«ДОМ НА ПОРУБЕЖЬЕ»

Глава 1. Новогодняя суета.

Их дом стоял на Порубежье — тонкой границе между миром людей и миром магии. Рождественские каникулы в Академии начались с первого пушистого снега, упавшего на магические гербы над воротами. Для Харуно и Юкино это означало возвращение домой, в их небольшой городок «Серебряная Просека».

Путь лежал через лес, что и был той самой живой границей. Брат с сестрой, укутанные в тёплые куртки и вязаные шарфы, шли по заснеженной тропе. Харуно лепил снежок, но, не успев бросить, получил себе за шиворот целую лавину — Юкино силой мысли стряхнула снег с еловой ветви над ним. Он фыркнул, отряхиваясь, а в ответ её шарф внезапно развязался и замотал ей лицо. Так, дурачась, они и дошли до опушки, где их уже ждали.

Лесной дух, Хранитель этих мест, возник из тени старой сосны, словно вырос из морозного воздуха. Его фигура, сплетённая из корней, мха и солнечных бликов, казалась частью пейзажа.

— Домой возвращаетесь? — медленно и ласково произнёс он.

Харуно тут же остановился, сделав едва заметный, но уважительный кивок. Юкино замерла рядом, притихнув.

— Здравствуй, Хранитель. Да, каникулы начались. Возвращаемся. — голос Харуно звучал тише и серьёзнее, чем минуту назад.

— Мы ещё к тебе заглянем за ёлкой! — добавил он уже чуть веселее, но всё так же почтительно.

Хранитель медленно качнулся, будто от лёгкого ветра, что и было его одобрением. Он не ответил словами, но в воздухе повисло чувство радушия и разрешения. Они двинулись дальше, и лишь пройдя с десяток шагов, снова позволили себе улыбнуться и толкнуть друг друга плечом.

Прямо на краю леса, там, где чаша деревьев отступала, давая место людям, стоял их дом. Двухэтажный, из побелевших от времени досок, с маленькой лужайкой, покосившимся заборчиком и кустами, укрытыми снежными шапками. Дверь отворилась с тихим, знакомым скрипом.

Внутри пахло пылью, холодным деревом и покоем. Небольшая прихожая вела прямо в гостиную. Слева, боком к двери, стоял диван цвета зимнего неба — не яркий, а приглушённо-голубой, уютно просевший посередине. Перед ним, в каменном портале, молчал камин. Напротив, у стены с окнами в сад, располагалась кухонная зона со стареньким, но крепким столом на шесть человек. Справа, в углу, ждала своего часа пустота — идеальное место для ёлки. Слева от камина стену занимали до потолка забитые книгами шкафы, а над столом висела люстра-канделябр, в рожках которой до сих пор торчали огарки прошлогодних свечей.

Харуно тяжело вздохнул, сбрасывая рюкзак.

— Ну что ж, первым делом — уборка.

Юкино что-то недовольно промычала, но, повесив куртки на дубовые крючки у двери, принялась за дело.

Так начиналось их маленькое, бытовое волшебство. Пипидастры — мохнатые шарики— высыпали из корзинки и бросились ловить пыльные зайчики под диваном. Ковры сами собой сложились уголок к уголку и поплыли через дверь на задний двор, где принялись энергительно хлопать себя о специальную перекладину, выпуская облака серебряной пыли. Тряпки для пола, намоченные в тазу, заскользили по половицам, оставляя за собой влажные полосы чистоты.

Пока Юкино, стоя посреди комнаты с чуть сдвинутыми бровями, дирижировала этим хаосом, Харуно поднялся на чердак, в свою комнату, и вернулся, неся картонную коробку.

— Смотри, что я нашёл! — Он воткнул вилку в розетку, и гирлянда в его руках ожила, замигав тёплыми жёлтыми, зелёными и красными огоньками.

Юкино замерла. Отложив в сторону мысленное управление летающей тряпкой, она подошла ближе и протянула руку, осторожно касаясь лампочек. Свет отразился в её широких глазах, и в уголках губ дрогнул едва уловимый лучик улыбки.

Спустя несколько часов, когда пыль улеглась и в камине наконец затрещали настоящие, пахнущие смолой дрова, Харуно принялся за чай. Он достал заветную жестяную банку, и вскоре дом наполнился терпким, ягодным духом смородинового листа с мёдом. Юкино, ведомая запахом, как самый чуткий зверёк, пришла и села за стол, положив подбородок на сложенные руки, в немом, полном ожидания взгляде.

После чаепития, согретые и довольные, они направились в лавку тётушки Мако.

Её лавка «У тёти Мако» всегда пахла яблоками, корицей и сдобной корочкой. На полках громоздились горы овощей и фруктов, а сзади, на особой полке, стояли баночки с мёдом «Сонные поля» и вареньем «Из ягод полуденного солнца».

Харуно выбирал чернику для пирога, перебирая тёмно-синие ягоды. Юкино в это время с гипнотическим вниманием наблюдала, как мандарин по её воле катится по прилавку, ловко огибая грушу.

Харуно поймал на лету несчастный цитрус, едва не свалившийся на пол.

— Юкино, не балуйся, — добро сказал он, кладя мандарин в сетку. — Мандаринки тоже возьмём.

Тётя Мако, женщина с добрыми морщинками у глаз и седыми прядями в каштановых волосах, улыбнулась, принимая монеты.

— Уже украсили ёлку? — спросила она, незаметно поправляя грушу. — Где в этот раз родители?

Харуно, привычно отрабатывая легенду, пожал плечами:

— Мама с отцом опять в командировке. Надолго. В этом году Рождество будем встречать порознь.

Не мог же он сказать, что их «родители» — это деканы факультетов, оставшиеся в Академии. Один из заветов магического мира — хранить его тайну.

«Такие славные ребята...» — прочёл Харуно в её мыслях, и это заставило его улыбнуться ещё теплее.

— Ну что ж, — кивнула она, заворачивая им в бумагу ещё пару имбирных пряников «со скидкой». — Не скучайте в одиночестве. Заглядывайте на Сочельник. Испеку пирог с золотистыми яблоками — тот, что с цедрой апельсина и щепоткой волшебства. Для своих, — с любовью добавила она.

— Обязательно зайдём, — пообещал он, махнув ей на прощание.

Оставив продукты дома, они снова вышли.

— Ну что, а теперь — за ёлкой, — сказал Харуно, бережно взяв ещё тёплый яблочный пирог.

Опушка Поясного Леса встретила их бриллиантовой, звенящей тишиной. Снег хрустел под ногами, и каждый выдох превращался в маленькое облачко.

«Зачем пирог в лесу?» — прочёл Харуно в мыслях сестры.

Он неловко засмеялся.

— Это для Хранителя. Если мы без спроса срубим ёлку, то навлечём на себя неприятности. Иголки в тапочках, или, как в том году, - он побледнел, - у меня вечно терялись носки. Целый год, представляешь?

Они нашли старое поваленное дерево, поросшее мхом, — естественный алтарь. Харуно поставил на него пирог. Пар поднимался от него струйкой, смешиваясь с морозным дыханием леса. И тогда из тени ствола вновь возник Хранитель. Он склонился над пирогом, и тот будто растаял в воздухе, оставив лишь сладкое послевкусие на языке.

— Можно? — спросил Харуно.

— Ладно, — прозвучало в голове у обоих, голосом шороха иголок. — Берите. Но она сама вас выберет.

И правда — Юкино огляделась, и её взгляд притянул мягкий, изумрудный отсвет от одной из молодых ёлочек. Она молча указала на неё.

«Эту».

Харуно кивнул.

Взгляд Юкино стал острым, сфокусированным. Земля вокруг корней выбранной ёлки зашевелилась, снег аккуратно отодвинулся будто невидимыми руками. Корни, обёрнутые комом старой земли и мха, мягко высвободились. Ёлочка, окружённая сиянием её силы, плавно приплыла к ним и легла на протянутые Харуно руки, почти невесомая.

— Спасибо, — сказал Харуно вслух, кланяясь духу леса.

Когда они установили ёлку в углу гостиной, та наполнилась свежим, смолистым запахом хвои. Харуно развёл в камине огонь — щепотка магической искры с его пальцев, и поленья охотно вспыхнули.

Юкино, словно очарованная, принялась развешивать шары, которые брат достал из кладовки. Сначала руками, а потом — лениво щёлкая пальцами. Игрушки, подчиняясь её телекинезу, плавно всплывали из коробки и устраивались на ветках, будто сами находили своё место. Синий шар с серебряными блёстками особенно привлёк её внимание. Она заставила его кружиться вокруг макушки, как спутник.

— Юкино, не увлекайся, — предупредил Харуно, нанизывая мишуру. — Помнишь, что было в общежитии с люстрой?

Она проигнорировала. Шар танцевал всё быстрее, мишура, подхваченная вихрем, начала обвиваться вокруг её запястий. Через мгновение Юкино, похожая на зазевавшуюся кошку, запуталась в блестящих нитках. Она дёрнулась, пытаясь освободиться, пошатнулась… и с глухим бумом грохнулась на ковёр, потянув за собой верёвку с гирляндой. Ёлка с грустным шорохом иголок наклонилась, замерла на секунду и рухнула рядом, рассыпав вокруг себя сокровища.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием огня. Харуно смотрел на это мирное новогоднее бедствие. Юкино, всё ещё в оковах мишуры, уставилась на него широко раскрытыми глазами, полными немого «я-ничего-не-делала».

И Харуно не выдержал. Он рассмеялся. Тихим, грудным смехом, который редко себе позволял. Звук был настолько искренним и тёплым, что Юкино, сражённая им, тоже выдавила из себя смущённый фырк.

— Ладно, — сказал он, отдышавшись. — Командная работа. Я — ёлку, ты — шары. Без пилотирования.

Восстановление заняло полчаса, но пахло теперь в комнате ещё лучше: свежей хвоей, воском от зажжённой свечи «Хвойный лес», ванилью и конечно мандаринами. Харуно, пока Юкино водружала на макушку звезду, поставил в духовку пирог. Он даже подсадил её к верхним веткам, и она, осторожно цепляясь за ствол, закрепила украшение. Когда звезда встала на место, она обернулась к нему, и на её обычно невозмутимом лице расцвела чистая, беззвучная радость. Глаза сияли, как те самые игрушки.

А готовка с Юкино была отдельным видом магического искусства. Пока Харуно углубился в изучение рецепта

«Щепотка соли… что, совсем щепотка?»

Он на автомате использовал свой едва освоенный телекинетический фокус. Деревянная ложка в миске с тестом медленно, ритмично начала вращаться сама собой.

— Главное — не отвлекаться, — бормотал он себе под нос.

Отвлёкся он, конечно, на книгу. А когда через пару минут оторвался от строк, увидел две вещи. Первое: ложка, лишённая контроля, бессмысленно болталась в воздухе. Второе, куда более тревожное: тарелка с отборной черникой, приготовленной для украшения, была пуста.

Он поднял взгляд. Юкино сидела на подоконнике, притворяясь, что рассматривает снег. Щёки её были пухлыми, как у бурундука. Над её губой красовалась одна-единственная синяя ягода, парящая в воздухе и медленно описывающая круги, прежде чем исчезнуть у неё во рту. Хоп-хоп. Хрум.

— Юкино! — воскликнул Харуно, но в его голосе было больше поражения, чем гнева. — Это… это что за дела? Наглая телекинетическая кража!

Она обернулась, и в её золотистых глазах вспыхнул тот самый озорной, диковатый огонёк. Ягода в воздухе дёрнулась и полетела прямо к нему. Он инстинктивно открыл рот от удивления — и она приземлилась ему на язык, холодная и сладкая.

Наступила пауза. Харуно, переживший мысленный шум тысяч людей, был сражён тихим преступлением одной девушки. Он выдавил:

— Мой пирог остался без начинки. Война объявлена. - Пригразил он поварёшкой.

Вечер они закончили, сидя под мягким светом гирлянд, уже не украшая, а тренируясь. Их мирное соперничество нарушил деревянный стук в окно, выходящее на сторону леса. Харуно откинул штору и увидел, как на метле, заснеженной и потрёпанной, сидела Сая — их староста, невероятно общительная и немного хаотичная. Её метла «Вихрь» нервно подрагивала в воздухе.

Харуно открыл окно, и в комнату вместе с клубом морозного воздуха и запахом морозной рябины и звёздной пыли влетела девушка в зелёном плаще поверх школьной мантии.

— Приветствую обитателей самой уютной берлоги в Просеке! — провозгласила она, спрыгивая на ковёр. — Вижу, начали без меня! А я привезла гостинцы от ваших родителей.

Из сумки она вытащила: Официальный свёрток с зачётками и «рекомендательным списком магической литературы для самостоятельного изучения». Увидев это Харуно тяжело вздохнул. Мешочек с «сияющими шишками» — волшебными украшениями, которые светились мягким светом. И, как бы невзначай, коробку потрясающе красивых имбирных пряников в виде звёзд и лис.

Юкино, увидев пряники, молниеносно забрала коробку. Сая усмехнулась:

— Знаю, что ты их обожаешь. А ещё… — она снисходительно осмотрела их ёлку, — вижу, экономите на логистике. В следующий раз заказывайте «Воздушную распродажу ёлок» у моей семьи. Доставка в течение часа, бесплатное украшение снежинками по пути!

— Будем знать, — ответил Харуно. — Останешься на чай?

— Нет, мне ещё половину облететь надо. А они, как знаешь, по разным городам раскиданы. Так что увидимся после каникул в Академии! — И с этими словами она ловко выскользнула в окно, вскочила на метлу и растворилась в снежной мгле.

Окно закрылось. Снова остались только они, треск огня, свет гирлянд и сладкий, пряничный дух в воздухе. Харуно взглянул на сестру, доедавшую лису с сахарной глазурью.

— Чай?

"Чай" — мысленно кивнула Юкино, и в её ответе прозвучало беззвучное, но ясное согласие.

После чаепития они принялись за мандарины, купленные у тёти Мако. Харуно просто очистил свой. Юкино же устроила целое представление. Положив оранжевый шарик на стол, она сосредоточилась. Кожура аккуратно надорвалась у черенка, а затем, будто невидимыми пальцами, стала разматываться одной непрерывной, идеально ровной спиралью, паря в воздухе. Пахло теперь не просто мандаринами, а праздником — сладкой, солнечной цитрусовой свежестью, которая смешалась с запахом дров и смородинового чая, создавая неповторимый аромат дома и ожидания чуда. Саму очищенную дольку она потом так же ловко отправила прямиком в рот удивлённому, но довольному брату.

Прожевав, - да, что у тебя за привычка всё в рот мне пихать?!

Юкино в недоумении наклонила голову.

— Ладно, вернёмся к тренировки.

Между ними на ковре лежали три еловые шишки. Задача была проста: перетянуть все на свою сторону, используя только силу мысли.

— Без жульничества, — строго сказал Харуно. — Чистая ментальная проекция. Представь, что твоя воля — это рука.

Для него это был труд— выстроить невидимый луч внимания. Для Юкино, чей телекинез был инстинктом, это было как дышать. Но она играла по его правилам, пробуя управлять не предметом, а самой силой.

Шишки дёргались, ползли, замирали. Харуно морщил лоб от усилия, Юкино слегка щурилась. В воздухе витал смешанный аромат хвои, ванили и тёплого воска, а в камине тихо потрескивал уютный огонь.

Гостиная была маленькой. За её стенами лежал огромный, сложный мир, полный магии и вопросов. Но здесь, сейчас, всего было в достатке: тепло, тишина друг друга, вкус украденной ягоды на языке и мирное соперничество под взглядом немой, нарядной ёлки. Это и было самое настоящее волшебство — не из учебников Академии, а то, что они создали сами.

Глава 2. Сочельник: Полароидное чудо

Шестое января выдалось морозным и звонким. С самого утра небо над «Серебряной Просекой» налилось густой синевой, а воздух стал таким прозрачным и колючим, что, казалось, звенел от каждого выдоха.

Харуно проснулся первым — привычка, выработанная за год заботы о сестре. В доме было тихо, только потрескивали остывающие угли в камине да за окном пересвистывались синицы. Он взглянул на ёлку: игрушки мирно дремали на ветках, а звезда на макушке чуть заметно мерцала в утренних сумерках. Хороший знак.

Он уже разводил огонь, когда на лестнице послышались лёгкие шаги. Юкино спустилась, кутаясь в большой пушистый плед, и молча устроилась на диване, наблюдая за его возней с поленьями. В её золотистых глазах читалось сонное, но настойчивое ожидание.

— Знаю, — улыбнулся он, не оборачиваясь. — Тётя Мако звала сегодня в гости. Помнишь?

Юкино моргнула — это означало «да».

День потёк медленно и уютно. Харуно перебирал крупу для кутьи — традиционного сочельнического блюда, — а Юкино, устроившись на подоконнике, зачарованно следила за снегопадом. Иногда она лениво щёлкала пальцами, и снежинки за стеклом на мгновение замирали, выстраиваясь в причудливые узоры, прежде чем продолжить свой полёт.

— Сейчас нужно будет сделать обряд, — негромко сказал Харуно. — Запечатать тропу от старого кладбища.

Юкино вопросительно склонила голову.

— В Сочельник тени особенно активны. Наш дом — самый близкий к тропе. Если мы не поставим барьер, они пойдут в городок.

Она поняла. Легко кивнула и снова уставилась в окно, но в её глазах мелькнула тень тревоги. Она не боялась теней — с ними можно было справиться магией. Она боялась людей. Их громких голосов, неожиданных вопросов, пристальных взглядов. И Харуно это знал.

— Я схожу к тёте Мако, — вдруг сказала Юкино.

Её голос прозвучал неожиданно твёрдо. Харуно замер, уставившись на неё.

— Ты? Одна? — Он не хотел, чтобы это прозвучало сомнением, но получилось именно так.

Юкино упрямо сжала губы. Ей надоело, что брат всё делает за них двоих. Надоело прятаться. Сегодня был Сочельник — день тихого, домашнего чуда. Может, она сможет выдержать пять минут в лавке?

— Ладно, — медленно произнёс Харуно, вглядываясь в её лицо. — Сходи. Но если что — сразу возвращайся. И не разговаривай ни с кем, если не хочешь. Только не забывай, что они не умеют читать мысли, как я. Говори вслух.

Юкино кивнула и через полчаса, укутанная в тёплую куртку и пушистый шарф, уже шагала по центральной улице городка. Снег хрустел под ногами, из труб вился дымок, и воздух пах рождественской выпечкой и хвоей. Она старалась не поднимать глаз, чтобы не встречаться взглядами с прохожими.

Дверь лавки «У тёти Мако» привычно звякнула колокольчиком.

Внутри было жарко натоплено, пахло корицей, яблоками и ещё чем-то свежим, чуть терпким. Юкино сделала шаг внутрь и замерла.

За прилавком, где обычно восседала тётя Мако, стоял парень. Русые, чуть взлохмаченные волосы, светлые глаза. На нём была только футболка и поверх неё фартук, испачканный мукой — видимо, помогал с выпечкой и не успел одеться. В руках он держал странный предмет — чёрный, прямоугольный, с блестящим стеклом.

Нацуки поднял глаза от незнакомой штуки и замер.

В проёме двери, в облаке морозного пара, стояла она.

Белые волосы, рассыпанные по плечам, глаза, в которых отразилось солнце, пробившееся сквозь заиндевевшее стекло. Её глаза вспыхнули золотом. Настоящие, живые, тёплые золотые искры зажглись в глубине зрачков.

Нацуки перестал дышать.

Рука сработала сама.

Щёлк!

Вспышка полыхнула, осветив каждый уголок маленькой лавки. Белая молния резанула по глазам. Жужжание проявителя. Белый квадрат бумаги выскользнул из аппарата.

Юкино дёрнулась так, будто в неё выстрелили.

Сердце рухнуло в пятки, потом подпрыгнуло к горлу и забилось где-то в висках бешеным пульсом. Неизвестное оружие? Вспышка? Что это было?

Она не стала разбираться.

Развернулась — и вылетела из лавки быстрее ветра. Только снег взвихрился на пороге, только дверь жалобно звякнула.

Нацуки остался стоять с фотографией в руке.

— Эй! — крикнул он вдогонку, но было поздно.

Пирог так и остался лежать на прилавке, забытый, рядом с коробкой мандаринов.

Парень растерянно посмотрел на дверь, потом на фото в руке. Через минуту на матовой бумаге проступило изображение: испуганная девочка с волосами цвета первого снега, распахнутые в ужасе глаза, в которых, даже на снимке, горело золото.

— Ничего себе, — выдохнул он.

Юкино влетела в дом, как снежный вихрь. Дверь хлопнула так, что с ёлки осыпалось несколько иголок. Она прислонилась спиной к косяку, тяжело дыша, глаза бегали, руки тряслись.

Харуно выскочил из кухни с поварёшкой в руке.

— Юкино? Что с тобой? Что случилось?

Она не могла говорить. Только смотрела на него огромными глазами и часто-часто моргала. Её мысли беспорядочно метались в голове, Харуно мог выловить только отдельные слова:

«Там… вспышка… оружие… он… щёлкнул… и свет…»

Харуно нахмурился, голова разболелась. Он тряхнул головой:

— Тише. Всё хорошо. Расскажи по порядку.

Юкино судорожно вздохнула:

«Магазин… там парень… не тётя Мако… у него в руках чёрное… он направил на меня… вспышка… щелчок… я испугалась… убежала…»

Харуно слушал и постепенно до него доходило. Чёрное, вспышка, щелчок… Это же просто фотоаппарат.

— Юкино, — мягко сказал он. — Это не оружие. Скорее всего, это фотоаппарат. Люди делают снимки.

Она уставилась на него с недоверием.

«Зачем?»

— Чтобы запомнить красивые моменты.

Харуно вздохнул.

— Ладно. Пойдём. Разберёмся.

«Куда?» — Юкино вцепилась в плед.

— В магазин. За пирогом. И за ответами. Если он тебя напугал, пусть объяснит. Я с тобой.

Она не хотела. Но пирог… тётя Мако… и Харуно рядом.

— Ладно, — выдохнула она.

В лавке всё было по-прежнему: пахло корицей и яблоками, горел тёплый свет. Только за прилавком теперь стояли двое: тётя Мако и тот самый парень. Он крутил в руках белую квадратную фотографию.

Когда дверь звякнула, он поднял голову — и снова замер.

Она вернулась. Та самая девочка. Только сейчас она пряталась за спиной парня, очень похожего на неё.

Юкино вцепилась в рукав Харуно и выглядывала из-за его плеча.

Харуно шагнул вперёд, закрывая сестру собой, но без агрессии.

— Здравствуйте, — сказал он спокойно. — И чем ты напугал мою сестру?

Сначала парень растерянно моргнул, а потом обрывочно затараторил:

— Ой, извините, — он сложил ладони у лба и немного поклонился. — Я это сделал не специально. Просто солнце так падало, рука сама нажала. Я просто фотограф, не могу пройти мимо чего-то красивого. Это уже привычка, — пожал он плечами, разводя руки в стороны.

Тётя Мако выглянула из-за угла кухни, желая узнать, что происходит.

— Нацуки, я же тебя просила не пугать посетителей! — Она всплеснула руками.

Нацуки растерянно моргнул:

— Я не хотел. Просто свет так упал… солнце попало ей в глаза, и они стали золотыми.

Он протянул полароид. На снимке проявилась Юкино: испуганная, с распахнутыми глазами, в которых горело золото. Нацуки протянул фото Юкино. Она спряталась за спиной брата. Парень удивился такому поведению.

«Неужели я так сильно её напугал? Но это же просто вспышка…»

Харуно взял фото, показал сестре:

— Видишь? Просто снимок.

Юкино покосилась на фотографию. В её глазах мелькнуло удивление.

— Извини, — коротко сказал Нацуки, глядя на неё. — Я не хотел тебя пугать.

Юкино молчала. Харуно ответил за неё:

— Ладно. Всё хорошо. Раз мы во всём разобрались, можно нам один пирог?

Тётя Мако засуетилась, заворачивая их любимый с золотистыми яблоками.

— Вы придёте сегодня на Сочельник?

— Конечно, — улыбнулся Харуно.

Женщина протянула ему упакованный пирог:

— Вы не серчайте на моего племянника. Он просто из города, они там… немного другие. Так ещё и помешанный на своих фотографиях.

— Да ничего. Это же здорово, когда кто-то чем-то восхищается, — Харуно заплатил, и они ушли.

Нацуки смотрел им вслед через запотевшее стекло.

— Тётя Мако, кто они?

— Местные. Харуно и Юкино. Странные, но хорошие. Держатся вдвоём. Не обижай их.

Нацуки кивнул.

Вернувшись домой Харуно поставил пирог на стол, но отдыхать было рано.

— Пора, — сказал он.

Юкино кивнула. Они оделись теплее, Харуно взял небольшой мешок, и они вышли.

Тропа к старому кладбищу начиналась сразу за их домом — узкая, заснеженная, уходящая в темноту между голыми деревьями. В праздники здесь всегда чувствовалось напряжение. Воздух дрожал, хотя ветра не было.

Они дошли до развилки, где стоял старый замшелый пень. Дальше начиналась запретная зона.

Харуно достал из мешка кирпичную крошку, смешанную с четверговой солью. Аккуратно, тонкой линией рассыпал поперёк тропы — от одного сугроба до другого.

— Давай, — тихо сказал он.

Юкино сосредоточилась. Её глаза чуть сузились, и линия крошки дрогнула, вдавливаясь в снег, вмёрзнув в землю, чтобы не смыло и не замело.

Харуно поставил в центр линии маленькую жестяную банку с горящей свечой. Свет задрожал. Рядом положил рябиновую гроздь и полотняный мешочек с полынью.

— Границу ставлю, — сказал он тихо, — никого не пускаю.

Юкино выдохнула, и линия крошки слабо засветилась красным — она «заперла» её силой мысли.

Они постояли минуту, глядя, как свет свечи отбрасывает длинные тени обратно, в сторону кладбища. Потом развернулись и пошли к дому.

Дома Харуно зажёг все свечи, какие нашёл. Расставил их на подоконниках, выходящих к тропе. Юкино прошлась по комнатам, и огонь в каждой свече стал ярче, сильнее, будто маленькие прожекторы.

На чердаке, в комнате Харуно, они зажгли большую красную свечу и поставили на подоконник прошлогоднюю куклу-Берегиню — лицом к кладбищу.

— Пусть смотрит, — сказал Харуно. — И не пускает.

Юкино кивнула. Она чувствовала холод где-то на границе сознания — тени шевелились там, в темноте, натыкались на линию света и отступали.

Вечер опустился на «Серебряную Просеку» синими сумерками. Харуно зажёг свечи в канделябре и поставил кутью в центр стола. Юкино сидела на диване и рассматривала полароид. Водила пальцем по своему изображению, по своим глазам.

— Нравится? — спросил Харуно.

Она пожала плечами, но снимок спрятала в карман.

— Ну что, пойдём к тёте Мако? Она звала на Сочельник.

Юкино замялась. Там будет он. Этот… Нацуки. С его странной коробкой, которая ловит свет.

— Пойдём, — сказала она вдруг. — Но если он будет щёлкать… я уйду.

— Договорились.

К тёте Мако пошли после обеда. Солнце стояло ещё высоко, снег искрился так, что глаза резало. Юкино натянула капюшон поглубже, но всё равно щурилась — слишком ярко.

В доме тёти Мако пахло так, что у порога можно было захмелеть: яблоки, корица, имбирь, жареное мясо и хвоя. Сама хозяйка суетилась у печи, а Нацуки накрывал на стол — в футболке и фартуке, только теперь сверху накинул тёплую рубашку в бежево-коричневую клетку.

Увидев вошедших, он заметно оживился, но с места не вскочил — только улыбнулся и кивнул:

— Вечер добрый. То есть день. Заходите.

— Проходите, проходите! — тётя Мако обняла Юкино (та чуть напряглась, но стерпела). — Садитесь за стол, всё готово.

На столе дымилась картошка с мясом, соленья, пироги и кутья. Нацуки сидел напротив Юкино, Харуно — как всегда, рядом с сестрой, а тётя Мако — во главе стола.

Юкино молча ела, глядя в тарелку. Нацуки несколько раз ловил себя на том, что смотрит на неё. Белые волосы, опущенные ресницы, тонкие пальцы, которые держат вилку. Она не поднимала глаз. Он не выдержал:

— А… глаза правда золотые? Я на снимке посмотрел — думал, показалось. Или это линзы такие?

Харуно усмехнулся:

— Нет. Просто очень светлые карие. На свету так переливаются.

— Ничего себе «просто», — тихо сказал Нацуки. — Я таких никогда не видел.

Юкино смотрела в чай и делала вид, что разговор не про неё. Но внутри что-то шевельнулось. Он не лез, не пугал, просто… заметил.

— А вы вообще откуда? — спросил он у Харуно. — Я всех в округе примерно знаю, а вас ни разу не видел.

— Местные, — спокойно ответил Харуно. — Просто учимся далеко. В академии.

— В какой?

— Закрытое заведение. Специализированное.

Нацуки хмыкнул, но допытываться не стал.

— А ты? Мы тебя тоже раньше не видели.

— Это сын моей родной сестры. В детстве мы росли здесь, а когда она замуж вышла, уехала в город побольше. Вот племянник и приезжает иногда.

— Да. Красиво у вас тут. Как в сказке. Ещё и зима в этом году самая снежная за последние десятилетия. А я на фотографа поступил. Приехал снимать «лица зимы», мой проект. О, если хотите, могу показать.

— Да, давай, — почти заинтересованно ответил Харуно.

Парень побежал на второй этаж и быстро вернулся.

— Я много где был, — он протянул стопку снимков Харуно.

Тот взял, начал перебирать. Юкино покосилась краем глаза.

Там были закаты и рассветы, лес в инее, река подо льдом, улыбающиеся люди на ярмарке, старушки на лавочках, дети с петардами, соборы в снегу, старые деревянные дома.

— Красиво, — искренне сказал Харуно. — Ты хорошо снимаешь.

— Стараюсь, — улыбнулся Нацуки. — Люблю ловить моменты. Чтоб потом смотреть и вспоминать: «О, а ведь было же классно».

Юкино слушала краем уха, но вдруг Нацуки протянул руку и перевернул несколько снимков. Мелькнул кадр — далёкое кладбище на холме, старые кресты на фоне заката.

Харуно замер. Юкино подняла глаза.

— А это где? — спросил Харуно как можно небрежнее.

— Да тут недалеко, — махнул рукой Нацуки. — Холм за лесом. Красивый вид, думал, может, церковь там старая или что-то такое. Но что-то жутковатое место. Я не пошёл туда, издалека щёлкнул. А что?

— Ничего, — Харуно вернул снимки. — Просто не ходи туда. Место нехорошее.

Нацуки удивлённо поднял брови:

— Почему?

— Местные говорят, там нечисть ходит, — усмехнулся Харуно, но в голосе не было веселья. — В Сочельник особенно.

Нацуки посмотрел на него внимательно, потом на Юкино. Она снова смотрела в тарелку, но пальцы чуть сжали вилку.

— Да, — согласилась тётя Мако. — Место и правда нехорошее, гиблое. Всеми забытое.

— Ладно, — легко согласился он. — Мне и здесь есть что снимать.

Вечер прошёл удивительно тепло. Тётя Мако рассказывала городские новости, Харуно поддерживал беседу, а Юкино… Юкино ела пирог и украдкой наблюдала за Нацуки. Он оказался не таким уж страшным.

Тётя Мако засобиралась мыть посуду, Харуно вызвался помочь. На кухне зашумела вода, зазвенели тарелки.

В комнате остались только Юкино и Нацуки.

Тишина.

Она смотрела в окно на падающий снег. А он смотрел на неё.

Солнце уже ушло из окна, свет стал ровным, сероватым. Но её глаза всё равно были золотыми. Не ярко, не вспышкой — спокойное, глубокое золото, как старый мёд в банке.

Нацуки задумался. Он хотел спросить, почему она молчит, почему не смотрит на него, почему такая… закрытая.

Но не спросил.

Вместо этого он тихо вышел на кухню, к тёте Мако, делая вид, что хочет помочь. Наклонился к ней и шепнул:

— Тёть Мако, она всегда такая молчаливая?

Тётя Мако глянула на него, вытирая руки о фартук:

— Да она всегда такая. Стеснительная очень. Ты не дави на неё, ладно? Она хорошая, просто другая.

Нацуки кивнул и вернулся в комнату. Сел на своё место, взял полароид, покрутил в руках. Юкино всё так же смотрела в окно.

Он не заговаривал. Просто сидел рядом и молчал.

И почему-то это молчание не было неловким.

— Я всё думал про твои глаза. Ты не против, если я тебя всё-таки пофотографирую? Только если сама захочешь. Можно завтра, или послезавтра, или когда угодно, пока я здесь.

— Может быть, — ответила она так тихо, что Нацуки пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. — Я подумаю.

Для неё это было «да». Для Нацуки — обещание чуда.

Юкино покосилась на него — русые взлохмаченные волосы, светлые глаза, спокойное лицо. Не страшный.

— А почему ты фотографируешь? — спросила она вдруг.

Голос прозвучал тихо, но в тишине комнаты — отчётливо.

Нацуки обернулся. В его глазах мелькнуло удивление — она заговорила первая.

— Ну… — он задумался, подбирая слова. — Чтобы запоминать. Красивые моменты они быстро уходят. А на снимке остаются. Можно потом пересматривать и вспоминать: «О, а ведь было же классно».

Юкино подумала о своей памяти. О том, что она ничего не помнит до встречи с Харуно. Тёмный лес, холод, страх — и потом вдруг брат, дом, тёплые руки, голос, который учил её говорить.

— Это хорошо, — сказала она тихо. — Запоминать.

Нацуки посмотрел на неё внимательно. Хотел что-то спросить, но сдержался. Просто кивнул.

В комнату вернулись Харуно с тётей Мако, и тишина снова наполнилась голосами.

А потом пришли колядующие.

Стук в дверь — громкий, весёлый, с топотом и смехом. Нацуки вскочил первый, распахнул дверь, и на его лице расцвела широкая радостная улыбка:

— О, ребята, вы уже начали! Я сейчас, только переоденусь!

На пороге стояла толпа ряженых: в вывернутых тулупах, с раскрашенными лицами, с бумажной звездой на палке. Они галдели, топали, звали с собой.

Нацуки уже рванул было в комнату за курткой, но на полпути остановился. Обернулся к Харуно и Юкино:

— А вы пойдёте с нами? Будет весело! Я вас наснимаю кучу красивых кадров, покажу вам настоящую коляду!

Харуно посмотрел на сестру.

Юкино сидела белая как снег. Вжалась в стул, пальцы вцепились в край стола, глаза расширились. Она смотрела на толпу в дверях, на шумных незнакомых людей, и в её золотых глазах плескался самый настоящий, животный страх.

Нацуки увидел это. Его улыбка сползла.

— Эй, ты чего? — спросил он тихо, подходя ближе.

Харуно встал между ними, мягко, но надёжно закрывая сестру:

— Мы не ходим. Юкино не очень любит шумные компании. И я, честно говоря, тоже. Иди, тебя ждут.

Нацуки замер. Перевёл взгляд с Харуно на Юкино, снова на Харуно. В его глазах читалось искреннее удивление: она реально испугалась? Просто толпы?

— Ладно, — сказал он медленно. — Я понял.

Тётя Мако вздохнула, покачала головой и пошла насыпать колядующим конфеты в мешок.

Он надел куртку, повесил полароид на шею. У двери обернулся, посмотрел на Юкино — та всё ещё сидела, вцепившись в стул.

— Я тебе потом покажу, — сказал он тихо, — как это может быть красиво.

И вышел.

Юкино выдохнула.

Домой вернулись, когда уже стемнело.

Харуно зажёг свечи на подоконниках, выходящих к тропе. Юкино прошлась по комнатам, и огонь в каждой свече стал ярче, сильнее — маленькие прожекторы в ночь.

На чердаке они зажгли большую красную свечу и поставили на подоконник куклу-Берегиню — лицом к кладбищу.

— На всякий случай.

Юкино кивнула. Она чувствовала холод где-то на границе сознания — тени шевелились там, в темноте, натыкались на линию света и отступали.

Через час раздался стук в дверь. Весёлый, громкий.

Юкино подскочила, сердце колотилось. Харуно взял её за руку.

— Юкино. Всё хорошо. Это просто коляда. Мы дадим им сладости и они уйдут.

Он обнял её и направился к двери. Она медленно засеменила за ним.

— Можно колядовать?

Харуно открыл. На пороге стояла толпа ряженых, а впереди — Нацуки с полароидом на шее.

— Коляда, коляда, отворяй ворота! — грянули они.

Когда колядки отгремели, он протянул корзину с пряниками. Ряженые загомонили, зашумели.

Из толпы высунулась голова Нацуки:

— Так вот где вы живёте. Я в этой стороне редко бываю. То-то, я вас никогда не видел.

Он шагнул вперёд, к Юкино.

Ёлка горела огнями — гирлянды мерцали тёплым светом, игрушки поблёскивали, звезда на макушке сияла. В камине потрескивал огонь. А в центре этой сказки стояла Юкино — белые волосы рассыпаны по плечам, золотые глаза отражают огоньки.

Лицо парня изменилось в восхищении, он едва смог закрыть рот.

Юкино смотрела на него настороженно, но уже не так испуганно.

Он медленно поднял фотоаппарат и тихо спросил:

— Можно я тебя сфотографирую? Без вспышки.

Юкино посмотрела на Харуно, что раздавал всем конфеты. Тот чуть заметно пожал плечами: «Решай сама».

Она перевела взгляд на Нацуки и тут её глаза расширились, она вскинула голову, глядя куда-то сквозь стену, в сторону тропы.

«Харуно, — выдохнула она мысленно. — Они близко. Слишком близко. Граница… может не удержать.»

Харуно мгновенно понял. Если тени прорвутся, они пойдут по дороге. А по дороге как раз идут колядующие — Нацуки и его друзья.

Он вручил первому попавшемуся вазу с конфетами и рванул на чердак, к свечам и дополнительным источникам света.

Юкино осталась одна с Нацуки.

Тот смотрел на неё растерянно:

— Ты чего? — он оглянулся, проследив за её взглядом, но там никого не было. Лишь ночь и тьма.

Юкино перевела на него взгляд. Страх в её глазах смешался с отчаянием. Ей нужно было задержать его здесь. Не дать уйти. Не дать позвать друзей и повести их по той дороге.

— Фотографируй, — сказала она вдруг.

Нацуки моргнул:

— Что?

— Фотографируй меня. Здесь. У ёлки. Ты же хотел.

Нацуки просиял — сдержанно, но глаза загорелись. Он поднял полароид, поймал в кадр её лицо в обрамлении белых волос, на фоне горящей ёлки и мерцающих гирлянд.

Щёлк.

Фотография выскользнула из аппарата. Он подождал минуту — и протянул ей ещё тёплый снимок, но она не взяла — смотрела на дверь, на окно, прислушивалась к тому, чего он не мог слышать.

— Ещё, — сказала она.

Щёлк. Щёлк.

— Покажи другие, — попросила она. — Которые обещал.

Нацуки растерянно полез в карман, достал стопку снимков. Протянул ей.

— Я сегодня коляду снимал, — сказал он тихо. — Ребят, звезду, дома, где открывали. Там шумно, конечно, но… смотри, какие кадры.

Юкино взяла фотографии, начала перебирать.

На снимках мелькали ряженые в тулупах, бумажная звезда на палке, заснеженные крыши, распахнутые двери, смеющиеся лица, чьи-то руки с конфетами, огоньки в окнах. Живые, тёплые, настоящие моменты.

— Видишь, — осторожно сказал Нацуки, — ничего страшного. Просто люди радуются. Иногда в шумных компаниях бывает весело. Но я понимаю, если тебе не нравится. Просто показать хотел, как иногда бывает прекрасен шум.

Юкино смотрела на фотографии. Люди улыбались, обнимались, махали в кадр. Никто не злился, не кричал, не пугал.

На чердаке вспыхнул яркий свет — Харуно зажёг всё, что мог.

Тени дошли до линии света — и отступили.

Харуно спустился, запыхавшийся, но довольный:

— Всё, залил светом. Вроде, держится.

Нацуки смотрел на них и не понимал, что происходит. Но спрашивать не стал.

А за окном, в морозной мгле, начиналось Рождество. А их дом стоял на границе — тёплый, светлый, надёжный. И где-то там, в ночи, парень по имени Нацуки нёс в сердце образ золотых глаз и надежду, что завтра он снова её увидит. Он не знал, что только что помог ей задержать тьму. Но чувствовал, что этот вечер — особенный.

Глава 3. Пятница, тринадцатое.

Всю неделю в Академии пахло полынью и зверобоем.

Коридоры гудели, как растревоженный улей. Старшекурсники таскали охапки сухих трав, младшие путались под ногами с мотками красных нитей. В каждой гостиной, в каждой комнате, в каждой учебной аудитории плели — гирлянды, венки и обереги.

Юкино сидела в углу общей залы, подобрав ноги, и ровным, спокойным движением вплетала ветку чертополоха в основу из рябины. Колючки царапали пальцы, но она не обращала внимания. Рядом Харуно перебирал пучки сухой полыни, отщипывая лишнее, и его мысли текли ровно, без тревоги: «Надо ещё железных гвоздей. И красной нити на все окна. И…»

— Тринадцатое уже в пятницу, — Сая плюхнулась рядом, взбив облако пыли из сухих лепестков. — В прошлом году на четвёртом потоке двое забыли зажечь свечу на чердаке. Утром их нашли под кроватями.

— Нашли? — переспросила Юкино.

— В смысле — нашли. Они были живы. Просто… — Сая понизила голос, — просто они не помнили, как их зовут. Тени выпили не всё, но память… всё хорошее, что у них было, все счастливые воспоминание. Свет.

Харуно поднял голову.

— В этом году мы готовы.

Он показал на груду готовых оберегов: сплетённые кольца из можжевельника, пучки рябины, перевязанные красной нитью, маленькие мешочки с сухой полынью, которые можно повесить на шею.

— На всех не хватит, — заметил кто-то из угла.

— На всех, кто попросит, — поправил Харуно. — Остальные сами виноваты.

Юкино молча протянула ему готовый венок из чертополоха — колючий, злой, идеальный.

Харуно кивнул.

«Молодец», — пришла мысль, тёплая, одобрительная.

Юкино чуть заметно улыбнулась.

В пятницу утром они вышли из Академии затемно.

Рюкзаки ломились от оберегов. На шее у обоих висели полынные мешочки, под мантиями — перевязи с рябиновыми ветками. Харуно нёс отдельный узел с железными гвоздями и красной нитью.

Когда они вошли в лес, ведущий к «Серебряной Просеке», обоим стало не по себе.

Лес молчал.

Не просто тихо — мёртво. Ни ветра, ни птиц, ни даже скрипа снега под ногами. Тишина висела такая плотная, что закладывало уши.

Хранитель ждал их на опушке.

Он не вышел из-за дерева — он проявился из тени, и впервые за все годы они увидели, как он стар. Корни, из которых была сплетена его фигура, потрескались, мох побурел, глаза смотрели устало.

— Вы идёте домой, — сказал он. Не спросил — утвердил.

— Да, — ответил Харуно. — Сегодня такая ночь.

— Такая, — эхом отозвался Хранитель. — Я держу границу. Но сегодня она тоньше, чем когда-либо. Те, кто ждут внизу, — они чувствуют этот день. Они будут охотиться.

— На магов, — сказал Харуно. — Мы знаем. Нам нужна жизненная сила.

— И на светлых людей, — добавил Хранитель. — На тех, в ком много тепла. Они тоже светятся для теней. Если в вашем посёлке есть такие — берегите их. Или они придут за ними.

Юкино вспомнила тётушку Мако. Её добрые глаза. Её яблочные пироги. Её тепло.

— Мы будем беречь, — сказала она.

Хранитель кивнул. Он хотел уйти, но замер, будто вспомнив что-то важное.

— Ваша окраина, — сказал он тихо. — Там, где стоит ваш дом. Вы знаете, почему там не растёт рябина?

Ребята нахмурились. Они никогда не задумывались об этом. В центре посёлка рябины было много — у каждого крыльца, вдоль главной улицы. А на их окраине — ни одного деревца.

— Почему? — спросил Харуно.

Хранитель помолчал.

— Дальше по старой дороге, за вашими домами, есть место, забытое людьми и даже богами. Старое кладбище. Ещё до того, как люди построили этот посёлок, там хоронили… не самых добрых. Слишком много тёмной энергии скопилось за века. Рябина там не растёт — задыхается. И вокруг тоже не хочет. Земля помнит.

Харуно побледнел.

— Мы живём рядом с кладбищем?

— Не рядом. Но достаточно близко, чтобы тени в такую ночь чувствовали себя там увереннее. Будьте осторожны. Вы светлые, а свет в темноте видно далеко. Рябину и можжевельник вы найдёте у старого пня. Берите сколько нужно. И помните: никогда не оглядывайтесь на то, что приходит из-за границы теней. Даже если позовёт самым родным голосом.

Хранитель шагнул назад и растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах мха и прелой листвы.

Дом встретил их холодом и запахом пыли.

— Первым делом — огонь, — сказал Харуно, сбрасывая рюкзак. — Потом — граница.

Через минуту в камине уже трещали дрова. На столе зажглись свечи, в медной чаше на подоконнике вспыхнул маленький огонёк. Юкино обошла весь дом, зажигая всё, что могло гореть: огарки в канделябре, масляную лампу на чердаке, тонкие свечки в маленьких подсвечниках.

Свет разгонял тьму по углам. Но тьма не уходила — она ждала.

«Периметр», — пришла мысль Харуно.

«Иду», — ответила Юкино.

Они вышли во двор с охапками рябины и можжевельника. Харуно нёс мешочек с красной кирпичной крошкой — декан дал ещё в Академии, строго-настрого приказав не экономить.

— Смотри по сторонам, — тихо сказал Харуно, оглядываясь на соседние дома. — Если увидят — начнутся вопросы. А мы не можем рассказывать.

Юкино кивнула.

Они работали быстро. Харуно рассыпал кирпичную крошку тонкой линией вдоль всего забора, от калитки до дальнего угла. Юкино шла следом: сначала рябина — гроздья алели на снегу, как капли крови, — потом колючий можжевельник, цепкий, злой, готовый впиться в любого, кто посмеет приблизиться.

— Здесь, — сказала Юкино, указывая на калитку. — Надо особенно плотно.

Харуно удвоил слой крошки. Юкино бросила поверх три рябиновые ветки и придавила их можжевельником.

— Должно держать, — вслух подумал Харуно.

«Должно», — согласилась Юкино.

Солнце коснулось горизонта. Они зашли в дом, закрыли дверь, набросили щеколду.

— Защита готова, — сказал Харуно вслух. — Теперь — ждать.

Они не видели, как через час после заката соседский кот решил навестить их дом.

Трёхцветный, толстый, он лениво пересёк улицу, обнюхал сугроб у калитки и полез по забору. С него — прыгнул прямо в линию кирпичной крошки. Лапы взрыли снег, сбивая красную пыль в стороны. Она рассыпалась и, смешавшись с настом, исчезла.

Кот отряхнул лапы, повёл носом. Жёлтый глаз блеснул в темноте.

И он шагнул вперёд. Прошёл сквозь рябину, даже не заметив её — ветки хрустнули, сломались под его весом. Можжевельник кололся, кот взвизгнул, дёрнулся, но не остановился. Он пересёк линию, оставляя за собой широкий, чистый разрыв в защите, и исчез в кустах, будто его и не было.

А тени уже ждали.

В доме было тепло.

Харуно сидел на диване, делая вид, что читает книгу. На самом деле он слушал тишину за окнами, прикидывая, сколько времени осталось до полуночи. Юкино устроилась на полу у камина, перебирала оставшиеся ветки рябины, складывая их в аккуратную горку.

— Дрова надо подбросить, — сказала она.

Харуно кивнул, встал, подошёл к камину.

И в этот момент раздался стук.

Тук. Тук. Тук.

Три раза. Чётких. Размеренных.

В дверь.

Харуно замер с поленом в руке. Юкино подняла голову, и глаза её расширились.

Тук. Тук. Тук.

— Кто там может быть? — прошептала она. — В такую ночь?

— Никто, — ответил Харуно. Голос его сел. — Никто из живых.

Они смотрели на дверь.

За ней было тихо. Ни шороха, ни дыхания. Только снег всё так же бесшумно падал за окнами.

— Может, ветка? — спросила Юкино.

— Нет ветра.

Тук. Тук. Тук.

Теперь громче. Настойчивее.

Они отступили от двери, ближе к камину. Ближе к огню.

Стук повторился — и вдруг превратился в скрежет. Кто-то — или что-то — водил когтями по дереву, царапал, скрёбся, пытаясь найти щель.

— Защита держит, — сказал Харуно. Больше себе, чем ей. — Крошка, рябина, можжевельник. Они не войдут.

Он не знал, что крошки у забора больше нет.

До полуночи они держались.

Тени скреблись в стены, царапали окна, шептали. Голоса менялись: то Саи, то тётушки Мако. Юкино сидела у камина, обхватив колени, и смотрела в огонь. Харуно читал, делая вид, что читает, но мысли его скакали, как бешеные.

— Не отвечай, — повторял он каждый раз, когда голоса становились слишком настойчивыми.

«Я знаю», — отвечала Юкино.

В какой-то момент она задремала. Сидя, уткнувшись лицом в колени, под мерный треск дров.

И во сне к ней пришла тётушка Мако.

Она стояла в своей лавке, среди банок с вареньем, и улыбалась. Но свет вокруг неё мерцал, как догорающая свеча.

— Юкино, — сказала она. — У меня так темно. Почему у меня так темно?

Юкино проснулась резко, с криком, застывшим в горле.

«Харуно».

Он уже вставал, натягивая куртку. Услышал. Понял.

— Тётушка Мако?

«Да. У неё нет защиты. Она не знает».

— Мы идём.

Он не спорил. Не спрашивал, опасно ли. Просто взял рябиновые ветки, горсть кирпичной крошки, сунул за пазуху можжевельник.

— Огонь не погаснет, — сказал он, зажигая дополнительные свечи в каждой чаше. — Мы быстро.

Они вышли в ночь.

Городок спал.

Ни одного огня. Ни одного фонаря. Только луна — белая, мёртвая, равнодушная.

Они бежали по тропинке к лавке, и каждый звук шагов отдавался эхом в мёртвой тишине.

Дверь лавки была приоткрыта.

Изнутри не пробивалось света.

Харуно вошёл первым, выставив перед собой рябиновую ветку, как меч. Юкино — следом, с горстью крошки наготове.

В лавке было темно. Холодно. Пахло яблоками, корицей и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным.

Тень висела в углу, у полки с мёдом.

Она не имела формы — просто сгусток тьмы, более чёрный, чем сама ночь. А перед ней, на полу, скорчившись, сидела тётушка Мако.

Она была жива. Дышала. Но глаза её были широко открыты и смотрели прямо в эту тьму.

Харуно не стал медлить.

Он шагнул вперёд, рассыпая кирпичную крошку по полу, чертя линию между тенью и тётушкой Мако. Юкино бросила можжевельник — колючие ветки легли поверх крошки, создавая барьер.

Тень зашипела. Отшатнулась.

— Тётя Мако, — тихо позвал Харуно. — Возьмите.

Она протянула рябиновую гроздь.

Рука тётушки Мако дрогнула, потянулась — и сомкнулась на ветке.

Тень в углу взвизгнула — тонко, по-звериному, — и втянулась в щель между половицами, исчезая.

— Вставайте, — Харуно подхватил тётушку Мако под руку. — Нам надо уходить. Сейчас же.

— Что… что это было? — прошептала она, когда они выскочили на улицу. — Я видела… оно звало меня… говорило, что покажет мне тех, кого я потеряла…

— Тётя Мако, — Харуно мягко, но твёрдо взял её за плечи. — Послушайте. Вы потеряли сознание. Вам всё приснилось. Здесь никого не было, когда мы пришли. Вы просто упали и ударились головой.

— Приснилось? — она моргнула, переводя взгляд с него на Юкино. — Но я так отчётливо…

— Приснилось, — повторил Харуно. — Вам показалось. В такой темноте чего только не примерещится.

Тётушка Мако посмотрела на рябину в своей руке. На красную нить, которой Харуно уже обвязывал ручку её двери. На их серьёзные, напряжённые лица.

— Вы… вы хорошие дети, — сказала она наконец, всё ещё тяжело дыша. — Спасибо, что пришли…

Она покачнулась, и Харуно едва успел подхватить её под локоть.

— Тётя Мако, — тихо сказал он, заглядывая ей в лицо. — Пойдёмте с нами. Переночуете у нас сегодня.

— А лавка? — пробормотала она, непонимающе моргая. — Там же свет не погасила, пироги не убрала…

— Подождёт до утра.

Они переглянулись с Юкино, и та молча взяла тётушку Мако под руку с другой стороны. Женщина почти не сопротивлялась — сил не осталось даже на вопросы. Она только переводила мутный взгляд с одного на другого, будто пытаясь понять, сон это или явь.

— Идёмте, — мягко сказала Юкино. — Там тепло. Там огонь.

Тётушка Мако кивнула и позволила увести себя в ночь.

Они вернулись за полночь.

Тётушка Мако сидела у камина, закутанная в плед, и жадно пила смородиновый чай. Руки её дрожали, но взгляд уже прояснился.

— Странный сон, — сказала она тихо. — Такой реальный… Будто и правда кто-то смотрел на меня из угла.

— Приснится же такое, — ровно ответил Харуно.

Юкино сидела на своём месте у очага, протянув руки к огню.

«Три часа», — пришла её мысль.

«Три часа», — согласился Харуно.

Они продержались до рассвета.

Тени не пытались войти — может, боялись огня, может, насытились страхом, может, просто ждали другого случая. Под утро стихли и скрежет, и шёпот, и царапанье.

Когда первое солнце коснулось заснеженных кустов за окном, Харуно обессиленно откинулся на спинку дивана.

— Всё, — выдохнул он. — Самая тёмная ночь в этом году закончилась.

Тётушка Мако, задремавшая у камина, вздрогнула и открыла глаза.

— Уже утро? — спросила она.

— Утро, — ответил Харуно.

Утром они отвели тётушку Мако домой. Та всё ещё выглядела растерянной, но бодрилась, благодарила за чай и обещала испечь пирог с золотистыми яблоками.

— Вы заходите, — сказала она на прощание. — А то всё одни да одни. Родители ваши вечно в командировках…

— Зайдём, — пообещал Харуно.

Когда дверь лавки закрылась, он повернулся к сестре.

— Надо к Хранителю.

Она кивнула. — «Возьмём пирог.»

«Возьмём».

В ближайшей пекарне они купили яблочный пирог — тот самый, с цедрой апельсина и щепоткой волшебства, как она говорила. Завернули в чистое полотенце и пошли в лес.

Лес встретил их уже привычной тишиной, но теперь в ней не было мёртвой тяжести. Просто зимний лес, просто утро, просто снег.

Хранитель ждал их у старого пня.

Он сидел, прислонившись спиной к замшелому стволу, и выглядел ещё хуже, чем вчера. Будто вся ночная битва выпила из него последние силы.

— Вы пришли, — сказал он. Голос звучал тихо, с хрипотцой.

— Мы принесли, — Харуно поставил пирог на снег перед ним.

Хранитель слабо улыбнулся.

— Волшебство бывает разным. Иногда это просто тепло, которое люди дарят друг другу.

Он протянул руку — и пирог исчез, будто растворился в воздухе.

Они постояли ещё минуту, глядя, как Хранитель медленно тает в утреннем свете, сливаясь с тенями деревьев. Потом развернулись и пошли к трапе ведущую в Пограничье.

Глава 4. День влюблённых. Юкино.

Она нашла это утром.

Не в сумке — сумку она вытряхнула на кровать: расписание, огрызок карандаша, резинка для волос. Всё.

Не под дверью — под дверью валялась только реклама сладкой почты, и Юкино перешагнула через неё, даже не наклонившись.

Не в тумбочке, не в ящике стола, не в шкафу.

Она нашла это в кармане куртки.

Той самой, в которой ходила в лес за ёлкой. Куртка висела на крючке в прихожей их дома на Порубежье — они приехали всего на выходные, и завтра утром нужно было возвращаться в Академию.

Юкино запустила руку в карман, нащупала что-то плотное, бумажное.

Конверт.

Цвета топлёного молока. Без марок, без обратного адреса. Только её имя — «Юкино» — выведенное на лицевой стороне твёрдым, спокойным почерком.

Она замерла.

— Ты чего?

Харуно стоял в дверях с двумя кружками смородинового чая. Увидел её лицо, увидел конверт в её руках — и кружки дрогнули, чай плеснул через край.

Юкино не ответила. Она смотрела на своё имя.

Паника нарастала медленно, как вода в половодье. Сначала просто кольнуло под рёбрами. Потом сжало горло. Потом воздух в комнате начал тихо вибрировать — чайная ложка на столе жалобно звякнула, занавеска на окне колыхнулась без ветра.

— Юкино. — Харуно поставил кружки, шагнул к ней. — Положи на стол. Просто положи.

Она разжала пальцы. Конверт лёг на деревянную столешницу.

Харуно смотрел на него, потом на неё.

— Ты знаешь, от кого?

Медленный, неуверенный качок головы. Нет.

— Хочешь, я прочитаю? — очень осторожно.

Резкое, отчаянное мотание. Нет-нет-нет.

— Ладно. — Он не давил. Никогда не давил. — Тогда не сейчас.

Юкино кивнула.

Конверт перекочевал во внутренний карман мантии. Ближе к сердцу.

В Академию они вернулись в воскресенье вечером.

Юкино молчала всю дорогу. Харуно тоже молчал, но это было другое молчание — обеспокоенное, сканирующее, полное невысказанных вопросов. Она чувствовала, как он то и дело касается края её сознания, проверяет, всё ли в порядке, и каждый раз натыкается на глухой, плотный блок.

Она не хотела, чтобы он читал это.

Это до сих пор лежало у неё во внутреннем кармане мантии, нераспечатанное, нераскрытое, жгучее. Она не знала, что с ним делать. Выбросить? Прочитать? Сжечь? Отправить обратно неизвестно кому?

Почерк был незнакомый. Она перебрала в памяти всех, кого знала в Академии, — ни один не подходил. Харуно писал иначе, крупнее, с наклоном влево. Сая — каракулями, которые можно расшифровать только телепатически. Тётя Мако вообще не писала писем, только передавала гостинцы лично.

Кто?

Кто положил это в её карман?

Когда?

Зачем?

Их комната — маленькая, в самом конце женского крыла, у запасного выхода. Харуно спал у окна, Юкино — на кровати у стены. Между ними — тумбочка с книгой, кружкой и старым будильником, который никогда не заводили.

Когда они только поступили, ректор смотрел на них долго, переводил взгляд с брата на сестру и обратно.

— Ей нужно быть рядом со мной, — сказал Харуно. Тихо, но так, что возражать было невозможно. — Иначе она не уснёт. Иначе она вообще перестанет есть.

Ректор смотрел на них долго. Потом кивнул.

С тех пор они жили здесь. Харуно ставил ментальный блок на ночь, чтобы случайно не слышать чужие сны. Юкино по утрам двигала занавески взглядом, впуская свет.

Сегодня она сидела на подоконнике, сжимая в руках нераспечатанный конверт, и смотрела на снег за окном.

Харуно не мешал. Читал книгу, краем глаза наблюдая за ней.

На тумбочке остывал чай.

А гости зашла Сая, Харуно решил оставить девочек друг с другом. Он считал, что Юкино полезно привыкать к другим, общаться не только с ним

Староста посмотрела на задумавшиюся Юкино.

— Ты кого-то ждёшь?

Юкино вздрогнула, едва не сбросив стопку учебников с подоконника.

Сая стояла в дверях комнаты, опершись плечом о косяк, и смотрела на неё с любопытством сытого кота. В руках у неё дымилась кружка с какао, поверх плавали зефирные сердечки.

— Ты уже двадцать минут смотришь в окно и гипнотизируешь тропинку к мужскому общежитию. — Сая сделала глоток. — Кто там? Должник? Недруг? Тайный поклонник?

На последних словах Юкино дёрнулась так явно, что Сая поперхнулась.

— Ого, — выдохнула она, промокая мантию рукавом. — Ого-го-го. Я попала в точку?

— Нет

— Врёшь.

Юкино фыркнула так выразительно, словно сказав: «Не твоё дело».

— Официально — не моё, — догадалась и легко согласилась Сая. — Неофициально — ты сейчас лопнешь от напряжения, и Харуно меня убьёт, потому что я единственная, кто может вывести тебя из ступора без ментального взлома.

Она подошла ближе, бесцеремонно отодвинула книги и уселась на освободившийся подоконник, свесив ноги.

— Колись. Кто, когда, где? Я всё равно узнаю, у меня метла намагничена на сплетни.

Юкино посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом, сдаваясь, вытащила из кармана конверт.

Сая присвистнула.

— Цвет топлёного молока. Хорошая бумага, плотная. Почерк... — она склонила голову к плечу. — Не знаю такой. Не Харуно, не Рен из четвёртой лаборатории, не этот зануда-библиотекарь... Слушай, а почему он не распечатан?

Юкино отдёрнула конверт, будто Сая могла его украсть одним взглядом.

Девушка подала, показала на письмо и плечами развела руки.

«Я не знаю, что с ним делать».

— Обычно такие вещи открывают, — невозмутимо сказала Сая. — Там внутри текст, его читают, потом краснеют, потом прячут под подушку и перечитывают раз сто.

— Краснеть? Не хочу.

— Поздно. Ты уже красная.

Юкино прижала холодные ладони к щекам. Действительно, горячие.

Сая смотрела на неё с непередаваемым выражением — смесь умиления и злорадства.

— Боже, какое зрелище. Великая и ужасная Юкино, чемпионка по телекинетическому микрометражу, гроза лабораторных ассистентов, паникует из-за любовного письма. Я сейчас расплачу.

Юки замахала руками.

«Не смей».

— Я уже плачу. Внутри. Слезами умиления.

Юкино зарычала — тихо, по-звериному, и швырнула в Саю подушку. Та поймала её телекинезом на подлёте и водрузила себе под спину.

— Не злись, я же по-доброму. — Сая отхлебнула какао. — Слушай, ну правда. Чего ты боишься? Что там написано? «Ты мне нравишься»? «Пойдём на свидание»? «Твои глаза как две моросящие луны»?

Юкино дёрнулась на каждом варианте.

— А, это. — Сая понимающе кивнула. — Боишься, что там серьёзно. Что тебе придётся отвечать. Что ты не знаешь как.

Тишина. Юкино смотрела в пол.

— Знаешь, я всегда думала, что с такими письмами проще, — сказала Сая неожиданно мягко. — Написал — отправил. Прочитал — ответил. Но на самом деле это всё ужасно страшно. И тот, кто писал, наверное, тоже боялся.

Она встала, поправила мантию.

— Ладно, мне пора разносить почту. Но ты это... не мучай конверт. Он не виноват.

У двери она обернулась.

— И знаешь, Юкино? Кто бы это ни был — у него отличный вкус.

Утром четырнадцатого февраля Юкино нашла под дверью коробку.

Небольшую, картонную, перевязанную бечёвкой. Ни сердечек, ни блёсток — только её имя на крышке. Тот же почерк.

«Юкино».

Она оглядела коридор. Пусто. Только в самом конце, у лестницы, мелькнула чья-то тень — и тут же исчезла.

Она зашла в комнату, села на кровать. Долго смотрела на коробку. Потом развязала бечёвку.

Пряники.

Не такие, как в столовой. Не такие, как пекла тётя Мако. Чуть тёмные по краям, с неровными краями — вырезанные вручную, а не формой. Звёзды. Луна. Маленькая лиса с пушистым хвостом.

И записка.

«В прошлый раз ты не успела попробовать. Эти — только твои».

Юкино перечитала пять раз. Потом ещё пять.

Почерк. Твёрдый, уверенный. Она где-то его видела, точно видела, но не могла вспомнить — и от этого внутри всё начинало дрожать мелкой, нервной дрожью.

Взяла лису. Откусила ухо.

Имбирь, корица, цедра апельсина. И что-то ещё — тёплое, едва уловимое. Она не могла понять, что именно.

Но вкус был смутно знаком.

— Опять он? — Сая заглянула в комнату без стука, как всегда.

Юкино сидела на подоконнике, сжимая в руках надкусанный пряник. Коробка стояла рядом, прикрытая крышкой, будто она боялась, что пряники улетят.

Сая плюхнулась на Харунову кровать, пружины жалобно скрипнули.

— Письмо-то прочитала?

Юкино качнула головой. Нет.

— Ю-ки-но. — Сая растянула имя на три укоризненных слога. — Ну сколько можно?

Юкино посмотрела на неё в упор.

Сая вздохнула.

— Ладно, молчу. Но вообще, — она покосилась на коробку, — пряники красивые. Особенно лиса. Кто пёк — тот молодец. Нравится?

Юкино отвела взгляд. Помолчала. Потом — чуть заметно, одними уголками губ — улыбнулась.

Сая присвистнула.

— Ого. Серьёзный случай.

В дверь постучали — коротко, два раза.

— Да, — сказал Харуно, не поднимая головы от книги.

Вошёл Рен.

Увидел Юкино на подоконнике, замер на секунду. Потом улыбнулся — и ямочки на щеках стали видны даже издалека.

— Привет. Я за конспектами, — сказал он Харуно. — Ты обещал лекцию по артефакторике.

— А, да. Сейчас.

Харуно встал, порылся в стопке бумаг. Рен стоял у двери, смотрел в пол, в потолок, на книжные корешки — куда угодно, только не в сторону подоконника.

Юкино смотрела на него.

Она не отводила взгляда. Пряник в её руке замер на полпути ко рту.

Рен, кажется, чувствовал это — уши у него чуть покраснели, светлые волосы с голубым отливом упали на лоб. Он коротко встряхнул головой, отбрасывая чёлку.

— Держи. — Харуно протянул ему папку. — Там всё помечено.

— Спасибо. Я потом верну.

— Угу.

Рен развернулся к двери. На пороге задержался, обернулся — быстро, почти неуловимо.

Встретился взглядом с Юкино.

Улыбнулся снова — уже не для всех, а для неё одной. Тихо, коротко, будто извиняясь.

И вышел.

Юкино схватила руку однокурсницы, не отводя взгляда от двери. А потом начала сжимать её кисть мотая головой то на дверь, то выразительно всматриваясь в её глаза.

Она покатилась на брата и притихла. Сая продолжила жестами: кивнула на вход, потом на пряники. Юки пожала плечами и неуверенно кивнула головой.

— Прочитай письмо. Может быть, там есть подпись.

Юкино застыла.

— Ты же не думала, что он так и останется нераскрытым? — мягко спросила Сая. — Вечно?

Юкино молчала.

— Знаешь, — сказала Сая, отворачиваясь к окну, чтобы не смущать её прямым взглядом, — иногда я думаю, что магия — это не только телекинез или ментальные проекции. Иногда магия — это просто решиться. Взять и сделать. Даже если страшно.

Пауза.

— А иногда магия — это пряники. И это тоже нормально.

Сая взяла один, в виде звёзды, откусила, — Ну, я пойду. Дела.

И испарилась.

А Юки уткнулась в шарф.

Она вспомнила.

Февраль. Холод. Приют при ветеринарном здании — отработка за случайно сдвинутый стеллаж в библиотеке.

Там пахло сеном, сухим кормом и чем-то ещё — тёплым, живым. И там была лиса.

Мелкая, рыжая, с подбитой лапой. Она сидела в углу клетки, вжимая голову в плечи, и шипела на каждого, кто подходил.

Юкино села на корточки напротив.

Лиса смотрела на неё. Юкино смотрела на лису.

Она приходила каждый день. Садилась на то же место. Протягивала руку с кусочком мяса. Ждала.

На седьмой день тёплый шершавый язык коснулся её пальцев.

Юкино не улыбнулась — тогда она ещё почти не улыбалась. Но внутри у неё что-то разжалось, оттаяло, отпустило.

Через две недели лису выпустили в лес.

Юкино ещё несколько раз ходила на опушку, смотрела в снег, искала рыжий след. Не находила.

Она никому не рассказывала об этом.

Думала, никто не видел.

Вечером четырнадцатого февраля Юкино осталась одна.

Харуно ушёл в библиотеку — за книгами, которые всё равно не понадобятся до понедельника, но ему нужно было дать ей тишину. Она знала. Она всегда знала.

В чаше потрескивал огонь. На столе остывал чай.

Она держала в руках конверт.

Цвет топлёного молока. Её имя.

Она надорвала край.

«Я видел, как ты кормила лису на опушке. Ты просто ждала. Я подумал: человек, который так ждёт, наверное, умеет любить по-настоящему.

Пряники я испёк сам. Получилось нормально.

Если захочешь ответить — я буду ждать. Если нет — я пойму.

Рен»

Она перечитала письмо.

Потом ещё раз.

Потом закрыла глаза.

Перед ней стоял Рен. Его улыбка. Ямочки на щеках. Волосы, тоже белые, только с голубым отливом в свете ламп. То, как он смотрел на неё в коридорах — быстро, тут же отводя взгляд.

Она не придавала этому значения.

А он стеснялся.

Юкино взяла лист бумаги.

Утром пятнадцатого февраля в гостиную четвёртого потока заглянула Сая.

Рен сидел у окна с книгой. Не читал — просто смотрел в страницу и крутил в пальцах огрызок карандаша.

— Тебе, — сказала Сая и протянула конверт.

Цвет топлёного молока. Его имя.

Он взял конверт так, будто это было что-то невесомое.

— От кого? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Догадайся. — Сая фыркнула и вышла.

Рен остался один.

Он открыл конверт дрожащими пальцами.

«Рен.

Я помню ту лису. Она хромала на правую переднюю лапу и всё время оглядывалась, будто боялась, что я исчезну.

Я приходила к ней шесть раз. На седьмой она взяла еду у меня с руки.

Я думала, никто не видел.

Юкино»

И в самом низу, мелко-мелко, будто решилась в последнюю секунду:

«Пряники вкусные. Я съела всех лис первыми. Спасибо».

Рен перечитал письмо.

Потом ещё раз.

Потом закрыл глаза и улыбнулся — так широко, что ямочки на щеках стали глубже, а на душе — светлее.

Рен. Он учился на четвёртом потоке, двумя курсами старше.

Она просто была сестрой Харуно. Тихая, почти невидимая, всегда в тени брата. Он знал, как её зовут, но никогда не думал о ней — пока не увидел на опушке.

В тот день он возвращался из приюта. Снег хрустел под ногами, в руках он нёс коробку с остатками обеда — там вечно скапливались недоеденные бутерброды, и он привык докармливать лис на обратном пути.

Он вышел из леса и замер.

У старого пня, нахохлившись, сидела лиса. Мелкая, худая, зима выдалась голодной. А рядом с ней, на корточках, замерев в неудобной позе, сидела девушка.

Она протягивала лисе половину бутерброда.

Лиса смотрела на неё, на бутерброд, снова на неё. Девушка не двигалась. Не тянула руки, не пыталась погладить — просто ждала.

Рен замер, боясь дышать.

Наконец лиса сделала шаг. Ещё один. Схватила бутерброд — и метнулась в кусты, сверкнув рыжим хвостом.

Девушка выдохнула.

И улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ. Рен стоял в десяти шагах и смотрел на эту улыбку, чувствуя, как внутри что-то переворачивается.

Он ничего ей не сказал.

Просто запомнил. Как она сидит на корточках, боясь пошевелиться. Как дрожит её рука. Как светлеет лицо, когда лиса наконец решается подойти.

Он стал замечать её в коридорах. Раньше она была просто тенью за спиной Харуно — теперь он искал её взглядом. Вот она идёт в библиотеку, вот сидит в столовой у окна, вот выходит из женского крыла, кутаясь в слишком большой шарф.

В тот же день, ближе к вечеру, в дверь их комнаты постучали.

Харуно открыл.

На пороге стоял Рен. В руках — ещё одна коробка, перевязанная бечёвкой.

— Я… — начал он и запнулся. — Я принёс пряники. Там опять лисы. И ещё… я подумал, может быть…

Он перевёл дыхание.

— В приюте новые котята. Маленькие, пушистые, никого не боятся. Я подумал… может быть, ты захочешь посмотреть?

Это было адресовано не Харуно.

Юкино сидела на подоконнике, поджав ноги. За окном падал снег. Она смотрела на Рена.

Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Голос тихий,чуть хриплый — она почти не говорила вслух, и каждое слово давалось с трудом. Но она сказала.

Рен замер. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у всего четвёртого потока подкашивались колени.

— Завтра? — спросил он осторожно. — После пар?

Юкино кивнула.

— Я зайду.

— Хорошо.

Он постоял ещё секунду, будто не веря. Потом развернулся и пошёл по коридору — быстро, почти бегом, чтобы не дай бог не передумать, не спугнуть, не разрушить это хрупкое, только что родившееся.

Харуно закрыл дверь.

Повернулся к сестре.

— Рен, — сказал он. Не спросил — утвердил.

Юкино посмотрела на него.

И чуть заметно улыбнулась.

За окном падал снег.

В комнате пахло имбирём, корицей и чем-то ещё — новым, тёплым, только что случившимся.

На столе стояла коробка с пряниками.

Юкино сидела на подоконнике и смотрела на снег.

Первый раз за долгое время ей не хотелось спрятаться.

Глава 5. Масленица.

С 16 по 22 февраля.

В пятницу вечером в актовом зале Академии декан факультета Границ (тот самый, что всегда носит на лацкане крошечный сушёный цветок рябины) стоял за трибуной и говорил тихо, но так, что слышно было даже в последнем ряду.

— Как вы все знаете, следующая неделя

понедельник, у вас официальный выходной. Не потому, что мы добрые. А потому, что в этот день граница особенно тонкая.

Он сделал паузу, оглядел зал.

— Масленица в нашем мире — не просто блины и скоморохи. Это время, когда зима уже не может удерживать холод, а весна ещё не набрала силы. Снег тает, вода течёт подо льдом, земля дышит — и граница истончается вместе с ней. Те, кто внизу… — он понизил голос, — получают временное право голоса. Особенно те, кто лежит на забытых погостах. Особенно те, кого когда-то не очень хотели помнить.

Студенты переглядывались. Кто-то нервно крутил красную нитку на запястье.

— Живые в эти дни светятся ярче всего. Смех, тепло, еда, запах жареного теста — для теней это как маяк в тумане. Поэтому мы делаем две вещи:

Первое — много света и огня в домах.

Второе — угощаем тех, кто голоден. Блины. Первый всегда — им.

Он сделал ещё одну паузу, взгляд стал особенно серьёзным.

— И третье, о чём многие забывают в суете… Не забудьте про берегиневы куклы. В нашем мире их делают из белой ткани — чистой, как первый снег, с красной или зелёной лентой для силы и жизни. Можно добавить соломы для туловища, чтобы кукла «дышала» теплом земли. Руки вверх — к солнцу зовёт весну. Лицо белое, без глаз — чтобы зло не увидело.

Таких кукол прячут под порогом или ставят так, чтобы смотрела прямо на входную дверь. Она будет стоять и смотреть за вами весь год — отгонять дурное, не пускать чужой голос, держать тепло внутри дома. На следующую Масленицу старую сжигают вместе с чучелом, а новую делают заново. Не ленитесь. Это не игрушка — это ваш тихий страж.

Декан вздохнул, уже по-человечески.

— Езжайте домой, к своим семьям, к своим погостам. Присматривайте. Тихо. Незаметно. Как всегда. И… не жалейте масла. Чем жирнее блины — тем быстрее тени наедаются и отстают.

Харуно и Юкино переглянулись.

Юкино мысленно показала картинку: стопка блинов на снегу у старого пня + маленькая белая куколка с красной лентой на полке у двери.

Харуно чуть кивнул: «Сделаем. И куклу тоже».

После собрания студенты расходились медленно, будто воздух в коридорах стал гуще. Харуно и Юкино шли молча, но мысли между ними текли свободно.

«Кладбище у нас злое, старое, — подумал Харуно. — И судя по пятнице тринадцатого, они будут очень голодные. Нужно будет очень много блинов».

Юкино немного потупилась, коротко посмотрела на Рея, который стоял у окна в компании однокурсников, о чём-то оживлённо болтая, и опустив взгляд подумала:

«Может, кого-нибудь позвать».

Харуно проследил за её взглядом и сразу всё понял.

— Да, хорошая идея, — улыбнулся он. — Собирай вещи, а я пока позову ребят.

Она кивнула, щёки слегка порозовели, и они разошлись.

Рей уже попрощался со своей компанией, когда Харуно подошёл.

— Какие планы на понедельник? — спросил Харуно небрежно.

Рей почесал за ухом.

— Даже не знаю. Наверное, как всегда буду в ветеринарке… — Он внимательно посмотрел на друга. — А вы как всегда домой, да? В Серебряную Просеку?

— Да. Не хочешь в гости? Нам придётся сделать очень много блинов, а Юкино плохо готовит, я один не справлюсь. И не отказался бы от помощи.

С каждым словом лицо Рея светлело, и он кивнул, не раздумывая.

«Домой? Где живёт Юкино? Это лишний шанс побыть с ней».

— Конечно. Я только рад помочь. — На секунду задумавшись: — А что-нибудь нужно? Мне что-нибудь принести? На пасеке пчёлы, мёд. Да точно, может принести мёда?

Харуно улыбнулся, наблюдая за его реакцией.

— Было бы неплохо.

— Тогда жди меня в понедельник утром. Или… можешь пойти сейчас с нами?

Вопрос застал его врасплох.

— Что? Сейчас? Оо, нет, мне надо подготовиться. Там… Знаешь… Собрать мёд… Всех погладить в ветеринарке… Ахах.

— Ладно. Сможешь найти наш адрес?

— Да, конечно. Я найду по запаху.

— По запаху? Ну и жуть. Тогда до встречи.

— Ахах. — Рей опять почесал за ухом и тихо добавил уже вслед: — До встречи.

Харуно осмотрел зал, но Саи не было и решив не тратить времени он направился в свою комнату. Поднявшись в своё крыло его чуть не сбила с ног пролетающая мимо знакомая метла.

— Сая? Не пристало старосте нарушать правила. — попятился к стене он.

Подруга ловко спрыгнула с метлы и она исчезла в её руке.

— Я девушка занятая. Иногда можно.

— Я не нашёл тебя в зале. Ты хоть была там?

— Была. Но нужно было срочно решить дела. — она улыбнулась. — Так, какие планы на Масленицу?

— Испечь очень много блинов. Местные тени недовольные. Я позвал Рея…

Сая хитро улыбнулась.

— Но боюсь, нас будет мало. Если хочешь можешь присоединиться.

— Конечно. Если бы вы меня не позвали, прокляла бы вашу сковородку. — она загадочно развела руками, — прилипала бы целую вечность.

Харуно рассмеялся:

— Я не сомневался.

— Я прилечу

Они отправились домой в субботу вечером — чтобы успеть подготовиться к понедельнику по традиции. Путь через лес был уже другим: снег оседал, превращаясь в мокрую кашу, с веток падали тяжёлые капли, а в воздухе пахло оттаявшей землёй и хвоей. Зима отступала, и граница казалась тоньше — как будто лес дышал глубже, а тени в нём шевелились чуть заметнее. Юкино шла молча, но мысли её метались: то она представляла, как будет печь блины, то вдруг вспоминала про Рея, краснела и ускоряла шаг. Харуно замечал это краем глаза, но не комментировал — пусть сама разберётся.

Дома Юкино сразу начала суетиться: расставляла книги на полках, заставляла пипидастры (мохнатые шарики для уборки) носиться под диваном и ловить пыль, а тряпки — скользить по половицам, оставляя влажные следы чистоты. Ковры сами собой сложились и поплыли во двор, где энергично хлопали себя о перекладину, выпуская облачка серебряной пыли. Харуно наблюдал за этим с улыбкой, заваривая смородиновый чай — терпкий, с мёдом, чтобы успокоить сестру. «Она нервничает, — подумал он. — Это хорошо. Значит, растёт».

Утром понедельника Юкино встала раньше всех. Харуно услышал шорох в ванной на втором этаже и приоткрыл дверь своей комнаты. Она стояла перед зеркалом: сначала сделала высокий хвост, посмотрела критически — слишком просто, распустила. Заплела косу — слишком строго, снова распустила. Взъерошила пальцами волосы, чтобы они падали естественно, и вздохнула, морща нос. Щёки были чуть розовыми, глаза блестели от волнения. Харуно тихо закрыл дверь, чтобы не спугнуть. «Пусть попробует, — подумал он. — Рей — хороший парень, он оценит».

Кухня уже пахла дрожжевым тестом, когда Юкино спустилась — волосы в итоге распущены, с лёгкой волной, рубашка свежая, фартук завязан аккуратно. Она нервно месила тесто, добавляя муку и масло, но мысли то и дело ускользали. Харуно заглянул в миску.

— Главное — не жалей масла, — напомнил он тихо. — И первый блин всё равно комом. По традиции — именно сегодня, в Понедельник, печём для откупа.

Она кивнула, но мысленно добавила: «А если Рей увидит, как я спалю блин? Ой».

Вскоре раздался стук в дверь — тихий, но уверенный.

Юкино дёрнулась, быстро поправила фартук, пригладила волосы, поправила прядь за ухом, снова пригладила. Харуно усмехнулся про себя и пошёл открывать.

На пороге стоял Рей — куртка цвета мокрого мха расстёгнута, оранжевый шарф небрежно завязан, в руках пакет. На улице светило солнце — редкое для февраля, яркое, почти весеннее. Снег почти сошёл, оставив чёрные пятна земли и лужицы, которые блестели как зеркала. В воздухе витал запах талой воды и первой зелени — пробивающихся стрелочек травы у забора.

— Реально нашёл, — удивился Харуно. — Жуть.

Рей усмехнулся, чуть смущённо, переминаясь с ноги на ногу.

— Я же сказал — по запаху. Смородиновый чай и хвоя… не спутаешь.

Он зашёл, снял куртку и повесил её на крючок рядом с оранжевым шарфом. Харуно молча взял с плиты свежий блин, положил на тарелку и подтолкнул Юкино вперёд.

Когда Рей повернулся — она уже стояла с протянутой тарелкой. На блине лежал тонкий слой сметаны и капля мёда из их запасов.

(На Масленицу главное — встречать гостей блинами и начинать веселье потихоньку.)

Рей замер на секунду, потом улыбнулся — ямочки на щеках стали глубже, глаза потеплели.

— Спасибо, Юкино. — Он взял тарелку и протянул ей пакет. — Вот. Мёд. Свежий, с пасеки. И… немного варенья, на всякий случай. Подумал, подойдёт для начинок.

Юкино взяла пакет, пальцы чуть дрогнули. Она кивнула — молча, но глаза светились. Мысль мелькнула: «Он помнит, что я люблю сладкое». Щёки порозовели.

— Начнём? — спросил Харуно, возвращаясь к плите, чтобы дать им момент.

Они встали втроём у кухонного стола, и воздух наполнился запахом жареного теста, шипением масла и лёгким дымком от сковороды. Харуно лил тесто ровными кругами, Рей ловко переворачивал блины одним движением запястья, без магии — уверенно, как будто делал это всю жизнь. Юкино помогала: подсыпала муку, добавляла масло, иногда пробовала тесто пальцем, чтобы проверить густоту. Они болтали тихо — о Академии, о ветеринарке, где Рей гладил котов и лис, о том, как в прошлом году блины подгорели из-за отвлёкшейся Юкино (она фыркнула, но улыбнулась уголком губ).

Один блин у Юкино всё-таки пригорел по краю — она слишком долго держала его, задумавшись о чём-то. Она расстроенно уставилась на чёрную полоску, брови сдвинулись.

Рей наклонился ближе, мягко взял её руку с лопаткой — пальцы коснулись случайно, и Юкино вздрогнула.

— Вот так, — сказал он тихо, спокойно. — Не дави сильно. И масло заранее разогрей чуть больше. Смотри, оно должно шипеть вот так. — Он показал движение — лёгкое, уверенное. Блин перевернулся идеально, золотистый с обеих сторон. — А если пригорел — ничего, следующий будет лучше. В ветеринарке то же самое: не все сразу доверяют, но со временем получается.

Юкино посмотрела на него снизу вверх, чувствуя тепло в щеках. Уши покраснели сильнее.

— Спасибо, — прошептала она вслух, почти неслышно, но голос был тёплым.

Рей улыбнулся и отступил на шаг, чтобы не смущать сильнее. «Она такая… сосредоточенная, — подумал он. — Как та лиса, которую она кормила. Терпеливая».

Они напекли целую гору: простые для откупа, с творогом и изюмом для себя, с яблоками и корицей — аромат разнёсся по всему дому, смешиваясь с запахом дров в камине. Пока жарились блины с начинками, во двор вышел соседский трёхцветный кот — толстый, наглый, с жёлтыми глазами. Он уселся у калитки и мяукнул требовательно, виляя хвостом.

Юкино вышла с тарелкой, присела на корточки и положила ему самый первый кривой блин (уже остывший). Кот обнюхал подозрительно, потом жадно съел, лизнул лапу и ушёл, довольный, исчезнув в кустах.

— Это считается? — спросил Рей, глядя вслед коту с улыбкой. — Для теней?

Харуно пожал плечами, но в глазах мелькнула серьёзность.

— Иногда тени приходят в таком виде. Лучше задобрить. В прошлом году этот кот разорвал нашу защиту — помнишь, Юкино? — и тени подкрались ближе. Не рискуем.

Юкино кивнула, вставая. Мысль её была короткой: «Да, помню. Страшно было».

Потом они взяли первую стопку — самые простые, без начинки, тонкие и жирные от масла. Харуно завернул их в чистое полотенце, добавил красную нить и щепотку кирпичной крошки из банки.

— Пойдём, — сказал он. — Первый — им. Второй — Хранителю.

Они вышли втроём, шагая по мокрой тропе к опушке. Солнце грело спину, но в лесу ещё было прохладно — тени от деревьев тянулись длинные, как пальцы. Рей шёл чуть позади, неся банку мёда и миску, и размышлял, глядя на дом за спиной: «Они живут прямо на Порубежье… На самой границе. Оберегают этот кусочек мира — от теней, от тех, кто внизу. Кладбище старое, злое, а они вот так, тихо, присматривают. За людьми, за лесом. Классно… Может, у меня тоже когда-нибудь будет своя граница». Мысль была грустной, незаметной — он пригрустил, опустив взгляд на землю, где пробивались первые зелёные стрелки.

Харуно заметил это краем глаза — или мыслями уловил эхо.

— Может, ты просто нужен там, где ты сейчас? — подбодрил он тихо, не оборачиваясь. — В ветеринарке, с животными. Они тоже граница — между диким и домашним.

Рей поднял голову, улыбнулся слабо.

— Возможно, ты и прав.

Юкино шла молча, но мысленно добавила: «Ты нужен». Не сказала, но Харуно уловил и улыбнулся про себя.

Сначала они дошли к старому пню — замшелому, поросшему мхом, как естественный алтарь. Земля вокруг уже чёрная, влажная, с запахом прелой листвы. Харуно расстелил полотенце, положил первый блин, рядом — нить и крошку. Юкино добавила крошечный кусочек масла, который растаял на тепле блина.

Они постояли молча, ветерок шевелил ветки. Никто не говорил «покойникам» вслух — просто стояли, чувствуя, как граница дышит. Юкино мысленно подтолкнула блин в тень между корнями. Он исчез мгновенно, будто втянутый в землю, оставив лёгкий пар.

— Первый — им, — тихо сказал Харуно, и в голосе было уважение.

Второй блин отнесли чуть дальше, к месту Хранителя — старой сосне с потресканной корой. Рей налил мёд в миску, положил блин сверху, капнул масла. Юкино добавила веточку рябины — красные ягоды алели на снегу, как капли крови.

Хранитель не проявился, но через минуту от блина пошёл лёгкий пар — сладкий, смешанный с запахом мха. Рей улыбнулся уголком рта.

— Кажется, принял.

Они вернулись в дом медленно, наслаждаясь солнцем. На столе уже стояла гора блинов — румяных, с начинками, пахнущих домом и праздником. Юкино посмотрела на Рея — и впервые за день улыбнулась по-настоящему, одними глазами, но ярко.

Харуно молча наблюдал. Граница на сегодня стала чуть добрее.

Глава 6. Вальпургиева ночь.

В ночь с 30 апреля на 1 мая.

Прошло совсем немного времени после Масленицы, когда декан вошёл в большой лекционный зал, где собрались все четыре потока сразу. Такое случалось каждый раз перед очередным праздником, но по мнению студентов до следующего ещё целый месяц и все переглядывались, не понимая повода.

Он не стал ждать тишины. Просто заговорил — негромко, но так, что слышно было до последнего ряда.

— Скоро Вальпургиева ночь.

Пауза. Потом с задних рядов — недоумённо, почти возмущённо:

— Масленица же только прошла.

Декан посмотрел туда — долго, без злости.

— Вальпургиева ночь придёт быстрее, чем вы думаете. — Он медленно обвёл взглядом весь зал — от первого ряда до последнего. — И вы должны быть готовы. Ко всему, что будет на ней.

— Отлично, я готов к тусовки! — Выкрикнул один из стаи оборотней.

— Безумно за вас рад, Марк. — Декан не повысил голоса. — Но не все из вас, как вы выразились, будут тусить. Кто-то уже достаточно взрослый, чтобы иметь обязательства — не только перед своей стаей. Многие из вас живут на границе. И они будут её защищать.

Марк перестал улыбаться. Зал притих.

— Это наш праздник, — продолжил декан. — И не наш одновременно. Люди будут праздновать — и защищаться от нас. В то самое время, пока мы будем защищать их.

Он взял мел. На доске появились два слова: МАСЛЕНИЦА и ВАЛЬПУРГИЕВА.

— Кто скажет разницу?

Тишина. Потом Сая с первого ряда — не поднимая руки, просто потому что не могла молчать:

— На Масленицу граница истончается снизу. Те, кто внизу, голодные и вялые — им нужно тепло и еда. На Вальпургиеву...

— На Вальпургиеву, — подхватил декан, — граница открывается с обеих сторон. Всё, у чего есть желание прийти — получает на это право. Мёртвые. Духи. Нечисть. И кое-что, для чего у нас пока нет хорошего слова. — Пауза. — Это тоньше Хэллоуина. На Хэллоуин мёртвые хотят говорить. В Вальпургиеву — они хотят вернуться.

Кто-то в заднем ряду тихо выдохнул.

— Огонь, — продолжил он, — главный инструмент этой ночи. Не обереги, не нити — огонь. Большой, открытый, на возвышении. Он говорит границе: здесь живые, здесь свет, сюда не ходи. — Мел снова пошёл по доске: боярышник, рябина, можжевельник, зола, соль, полынь. — Люди в обычных деревнях и городках будут делать именно это. Украшать дома. Рассыпать золу по порогам. Вешать травы на двери и окна.

Он замолчал. Повернулся к аудитории.

— И вот здесь начинается то, о чём вас, возможно, никто ещё не предупреждал. — Голос стал тише, но не мягче. — Эти обереги работают. Хорошо работают. И работают они в том числе против вас.

Тишина стала другой — плотной, как перед грозой.

— Боярышник над дверью не пустит внутрь никого с магической природой. Зола на пороге остановит. Полынь в связке над окном — жжёт. Не сильно. Но чем больше оберегов в одном месте — тем хуже. — Он посмотрел на тетради. — Записывайте. Это практика, не лекция.

Харуно писал быстро, не поднимая головы. Юкино смотрела на доску — пытаясь запомнить своим способом.

— Морóки, — декан написал слово на доске. — Двойники. В Вальпургиеву они особенно активны. Граница даёт им то, чего у них нет в обычные ночи — облик. Конкретный, взятый из памяти жертвы. Они не нападают. Они зовут. Тихо, знакомым голосом, знакомым лицом. Уводят туда, откуда не возвращаются. — Он обвёл класс взглядом. — Как распознать: морóк всегда чуть неправильный. Говорит слишком легко. Улыбается чуть шире, чем нужно. Зовёт туда, где темно. Слушайте себя. Если что-то кажется — скорее всего, не кажется.

Рей, сидевший через ряд от близнецов, поднял руку:

— А звук? Я слышал, что шум отгоняет нечисть.

Декан кивнул — коротко, одобрительно.

— Верно. Колокольчики, трещотки, медь. Звук — единственное, что работает против всего одинаково: и против нечисти, и против морóков. И против нас, в эту ночь. — Он бросил взгляд на часы. — На следующей паре — практика плетения защитных связок. Принесите можжевельник и красную нить. Кто не принесёт — будет плести из того, что найдётся в кабинете. Там только крапива.

В зале зашевелились — записывали, переговаривались вполголоса.

Харуно закрыл тетрадь и посмотрел на Юкино. Она уже смотрела на него. Мысль была одна на двоих, короткая:

— Едем домой в пятницу.

Она кивнула.

Сая подошла к близнецам.

— Кажется вас ждёт очень много работы.

— Похоже на то.

— А мы вот каждый год устраиваем на горе грандиозный праздник. — У неё был предвкушающий вид человека, которому есть чем похвастаться. — Разводим костёр, гадаем на будущее, ставим защиты, читаем на удачу и пьём глинтвейн. — Взгляд стал задумчивым. — Всегда столько родственников собирается.

Брат с сестрой переглянулись.

— Радуйся, что у тебя столько родственников. — Харуно хлопнул девушку по плечу и они ушли.

На следующей паре.

Они плели. Сая сидела рядом с Юкино и тихо ругалась — вполголоса, но выразительно. Крапива нашлась. Как и было обещано.

— Я принесла можжевельник, — сказала она, морщась и дуя на пальцы. — Я принесла нить. Я принесла даже лишний моток. Но у меня нет третьей руки, и поэтому всё равно крапива.

Юкино молча взяла её недоплетённую связку, добавила несколько витков, вернула обратно. Сая посмотрела — ровно, аккуратно, как надо.

— Спасибо, — сказала она. И потом, тише: — Вы в пятницу домой?

Харуно кивнул, не поднимая взгляда от узлов.

— Тогда возьмите побольше. — Сая кивнула на готовые связки. — Там у вас кладбище старое. Вам нужнее.

К концу пары у них было два десятка медных колокольчиков на толстом шнуре, три связки можжевельника и мешочек с полынью. Часть — на продажу на фестивале. Часть — для дома.

В комнате близнецов.

Харуно собирал вещи и думал вслух — тихо, себе под нос, как всегда когда раскладывал задачу по полочкам.

— Просека не праздновала Вальпургиеву лет двадцать. Значит никакой защиты. Граница откроется, а все просто будут сидеть по домам. — Пауза. — Нужен фестиваль. Большой костёр, шум, люди вместе.

Он застегнул рюкзак.

— Сначала — к Сае. Потом к Ито-сану.

Суббота.

Получив коммерческие советы от однокурсницы — а Сая, как наследница торгового дома, знала в таких вещах толк — Харуно был готов к переговорам.

Ито-сан, глава городка, был невысоким мужчиной с привычкой чесать затылок перед любым сложным решением. Он выслушал молча, не перебивая.

— Фестиваль, значит. Костёр на площади.

— Большой. — Харуно показал руками. — В центре. Музыка, трещотки, лавки с едой и оберегами. Соседние городки на таких фестивалях хорошо зарабатывают — приезжают туристы, покупают сувениры. Вальпургиева ночь — известный праздник, люди специально ищут где его отмечают.

Ито-сан помолчал. Почесал затылок.

— Мы этот праздник лет двадцать не отмечали.

— Так, может, пора начать, — негромко сказал Харуно.

Ито-сан посмотрел на него. Потом кивнул — медленно, как человек, который уже решил, но хочет ещё раз убедиться.

— Дрова найдём. Площадь расчистим. Только чтоб без беспорядков.

— Обещаю, — сказал Харуно.

Уходя, он заметил над дверью пучок боярышника — сухой, старый, явно висел не первый год. Остановился на секунду. Посмотрел. Молча вышел.

Вечером.

Харуно сел за стол и выводил строчки письма:

«Привет Рэй. Нужна помощь в подготовке к Вальпургиевой ночи. Т.к. мы одни из немногих кто охраняет границу, декан освободил нас от занятий на неделю. Я убедил главу города устроить фестиваль, но сильных рук и знающих “людей” не хватает.»

Он залил письмо воском, запечатал, открыл окно. Представил в голове образ получателя — чётко, как умел. — Рей, — произнёс он негромко и швырнул конверт в небо.

Что-то — зримое только ему — метнулось из воздуха, схватило письмо и исчезло в ту же секунду.

Харуно закрыл окно. Юкино смотрела на него от стола. — Думаешь, приедет? — спросил он вслух, хотя уже знал её мысль.

Она пожала плечами. Но в глазах было скорее да.

Рей появился на пороге через два дня — с рюкзаком и без предупреждения.

— Привет. Я пришёл.

— Привет! — Харуно искренне обрадовался. — Рад тебя видеть. Проходи скорее, как раз на завтрак успел.

Рей зашёл. Снял куртку, повесил на крючок. Юкино смотрела на него секунду от окна — потом отвернулась и продолжила перебирать полынь. Ничего не сказала. Но плечи стали чуть менее напряжёнными.

За завтраком Харуно уже строил планы.

— Как поедим — сразу на площадь. Нам будут помогать, но... — он чуть подмигнул, — никто из них не знает в какой стороне забивать осину.

Следующие дни они готовились.

Юкино растирала полынь, зверобой, тысячелистник — развешивала в полотняных мешочках на каждое окно, каждую дверь. Руки пахли горечью и лесом. Харуно протягивал красные нити по оконным рамам, рассыпал золу по порогу, прибивал маленькие гвоздики в косяки. Рей помогал без вопросов — таскал вязанки, держал лестницу, делал что скажут.

На второй день Харуно повесил на калитку связку медных колокольчиков — тех самых, с пары.

Рей посмотрел:

— Это для фестиваля?

— Нет, — сказал Харуно. — Это для нас.

Рей больше не спрашивал.

30 апреля.

До того как городок проснулся, они пошли к лесу.

Последние обереги — по краю, там где деревья смыкались с огородами. Соль, зола, можжевельник в развилках стволов. Молча, привычно, каждый свою сторону.

Хранитель проявился из тени между соснами — корни, мох, солнечные блики. Посмотрел на них молча.

— Давно в этих местах не праздновали Вальпургиеву ночь.

— Пришлось уговаривать главу, — сказал Харуно.

Хранитель качнулся — едва заметно. В воздухе повисло что-то вроде одобрения.

— В эту ночь они берут облики, — произнёс он тише, как шорох игл. — Светлых людей уводят первыми. Берегите тех, в ком много тепла.

Юкино вспомнила тётю Мако сразу.

— Будем беречь, — сказала она.

Хранитель растворился. Остался только запах мха.

Харуно поправил лямку рюкзака. Они пошли обратно — городок уже просыпался.

Тридцатого апреля Серебряная Просека проснулась другой.

К обеду на окнах появились венки из рябины и боярышника. Тётя Мако украсила свой магазинчик гирляндой из сухих трав и повесила над дверью огромный пучок можжевельника — от него тянуло острым, смолистым запахом на всю улицу.

Харуно и Юкино шли мимо и притормозили.

— Харуно! Юкино! — Тётя Мако выглянула из дверей, помахала рукой. — Заходите, я пирог только достала, яблочный!

Они переглянулись. Пошли.

И остановились у порога.

Нога просто не шла вперёд. Не больно — просто стена, невидимая, плотная. Харуно попробовал ещё раз. Ничего. Юкино смотрела на полосу золы на пороге, на пучок боярышника над дверью, на связку полыни, прибитую к косяку. Три слоя. Тётя Мако старалась.

— Ну что же вы стоите? — Мако смотрела на них с крыльца — тёплая, радостная, совершенно не понимающая.

— На улице такая погода хорошая. Грех от неё прятаться, — почти не соврал Харуно. Голос был ровным. — Спасибо. Пирог пахнет потрясающе.

Мако пожала плечами, исчезла внутрь, вернулась с тарелкой — два куска, щедро. Поставила на крыльцо. Осталась стоять в дверях, болтала про погоду, про то, что народу на площадь придёт видимо-невидимо, про соседских детей, которые уже бегают с трещотками.

Они сидели на ступеньках снаружи и ели пирог. Дверь была открыта. Тётя Мако говорила и улыбалась. Всё равно хорошо — и всё равно немного иначе, чем обычно.

Юкино посмотрела на золу на пороге.

После той пятницы в марте Мако стала иначе смотреть на бабушкины советы. Не то чтобы поверила — просто перестала не верить. Боярышник над дверью много места не занимает. Зола на пороге не вредит. А вдруг.

Харуно доел последний кусок и поставил тарелку обратно на крыльцо.

— Спасибо, тётя Мако. Вкусно.

— Вот и хорошо. — Она махнула рукой. — Идите, готовьтесь. Вечером жду вас на площади.

Они пошли обратно. Молча.

Фестиваль разгорелся раньше, чем стемнело.

Костёр в центре площади был виден, наверное, с другого конца Серебряной Просеки — огромный, ровный, жаркий. Вокруг него ходили люди с трещотками и бубенцами, дети носились с самодельными погремушками из жестяных банок с горохом. Шум стоял плотный, праздничный — нечисть такое не любит, и граница держалась.

Близнецы работали на краях.

Там, где свет не доставал — у заборов, за углами домов, у старых лип с тёмными дуплами — просачивалось то, что чувствовало открытую границу. Мелкая нечисть — не опасная, но назойливая: тянулась к теплу, к запаху еды, к детскому смеху. Харуно гнал её тихо, без лишнего. Юкино работала с другой стороны площади.

Каждый раз, когда они проходили мимо украшенных домов — пробирало. Боярышник над воротами, зола на порогах, полынь в связках — дом за домом, улица за улицей. Не больно. Просто неприятно — как статический разряд, который не успевает пройти, потому что сразу следующий.

За Гранью. На горе.

Сая приземлилась на горе в половине двенадцатого. Тётка Агнес уже раздавала глинтвейн. Костёр был размером с дом. Двоюродный брат Кай летел криво и явно хвастался.

Она достала зеркальцо и записала Харуно: «мы тут жжём гору, как вы там?» Ответа не было. Сая шлёпнула себя по лбу.

—У них же нет связывающего зеркальца. Они получат моё письмо, но ответить не смогут.

Она убрала зеркало и взяла глинтвейн.

Ветеринарная.

В ветеринарке было тихо — той особенной тишиной, когда тихо не потому что спокойно, а потому что все замерли.

Кролики жались в углы клеток. Кошки сидели прямо и смотрели в одну точку — все, разом, как по команде. Собаки не лаяли. Рей ходил между рядами и разговаривал вполголоса — ни о чём конкретном, просто голос, просто присутствие. Иногда останавливался, клал руку на прутья клетки. Животные затихали быстрее, чем от любого лекарства.

Он не думал об этом как о чём-то особенном. Просто так получалось.

В полночь — все успокоились одновременно. Кролик перестал дрожать. Кошки опустили взгляды. Собака в дальнем вольере легла и закрыла глаза.

Рей посмотрел на часы. Сел на пол, спиной к стене. Звёздное небо блистало за окном. Он засмотрелся.

— Интересно как там дела у ребят?

«Наверное, всё нормально», — подумал Рей. Закрыл глаза.

Кролик у него за спиной завозился, устраиваясь поудобнее. Рей подумал: «наверное, всё нормально». Закрыл глаза.

Серебряная Просека. Главная площадь.

— Я специально приехал. — Нацуки появился из толпы с кружкой сбитня в руке и довольным видом человека, который принял правильное решение. — Тётя Мако написала, что тут фестиваль. Сказала, вы сами организовали?

— Мы помогли, — сказал Харуно.

— Круто. — Нацуки огляделся — площадь, костёр, трещотки, запах дыма и мёда. — Вы крутые.

— Спасибо, — устало, но искренни улыбнулся Харуно. — Ладно, мне нужно идти. Хорошо тебе отдохнуть.

Он исчез в толпе.

Нацуки огляделся — и увидел Юкино.

Она стояла на краю площади, там, где фонари уже не доставали и начинались тёмные силуэты деревьев. Стояла тихо, не двигалась. Смотрела прямо на него.

— О, Юкино! — Он помахал и пошёл к ней.

Она не помахала в ответ. Просто стояла.

Когда он подошёл ближе — шагнула назад. В темноту. Медленно, будто приглашая следовать.

— Эй, ты куда? — Нацуки нахмурился, но пошёл следом.

За деревьями стало тише — шум фестиваля остался позади, будто кто-то накрыл его ладонью. Под ногами — трава, потом кусты, ветки цепляли за рукав. Фигура впереди шла ровно, не оглядываясь, всё дальше от света.

— Юкино, подожди, — сказал он. Голос прозвучал странно — глухо, как в комнате без окон.

Она остановилась.

Обернулась.

В темноте её лицо было правильным — все черты на месте, всё знакомое. Но улыбка была чуть шире, чем нужно. И глаза не отражали ни огня костра, ни неба.

Нацуки замер.

Настоящая Юкино возвращалась с северного угла площади — там наконец рассеялась нечисть у детской карусели. Плечо ныло от очередного забора с рябиной, голова слегка кружилась от колокольного звона отовсюду. Она не показывала.

Она скользила взглядом по толпе — и вдруг увидела.

Нацуки уходил за дерево. За ней.

Светлых людей уводят первыми.

Юкино не думала. Схватила первую попавшуюся связку с ближайшей лавки — судзу, нанизанные на кольцо колокольчики — руку обожгло сразу, медь в эту ночь была горячей, но она не обратила внимания. Побежала.

За деревьями — темно, тихо. Нацуки стоял неподвижно, смотрел на что-то впереди. На что-то, что смотрело обратно его глазами.

Морóк заметил её.

Что-то в нём изменилось — движение, которого не должно было быть, слишком быстрое, слишком резкое. Он потянулся к Нацуки — и Юкино взмахнула судзу.

Звон разорвал тишину — резкий, высокий, почти болезненный.

Морóк истошно зашипел. Фигура дёрнулась, смялась, как бумага в огне, и растаяла в темноте — быстро, без следа.

Нацуки пришёл в себя так, будто вынырнул из воды. Огляделся — деревья, кусты, темнота. Потом обернулся на Юкино.

Посмотрел вперёд — туда, где только что кто-то стоял. Потом снова на неё.

— Ты же только что стояла здесь... — он неуверенно показал пальцем в темноту. — Вот здесь. Я же видел.

Юкино молча взяла его за руку. Повела обратно — через кусты, через деревья, к свету и шуму площади. Нацуки шёл, не сопротивляясь, только один раз оглянулся назад.

На площади она отпустила его руку и ушла не прощаясь — туда, где у дальней скамейки стоял Харуно.

Опустилась рядом. Не сказала ничего.

Харуно посмотрел на неё — на побледневшее лицо, на руку, которую она сжимала в кулак. Молча сел ближе.

Судзу в её руке всё ещё чуть звенели — тихо, затухая. (Скорее всего она их выбросила или положила рядом на лавку)

Голова кружилась. Уши закладывало. Она смотрела на огонь и ждала, пока пройдёт.

Харуно всё понял прочитав мысли сестры и теперь внимательнее следил за площадью где нет освещения.

Нацуки задумчиво сидел на одной из лавок вблизи костра и постоянно что-то пил.

«Бедняга. — Подумал Харуно. — Наверное пытается переварить произошедшее, но логика не поддаётся.»

Вскоре он присоединился к близнецам. Вопросов не последовало. Нацуки сел рядом с зевнул и привалился плечом к Харуно.

— Хороший праздник, — сказал он сонно. — Надо было давно придумать.

— Надо было, — согласился Харуно.

Они просто сидели у костра — Нацуки, Харуно, Юкино. Фестиваль продолжался, но до них уже не доставал. Тихая точка в шумном вечере.

Сая не могла понять весело ей или скучно на “семейном” празднике.

Где-то в ветеринарке Рей успокаивал кролика изредка поглядывая на звёзды.

Юкино смотрела на огонь и думала, что никто из тех, кто сейчас смеётся на площади, не знает, что было у северной карусели. И у восточного забора. И у старой липы с дуплом. И что завтра утром всё будет как обычно — ставни откроются, обереги снимут с дверей.

Никто не знает. Так и должно быть.

В полночь шум на площади стал тише.

Юкино встала. Достала с пояса небольшой нож в деревянных ножнах. Харуно встал следом.

Нацуки поднял голову, сонно смотря на них:

— Вы куда?

— Ненадолго, — сказал Харуно. — Спи.

Нацуки посмотрел на них секунду. Кивнул. Снова привалился к спинке скамейки и закрыл глаза.

«Мы же не оставим его здесь спящего?»

— Ты права. Не оставим.

«И к тёти Мако пьяного его не потащим?»

Брат тяжело вздохнул.

— Нет, не потащим.

Они отвели Нацуки в дом — он шёл почти на автопилоте, куртка Харуно на плечах, глаза закрыты на ходу. Уложили на диван у камина. Через минуту уже спал.

Они ушли молча — туда, где заканчивалась площадь и начинался длинный забор старого кладбища. Трава вдоль него росла густая, тёмная, с острым запахом. Полынь.

Юкино присела, нашла на ощупь нужный стебель. Срезала точно — одним движением, в тишине, ровно в полночь. Пучок был тёплым в ладонях, хотя ночь уже холодная.

Всё, что срезано сейчас — держит защиту весь год.

Они вернулись быстро. Нацуки спал.

К рассвету костёр догорел до красных углей. Харуно ссыпал золу в стеклянную банку — на уроке садоводства пригодится.

Они вернулись домой уже на рассвете.

В прихожей зеркало мутно мерцало. Значит, кто-то пытался связаться. Харуно приложил ладонь — оно прояснилось, и оттуда донёсся голос Саи, немного далёкий, с треском как от плохой связи:

«мы тут жжём гору, как вы там?»

За спиной скрипнула половица.

— У нас гости? — сонно сказал Нацуки, появившись в дверях.

— Нет. С чего ты взял? — Хрипло спросил Харуно закрывая собой зеркало.

— Мне показалось я слышал незнакомый женский голос.

— С улицы наверное.

Нацуки нахмурился. Огляделся. Окон в комнате не было.

— Пойду я лучше спать.

Парень исчез в дверях, как и мутный силуэт в зеркале.

Через пару минут он уже заснул на диване у камина.

Глава 7. Голубая луна. Рэй.

В ночь с 31 мая на 1 июня.

Рей знал об этом с утра — нюх не обманывал. Воздух пах иначе: острее, гуще, будто кто-то натянул невидимую струну между землёй и небом. Голубая луна. Четвёртый год подряд он встречал её так же, как и все предыдущие — без обращения.

Он не стал об этом думать. Пока.

Майк нашёл его у доски объявлений — подошёл сзади, без предупреждения положил руку на плечо. Тяжело, по-хозяйски.

— Сегодня ночь голубой луны. — Голос — ленивый, довольный. — Ты ещё следишь за полнолуниями?

— Да, я знаю, — сказал Рей ровно.

— Какие планы на вечер?

За спиной послышались смешки — стая держалась чуть поодаль, но слышала всё. Всегда слышала. Рей молчал — взвешивал что лучше ответить. Майк не стал ждать.

— Мы едем в лес. С палатками, на несколько дней. — Пауза, в которой поместилось всё что не было сказано вслух. — Ты понял? Или предпочтёшь общество кроликов обществу волков?

Смех стал громче.

Рей не ответил.

Майк убрал руку, отступил на шаг — небрежно, будто уже потерял интерес.

— У тебя три часа, чтобы собраться.

Стая ушла. Рей остался у доски.

— Ему нравится тебя задирать.

Сая появилась рядом — он не слышал как подошла. Стояла, смотрела в сторону куда ушёл Майк, с выражением человека которому неприятно на это смотреть.

— Ты можешь не ехать?

— Нет.

— Почему, если не хочешь?

— Потому что он вожак стаи. — Рей поправил шарф. — И то, что я не могу обратиться, не имеет значения. Стаи формируются ещё когда мы щенки. Родителями.

Сая помолчала.

— Несправедливо.

— Да, — согласился он просто. — Но так есть.

Он пошёл собирать рюкзак. Сая смотрела ему вслед.

Первым делом — ветеринарка.

Рей открыл клетки по очереди — осмотрел каждого, кого мог. Кролик с третьей полки немного нервничал, Рей задержался дольше, почесал за ухом через прутья, пока тот не успокоился. Коту на второй полке нужен был влажный корм — поставил отдельно. Заполнил кормушки с запасом на несколько дней. Сделал пометки в журнале.

Работал молча, вполголоса объясняя животным что происходит — привычка, от которой не избавился.

— Меня не будет пару дней. Юкино придёт. Она хорошая.

Кролик посмотрел с сомнением.

— Правда хорошая, — повторил Рей.

Юкино пришла когда он заканчивал — тихо, как всегда, без стука. Остановилась у двери, огляделась.

Рей смотрел на неё секунду — и вдруг вспомнил.

Декабрь. Старый пень за восточным забором. Лиса сидела на снегу и ела с её ладони — осторожно, по кусочку. Юкино не двигалась. Просто ждала столько, сколько нужно было лисе. Без нетерпения, без лишних движений. Как будто у неё было бесконечно много времени именно для этого.

Рей стоял в стороне и смотрел. Потом ушёл, не окликнув.

Он моргнул. Декабрь ушёл.

— Вот журнал. — Он протянул тетрадь. — Кролик на третьей полке нервничает сегодня — это из-за луны, пройдёт. Кот требует влажный корм, он слева в шкафчике. Остальные в порядке.

Юкино взяла журнал. Посмотрела на него — вопросительно, чуть.

— Всё. Спасибо, — сказал Рей.

И ушёл.

Лагерь разбили на большой поляне — далеко от тропы, там где сосны расступались и небо открывалось широко. Палатки поставили быстро, костёр развели ещё быстрее. Стая работала слаженно, без лишних слов — они всегда так, когда чуяли что-то впереди.

Рей поставил свою палатку с края. Без соседей — никто не предложил, он не попросил.

Вечер тянулся шумно. Кто-то притащил еду, кто-то гитару. Голоса звучали громче обычного — возбуждённые, предвкушающие. Луна ещё не поднялась, но все уже её чувствовали. Рей тоже чувствовал — только иначе.

Он сидел у костра с кружкой чая и смотрел в огонь.

— Эй.

Майк опустился рядом без приглашения. Посмотрел на небо, потом на Рея.

— Готов?

— Да, — сказал Рей.

Майк усмехнулся — не зло, что было почти хуже.

— Посмотрим.

Рей встал. Подобрал с земли несколько веток.

— Пойду за хворостом.

Майк смотрел ему в спину.

— Далеко не уходи.

Он ушёл достаточно далеко.

Пригорок был невысокий — просто место где земля поднималась над лесом и деревья редели. Отсюда было видно небо целиком. Рей сел на холодную траву, обхватил колени руками.

Луна поднималась медленно — огромная, синеватая, не похожая на обычную. Голубая луна бывает раз в несколько лет. Он помнил каждую из тех, что видел.

Первый раз — ему было пятнадцать. Он ждал обращения как чего-то само собой разумеющегося. Не дождался.

Второй — в шестнадцать. Уже с меньшей уверенностью, но всё ещё с надеждой.

Третий — в семнадцать. Без надежды, просто по привычке ждать.

Сейчас — четвёртый год.

Луна поднялась в зенит.

Где-то на поляне стая начала обращаться — он слышал. Сначала тихо, потом громче: треск, движение, потом вой — низкий, протяжный, настоящий. Кто-то засмеялся прямо в процессе и смех сломался на полуслове, стал чем-то другим.

Рей слушал.

Нюх обострился до предела — он чувствовал каждое дерево отдельно, смолу и мох, старую кору и молодые побеги. Чувствовал где проходит тропа, где лежит упавший ствол, где три дня назад была лиса. Слышал как в километре отсюда течёт ручей.Это всегда начиналось одинаково — что-то поднималось из-под рёбер, горячее, настоящее, почти готовое. В обычное полнолуние оно просто было — фоном, давлением, которое можно было не замечать. Но сейчас голубая луна тянула сильнее.Чувствовал границу — тонкую, напряжённую, как кожа на барабане. Голубая луна давила. Но не обращала.Рей ждал.

Мышцы под кожей напряглись, как перед прыжком.

И остановились.

Рей ждал. Ещё. Ещё немного.

Всегда на этом месте. Что-то внутри доходило до края — и не переходило. Как дверь, которая не открывается, сколько ни толкай.

На поляне вой стал громче — радостный, живой, настоящий. Рей сидел на холодной траве и слушал как все остальные делают то, что у них получается само.

«Голубая луна бывает раз в два с половиной года, — подумал он. Следующая — декабрь двадцать восьмого. Мне будет двадцать два. Может, к тому времени я уже сам перестану считать».

Он посмотрел на луну

«Почему я тебе так не нравлюсь?»

Это был просто вопрос, без обиды, вопрос который задаёшь уже четвёртый год и давно перестал ждать ответа.

Он смотрел на неё пока луну не закрыла летающая тёмная фигура.

Рей не удивился. Он был не в настроении удивляться.

Сая приземлилась рядом — с лёгким шелестом, привычно. Прислонила метлу к ближайшей сосне, села на траву, подтянула колени к груди. Посмотрела на луну.

— Красиво, да?

— Почему ты здесь?

— Ну, — она пожала плечом. — Я знала что ты будешь где-нибудь один смотреть на неё. — Пауза. — Не хотелось чтобы ты был совсем один.

Рей посмотрел на неё.

Сая, видимо, услышала себя со стороны — потому что тут же замахала руками:

— Нет, подожди, это прозвучало не так. Я не в том смысле. Я верю что у тебя получится, просто — ну — была неподалёку на всякий случай. Если получится — отметить. Если нет — тоже. — Она на секунду замолчала. — Это вообще звучит нормально?

— Нет, — сказал Рей.

— Ладно. — Сая выдохнула. — Короче. Я здесь. Это всё.

Рей помолчал. Потом:

— Спасибо.

С поляны донёсся ещё один вой — потом ещё, хором.

Сая слушала.

— У нас на горе тоже воют, — сказала она. — Двоюродный брат Кай каждый раз воет громче всех и делает вид что это случайно.

Рей усмехнулся — чуть, уголком рта.

— Ты умеешь?

Сая медленно повернула голову.

Пауза.

Она засмеялась — коротко, искренне. Он тоже — тихо, почти неслышно.

— Нет. — Она покачала головой. — Мы другие. Но я слышала достаточно, чтобы знать — это не про луну. Это про то что ты не один. Что есть кто-то кто слышит тебя.

Рей смотрел на луну.

— Ты умеешь чуять границу? — спросила Сая. — Прямо сейчас?

— Да.

— Значит она тебя слышит.

Он не ответил. Сая встала, отряхнула траву с колен.

— Мне надо возвращаться обратно. — Она помолчала. — Рей. Четыре года — это не приговор. Это просто четыре года.

Метла взмыла над пригорком и ушла в небо — быстро и почти бесшумно.

Рей остался один.

Луна стояла в зените. Вой с поляны утих — значит, обратились все. Стая была там, в темноте, целая и настоящая.

Он сидел на пригорке и слушал лес.

«Ты чуешь границу лучше них всех.»

Голос пришёл ниоткуда — не из темноты, не с ветром. Просто был. Хранитель не появился. Просто сказал — и замолчал.

Рей не ответил.

Но что-то в нём — то что привыкло ждать и не дожидаться — на секунду стало тише.

Стая возвращалась на рассвете.

Рей слышал их раньше чем увидел — шаги, голоса, смех. Громкие, на подъёме, переполненные тем что случилось ночью. Он к тому времени уже сидел у потухшего костра — вернулся с пригорка когда небо начало светлеть, подбросил хворост, но разжигать не стал.

Стая вышла из леса не сразу вся — по двое, по трое, растянувшись по тропе. Кто-то ещё не до конца пришёл в себя — двигались чуть иначе, слишком плавно, слишком тихо для людей.

Майк шёл последним.

Остановился у костра. Посмотрел на Рея — долго, без усмешки. Потом прошёл мимо. Ничего не сказал.

Этого было достаточно.

В академию вернулись к обеду.

Рей зашёл в ветеринарку сразу — снял рюкзак у двери, прошёл по рядам. Кролик на третьей полке сидел спокойно. Кот спал. Журнал лежал на столе — аккуратно, с пометками чужим почерком. Юкино написала коротко, без лишнего: кто ел, кто не ел, кто нервничал и когда успокоился.

У кролика было подчёркнуто: успокоился сам, около полуночи.

Рей посмотрел на время пометки. Полночь — когда луна стояла в зените.

Он поставил журнал обратно.

Юкино сидела у окна в коридоре — с книгой, но не читала. Смотрела на улицу. Рей остановился рядом. Она подняла взгляд.

Он не знал что хотел сказать. Наверное, ничего — просто остановился.

— Спасибо, — сказал он наконец. — За кроликов.

Юкино кивнула.

Он опустился на подоконник рядом — с другого края, оставив между ними пространство. Молчали. За окном майское утро разворачивалось неторопливо — солнце, ветер, кто-то внизу смеялся.

Харуно появился из-за угла с тремя кружками — огляделся, поставил одну перед Юкино, одну протянул Рею.

— Ты вернулся, — сказал он просто.

— Вернулся, — согласился Рей.

Харуно облокотился о стену напротив. Никто не спрашивал как прошло. Рей не объяснял.

Чай был горячим. За окном кто-то смеялся всё громче.

Рей вспомнил декабрь — лису, снег, её терпеливые руки. Посмотрел на Юкино. Она смотрела в окно.

Он ничего не сказал.

Но запомнил.