. Таких не усыновляют.

– Жаль. Был бы мне как брат.

– Антош, иди вперёд нас. Скажи бабушке, что я скоро буду.

Мальчик убежал. Дед Антон молчал, Терри тоже. Молчание не было тяжёлым, Терри всё понимал. Дети – они такие. Взболтнут чего, а тебе красней. Возле дома попрощались.

– Спасибо, дед Антон. Было здорово. Спасибо, что взяли с собой.

– Ладно тебе спасибкать, возьми вот рыбу в пакете. Только спроси у Марь Иванны, как пожарить. Ладно?

– Ладно. Спасибо. До свидания.

Ему не терпелось остаться одному, в уютной и безопасной квартире. Он бегом взлетел по лестнице на свой этаж, бросил пакет с рыбой в коридоре и закрылся в ванной. Его трясло.

– Успокойся. Всё хорошо.

Паника поднималась изнутри, как лава в вулкане. Терри знал, что это, не впервые. Он сжал трясущиеся руки так, что пальцы побелели. Дыши. Дыши! Сердце его билось так часто, как никогда раньше. К горлу подступила тошнота. Он согнулся над унитазом, скрутившись в узел. Дыши, Терри, дыши. Как Тамара говорила? Нужно успокоиться и считать до десяти.

– Раз, два, три, четыре.

Почему-то не помогало. Терри и сам не понимал, отчего так плохо. Он отлично провёл день.

– А, может, ты насовсем нашим станешь?

Дыши, Терри.

Он знал, что может помочь. На дрожащих ногах Терри встал, побрел в кухню. Открыл холодильник, где стояла початая бутылка водки. Стараясь унять тремор рук, налил водку прямо в кружку для чая. Рюмок у него не было. Рюмки есть у тех людей, кто пьёт, чтобы повеселиться, посидеть с друзьями. Терри алкоголь ненавидел всей душой, да и действие он на него оказывал странное. Весело ему точно не было. Но водка помогала Терри забыться, уйти от реальности.

Он залпом выпил стакан, и боль сразу ушла, растворилась. Комок в груди ослабел, сердце забилось реже. Терри сел на пол, обхватив голову руками. Из прихожей донёсся шорох – рыбка шуршала в пакете плавниками.

Эти рыбки – его узники. Он поймал их, и они умрут. Не совсем понимая, что делает, Терри обулся, взял пакет и вышел из квартиры. Солнце грело спину, майка прилипла к спине. Время было обеденное. Проскочив мимо знакомых и соседей так быстро, что они не успели поздороваться, Терри кубарем спустился по тропинке в овраг и по нагретой солнцем траве побежал к лесу. Там в тишине озера остановился и вытряхнул рыбу в воду. Зачем? Ведь всё утро ловили. Терри не знал. Он слишком устал, чтобы думать. Глядя, как рыба уплывает, он, наконец, заплакал. Хорошо, что здесь никого не было.

Терри плакал так долго, что заболел живот. Его снова вырвало, в этот раз уже от выпитой водки. А потом он, опустошенный, как выпотрошенная рыба, поплелся домой, молясь о том, чтобы ему никто не встретился.

Летопись 13. Юрий Степанович меняет профессию

День у Юрия Степановича обычно был расписан по минутам. В шесть утра срабатывал будильник — ужасное устройство, похожее на часы из фильма «День сурка». Попробуй не проснись, когда это треклятое изобретение человечества верещит, как сирена при пожаре. Потом кофе – крепкий, без сахара – примирял Юрия с реальностью. Минут двадцать он сидел с кружкой в руке, закутавшись в одеяло, как гусеница, и наблюдал в окно за жизнерадостными соседями. Прохладный душ, выбор рубашки. Почистить лоток, накормить кота. К моменту, когда Юрий оживал настолько, что вспоминал о наличии в доме животного, кот уже бился в истерике. Звали его Феликсом, но Юрий редко об этом вспоминал. Чаще всего животное звалось просто Котом.

– Пошёл вон, Кот. Не беси меня. Сейчас дам.

Кот появился в его доме, когда сын был маленьким. После развода жене достался сын Матвей, а ему – Кот. Сейчас сыну было пятнадцать, и ему давно был неинтересен ни Юрий, ни Кот. Лариса, его бывшая, периодически звонила, чтобы прошипеть в трубку:

– Пообщайся с ребенком, он скучает по тебе.

Юрию становилось стыдно. Он шел с Матвеем в кино, где они вяло обсуждали учебу и работу, ели чипсы, запивая газировкой. Потом Юрий снабжал отпрыска деньгами и пропадал на месяц. Это полностью устраивало и отпрыска, и Юрия.

Кот в последнее время обнаглел совершенно. Юрий убеждал его, что котов не любит, и бегать перед ним на задних лапках не собирается. Не хочет есть что дают, пусть не ест. Правда, если забастовка у Кота продолжалась более суток, он матерился, но варил ему свежих карасиков и вручную выбирал кости. Карасей Кот очень любил.

Университет, где преподавал Юрий Степанович, находился в другом конце города, поэтому в начале восьмого нужно было выехать. Он тщательно проверял, всё ли взял с собой, прежде чем выйти на лестничную площадку, где почти всегда сталкивался с соседкой. Их встреча в лифте была неминуема и неизбежна, как ураган, и также разрушительна. Недаром ураганам дают женские имена.

Почему она всегда так смотрит на него? Взгляд, будто сканер, метался по одежде, причёске, стрелочкам на брюках — Юрий чувствовал себя так, словно был и не одет вовсе. Ещё эта улыбка. От насмешливой улыбки урагана Марины он начинал волноваться и нес чушь.

– Отличная рубашка у вас сегодня.

– Эм, да, спасибо. А у вас милая сумочка.

– О, правда? – Так же улыбаясь, она смотрела на свою внушительную торбу, в которой, при желании, можно уместить труп. – Купила на распродаже.

– Хмм. – Когда там уже первый этаж? Юрий начинал взволнованно гладить рукой галстук. Третий, второй…

– Ой, Юрий Степанович, у вас пенка на губе. Дайте я вытру.

Лифт открывался, и Юрий выскакивал из него со скоростью камня, выпущенного из рогатки. И конечно же, она смеялась вслед. Странная женщина.

Так случилось, что однажды весной они были на свидании. От скуки Юрий написал в местную газету, где по средам выходила колонка с объявлениями о знакомствах. Тридцать семь лет не приговор, он ещё молод и полон сил, кто знает, вдруг попадется та, что полностью его устроит? Полгода Юрий не решался ни с кем пойти на свидание. Город в двести тысяч человек только кажется большим. На самом деле, всегда найдётся тот, кто знает тебя, или твоего друга, или маму. А уж профессор одного из ведущих вузов области тем более известен. Но однажды он всё же решился – плюнул на приличия и страхи и поехал на встречу. Город оказался ещё меньше, чем он думал: на свидание пришла его соседка Марина. Они тогда мило посидели и разошлись. Иногда Юрий вспоминал о Марине. Смотрит по телевизору новости, что в Австралии нашествие саранчи, и думает: бедные Австралийцы. Хорошо, хоть Марина там не живёт. Две катастрофы Австралия бы не вынесла.

На работе всё было стабильно: студенты, оживающие лишь к сессии, и нудные коллеги.

– Скажите, Юрий Степанович, – стенал Рудольф Петрович, преподаватель по культурологии, – о чём с ними говорить? Проходим мифы Древней Греции. Я им рассказываю о Гемере, богине дневного света. Говорю: «Полупанов, ты знаешь, кто такая Гемера?» А он мне: «Да, Родион Сергеич, конечно. Стрёмная болезнь». Ну, как тебе? Мало того что имени преподавателя не знает, так ещё и не может запомнить элементарных вещей.

Рудольф Петрович размахивал руками, отчего его брюшко, похожее на осиную попку, слегка вздрагивало. Юрий сочувствовал коллеге, но не от всей души. У него таких Полупановых пять групп.

– Юрий Степаныч, примите зачет. Я все выучил.

– В коридоре, Ткачев?

– Ну а чё?

– Придешь как положено.

И так целый день. Даже в туалете достанут. Сессия – такое время, когда ты становишься невероятно востребованным человеком. К шести вечера у него дергается глаз, от голода подташнивает, — в обед успел лишь чаю хлебнуть. Может, зря он не берёт взятки? Половина отсеялась бы сразу.

По дороге домой нужно было заехать к другу — тот помогал ему с диссертацией. Не бесплатно, конечно. Андреев ничего не делал даром, хотя в юношестве, когда они были ещё студентами, был неплохим парнем. Юрий помнил то бесшабашное время с теплотой и толикой ностальгии. Этот самый Лёшка Андреев, работающий сейчас редактором, однажды в общежитии спускался по связанным простыням из окна, чтобы добыть себе и ребятам водки. Упал почти сразу же. Благо был второй этаж. Это нисколько не напугало Андреева – он сбегал за бутылкой, и Юрий с ребятами затащили его обратно, хохоча до колик. Сейчас Андреев, как и Юрий, был разведен и считал себя завидным холостяком.

Андреев, помятый и сонный, всучил ему папки прямо у двери.

– В гости не зову, брат. Баба у меня.

Он и не собирался в гости. Еще нужно было заехать в магазин, взять пару пива на вечер и что-нибудь перекусить. Забрать у мамы отварных карасиков. Юрию некогда их готовить, поэтому он возил рыбу маме.

– На вот, борщика положила. И курочки.

– Ну, мам.

– Не спорь. Худой какой стал, страшно смотреть.

– Спасибо, мам.

Мокрая от дождя дорога блестела в свете фар, пахло липой и скошенной травой. Подростки гуляли шумными стайками и галдели, как сорочата, брошенные мамой-сорокой. Среди них наверняка были и его студенты. Многим из них нечего делать в университете. Папочки пристроили, а детки учиться не хотели. Им бы в колледже самое место. Когда его сын будет поступать…

Возле дороги стояла Марина и махала рукой. В первые секунды Юрий опешил: что она здесь делает? Неужели правы бабушки-сплетницы, и хохотушка Марина торгует собой? Но Юрий быстро выкинул из головы подобные мысли. Возле дороги, кроме Марины, стояла её машина — вызывающе-красная Лада, со спущенным колесом. Юрий, конечно же, остановился.

– Что-то случилось?

– Нет, просто так тут стою. Дышу свежим воздухом. – Взъерошенная Марина явно была не в духе. Её всегда идеально ухоженные руки были в грязи, на одном пальце не хватало накрашенного ногтя. – Может, поможете? Я понятия не имею, как менять колесо.

– Вас этому не учили в автошколе?

Красноречивый взгляд Марины говорил о том, где она видала всех умников на синих Мерседесах, учителей автошкол, да и вообще всех мужчин, если на то пошло. Она раздраженно фыркнула и так пнула спущенное колесо, что проходящий мимо парень с собакой заметно ускорил шаг. Юрий вздохнул и вышел из машины.

– Не беспокойтесь, сейчас все починим.

Он посмотрел на голубую рубашку, которую с утра надел, и поцокал языком. Так не пойдёт. Вмиг замарается, не отстираешь. Он снял рубашку и полез на заднее сиденье: там лежала сумка для спортзала. В отражение переднего зеркала он увидел крайне заинтересованный Маринин взгляд. От раздражения не осталось и следа.

– Что? – Ничего. Раздеваетесь посреди бела дня. Не ожидала, Юрий Степаныч.

Голос лисы Алисы, убеждающий Буратино зарыть сокровища, и взгляд коршуна, выследившего крольчонка, неплохо в ней сочетались. Юрий пожал плечами и натянул серую толстовку.

– Не хочу замарать рубашку.

– Когда вы будете менять колесо, вам придётся нагибаться? – Марина. – Юрий почувствовал, что щёки покрылись румянцем. – Домкрат у вас есть?

Домкрата не оказалось. Хорошо, что у Юрия был. Колесо пострадало довольно сильно. Виктор поставил запаску, которая тоже убедительной не выглядела. Что за существа эти женщины – так относиться к технике.

– Вам нужно заехать на шиномонтаж, отдать колесо в починку.

– Хорошо. Спасибо вам большое. Не ожидала, что вы такой ловкий.

Ну вот, она опять за своё.

– Мне пора.

– Юрий, погодите. – Марина придержала его за локоть. – Вы сильно торопитесь? Мне нужно в одно место, именно туда я и спешила. А тут это колесо.

– Вы о чём?

Марина смущённо пожала плечами.

– Если вы сегодня не заняты, может, поставим во дворе мою машину, и вы меня кое-куда отвезете?

– С чего это?

– Сделаете доброе дело.

Юрий потёр грязные руки платком. Ох, уж эти женщины. Ты им плечо подставляешь, глядь, — а они уже на шее.

– Хорошо. Встретимся возле дома.

По дороге Юрий ругал себя последними словами. Ну что он за осёл? Взяли за верёвочку и повели. У него ведь были планы на вечер, и ещё какие. Взять пива, рыбки, почитать правки Андреева. А теперь нужно тащиться неизвестно куда с Мариной. Куда это ей так необходимо, что отложить нельзя? Юрий не удивился, если бы узнал, что речь идёт о маникюре. Ладно хоть до их дома было уже недалеко. Может, эта поездка не займет много времени? Возле дома он притормозил и подождал машину Марины. Та ехала осторожно, притормаживая на каждой ямке. Сев на сиденье рядом с ним, тут же пристегнулась.

– Панкратова, семь. Здесь недалеко.

Командует, как в такси. Указанный адрес действительно находился в трёх кварталах от их дома. Юрий заметил, как заинтересованно посмотрела на них Петровна, и выругался про себя. Сплетен не миновать. Через час половина их дома будет знать, что Юрий с Мариной вместе на машине катаются. Хотя не всё ли ему равно? Про него и не такое говорили.

– Вот здесь, возле третьего подъезда. Подождёте? Я быстро.

Ждать? На это он вроде не подписывался. Едва Юрий хотел заикнуться об этом, как у Марины появилась новая мысль, еще лучше предыдущей.

– Пойдемте со мной. Может, помощь ваша будет нужна.

– Моя помощь? Для чего это?

– Начали помогать, так уж до конца помогайте, – сказала Марина решительно. Она уже открывала подъездную дверь, в которой даже домофона не было. – С поезда на ходу не спрыгивают. Ну, так и будете сидеть в машине?

Вот упрямая женщина. Куда она тащит его? Место какое-то страшное. Обшарпанный подъезд с обитыми клеенкой дверьми, кошки, дремлющие на ступеньках, страшненькие цветы в разномастных горшках. Юрий словно снова очутился в СССР и почувствовал себя мальчишкой, который пришел в соседний подъезд узнать, выйдет ли на улицу его друг Павлик.

Марина позвонила в дверь, обитую кожзамом и основательно подранную кошками. Никто не открывал. Юрий с тоской подумал об уютном диване, о Коте, который после вареных карасиков милостиво подставлял ему брюшко для почесываний. Сегодня пятница, по РТР «Своя игра». Здесь Марина сделала то, чего он никак не ожидал: после того как ей не открыли, просто зашла в чужую квартиру. У Юрия по спине пробежал холодок.

– Мы что, грабим кого-то? – прошептал он, но вошёл вслед за ней. Марина не обратила на него никакого внимания.

– Марк Анатольевич! Вы дома? – крикнула она в пустоту. Ей не ответили, и Марина прошла в зал. Юрий за ней – а куда деваться? Вдруг ей здесь грозят неприятности? Он боязливо озирался, пытаясь понять, что же Марине здесь нужно. Квартирка была немного захламленная, но приятная. Взгляд Юрия зацепился за добротный стеллаж, заставленный книгами, и он поборол желание подойти и посмотреть. Книги были его слабостью.

Марк Анатольевич нашёлся в одной из комнат. Обычный старик, в мешковатом трико и клетчатой рубашке, худой и весьма подвижный. Весь его вид кричал, что Марине он не рад.

– Марк Анатольевич, ну что же вы? – ласковым голосом начала Марина. – Сегодня утром ещё были в больнице, а потом гляжу, и нет вас.

Глаза Марка Анатольевича забегали по сторонам, словно старик искал пути к отступлению.

– Да я уже хорошо себя чувствую, Мариночка. Спасибо большое. Не стоило беспокоиться.

– Ну, как же не стоило, когда у вас давление двести. – Голос Марины стал тверже алмаза. – Помереть захотели? Давление измеряли сегодня?

– Мерял. Хорошее. Мариночка, право, не стоило…

– Хорошее? Да что же, я не вижу? Лицо красное, глаза мутные. Давайте-ка я вас уколю.

– Нет! – Марк Анатольевич встал. Лицо его приняло плаксивое выражение, как у пятилетнего ребенка, которого привели на прививку. – Боюсь я уколов. Не хочу.

– Помрете!

– И пусть!

– А внучку на кого оставите? Дочка-то у вас непутёвая. Что с Сашенькой будет в случае чего? Вы для нее опора, любит она вас. Ради Сашеньки укольчик, Марк Анатольевич, а?

Марк Анатольевич на миг засомневался, мельком взглянул на Юрия, стоя́щего у окна, и неожиданно шустро рванул к двери.

– Юра, хватай его!

Непонятно почему, Юрий незамедлительно послушался: схватил юркого старичка, который испуганно забился в его руках. Как фокусник из шляпы, Марина достала из сумочки ампулу и шприц. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы в один щелчок открыть ампулу, набрать шприц, оттянуть старичку трико и сделать укол.

– В суд на тебя подам! – заплакал Марк Анатольевич.

«И ведь может», – подумал Юрий, отпуская расстроенного дедушку. – «Мы в его квартире. Колем не понять чем».

Он и не подозревал, что Марина такая отчаянная. А главное – зачем так поступать? Не хочет человек лечиться — пусть не лечится.

– Завтра утром не придете в больницу – приду сюда с Сашенькой. Как миленький пойдёте.

– Не надо с Сашенькой, – засуетился старик, потирая место укола. – Я приду, Мариночка. Обещаю.

– Может, сегодня вернётесь?

– Завтра приду. В восемь утра.

– Завтра не моя смена, но я заеду проверить.

Марк Анатольевич проводил их до двери, горестно вздыхая. Спускались они молча, в машине тоже не разговаривали. Марина выглядела довольной, и Юрий, подъезжая к дому, не выдержал и спросил:

– Зачем это всё, Марина? Не хочет лечиться – его проблемы. Он взрослый человек.

Марина посмотрела на него, как на глупого щенка, нагадившего на ковёр.

– Умрет он без уколов. Ему курс пройти нужно, чтобы снять криз.

Юрий хотел сказать, не всё ли ей равно, у неё ведь таких старичков половина отделения, но промолчал. Марине явно не было всё равно. Относилась ли она так ко всем старичкам, или, может, только этот был ей дорог, тоже не хотелось спрашивать.

– До свидания, Юрий Степанович. Спасибо за помощь сегодня.

– Не за что. Обращайтесь.

Лишь дома Юрий понял, что так и не зашёл в магазин. Придётся довольствоваться тем, что есть. Кот кричал так, словно его лишали жизненно важных органов. Он ждал Юрия ещё час назад и не понимал, что могло быть важнее в жизни хозяина, чем принести ему карасиков. Юрий вздохнул, помыл руки и стал выбирать из рыбы косточки. Он думал о том, как необычно провёл сегодня вечер. Всё в его жизни предсказуемо, день расписан по минутам, и даже такое небольшое приключение внесло в него разнообразие. Сегодня профессор Юрий Степанович Никифоров был не только преподавателем. Также пришлось ненадолго побыть механиком. И медбратом. И таксистом. Может быть, его соседка Марина и стихийное бедствие, но сердце у нее доброе. Потом он подумал, что и он когда-нибудь может сбежать из больницы, испугавшись лечения. Интересно, пришла бы Марина спасать его?

Летопись 14. Амалия

Амалия Павловна точно знала, что человек она непростой, поэтому говорить об этом незачем. Собак не любит, кошек тоже. Да и людей, собственно, не жалует. Судьба к ней добра не была, к чему быть доброй в ответ? Если сразу быть готовой к тому, что тебя никто не полюбит, то жить гораздо легче. Дочка у неё была, сбежала из дома лет двадцать назад. Амалия Павловна знала, дочка живёт хорошо – соседи рассказывали. Замуж вышла, двое детишек у нее: мальчик и девочка. А что к родной матери за двадцать лет ни разу не зашла, так это дело привычное. Иметь детей вообще дело неблагодарное. Надо бы успеть донести эту мысль до своей квартирантки Юли, пока она не наделала глупостей. Не то чтобы Амалии было дело до девчонки, но от скуки чего только не придумаешь.

– Говорю тебе, мажор он. Поматросит и бросит, – втолковывала она квартирантке, пока та мыла посуду. Когда пришла в её дом, делать толком ничего не умела. Сейчас под её чутким руководством, многому научилась. – Слышь? Андрей твой. Мажор, говорю.

– Уж и не знаю, Амалия Пална, – качала головой Юлька, натирая тарелки до блеска. – Мне кажется, он хороший. И нравлюсь я ему. А иначе, зачем бы цветы подарил?

Она мотнула головой в сторону подоконника, где стояли белые розы. Букет смотрелся до странного чужим в простенькой обстановке кухни, да еще и поставленный в трехлитровую банку, потому что у Амалии ваз сроду не водилось.

– Подарил, потому как нужно ему кое-что от тебя, а денег куры не клюют. – Амалия крутанула колёса своей коляски, развернувшись к обеденному столу. Там лежала новенькая газета, Юлька только сегодня принесла. В ней были кроссворды, которые она очень любила. – Семейка у них небедная. Папаша — адвокат, сынок тоже.

– Но Андрей — простой парень, – не соглашалась Юля. – Если бы он хвалился деньгами, так нет, ни разу не слышала.

Амалия, застывшая над чистым, неизведанным кроссвордом, рассердилась. Она сняла очки, махнув ими в сторону Юльки.

– Говорю тебе, а толку ноль. На черта ты ему, голытьба сдалась?

Юлька пожала плечами, явно оставшись при своём мнении. Сначала отношения у них с квартиранткой не заладились. Марь Иванна, забежав как-то за таблетками, попеняла, что живёт совсем одна. Случись чего, не сразу и хватятся.

– Сиделка ко мне ходит, из соцзащиты. Зачем мне кто-то? – Сначала не соглашалась Амалия. Но потом поразмыслила, и соседку послушала. Дала объявление в газете, что сдаст комнату скромной одинокой девушке без вредных привычек. Пришла Юлька – голь перекатная, с Той стороны. Родители-алкоголики, за душой ни гроша. Понятно, что делать ничего не умела. Хотя Амалии нравилось, что Юлька с ней не спорит. Дочка всегда с ней спорила.

Сиделка к ней ходила одна и та же. Грузная женщина, неразговорчивая. Помыла, постирала и ушла. Собеседник из неё, как из Амалии балерина. Поэтому, когда несколько дней назад пришла другая, совсем молодая девчонка, Амалия обрадовалась, хоть и виду не показала. Она выяснила, что девушку зовут Нина, она студентка. Семья небогатая – она да сестра старшая. Деньги нужны на учебу, вот и подрабатывает. Вечером в парикмахерской пол моет, а в свободные от учебы дни сиделкой, значит. Когда Юлька убегала на работу, добычей Амалии становилась Нина.

– И что же, парень-то есть у тебя?

– Нет, – пожимала плечами Нина, – был один, расстались мы.

Оно и понятно, что бросил мужик. Девчонкой она была видной: глаза в пол-лица, волосы длинные, в косу заплетены – ну просто Аленушка с картины Васнецова. Только штанишки узкие, да майки, пуп не закрывающие, – разве это одежда? Кто на девушку посмотрит, если выглядит она, как нимфетка.

– Как кто? – смеялась Нина, складывая белье. – Ну и слова вы знаете, Амалия Павловна. Вам бы в нашем университете преподавать. Профессоров бы за пояс заткнули.

Амалия гордилась этим весь остаток дня. Когда сидишь дома, то событий в жизни не так уж и много. Посмотреть сериал, принять таблетки. Кроссворд новый погадать, если кто из девчонок принёс. В окно смотреть Амалия не могла. Подняться с кресла никак, ноги были совсем слабыми. Только и хватало сил в коляску с кровати сесть, да в туалете на унитаз перебраться. Окно — вещь недостижимая, усилий нужно много. Сидя, она видела лишь зелень тополей, да мелких птичек. Книжки читать она не слишком-то любила. Там врали много. Про любовь, отношения. В конце всегда всё было хорошо. А в жизни разве так бывает? Ну вот, нет ведь, зачем неправду писать? Печатали бы как есть – девушка из провинции приехала в столицу, и не замуж за богатого вышла, а пошла в столовую посуду мыть. Родила ребёнка от грузчика и теперь тянет малыша, корячась на трёх работах. А то понапишут сказок, а такие, как Юлька верят, что принц в них влюбится.

Однажды Юлька принесла цветок: нечто совершенно чахлое, нежизнеспособное, похожее на траву лесную. И кто удумал такое в горшок пихать?

– Выкинули его, – сокрушалась Юлька, – выставили в подъезд помирать.

– Не донесли до помойки, а ты в дом тащишь? – рассердилась Амалия.

– Может, вылечу его. Все жить хотят, и цветок тоже. Только не ухаживал за ним никто.

Полила каменистую землю, и на работу побежала. Амалия цветов не любила. Чего их любить – всё и так в жизни непостоянно, а растения недолговечны, как пламя свечи в ветреный день. Поливаешь, ухаживаешь, а всё одно – засохнет. Кто-то это вовремя понял и выкинул обузу. День прошёл, как обычно – сериал про врачей-бездарей, новый кроссворд и горсти таблеток. Пришла Нина, и с порога заметила цветок.

– У вас появилось растение, Амалия Павловна? Здорово.

– Да какое растение, – она махнула рукой. – Юлька принесла. Через день-два засохнет эта икебана окончательно.

Нина походила возле цветка задумчиво, словно присматриваясь. И так подойдёт, и эдак, как будто не цветок перед ней, а неразрешимая задача.

– Я знаю, что это за растение. Не помню, как правильно называется, но в народе его зовут женское счастье. – Она нагнулась над страшилищем, постучала по грунту, потерла пальцами сухой листок и, распрямившись, диагностировала. – Почва нужна другая, и горшок побольше. Я сейчас Тамаре позвоню, сестре моей. Она всё знает, вмиг ваш цветок вылечит.

– Да что ты, Нина, зачем? – округлила глаза Амалия. – Юлька принесла, пусть и возится. Тебе-то к чему эта докука?

Нина вздохнула. Непонятно, по совету ли Амалии, или сама так решила, выглядела она сегодня славно: волосы собрала в две косы и заплела вокруг головы, синее платьице надела, как у гимназистки. Была бы Амалия пообщительнее, так прямо бы сказала девчонке, что так куда лучше.

– Юлька с хлеба на воду перебивается. Думаете, станет покупать грунт? Здесь одной водой не обойдёшься. Будем бороться за пациента.

Амалия посмотрела на Нину с уважением.

– А ты где учишься-то?

Нина пожала плечами.

– В мединституте. Три года еще учиться. Если доучусь, конечно. Хоть и поступила бесплатно, но кормить меня никто не будет. У сестры на шее сидеть не хочется, у неё детишек двое. Хотела мужчину богатого, да замуж за него. Не получилось, бросил меня. И хорошо, что бросил. Дурочка я была, раз на кого-то надеялась.

Амалия Пална посмотрела на неё с уважением. Вот ведь, ровесница Юльки, а уже всё про жизнь поняла. Только почему-то грустно стало Амалии. И так-то невесело было, а здесь и вовсе хоть волком вой. Посмотрела она на цветок, измученный, полуживой. Не пустыня ведь вокруг, люди живые, а никто за бедолагой не ухаживал. Не нужен никому был цветок этот, так же как и она.

– Звони Тамаре, пусть скажет, какой грунт покупать.

Нина сразу повеселела. Позвонила сестре, и долго с ней по телефону разговаривала.

– И горшок возьми. Совсем плохой, тесно ему, – говорила она в трубку.

Амалия напряглась.

– Как это возьми? Тамара сама, что ли, пойдёт покупать? Зачем это? Я деньги дам, сбегай купи.

Нина рассмеялась.

– Я всё равно не знаю, что брать. Тамара сегодня отдыхает. Сейчас всё купит и принесет.

Если бы Амалия не сидела, она бы точно присела. Незнакомая девушка, у которой выходные не так часто и двое детей, сорвалась и побежала землю для цветка покупать. Для чужого цветка.

– Я деньги отдам, – пробормотала она, глядя в цветок. Она чувствовала ответственность за это растение.

– Не надо. Давайте лучше вместе кроссворд разгадывать.

Через полчаса пришла Юлька. Оказывается, она убегала, чтобы Марь Иванне помочь покрасить качели во дворе. Нина сбивчиво рассказала ей о последних событиях. Глаза у Юльки загорелись.

– Здорово. Молодцы вы с Тамарой.

Когда пришла Тамара с землёй, подкормкой, горшком и какой-то палкой, Амалия Пална уже ничему не удивлялась. Её тихая, унылая квартира наполнилась молодыми девичьими голосами, которые спорили, смеялись. Она не стала мешать – поехала на кухню чай ставить. Тем более что Тамара принесла печенье. Пересаживание цветка много времени не заняло, и девчонки пришли чаевничать. Тамара Амалии понравилась – видная барышня. Как и Нина, Тамара обладала неброской красотой, но была посправнее, и волосы стригла покороче. Пришлась ей по душе и Тамарина прямолинейность.

– Хорошо у вас, Амалия Павловна. Только окна бы помыть и пыль с гарнитура протереть. Юльке, понятно, некогда, так мы с Ниной можем помочь. Если вы не против, конечно.

Амалия против не была, и девчонки, возглавляемые Тамарой, за час так вымыли кухню, что хоть гостей собирай. Окна блестят, в паркет можно смотреться, как в зеркало.

– Ну вот, другое дело. Домой мне пора. До свидания, Амалия Павловна. Если будут вопросы по цветку, звоните.

С Тамарой ушла и Нина. Юлька засобиралась на работу в кафе, а Амалия так и сидела посреди кухни, с листком в руке, где Тамара написала номер телефона. Пол на кухне был мокрый, как после дождя. Может, ей это всё приснилось? Легче поверить в то, что в её квартире дождь прошёл, чем в то, что она стала кому-то интересна. Старая перечница в инвалидном кресле, небогатая, никому не известная. Даже денег девчонкам не дала. Да что уж там, от растерянности даже спасибо не сказала. Дождь, прошедший по её кухне, смыл с души Амалии какие-то наросты, глазу невидимые.

– Спасибо, – прошептала она чахлому цветку в новом горшке, стоящему на окне вместо банки с розами, и заплакала.

С тех пор у Амалии в расписание добавился новый пункт. Она вставала ещё до Юльки: кипятила чай, нарезала бутерброды. Не поест девчонка, так на работу возьмет. Но главное – цветок. Он действительно оживал. Сначала появились зеленые побеги, робкие, как первая весенняя травка. Но с каждым днём росли, набирали силу, и вскоре это был совсем другой цветок – пышный, красивый, с сочными светло-зелеными листьями. Амалия радовалась этим обновлениям как чуду.

– Юля! Он за ночь ещё подрос, ей богу!

– Здорово, Амаль Пална. Я в душ.

– Может, землю взрыхлить?

– Взрыхлите.

А однажды утром Амалия не поверила глазам.

– Юля! Юля, иди сюда скорее!

Юлька кинулась из спальни, сбивая локти об углы.

– Что, Амаль Пална?

– Он зацвёл, смотри. В нём цветок распустился!

Юлька вздохнула, потирая ушибы.

– Фух, ну и напугали вы меня. Я думала, плохо вам, – сказала она осуждающе, но интерес пересилил, и она тоже посмотрела на белую стрелку между листьев.

– Здорово. Значит, хорошо ему у нас. А это всё вы, Амаль Пална. Ухаживали за ним, поливали, разговаривали. От вашей доброты даже сухой куст зацвёл.

Она чмокнула Амалию в щёку так, словно делала это каждый день, и убежала.

– Егоза, – буркнула Амалия, хотя сердце ее зашлось так, что хоть таблетки пей. Ну какая же она добрая-то! Нашла добрячку.

– Ворчу с утра до ночи, спасу от меня нет. Подумаешь, цветок вырастила. – Взгляд ее тянулся к подоконнику, где виднелась заветная стрелочка. Она позвонила Тамаре с Ниной и соседке Марь Иванне. Никто над ней не посмеялся, что носится с цветком, как с писаной торбой. Наоборот, все были рады. Амалия решила звонить почаще.

В ближайшие несколько дней все почему-то несли ей цветы. Марь Иванна принесла росток фикуса, Тамара – нечто чудно́е, с красными листочками. Даже соседский парнишка со странным именем Терри притащил растение с тёмно-зелёными листьями.

Отчаянно краснея, он объяснил:

– Я слышал, вы цветы любите. Вот, держите. Говорят, красивый будет, когда расцветёт.

– Спасибо, молодой человек. А что же вы сами не хотите что-нибудь вырастить?

Терри опустил глаза.

– Не, я для вас купил. Тамара сказала, что одиноко вам, а цветочки вас радуют. Мне не нужно. Незачем, пропадёт у меня.

Амалия понимающе кивнула. В мальчике было что-то ей знакомое. Терри – ёжик, ощетинившийся против всего мира. Никто не подойдёт, поэтому и обидеть не смогут. Иголки этого мальчика напоминали ей собственные.

– Ладно уж, возьму, – она протянула руки и взяла цветок. – Только ты приходи. Смотри, как растет. Твой ведь.

– Зайду как-нибудь.

И он действительно зашел пару раз. А когда расцвела его фиалка, радовался не меньше Амалии.

Летопись 15. Летние деньки

Лето — рай для мальчишек. В школу ходить не нужно, тесные рубашки надевать тоже. Можно даже не обуваться, а бежать к лесному озеру прямо босиком. Стёпка боялся босиком бегать, а вот Илюше — милое дело. У взрослых лето пролетает быстро — три зарплаты получил, и осень настала. Когда тебе двенадцать, лето кажется бесконечным, как Вселенная. Кто думает о школе в начале июля? Озеро прогрелось и можно купаться, на лесных полянках поспела земляника, а пацаны с Той стороны снова объявили военные действия. Нужно запасаться рогатками, и придумывать тактики боя. Стёпка ещё никогда не дрался, надо его научить. Пока учились – подрались по-настоящему. Целых два дня мирились. Бои с Той стороной прошли успешно. Дрались только Илюша и Юрка Баклан, и Илья победил.

– Теперь долго не сунутся, – сказал Илюша, смывая кровь с коленей. Они сидели на берегу озера, где Илья зализывал раны, а Стёпка восхищенно смотрел на него, снова и снова прокручивая легендарный бой. Чарли бегал по кустам, громко лая. Водомерки сводили его с ума.

– Когда он подставил тебе подножку, я думал, всё, хана. А ты вскакиваешь, как в той компьютерной игре. Раз – и снова на него бросаешься.

Стёпка победно вскрикнул, взметнув кулак. Илья улыбнулся – ему льстило такое внимание. Как же хорошо было здесь – солнышко пригревало спину, стрекозы с прозрачными, полными света крылышками, пикировали, как маленькие самолеты. У них был с собой вишнёвый пирог – Марь Иванна сунула с собой, увидев, что они собрались на речку. Он немного помялся, но не стал от этого хуже. Когда ты сначала дрался, отстаивая честь улицы, потом купался в прохладной озерной воде, тебе всё будет казаться вкусным, даже вчерашний хлеб. А здесь целый пирог.

– Когда я стану взрослым, каждый день буду есть по пирогу, – облизывая пальцы, сказал Илья.

– А работать кем будешь? – спросил Стёпка, вытягиваясь на песке. На очки налипли песчинки, но мальчика это не беспокоило.

– Капитаном лайнера. Или лётчиком-испытателем. А ты?

– Хирургом.

– Ого. Врачом? Не подумал бы даже. – Илья посмотрел на друга с уважением. Хорошо, когда сразу знаешь, кем быть.

Он погладил блестящую шёрстку Чарли и задумался. Капитаном, конечно, круто быть - выходишь на капитанский мостик в белоснежном кителе, поправляешь фуражку и смотришь вдаль, на бескрайнюю синеву моря. На берегу тебя ждёт красивая девушка, и слёзы льёт, потому что скучает. Она похожа на Светку Тихонову из седьмого «Б». Нет, не девушка – жена. Если ты капитан дальнего плавания, в жизни нужна стабильность.

Он рассказал о своих мечтах Степке, зная, что друг смеяться не будет. Тот не смеялся, но отметил, что стать капитаном непросто. Нужно поступить в университет на специальность судоводителя и пять лет отучиться. Потом несколько лет прослужить в помощниках капитана.

– Возможно, к тридцати ты будешь капитаном, – подвел Стёпка итог, и Илья сказал, что подумает. Папа его работал железнодорожником и неплохо зарабатывал. Может, и ему стоит на железную дорогу податься. Водить локомотивы тоже, наверное, здорово.

– А как у вас дома дела? – осторожно спросил Стёпка. Илья напрягся, тема была болезненной. Папа переехал к ним, но Илье казалось, что сделал он это только ради него. Родители по-прежнему жили в разных комнатах и мало общались друг с другом. Мама продолжала выпивать вечерами и рано засыпала. У Ильи в душе поселилось горе, — вязкая, непролазная тоска, накрывающая его с головой. От молчания в квартире хотелось кричать – громко, громко, чтобы родители, наконец, услышали. Чтобы поняли, что любят его. И друг друга любят, просто забыли. Папа вернулся, но лучше бы он жил от них отдельно, потому что с его возвращением стало хуже. Илья не сомневался, что родители его очень любят. Мама работала в детском саду поваром. От неё вкусно пахло булочками и борщом, и дома она об обеде никогда не забывала. Всё так же гладила ему рубашки в школу, целовала утром. Но это была не его мама, а робот, запрограммированный выполнять вверенные ему задачи. С папиной изменой в ней будто выключили свет. Всё та же мама, просто тихая и невесёлая, как бедный родственник на похоронах. Домашние проблемы были единственной темой, которую Стёпка и Илья никогда не обсуждали. А сейчас Степка спросил, как у него дома дела. Что говорить-то? Что он думает о смерти? Если он умрёт, то папе и маме не придется жить вместе.

– Нормально, – сухо ответил он. Стёпка не виноват. И мама его, наверное, тоже. Но была крепкая семья, где все любили друг друга, а сейчас остались только руины, в которых слабо теплилась жизнь.

– Не нормально, – не отставал Стёпка, – Я же вижу.

– Что видишь? – насупился Илья.

– Иногда захожу за тобой, а ты ревел.

- Вот еще. Я никогда не реву.

– Все люди плачут. Если они, конечно, живые. – Степка попытался сделать из мятлика петушка или курочку. Получился петушок – высокая метелочка на тонком стебле.

– Пф-ф. Ты говоришь, как хирург, – улыбнулся Илья. Стало немного легче.

В зеленоватой воде плавали кувшинки. Они кружили по озёрной глади, подобно зелёным островкам.

– Кувшиночный Архипелаг, – показал он пальцем. Стёпка тут же подхватил игру. С фантазией у него было всё в порядке.

– А там холмы Безмолвия.

– А там Сумеречный лес, где живут волки-великаны.

– Да, как в книге Кира Сергеича, помнишь? И племя друидов.

– А что, если нам построить шалаш в лесу?

Глаза их загорелись. Шалаш — это здорово, как им только раньше не пришло в голову? Это будет только их место. Они подскочили, зажжённые искрой приключений и, улюлюкая, побежали в лес. Иголки кололи босые ноги, но Илья так и не обулся. Чарли бежал за ними, громко лая. Лес встретил их тишиной. Найти хорошее место не составило труда. Неподалёку от озера была Самая Большая Сосна. Где-то в мире были сосны и выше, но в их лесу СБС была только одна. Мальчишки давно облюбовали её, забираясь каждый раз всё выше и выше. Около двух метров от земли сосна раскидывала ветви – самое место для шалаша.

– Доски ведь нужны.

– И гвозди.

Они задумались. Денег не было, и просить их у родителей они не собирались. Тогда как быть?

– Надо спросить у деда Антона.

Дед Антон – свой человек. Стёпка и Илья часто обращались к нему, зная, что он никому не расскажет. Починить велосипед, сделать лук и стрелы, выпилить скворечник на урок труда – дед Антон мог всё. В его мозолистых руках, как по волшебству всё спорилось. Они быстро натянули майки и шорты и побежали к дому. Деда Антона они нашли на пустыре, там у многих из жителей Вишнёвой семнадцать находился огородик. Был он и у деда Антона. Участок он огородил маленьким заборчиком – от собак, чтобы не топтали грядки. Они сбивчиво рассказали ему о своём гениальном решении.

– Только доски нужны, деда.

– И гвозди.

Дед Антон тяжело разогнулся, опираясь на лопату, и задумался. Он достал портсигар, вытащил сигарету, зачем-то дунул в неё, затем поджёг прикуривая. Мальчишки нетерпеливо топтались рядом. Сейчас дед Антон скажет, что это слишком дорого и долго. Но он так не сказал.

– А где находится дерево ваше? Ага, понятно. Ну ладно, бегите домой. Сделаем штаб.

– Шалаш, деда.

– В мирное время шалаш. А ежели вы там будете стратегию боевых действий разрабатывать?

– Тогда штаб будет, – согласился Илья, подпрыгивая на месте.

– Завтра утром приходите. Строить будем.

Дед Антон снова принялся копать клумбу, а ребята пошли домой. Наутро они пришли к сосне рано – ещё и девяти не было. Оказалось, что дед Антон пришёл ещё раньше. Под деревом лежали доски и рейки. Там же стоял их участковый Парфёныч, друг деда Антона, и подавал доски, поднимая их на верёвке.

– Ух ты, – мальчишки радостно переглянулись. – Деда, что делать нужно?

– Лезьте сюда.

Работа им нашлась. Стёпка подавал гвозди, Илья принимал от Парфёныча доски. Вместе дело пошло довольно быстро.

– А окно, дед? Окно будет?

– Как же без окна-то? Будет. Вырежем.

– А крыша? – Лицо Ильи горело нетерпением.

К обеду домик был готов. С крышей, окном, полом и даже скамейками внутри. У Ильи и Стёпки от радости дыхание перехватывало. Столько хотелось сказать деду Антону и Парфёнычу, но слова никак в кучу не собирались.

– Спасибо, – выдавил Стёпка.

– Играйте. Только осторожнее, шею не сверните.

Дед Антон и Парфёныч ушли, а ребята до вечера играли в домике. Шею свернуть там было невозможно, в их жилище даже лестница была – веревочная. Они вымели опилки, натаскали в домик травы, чтобы можно было лежать на полу. Пахло свежим деревом, скошенной травой и хвоей. Легли на пол и долго смотрели, как прыгает по веткам сорока. Тихо в лесу. Где-то далеко есть мир с проблемами и суетой, мир взрослых, которых не учили быть взрослыми. Они выросли, но принимать решения так и не научились. В лесу был только стрекот сороки да шум еловых ветвей над головой. Илье казалось, что вот-вот из-за дальних сосен появится лучник с колчаном стрел или индеец.

– А если мне остаться здесь, как думаешь? – В голову Ильи закралась мысль. Она ещё не сформировалась окончательно, и нужно было высказать ее вслух.

– Зачем? – удивился Стёпка.

Илья приподнялся на локте, посмотрев на друга. Волосы у Стёпки за лето выгорели и стали белее сметаны. На загорелом лице очки особенно выделялись, придавая мальчику вид профессора-путешественника. Ещё бы ему шляпу из пробкового дерева – и точно был бы профессор.

– Смотри. Я своим только мешаю. – Илья сел. – Из-за меня живут вместе, хотя и не хотят. Если меня не будет, папка съедет от нас. Поживу тут пару недель, в лесу, как настоящий робинзон.

– Или как Том Сойер! – Глаза у Стёпки загорелись. – С Геком Финном. Может, мне с тобой тут пожить?

– Ну, здрасте. А кто мне еду носить будет? И за Чарли следить?

– Мне нужно будет Чарли себе взять?

– А ты думаешь, я смогу с ним на дерево залезть? Поживет пока с тобой.

Стёпка скептически посмотрел на него. Он видел в плане кучу изъянов.

– Дед Антон и Николай Парфёныч знают, где тебя искать. Парфёныч, к тому же, участковый. Думаешь, твои родители будут спокойно дома сидеть, зная, что тебя нет? Искать тебя будут.

– И пусть, – упрямо сказал Илья. – А если помру здесь…

– С чего бы?

– Ну мало ли. Волки загрызут. Если помру, так они сами виноваты.

Илья поскрёб сандалей по дощатому полу, горько вздыхая. Он представил, как его раздирают волки, как плачет мама над его останками, горюя о том, что не обращала на него внимание. Стёпка вздохнул.

– Ладно. Если хочешь, ночуй. Я тогда домой пойду. Зайду, заберу Чарли, скажу, что ты велел. И поесть тебе принесу.

– Идёт.

Стёпка ушёл. Илья долго лежал, глядя за солнечных зайчиков, прыгающих по свежеструганным доскам. Вот он и сделал этот шаг – ушёл из дома. Пока он и сам не понимал, что чувствует. Не хотелось думать, только лежать, считая сколько раз прокукует кукушка. И спать. Он сам не заметил, как уснул. Проснулся он оттого, что Стёпка тряс его за плечо.

– Илья, вставай. Слышь?

– Чего?

– Я покушать принес.

Есть хотелось. Илья завтракал утром, а сейчас уже вечерело.

– Сколько времени?

– Около восьми было, когда выходил. Слышь, Илюх, мама твоя уже приходила ко мне.

У Ильи внутри что-то оборвалось. Стало страшно, что он заставляет маму переживать. Ничего, поплачет и перестанет. Когда его не станет, папа уйдёт. А мама выйдет замуж, и нового сына родит. От этих мыслей захотелось плакать, так сильно, что он еле сдержался.

– А ты чего?

– Не видел, говорю. Около четырёх видел, а потом нет.

Стёпка достал банку с кашей и варёным мясом, которое он вытащил из супа, открыл термос с чаем. К делу кормления беглого друга он подошёл основательно: салфетки, одноразовая посуда, вилка, нож.

– Ну ты даёшь, – засмеялся Илья. – Мне бы ещё салфетку завязать у рта, как Пятачку.

– Ешь давай. Мне ещё с Чарли гулять. Хорошо, что сегодня мама в смене. Собак она не очень-то любит.

Стёпка покормил его и убежал, и Илья остался один. От нечего делать сходил к озеру, побил палкой камыши. Пух кружился по тёмной воде, как облачка в небе. Подумав, что никогда не купался ночью, он разделся догола и долго плавал в прохладном озере. Никакой радости не ощущалось, только тоска по дому. И по Чарли. Проснётся он завтра, а никто ему в бок носом не ткнется. Замёрзнув, Илья вылез, оделся и забрался в домик. Вытянувшись на траве, расстеленной на полу, долго ворочался. Да, это не матрас. Подумав, что не уснёт здесь никогда, сразу же провалился в сон.

Разбудили его холод и стрекотание птиц. Илья открыл глаза, потянулся и увидел на скамейке деда Антона. Тот сидел рядом с ним возле выпиленного окошка и курил.

– Проснулся, беглец? – усмехнулся он, стряхивая пепел. – Староват я, конечно, по дереву этому лазить, как кот.

– Дед Антон? Что ты здесь делаешь? – Илюша сел.

– За тобой пришёл, знамо дело. А ты что подумал, я решил с тобой в бега податься?

Илья вздохнул.

– Не хочу я домой. Слушай, деда, можно спрошу?

– Ну.

– Ты ведь знал, что я здесь, так ведь? Мама искала меня, а ты ей не сказал.

Дед Антон улыбнулся, потрепав его по голове:

– Не сказал, потому как если уж человек не хочет домой идти, значится, есть у него на то причина. Только я бы на твоём месте вернулся, малёк. Больно родители твои переживают. Заявление в милицию отнесли. Мамка твоя аж лицом серая. Отец тоже переживает. Не жалко тебе их?

– Жалко.

– Так чего тогда?

Илюша сел на скамеечку напротив. Спина затекла так, словно была не его, к тому же он засадил пару заноз. Он пожал плечами. Как объяснить то, чего он сам не понимает?

– Разговаривать нужно уметь, парень. Думаю, мама с папой послушают тебя. Потому что любят.

Илья усмехнулся.

– Я вот слышал, дед Антон, что ты хочешь Терри усыновить?

– Кто ж это сказал тебе, интересно?

– Да так, сорока одна маленькая. Не бойся, Антошка только мне сказал. Только гляди как, деда – я знаю, а Терри нет. Или же неправда это?

– Правда, – вздохнул дед Антон, доставая ещё одну сигарету.

– А разве можно усыновить человека, если он уже взрослый?

– Вроде да, если этот человек согласен. Семья ему нужна, вон как. Без семьи плохо ему, понимаешь?

Илья понимал. Он вроде и в семье был, и без неё. Велосипеды ему дед Антон чинил, скворечники он же делал. Домик построил тоже дед Антон. А папа мог бы? Наверное, да. Только Илья не спрашивал.

– А чего ты его не спросишь? Может, он согласен, – решил спросить Илья.

– Может, и согласен, да боязно мне, понимаешь? Сам таким, как он был, сироткой. Приютские по-другому слова понимают.

– Это как?

– А так. Ты говоришь, что любишь его, как сына и хочешь о нём заботиться. А он слышит, что обидят. Что предадут.

Илюша задумался. Странная штука, жизнь. Вроде все они один язык в школе изучали, а говорить толком не научились.

– Давай так, деда. Я пойду домой и поговорю с родителями. А ты поговори с Терри, если не сегодня, так попозже. Идёт?

– Идёт.

Они спустились с дерева – сначала Илюша, потом, тихо матерясь, дед Антон. К дому шли молча, каждый думал о своем. Солнце грело спину. Илья подумал о том, какой дом у них красивый. Вроде дом как дом, а тянет туда. Возле двери топтался минут десять – боялся войти. Не бил его папа никогда, а вдруг сейчас побьет? Значит, так ему и надо.

Переживал он зря. Только в дверь вошёл, мама из кухни выбежала. Илья надеялся, что она на работе.

– Илюшенька! Сынок! – Она обняла его так крепко, что у Илюши дыхание перехватило. – Пришёл.

Мама заплакала так горько, что Илья не выдержал, заревел вместе с ней. Почувствовал, как подошёл папа и взял за руку. Не зная, что сказать, мальчик тихо сказал отстраняясь:

– А вы что же, проснулись уже? Так рано?

– Ох, сынок, не спали мы, – мама смахнула слезу и погладила его по плечу. – До поздней ночи искали, а потом на кухне сидели, утра ждали.

– А ты чего убежал-то, сынок? – спросил папа, переминаясь рядом с ноги на ногу.

Илья хотел соврать, но вспомнил уговор с дедом Антоном.

– Пап, не нравится мне так.

– Как, сынок?

– Будто сам не знаешь. Не разговариваете вы друг с другом, со мной только. Мама выпивает, рано спать ложится. Раньше мы все вместе были, а сейчас раздельно. – Илья всхлипнул. – Если не хочешь с нами быть, тогда не надо. Из-за меня-то.

– Я хочу с вами, – тихо сказал папа, переглянувшись с мамой. – Я люблю вас и хочу только с вами быть. Сынок, ты не переживай. Пока тебя не было, мы с мамой разговаривали. Как раньше уже никогда не будет, мы тебе обещаем. Правда, мам?

– Всё будет хорошо, Илюшенька. – Мама снова обняла его. – Всё будет хорошо.

Родители Илюшу не обманули. Мама больше не пила, папа после работы не закрывался в комнате, а шёл с Ильёй на озеро. Стёпку и Чарли тоже брали с собой. К августу Илья узнал, что у него будет братик или сестра. Родители больше надеялись на сестру, но Илья думал, что не так часто у них в семье дети рождаются. Мальчик куда лучше, с ним в футбол играть можно.

Летопись 16. День рождения

Терри с Тамарой повезло. Когда он жил в приюте, то часто слышал упреки от тётки Лилии, что друзей у него нет. У всех есть, а он сам по себе. Никак особенным себя считает. Парень страдал без друзей, но так ни с кем и не сблизился. Был, конечно, Серенький, но не дружили они – Серенький оберегал его, в обиду не давал, а поболтать с ним было не о чем. Тамара была хорошим другом. Лишь она могла всё так объяснить, что и прибавить нечего. Не смеялась над его незнанием житейских мелочей, не указывала на ошибки. Когда Терри чуть не спалил подсобку, бросив окурок в ящик с опилками, она лишь сказала: «Ну вот, теперь будешь знать, что опилки быстро загораются».

Тамара никогда не кричала, и это касалось не только Терри. Ей необязательно было кричать, Тамара умела смотреть матом. Под её взглядом подъездным курильщикам хотелось съесть сигарету прямо на глазах у Тамары. Она не ругала хулиганов за разбитые горшки с геранью, но на следующих выходных Терри видел, как эти же ребята красят заборчик у подъезда. Авторитет её в доме был незыблемым. А как она готовила... Благодаря ей Терри узнал много нового в искусстве кулинарии. Что промозглой весной, когда от работы на улице озябнешь, как уличный щенок, лучше всего поесть горячего борща со сметаной. И чтобы белый хлеб тебе намазали горчицей и положили сверху шмат сала. А еще, чтобы обязательно сказали: «Кушай, не торопись. Ещё есть».

Когда еда приправлена добрым словом, она гораздо вкуснее. А если ещё и по голове погладят, то этот борщ уже не забыть. Летом Тамара кормила его окрошкой. Сначала он скептически отнесся к этому блюду – салат, залитый сывороткой. Но окрошка оказалась на удивление вкусной. В начале июля, когда от зноя засыпали в полёте шмели, её окрошка спасала Терри от сонного паралича и заставляла работать дальше.

С Ниной всё было иначе. Когда Терри узнал, что с ребёнком ничего не получилось, скакал по квартире от счастья. Нина вернулась к сестре, устроилась на работу сиделкой. Квартира, где она присматривала за старушкой, находилась в его подъезде. Они часто сталкивались с Ниной на лестнице: неловко здоровались, пытаясь не задеть друг друга локтями. Тамара считала, что им нужно поговорить – сесть за стол, налить чаю и всё обсудить.

– Зачем мне с ней разговаривать? – Терри таскал ящики из машины. Привезли овощи, и их нужно было разгрузить поскорее. Стояла жара, вязкая, плотная, как застывший клей. В такой зной на озеро бы пойти с дедом Антоном, или выпить квасу, но приходилось работать. Тамара подписывала документы поставщику, пересчитывала коробки.

– Потому как вы два балбеса, – говорила она устало, — бегаете друг от друга, как ошпаренные куры. Помириться бы вам. Не для того, чтобы любовь крутить. Нет уж, не нужно мне такого, пусть сначала доучится. Но почему бы вам не общаться как друзья? Нина-то нормальная. И ты тоже, ну?

– Не знаю. Может быть, – пожимал плечами Терри.

Но время шло, а Терри и Нина никак не мирились. В июле Нине исполнилось двадцать. Тамара приготовила ужин и позвала Терри. Друзей у сестёр не было – кроме них, Терри, и Лены с Васильком, детей Тамары, была лишь Юлька из его подъезда. В последнее время они с Ниной неплохо общались. Еда на столе была простой, но вкусной: толченая картошка с маслом и укропом, котлеты, салат из крабовых палочек, винегрет. Тамара положила Терри в тарелку салат, картошки, и котлету.

- Вина будешь, Терёсь?

- Не-а, спасибо.

Терёсей называла его лишь Тамара. Он не обижался. Интересно, была бы у него мама, как звала бы его? А, может, его и звали бы иначе? Например, Алексеем. Пока Терри, задумавшись, примерял к себе Алексея, Илью, Никиту и прочие имена, девчонки разлили по бокалам вино. Нина сидела возле Тамары, напротив Терри. Кухня у Ерошкиных была небольшой: холодильник, плита и стол занимали почти все пространство. На узком подоконнике сгрудились горшки с цветами. Жара ушла, и прохладный ветерок из раскрытого окна приятно холодил затылок. Ребятишек прогнали в зал, чтобы места было больше. Терри, у которого ноги были длиннее, чем у девчонок, постоянно натыкался под столом на чьи-нибудь коленки. От Нининых коленок его словно током било.

– Ну, что ж, Нинусь. Вот ты и разменяла третий десяток, – подняла рюмку Тамара.

– Тома-а-а.

– А что? Вот такую, как Леночка, тебя помню. Вредная была в детстве. Но аккуратная. Куклы по полочкам, платья по вешалкам. А помнишь, мы всей семьей были на картошке, и хлебнули из папиного термоса?

– Пф-ф. Помню, – засмеялась Нина. – А там самогон. У меня аж глаза на лоб полезли. А я думаю, почему ты мне пить не даёшь, бутылку отбираешь?

– Так у меня дыханье сперло. Думаю, ладно мне тринадцать. А как Нинка, малышка моя, хлебнёт это. А ты хвать – и напилась.

– Думала, никогда в жизни алкоголь пить не буду.

– А я и не буду, – шмыгнула носом Юлька. – С вами только чуть-чуть. Родителей хватило.

– И нам хватило. Давайте, ребята. Немножко можно. Праздник же.

Беседа быстро переросла в нестройное журчание девичьих голосов. Про Терри все забыли, да он был и не против. Сонно моргая, жевал котлету и гладил под столом пса. Вечерело, и в открытые окна заносило уличный шум: детский смех, лай собак и колокольный звон. Через пару улиц была церковь – старая, деревянная, и куполов на ней не было, но люди ее любили. В центре города стоял новый храм, с золочеными крестами, покрытый керамикой, но люди из окраины любили этот, переделанный из старой школы. Терри в церковь не ходил, но звон колоколов очень любил. Тот его успокаивал.

– Надо бы Шурика выгулять, – опомнилась Нина, когда пёс ткнулся носом ей в ладонь.

– Сходи, – кивнула Тамара. – Только Терри с собой возьми.

– Зачем это? – Очнулся Терри, непонимающе глядя на Тамару.

– Хулиганы там. Вечер же. Сам знаешь, какой у нас район.

Терри хотел возразить, что всех хулиганов Тамара знает по именам, и те её боятся больше, чем участкового Парфёныча, но не стал. Ясно же, поговорить им с Ниной нужно, вот их и выпроваживали.

Вечер был славный. Политые клумбы терпко, но приятно пахли землей, летали пчёлы, мальчишки втроём пытались научить товарища ездить на велосипеде. Товарищ падал, матерился, но снова садился на побитый жизнью велик. Шурик, рыжий пёсик Ерошкиных убежал в кусты, разгоняя уснувших кошек, а Терри и Нина замерли у входа. Нина, в тонком белом платьице, зябко поводила плечами. Терри вздохнул и накинул на неё свою спортивную куртку.

– Теплее?

– Ага.

Кто придумал любовь? Стоял бы сейчас Терри, щелкал семечки и дела ему бы не было до грустных Нининых глаз. Когда девушка красивая, трудно злиться долго. Отношения – это не про Терри, но Тамара права, дружить ведь можно.

– Прости, – сказала Нина, пытаясь поймать его взгляд. – Я ужасно себя вела.

– Я тоже, – вздохнул Терри. – Испугался просто. Дети – это не совсем то, о чём мечтаешь в восемнадцать, понимаешь?

– Понимаю. Я теперь много чего понимаю.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Глядела на него Нина так, словно хотела погладить по голове или угостить борщом. Интересно, она умеет варить такой же борщ, как Тамара?

– Может, всё заново начнем? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду? – испугался Терри.

– Ничего. Погуляем, например. Сейчас уже поздно, и вам с Юлькой домой пора, но завтра выходной, и мы могли бы погулять на набережной. Ты был на набережной?

– Нет, – пожал плечами Терри. – Я мало где был. Работаю много.

– Ну вот, – обрадовалась Нина. – Квартира, дом, двор и озеро – вот и весь твой мир. Разве это правильно? Город у нас хороший, много замечательных мест. Можно гулять хоть неделю. И музей есть, и планетарий.

– Планетарий? – заинтересовался Терри. – Круто. Я слышал о таком. Хорошо, давай. А во сколько завтра?

– Часиков в семь сможешь?

– Ага.

– Тогда приходи, – она позвала Шурика. – Я сейчас Юльку позову. Вместе домой пойдете.

– Хорошо. Жду ее здесь.

Нина чмокнула его в щёку. По-дружески, но Терри разволновался так, что чуть не упал, споткнувшись о скамейку.

– Смешной ты. Пока.

– Пока.

Юлька спустилась довольно скоро. Они вышли на Вишневую, где уже горели фонари. Тихо и пустынно, лишь слышно, как вдали, на проспекте шумят машины. Ветер трепал кроны тополей. Юлька молчала, думала о своём.

– Терри, я забыла тебе передать, – сказала вдруг она, кутаясь в кофту, – дед Антон хотел с тобой поговорить.

– Со мной? О чём.

– Не знаю. – Он почти не различал её в вечерних сумерках, быстро темнело. – О чём-то серьёзном. А где твоя куртка?

– Осталась у Нины.

– Вы помирились?

– Вроде да.

– Здорово. Ну пока, до завтра. – Она ушла, махнув рукой.

Терри взбежал по лестнице на свой этаж, повернул ключ в замке. Квартира встретила его тишиной и уютом. Терри чувствовал себя дома, как ребёнок в шалаше из одеяла и подушек – мир сужался и становился безопасным. Но сегодня ему было неспокойно. Во-первых, его волновало предстоящее свидание с Ниной. Одеться обычно или как-то иначе? Хотя праздничной одежды у него всё равно не было. Чего ждать от этой прогулки? Терри измерил шагами спальню, потом кухню, и решил подумать об этом завтра. Потому что было во-вторых. Дед Антон. О чём таком серьезном он хотел поговорить? Он подошёл к балконному окну. Во дворе сантехник Лёха с друзьями вовсю отмечал пятницу. Парни пели, играли на гитаре и пьяно хихикали. Счастливые люди. Одна забота – дожить до пятницы и весело ее провести.

Можно было дождаться утра, время-то уже позднее, девять вечера. Вдруг дед Антон спит? Или не будет ему рад. Но Терри знал: если не спросит, будет до утра ворочаться.

Он скользнул в темный тихий подъезд, прямо в носках, поднялся на этаж выше, и, волнуясь, как перед экзаменом, постучал. Дед Антон не спал. Он так быстро открыл дверь, словно ждал его.

– Терёша, пришёл уже? Мать! – крикнул он в сторону кухни. – Грей суп.

– Ой, сейчас. Проходи, Терёша. Я быстро. Пирожки будешь? – Тётя Надя появилась в дверях кухни, вытирая руки о полотенце.

– Спасибо большое, не надо, я в гостях ел. Юлька сказала, что поговорить вы хотели. Может, спутала.

– Не спутала. Иди давай в кухню. Хоть чаю попей.

Терри послушался. Его усадили за стол, налили чаю с молоком, сунули в руку пирожок. Здесь ему всегда были рады, и он чувствовал себя в этой квартире так же спокойно, как в своей. Тикали на стене часы, терлась о ноги серая кошка. Дед Антон сел напротив. Видно, что до его прихода он и сидел там: газета, миска с семечками и кружка с чаем примостились у локтя. Тётя Надя присела рядом, и Терри увидел, что она волнуется: то снимет очки, то наденет. Терри отложил пирожок обратно в миску. Дед Антон тянуть не стал.

– Вот что мы с тетей Надей подумали, Терёшка. Люди мы пожилые, но ещё не так, чтобы старые. Годков десять проживем. А то и пятнадцать.

– Хорошо бы, – кивнул Терри. Он боялся, что дед Антон заболел. Значит, дело не в этом.

– Сын у нас взрослый, внучек редко приезжает. Хотим мы о ком-то заботиться. Ты у нас часто бываешь, но всё же, стало быть, соседский мальчик.

Терри кивнул. В горле пересохло. Он боялся чаю хлебнуть, чтобы от волнения не поперхнуться.

– Подумали мы, значит. Может, усыновить тебя? Чтобы ты нам родной стал. Что скажешь?

Терри смотрел на деда Антона, потом на тётю Надю, которая смахнула передником слезу, и ничего не понимал. Он пытался сложить в голове то, что услышал, но не мог. Не складывалось. Усыновить его? Он ведь взрослый. Усыновляют всегда маленьких. Может, дед Антон шутит? Засмеётся сейчас, как умеет, громко, раскатисто и скажет: «Шучу я. Смешно, правда?». Но он не смеялся. Наконец, Терри проглотил в горле ком и спросил:

– Разве можно? Я ведь взрослый уже.

Дед Антон расслабился. Взял кружку с чаем, улыбнулся. Видимо, он ждал какой-то реакции, и это была одна из ожидаемых.

– Да, усыновляют, детишек, стало быть, а ты не дитё. Но, говорят, если взрослый человек не против, то можно. Семьей может стать каждый. Ты не бойся, квартира за тобой останется. Раз уж дали, не отберут. Мы ж не для того, чтобы нянчиться с тобой. Ты уже большой. Но ведь семья тебе нужна, близкие люди. Чтобы подсказали, направили.

– Мы любим тебя, Терёш. Как сына, – сказала тётя Надя, улыбнувшись. – Ты растерялся, видать. Не говори пока ничего. Подумай, хорошо?

Терри не смог сказать ни слова, лишь кивнул. Руки мелко дрожали, в голове шумело.

– Я пойду, – пробормотал он вставая.

– Да, конечно, – всполошилась тётя Надя. – Я сейчас тебе с собой дам. Позавтракаешь.

Как сквозь полиэтиленовую плёнку, Терри смотрел на деда Антона. Тот загрустил, но старался виду не показывать. Терри попрощался, взял пакет с пирожками и ушёл. Спустился по лестнице кубарем, словно за ним черти гнались. Дома бросил пакет на стол и кинулся ничком на кровать. Знакомое чувство паники набирало обороты. И снова он не мог понять, чего испугался. Хотел семью? Так вот. Лучшие люди, которых он только знал, предлагают усыновить его.

Усыновить. Его.

Почему же так страшно? Что за липкое, мерзкое чувство поднимается изнутри, как волна, превращая его в дикого звереныша? Он вскочил и начал метаться – из комнаты в кухню, из кухни в комнату.

– Один, два, три, четыре.

Терри достал водку, налил в стакан и выпил. Перед глазами всё закружилось, как в калейдоскопе. Музыка! Она часто помогала ему расслабиться, отвлечься. Дрожащей рукой он сунул в плеер кассету.

«Любишь, любишь любишь или нет...Секрет.»

Не помогало. Он сел и уронил голову на кухонный стол. Тётка Лилия кричала ему: «Сдурел? Кому ты нужен? Берут только малышей». Десятки тёток носились перед глазами яркими пятнами, превращаясь в цветы – хрупкие лилии, сладковато пахнущие смертью. «Ущербный ты. Больной на голову. Мамка поняла это и выкинула тебя. Сиди уже тут. Целее будешь».

Кружатся лилии, а в серединке червячок. Разевает странный ротик и смеётся, смеётся…

Затошнило. Терри рванул в туалет, где его долго рвало, после чего он, обессиленный, упал на синий кафельный пол. Он понял, почему страшно. Мама предала его. Единственный человек, который должен беречь и любить, но она не захотела. И дед Антон с тётей Надей не захотят. Им жаль его, вот и решили усыновить. Не знают, какой он плохой, порченый, а узнают – сразу бросят. Как жаль, ведь всё у него с дедом Антоном было хорошо. Привязался к нему Терри, даже успел по-своему полюбить. Теперь нужно сторониться их семьи, так будет правильнее. Пусть лучше сейчас бросят, чем потом.

Терри понял, что нужно сделать. Давно говорил ему Генка Баклан, что парень он толковый и в банде им пригодится. С ними надо общаться. Баклан и его компания ему ровня, а Нина и дед Антон нет. Они хорошие.

Нина будет завтра ждать его. К ней тоже нельзя. Привыкнет Терри, и Нина его обманет, вернётся к своему мужчине. Ей без него тоже будет лучше, через день забудет и найдет себе нормального парня, у которого с головой всё в порядке.

Летопись 17. О китах

Когда ты молод и беспечен, создать отношения проще, — любовь кружит голову, гормоны бушуют. На первом свидании вы целуетесь, на втором считаете себя парой. Фантик от конфеты, свернутый сердечком, цветок, сорванный с городской клумбы – и ты счастлив. Когда тебе за тридцать, довериться человеку гораздо труднее. У взрослых людей возможно всё: секс на первом свидании, утро в чужой квартире, но только с тем, кого ты точно завтра не встретишь. Если понравившийся тебе мужчина живёт в твоём подъезде, могут пройти годы, пока решишься на первый шаг. А если не получится ничего? Потом каждый день видеть его в лифте? Здороваться и вспоминать, какой он козёл?

Маринка красилась перед зеркалом в прихожей. Стёпка ночевал у друга Ильи, сегодня его можно не ждать. Позвонить, спросить, как дела, и всё, вечер свободный. Почему бы не согласиться на предложение Юрия? Сосед позвал её в театр, и она сказала, что подумает. Полистает афишу, возможно, она видела эту пьесу. Интересно, понял ли он, что она врёт на ходу, и в театре никогда не была? Скорее всего. Ну и ладно. Зато у неё есть время подумать; разложить в голове все варианты событий, взвесить за и против. Примерить к ним Стёпушку. Сын для неё – главное в жизни. Этот Юрий бросил своего ребёнка, зачем ему чужой? Ладно, может, не бросил, они общаются, но всё же. Ему интересна она, на Стёпку ему плевать. Если они сойдутся, где будут жить? А если Стёпке новый папа не понравится, и он будет чувствовать себя одиноко?

Тонкие штрихи – выделить скулы, подчеркнуть их линию. Широкой кистью нанести румяна. Каждая женщина немного художник. Краситься нужно так, чтобы мужчина подумал: макияжа нет, всё своё, натуральное. Природа Маринку не обделила. Как одеваться в театр? Надо спросить у Глафиры. Никто не знает жизнь так хорошо, как мастер по маникюру. Подруга часами слушала клиентов и ничего не забывала. Мало ли, пригодится. Как получить скидку в парикмахерской, отсудить у бывшего квартиру, покрасить забор – Глафира знала всё.

И отвечала с первого гудка. Невероятная женщина.

– Привет, дорогая. – Наверняка сейчас делает кому-то маникюр, прижав к уху телефонную трубку. – Ты у меня на среду записана. Что-то поменялось?

– Нет, всё по плану. Фира, скажи, ты знаешь, в чём ходят в театр?

Иногда Маринке казалось, что если она позвонит подруге и спросит, как расчленить труп, та ответит, без уточняющих вопросов. Маникюрша надёжнее священника.

– Мари, сейчас не восемнадцатый век. Правил нет, иди в чём хочешь. Но если желаешь произвести впечатление – надень платье.

– Какое? – простонала Маринка. – Ты знаешь их все.

– А то красное в пол, ты была в нём на свадьбе у Жанки? Какой цвет выбрали? Отлично. – Последние слова были адресованы не Маринке, но она привыкла к подобному. Поймать Глафиру не за работой почти невозможно.

– Да уж, ты вспомнила. Я не влезу в него. – Маринка прижала трубку к уху, открыла шкаф.

– Влезешь. Очаруй его, детка.

– Может, мне не нужно его очаровывать.

– Когда рыбка клюнула, рыбак может ее выпустить. Или съесть. Потом решишь.

– Ладно. Целую. В среду увидимся.

– Целую, котик.

Красное платье оказалось ей впору. Маринка посчитала, что это знак – нужно идти. В конце концов, она ничего не обещала.

– Почему бы не сходить по-соседски? – спросила она у отражения. Макияж, платье — она почти собралась, осталось только волосы уложить.

– Театр, – бормотала она. – Пижон. Нормальные мужики зовут в ресторан.

В театр поехали на машине Юрия. В салоне приятно пахло свежестью и кожей. Сам Юрий оделся в строгий синий костюм, мало отличающийся от тех, в которых он ходил на работу.

– Хорошо…Хмм. Прекрасно выглядите. – Юрий смотрел на неё так, словно она не в машину к нему села, а спустилась по золоченой лестнице в холл шикарного океанского лайнера.

– Спасибо. Вы тоже ничего. – Маринка волновалась, как школьница. Щелкнула замком сумочки, стала болтать ногой в туфле.

– Пристегнитесь.

– Разумеется. Так что за пьеса?

- «Сердце Дон Жуана». Не видели? – уголок его рта дернулся вверх.

– Нет, эту не видела. И о чём она?

Юрий выехал на проспект. Водил он аккуратно, уверенно. Он хоть что-нибудь в этой жизни делает неуверенно? Почему-то эта мысль Маринку взбудоражила, воображение понеслось быстрее машины.

– Если кратко о сюжете, то история нам расскажет о знаменитом греховоднике. Он обольстил немало женщин, нажил врагов. И в самых первых рядах – два брата Дон Диего и Дон Алонсо. Братья, желая отомстить за поруганную честь их сестры Доньи Эльвиры, бросаются на поиски нашего героя. Но то, что поначалу кажется им пустячным делом, в итоге оборачивается почти невыполнимой миссией.

Маринка посмотрела на него с недоумением.

– Больше похоже на фильм. Разве в театре такое показывают?

– Там показывают всё. Эта пьеса — трагикомедия в стиле роуд-муви.

Маринка не поняла ни слова, но решила не уточнять. В здании Театра Драмы царило оживление: у гардероба толпы красиво одетых мужчин и женщин разговаривали, смеялись. Пахло духами. Маринка замерла с сумочкой в руках, чувствуя себя Золушкой на балу. Да, одета не хуже других, но к ночи карета всё равно превратится в тыкву.

– Идём, наши места там.

Прозвенел звонок – тонкий, мелодичный. Как здорово. Совсем не так, как в кино, атмосфера сказочная. В детстве Маринке приходилось бывать на городской ёлке: отцу дали билетик на работе. У маленькой Маринки от волшебства сцены по коже бегали мурашки, — интересное представление, настоящий Дед Мороз, а не тётя Люда переодетая. Сейчас было похожее чувство. Высокий потолок утопал в полумраке, зато сцена отлично освещена. Когда начался спектакль, и за разъехавшимися портьерами оказалась целая комната, Маринка от волнения схватила Юрия за руку и держала так минут пять, пока не осознала, что это не подлокотник.

– Простите.

– Ничего, – улыбнулся Юрий. – Вижу, вам нравится?

– Да, необычно.

Необычным казалось всё: звеневшие в тишине голоса актёров, меняющиеся, как по мановению волшебной палочки, декорации, но главное – сам спектакль. Маринка увлеклась и всерьёз переживала: за Донью Эльвиру, и за незадачливых братьев, и, конечно же, за главного героя. Стервец был невероятно обаятелен, и чем-то напоминал сидевшего рядом Юрия.

– Замечаете, как меняется представление братьев о чести? – шепнул Юрий. Голос его был тихим, вкрадчивым. У Маринки перехватило дыхание. Она забылась, потеряла суть происходящего и долго пыталась успокоиться. О да, она замечала всё. Юрий точно знал, что делает, когда звал её в театр. Когда прозвенел звонок и зажегся свет, она непонимающе закрутила головой.

– Но ведь ещё не всё. А дальше?

– Антракт. После перерыва будет продолжение. – Он подал ей руку.

Они вышли в холл, взяли в театральном буфете по бокалу шампанского и бутерброды со шпротами. При других обстоятельствах Маринка возмутилась бы: дорого, зачем тратиться? Но сейчас оглушенная происходящим, молча взяла протянутый бокал. Сели за столик у окна. Темнело. Блики от фонарей и автомобильных фар сливались в одно размытое пятно. Город – как холст с пастельным рисунком: квадраты домов, дымок завитками, вороны, мелькающие в сумерках чернильными пятнами.

– Как вам пьеса? – спросил Юрий. – Мне кажется, занятная. Есть о чём поразмыслить. Что вы думаете о главном герое?

– Ловелас, – усмехнулась она. – Напомнил одного моего знакомого.

– Вот как?

Маринка не видела Юрия с женщинами; тот либо никого не приводил, либо это происходило поздно, когда все свидетели уже спали. Интуиция подсказывала, что сосед-затворник целибат не держит. Хотя не всё ли равно? Он мужчина, свободный от обязательств.

– А может, Дон Жуан давно бы остепенился, если бы ему попалась та самая женщина? – тихо сказал Юрий. – Возможно, все его связи — лишь попытка найти любовь.

– Вы верите, что в возрасте Дона Жуана можно влюбиться? – уточнила она.

– Конечно.

Маринка не верила. Они смотрели друг на друга так, как никогда до этого. Печально и смущённо, как подростки, которым запретили встречаться. Прозвенел звонок, антракт закончился. Юрий нехотя встал и поплелся в зал. Маринка достала из сумочки зеркальце и вгляделась в отражение. Лицо бледное, помада стерлась. Она поправила макияж, думая о сказанном и несказанном. Любовь. Плавали, знаем.

Остаток пьесы прошёл быстро. Та закончилась на грустной ноте – монолог Дона Жуана заставил многих достать носовые платочки. Люди потянулись к выходу. Вышла и Маринка, за ней Юрий.

– Домой? – спросил он.

– Нет. Давайте где-нибудь посидим.

Нужное заведение нашлось за углом и представляло собой обычную закусочную, но Маринка знала – там отменные булочки. Сначала они долго молчали, ожидая заказанный кофе и булочки. Юрий снова заплатил, она не возражала. За стойкой сонный официант слушал радио, рядом, за соседним столиком, сидела молодая пара – похоже, влюбленные. Беззаботные, и явно не обремененные детьми и житейскими обязательствами. Парень дул в кружку, остужая напиток девушки. Неужели когда-то и Маринка была такой же, восемнадцатилетней влюбчивой дурочкой? Несмотря на то что последовало после, она вспоминала это время с теплом.

Крылышки, которые она обожгла, давно отросли заново, но шрамы остались.

– Почему нет? – спросил Юрий, отставив кружку. – Мы взрослые люди, а бегаем друг от друга, как напуганные дети. Что мешает именно вам?

Так, значит, сразу в лоб? В этом что-то было. Им давно стоило поговорить, а не делать вид, что ничего не происходит.

– Потому что у меня есть сын.

– У меня тоже. Разве это проблема?

В её жизни всё устоялось – дом, работа, ребенок. Редкие выходные проходили в суете: выспаться, убраться, постирать. Если ещё и муж появится, суеты будет больше. Зато семейный бюджет увеличится вдвое. И секс станет чаще. Не придётся искать случайных встреч, отбиваться от назойливых коллег. Будет что сказать – муж есть, вообще-то. И, мало ли, вдруг он станет Стёпушке если не отцом, то хорошим другом? Размечталась, глупая. Он ещё ничего серьёзного не предлагал. Наверняка ищет женщину для случайных встреч. Удобно, квартиры рядом. Слухи про неё в доме после Петрова ходят плохие. Может, Юрий посчитал её легкодоступной?

– Как думаете, это у них первое свидание? – Маринка, словно очнувшись, посмотрела на Юрия. Тот глядел через её плечо, в полумрак зала.

– У молодой пары рядом с нами?

– Нет. Обернитесь, только потихоньку. Двое у окна.

Маринка украдкой бросила взгляд в сторону. Там сидели мужчина и женщина, лет пятидесяти. Казалось, семейная пара пришла поужинать, но мелочи выдавали недавнее знакомство. Блеск глаз, оживленные разговоры, улыбки. Они не замечали никого вокруг и были полностью увлечены друг другом. Женщина растирала пальцами морщинки у глаз, видимо, по привычке. Она не стеснялась возраста, не хотела произвести впечатление, ей просто был интересен мужчина напротив. Счастье в первозданном виде, хоть картину пиши.

– Мило, – улыбнулась она. – Хотелось бы, чтобы и через год они друг другу не надоели.

– За плечами у них наверняка неудавшиеся браки, а то и смерть близких. Скорее всего, есть дети и внуки, но им это не мешает. – Юрий допил кофе. – Пора домой. Поздно уже.

– Да, конечно.

По дороге молчали, но тишина не казалась тягостной. Усталость была приятной, голова пустой. Отлично отдохнули.

– Спасибо, Юрий.

– Вам тоже. – Он улыбнулся. – Надо нам почаще выбираться.

У дома он помог ей выбраться из машины. Лифт с тихим ворчанием открыл двери и они вошли. Стоит подняться, они снова разойдутся по своим норкам, как кроты. Потом всё сначала: месяцы молчания и сухих приветствий по утрам. Мысли запрыгали в голове у Маринки бешеными белками. Ох уж этот лифт, он всегда действовал на неё странно. Так близко к нему, так маняще. Терпкий запах парфюма, голубая рубашка, обтягивающая фигуру, щетина, по которой так и тянет пройтись ладонью. Весь вечер ей хотелось прикоснуться к нему. Если бы им было по пятнадцать, то они давно бы поцеловались. Юрий оглянулся, смущенно переминаясь.

– О чём думаете, Марина?

– О китах.

– Что? – Он засмеялся. – Почему о китах?

– Смотрела сегодня передачу «В мире животных», когда собиралась в театр. – Маринка придвинулась ближе. На пару сантиметров, но Юрий заметил и тоже сократил расстояние. – Оказывается, киты занимаются сексом лишь пару раз в год.

– Да ладно?

– Представляете? Сначала долгие ухаживания, потом ищут место для уединения, потом пристроиться друг к другу не могут.

– Как занятно. – Его рука осторожно скользнула вниз по её талии. – Бедные киты.

– А когда всё получается, то секс длится секунд сорок пять.

– Интересно, кто проводил исследования? – Он прижал её к стене лифта, но тут дверь открылась. Этаж Юрия. Пустой коридор, над головой пульсирует лампочка, вот-вот перегорит. Он поцеловал её, сначала осторожно, но, когда она вцепилась в его галстук, пытаясь снять, набросился как голодный. Дрожащей рукой щелкнул ключом в замке, и они ввалились в его квартиру, цепляясь друг за друга. Долой одежду, та всегда им мешала.

- Я-у-у-у! – Что-то мягкое подвернулось под её ногу, раздался истошный крик.

– Ой, бедный котик.

– С ним всё в порядке.

Как здорово больше не сдерживаться. Хочешь трогать — трогай, хочешь целовать — целуй. Приятно чувствовать его сильные руки на коже, вдыхать аромат тела. Маринка отдалась ощущениям, стараясь ни о чём не думать. Зачем забивать себе голову? Только сегодня, а про завтра пусть думает Скарлетт О’Хара.

– Иди сюда. – Он потянул её в комнату. Очень хотелось верить, что с китами у Юрия мало общего.

Летопись 18. Ольга

Ольге не спалось. Кровать казалась жёсткой, часы на стене тикали так громко, что, кажется, слышно у соседей. В детстве она не замечала этого назойливого тиканья. Вспомнился Капитан Крюк, которого доводили до истерики часы, тикающие в животе у крокодила. Комната будто меньше, чем в детстве: кровать, книжный шкаф и столик, на котором теснились рамки с фотографиями. На них маленькая Оля с папой и мамой. Вот Оля-первоклассница: чёрная школьная форма, белый передник и банты больше головы. Папа серьёзен, обнимает маму за плечи. У мамы в волосах солнечные лучики. Вот Оля улыбается, сидит на коленях у бабушки. Как помнится, фотографировал папа. Тёплый майский день, её пятилетие. Бабушка с дедушкой привезли сладостей, игрушек и новое платье, – красное, с воланами и рюшами. Такого ни у одной подружки не было. На руках у Оли кукла: новенькая, красивая. Потом у Оли были другие куклы, но эта ее первая, по имени Маруся, помнится до сих пор.

На следующем снимке Оля с друзьями: восьмой день рождения. Фотография нечеткая, смазанная, но словно лучится светом. Стол небогатый, но им, детям шестидесятых, и такой казался роскошью. Пирог с вареньем, компот, конфеты в вазочке. Лёшка, сын деда Антона, лохматый, как домовёнок Кузя. Улыбка щербатая, впереди не хватает зуба. Стёпа Захаров, сын тёти Зины, всегда ходил чистым, ухоженным, а Лёшка был как щенок уличный, — загнать домой можно было, только приманив едой. Кто мог подумать, что они оба выберут профессию, связанную с законом? Один следователь, второй адвокат. Давно их Оля не видела. Так вышло, что в детстве они были не разлей вода, а сейчас даже не общаются. Оле вспомнилось, как Лёшка поймал первую щуку на их озере, и как Стёпа влюбился в Янку Петрову. Янка покрутила с ним немного и бросила, и это она, Оля, успокаивала друга. Тогда же они втроём впервые и выпили. Купили вино «Персик» и, давясь, выхлебали за остановкой, закусывая лишь помидором. Хорошее было время, искреннее. Если любовь, то до гроба, если дружба, то навек. На свадьбе у Стёпы и Янки Петровой Оля плакала так, как никогда после. Янка забеременела, когда им со Стёпой было всего по девятнадцать. Оле казалось, что она теряет друга навсегда. По большей части так и вышло. Недавно Оля видела сына Стёпы, Андрея. Копия — отец в молодости.

В доме детства всё напоминало маленькую Олю, словно в голове включалась старая кассета. Ковёр прожжен – Оля и Лёшка разводили костёр. Ох, и попало тогда обоим. На косяке зарубки – рост Оли в пять лет, семь, десять… На другом косяке папа отмечал, как росла Алёнка. Оля закрыла глаза. Какой может быть сон, о чём Алёнка думала? Перед глазами картинки из детства, как полароидные снимки: папа купил квас из бочки, в стеклянной кружке полно пены. Синий шар вырывается из руки и улетает в небо. Мама пришивает снежинки к платью, а папа в полотенце несёт из ванной.

Как он там? Может позвонить? Оля встала с кровати и подошла к окну. Двор темный и тихий. Кот Хельсинг тут же стал кружить у ног чёрной тенью – нет хозяина и ему тревожно. Когда отец потерял сознание, Алёнка вызвала скорую. Дотянул он с операцией. А ведь Оля говорила, да кто её слушал? Алёнка деду потакала, мол, пусть сам решает. Операция всё же состоялась, папа сейчас в реанимации. Ольга была в больнице, оформляла документы. Волновалась так, что забыла свою фамилию.

– Может очнуться, а может и нет, – пожал плечами молодой доктор. – Возраст. Да и дотянули вы.

Ольге хотелось взять доктора и встряхнуть за плечи. Крикнуть: «Что ты несёшь? Это мой отец. Он не может умереть!» Конечно, она этого не сделала. И, несомненно, отец мог умереть. Мама, дед, бабушка, муж, — с каждой потерей она становилась старше, рассудительнее. Брала на себя всё больше, волчком крутилась на работе. Дать Алёнке самое лучшее, позаботиться о папе. Может, стоило позаботиться о себе?

Алёнка, которая сегодня дежурила в больнице, отправила её домой. Операция долгая, хорошо, если к утру закончится. Ольга ушла, растерянная и уставшая, а теперь жалела.

– Он умрёт, и я стану самой старшей, – говорила Оля Хельсингу, поглаживая шелковистый бочок. – Никто больше не назовет меня дочкой. Не погладит по голове.

От этой мысли стало так тоскливо, что захотелось не просто плакать, а волком выть. Но Ольга сильная, ей ни плакать, ни выть нельзя. Она набрала номер отделения. Аленка ответила сразу же, словно сидела у телефона.

– Мам.

– Как он? – Она не узнала свой голос. Хриплый, усталый, как со дна колодца.

– Ещё идёт операция. – Алёнкин голос дрожал. Бедная её девочка. Сама Ольга выдержит, куда ей деваться? Алёнке будет сложнее. Она была маленькой, когда умирали их близкие. Это будет её первая осознанная потеря.

– Может, я всё же приеду? – Ольга подкурила сигарету, открыла окно. Не курила уже полгода, но сейчас невмоготу.

– Не надо, мам. Я справлюсь, – всхлипнула дочка.

– А я нет, – вырвалось у Ольги. Это её отец, её, больше ничей. Она должна увидеть его живым. Хоть раз еще, хоть на минуту. Оля выбросила сигарету, принимая решение. – Через пятнадцать минут буду.

Алёнка не стала спорить. Ольга быстро собралась, на душе стало полегче. Кажется, сейчас она приедет, и всё разрешится. Папа очнется, поговорит с ней. А потом будет жить ещё долго-долго. И выпустит книгу, затем остальные. Зря она так упиралась с его писательством, хочет сочинять – пусть сочиняет. Пусть пишет книги, заводит наглых черных котов, ворчит на нее. Пусть делает всё что угодно, только живёт.

В джинсы почти влетела. С ней всегда так: хочешь похудеть, ни за что не получится, но сто́ит понервничать, сохнет, как тростник. Ей хочется бежать, двигаться, куда-то деть накопившуюся тревогу. Не нажимая кнопки лифта, она бегом спустилась по лестнице. В доме все спали, тишина стояла гробовая. Ольга пошла пешком, до больницы всего два квартала. Только у хирургического отделения она поняла, что ночь, и попасть туда будет не так легко.Она долго стучалась, отбив костяшки и чуть не сломав ноготь. Наконец, дверь открылась.

– Чего тебе? – полусонный пожилой охранник встал в проеме. – Утром приходи.

– У меня здесь папа. У него операция, – промямлила Оля. Почему-то перед мужиками в форме она терялась, словно в чём-то провинилась.

Охранник пропустил ее в холл. На потолке горели тусклые лампы, убегая в темноту коридора. У двери стоял столик: газета с кроссвордами, миска величиной с тазик, полная жареных семечек, мерно бормотал маленький телевизор. Охранник спросил у Оли имя отца и позвонил по стационарному телефону. У неё сжалось сердце. Вдруг он скажет сейчас: «Вашего отца больше нет». Руки затряслись.

– Операция ещё не закончилась, – сказал охранник оборачиваясь. – Идите домой, вам позвонят.

– Я никуда не пойду. – Операция продолжалась, значит, не всё потеряно. – Пропустите меня.

– Не положено.

– У меня дочка здесь, медсестрой подрабатывает. К ней хоть пустите.

Охранник молча покосился на миску с семечками.

– У вас сердце есть? – взорвалась она. – Я должна его увидеть. Дайте телефон главврача.

– Завтра будет главврач. Домой иди, – устало пробормотал охранник.

– А если бы вы умирали, и к вам дочку не пускали? – Оля почувствовала, как слезы бегут по лицу.

Охранник вздохнул, но пропустил её, отпирая дверь слева.

– По коридору направо. Только не шумите.

Оля нашла операционную, возле которой на стуле, скрючившись в позе эмбриона, спала Алёнка.

– Дочка.

Сонная Алёнка обняла её за шею, и они обе заплакали. Потом будут сильными и независимыми, сейчас не до этого. От Алёнки пахло кофе, совсем как от папы. Даже привычки у них одни и те же. Безликий белый коридор, ряд железных стульев и тишина должны были напугать Олю, но она была спокойна, впервые за эту ночь. Дочкина мягкая ладошка в её руке, операция ещё идёт, значит, не всё потеряно. Они замерли, прижавшись друг к другу плечами: не отсчитывали минуты, не разговаривали. Алёнка заснула, положив голову ей на колени. Ольге не спалось. За этой дверью папино сердце ещё билось, но могло остановиться в любое мгновение.

– Пожалуйста. Пожалуйста, – шептала Оля. Она никогда не молилась и понятия не имела, как это делается, но перед лицом настоящего горя почти каждый человек начинает верить в бога. А вдруг есть? Вдруг поможет?

– Пожалуйста, помоги ему. Прошу, помоги. Он мне нужен больше, чем тебе.

Кафельные полы разделены на синие квадраты – один квадрат, второй, третий. Оля чертила туфлей по серым швам, вспоминая, как в детстве играли в классики. Янка Петрова часто играла не по правилам. Заступит за черту, а говорит, что не заступала. Поди докажи. Отец её, участковый Парфёныч, дядька честный, принципиальный, а дочка хитрая, как лиса. Лёшка всегда был за Олю, да, мол, видел, заступила она. А Стёпа за Янку — вроде не заступала.

Оля всё же заснула. Ей снился пустырь за их домом: тёмно-зелёная трава клонится от ветра, как зеленое море, шумит, волнуется. В траве лежит её старый велик, потертые кеды в руке. Солнце припекает спину, жар по земле стелется волнами. В голове у Оли пусто и легко. Она ловит кузнечиков и мелких жёлтых бабочек, затем отпускает. Кто-то закрыл ей глаза мокрыми руками. Оля знает эту игру, угадай, мол, кто это? Оля смеется. Да уж, догадаться нетрудно. Так делает только Лёшка.

– Дурак.

– Сама.

Они подбирают её велик и идут к дому. Лёшкина мама, тётя Надя, по субботам всегда пироги печет, поэтому ближе к дому они ускоряют шаг.

– Ты помирился с папой?

– Пока нет. – Лёшка пожимает плечами. Оля понимала, что спит, но также знала, что всё это с ней было. Почему же ей снится именно этот день? Она вспомнила, что где-то умирает её папа. Лежит, весь опутанный проводами, подключенный к пищащим аппаратам, а молодой врач, который не надеется на успех операции, печально качает головой.

– А у меня папа умирает, – говорит Оля. Лёшка с недоумением оборачивается.

– Ты чего? Мы же его сегодня видели. Живой, здоровый.

Оля пожимает плечами. Разве Лёшке объяснишь, что им не восемнадцать, а сорок два? Что Оля в последние месяцы с отцом почти не разговаривала, так сильно злилась на него. А Лёшка тоже, так и не помирился с дядей Антоном. Они оба славные, просто очень упрямые. Как сказать прошлому Лешке, что он может не успеть? Когда дяди Антона не станет, вспомнит ли ее друг, почему вообще злился на отца? Не будет ли жалеть о тех днях, в которых не поговорил с ним, не сходил на футбол или на речку? Лёшка не поймёт. В восемнадцать кажется, что жизнь почти бесконечна, на самом деле она проходит, как скорый поезд – только и успевай считать вагоны. Надо проснуться. И поговорить с Лёшкой теперешним.

– Ольга Кировна?

Оля, вздрогнув, проснулась. Алёнка с волнением смотрела на доктора, ожидая чего-то, а Оля ещё несколько мгновений ничего не понимала. Доктор был не так уж и молод. У глаз пролегли мелкие морщинки, лицо осунулось от усталости. Дверь реанимации хлопнула и вышли медсестры, тоже измученные и молчаливые. Оля поняла, нужно спросить о папе, но ей стало так страшно, что язык присох к нёбу. Алёнка спросила первой.

– Ну как там дедушка, Виктор Юрьевич? Он жив?

Доктор устало улыбнулся, и Оле захотелось сразу многого. Во-первых, расцеловать этого прекрасного доктора. С чего ради она подумала, что он не справится? Во-вторых, лечь на пол и кричать, как кот Хельсинг при виде рыбы. Папа жив! Она вслед за Алёнкой стала тискать смущённого доктора и всхлипнула, не в силах сдержаться. Лет пять не плакала, а сегодня за все дни решила нарыдаться.

– Операция прошла лучше, чем я ожидал, – устало сказал доктор, – опухоль удалили полностью. Конечно, понадобится лечение и долгая реабилитация, но он у вас крепкий, выдержит. Сердце здоровое, это хорошо. Не буду пока давать никаких прогнозов, но шансы на выздоровление неплохие.

– Ура! – Алёнка запрыгала на месте, но под суровым взглядом доктора замерла. – А можно его увидеть?

– Пока нет, он спит. Да и другие пациенты тоже.

– Простите. Я тогда побегу, у меня смена, вообще-то. А утром можно заглянуть?

– Хорошо, я распоряжусь.

Их пути разошлись – доктор исчез в ординаторской, Алёнка убежала на работу, а Оля вышла в холл приемного покоя. Охранник, помешкав, спросил:

– Как там папа-то? Живой?

– Живой, – кивнула она, и охранник улыбнулся.

– Можно позвонить от вас?

– Звони, чего уж.

Телефон висел у окна. На улице светало. Мелкие славные птички щебетали в густой липе, по дороге, громыхая, прошла поливальная машина. Ей так хотелось с кем-то поделиться, рассказать, что папа жив. Оля могла позвонить кому угодно: тёте Маше, папиной сестре, подруге Соне, дяде Антону. Но она набрала номер, на который ещё ни разу не звонила. Спросила у дяди Антона, на всякий случай, но случай так и не представился. Время шесть утра, говорил ей усталый мозг, иди, ляг спать. Он точно слушать тебя не станет. Но, хоть руки и дрожали, звонок она не скинула:

– Алло, – послышался знакомый голос. Ответил, словно не спал.

– Лёша?

– Оля, что случилось? – встревожился Лёшка. Голос у него был совсем не сонный – С твоим папой что-то? Или с моим?

– Лёш, с твоими всё в порядке. И мой папа жив, – заплакала Оля. – Мы можем сегодня поговорить?

Летопись 19. Лёшкины кошки

Чёрно-серый лес едва виднелся, скрытый за мглистой пеленой. Август подходил к концу, зарядили дожди. После них утром на лугах молочным облаком стелился туман. Глухо каркали в тишине вороны, где-то уныло тявкал от скуки пёс. Лёшка накинул на плечи ветровку и вышел на крыльцо, прикуривая сигарету. Всё-таки хорошо здесь, — вроде в городе живёт, в пятнадцати минутах от центра, а дом у него на земле. Огородик, баня, гараж – всё своими руками. И что Инге не нравится?

Лёшка где-то читал, что чаще всего люди делают глупости по двум причинам: из-за любви и пьяни. Лучше бы он пил – может, последствий было бы меньше. Его глупостью с юношеских лет была Инга. Они с другом Стёпой учились неплохо, и оба мечтали попасть на юридический. Лёшке это казалось чем-то недосягаемым. Вот Стёпа – прирождённый адвокат, с детства был правильным, учился на пятерки. Лёшка же окончил школу на одном везении, и благодаря друзьям. То Оля даст списать, то Стёпа объяснит трудную тему. Лёшка улыбался учителям, участвовал во всех мероприятиях, а потом, надо же, за четверть снова хорошие оценки. Университет — дело другое, в этом Лёшка не сомневался, там вряд ли повезет, но всё же он готовился и подал документы. Каково же было удивление, когда они оба поступили на юридический. Друг поверить не мог, и вроде даже обиделся. Он не сомневался, что Лёшка не поступит, и, пока они штудировали учебники, предлагал рассмотреть другие варианты. Но он поступил, и отец им очень гордился. Папа обошел всех приятелей и дальних знакомых, чтобы невзначай в разговоре обронить:

– Сынок-то мой, слыхал, в институт поступил. А помнишь, во дворе говорили хулиган, тюрьма по нему плачет. Теперь адвокатом будет, или прокурором.

На втором курсе Лёшка встретил Ингу. Как сейчас помнит, пришел к другу в общагу и забыл, зачем шёл. Хороша была Инга Бежецкая – тёмные волосы, карие глаза, смазливое личико. Вылитая Наталья Гвоздикова из «Большой перемены».

– Лёха, забудь. Не для тебя цветочек, – смеялся Стёпа. Он женился на Янке, их однокласснице. Молодая жена, забеременев, бросила колледж, а Стёпа обучение продолжил. – Ей богатых подавай, да, чтобы тачка была крутая. А ты максимум в кино сводить её сможешь.

Примерно тоже говорила ему и подруга Оля, хоть и не в такой форме. И Лёшка обиделся. Не верили друзья, что он в университет поступит, а он смог. И учился не хуже других. И с Ингой также — захочет, и будет она его девушкой. Лёшка добился своего, Инга Бежецкая стала с ним встречаться, а позже и замуж за него вышла. Чего это ему стоило? Всего.

Чтобы хватало на все её потребности, он начал калымить. Вскоре учёбу пришлось и вовсе забросить, времени не хватало. Думал, что нагонит хвосты, сейчас поработает, а после все зачёты и экзамены сдаст. Не вышло, с института его выгнали. Тогда-то он с отцом и поругался. Говорил ему батя: «Лёша, да мало ли у тебя ещё девочек будет. Учеба — это главное. А девица эта лишь хвостом крутить горазда. Бросит тебя, и с чем ты останешься?»

Они с Ингой действительно часто расставались. Лёшка ходил за ней, как бычок на веревочке. Просил вернуться, ночами у подъезда сидел. Перед его уходом в армию они в очередной раз помирились, и Инга обещала ждать. И дождалась ведь. Степа говорил, что крутила его благоверная со всеми подряд, пока он в армии был.

– Выгнали твою Ингу из института за прогулы. Отец и мать далеко, в деревне, ничем не помогут. Вот она опять к тебе и прицепилась.

Папа говорил примерно то же самое. Мама защищала его, говорила: «Лёша взрослый, он разберётся». Оля тогда замуж вышла, ей не до Лёшки было. И он решил: «Да пошли вы все. Моя жизнь, не чья-то».

Свадьба у них прошла скромно, Лёшка даже родителей не звал. Расписались, вдвоём в кафе посидели. Помаявшись с подработками, Лёшка устроился в милицию. Инга не разговаривала с ним неделю. Она-то думала, что муж найдет работу поприбыльней, может, в Москву ее перевезет. Работа в милиции давала стабильный доход, Лёшке дали служебную квартиру. Жизнь с Ингой была подобна танцам на углях – яростные ссоры и тяжёлые примирения. Идти работать она не хотела.

– Вот ещё. Я не для того замуж выходила, чтобы вкалывать, – говорила она подругам.

Лёшка думал – «Ничего. Сейчас дети пойдут, ей будет чем заняться, успокоится». Но детей у них долго не было, почему, он и сам не знал. Инга забеременела после тридцати, когда он уже и ждать перестал. Хотела сначала аборт сделать, но Лёшка не дал. Слава богу, послушалась и родила Антошку. Зря он думал, что Инга бросится в материнство, отдавая всю себя ребенку. Ему приходилось разрываться между работой и малышом, не спать ночами, даже пелёнки стирать. Жена говорила, что сильно устает с малышом. Несмотря на заботы, Лёшка был счастлив. С родителями пришлось помириться: Антошка часто болел, и Лёшка возил сына к бабушке и дедушке. Инга противилась.

– Нечего ему там делать, – поджимала она губы, – семейка твоя всегда меня терпеть не могла. Не хватало, чтобы сына против меня настроили.

– Без проблем. Сиди с ним сама, – отвечал Лёшка, и Инга соглашалась на короткие Антошкины встречи с бабушкой и дедушкой.

С отцом они вроде и в ссоре больше не были, но годы разлуки отдалили их друг от друга. Общение их сводилось лишь к заботе об Антошке. Мама пыталась наладить контакт с Ингой – звала в гости, пекла пироги. Вечно худеющая Инга воротила нос от слишком калорийного угощения, цокала языком, разглядывая потертые обои, и родители перестали их звать вместе.

Однажды Инга завела кошку. Красивый породистый котенок, по её мнению, не только принесет им радость, но и деньги. Когда кошечка вырастет, можно продавать котят. Всё оказалось не так радужно, как думала жена. Видимо, что-то пошло не так, и им вместо котёнка продали чертёнка. Плюшка рвала дорогие обои, каталась на шторах, ночами носилась, как ужаленная.

– Успокой свою чертову кошку! – визжала Инга, швыряя в котёнка подушку. Почему вдруг кошка стала его, ведь заводила её Инга, Лёшка не уточнял. Он и впрямь полюбил это стихийное бедствие, по ошибке названное Плюшкой. Её нужно было назвать Ракетой, или Бубонной Чумой. Сотни раз он слышал от жены, что кошку нужно куда-то деть, но пропускал слова мимо ушей. Плюшка хоть и приносила в его жизнь хаос, но грела душу. Когда она подросла, её всё же свели, с таким же красивым Британским котиком. С детишками у них не заладилось. Плюшка родила лишь двух котят, и то, один из них умер сразу после рождения. Было решено оставшегося котёнка дорастить до нужного возраста и продать, поделив деньги с хозяевами папы-котика, что тоже не вышло. Родившаяся малышка оказалась с изъяном, – задняя ножка повредилась в родах, и котёнок косолапил.

– Утопи обеих. Толку с них, как с козла молока, – решила Инга.

Нашла кого просить. Лёшка любил животных, и в жизни не обидел даже мухи. С детства в его доме были спасенные из лужи котята, раненые голуби, и прочая живность. Мушка осталась у них. Кривоватая ножка ничуть не мешала ей передвигаться, и шуму в доме прибавилось. Лешкины кошки разносили квартиру в щепки, но он и ухом не вёл.

– Никуда я их девать не собираюсь, – спокойно отвечал он жене, – пусть живут. Молодые ещё. Скоро успокоятся.

Он и сам не понимал, почему так уперся. Вернее, понимал, но сказать не хватало духу. Сказать, значит признаться не только жене, но и самому себе, что его брак трещит по швам, и держится лишь на его упрямстве. Они даже ради ребёнка не жили, поскольку Антошка Инге не особо нужен. Она так и не полюбила сына, лишь делала вид. Скорее, подгоняла его под свои рамки: ребёнок должен ходить в бассейн и на шахматы. Ей было важно, чтобы он хорошо учился.

– Мой Антоша — отличник, – говорила она подруге по телефону, хотя сын был хорошистом.

Ни разу Лёшка не видел, чтобы она приласкала сына, или погладила по голове. Кошки были Лешкиным молчаливым протестом. Он из-за неё институт бросил, с отцом разругался, с друзьями не общается. Всю жизнь к её ногам положил, а она разве ценит? Самое грустное было то, что он понимал,— Инга не виновата. Она ведь не просила его всем жертвовать. В общем, время шло, а кошки продолжали жить в их доме. Высилась незримая стена, и он сознавал, что Инга рано или поздно уйдёт. Иногда он ловил себя на мысли, что ждёт этого.

Вчера ему позвонила Оля. Она плакала, говорила путано, почти бессвязно, но Лёшка сразу согласился встретиться. Оделся, завёл машину, и через полчаса подобрал её возле больницы. Сердце его при виде давней подруги сжалось. Они встречались мельком в подъезде пару лет назад, в доме на Вишнёвой. Тогда просто поздоровались, но Лёшка помнит, выглядела она хорошо. Сейчас Оля похудела, осунулась, под глазами легли тени. Волнуясь и путаясь, она рассказала ему о своём папе. Как он серьёзно заболел, как упрямился с лечением. Операция позади, и она надеется на лучшее. Они разговаривали так, словно и не было этих двадцати лет тишины. Лёшка купил мороженое: себе и Оле, и они просто сидели и болтали. Как раньше, до Инги.

– А у тебя как дела? – спросила Оля. – Ты совсем не изменился, Лёша.

– Скажешь тоже.

– Нет, правда. Тот же светлый чубчик и честные глаза.

– Я честный мент, – улыбнулся Лешка. – А дела нормально. Антошка растёт. На работе, как всегда, полный хаос.

– А с женой как?

Хотел Лёшка ответить дежурной фразой, мол, лучше всех, но не смог. Усталость последних дней сказалась, и он промолчал, пожав плечами. Что хорошо в старых друзьях, так это то, что им не нужно ничего объяснять. И упрекать тебя никто не будет. Чего уж.

– Ты с папой-то помирился?

– Можно сказать и так.

Оля вздохнула, вытерев с губы пенку от мороженого. Утро уже не было ранним: мимо них с шумом проносились автобусы, бежали на работу люди. Рыжий мальчишка считал на углу монетки, видимо, на что-то не хватало.

– Поговорить бы вам, Лёш.

Лёшка вскинулся, как от пощёчины. Он понимал, что ему уже не восемнадцать, а сорок два, и пора бы уже вести себя по-взрослому, но мысли о папе бередили душу. Он скучал по прежним отношениям с отцом. По рыбалкам росистым утром, по долгим разговорам на кухне.

– А что я ему скажу, Оля? Что он был прав? Да, папа, ты был абсолютно прав, а я нет. Я сломал себе жизнь и…

Он сунул обертку в бардачок, стукнув дверцей, и стал тереть переносицу.

– Просто скажи, как думаешь, – печально ответила Оля, – если считаешь, что папа был прав, просто признай это. Если он обидел тебя, тоже не молчи.

Лёша не смотрел на неё, уставился в пыльное окно.

– Мне тут мышка на хвосте принесла, что они вроде пацана усыновить хотят, – наконец, сказал он.

– Какого? – удивилась Оля.

- Парень с их подъезда. Взрослый уже. Я видел его пару раз.

– Ну и что же?

Он пожал плечами, не отрываясь от окна. Пейзаж был больно занимательный: серое здание больницы, и пару деревьев во дворе.

– Не знаю, странно это. К чему им второй сын?

Оля захохотала так, что он с испугом обернулся. И чего хохочет? От стресса, наверное.

– Ой, дурак ты, Лёшка. – Она потрепала его по голове. – Ты бы лучше узнал, что там за мальчишка. Может, помощь твоя нужна.

– Моя помощь? – тупо повторил Лёшка.

– Ну да. Ладно, прости, мне пора. Вот, уже Алёнка идёт, смена закончилась. Может, её к папе в реанимацию пускали. Пойду, узнаю.

– Пока, Оля. Удачи.

– И тебе. Спасибо, что приехал.

Оля ушла, а он ещё несколько минут сидел в машине, вцепившись в руль. Это Оле нужно сказать спасибо. Лёшка чувствовал себя так, словно вернулся домой после долгой дороги, и принял душ. Мысли никак не собирались в кучу, но загноившаяся рана очистилась и имела все шансы зарасти.

– Одиннадцатый, ответьте, – пробормотал в рации женский голос. Лёшка вздохнул и завел машину. Нужно включаться в работу. Всё личное потом.

– Одиннадцатый на связи.

– Вижу по маячку, что вы ближе всех. На углу Вишнёвой и Строителей вроде магазинчик грабят. Прохожие сообщили.

– Где именно?

– Киоск на углу. Принимаете вызов? – Лёшка узнал диспетчера Катю.

– Да, конечно.

– Седьмой ближе, уже подъезжает. Но на всякий случай посмотрите, вдруг понадобится помощь.

– Принял.

Киоск он знал. Тётя Валя работала там еще тогда, когда он был мальчишкой, потом в начале девяностых выкупила. Денег на продавца не хватало, работала всегда сама. Подъезжая, Лёшка вспомнил, как тётя Валя угощала его конфетами. Не «Раковыми шейками», как Парфёныч, а вкусными леденцами.

Когда он прибыл на место, его коллега Сергей уже разобрался с хулиганами. Незадачливые грабители убежали, а их менее везучего приятеля Серёга поймал за шкирку, и теперь тот безвольно висел в его руках, как вытащенный из воды щенок. В груди у Лёшки неприятно засвербило. Личное на потом не откладывалось. Пойманный воришка оказался Терри, тем самым парнем, которого так желал взять под опеку его отец.

Летопись 20. Удобные дети

Камера была небольшой: метров пяти в ширину и около четырех в длину. Терри не понадобилось много времени, чтобы выяснить это. Серые стены давили на него, и парень метался по маленькой комнатке, как солнечный зайчик. Семь шагов, затем поворот, кровать, окно. За пыльным окошком, забранным мелкой решеткой, вечерело. Весь день он здесь просидел, с девяти утра. Сказали бы хоть, что с ним дальше будет. В тюрьму ему не хотелось. Временами Терри успокаивался, ложился на узкую койку и думал. О Нине, Тамаре, о Юльке и братьях Баклановых. Зачем он только согласился им помочь? «Постой на шухере, мы быстро», говорили они. Всё действительно произошло очень быстро. Похоже, продавщица нажала тревожную кнопку, едва они только подошли к киоску. Иначе и не объяснить того, как скоро приехала милиция. Генка и Юрка убежали, а он остался. Зачем, спрашивается?

Хотел узнать, всё ли в порядке с продавщицей. Генка засадил в стекло кирпичом, и Терри переживал, что женщина ранена, и ей нужна помощь. Та минута, которую он потерял, вглядываясь в разбитое стекло, и стоила ему свободы. Нина, Тамара, Юлька. Терри закрывал глаза и повторял эти имена как молитву. Ему так хотелось, чтобы никто из его знакомых не узнал, что он совершил. Они ведь считали его хорошим парнем, своим другом. Когда его мысли от подруг перепрыгивали к деду Антону и тёте Наде, он снова вскакивал и принимался бегать по камере, натыкаясь на углы. Он узнал полицейского, который вёз его в участок. Алексей, сын деда Антона. Конечно, он расскажет своему отцу, что случилось с Терри. Тогда-то дед Антон узнает, кого хотел назвать сыном.

– Вот ведь, Наденька, – скажет дед Антон, сидя на любимом месте, возле холодильника, – а казался таким безобидным пацаном. Хорошо, господь нас от него уберег.

В его мыслях тётя Надя кивает, прижимая платочек к глазам. Хоть эти двое и были ровесниками, но деда Антона уже многие звали дедом, а назвать тётю Надю бабушкой язык не поворачивался. Милая и домашняя, она походила на маму Нади из фильма «Ирония судьбы, или с легким паром» , и бабушкой зваться никак не могла. Жаль, что она тоже в нем разочаруется.

Терри заплакал. Сначала тихо всхлипнул пару раз, смахнул слезинку, но горе так рвало душу, что парень зарыдал, громко, взахлёб. Не было никакой паники, и выпить ему не хотелось, — выйти бы отсюда. Пробежаться по тихой, тенистой Вишнёвой улице, обогнуть их дом, и по заросшему травой пустырю – к озеру. Там нырнуть с мостков в прохладную воду и плыть, покуда руки не заболят. Дед Антон научил его плавать в этом году. Малыш Антошка – радоваться обычным вещам, и находить в них необычное. Каждая стрекоза в глазах этого мальчика в любой момент могла превратиться в пикирующий вертолёт, а дятел – в связиста, передающего сигналы к отступлению. Все они чему-то научили его. Ценить дружбу, бескорыстно помогать, искать утешение в работе. И даже любить.

Он так и не объяснил Нине, почему не пришел тогда на свидание, потому что и сам не знал причины.

- Прости, Нина, – шептал Терри, глотая слёзы, – прости, Тамара. Юлька, тётя Надя, Антошка, Амалия Пална, Зинаида Петровна, Марь Иванна, тётя Марина, дед Антон. Все простите.

С каждым произнесенным именем ему становилось легче. Были в его жизни все эти люди, возились с ним, горемычным, считали своим. Не ущербным и убогим, как думала о нём тётка Лилия, а нормальным, таким же, как они. И даже если он их больше никогда не увидит, разве не прекрасно, что они есть? Что живут на этом свете и делают его добрее.

– Ревешь? – спросил Алексей Антоныч, заходя в дверь. Та, кстати, не была решетчатой, как в фильмах, вполне обычная, деревянная.

– Нет, я просто…– Терри вытер слёзы рукавом и встал. Алексей Антоныч сел на кровать и кивком пригласил его сделать то же самое. Терри нерешительно сел, отодвинувшись подальше от следователя. Он видел этого человека раз пять за несколько месяцев, но хорошо запомнил. Да и как можно не запомнить, когда они с дедом Антоном одно лицо? Даже если встретишь на улице, вмиг поймёшь, что родственники. Тот же добрый взгляд, те же широкие плечи, один рост, только нос у Алексея Антоновича был, как у тёти Нади. Смешной, чуть вздернутый.

– Правильно делаешь, что ревешь. В тюрьме таким как ты, несладко, парень. Тебе что, денег не хватает, раз вздумал людей грабить? Кстати, ничего нового сказать не хочешь?

Терри отрицательно помотал головой. Алексей Антонович уже заходил к нему. Сначала по прибытии долго допрашивал: во сколько подошёл к магазину, и с какой целью. Знал ли продавца ранее. А главное — имена подельников. Терри толком ничего не сказал. Да, тётю Валю знал, леденцы у неё покупает. Времени точного не помнит. Подельников назвать не может. В обед следователь зашел к нему, чтобы принести гречневой каши, в которой Терри едва поковырялся. Когда его вели в уборную, Терри заметил, что милицейский участок почти пуст: кроме них лишь хмурый охранник на входе.

– Значит, не надумал. Дурак ты, – рассердился Алексей Антонович. – Бросили они тебя, им вообще плевать. Больше того, они знали, что бросят, для того и брали.

– Откуда вы знаете? – упрямо спросил Терри.

– Да всё я знаю, – хмыкнул следователь, – тоже мне тайна. Я этих братцев-кроликов давно поймать не могу. Уже трижды они киоск этот обносили, один раз удачно. Тётя Валя Юрку мельком видела, но надо, чтобы и ты показания дал. Юрка малой ещё, ему ничего не будет. А вот его брата Генку посадить бы неплохо. Весь район вздохнул бы с облегчением.

Терри молчал.

– Я знаю тетю Валю с детства, она чуть младше моих родителей, – сказал вдруг следователь. – Хорошая она женщина. Киоск этот ей копейки приносит, единственный доход. У неё сын-инвалид и внучка-студентка. Нашёл кого грабить-то. Не стыдно тебе?

Терри было стыдно, но выдать Баклановых он не мог. Ещё с приюта он знал эту не прописную истину: сдавать нельзя. Нехорошо это. А уж особенно нельзя говорить в милиции. Попадёт он в тюрьму, а с ним Генка. У Генки старший брат уже в тюрьме сидит, среднего поджидает. Убьют в тюрьме, и никто не защитит.

– Жаль, Терентий. А производишь впечатление умного парня.

Терри вздохнул, опустив голову. Он хотел спросить, расскажет ли следователь своему отцу о том, что случилось, но никак не решался. Спросит, «Зачем тебе», а он что же? Алексей редко приезжал к отцу, и наверняка не знает, как хорошо он, Терри, с его семьёй общался.

– И что мой отец нашел в тебе? – спросил вдруг Алексей, и Терри замер. – Был бы ты отморозком, вроде Генки Баклана, он не стал бы с тобой возиться, в этом я уверен.

– Может, он просто плохо меня знал? – предположил Терри. Отпираться, говорить, что с дедом Антоном не знаком, глупо. Наоборот, легче стало. Вроде как следователь показался чуть роднее, чем был. Как-то Терри ездил за город, к Тамариным родственникам. Те обещали поделиться с Ерошкиными овощами из огорода, и Тамара взяла Терри, помочь довезти. В деревне ему понравилось:родственники оказались людьми простыми, душевными, и овощей много дали. Назад они ехали в пригородном поезде, вечером. Позже к ним с Тамарой подсел парень, и вид его доверия не внушал. Терри при нём дышать боялся и ехал, считая остановки, пока парень его не узнал, назвав по имени. Оказалось, что он тоже из приюта, только на два года старше, Саней зовут. И вроде бы Терри этого Саню плохо помнил, но бояться перестал. Свой он, не обидит. Так и сейчас, с Алексеем вышло.

– Не думаю, – вздохнул Алексей, подтянув ноги на койку и прижав к груди, как мальчишка. Терри, покосившись на него, тоже так сел. Удобнее ведь. – Я позвонил бате. Не бойся, он не ругался. Наоборот, обрадовался.

– Чему же? – всхлипнул Терри, вытерев нос рукавом. Эх, знает уже дед Антон. Не сбылось его желание.

– Тому, что живой ты. Они тебя три дня искали. На работе не был, дома не появлялся. Где обретался-то?

– У Юрки с Генкой. – Терри осознал, что всё же сдал парней, и испуганно вскинул глаза, но Алексей никак не отреагировал. – Несколько дней назад они позвали меня. Выпить, погулять. Алкоголь на меня паршиво действует, не так, как на остальных. Не весело мне, а как-то всё равно. И тошнит потом. Вот и лежал у них дома, встать не мог.

– А позвонить как же? Люди-то за тебя, балбеса, беспокоились.

Что тут скажешь? Что хотел как лучше? Что недостоин всех этих прекрасных людей, потому как найдёныш он помойный? Позвонили бы они тётке Лилии, она бы вмиг объяснила, какой он человек, и добра от него лучше не ждать.

– Знаешь, о чём я сегодня думал? – Алексей посмотрел на Терри. – О том, зачем отцу под старость лет захотелось кого-то усыновить. Можно слишком голову не ломать: моим родителям, возможно, не понадобился бы приёмный сын, если бы родной был к ним ближе.

Терри в этом сомневался. Сквозь зарешеченное окошко проникали солнечные лучи: золотисто-красные, закатные. В узких полосках света носилась пыль, кружа весёлые танцы по серой, унылой комнате. Из открытой форточки пахло костром, видимо, дворник прибирал территорию у здания милиции.

– Если им нужен приемный сын, почему бы не взять нормального? – возразил Терри.

– Нормального — это какого?

Терри задумался:

– Ну, чтобы умный был. Поменьше возрастом, тогда и воспитать можно по-своему. Без проблем со здоровьем, и всякое такое.

– Да, это ты круто описал, – кивнул Алексей, доставая сигарету и прикуривая. – Примерные дети всем нужны, они ведь очень удобны. Отличники, призёры. В комнате чисто, родителям не грубят. Уверен, где-то такие есть. Я вот примерным никогда не был, и удобным меня назвать сложно. Только знаешь, в тюрьму попадают не только хулиганы, но и хорошие с виду ребята. Кто знает, что за резьба у них там в мозгу срывается. Мне с подобными страшновато дело иметь. Если человек никогда не делает ошибок, никому не грубит, заправляет в струнку одеяло, с ним что-то не то.

Терри засмеялся. Алексей протянул ему сигарету, и он взял, хотя курил редко. Хотелось спросить, можно ли курить в камере, но раз следователь курит, значит, иногда можно. Ему нравился этот разговор. Страх ушел, уступив место любопытству и приязни. Странное дело, Терри никогда раньше не разговаривал с Алексеем, но, сейчас ему казалось, что он болтает на кухне с дедом Антоном. Или с самим собой, только чуть старше.

– Зря смеёшься. Я замечал, что мой Антошка дома ведет себя иначе, чем у деда с бабушкой. Дома он боится мать, бежит по первому зову. В дневнике у него хорошие оценки, грамоты и медали за соревнования. А счастлив он у моих родителей. Когда чинит с дедом велосипед, или идет на рыбалку. Когда можно порвать штаны, или не вымыть руки, и никто в обморок не грохнется. Я за Антошку спокоен. Нормальным человеком вырастет. Мне бы самому больше с ним время проводить, но с этой работой не выходит. Кстати, с чего ты взял, что плохой-то?

Терри вздохнул. Встал с сигаретой к окошку, чтобы дым шёл на улицу.

– Не знаю я. Сколько себя помню, мне так говорили. И руки не из того места, и спортом не занимаюсь.

– Кто говорил-то?

– Воспитатели в приюте.

— Да уж, эти могут. А почему решил, что это правда? Ты пока здесь сидел сегодня, через мой кабинет толпы прошли. Девчонки какие-то, парни. – Алексей замялся. – Продавщица тетя Валя. Узнала, что ты на себя взял вину, примчалась с уверениями, мол, не грабили её. Показалось.

– Так значит, меня не посадят в тюрьму? – обрадовался Терри.

– Не посадят, – подтвердил Алексей, – но я хотел, чтобы ты побыл здесь, подумал о жизни. И о поведении своем.

– Я подумал, – быстро сказал Терри. – Честное слово, я больше не буду с Баклановыми общаться, и пить тоже не стану. Перед тётей Валей извинюсь. Обещаю.

– Вот и хорошо. Ладно, засиделись мы. – Алексей посмотрел на часы. – Отец говорил, что к девяти придёт.

– За мной придут? – В горле у Терри пересохло. Что же ему говорить деду Антону? Он ведь ругать его будет. А может, и ударит.

Они вышли в коридор, где заспанный охранник слушал радио. При виде Алексея Антоныча, он вскинулся и приосанился.

– Домой, Алексей Антонович?

– Да, Ваня. Скоро пойду.

Входная дверь хлопнула, и вошёл дед Антон. Терри захотелось провалиться на месте. Нужно столько всего сказать, но слова не шли, он только стоял и мямлил что-то вроде «Простите». Дед Антон оглядел его и устало хмыкнул, поздоровавшись за руку с сыном.

– Идём Терёшка. Собирайся. Дома поговорим. Тётя Надя борща приготовила.

Алексей за его спиной заметно дернулся. Терри почему-то захотелось сказать деду Антону, что Алексей хороший, и его тоже нужно забрать. Потом вспомнил, что тот уже взрослый, и сам с отцом разберётся. Терри двинулся за дедом Антоном по узкому, тёмному коридору, оглянувшись лишь раз. Алексей махнул ему улыбнувшись. Взгляд его был Терри хорошо знаком. Так, в приюте смотрели дети, когда приемные родители приходили не за ними.

– Папа, — вдруг окликнул отца Алексей. Дед Антон обернулся. – Я уже освободился, тоже могу на борщ зайти. Если ты не против.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом дед Антон кивнул.

– Конечно, сынок. Будем рады.

Алексей повеселел. Схватил с крючка у двери куртку, и вышел с ними.

– Я чуть позже подойду, ладно? За Антошкой схожу.

– Добро.

Терри так устал и переволновался, что сколько потом не вспоминал, как шли домой, не мог вспомнить. Не помнил, как пришли Алексей и Антошка, и как он, Терри, объяснялся с дедом Антоном. Да и объяснялся ли вообще? Единственное, что осталось в памяти — это горячий борщ, который он ел, засыпая над столом. Тётя Надя гладила его по голове и подсовывала разогретые с маслом блинчики.

– Кушай, Терёша. Худой какой стал.

Напротив сидел Антошка с блином в руках и клевал носом. Алексей с дедом Антоном о чём-то монотонно разговаривали, сидя в зале, их голоса сливались в нестройный гул. Голова болела и казалась тяжёлой, но Терри было хорошо. Едва он подумал, что нужно набраться сил, чтобы дойти до квартиры, как тётя Надя его разбудила:

– Не засыпай здесь. Идём, я тебе в Лёшиной комнате постелила. С Антошкой вместе.

Едва коснувшись головой подушки, Терри провалился в сон.

Летопись 21. Полезные занозы

Сентябрь забыл, что он осень – солнце палило нещадно. На клумбах во дворе цвели астры, летали сонные шмели, бабушки грелись у подъезда. Но пахло уже по-осеннему: прелой листвой и грибами. Дед Антон с Парфёнычем вчера набрали целую гору. Юлька тоже любила собирать грибы, но, чтобы найти места надо знать, а пожилые партизаны так просто не сдавались.

– То тут, то там. Грибов полно, Юленька. Надо лишь под ноги смотреть.

– Так, я и смотрю, Николай Парфёныч.

– Тогда найдёшь.

Ходить за грибами некогда, дел много. Юлька бегала на работу в футболке и шортах, тепло ведь. Амалия Пална ругалась нещадно:

– Ну как же, тепло. Середина сентября, какая футболка-то? Да, сейчас тепло, а к вечеру задует. Простудишь последние мозги, что делать будешь?

У Юльки свои способы борьбы со старческим ворчанием. Она повертелась у зеркала, собирая волосы в хвост, затем повернулась и чмокнула Амалию в щёку.

– Амаличка Пална, не переживайте, не простыну. Я ведь закалённая.

Она была уверена, что после её ухода хозяйка долго будет её костерить, выговаривая за строптивый характер, но, когда Юлька в избытке чувств тискала старушку, или целовала, ужасно смущалась.

– Иди уже, баламутная.

Увидев Зинаиду Петровну, она вспомнила о её внуке Андрее. События вчерашнего дня отозвались в сердце болью. Что теперь делать, и как с ним себя вести, Юля не знала. Отношения с ним всегда были странными, она не могла понять, встречаются они или нет. Весной они иногда гуляли, и Юлька была уверена, что их интерес у них взаимный. С ним никогда не было скучно, Андрей был парнем разносторонним, увлекающимся. Он рассказывал про книги, которые прочитал, про новинки кино, и даже про самолёты. Юлька же могла рассказать только о посетителях бара, в котором работала, о сериалах, просмотренных с Амалией и о цветах, высаженных на клумбе. Потому что сама их сажала и даже выбирала семена, вместе с Тамарой. Но цветы Андрея мало интересовали, и их разговоры сходили на нет.

– Не твоего поля ягода, – увещевала Юльку Амалия. – Натерпишься ты с ним, Юля. С тобой он, может, и хороший, а при друзьях о тебе не заикнется.

– Почему это? – вспыхивала Юлька. – Вы думаете, Андрей – плохой человек?

– Я не думаю, что он плохой, – терпеливо объясняла ей Амалия Павловна, – но, детка, это только в сказках принц выбирает Золушку, ведет во дворец и живёт с ней долгую, сказочную жизнь. На этом сказки обычно заканчиваются, и нам не узнать, что дальше. А дальше Золушка натерпелась во дворце, я уверена. Отец принца недоволен, ему нужен выгодный брак сына. Слуги ни в грош не ставят бывшую оборванку. Сама Золушка должного образования не имеет: разговор с гостями не поддержит, да и принцу с ней быстро наскучит.

– А как же любовь? – не верила Юлька. – Любовь способна победить все трудности.

– Ну, если только любовь, – ворчала Амалия Павловна и так закатывала глаза, что слепому было ясно: в любовь она не верит.

Было бы неплохо, если бы Юлька сама была уверена в своих чувствах, или чувствах Андрея. В доме на Вишнёвой он не жил, лишь приезжал в гости, потому виделись они нечасто, пару раз в неделю. Ходили в кафе, где Андрей покупал дорогущий кофе и пирожные, а Юлька старалась не смотреть на цены. Кофе и пирожное стоили, как её средний заработок за смену в баре. В середине августа Андрей уехал к родителям, в соседний город. Практику он проходил в фирме отца, который имел адвокатскую контору. Артюшу он увёз к родителям, да так и не привёз обратно.

– Артюша по-прежнему мой пёс, – говорил он уверенно, – просто живёт у родителей. Будет возможность, я его заберу.

Юлька так не думала. В её понимании, раз уж взял ответственность за животное, то тебе за него и отвечать. Если бы Артюша был ребенком, он ведь не отвез бы его маме? Или отвез? Вчера Андрей приехал, впервые за долгое время. Он уже недели две, как вернулся, но времени увидеться не было. Вчера у Юльки, на счастье, был выходной, и они отправились погулять по набережной. Та находилась далеко, на другом конце города, но Андрей приехал на новенькой машине, которую подарил ему отец.

– Она прямо с завода, этого года. Сиденье кожаные, я сам выбирал по каталогу. И коврики. А цвет тебе нравится?

– Да, красивая. – Юлька мало смыслила в машинах и в их марках. Когда Кристина, подруга из бара, пыталась обратить её внимание на крутую тачку, которая проехала мимо, Юлька лишь бормотала: «Ну, она синяя». Это всё, что она могла отметить. Машина Андрея была темно-серой, как мокрый асфальт после дождя.

Андрей, обычно спокойный, вёл себя до странного бойко. Они шли по набережной, залитой светом; заходящее солнце окрасило реку в причудливо-красный цвет, хотелось остановиться и постоять у парапета, помахать рукой людям, катающимся на прогулочных теплоходах. Андрей рассказывал о том, как прошла первая неделя в университете, какие предметы ввели, а какие убрали, вскользь упомянув друзей, и вечеринку, которую они устроили для абитуриентов. Юле не требовалось ничего говорить, лишь иногда кивать и поддакивать. Ей не хотелось разговаривать. Славно было просто идти рядом с ним, вдыхать тонкий аромат парфюма, слышать его голос. Она соскучилась. Спуститься бы сейчас к реке и посидеть на берегу, кидая камешки. Просто молчать, обнявшись, или целоваться, наплевав на мнение прохожих. Кутаться в его пиджак и слушать, как играют уличные музыканты.

– Зайдем, выпьем пива? – Андрей указал на столики, стоящие возле кафе. Там было весело и громко: первая учебная неделя закончилась, и студентов на набережной было столько, что яблоку негде упасть. Изредка попадались семейные пары с детьми, но шумной, смеющейся молодёжи гораздо больше. Они уселись подальше от солнца, под широким клетчатым зонтом. Официант принес меню. Вид на реку открывался чудесный.

– Ты какое пиво любишь? – спросил Андрей.

– Я не знаю, редко пью, – пробормотала Юля. Сказать, что не пьет совсем, ей духу не хватило. Какое-то неясное чувство тревоги царапнуло душу, как старый гвоздь, который забили поглубже в скамейку, а он всё равно рвёт колготки. Андрей выбрал напиток на свой вкус. Продолжая рассказывать о новом предмете, он перескакивал с одного на другое, торопился, словно они куда-то спешили. О том, как обстоят дела у Юли, он ни разу не спросил. Андрей выпил уже две кружки пива, а она едва пригубила первую, когда к ним подошли трое парней.

– Андрюха, привет!

Андрей встал, поздоровался с каждым за руку, загородив Юлю спиной. Друзьям он её не представил. Они какое-то время болтали, Юлька не вслушивалась, пока речь не зашла о квартире, на которую нужно было ехать прямо сейчас.

– Предки хату мне купили, представляешь? Давай, там много наших будет. Подругу свою бери. – Рыжий парень кивнул на притихшую Юльку.

Андрей замялся.

– Не знаю. Юля, ты как?

Все четверо смотрели на нее с ожиданием. Юлька хотела сказать, что никуда она не поедет. Ей домой нужно, джинсы перед работой постирать, душ принять после прогулки. Но она соскучилась по Андрею, да и одной домой долго добираться, на двух автобусах. Это не меньше часа. Может, они посидят недолго в гостях, пообщаются, что плохого? Она лучше узнает его друзей.

– Хорошо, поеду.

– Ну и отлично. – Андрей расплатился за напитки и повернулся к ребятам. – Только я на твоей, Колян. Я уже выпил.

– Андрюха, у тебя батя – лучший адвокат из тех, кого я знаю. – От Коли несло перегаром. Было видно, что отношения у них с Андреем давние и сложные. – От стаканчика пива ничего не будет.

– Ну, ладно. – Андрей пожал плечами и махнул головой Юле, чтобы она шла за ним. Ей ситуация нравилась всё меньше. Сейчас самое время уйти, ещё не поздно. Автобусы ходят, погода прекрасная. Но она шла за парнями, как привязанная, убеждая себя, что всё хорошо. В машине они молчали. Андрей чувствовал её напряжение и пытался сгладить ситуацию: улыбался как ни в чём не бывало включил в салоне машины задорную музыку, подал руку при выходе из автомобиля. Доехали они без каких-либо происшествий. Квартира рыжего Коли находилась в новостройках, во втором микрорайоне. Золочёные пики на крышах, в подъездах лепнина, потолки уходят так высоко, что ломит шею – да уж, такого на Вишнёвой не увидишь. Зато в их доме хвастаться не перед кем, и можно зайти без стука в любую дверь, если срочно нужно.

Парни, хохоча и толкаясь, как десятилетние, ввалились в квартиру. Коля, и светленький парень, с которым Юлю так и не познакомили, держали пакеты с пивом и пиццей. Как единственная девушка, Юля бросилась на кухню, — нужно помыть стаканы, насыпать в тарелки сухари и чипсы, разогреть пиццу. Андрей придержал её за талию:

– Притормози.

– Но тарелки…

– И так нормально.

Светленький парень, которого Юля про себя назвала богатеньким Ричи, усмехнулся:

– А что, ей не привыкать с тарелками бегать. Это ведь та самая, Андрюх?

– Какая ещё та самая? Что ты несёшь, Мирох.

Настроение у Юли, и так не слишком радостное, вовсе упало в плинтус. Её действительно не принимали здесь за свою, даже не пытались. Права была Амалия Павловна. Андрей, видя её смятение, приобнял и посадил рядом с собой. Юля немного успокоилась. Таких мажоров она в баре видит ежедневно. Если на каждого хама обращать внимание, то никаких нервов не хватит. Главное, что Андрей рядом. Её Андрей, с которым они дрались с хулиганами. На остальных ей плевать.

Вечер продолжался, за окном стемнело. Парни, которые сначала разговаривали об учебе и машинах, стали обсуждать знакомых девчонок, и Юле это не слишком нравилось. Она устала и мечтала оказаться дома. Выпить чаю с Амалией Павловной, полить цветочки, погладить на завтра одежду. Ей до тошноты надоело общество этих павлинов, спорящих, у кого хвост красивее.

– Андрей, вызови мне такси. – За рулём он точно сегодня не поедет, это было уже ясно.

– Да-да, чуть позже. – Андрей вошёл во вкус и никуда уходить не собирался. У Юли от духоты закружилась голова, и она вышла в другую комнату. Та тоже была просторной, хоть в футбол играй. На столике у окна горел синим монитор компьютера, рядом стояла кровать, и дальше пустота, не хватало лишь перекати-поле, которое уныло носилось бы от стены к стене. Она открыла форточку и легла на кровать, хоть и понимала, что располагаться так в чужой квартире не слишком вежливо. Она надеялась, что Андрею скоро надоест это пафосное общество, и он проводит ее домой.

Проснулась она от чьих-то жарких пальцев, скользящих по шее. Юля испугалась и вскрикнула от ужаса, но голос в темноте успокоил её:

– Тихо, Юля, это же я, Андрей.

– Что ты делаешь? – гневно спросила Юля, – И сколько сейчас времени? Мне пора домой.

– Время детское, около одиннадцати. Скоро поедем. – Слова Андрея расходились с тем, что он делал. Довольно уверенно и грубо он расстегнул её рубашку, нашарил застежку на бюстгальтере. Юльке стало страшно. Они общались несколько месяцев, но дальше поцелуев дело никогда не доходило. Она понимала, что долго это не продлится, взрослые ведь люди, но, как могла, оттягивала этот момент.

– Андрей, перестань, – неуверенно пробормотала она, но Андрей не перестал. Юля металась, пытаясь справиться с эмоциями. Это её парень, он её любит. Всё гораздо лучше, чем кажется.

– Брось, хватит ломаться. – Одежда ворохом лежала на полу. За окном испуганно мигал фонарь. Андрей вошёл в неё, и Юлька вскрикнула от боли.

– Ты что же, ещё ни разу…– Он, казалось, даже протрезвел от неожиданности.

– Да, у меня ещё не было. Никогда. – Юльке хотелось плакать.

За дверью парни хохотали, пытаясь перекричать друг друга, их пьяные голоса сливались в неясный, монотонный шум. Ей уже не казалось, что всё хорошо. Просила же перестать, а он...

– Пусти меня, – твёрдо сказала Юля, пытаясь отстраниться. От Андрея пахло пивом, и чем-то кислым.

– Так поздно уже, детка. Давай закончим.

Она слабо сопротивлялась, глотая слёзы. Никакой радости от секса она не испытывала, лишь боль и страх. Чувство унижения наполнило душу, и она мысленно отстранилась от происходящего, как часто делала в детстве. Когда пьяный отчим кричал на неё, она представляла, что находится далеко и высоко, в домике на дереве. Отчим был страшным великаном, но он не мог ничего сделать, домик для него недоступен. Сейчас выходило куда хуже, чем в детстве. Страшный великан навалился на неё всем телом и тяжело дышал, уткнувшись в шею. Вскоре всё закончилось, Андрей отстранился. Юлька не выдержала и разрыдалась.

– Андрей…Я думала, ты нормальный. Какой из тебя адвокат, если ты сам…Если…

– Я что? – холодно спросил Андрей.

– Ничего. Мне пора, выпусти меня отсюда.

– Дура, – выругался Андрей, и стал быстро натягивать трусы. – Мы встречаемся, вообще-то. Ты моя девушка.

– Я просила тебя перестать.

– Ты ведь не всерьёз. Все девушки ломаются.

– Осел тупоголовый. – Дрожащими руками она застегивала пуговицы на рубашке. Пальцы казались деревянными, и гнуться не хотели. – Дай мне денег на такси. Мне нужно домой.

Он вынул из кармана джинсов кошелёк, вытащил деньги и швырнул ей несколько купюр. Мятые бумажки упали на пол, рассыпавшись по ковру веером. Юля не стала их подбирать, выскочила из комнаты, как ошпаренная. Комната выходила в коридор, который вел к входной двери, поэтому никого из парней она не встретила. Натянула туфли, ветровку и выскочила на лестничную площадку. Ей казалось, что Андрей за ней гонится. В лифте немного успокоилась и отдышалась, пытаясь сообразить, что же делать. Зря она не взяла деньги. Её улица в другом конце города, до дома идти всю ночь. Юля пошарила по карманам, пытаясь найти денег на такси, но, кроме мелочи на автобус, ничего не нашла. В сумочке тоже пусто, но в кармашке для карт Юля нащупала какую-то бумажку. Визитка, точно. Вчера Толя, парень её соседки Тани, упомянул, что начал таксовать на машине брата, мол, собирает деньги на свадьбу, и дал номер пейджера. Мысль о Толе привела в чувство. Она вышла из подъезда в пустой, тихий двор. У песочницы, чуть покачиваясь, стояла женщина. В руках она держала телефон. Решившись, Юля попросила:

– Простите, можно позвонить? Я быстро.

Женщина, даже не взглянув на нее, протянула телефон. В другой руке она держала бутылку шампанского, отхлебывая прямо из горлышка.

Странный двор. Угораздило ее поехать сюда.

– Какой здесь адрес, не подскажете? – спросила Юля.

– Адрес, телефон… Разве всё это имеет значение? – пробормотала женщина, по потом всё же ответила. – Солнечная, шестнадцать, корпус пять.

Юля набрала номер пейджинговой службы и продиктовала сообщение оператору:

– Толя, это Юлька, соседка Тани. Мне нужна твоя помощь. Можешь приехать… – она продиктовала адрес, отдала телефон, и села на холодные качели. Ее трясло.

Толя приехал быстро. По дороге домой он с тревогой косился на неё через зеркало дальнего вида, и несколько раз спросил:

– Эй, ты в порядке?

У Юльки не было сил ответить, она лишь кивала. Она не была в порядке. Тело её сидело на заднем сиденьи машины, а душа словно осталась там, в душной комнате. У своего подъезда она вышла, неловко пробормотав.

– Я потом отдам тебе деньги. Завтра.

– Не надо никаких денег, Юль. Проводить до квартиры?

– Нет, спасибо.

Она зашла в квартиру крадучись, как вор. Хотелось принять душ, а потом лечь в кровать и умереть. Может, не умереть, но забыться, уснуть так надолго, насколько это возможно, чтобы ничего не вспомнить. Она тихо скользнула в кухню и села у окна, заставленного горшечными цветами. Умиротворение и тишина родного дома, знакомые потертые обои, железный чайник на плите; всё это успокаивало, произошедшее казалось нереальным. Она, видимо, заснула здесь, на кухне, и ей приснился страшный сон.

– Пришла, наконец. – Включился верхний свет, и Юлька зажмурила глаза. Скрип коляски раздался совсем близко. – Юля, что случилось?

– Ничего, – попыталась улыбнуться Юлька, открыв глаза. – А вы чего не спите-то? Я вроде тихо вошла.

– Уснешь тут, когда тебя нет, – проворчала Амалия. – Молодёжь, вечно вас где-то носит. Чай-то будешь?

– Нет, что вы. Большое спасибо вам за всё, Амалия Павловна.

Юля заплакала. Права ведь была старушка, во всём права. Предупреждала она её насчёт Андрея, и не один раз. Но говорить о случившемся ей не хотелось. Зачем расстраивать добрую женщину? У неё давление.

– Детка, что случилось? – опять спросила Амалия, взяв её за руку. Юлька вдруг поняла, что старушка сильно похудела в последнее время. Ладонь, которой она держала Юлю за запястье, была сухой и тонкой до прозрачности.

– Амалия Павловна, всё будет хорошо, я справлюсь.

– А если не справишься, то помни, что ты не одна. У тебя есть я.

Юля обняла Амалию Павловну и долго плакала, уткнувшись в её пропахший лекарствами халат. Плевать на Андрея. Забыть его нужно, как страшный сон, и жить дальше. Когда в первый раз лезешь на забор, хотя тебя просили на него не лезть, то чаще всего добираешься до верхушки, весь утыканный занозами. Это больно, но занозы эти полезные. В другой раз ты этот забор обойдешь стороной. Главное, чтобы занозы не засели слишком глубоко.

Летопись 22. Старики-разбойники

Часы на стене почему-то стояли – стрелки застыли на шести и восьми. Вечные без двадцати восемь. В палате для тяжелобольных такие ходики самое то. Нужно будет принести батарейки и поменять.

– Ну а кормят-то нормально, Кир? – спросил дед Антон в очередной раз, глядя на осунувшееся лицо друга. В палате было тепло и чисто. На соседней койке дремал, прикрывшись газетой, пожилой мужчина, на тумбочке мерно бормотало радио. В дочиста отмытых окнах буйствовали краски осени: от алых листьев клена и желтых березовых рябило в глазах. Из коридора доносились звуки больницы: медсёстры гремели подставками для капельниц, пациенты, шаркая ногами, ходили взад-вперёд. Пахло кислыми щами и компотом.

– Еда как еда, – буркнул Кир, присаживаясь на кровати. Выглядел он куда лучше, чем два месяца назад. Антон приходил к нему сразу после операции, да и потом старался забегать; то один, то с Парфёнычем. За это время его друг пережил еще пару небольших операций, в том числе и на глаза.

– А видишь меня как? Сколько пальцев показываю? – Дед Антон показал неприличный жест.

– Антон, – Кир засмеялся хриплым, лающим смехом, – не хулигань. Вижу я куда лучше, чем раньше. Одним глазом вообще отлично, процентов на восемьдесят, другим где-то на двадцать.

– То есть если в сумме, то зрение у тебя стопроцентное, – подытожил дед Антон.

– Ага, как средняя температура по больнице. У парня с воспалением лёгких сорок, у трупа в морге тридцать четыре. Если сложить, будет тридцать шесть и шесть. Все здоровы.

Дед Антон заметил, на прикроватной тумбочке лежат те же фрукты, что и позавчера: апельсины и пару бананов. Значит, Кир ничего толком не ел, поэтому и худой такой. Входная дверь скрипнула, и вошел Парфёныч, опасливо озираясь.

– Не нашёл главврача, – доложил он, присаживаясь рядом с Антоном. – Завтра будет. Так и завтра его поди поймай.

Кир огорченно вздохнул. Он явно надеялся, что Николаю Парфёнычу удастся пообщаться с врачом.

– Сговорились они все, что ли? Какой смысл было меня спасать, чтобы держать потом в этой клетке, как волка.

– Сразу видно, писатель, – уважительно сказал Парфёныч. – Как загнул-то. Волк в клетке. Красота. Ну а чего, Кир? Лежать не мешки ворочать. Кормят вкусно, спать можно хоть весь день. Отдыхай себе, здоровье копи. А дома что? Согнешься опять над своей пишущей машинкой…

– Может, машинку тебе принести? – перебил дед Антон. Он хотел помочь, как-то скрасить серые больничные будни друга.

– Ольга не разрешит, – уныло ответил Кир Сергеич. — Она у меня, конечно, заботливая, но иногда чересчур. Цербер — цербером. Кофе нельзя, вредно. Окно открыть нельзя, продует. Да, признаю, зря я с этой операцией уперся. Сделали, и несколько лет жизни мне подарили. Только вот что, ребята, разве это жизнь? Таблетки, капельницы, уколы. Вот где уже. – Он провёл ладонью по горлу.

– М-да, дела. – Парфёныч оглянулся на спящего мужика и понизил голос. – Может, коньячку, Кирюнь?

– Обалдел? – прошептал дед Антон, тоже оглядываясь на спящего. Тот крепко спал, даже похрапывал. – Коньячку, здесь?

– Не здесь, – оживился Кир Сергеич. – Дома.

Он встал и всё-таки открыл окно, оценивая температуру воздуха. Осень стояла теплая, солнечная. Даже сейчас, несмотря на вечернее время, прохлада была приятной. Из раскрытого окна пахнуло листьями, вровень с палатой росла калина, вся в ярких ягодках-бусинках. С дерева в помещение впорхнуло несколько божьих коровок.

– Это как? – опешил Парфёныч. – Не отпускают ведь.

– Отпускают, – махнул рукой Кир Сергеич. – Алёнка говорит, врачи бы меня давно выписали, да Ольга упирается. То проверить нужно, это. Место тут занимаю, другим лечиться не даю. Знаете, что думаю? Я теперь бодрее, чем раньше.

– Что, и до дому дойдешь? – поразился Парфёныч, но дед Антон его перебил:

– Сдурели оба. Не дойдёт он. – но, глядя в грустные глаза друзей, добавил: – Поэтому мы поедем.

Николай Парфёныч радостно вскрикнул, и с энтузиазмом, обычно несвойственным участковым, стал обсуждать детали побега.

– Такси закажем?

– Нет, не такси. Здесь два квартала, а слупят рублей пятьдесят. Я сейчас Лёхе позвоню, пусть приедет. Кир, ты точно решился?

– Точнее некуда.

Троица друзей заметно оживилась. Николай Парфёныч тёр свои пышные усы, мечтая вслух:

– За коньячком заедем, и лимончик купим. Только, Антон, Лёха ведь мент, весь вокруг правильный. Разве он пойдёт на такое?

– Бате нужна помощь, забрать друга из больницы, большего ему знать не нужно. И потом ты точно про моего Лёшку сейчас говоришь? Это, Николай, тот же самый Лёха, который у тебя каждый август всю грушу обирал, до голых ветвей.

– Точно, – засмеялся Николай. – В последние годы его детства я ругался лишь для порядку. Жена Маша полноправно считала эту грушу Лёшкиной. Надо звонить, чего там. А то, не ровен час, выгонят нас. Скажут, приём окончен.

Дед Антон выглянул в коридор. Место старшей медсестры пустовало. Оглядываясь по сторонам, он подошёл к телефону и набрал номер сына.

– Алло, сынок, ты дома? Да нет, всё в порядке. Да, и с мамой. И с Терёшкой. Ты дашь сказать-то? Помощь твоя нужна, надо Кира Сергеича из больницы забрать, и домой отвезти. – Он слушал сына, поглядывая на друзей, выглядывающих в двери. – Нет, Оля не может. Давай, ждём тебя.

Он сбросил звонок и улыбнулся:

– У нас есть пятнадцать минут, чтобы собраться и спуститься на улицу.

– Ура! – крикнули Кир с Николаем, всё же разбудив соседа. Тот недовольно взглянул на посетителей, сел на кровати, и, нашарив под ней тапки, вышел.

– Коля, тащи сюда сумку, вот там, в шкафчике. Антон, кидай туда всё, что в тумбочке. Я пока переоденусь.

– И как ты, переодетый, по коридору пойдешь? – поинтересовался Парфёныч. – Вы никогда не были так близки к провалу, Штирлиц. Хорошую одежду тоже в сумку кидайте.

Через десять минут они нарочито бодро вышли в коридор. Медсестра вернулась на место, и теперь раскладывала по стаканчикам таблетки, словно играя в пасьянс.

– Вы куда это, Кир Сергеич? – вскинулась она, и старички вздрогнули, остановившись у ее стола.

– Я только друзей проводить, Катенька. Вниз спущусь, и назад.

– Не задерживайтесь, скоро ужин.

– Непременно, Катюша. Я мигом.

Едва сдерживая смех, они, толкаясь, как школьники, спустились в холл. В приемном покое всё было неизменно: сонный охранник щелкал каналы на стареньком телевизоре.

– А вы куда? – спросил он у Кира. Тот стоял в больничной одежде, — растянутой футболке, трико и тапочках.

– Друга до машины доведу. Плоховато ему. – Кир Сергеич повернулся к бодрым, румяным товарищам, с сомнением выбирая самого больного. – Пошли, Антоша. Аккуратно, порожек. Твой сын уже наверняка приехал. Берите его под руку, Николай Парфёныч.

Взгляд охранника просто кричал, что старым пердунам нужно дома сидеть, а не ходить по больницам в предсмертном состоянии, но он встал и выпустил их, гремя ключами.

Лёшка при виде отца, которого друзья вели под руки, выскочил из машины.

– Пап, ты чего?

– Ничего, открой дверь.

Лёха открыл и недоуменно смотрел, как все трое ввалились на заднее сиденье, хохоча, как ненормальные.

– Гони, Лёха! – крикнул Николай Парфёныч, и тот решил не спорить. Машина, вскинув облачко палой листвы, выехала из больничного двора.

– Лёша, нам в супермаркет нужно. Там на углу притормози, – скомандовал дед Антон.

– И в ларёк тёти Вали, – вторил ему Кир Сергеич. – Там шпроты вкусные. Я вам сейчас таких бутербродиков сделаю, закачаетесь. – Лёшка давно не видел Кира Сергеича в столь приподнятом настроении. Он начал подозревать неладное и пытался поймать в зеркало взгляд отца, но тот старался на сына не смотреть.

– Кир Сергеич, а Оля знает, что вы домой едете? – спросил он.

– Ммм, пока нет. Не говори ей, Лёша. Пусть сюрприз будет. Так внезапно выписали, я сам не ожидал.

– Ну да, – уныло протянул Лёха. – Она меня убьёт.

Через полчаса троица друзей, увешанная пакетами, ввалилась в квартиру Кира Сергеича. Им навстречу выбежала испуганная Алёнка и радостно вопящий кот Хельсинг.

– Хелечка! – Кир Сергеич подхватил кота на руки и стал зацеловывать. – Родненький мой, как я скучал-то. Уж думал, что не увидимся с тобой.

Кот орал, не переставая. Алёнка подхватила из рук деда Антона пакеты.

– Дедушка, как же так? Тебя выписали?

Кир Сергеич спрятал лицо в шерстке Хельсинга.

– Выписали, Алёнушка. Только ты маме пока не говори. Мы тут посидим с ребятами, ладно?

– Дедушка... — укоризненно покачала головой Алёнка, но спорить не стала, побежала картошку жарить.

Вскоре посыпанная укропом и стреляющая салом картошка была выставлена на стол, где уже развернулся небольшой пир. Кир Сергеич сделал обещанные бутерброды: с поджаренным черным хлебом, майонезом, солёным огурчиком и шпротами. Дед Антон порезал и заправил зелёным луком солёную селёдку, нарезал лимон. Лишь Парфёныч сидел, благодушно улыбаясь и поглаживая кота.

Кир Сергеич открыл окно, с удовольствием вдыхая прохладный октябрьский воздух.

– А помнишь, Коля, свадьба твоя тоже в октябре была? – вспомнил Кир Сергеич. – Мы тогда года два как в этот дом переехали.

– Конечно, помню. Погода стояла жаркая, почти лето. Мы тогда столы прямо во дворе накрыли.

– Да, здорово было. Денег особо не водилось, и каждый нёс то, что есть, – улыбнулся дед Антон. – Кто с подарками, кто нет. Я уж и не помню, что подарил вам с Машей.

– Зато я помню, что подарил Кир, – хохотнул Николай. – Он ведь всегда у нас был самым интеллигентным в доме.

– Не самым, – возразил Кир, наливая в рюмки коньяк. – Я-то кем был, обычным школьным учителем. А вот покойный профессор Никифоров, дедушка Юры, тот был голова.

– Да, но Никифоров не догадался мне подарить книгу о вкусной и здоровой пище.

Друзья рассмеялись, все эту историю знали, и не раз вспоминали.

– Маша меня полгода рецептами из этой книжки потчевала. Варёной морковкой, пареной репой и прочей гадостью. А я думал, ну, Кир, удружил. Спасибо, друг.

– Давайте выпьем за твою Машу и мою Аннушку, – печально сказал Кир Сергеич, подняв рюмку. – Нет их, а мы живём. Разве это справедливо? Я думал, хоронить меня скоро будете, а вот, еще и коньяк с вами пью.

Они выпили, закусив лимоном. За неспешным разговором вспомнили жён, друзей, молодые годы. Алёнка несколько раз зашла, чтобы взглянуть на соседей с укором и сказать, что дедушка после операции, и ему много нельзя. Но видя, как он счастлив, и как разрумянились его щёки, оставила их в покое. Около восьми вечера хлопнула входная дверь. Кир Сергеич боязливо убрал бутылку, схватившись за чайник.

– Оля пришла. Ругаться будет.

Все трое втянули головы в плечи. Женского гнева они боялись больше всего, поскольку он был яростен и непредсказуем. Страшнее были только женские слёзы.

– Вот ты где, папа. – Ольга зашла на кухню. Вид ее не предвещал ничего хорошего. – А мне из больницы звонят, мол, пропал ты, как в воду канул. Не случилось ли чего. И что же получается, – Она подперла бока. – Все знают, что ты из больницы сбежал, и Лёшка, и Алёнка, а мне никто не сообщил. Я что же, надзиратель, которого все боятся?

– Что ты, Оленька, мы не хотели от тебя скрывать. Просто устал я там, мочи нет. А дома мне хорошо, родные стены лечат.

– Не беспокойся, мама, я присмотрю за ним, – вставила Алёнка.

– Ты уже один раз присмотрела.

– Оля, не надо, – строго сказал Кир Сергеич, глядя, как глаза внучки наливаются слезами. – Дочка, я тебе обещаю, что буду с завтрашнего дня все таблетки пить, сегодня только отдохну.

– Оля, присядь-ка. – Дед Антон подвинул табурет, и Ольга села, устало сложив руки на коленях. – Кир, наливай.

– Кому, ребёнку? – возмутился Кир Сергеич.

– Твоему ребенку уже сорок два года.

Коньяк разлили по четырем рюмочкам. Алёнка села возле деда, сложив голову ему на плечо. Ольга расплакалась. Пятеро человек едва помещались на небольшой кухне, зато все сидели рядышком.

– Прости меня, дочка. – Ольга хлюпнула носом и посмотрела на Алёнку. – Просто я очень переживаю, после операции сама не своя. Мне кажется, что мы только выторговали у смерти какое-то время, а насовсем нам дедушку не отдадут.

– Все мы умрём, Оленька. Кощеи бессмертные бывают только в сказках, и то они довольно уязвимы с их утками, яйца и прочим. – Кир Сергеич улыбнулся. – Моё бессмертие в вас: в тебе и Алёнке. Умирать мне не страшно. Мне страшнее, если мы общаться разучимся, понимать друг друга.

Ольга вздохнула и выпила рюмку не поморщившись. Посмотрела на раскрытое окно, в которое влетали и мостились на подоконнике жёлтые листья, но промолчала.

– Мы, кстати, уже чай собирались пить, – примирительно сказал Кир Сергеич вставая. Он включил чайник, и кухня наполнилась уютным шумом. – Алёнка, что у нас к чаю?

– Ничего, деда, – шмыгнула носом внучка. – Я весь день в институте была, потом сразу домой. Сейчас в магазин схожу.

– Вот удумала. К чему эти покупные плюшки, если у нас есть тётя Надя? Она вчера целый таз пряников напекла. Сбегай к ней. Да заодно скажи, где я. А то уже, поди, потеряла меня. Часа три как я в больницу ушёл, друга навестить.

Алёнка подскочила и убежала. Оля убрала пустые тарелки, разлила чай. Кир Сергеич сел у подоконника, поглаживая кота.

– Мозгов с грецкий орех, а сколько в нём любви и заботы. Вот тебе и животное.

Вместе с Алёнкой пришёл Алексей. Дед Антон забеспокоился:

– Что там, Лёшка? Мама зовет домой? Уже иду.

– Нет, я не за этим. – Лёшка сел на табурет возле отца. – Был я сейчас в городской администрации, документы нужно было завезти. И знаете, кого встретил? Льва Синицына, помните такого?

Оля не помнила, остальные закивали. Кир Сергеич был его классным руководителем. Скользкий парнишка.

– Так обиделся на меня, что я ему четверку по русскому поставил. – Кир Сергеич взял пряник из миски. – А он из-за этого медаль не получил. Какая ему медаль-то? Он в слове корова две ошибки делал.

Все засмеялись, кроме Алексея.

– Он мне рассказал одну вещь, на мой взгляд, не очень приятную. Ему поручили найти место для строительства завода по изготовлению шин. Так вот, он считает, что наш пустырь для этого строительства очень подходит. Окраина города, дальше только лес. Места много.

Все поражённо замолчали, переглядываясь. Дед Антон очнулся первым.

– Он что, обалдел? Какой завод? Они же весь лес испоганят, и речку.

– А дом могут снести, — вбил последний гвоздь Алексей. – Там ведь всё по нормативам. Не помню точно, но какое-то расстояние должно отделять завод от жилых домов. Если выбирать между новым заводом, и домом, которому тридцать лет, то выберут завод.

– Ох, божечки, – вздохнула Алёнка.

– Наверное, в этом случае, каждому дадут квартиру в другом районе… – растерянно проговорила Ольга.

– Нас нельзя расселять, – рявкнул дед Антон. – Никуда я из этого дома не поеду. Пусть сносят вместе со мной.

– Погоди, Антон. – Николай Парфёныч похлопал друга по плечу. – Это всё пока вилами на воде писано. Место не утвердили. Будет завод здесь, или в другом месте, ещё неизвестно.

– Да, но ведь надо что-то делать, – возмутился Алексей. – Нельзя ждать, пока утвердят.

– А мы и не будем, Лёша, – кивнул Парфёныч. – Смотрел фильм «Один дома»? Неси ватман, сейчас спланируем операцию по спасению.

– Ох, Николай, не до шуток, – вздохнул Кир Сергеич. – Ты что же, хочешь строителей кирпичами закидать?

– Нет, нужно действовать по закону, – сказал Алексей. – Вам-то, Николай Парфёныч, должно быть это известно. Вот мы с вами и пойдем по кабинетам, как юридически грамотные.

– Точно, Лёха. Давай дадим дрозда этим бюрократам, – стукнул кулаком Парфёныч. Лёха вздохнул.

– Пора по домам. Завтра соберем всех и по трезвому поговорим.

На этом соседи разошлись.

Летопись 23. Близкие люди

Конец сентября и октябрь прошёл для Юльки незаметно. Она чувствовала себя Каем из сказки о Снежной королеве, которому попала в глаз волшебная льдинка, и он всё видел плохим, испорченным. Её жизнь, как старый чёрно-белый фильм, распадалась на фрагменты, а она безучастно смотрела со стороны, не узнавая себя. Вот она, бледная до синевы, идёт на работу по осенней слякоти. Вот бегает с подносами, смотрит пустым взглядом на посетителей.

Юля нисколько не удивилась, узнав, что беременна – везучей она никогда не была. Целую неделю она проплакала украдкой в туалете, жалея и себя, и несчастного ребёнка, но так и не решила, что делать дальше. Вернуться к маме, рассказать всё как есть? Исключено, мама накричит на нее, но никак не поможет. Сказать Амалии Павловне? Зачем беспокоить старушку, у нее здоровье слабое. Да и понимала Юлька, что во всех своих бедах виновата сама. Что ей стоило просто пойти домой в тот день? Разве Андрей стал бы её задерживать?

Она считала его лучше, чем он был на самом деле, вот в чём было дело. Андрей казался ей сказочным принцем, который посчитал её интересной, обратил внимание, и это было удивительно. Юлька вспоминала, как ловила каждое слово, восхищалась его умом. Но бал закончился, и никто к ней с хрустальной туфелькой не бежит, а в тыкву скоро превратится она сама.

Как глупо всё вышло. После того вечера они ни разу не виделись, и Юльку это полностью устраивало. Но сейчас ей не к кому было обратиться, кроме него. Он, в конце концов, тоже виновен в произошедшем, пусть хотя бы денег даст, чтобы она смогла решить проблему. Собравшись духом, она всё же позвонила с домашнего телефона ему на сотовый, но трубку никто не взял. Тогда она нашла номер его пейджера, записанный карандашом на обоях, и отправила сообщение. После этого прошло ещё несколько тихих дней.

– Так и будешь реветь, или расскажешь, что случилось? – Чёрт. Терри смазал колеса у коляски Амалии Павловны, и теперь она подъезжала совершенно бесшумно. – Думаешь, я не вижу? Всё по балбесу этому убиваешься?

– Нет, что вы, Амаличка Пална. – Юлька смахнула слёзы рукавом.

– Что тогда? Болит что-то? Или же… – Она вздохнула. – Юля, ты что, ждёшь ребёнка?

Она не смогла сказать ни да ни нет, только кивнула, захлебнувшись слезами. Амалия Павловна подала ей платок.

– Говорила я тебе, Юля, этот Захаров тот ещё фрукт. Ты рассказала ему?

– Писала, но он…не приехал. – Юлька спрятала лицо в поданный ей платок.

– Каков мерзавец. – Амалия Павловна потрясла кулаком невидимому Андрею. – Ничего. Юля, не бойся, мы этого подлеца прижмем. Если под суд не хочет, женится как миленький.

– Не надо, Амалия Павловна, пожалуйста, – всхлипнула Юлька. – Забыть бы его, и не вспоминать больше, а вы о свадьбе.

Закончилось дело тем, что Амалия Павловна дала ей денег на аборт. Ночью Юлька почти не спала, крутилась волчком. Убить малыша казалось ей делом немыслимым. К сожалению, оставить ребёнка она никак не могла: у неё не было ни жилья, ни стабильной работы. Никто не даст ей носить подносы с пузом наперевес. Потом она родит, и работать вовсе не сможет. Да и Амалии Павловне не нужен в квартире вечно кричащий малыш. Под утро она уснула, и ей приснился странный сон: мальчик в полосатой кофточке и синей шапке, глаза ярко-голубые, ясные, как летнее небо. Он держит в руках красный шарик и просит назвать его как-то, ведь не дело, что у шарика нет имени. Юлька сначала уговаривает малыша: «Максим, ну какое имя? Это ведь просто воздушный шар». Потом они называют шар Юриком, рисуют фломастером на горячей резине личико – глазки и рот. Когда резиновый Юрик всё же лопается, малыш долго плачет, и Юлька просыпается.

Одевалась Юля, как заведенная кукла. В голове пустота и тишина, лишь мысль, что скоро всё закончится. В кабинете врача она почувствовала себя плохо: лампы над головой пульсировали, кружились. Врач – пожилая, худенькая женщина, чем-то похожая на Амалию Павловну, была так добра и заботлива, что Юлька снова зашмыгала носом, едва спустившись с кресла.

– Ну, милая, не плачь. Ребёночек-то желанный?

– Я бы хотела его оставить, но не могу, – вздохнула Юлька. – У меня никого нет.

– Так уж и никого?

– Угу.

Никого, кто разделит с ней эту ответственность. Её родители произвели на свет двоих детей, но позаботиться о них не смогли. Юлька не хотела подобной жизни бедному малышу.

– Вот что, – глядя на притихшую Юлю, сказала врач, – при строении твоего организма аборты крайне нежелательны. Конечно, я могу тебе дать направление, но после этого ты рискуешь никогда больше не иметь детей. С такой патологией, как у тебя, женщинам редко удается забеременеть, а тебе удалось. Подумай и завтра приходи. Или не приходи, решать тебе.

Ветер носил по больничному двору сухие листья. Заканчивался октябрь, забирая с собой последнее тепло. Казалось, Юльку придавило к земле, так тяжело было переставлять ноги. Подойдя к дому, она заметила во дворе соседей – деда Антона, Парфёныча, Зинаиду Степановну, Марь Иванну, и остальных. Собралось человек тридцать, — люди тихо переговаривались и чего-то ждали. Юлька вспомнила, что на двери подъезда действительно висело какое-то объявление, но она так и не прочитала его. Она заметила Терри и Нину, стоявших поодаль от остальных, и подошла.

– Что случилось? – спросила она у Терри. Парень пожал плечами.

– Не знаю толком. Дед Антон сказал, что надо прийти, дело важное. Ты в порядке?

– Да, конечно.

Странно, почему он спросил. В толпе она заметила и сына деда Антона, Алексея, и Ольгу, дочь Кира Сергеевича. Надо же. Они редко навещали родителей, хотя в последнее время Юля стала видеть их чаще. Рядом с ними стоял мужчина лет сорока. У Юльки ёкнуло сердце. Он удивительно был похож на Андрея, вернее, Андрей на него. Захаров-старший приехал. Интересно, зачем?

– Вот что, друзья, – начал Николай Парфёныч. – Дело может быть серьезное, а, может, и нет. Это мы только со временем узнаем. Но слухи ходят, что какой-то резиновый завод хотят на пустыре строить, а, стало быть, и наш дом расселить могут.

Народ стал глухо переговариваться. Марь Иванна запричитала:

– Что ж делается-то.

– А информация-то надёжная? – спросил сантехник Лёха. Он стоял с приятелем Коляном, попивая пиво.

– Надежная, – прохладно ответил Алексей Антоныч. – Мы с Николаем Парфёнычем собираемся пойти в администрацию, и всё точно узнать.

Народ взволнованно загалдел. Илья и Стёпка предлагали сложный план, включающий кражу документов по строительству завода. Сантехник Лёха кричал:

– Подбить оба глаза этому Синицыну, и дело с концом.

От шума у Юльки в глазах вдруг всё поплыло, смазалось, и она схватилась за рукав Терри. Тот с тревогой посмотрел на неё.

– Тебе плохо, Юля? Нин, давай её домой отведем.

Чем закончилось собрание, они так и не узнали. Дома ей стало полегче. Амалия Павловна налила чаю, Нина сняла с неё куртку и ботинки, подала смоченный в холодной воде платок.

– Что сказал врач? – спросила Нина, и Юлька испуганно вскинула глаза. Они знают.

– Тебя долго не было, – извиняющимся тоном пробормотала Амалия Павловна. – Звоню-звоню, а ты не отвечаешь. Вот я и послала их тебе навстречу.

Юля вздохнула, грея руки о кружку с чаем. Дышать становилось легче.

– Врач дала направление. Завтра нужно явиться на приём для прерывания беременности. Но у меня там какая-то беда с организмом, и, возможно, детей больше не будет.

Терри и Нина переглянулись, Амалия Павловна тихо выругалась. Юля заметила, что Терри и Нина сидят близко друг к другу, как котята в коробке, еще и за руки держатся. Несмотря на съедающую сердце тоску, она улыбнулась. Хоть у кого-то всё хорошо. Терри, поймав её взгляд, смущенно одернул руку. Вот глупый. Для неё счастье друзей – единственный ориентир. Люди по звездам определяют путь, а Юлька по друзьям. Хорошо, что они есть, и здорово, что у них всё наладилось.

– Можно я пойду прилягу? – устало спросила Юлька.

– Конечно, детка, – засуетилась Амалия Павловна. – Иди поспи.

Раньше она никогда не спала днём. Сквозь размытые сны она почему-то слышала голос Зинаиды Степановны, Захарова-старшего, и даже Андрея. Что ему делать в их квартире? Нинин голос звенел громче всех. Ругал Андрея, успокаивал Амалию Павловну, спорил с Зинаидой Петровной. Голос Терри испуганно убеждал всех успокоиться. Потом в этом бредовом сне появился бас деда Антона, который провозгласил:

– Гляди, какой ты, Стёпа, стал правильный. А это не твоя ли невеста в девятнадцать забеременела, и тебе пришлось срочно жениться? А теперь твой дурень портит хороших девчонок.

– Антон Николаевич, я бы попросил…

– А уж как я бы попросил тебя, Степан... Ребёнка этого мы воспитаем, не война ведь. Здесь половина подъезда нянек. Только вот как твоя мама соседям в глаза смотреть будет, ты не думал?

– Не впутывайте маму, и сына моего оставьте в покое. У него свадьба скоро. В юности многие совершают ошибки, но портить сыну жизнь я не дам.

У Андрея свадьба скоро. Юля перестала слышать голоса и провалилась в болото. Трясина сомкнулась над головой, вязкая, мутная, но ей было не страшно. Она не пыталась бороться, не стремилась выплыть на поверхность. Если барахтаться – быстрее потонешь.

Когда она проснулась, в тёмные окна светила луна, заливая молочным светом небольшую комнатку. Она встала, накинула халат и поплелась в туалет. В фильмах люди часто совершают самоубийства. Режут вены, вешаются, прыгают с моста. Где они находят на это силы? Юля просидела на краю ванны с бритвой в руках не меньше часа. Бритва заржавела, Амалия Павловна скребла ею кафель. Юле представилось, как старушка откроет утром дверь и увидит её, всю в крови. Нет, так нельзя. А Терри, Нина, Тамара? Юля положила бритву на место и на ватных ногах побрела на кухню.

Амалия Павловна не спала. Мало того, она была не одна, а с Зинаидой Петровной. Старушки сидели на кухне и пили чай. На столе не было ни печенья, ни конфет, только дымящийся заварник и пузырек с валерьянкой. На часах без четверти двенадцать. При виде Юли они засуетились:

– Садись, детка. Как ты себя чувствуешь?

– Может, водички?

– Нет, спасибо, – Юля нашла силы улыбнуться. – Со мной всё в порядке.

– Юля, послушай, – сказала Зинаида Петровна, взяв её за руку, – ты не одна, у тебя есть мы. Андрей плохо поступил, я знаю. Избаловали мы парня, здесь и наша вина есть. Прости его, и меня прости, если сможешь. Он скоро женится, ну и пусть, у тебя своя жизнь, у него своя, ничего страшного. Ты главное не волнуйся, тебе сейчас вредно. А с ребёнком мы тебе поможем.

– Конечно, – закивала Амалия Павловна, – у меня накопления есть. Кроватку, коляску, всё купим.

– Кроватку? – не поняла Юля. – Но я не могу. Как же мне работать-то?

– То же мне, нашла работу, – покачала головой Зинаида Петровна. – Потеряешь, так невелика беда. Пару лет с малышом посидишь, потом на нормальную работу устроишься, когда ребенок в садик пойдёт. Андрей будет помогать, в этом не сомневайся. И не вздумай отказываться от денег, это и его малыш тоже.

Юля смотрела на старушек и не могла подобрать слов. Хотелось плакать, и обнимать их, а любимую Амаличку Павловну расцеловать, и пусть она смущается и ворчит, невелика беда, всё равно ей будет приятно. Вместо этого она тёрла озябшие ладони и несмело улыбалась. Было страшно, ведь ещё столько ждало впереди – беременность, роды, материнство, во всём этом она ничего не смыслила. Но она не одна, рядом близкие люди. Близкими их сделала не кровь, текущая по венам, а жизнь, и такая связь, уж Юлька теперь знала, иногда гораздо крепче.

Летопись 24. Первый снег

Первому снегу всегда радуются больше, чем последнему. Конечно, если ты не водитель. Возможно, что к обеду он растает, но, когда, проснувшись утром, видишь в окно белоснежную, нехоженую гладь, хочется бежать на улицу: попробовать на вкус, скатать снежок, а то и небольшого снеговика. Хорошо, когда есть ребенок или собака – под прикрытием возни с малышом можно повеселиться и взрослому. Ребёнка у Терри не было, но собака была. Не своя, правда.

Собаку ему оставили Петровы, уехав в отпуск. Илюша сначала хотел отдать Чарли своему другу Стёпке, но тётя Марина в восторг от этой идеи не пришла. Кота, по её словам, она бы ещё перенесла, но большую волосатую собаку, нет уж, увольте. Так, Чарли на неделю поселился у Терри, и сегодня к вечеру его должны были забрать. Отпуск у Петровых случился неожиданно: мама Ильи была беременна вторым ребенком, и они всей семьёй поехали в один из местных санаториев.

– Чарли, гулять! – крикнул Терри, поднимая поводок, и пёс, до этого крепко спавший взвился, как теннисный мячик.

– Гафф! – Пока Терри надевал ошейник и поводок, Чарли оттоптал ему все ноги. Как жаль, что его скоро заберут. Терри так привык засыпать, чувствуя, как теплое собачье тельце прижимается к нему. С собакой всегда можно поговорить, хоть и дома больше никого нет, поиграть. Даже мытьё Чарли доставляло ему удовольствие. Можно, конечно, завести свою собаку, но Терри пока боялся. Днём, когда он на работе, кто погуляет с пёсиком?

Они вышли во двор. В выходной день все сидели по домам, и снег был еще свежий, нехоженый. Пока Чарли с громким лаем носился по двору, Терри скатал снежок, и, зажмурившись, лизнул. Тётка Лилия никогда не давала детям есть снег, да и другие воспитатели тоже. Если верить тётке, его ждала неминуемая смерть в случае употребления снега, не от ангины, так от менингита точно. Хотя, как считала тётка Лилия, возможно, и к лучшему, если бы господь прибрал его.

Снег ему понравился. Свежий, хрустящий, он рассыпался на серебристые кристаллы; как мороженое со вкусом дождя. Никакой беды с ним не случилось, и Терри испытал неподдельную радость ребёнка, пробующего что-то новое. Пёс ткнулся в ладонь, и Терри снова бросил палку, пусть набегается всласть. Как бы провести этот воскресный день? Может, пойти в гости к Нине и Тамаре? C Ниной в последнее время у них вроде наладилось. После того случая с киоском Нина взялась за него всерьёз — алкоголь он больше не пил, и даже курить бросил. Нина считала, что это вредно всем, а ему тем более — Терри крепким здоровьем похвастаться не мог. Вечерами они часто гуляли по осенним улицам, разговаривая обо всём. Посетили планетарий и парочку кафе, сходили в музей. Тот вечер, когда он решился поцеловать Нину, Терри до сих пор не мог вспоминать без счастливой улыбки. С тех пор целовались они часто. Нина много училась, он же, помимо основной работы, хватался за любую подработку.

С дедом Антоном и тётей Надей отношения у него выстроились странные. Он гораздо больше доверял им, чем раньше: ходил на обеды пару раз в неделю, часто забегал к деду Антону, чтобы посоветоваться. Но каждый раз, когда речь заходила о том, чтобы к ним переехать, он лишь смущенно ерзал и отмалчивался. Всё ведь и так было хорошо, какое-то подобие семьи у них образовалось, зачем всё усложнять? Потом им не понравятся какие-то его привычки, и всё – иди-ка домой, Терри. А он уже привыкнет. Уж лучше пусть так, как есть. В последнее время дед Антон часто заводил разговор о его будущем:

– Грузчик не предел мечтаний, Терёша. Ты ещё молод, да и парень неглупый. Этот год ты уже пропустил, но на следующий можно попробовать куда-то поступить. Подумай на досуге, чем бы ты хотел в жизни заниматься. Только так подумай, чтобы наверняка.

– Это как?

– Чтобы тебе на работу ходить хотелось. И завтра, и послезавтра – всегда.

Терри думал, думал, да так пока ничего не придумал. Решив, что времени у него до следующего лета достаточно, отложил мысли о будущем. С настоящим бы разобраться. Неожиданно для Терри, да и для Алексея, сына деда Антона и тёти Нади, они сдружились. По возрасту Алексей годился ему в отцы, но Терри было с ним хорошо и спокойно. Алексей Антонович не лез ему в душу, не планировал жизнь. Они могли посидеть на берегу озера с удочками в руках, или покататься вечером на машине по улицам города, при этом почти не разговаривая. С женой у Алексея не ладилось, и дома ему не сиделось; чтобы скоротать время, он часто заходил к родителям, а то и просто, обходя родительскую квартиру, шёл к Терри.

– Поехали, покатаемся.

– А Антошка где?

– На занятиях по шахматам. Позже заедем за ним.

Они разговаривали о машинах, книгах, о девчонках в целом и о Нине в частности, и Терри не чувствовал стеснения. Хорошо, когда можно ездить по мокрым от дождя улицам, расцвеченным вечерней иллюминацией, пить сладкий чай, останавливаясь в придорожных кафе или просто любоваться закатом.

– Какая ваша любимая книга, Алексей Антонович? – спросил он как-то. В тот день они ждали, пока Антошка выбежит из раздевалки, в толпе таких же шумных восьмилеток.

– «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, – тут же ответил Алексей. – Почитай, тебе понравится. Я любил её в твоём возрасте.

– А что там?

– Книга о мальчике, который ищет свой путь в жизни. Наверное, там можно найти кучу скрытых смыслов, но можно не заморачиваться с этим. А у тебя есть любимая книга, Терёха?

Терри задумался.

– Может, «Старик и море».

– Ты ведь понимаешь, что там не только про борьбу старика и рыбы?

– Наверное, – засмеялся Терри. – Мне просто нравится читать её. В приюте я часто брал эту книгу в библиотеке. Старика ждал дома мальчик. Сантьяго был бедным и одиноким, и не очень удачливым, но его всё равно кто-то ждал, беспокоился за него. Это я любил в книге больше всего.

После этого разговора он взял у Нины «Над пропастью во ржи» и прочитал. Герой книжки был чем-то похож на него: запутавшийся в жизни парень с грузом душевных переживаний. Но Холден был смелее Терри. Он не боялся поступать так, как считал нужным.

– Молодой человек, это ваша собака лает? – спросил у Терри пожилой мужчина, и парень встрепенулся.

– Чарли! – Пёс убежал далеко, он и не заметил. Неясная тревога кольнула сердце, и Терри ускорил шаг. Он позвал Чарли, снова и снова, но тот, опьяненный прогулкой и раззадоренный большим чёрным котом, не слышал его, или делал вид, что не слышит.

Лужицы сковал хрусткий лед, и в другое время Терри обязательно прошёлся бы по коркам, но сейчас он хотел как можно быстрее поймать Чарли и прицепить поводок. Вишнёвая – улица спокойная, но, гуляя, они ушли далеко, к проспекту Горького; эта магистраль была довольно большой, двухполосной. Как бы пёс, погнавшись за котом, не выбежал на дорогу.

Он не успел лишь на пару мгновений. Так бывает, — хочешь бежать быстрее, но время застывает, становится вязким, словно клей. Душой ты там, возле мечущейся на дороге собаки, но тело твое, деревянное от страха, бежит по тротуару, метрах в пятидесяти.

– Чарли, сюда. Иди сюда! – кричал Терри, срывая голос. – Стойте, там моя собака!

Не думая ни о чём, Терри выскочил на дорогу, подняв ладони, наперерез к мчащейся чёрной машине. Автомобиль едет слишком быстро и не сможет остановиться, — Терри понял это за секунду до столкновения. Взвизгнули тормоза на мокрой от подтаявшего снега дороге, залаял Чарли. Водитель тормозил, как мог, его понесло юзом на встречную полосу. Удар, скрежет, боль — и Терри перестал что-то помнить.

В фильмах перед смертью человек вспоминает свою жизнь. Иногда люди видят свет в конце тоннеля, или даже ангелов в белых одеждах. Ничего этого с Терри не случилось: наверное, не заслужил. Была лишь боль. Она заполнила его до остатка, помутила разум, раздробив сознание на мелкие осколки. От вспышки до вспышки – слабее, сильнее. Как обидно, он ведь умер, должно ничего не болеть. Жить, как пес бездомный, и, умерев, продолжать мучиться? Эта мысль заставила его сосредоточиться на ощущениях. Собачий лай, гудки машин, тошнота, снова вспышки боли. Его подняли и куда-то понесли, и снова темнота. Как хочется увидеть солнышко, пусть ненадолго, но всё же. Как там Чарли, погиб или нет? Кто такой Чарли?

Свет всё же был, вспыхивал над головой назойливым дробным мерцанием.

– Твою мать, осторожнее, Вась. Парню и так досталось.

– Колёса надо смазать. Заедают.

– Мозги себе смажь.

Его точно везли, и свет, мелькающий над головой, был ему знаком. Больничные лампы. Значит, он жив. Наверное, ненадолго, иначе не было бы так плохо. Он смог открыть глаза и увидел мужчин в синих рубашках, везущих его по коридору на металлической каталке. Колёса дробно стучали по стыкам плитки, отзываясь в теле болью и тошнотой.

– Виктор Юрьевич, сейчас будете оперировать?

– Нет, через неделю. Василий, ты диплом точно не покупал?

– Понял. Третья свободна.

– Родственникам позвонили?

Как ему сказать, что родственников нет? Лицо закрыли какой-то маской, и Терри провалился во тьму.

Проснулся он от шума. Пытаясь понять, где он и как себя чувствует, долго лежал в полутьме, прислушиваясь к ощущениям в теле. Весь опутанный проводами и трубочками, он осторожно осмотрел руки и ноги. В углу что-то мерно пикало. Больше всего он обрадовался тому, что почти ничего не болело. За окном стемнело, в тусклом свете единственной лампы Терри видел очертания деревьев. Шумел дождь. Ну вот, снова дождик идёт, значит, снега больше нет, растаял. А когда был снег, вчера или сегодня? Сколько он здесь лежит?

– К нему нельзя, завтра приходите, – послышалось из коридора. – Это реанимация, граждане.

– Хоть скажите, как он? – Голос был Терри знаком, но никак не вспоминалось, кому он принадлежит. Кому-то хорошему.

– Сотрясение мозга, перелом руки и ключицы, перелом ноги. – Незнакомый голос, тихий, усталый. – Много крови потерял: разбитое лобовое стекло задело сонную артерию, но кровотечение вовремя остановили. Ему повезло, как бы странно это ни звучало. Мужчина, сбивший его, по профессии врач. Он вызвал скорую, и первую помощь вашему мальчику оказал вполне профессиональную. Приехал сюда с машиной реанимации, еле выпроводили. Самое страшное позади. Парень ваш молодой, сильный. Жить будет.

– Он очнулся?

– Пока нет. Пусть поспит. Идите домой.

– Мы здесь пять часов просидели! – Этот голос Терри сразу узнал. Нина. – Пустите хоть одного. Мы посмотрим, как он, и уйдём.

– А вы, собственно, кто? – раздраженно спросил врач. – Я могу дать информацию только близким родственникам.

– А здесь чужих нет. – Это дед Антон. Точно он. – Я его отец, это его мама и брат. Это его невеста Нина и её сестра.

– Ладно. Ждите здесь.

Полоска света появилась и исчезла. К нему кто-то подошёл, и Терри почувствовал запах лекарств.

– Проснулся? Это хорошо. Как себя чувствуешь? – спросил доктор и пощупал его лоб. Рука была холодной. От прикосновения у Терри рука покрылась мурашками.

– Нормально. Только тошнит немного.

– Это пройдёт. Тебе нужно поспать. Как тебя зовут, парень?

– Терентий. – Терри почему-то назвался полным именем.

– Запомни, Терентий, шестое ноября теперь твой второй день рождения. Чудом выжил. Я запущу одного твоего родственника на пять минут, а завтра они навестят тебя, хорошо?

– Хорошо.

– Кого запустить-то? Маму или невесту?

У него есть мама и невеста. Это казалось еще менее реальным, чем то, что он выжил. Пожалуй, их не нужно. Разволнуются еще, посмотрев на все эти трубочки и аппараты. У деда Антона тоже сердце слабое.

– А можно Алексея Антоныча?

– Это ещё кто? – удивился доктор, и Терри, подумав, ответил:

– Мой старший брат.

От Алексея пахло кофе и сигаретами. Терри вдруг захотелось покурить, хоть пару затяжек сделать, но если ему раньше было нельзя, то сейчас тем более.

– Привет, Терёха. Как ты?

– Нормально. – От голоса Алексея стало так спокойно, словно всё случившееся было кошмарным сном. Сейчас он щёлкнет ключом, заводя машину, и они поедут домой. У тёти Нади наверняка есть блины и борщ со сметаной.

– Ну и напугал ты всех, брат. Что же ты под машины кидаешься? Жить надоело?

Терри вспомнил кое-что, и сердце предательски застучало.

– А как там Чарли, Алексей Антоныч? Он умер?

– Чарли? – удивился Алексей. – Так ты из-за него под машину кинулся? Ох и балбес. С Чарли всё в порядке, прибежал домой. Антошка привёл его к деду, тут мы и поняли, что с тобой что-то случилось. Марь Иванна говорила, что вы вместе уходили гулять. А потом Алёнка позвонила. У нее смена сегодня.

Терри хотелось спать. Уснуть бы сейчас, а проснуться к Новому году, когда всё заживёт. Хорошо бы. Но нет, впереди ещё больница, лечение, и, наверняка, уколы. Что Терри не любил, так это уколы.

– Смотрю, ты засыпаешь. Отдыхай, мы завтра придём.

Алексей вышел, а Терри, убаюканный пищанием аппаратов, уснул.

Потом он и любил, и не любил вспоминать время, проведённое в больнице. Ему нравилось, когда приходили друзья, приносили сладости и рисовали на гипсе рисунки, нравилось, когда тётя Надя кормила его бульоном с ложки. В такие минуты сердце заходилось от счастья, и все болезни сразу забывались. Но вечерами в больнице было очень грустно. Когда он перевелся в обычную палату и увидел пронумерованную тумбочку и полотенце, то на мгновение испугался. Как в приюте. Однажды он проснулся после обеденного сна и увидел на тумбочке фрукты и свёрток. Кто-то уже приходил, пока он спал. Ещё сонный, он развернул бумажную обертку. Это была книга «Старик и море» Хемингуэя – красивое, пахнущее типографской краской издание, с огромной рыбой и стариком на обложке. Внутри книги была надпись: «Выздоравливай, Терёха. Не только старика ждут домой».

Непонятно почему, Терри долго плакал.

Летопись 25. Вишнёвый переворот

– Нет, так дела не делаются, – в который раз возмутился Николай Парфёныч.

– Николай Парфёныч, вы говорите это в десятый раз. – Алексею ужасно хотелось курить. Ещё неплохо было бы выпить кофе, а лучше вообще, полежать дома на диване, обложившись кошками, и послушать, как сынок читает вслух книжку. В последнее время Антошка пристрастился к чтению, Терри подсадил его. Лёшке нравилось слушать, как сын удивляется храбрости Тома Сойера, или смеётся над проделками Эмиля из Лённеберги. Но нет, никаких сыновей, книжек и кошек: приходится сидеть в здании администрации, и ждать неведомо чего.

– Что он хоть сказал-то? – Алексей уже это спрашивал, но секретарь, миловидная девчонка лет двадцати, терпеливо повторяла.

– Лев Семёнович сказал, что его ждут в горсовете. А потом он поедет в народный дом культуры.

– Вы это говорили два часа назад. Кто ещё может решить этот вопрос, кроме Синицына? – не унимался Алексей. Он встал перед секретарём, облокотившись на стол, и та нервно застучала ложкой, мешая чай.

– Митрофанов может, он его заместитель.

– А Митрофанов где?

– В собес уехал, – ответила девушка тоном прокурора, зачитывающего обвинение. Любой другой бы на месте Алексея устыдился, что побеспокоил таких занятых людей, и ушёл.

– Парфёныч, собес далеко?

– Так в трёх кварталах, – обрадовался тот, явно засидевшись.

– Поехали.

Когда-то до революции в здании Собеса находился мужской монастырь. Даже теперь метровые стены и сводчатый потолок выглядели внушительно, навевая посетителям мысли о бренности бытия. Правда, здание требовало ремонта: штукатурка сыпалась, пол змеился трещинами, но работников это, похоже, не смущало – из отделов шёл нестройный гул, как из пчелиного улья. Митрофанова они нашли быстро: тот сидел в кабинете начальника, пил чай и хохотал так, что эхо носилось в узкой клетушке, называемой кабинетом. Может, когда-то здесь была монашеская келья?

– Здравствуйте, – миролюбиво начал Парфёныч. – Я Петров Николай Парфёнович, участковый Ленинского района. Живу в доме на Вишнёвой, номер семнадцать.

– Погодите-погодите, – остановил его Митрофанов. – Зачем нам ваша биография? Мы занятые люди, нам некогда. – Он отвернулся и демонстративно отхлебнул из кружки.

– Нам бы только показать кому-либо наше прошение о переносе резинового завода в другое место, – улыбался Николай Парфёныч. Лёшка не улыбался. Он сразу понял, что лоб Митрофанова ещё твёрже лба Синицына.

– С чего ради нам его переносить? Места там много, пустырь травой зарастает, а так польза от него будет.

– Да, но там наш дом стоит, – пояснил Алексей. – Жильцы волнуются. Вы бы захотели такое соседство?

– На улицу вас никто не выгонит, – пожал плечами Митрофанов. – Все жильцы, в случае расселения, получат новые квартиры.

Да уж, как у него всё просто. Алексей встретился взглядом с помрачневшим Парфёнычем.

– Так там пойма, – не сдавался Парфёныч. – Ручьи подземные, воду придётся откачивать. Наш-то дом на возвышенности, а под пустырем вода.

– Геологи разберутся, товарищи, – снисходительно ответил Митрофанов, а слышалось: «Шли бы вы куда подальше со своими предложениями». Лёшка хотел сказать, что товарищ ему Тамбовский волк, но промолчал. В этом и состоят трудности этикета. Хочется гнать бюрократа поганой метлой, но приходится улыбаться. Строительство завода ещё не утвердили, значит, шансы есть.

– Идём. – Алексей тронул за плечо Парфёныча, и они вышли из кабинета.

На улице оба закурили, в тяжком молчании.

– Домой, Лёша? – понуро спросил Николай Парфёныч.

Нет уж, куда угодно, только не домой. Сдаться сейчас, значит проиграть. Митрофанов не рос в этом доме. Там на косяке двери зарубки, оставленные мамой Алексея, а не его родителями. «Лёше пять», «Лёше семь»... Там фотографии по стенам, где он маленький с папой, корявые рисунки в рамочках. Для таких, как Митрофанов, дом – это четыре стены, с дверью, окнами и всем остальным. Сейчас Лёшка переживал не лучшие времена в семье. Инга всё чаще говорила о разводе, а он всё реже спорил. Пусть бы шла уже, куда хочет, только сына оставила. От его семьи осталось лишь пепелище: дом затих, и тишина эта явно нехорошая, как в военном лагере перед рассветом, когда вот-вот грянет бой. Тем более было важно сохранить родовое гнёздышко. Пусть он не граф, у которого власть имущие пытаются забрать поместье в три этажа, но какая разница? Пусть на земле всегда будет место, где он и его сын будут чувствовать себя любимыми. Большего не надо. Если папу лишат огорода, где можно ковыряться, озера, чтобы половить рыбу и соседей, которых он знает всю жизнь, он долго не протянет. Этот дом живой, и живым его сделали люди.

Митрофанов не жил в этом доме, а вот Лев Синицын жил. Нет, не в их доме, а рядом, в частном секторе, но людей-то он прекрасно знает. Он, как и Лёшка, дрался с Той стороной, таскал сливы у старушек, купался в озере. В этом районе по-прежнему живёт его мама. Надо дожимать Синицына.

– Поехали обратно в администрацию. Может, Синицын вернулся.

В администрации Синицына не было. Как-то уже не очень уверенно, секретарша сказала, что он уехал на обед.

– А где он живёт?

– Этого я не могу вам сказать.

Парфёныч грустно крякнул, потер рукавом усы.

– Нам пора, Лёша.

– Куда? – вздохнул Алексей.

– К Киру Сергеичу.

Они вышли на покрытую изморозью улицу. Ноябрь в этом году теплом не баловал: третий день в городе шел снег. Колкий, неприятный, он забирался за шиворот, лепился к стеклам машин. Дворники негодовали, водители матерились, лишь дети радовались — горы снега, вывезенные с улиц на окраины, были сразу ими облюбованы. В школу ходить нельзя, погода плохая, а гулять на улице в самый раз. Можно строить снежные крепости, закапывать друг друга в снег. Красота. Когда Алексей и Николай Парфёныч подъехали к дому, их встретила ватага ребятни: Илья, Стёпка, Антошка и прочие маленькие жильцы под лай Чарли устроили настоящую снежную бойню.

– Ну-ка, тихо, шантрапа! В стекло попадете, – прикрикнул Николай Парфёныч, но, к сожалению, боялись его мало.

У Кира Сергеевича они застали деда Антона. Друзья склонились над столом, где лежал кусок ватмана, и что-то горячо обсуждали. Пока Алёнка выдавала гостям тапочки, Кир Сергеевич поделился новостями.

– Мою книгу берут в печать.

– Ого, правда? – восхитился Алексей. По правде говоря, он, как и Ольга, до конца не верил в идею с книгой.

– Да, в одном из пяти издательств мне всё же ответили. Печать планируется только к лету, очередь. Но это мелочи. Теперь-то я точно доживу. – Кир Сергеевич улыбался так, словно ему подарили двадцать лет жизни.

– Доживешь, конечно, – подтвердил дед Антон. – И мне придется пожить ещё, пока все твои книги не выйдут.

– А что вы делаете? – поинтересовался Алексей. Отец и Кир Сергеевич, взбудораженные новостью, пока не спросили, как прошел их визит в администрацию, и он оттягивал этот момент. Не хотелось стариков расстраивать.

– Мы рисуем карту моего мира, – гордо сказал Кир Сергеевич. – Антон в этом деле главный. Я ему говорю, что и где, а он рисует. Леша, твой отец — просто талант. Хотя я с малых лет это знал.

– Так уж и талант, – проворчал дед Антон, но Лёшка понимал, что отцу приятно. – Так что там с вашим визитом? Как приняли?

– Красной дорожки не было. Хлеба и соли тоже не предлагали, – вздохнул Парфёныч и поведал друзьям подробности вылазки в стан врага.

– В горсовете он, как же. Да дома сидит, или в гараже сети перебирает, – уверенно сказал дед Антон. – У него гараж в районе бани, там же, где и мой. У меня там только хлам домашний, да инвентарь садовый, а у Синицына целый дворец.

– Наведаемся? – встрепенулся Лешка. Старики переглянулись.

– Я с вами, – тут же сказал Кир Сергеевич.

– Куда тебе, еле ходишь, – покачал головой дед Антон.

– Чтобы ты знал, я вчера сам в магазин ходил, – обиделся Кир. – Теперь, когда мою книгу взяли в печать, мне придётся в свет выходить. Надо расхаживаться.

– Пусть, пап. Мы ведь на машине, – успокоил отца Алексей. – Кир Сергеич — классный руководитель Льва Синицына. Может, действительно пригодится.

– А нас в свет возьмёшь? – поинтересовался у писателя Парфёныч, приосанившись. – Мы уже взрослые, честно. Нам на бал самое то. Правда, Антон?

– Очень смешно, – усмехнулся Кир. – Ну что, едем?

– Зря вы не захотели разработать план, – вспомнил Парфёныч, потирая руки. – У нас и ватман есть. Как вам название: «Вишнёвый переворот»?

– Кого ты свергать собрался, революционер? Одевайся. Пойду, Надю предупрежу. Встретимся во дворе.

Выезжали в полном молчании. Деды выглядели так решительно, что Алексею было и страшно, и весело одновременно. Никак старики-разбойники решили сровнять с землёй гараж Синицына.

– Лёша, заедем в магазин? – попросил отец.

– Зачем, пап. Вода у меня есть, в кармане чехла возьми.

– Не за водой, дурень. Синицын — обычный мужик, рождённый на улице Вишневой. Ты с Вишнёвой переехать можешь, но она из тебя – вряд ли.

Плохо понимая, что отец задумал, Леша остановился у продуктового магазина. Отец с Парфёнычем, хихикая, как первоклассники, скрылись в дверях и появились через десять минут с пакетами. В них что-то громыхало.

– Пап, ты что с ним, пить собрался? – ужаснулся Лёшка.

–Не пить, – объяснил дед Антон, забираясь в машину вслед за Парфёнычем. – Это часть плана «Вишнёвый переворот». Если не смочить горло, разговор не пойдёт.

– Лёша, слышал такое поверье, что если в доме врага вкусить хлеб и вино, то по законам гостеприимства он не в праве тебя тронуть? – спросил Кир Сергеич.

– Вы только что это выдумали, – пробормотал Алексей, но старики его уже не слышали, оживленно обсуждая Льва Синицына, его детство и семью.

Искренне надеясь, что Синицына в гараже нет, Лёшка свернул в кооператив. Он был там: двери гаража распахнуты настежь, глухо бормотало радио.

– Добрый вечер, – поприветствовал хозяина дед Антон. Синицын вздрогнул, явно никого не ожидая. Он действительно чинил, только не сети, а лодку. В углу была растоплена печь-буржуйка, на столике одиноко стояла бутылка пива. До вечера еще далеко, время было послеобеденное.

– Здравствуйте, – настороженно пробормотал Синицын. Он осмотрел посетителей, взглядом выискивая в руках острые и тяжелые предметы, и немного успокоился, не обнаружив их.

– Вот что, Лев Семёныч, – Дед Антон, не ожидая официального приглашения, начал доставать из пакетов бутылки и продукты. Глаза у Льва, и без того довольно большие, округлились ещё больше. – Понимаешь, это ты там в конторе своей Лев Семеныч, а для нас с Киром и Парфёнычем ты Лёва. Отца я твоего знал. Царствие небесное, светлый был человек. И мать знаю. А Кир Сергеич учителем твоим был. Помнишь хоть его?

– Помню, конечно, – вздохнул Лев Синицын, смиряясь с неизбежным. Он не стал прогонять незваных гостей: достал с полки пыльный чемоданчик, откуда на свет появились рюмки и одноразовая посуда, видимо, хранившаяся на подобный случай. Алексей закрыл дверь и включил в гараже свет. Так теплее будет. Не май ведь.

Пристанище Синицына оказалось довольно уютным. Машины там не было, видно, гараж Синицыну был нужен не для хранения транспорта, а для души. По стенам расположились деревянные стеллажи, уставленные баночками с гайками, подписанными маркером коробками и прочим скарбом. Посредине стоял допотопный столик, доставшийся Льву, по всей видимости, от родителей, и потрепанный диванчик. Алексей знал эту категорию мебели – выкинуть жаль, а в гараж или на дачу в самый раз. Даже ковёр здесь на полу имелся: старый, но вполне чистый.

– О чём вы хотели поговорить, господа? – спросил Синицын, поправляя очки и принимая рюмку. В нём странно сочеталась приобретенная за годы института и на руководящих постах интеллигентность и простота обычного мужика с Вишнёвой.

– Пока ни о чём. – Дед Антон осмотрел накрытый столик и тот его полностью удовлетворил. – Вздрогнули. За встречу. Лёха, а ты чего?

– Па, я ведь за рулём. Кто-то же должен вас потом домой отвезти.

– Антон, не приставай к парню, он прав, – хмыкнул Парфёныч.

Синицын покосился на Алексея и выпил. Разница в возрасте у них была небольшой для взрослого человека – года четыре. Но для детей подобная разница – целая пропасть. У Синицына в детстве были свои друзья, у Лёшки свои. Но Лёшка всё помнил, вот беда. Когда хочешь перечеркнуть бывшие связи и строить из себя высокообразованного человека из высших слоёв общества, желательно не встречаться с теми, кто помнит тебя подростком. Кто видел, как ты впервые напился, и мать гнала тебя хворостиной по улице, или знает, что тебя тошнит на каруселях.

– Ну что, Лёва, как там завод? – спросил в лоб дед Антон.

– Пока ничего не утверждено, – быстро сказал Лев. – Он ведь в стадии разработки.

– Вот, и это главное. – Дед Антон не медлил и разлил по второй. – Когда еще не поставлены штампы, всё можно исправить. Верно, Кир Сергеич? Это как отметка в журнале карандашом. Пришёл и пересдал на пять.

– Я пересдавал, – с обидой сказал Лев, – но ничего мне так и не исправили.

Он покосился на Кира Сергеевича и выпил свою рюмку. Поморщился, закусил бутербродом из кильки и хлеба. Видно, что водку он пил редко.

– И ты из-за сраной четвёрки решил дом своего учителя под снос отдать? – рассердился дед Антон. – Мы с твоим отцом на субботниках ветки вместе пилили и заборы красили.

Лёшка усмехнулся. Да, железная у отца логика. Конечно, именно это решает всё — красили ваши отцы вместе забор или нет. Синицын отставил рюмку и побледнел. Лёшка вдруг увидел не полненького мужичка в очках, а худого подростка в синих спортивных штанах. Он бьёт по воротам, но промахивается. Витька Никифоров, старший брат Юрки, долго над ним смеётся. Мол, не попасть с трех метров в ворота ещё нужно постараться. Они дерутся, и больше никогда не общаются. Да уж, Лева всегда был довольно обидчивым.

– Синицын. – Кир Сергеевич строго посмотрел на бывшего ученика. – Как ставятся запятые в бессоюзном сложном предложении?

– Что? – опешил Лев.

– Что слышал. Как же там ставятся запятые?

Лев напрягся, усиленно вспоминая.

– Запятая ставится в бессоюзном сложном предложении, если части предложения равноправны и связаны по смыслу. Вроде так.

– Приведи пример.

Лев оглянулся, пытаясь поймать тень улыбки на лицах собравшихся, но никто не улыбался.

– Например: «Гремит гром, сверкает молния».

– Молодец, — кивнул Кир Сергеич, снова разливая водку, – ты сдал на пять. Надо было просто выучить тогда.

Синицин улыбался так, словно действительно получил пятерку на экзамене. Через пару часов, когда водка закончилась, а ехать за добавкой Лёшка категорически отказался, Лев Синицын и старики прощались, как друзья. Лев Семеныч пообещал, что всё сделает для того, чтобы завод построили в северной части города.

– Место там куда лучше. Тоже пустырь, но до ближайших домов несколько километров. Оно и дешевле выйдет — ничего сносить не надо.

– Ну так, а мы тебе о чём.

– Я уже, по правде сказать, думал об этом месте.

– Хорошо, что сейчас вспомнил. Завтра не забудь вынести это на голосование. Мы на тебя надеемся.

– Конечно, Кир Сергеевич. Спасибо вам.

– Тебе спасибо, Лёва. Приходи в гости.

Вечерело. На пустынных заснеженных улицах виднелась лишь снегоуборочная техника. Лёшка выехал на проспект Горького. Фонари бросали на дорогу тусклый свет, а его старички на заднем сиденье горланили песню «Три танкиста». Лёшке вдруг стало так спокойно и хорошо, как давно уже не было. Он подумал, что какими бы взрослыми ни становились люди, в них всегда будут жить те самые обиженные дети. Лёшка, чей выбор папа не поддержал, Лёва, которому не поставили заслуженную, по его мнению, пятерку, Терешка, оставленный на улице мамой. Возможно, пока мальчики не забудут детские обиды, они до конца не повзрослеют. Пару месяцев назад повзрослел, наконец, Лёшка, сегодня Лёва. Ну а у Терехи ещё всё впереди.

Летопись 26. Свадьба

Инна сидела на кровати, растирая больную ногу. Они с Таней похожи: те же тёмные прямые волосы и серые глаза, но Инна красивее, ярче. Так говорили родители, когда были живы, да Таня и сама так считала. Если бы не авария, сестра могла бы многого добиться. Сейчас она бросала в лицо Тане жёсткие, обидные слова, не выбирая выражений. Речь полностью не восстановилась, но Таня её отлично понимала. По мнению Инны, выходить замуж по залёту – последнее дело. Учиться ей осталось всего полтора года, а из-за ребенка она может потерять всё, к чему стремилась. Толян – не лучший кандидат в женихи, Инна мечтала совсем не о такой свадьбе для сестры. Странно, но сама Таня вообще никогда не думала о замужестве. До пятнадцати лет рано было о таком думать, а потом, когда погибли родители, некогда. Учёба, работа, больная сестра: разве найдется такой дурак, который разделит с ней ношу? Нашёлся. Таня отказывалась от предложения, думала прервать беременность, но Толян упёрся. Он хотел семью и детей, а остальное, как он считал, приложится. Таня понимала, что они с Толей совершенно разные. Ей хотелось дать малышу всё, что было в её детстве. Толян же, выросший в семье вечно пьяных родителей, считал, что можно обойтись малым.

– У ребёнка будет квартира, мать, батя, — загибал он пальцы. – Даже тётка, которая, если что, присмотрит за ним. Думаешь, не справимся, ну?

– А вдруг Инне это не нужно? – спрашивала она. – Она больна, ей нужен покой, а здесь мы, с кричащим младенцем. Уехать я от неё не могу, она одна жить не сможет. Вдруг мы будем ругаться?

– Из-за меня? – загрустил Толян. Толя не видел в Инне того, что видела Таня — беспомощного инвалида. Хромает, ну и что? Ходит ведь. Ест сама. Да, разговаривает плохо, но, если постараться, всё поймёшь.

– У меня дед без ноги десять лет один прожил, – рассказывал он. – Сам варил, стирал, убирал. Ещё и нам с пенсии конфеты покупал. На автобусе к нам ездил, с костылем-то, и ничего. Хотел нас с братьями совсем забрать, но опека не дала.

– Ты считаешь, мне нужно бросить сестру? Оставить её одну, и пусть сама стирает и убирает? Она не твой дед, Толя, ей нужен уход.

– Нет, конечно, не надо ее бросать, – смущался Толян. – Танюх, если бы ты не носилась с ней так, она бы всё умела.

В тот день они поругались и три дня не разговаривали. Время шло, с ребёнком нужно было что-то решать, но Тане этого совершенно не хотелось. Последние несколько лет она только и делала, что решала, крутилась, изворачивалась и сейчас сил совсем не осталось. Она понимала, что Толя прав. Чувство вины, разъедающее её душу, как ржавчина, не давало жить полноценной жизнью. Она была готова к тому, чтобы посвятить её Инне. Если бы Таня поехала в тот день с ними, то сидела бы впереди, как обычно, а Инна разместилась бы на заднем сиденье. Но она рассердилась на папу из-за мелочей, и семья уехала без нее.

«Мама сидела позади и была пристегнута, но всё равно погибла». – Говорил ей здравый смысл, но Таня редко к нему прислушивалась.

Решиться на то, чтобы оставить ребёнка, ей помогла соседка Юлька. От знакомых Таня узнала, в каком положении оказалась девушка, но, несмотря на отсутствие отца у ребенка и собственного жилья, она сохранила беременность. Таня подумала: уж если Юлька решилась, то я что же? Толя от нее не отказывался, и квартиру у неё не отберут, в институте можно академический отпуск взять. Если они поженятся, то будут жить на зарплату Толи, и на пенсию Инны. Невелики деньги, но и Таня, сидя дома, может подрабатывать, а уж как, придумает. Осталось поговорить с Инной, ведь она до сих пор не созналась ей в том, что находится в положении. И вот теперь со злостью в голосе сестра выговаривала ей: Толян её бросит, и они останутся втроём. Денег на воспитание ребёнка не будет, и малыша заберёт опека.

– С чего ты взяла, что он меня бросит? – Спорить не хотелось. – Я с ним почти год встречаюсь. Сама ведь говорила, что я дома сижу, отправляла с ним гулять. Толя хороший человек. Пусть у него нет образования, но он добрый и надёжный.

– Гулять с ним это одно, но замуж…

Да, когда Инна хотела, понять её было легко. Таня ушла в свою комнату и расплакалась, впервые за долгое время. Странно, когда погибли родители, она почти не плакала, некогда было. Сестра во многом права, и Таня это понимала. В институте приближалась сессия, еще полгода, и она закончит четвертый курс. Этот ребенок ей сейчас ни к чему, потом у неё будут другие детишки, нужно лишь выбрать удобное время. Эта мысль появлялась в голове и отторгалась, как нечто чужеродное. Впервые с ней такое – Таня всегда была расчетливым, прагматичным человеком. Да и поздно уже что-то менять, двенадцатая неделя. Пока она решала, что делать с беременностью, время всё решило за неё.

Она вспомнила о девушке-диспетчере, которая успокаивала её в день смерти родителей. Странно, но она так и не узнала, как зовут ее собеседницу, и после не поблагодарила за поддержку. Что мешало ей позвонить и спросить, кто дежурил в тот день? Таня зацепилась за эту мысль, как за спасательный круг. Как никогда раньше, Тане захотелось поговорить с девушкой, просто сказать спасибо. Конечно, она её не вспомнит, пять лет прошло, но Таня-то прекрасно всё помнила. Не зная, что предпринять, она пошла к деду Антону. Так уж повелось в их подъезде: не можешь с чем-нибудь разобраться, иди к деду Антону – если он не поможет, то хотя бы совет даст. Возможно, деду Антону не нравилось, что половина дома ходит к нему, как в исповедальню, но он об этом помалкивал. Подойдя к двери квартиры, Таня вспомнила, что сын деда Антона, Алексей, служит в милиции. Возможно, он поможет разыскать девушку.

Дверь открыла тётя Надя. От неё, как всегда, веяло домашним уютом и спокойствием. Казалось, даже перед концом света от неё будет пахнуть булочками и борщом. Как иначе, ведь в последний день мира нужно всех вкусно накормить.

– Танюша, проходи. Что-то случилось?

– Нет, что вы, всё нормально. – Таня покраснела. Привыкшая со всем справляться сама, она никогда ничего не просила, потому соседка и забеспокоилась. – Простите, я хотела с дедом Антоном поговорить, если можно.

– Конечно, проходи. – Тётя Надя открыла дверь пошире, пропуская её. – Они в кухне, с Лёшей и с Терёшей.

– О, правда? – удивилась Таня. – Терри что же, выписали?

– Да, три дня назад. Мы его к себе забрали. Ему уход нужен.

– Может, мне тогда попозже зайти?

– Проходи, не стесняйся.

Маленькая кухня еле вместила троих, и Таня встала в дверях, глядя, как Терри пытается ходить на костылях. Гипс с ноги ещё не сняли.

– Ну вот, я же тебе говорил, так удобнее, – удовлетворенно сказал Алексей.

Терри поздоровался с Таней, несмело улыбнулся, и проковылял мимо неё в комнату. Дед Антон и Алексей только сейчас увидели, что в кухне есть кто-то ещё.

– Привет, Танюша, – поприветствовал её дед Антон. – Чай будешь?

– Нет, спасибо. Алексей Антоныч, можно вас?

– Говори здесь, если это не секретно, – удивился тот. Таня, чуть сбиваясь, рассказала: как погибли родители, и как девушка, сообщившая новость по телефону, подбадривала её, не дав сорваться в глубокую депрессию.

– Уже столько времени прошло, но, может, есть шанс найти её? Я бы хотела поблагодарить.

Дед Антон и Алексей переглянулись.

– Без проблем. Дату аварии помнишь?

Хотелось бы забыть, но, вряд ли это возможно.

Дома её ждал Толян. При виде его простодушного, улыбчивого лица, Тане стало легче.

– Разве ты не на работе? – спросила она парня.

– Поменялся с Саней. Погуляем? Тебе теперь свежий воздух нужен.

– Там мороз, – угрюмо пробормотала Инна. Её красивое лицо скривилось, как всегда при виде Толяна. Тот не обратил на плохое настроение Инны никакого внимания.

– А я ей кофту связал, чтобы не мерзла. Глядите-ка.

Он достал из пакета свитер — небесно-голубой, мягкий, как облако. Таня помнила о его увлечении, но пока он ни разу не вязал для неё.

– Боже, какая прелесть. – Она чуть не разрыдалась, прижимая вещицу к себе. – Спасибо, Толя. Большое спасибо.

– Да чего уж, – улыбнулся Толя, – Мелочи. – И, повернувшись к сестре, вдруг сказал:

– Ты, Инесс, не переживай. Я понимаю, страшно тебе. А ну как Таня тебя бросит, или я стану обижать вас. Херня всё это, Инесс. Люблю я Танюху, вот чего. Вам со мной лучше будет, ну. Деньги зарабатываю, не пью. Работа у меня посменная, плюс таксую я, сама знаешь. Всегда с копейкой будем.

– Я не боюсь. Волков бояться – в лес не ходить, – помолчав, пробормотала Инна, глядя то на Толяна, то на Таню. Ее увлечение поговорками пошло на убыль, но в минуты волнения она продолжала сыпать ими.

– Я чего зашел-то. Вот, руки её прошу у тебя, Инесс. Ты же старшая, ну, – пробормотал Толя, окончательно сбив с толку Инну. Она кивнула:

– Женитесь…Если хотите.

Таня расплакалась, обняв сначала Инну, потом Толю. Возможно, сентиментальность и перепады настроения были следствием разбушевавшихся гормонов, но сейчас она любила Инну и Толю, как никогда прежде.

Свадьбу назначили на двадцать восьмое декабря. Денег, чтобы отмечать её, не было, но Таню это мало волновало. Наконец, всё наладилось. Толя сказал, что им нужно привыкать жить вместе, и переехал с вещами. Всё его имущество уместились в пакет для мусора.

– Ну а чего, я не модник. Теплая куртка и на весну. Штаны, рубашки, белье. Много ли мне надо?

За два дня до свадьбы Таня задумалась: в чём на церемонию идти? Понятно, что не будет торжественной части, но всё же. Поделиться проблемой было не с кем, кроме сестры. Инна вздохнула, и, опираясь на костыль, прошлась к шкафу.

– Достань. Мамино.

– Ты что, мамино платье? – ужаснулась Таня. – Я не могу.

– Можешь, – упрямо ответила сестра. – Кто, если не ты.

«Кто, если не ты, ведь мне замуж не выйти, я калека», — продолжилось в голове у Тани, но она не позволила этой мысли осесть. Теперь она верила во всё, даже в то, что Инна когда-нибудь выздоровеет. Она сняла со шкафа пыльную коробку и, чихнув, открыла. Платье было не совсем свадебным, но очень красивым: белый гипюр, кружева, небольшой воротничок — нежное, как лепестки розы. Мама была в этом платье на выпускном, но даже сейчас, двадцать пять лет спустя, оно по-прежнему смотрелось отлично.

– Я могу не влезть в него, мама была такой худенькой, – пробормотала Таня, но Инна не ответила. Обе понимали, что всё это отговорки. Влезет. Костюм для себя Толян взял у старшего брата. Тому уже приходилось жениться, и он с удовольствием отдал ненужную вещь. Увидев жениха в костюме, Таня подумала, что брат Толи, возможно, тоже не покупал его, и костюм, как переходящее красное знамя, кочевал от одного родственника к другому. Но это было неважно.

Расписали их быстро, не прошло и пятнадцати минут. Толя расстроился, — вальса Мендельсона не было.

– Когда брат мой женился, включали, ну. А мы что же, типа недостойны?

– Потом послушаем, не переживай.

Пусть кольцо у нее не золотое, а серебряное, нет вальса, и пышного банкета — разве это важно? Она больше не одна, и никогда не будет. Рядом всегда будет он, поддержка и опора. Тане не нужно больше ничего решать самой, глава семьи теперь не она, а Толя. Только сейчас она поняла, как тяжело ей было все эти годы. Нет, не работать на трёх работах, не учиться ночами, и не таскать по врачам больную сестру. Ей трудно было быть главной в семье. Некому было уткнуться в плечо, пожаловаться на боль в спине, или нехватку денег.

Возле дома их неожиданно встретили. Со слезами на глазах Таня смотрела на соседей, собравшихся у подъезда, и не могла подобрать слов. Дед Антон, тётя Надя, Маринка, Зинаида Петровна, Марь Иванна, Парфёныч, Юлька, Алёнка, даже её профессор философии Юрий Степанович был здесь. Чудеса, да и только.

– Поздравляем вас, ребята!

– Поздравляем! Живите счастливо!

Их осыпали то ли пшеном, то ли рисом. Тётя Надя поднесла ароматный мясной пирог на блюде:

– Кусайте оба, примета такая. Кто больше откусит, тот и главный.

Они не стали сравнивать, чей кусок больше.

– У нас это, как его. Равноправие, ёпта, – засмеялся Толян. – Спасибо вам. Жаль, что денег нету, свадьбу отметить. Мы бы всех позвали.

– Так у нас всё готово, – обнимая Таню, сказала Марь Иванна. – Стол мы накрыли.

– Как накрыли. Где? – не поняла Таня.

– У вас. – Юлька улыбалась так, словно свадьба была её. – Мы еще вчера договорились. Каждый что-то приготовил и принес.

У Тани не нашлось слов. Она твердила «Спасибо», то одному соседу, то другому, но они лишь отмахивались. Они с Толей первыми поднялись на лифте, соседи остались внизу, решили подождать.

– Да уж, так лучше, – засмеялся Толян. – Один раз мы уже в нём застряли. Вон чем закончилось.

Двери им открыл Алексей Антонович.

– Не помню, что там нужно делать, то ли кошку бросать, то ли ленту перерезать, – улыбаясь, сказал он, запуская молодожёнов. – Поздравляю, ребята. Я здесь остался с немощными и детьми.

Стёпка, Илья и Антошка стояли рядом с ним, радостно улыбаясь. У Антошки в руках были шарики, и он, покраснев от возложенной задачи, вручил их Толяну. Под немощными, видимо, подразумевались Кир Сергеич, Инна, Терри и Амалия Павловна. Нина стояла рядом с Терри, поддерживая за руку, парень повис на костылях. Таня обняла всех по очереди. Инна выглядела смущенной, но очень довольной.

– Поздравляю, сестра. – Она вручила ей букет хризантем, и девушки обнялись.

– Спасибо, Инна. – Сегодня Таню могло растрогать всё что угодно. – Амалия Павловна, вы-то как смогли к нам спуститься?

– На лифте, дорогая. Это оказалось, проще, чем я думала. Юля привезла меня. – Амалия Павловна сидела в коляске. Она сменила свое обычное серое платье, на ярко-синее. Щёки её раскраснелись, глаза блестели. Не только Инна сегодня увидела так много людей, впервые за долгое время.

За спиной Терри Таня заметила незнакомую девушку. Сначала она подумала, что это Тамара, сестра Нины, она много раз слышала о ней, но встречаться не приходилось. Но девушка на Нину была совсем не похожа.

– Здравствуйте, Таня. Я тоже пришла вас поздравить, если вы не против, – улыбнувшись, сказала девушка, и Таня всё поняла. – Меня зовут Агата. Вы меня не видели, лишь раз слышали.

Мгновение спустя девушки уже всхлипывали, обняв друг друга.

И хоть свадьба была скромной, Таня точно знала, что никогда её не забудет. В большой комнате накрыли стол, и все соседи что-то принесли: варёную картошку, жареную курицу, салаты, соленья, маринованные грибы. Юлька с Амалией Павловной испекли торт. Вечер получился шумным и весёлым. Дед Антон, Кир Сергеич и Парфёныч хором пели «Ой мороз, мороз», а Юлька с Алёнкой – «Чужие губы». Илья и Стёпка придумали и показали целую сценку, задействовав половину гостей. Антошка уснул на диване, в обнимку с Чарли, пришлось Алексею нести сына домой на руках.

Последней из гостей уходила Агата. За общим застольем они с Таней успели перейти на «ты», обменялись парой фраз, и лишь теперь смогли поговорить.

– Я никогда тебя не забывала, – сказала Агата. – Это была моя пятая смена в МЧС, она же стала последней. Уж как отговаривали меня родители идти туда, но я уперлась, мол, хочу людям помогать. Они были правы, ежедневно видеть и слышать людское горе очень тяжело, не каждый сможет. Я вот не смогла. Ушла, переучилась на детского психолога. Сейчас работаю в одной из школ города.

– Если бы не ты, я бы не справилась тогда, — твердила Таня. – Ты так уверенно говорила, что я сильная и всё смогу, и я поверила.

– Ты бы справилась и без меня, – улыбнулась Агата, – потому что ты действительно сильная, и сестра твоя тоже. Родители гордились бы вами.

Так у Тани появилась лучшая подруга.

Летопись 27. Новый год

Снег пошёл тридцатого вечером и тридцать первого не думал прекращаться. Что было до снега, казалось почти неважным, размытым, как чернильные кляксы. Город погрузился в сонный паралич, тишина и снег укрыли его пуховой подушкой. Юрий сидел за столиком любимого кафе и пил кофе. За окном стелилась мгла, в небе кружили вороны. Настроение было неважным, кофе вкусным – должно же в мире быть какое-то равновесие.

Канун Нового года, а он опять один. Случайность? Нет, закономерность. О том, как провести Новогодний вечер, Юрий обычно не думал. Пока был молод, встречал праздник с родителями, затем – с женой и сыном. После развода Новогодняя ночь мало чем отличалась от обычной: он смотрел телевизор до полуночи, ел пельмени, запивал рюмочкой коньяка и ложился спать. Тридцать восемь лет спокойной жизни коту под хвост, потому что у Юрия появилась она. Марина плохо вписывалась в его размеренную холостяцкую жизнь, но без неё было бы скучно. Их роман длился полгода, и Юрию не хватало духу закрыть эти двери. В свободные дни, когда Стёпка убегал к друзьям, она приходила к нему. Женщина — полдень, способная принести с собой солнце в стылую декабрьскую хмарь. Вчера был такой день, Марина отправила Стёпку на школьный утренник и забежала к нему на чай. До чая не дошло: с порога они начали целоваться и продолжили по пути в его спальню. После Марина готовила еду в его кухне. Ещё пребывая в сладкой истоме, он смотрел, как она убирает в пучок непослушные каштановые волосы, как скользит между столом и холодильником в его теплой клетчатой рубашке, едва прикрывающей голые ноги. Она любила его рубашки, а он любил, когда она их надевала.

– Встретим Новый год вместе? – Она сказала это так, как и готовила — мимоходом. Так, словно и не было никаких проблем. А, может, их действительно не было, а всё, о чём он беспокоился, существовало лишь в его голове?

По шее побежали мурашки, и открытая форточка здесь ни при чём. Он был не против совместного праздника, но это означало, что их скрытый от семьи и детей роман обретает новый статус — они станут официальной парой. Скажут об отношениях её сыну Стёпе, например, и он будет встречать Новый год вместе с ними. А его сын, Матвей, станет ли приезжать в гости, если он женится? Стоп, о женитьбе пока вообще речь не шла.

– Юра, ты слышишь? – спросила Марина. – На Новый год обещают снег.

– Снег. Ого. – Юрий тупо смотрел на неё, поглаживая Кота.

– Так что с Новым годом?

– Эм, я уточню, – промямлил Юрий, собираясь с мыслями.

– Уточнишь? – удивилась она. – У кого же?

– У мамы. Вроде она просила к ней приехать.

– Понятно. – Глаза ее сразу потухли, движения замедлились. – Ладно, спроси у мамы. Заодно уточни, можно ли тебе жить самостоятельной жизнью, или пока рано.

Она поставила на стол омлет, —жёлтый, посыпанный зеленью. Он казался слишком ярким пятном на бело-серой безликой кухне.

– Ладно, мне пора.

– Ты же только пришла.

– Внезапные семейные дела. – Она чмокнула его в нос, скинула рубашку на спинку стула и ушла в комнату одеваться. Затем хлопнула входная дверь, и в квартире стало темнее. Кот требовательно мяукнул, вымогая колбасу.

– Обиделась, – пожаловался Юрий Коту. – Вроде я не обещал, что мы поженимся и я усыновлю её парня.

– Мя, – утвердительно ответил Кот. Мол, точно, не обещал, я помню. Колбасы не забудь дать.

– Отец-то из меня неважный. Лариса всегда говорила об этом.

– Мя.

– Да на, ешь. Лучше бы сказал, что мне делать.

Кот съел колбасу и лениво закрыл глаза. Юрий тоже закрыл, представив на миг, что Марина всегда будет здесь. Станет будить его по утрам поцелуем и готовить кофе. В выходные они могут ездить к его друзьям на дачу. Его давно звали, но все приезжали с жёнами, а он устал от вечных подколов. Рубашки не придётся гладить самому. В эту идиллию не вписывался только Стёпка. Ничего против мальчика Юрий не имел: обычный ребёнок — умный, воспитанный.

После смерти отца у Юрия тоже появился отчим. Возможно, это было мнение маленького Юры, и ничьё больше, но отчим до странного не вписывался в их семью. Дед его был профессором, отец успел стать доцентом, пока не умер от инсульта, мать – лаборантом. Когда мама после смерти отца вышла замуж за продавца обуви, из квартиры на Вишнёвой пришлось съехать в дом отчима. Дед остался один, и Юра с братом практически жили у него, так им не хотелось домой. Нет, отчим не был плохим человеком, он просто был чужим. Сейчас Юрий не хотел стать таким человеком в жизни Стёпки.

– Будете что-то заказывать?

– Нет, спасибо.

Канун Нового года, а он сидит в пустом кафе и цедит остывший кофе. Что-то подсказывало ему, что за небрежностью вчерашнего Марининого вопроса скрыто многое. Возможно, она готовилась к нему не один месяц, и, наконец, решилась. Ей было так же тяжело, как и ему, но она смогла. А он нет. Вряд ли всё будет как раньше, Марину больше не устраивала роль его любовницы. Она хотела семью.

– Вот как, значит. Всё хорошо у тебя. – Юрий очнулся от скрипучего голоса. Он оглянулся, и с недоумением уставился на старушку, стоявшую неподалёку от его столика. Вид у неё был довольно опрятный, ухоженный, но странный, блуждающий взгляд немного пугал.

– Извините, я не подаю милостыню, – пробормотал Юрий. Как назло, официант куда-то делся, вывести бабушку на улицу было некому.

– И у меня хорошо. – Бабушка села напротив него за стол. Руки ее беспорядочно теребили край платка. – Я куда-то шла. Не знаешь, куда я шла-то?

– Понятия не имею. – Раздражение Юрия росло. Он вытащил из портмоне кошелек. Нужно оставить деньги за кофе и ехать домой, спокойно посидеть и подумать уже не получится.

– А зовут меня как? – растерянно спросила бабушка, оглядываясь по сторонам. – Коленька, ты не знаешь?

– Я не Коленька. Всего доброго. – Он встал и направился к выходу. Кроме него в кафе никого не было. Официант, спросив, не будет ли он ещё что-либо заказывать, видимо, скрылся в кухне, или вышел покурить. На улице метель кружила странные танцы, машины подслеповато щурились и крались по заснеженному проспекту со скоростью улиток. Никому не хотелось в Новый год попасть в аварию. Юрий щелкнул ключом сигнализации. Машина радостно заурчала. Может, по старой схеме заехать и купить пельменей на вечер, пока ещё хоть что-то работает?

– Выходите, бабушка, мы скоро закрываемся. – Официант вытолкал уже знакомую Юрию старушку за дверь кафе, и та замерла, комкая край платка. Увидев Юрия, она забормотала.

– И Коленька тут как тут.

Юрий хотел сказать, что не Коленька он, а потом сесть в автомобиль и уехать, но почему-то вспомнил Марину. Она бы никогда не бросила в беде эту старушку. Вряд ли бабушка всегда была тронутой. Где-то её наверняка ждут близкие, ищут, беспокоятся как она, в такую-то погоду. Если он не поможет, то старушка просто замерзнет.

– Бабушка, садитесь в машину. – Он открыл заднюю дверь.

– Куда мы, Коленька? – оживилась бабушка. Он боялся, что она заупрямится, но бабуля довольно шустро забралась в салон, вслух восхищаясь, какая у Коленьки хорошая новая машина.

И куда же её везти, в милицию? Да уж, рады там будут бабке в Новогоднюю ночь. Вспомнив, что Марина сегодня в дневную смену, Юрий свернул в проулок, к больнице. В приемном покое долго не могли понять, зачем он привез старушку, как её зовут, и что у неё болит. Юрий устало повторял, что женщину он впервые видит, и что у неё болит, понятия не имеет.

– Юра, ты зачем здесь? – В тёмно-синей медицинской униформе он ещё Марину не видел. – Заболел?

Юрий присел рядом с бабушкой на металлическое, окрашенное белой краской, сиденье и рассказал Марине о своих злоключениях.

– Я не знаю, куда её определить, вот и привёз сюда, – закончил он историю.

– Я знаю, – вздохнула Марина и сказала усталому санитару: – Всё хорошо, Вася. Бабушку я заберу в сестринскую. Сейчас за ней приедут. Юра, веди бабушку, она тебе доверяет.

Легко сказать, она ведь может и не пойти за ним.

– Бабушка, я Коля. Идемте за мной.

Бабку не пришлось долго упрашивать, она встала и засеменила следом. В сестринской кроме Марины никого не было. Пахло медицинским спиртом, тускло горела над головой длинная белая лампа. Марина уже звонила по стационарному телефону родственникам.

– Да, она у нас, Виктор Николаевич, приезжайте. Нет, жива-здорова, всё хорошо. Ждём.

Она положила трубку и повернулась к Юрию. Бабушка, попав в тепло, задремала.

– Юра, какой же ты молодец. Не ожидала от тебя такого, – восхитилась Марина. – Без тебя она бы точно замерзла.

– Так уж и не ожидала. Я ведь не зверь какой, – обиделся Юрий.

– Знаешь, осуждают в основном тех, кто совершает преступления: крадет, убивает. Но никто не судит тех, кто просто прошёл мимо и ничем не помог попавшему в беду. Я не говорю о человеке в проруби или в пожаре, для такого подвига нужно рисковать жизнью. Но иногда для того, чтобы спасти кого-то требуется самая малость. Подать кусок хлеба голодному, вызвать скорую помощь упавшему человеку или привезти в тепло вот такую старушку.

Юрий решил умолчать, что чуть не оставил бабку на улице. Марина только перестала считать его эгоистом, не нужно её разочаровывать. В окна билась пурга. До Нового года оставалось несколько часов, а он так и не заехал в магазин, и рисковал остаться без ужина и коньяка.

– Хороший ты, Коленька, – пробормотала во сне бабушка. – всегда был добрым.

– Коленька — это кто, сын? – спросил он Марину.

– Муж. Лет двадцать, как умер. Деменция у Валентины Фёдоровны. Страшная вещь, никто от нее не застрахован, – ответила Маринка, протягивая ему кружку с чаем. – Я жуть как боюсь этого. Окончит мой сын школу, уедет в другой город, а у меня мозги откажут. Страшно.

– Детки у вас будут, – сказала вдруг бабушка, не открывая глаз. – Макар и Настенька. Хорошие детки. У нас с Коленькой тоже хорошие.

Юрий вздрогнул. Надо же, какое совпадение. Когда у него родился сын, он действительно хотел назвать его Макаром, как покойного деда. Ему казалось закономерным и правильным, что в мире снова появится Макар Юрьевич Никифоров. Но первая жена, Лариса, заупрямилась, и ребёнка назвали Матвеем. Он поймал взгляд Марины, и что-то тёплое разлилось в душе.

В дверь постучали, и она тут же открылась, запуская из коридора запах сырости от вымытого пола.

– Мамочка, ты как? – Полноватый, лысеющий мужичок кинулся к старушке, обнимая её.

– Коленька? – пробормотала та.

– Нет, мам, это я Витя. Поедем домой. – Он повернулся к Юрию, обняв и его. – Спасибо, спасибо вам большое. Вы спасли мою маму. Мы с женой готовили праздничный ужин и просмотрели, когда она ушла. Три часа по всему городу ищем. Может, вам денег дать?

– Нет, спасибо, в деньгах я не нуждаюсь. – Юрий чуть отстранил мужичка. Объятия от незнакомцев не входили в число его любимых вещей. Виктор, взяв маму за руку, ещё раз поблагодарил их, и они исчезли за дверью.

В сестринской стало тихо, лишь на стене громко тикали часы.

– Так что там с мамой? – спросила Марина, доставая из шкафа пальто. Её смена заканчивалась.

– В каком смысле? – не понял Юрий.

– Ты хотел спросить у неё, с кем встречать Новый год.

Вот язва. Хотя ладно, он заслужил. Юрий подошёл ближе, взяв за подбородок.

– Я не спрашивал, потому что сам решил. Сегодня встречаем Новый год вместе – ты, я и Стёпка. Прости, мне нужно было время, но теперь я уверен.

– В чём же? – Она положила ему голову на плечо, и Юрий почувствовал запах мяты. Её запах.

– В том, что хочу всегда быть рядом. Вдруг Стёпка уедет учиться, а ты сойдешь с ума. Я буду тебя оберегать.

– А как же Макар и Настенька? – улыбнулась Маринка, потянувшись к нему губами.

– И они тоже.

Когда вечером они сказали Стёпке о своем намерении жить вместе, он покраснел и пробормотал, что не маленький, и давно обо всём догадался. Это был странный Новогодний вечер, хотя кому-то он бы показался самым обыкновенным. До это дня Юрию ещё не приходилось резать овощи на оливье и чистить селедку для салата. За десять минут до боя курантов он позвонил маме. Поздравил и признался, что, скорее всего, женится.

– Мне всего тридцать восемь лет, – засмеялся он в трубку. – Почему бы и нет.

– Это бестактно, напоминать мне о моём возрасте, – ответила мама фразой из любимого фильма. – Приходите завтра в гости.

– Придём.

Под бой курантов каждый из них что-то загадал. Стёпка, зажмурив глаза, бормотал про велосипед, Марина улыбалась чему-то своему, а Юрий загадал быть счастливым. Хотя это его желание уже исполнилось, так хорошо ему не было уже давно. Когда они по просьбе Стёпки вышли на улицу запустить салюты, оказалось, что там собрались почти все соседи. Толян с Таней, Юлька, Терри, дед Антон, Алексей с Антошкой, Илья с родителями и ещё соседи – такие счастливые, словно наступил не Новый год, а Новый мир. Хотя, новое тысячелетие не каждый год наступает. Женька Петров, отец Ильи, покосился на Марину, но она лишь крепче взяла за руку Юрия.

– С Новым годом!

– И вас с Новым годом!

– С новым счастьем!

Вверх полетели разноцветные искры, возвещая мир о рождении года. Юрий боялся, что кто-нибудь поинтересуется или станет неуместно шутить, увидев их вместе, но никто, даже сантехник Лёха не сказал ни слова, лишь дед Антон шепнул, когда поднимались в лифте:

– Молодец, Юра. Решился-таки.

– Решился, – улыбнулся Юрий.

– Будь Стёпке хорошим отцом. Он отличный парень.

– Постараюсь, Антон Николаевич.

Этой же ночью, когда Стёпка уснул на диване в обнимку с Котом, они с Мариной целовались у окна, не включив света. В воздух взлетали запоздалые ракеты, мигала в углу ёлка, а Юрий думал о том, как много изменилось за этот, уже ушедший, год. Он стал меньше думать о себе, и больше о людях. Ходил в театр, спасал стариков, знакомился по объявлению, стал отцом и мужем. Новый год будет хорошим, в этом Юрий был уверен.

Летопись 28. День рождения деда Антона

Угораздило же его родиться в январе, сразу после Новогодних праздников. На улице холодно, салатами никого не удивишь. Дед Антон сидел на своём любимом месте возле холодильника и решал сканворды. На столе дымилась большая кружка с чаем, тикали настенные часы.

– Надя, не готовь ничего, поедим супа. Велика радость – очередной год прибавился.

– Ну уж нет, Антон. – Жена с утра стояла у плиты. Там что-то шкворчало, дымилось, пахло варёными овощами. – После того как Лёша с Антошей к нам переехали, нас пять человек. Какой суп — надо и салатов хоть парочку, и картошки с курицей. Сегодня Терёше наконец гипс снимут, тоже событие.

– За это надо выпить, – оживился дед Антон. – А кто его отвезет?

– Они с Лёшей уже поехали.

После аварии они забрали Терри к себе. Так он и остался. Иногда деду Антону казалось, что парень со страхом ждёт того дня, когда с него снимут гипс. Когда об этом заходила речь, он на миг замирал: переставал хлебать суп или гладить кота. Возможно, он думал, если здоровье поправится, то его попросят вернуться в свою квартиру, но речи об этом не заводилось, и парень успокоился. Их сын Лёша развёлся и переехал к ним вместе с Антошкой. После развода они с женой выставили дом на продажу. После сделки Алексей планировал покупать новое жилье, но пока сын и внук жили у них. Опеку над Антошкой Инга с лёгкостью отдала бывшему мужу. Предполагалось, что она будет навещать мальчика, но за месяц ни разу не позвонила, спросить, как у него дела. Антошка, конечно, грустил, но в то же время стал смелее, общительнее. Инга всегда была строга с сыном, сейчас же он просто купался в любви дедушки, бабушки и отца. С Терри они отлично ладили.

Дед Антон и Надя не стали заморачиваться с опекой над взрослым парнем — зачем, он ведь и так был с ними. К тому же все эти бюрократические проволочки могли снова разбередить его и без того неустойчивую психику. Первое время он часто вспоминал некую тётку Лилию, воспитательницу из приюта, и то, что он говорил, было ужасным. Когда он случайно разбил тарелку, то замер посреди кухни, словно громом пораженный.

– Чего? – не понял дед Антон. – Ты поранился?

– Нет, – чуть не плача, ответил мальчик. – Вы ведь теперь меня накажете, правда?

– Как это?

– Тётка Лилия била меня ремнём по рукам.

Дед Антон тогда перевёл всё в шутку — единственное его оружие. Мол, с ремнями в доме проблема, но в краеведческом музее есть средневековая дыба. За кусок фаянса только на дыбу, иначе никак. Парень даже не улыбнулся, поэтому Надя использовала своё оружие — крепко обняла его. После этого Терри, видимо, оживив воспоминания о приюте, стал часто плакать и кричать во сне. Надя вставала, шла в комнату, где спали Терри и Антошка, и брала парня за руку. Дед Антон лежал в темноте и слушал, как она шепчет «Ну тихо, тихо, Терёша. Я здесь, с тобой», — после чего, матерясь, включал свет, искал очки и капал в рюмку корвалол. Ругался он не на Терёшку, а на тётку Лилию, кем бы она ни была. Она наверняка до сих пор работала в приюте и калечила неокрепшие души сирот. Раньше он никогда не испытывал к людям ненависти, только в детстве, когда вместе с Киром смотрел фильм про фашистов. Теперь же он ненавидел совершенно незнакомую ему женщину и желал ей гореть в аду.

– Ты ведь не веришь в ад? – удивилась Надя, когда он в сердцах сказал это.

Надя была более верующим человеком, чем дед Антон. Она могла зайти в церковь и поставить свечку за здравие, помолиться в воскресенье за благополучие близких. Дед Антон, воспитанный в семье ярых коммунистов, вспоминал бога лишь в двух случаях: на пасху, и когда приспичит. Когда случается беда, поневоле помолишься: на всякий случай.

– Если ада нет, то его нужно сделать, – уверенно говорил дед Антон. – Чтобы таких вот тёток черти жарили. И ведь не поедешь в приют этот, чтобы предъявить ей. Парень он уже взрослый, побоев на нем нет.

– Бог и так её накажет, – уверяла Надя. – Вот увидишь, вскоре наш мальчик забудет приют как страшный сон.

После короткого стука хлопнула входная дверь, и дед Антон очнулся от раздумий. Может, Антошка прибежал с улицы? Нет, это был Кир, его старый приятель. Улыбаясь так, словно день рождения был у него, он положил на стол сверток.

– Поздравляю, Антон. Живи и здравствуй.

– Надеюсь, ты не тратился? – Дед Антон с неодобрением покосился на подарок.

– Не тратился. Открывай.

На ощупь это походило на книгу, и дед Антон, искренне надеясь, что это не энциклопедия о вкусной и здоровой пище, открыл.

– Пришла уже? – обрадовался он, покрутив в руках новенькую, пахнущую типографской краской книжку. На глянцевой обложке был изображён серьезный молодой человек с мечом и рыжеволосая девушка.

– «Хроники Бледноморья» Кир Серов, – прочитал он. Сердце предательски ёкнуло. Он посмотрел на взволнованное лицо друга, и ему привиделся мальчик с россыпью веснушек, вечно живущий фантазиями. Вечерами у озера, когда они замирали над поплавками в ожидании клёва, он с ходу придумывал чудесные сказки. Некоторые из них дед Антон помнил до сих пор. – Подпиши книжку-то.

Кир открыл первую страницу, и дед Антон увидел свою карту. Смотрелась неплохо.

– Что написать? – улыбнулся Кир.

– Николаеву Антону от его друга Кира Серова, на долгую память.

– Звучит по-стариковски, – засмеялся Кир, подписывая книгу.

– А мы кто? Пиши, не отвлекайся.

После того как ушёл Кир, вернулись домой дети. Первым в кухню зашёл Терри, с улыбкой до ушей:

– Глядите-ка, дед Антон, я снова на двух ногах. Как новенькие.

Лёшка с Антошей зашли следом, гордые, словно самостоятельно вылечили Терри больную ногу.

– Я же говорил, к свадьбе заживёт, – заметил Лёшка, чем смутил Терри. До свадьбы, конечно, дело не дошло, но Нина была в их доме частым гостем. Деду Антону нравилась эта девочка. Она училась, работала, помогала сестре, еще и находила время для Терри, подтягивая его в учёбе. Парень всё же определился с будущей профессией — решил летом поступать в колледж на ветеринара. Теперь ему нужно было повторить школьный материал.

– Теперь мы можем ходить на зимнюю рыбалку, – прыгал на одной ноге Антошка. – И Терри пойдёт, раз он теперь здоровый, правда, дед?

– Правда.

Алексей уехал на работу, мальчишки ушли в комнату, а дед Антон продолжил принимать поздравления: Марь Иванна, Зинаида Петровна, Амалия Павловна — телефон звонил без остановки. Хорошо, они провели его в кухню.

– Спасибо, Амалия. Юлька-то как?

– Хорошо. В больницу ходила. Говорят, с малышом всё в порядке.

– Ещё неизвестно, кто будет?

– Нет, рано ещё. Но Юля говорит, мальчик. Снится он ей, представляешь?

– Отчего нет? Легко могу представить.

– Слушай, Антон, зашёл бы ты ко мне. – Амалия понизила голос.

– Зачем? – спросил дед Антон, поглаживая кота. – Говори нормально, мой телефон не прослушивают.

– Да ну тебя, старый. Ладно, скажу. А ну как помру я, что тогда?

– Похороним, стало быть.

– А Юлька с малышом? Квартиру-то я на неё отписала, без крыши над головой не останутся. Но всё равно, помогайте, если что, ладно?

– Конечно, могла бы и не упоминать. С чего бы тебе помирать, Амалия? Ты же на два года меня моложе.

– Пока. Суп выкипает.

После обеда забежал Толян, занёс табуретки, оставшиеся у них ещё со свадьбы. Пользуясь приглашением, попил чаю. Видимо, баранки располагали к ностальгии, и парень стал вспоминать прошлый год и первую встречу с Таней:

– Вот оно как, дед Антон. Год назад в этот день ехал я в лифте. В доме этом первый раз был, ну? К Маринке ехал.

– Слыхал про это, чего уж. Теперь и ты женат, и Маринка с Никифоровым, не ровен час, распишутся.

– Так и я про то. Вон она судьба-то как. А если бы не застрял тогда в лифте, как думаете, были бы мы с Танюхой вместе?

– От судьбы не уйдёшь, Толя, как ни старайся. Не в этот вечер, так в другой пересеклись бы ваши дорожки.

– Это хорошо.

– Как Таня себя чувствует?

– Нормально. Думаю, девочка у нас будет. Надеюсь, по крайней мере. Ну этих пацанов, вот дочка — класс.

– Оно хоть дочка, хоть сын, всё хорошо, Толя. Вон, у меня теперь полный дом парней: дети, внуки. Думаешь, были бы девками, любил бы сильней? Также любил бы.

– Может, оно и так. Спасибо, дед Антон. С днём рождения.

– И тебе спасибо. Бывай.

Весь день суета. То Парфёныч забежит, то ребятишки, Илья со Стёпкой. Узнали, что у Кира Сергеича книжка вышла. Все подарочные экземпляры он раздал, а им почитать прямо кровь из носа нужно. Алёнка им свою книгу не дала, прибежали к деду.

– Только верните, ребята, дорога она мне.

– Конечно, дед Антон. Через неделю вернём.

– Илья, как мама-то? Скоро тебе сестренку родит?

– Братика, дед Антон. Вы чего каркаете-то?

– И то верно.

В дверь снова постучали. Открывать побежал Терри, ноги без гипса хотелось опробовать, видимо.

– Здравствуйте, вы к кому?

– Здравствуйте. Я Синицын Лев Семёнович, мне бы к Антону Николаевичу.

– Проходите, папа на кухне.

Папа, значит. Валерьянки бы сейчас или корвалолу. Виданное ли дело, первый раз его Терёшка отцом назвал. Да и как назвал? Не задумался ни на секунду. Пока дед Антон, потирая грудь, считал удары сердца, Синицын уже зашёл в кухню.

– Здравствуйте, Антон Николаевич.

– И тебе не хворать, Лёва. Чаю будешь?

– Нет, я на минуточку. Был у вас в доме, решил зайти. Вдруг вы переживаете, как там строительство завода. С этим делом всё хорошо, завод будут строить в северной части города. Сегодня подписали, наконец, все бумаги.

– Нисколько в тебе не сомневался, Лёва.

– А я вот, сомневался, знаете ли. Но всё получилось.

– Спасибо, Лев Семёныч. – Дед Антон пожал руку Синицыну. – Забегай, если что.

– Забегу.

Вечером мальчишки развернули в зале стол-книжку: маленькая кухня не помещала семью и всех гостей. Надя, по случаю праздника, накрыла стол цветной скатертью, достала тарелки из серванта. Уж сколько ей говорил дед Антон, бери и пользуй, нет, берегла. А тут вот они: яркие, красивые.

– Хватит уже беречь. Сейчас живём, – улыбнулась она.

Помимо их семьи были Нина с сестрой Тамарой, Парфёныч и Кир Сергеевич с Алёнкой. Хотя чего уж, это теперь тоже была их семья. Рано или поздно, Терри с Ниной станут жить вместе, переедут в Терёшкину квартиру. Наливая водки себе и Киру с Парфёнычем, дед Антон думал о многом. Жили в этом доме Лёшка, Оля и Стёпа Захаров. Дружили, мечтали, росли — и нет их, разлетелись птички. У каждого своя жизнь. На их место пришли другие ребята: Стёпка, Илья, Антошка и другие маленькие обитатели дома на Вишнёвой. Спустя лет семь – дожить бы – поколение снова сменится. По двору будет бегать младшая сестрёнка Ильи, сынок Юльки, дочка Толяна и Танечки. Может, позже у Маринки с Юрием и у Терри с Ниной тоже кто родится. Старики умрут, и он тоже. Пожили, хватит, нужно молодым дорогу давать. Пусть живут, радуются. Красят заборы, поливают клумбы, гоняют с груш и яблонь ребятишек.

У Терёшки будет всё хорошо, это он точно знал. В последнее время образ приютских тёток померк, на их место пришли новые события. По совету Нины, парень стал ходить к психологу. К другому специалисту он, может, не пошёл бы, но с Агатой они рядом сидели на свадьбе Танечки и Толяна, успели подружиться, и Терри ей доверился. С каждым днём близкие чувствовали перемены: смотрит смелее, смеётся громче. Может, папа и мама, прозвучавшие сегодня, тоже заслуги Агаты? Вот и сейчас, сидит и спорит с Лёшкой:

– Да нет же, Леша, я думаю, Атлантида была. Может, иначе называлась, но точно существовала.

– А где доказательства, Терех? Ты ещё скажи, что инопланетяне построили пирамиды.

– Кто знает. Где доказательство, что это не они?

Очередной день рождения отметил дед Антон. Будет ли еще, он не знал, потому глядя на близких, решил радоваться не каждому году, а каждому дню. Например, этому. Все любимые люди здесь, за одним столом. Живы, здоровы, смеются. Чего ещё надо?

Он собрал со стола пустые тарелки и понёс в кухню, пусть Надя отдохнёт. Помыл, составил в шкаф и долго гладил спящего на подоконнике кота. Ветер бросал в стекло ледяную крошку, фонари освещали Вишнёвую улицу, заметенную снегом. Как там богу-то говорят? Дед Антон молитв не знал, поэтому тихо бормотал в пустоту:

– Спасибо тебе за всё. За Лёшу, что помирились, за сына Терёшу, что подарил мне на старости лет. За Надю, что жива и здорова и за внучка, каждый день радует. Нечего больше мне просить, только бы жизни еще пару лет, счастью порадоваться.

– Папа, ты чего? – Терри зашёл в темноту кухни с новой порцией тарелок.

– Ничего, сынок. Всё в порядке.

– Ты что, плакал? Что-то болит?

Голос у парня был встревоженным. Он сгрузил тарелки в раковину и осторожно подошёл.

– Нет, просто на улицу смотрю. Не хочешь со мной?

Лёшку дед Антон никогда не обнимал — к чему эти телячьи нежности, мужчина ведь растёт. Теперь же, глядя, как грустно смотрит на него Терешка, обнял и прижал к груди его светлую макушку. Парень обнял его в ответ, коротко вздохнув, и они долго стояли, всматриваясь в темноту и глядя, как кот Хельсинг осторожно ступает по свежему снегу.