Дом на набережной
Глава 5. Часть 2. Осенняя рапсодия (2)
***
Утро понедельника, как и почти любое утро понедельника, вышло странно-сумбурным, с разницей лишь в том, что началось оно не со звонка будильника и быстрого подъема-сбора в полусне, а с противного жужжания роя пчел прямо над ухом, периодически сменяющегося странным стуком и чьими-то возгласами.
Обнимающая дремота сползала с головы, шеи и плеч, забирая тепло свечных огней и дурманящий аромат ежевики, как бы я не пыталась ухватиться за них и погрузиться обратно. Упорно ускользая от меня с каждым новым просверливающим виски звуком, темнота все быстрее сменялась серым светом, проникающим через ресницы.
Перевернувшись на другой бок, я попробовала зарыться лицом в подушку и нырнуть обратно в сон, но жужжание, перекрыв все входы и выходы, тащило меня обратно.
Лениво открыв один глаз, я уставилась в стену, слабо освещенную мутным ноябрьским солнцем. Грустно осознав, что свечи и ежевика безвозвратно для меня потеряны, и вынужденно открывая второй глаз, я подтянула ноги, вставая с кровати и прислушиваясь к жужжанию, которое на деле оказалась стуком, топотом, гулом голосов за окном, иногда переходящим в споры.
Весь внутренний двор был наводнен фари разных возрастов, расцветок и видов: кто-то, бубня себе под нос, прочесывал пространство в полусогнутом положении, кто-то вбивал в землю деревянные колышки, напевая что-то, кто-то водил руками над дорожками, кто-то просто обсуждал происходящее вместе с остальной публикой, внимательно следящей за обстановкой.
В центре событий, подбоченясь и раздавая указания, находился Евгений Валаев, глава Динарийского Ордена Воды – Лиаты. Рядом с ним сновала Надежда в очередном строгом костюме – консультант по организационным и хозяйственным вопросам. Вертя головой, она контролировала процесс через тонкие прямоугольные очки и порявкивала подобно собачонке.
Фигура Евгения Валаева, вызывающая трепет в первые дни в Ордене, со временем приобретала все больше симпатии в моих глазах, а страх, какой я раньше испытывала в присутствии архимага, за несколько месяцев трансформировался в уважение и даже почетание.
Глава Лиаты был по-настоящему мягким человеком: он сохранял спокойствие, что бы не случилось, ни разу не повысив голос ни на кого из подчиненных. Напротив, всегда был вежлив, деликатен, вкрадчиво объясняя, направляя и вдохновляя, без удушливых наставлений и давления собственной властью.
По частям появляясь из-за поворота – сначала округлый живот, постепенно увеличивающийся и дополняющийся носом и вторым подбородком, затем голова и все остальное – Евгений Валаев тут же рассыпался в приветствиях, пожеланиях хорошего дня, учебы или работы всем, кто только попадался ему на пути.
Миролюбивый нрав Евгения, взгляд полузакрытых глаз и добрая улыбка с ямочкой на щеке иногда сбивали с толку. Удивительно было осознавать, что в таком добросердечном и деликатном человеке скрывается архимагическая мощь. Еще удивительнее было понимать, что Евгений является отцом Всеволода, умного, самоуверенного трудоголика, то горячего, то холодного, с идеальным лицом и фигурой модели из модного журнала.
Пытаясь как-то отвлечься от вновь накативших мыслей о Всеволоде, я поставила чайник и открыла книгу, лежащую на столе со вчерашнего дня.
«Одиночество под луной» – роман про обращенного по нелепой случайности вампира, выпившего кровь всей своей семьи и закусившего отрядом полицейских, неделю ожидал от меня рекламный текст, рецензию и краткий анализ, о чем уже дважды писали из издательства «Перья и ружья». Тема вампиризма была мне не близка, но куда лучшим решением было погрузиться в историю о чужом одиночестве, чем снова терзаться о своем.
Однако полноценно погрузиться мне так и не удалось – стоило дойти до конца страницы, как в комнату постучали. Я замерла от первого стука, не спеша откликаться. Но за первым последовал еще один настойчивый стук и еще.
Сонная Влада, перевернувшись на живот и всхрапнув, забурчала что-то нецензурное про запрет будить ее до полудня. На шестой стук я поняла, что просто так это не прекратится, и накинув халат, все-таки пошла открывать.
– Доброе утро, – заговорил какой-то незнакомый фари средних лет с двумя колышками в руке. – Обновляем защиту! Берите вещи, самое ценное, самое нужное сейчас, и на выход. На сборы двадцать минут.
Дверь перед моим носом захлопнулась, и я поспешила в ванную.
Через двадцать минут мы с Владой и сумками уже были выставлены в коридор, где так же оказались все наши сокурсники, кроме Каролины и Нинель, которых не было в Ордене.
Позевывая, Алена в кофте на молнии, непривычно застегнутой по самое горло, копалась в своем телефоне, иногда бросая гневные взгляды на брата, что-то увлеченно обсуждающего с Иннокентием и Семеном. Согнутую, темную, вероятно, спящую фигуру Игоря можно было опознать лишь по его длинной прическе и тонким рукам, обнимающим колени.
– И че, надолго это? – Влада громко обратилась ко всем присутствующим, на что тут же услышала недовольные вздохи.
– Не менее часа, – фыркнул Иннокентий, – на обновление. Если защита накладывается впервые, то может выйти и часа три-четыре.
– Мы че, тут торчать все это время должны? – Скрестила Влада руки на груди. – Погнали куда-нидь посидим.
– Там опять толпа на улице, и защита по всему Ордену обновляется, – покачал головой Семен. – Так что никуда не денемся. Даже в общей комнате то же самое.
– У нас есть какая-то общая комната? – протянула я, мгновенно получив удивленно-утвердительный ответ во взглядах сокурсников.
Леон, Иннокентий и Семен вернулись к своему обсуждению. Алена, спрятав телефон в карман, позвала Владу и увела ее тоже о чем-то разговаривать. Я же вновь принялась за «Одиночество под луной», открывая все ту же страницу, на которой остановилась.
Но и в этот раз вчитаться в текст не удалось. Минут через десять надо мной выросла прямоугольная фигура в красном клетчатом пиджаке и коричневых брогах.
– Вы Алиса Вересаева? – спросил темноволосый молодой человек с внимательными зелеными глазами и диктофоном в руке. – Меня зовут Оскар Смольский, и у меня есть к Вам несколько вопросов.
«Какой-то еще Скользкий… Неужели опять ПООФ?!» – с ужасом подумала я, но все-таки кивнула.
Просияв, молодой человек подхватил меня под руку и повел по коридору.
– Газета «Магия и жизнь», отдел расследований, – пояснил он, сверкнув перед глазами какой-то карточкой, – несколько вопросов о случившемся. Вы ведь работаете в лаборатории Всеволода Валаева, не так ли?
Я снова кивнула, настраиваясь как можно меньше рассказать и как можно дальше уводить тему.
– Были ли Вы в Кошмарный Денек в лаборатории? Замечали ли что-то необычное? Или, может быть, раньше?
– Нет, это же была суббота, выходной. Не могу сказать, чтобы замечала что-то необычное. Я только бумагами занимаюсь.
– Может, Вы отмечали странности в поведении коллег?
«И этот туда же!»
Я внимательно посмотрела на молодого человека и отметила про себя, что он точно не филити, раз не ведет себя так, как они. Каким фари он был, и был ли фари вообще, оставалось только догадываться.
«Но раз этот Оскар – не филити, значит, и проболтаться по щелчку пальцев не заставит».
– Нет, ничего такого, – как можно менее эмоционально проговорила я, чувствуя, как сердечный ритм сам собой начал ускоряться.
– Возьмем, к примеру, Вашего начальника Всеволода Валаева, – как ни в чем не бывало продолжал журналист, заставляя мое сердце стучать еще быстрее и громче. – Он титулованный и богатый человек, сын архимага, руководит лабораторией в одном из древнейших Орденов, помолвлен с самой завидной невестой Эссенбурга и всей Динарии. Наверняка, у него есть недоброжелатели. Возможно, возникали какие-нибудь конфликты с кем-то?
Вниз по животу прямо из легких протекла густая ледяная волна, делая оборот и снова возвращаясь наверх, сильнее всего отдаваясь в области желудка.
– Ничего не знаю, – каким-то глухим, не принадлежащим мне голосом ответила я.
– Может быть, он конкурировал с другим женихом Елены Ольховской? Или же с кем-то из Ордена за лабораторию? Насколько мне известно, Вы занимаетесь не только документами, но и являетесь личной помощницей Всеволода.
Я снова закивала в подтверждение. Разумеется, я знала о недоброжелателе! О том самом, кто был недоброжелателем не только Всеволоду, но и мне. Страшно было даже подумать об этом человеке, вспомнить его лицо.
Холод пробежал по спине, уходя в конечности и затылок.
– Не говорил ли Всеволод о каких-то потенциальных угрозах? Может быть, Вы замечали или находили что-то странное в его бумагах, которыми занимаетесь?
– Нет, ничего такого, – голос мой задрожал.
– Тесные ли у вас отношения с Всеволодом?
Конечно, мне бы хотелось, чтобы отношения были самыми тесными, насколько это вообще возможно, все во мне стремилось к этому, но увы.
Я внимательно посмотрела в зеленые глаза Оскара, силясь понять, знает ли он обо всем на самом деле и спрашивает просто для галочки, или же его проницательность схожа с Сониной, и он просто задает правильные вопросы.
– Да вроде бы нет. – Вся моя грудная клетка тряслась, лишь иногда замирая от холодной волны, заползавшей в нее. – Ничего такого, обычные.
– А что Вы можете сказать про лаборанта Потапа Опраксина? – внезапно сменил тему Оскар. – Насколько хорошо Вы общались?
– Я почти ничего о нем не знаю, – облегченно выдохнула я, чувствуя приятный привкус правды на языке. – Просто сотрудник, с которым здоровалась.
– Вы знаете, что он пропал с вечера субботы и пока не обнаружен?
– Слышала что-то такое. Но, повторюсь, ничего не знаю ни о нем, ни о его жизни. Может быть, он поехал к какой-нибудь бабушке в деревню, и потому недоступен. Или еще что-нибудь. Он не очень общительный. Да и я не стремлюсь.
– Хорошо, – внезапно закивал журналист и протянул мне свою визитку. – Если вдруг что-нибудь вспомните или просто захотите чем-то поделиться, позвоните мне по этому номеру. Спасибо за ответы.
И почти мгновенно лицо Оскара перед моим сменилось лицом Влады, уже более бодрой и веселой.
– Кстати, я не помню, говорила или нет, но у меня днюха семнадцатого, – быстро затараторила она, махая руками. – Ты приглашена. Только посмей не прийти! Даже Принцесса согласилась – я разговаривала с ней только что. Я бы ей устроила, если бы она не согласилась! Кстати, она нас тоже пригласила к себе в эту пятницу – с теткой познакомиться. Принцесса сказала, что для знакомства. Но ваще я думаю, она просто хочет похвастать перед нами своим шикарным домом. Так что десятого едем к Настурции!
Я захлопала глазами, пытаясь переварить весь информационный поток соседки.
– Я вот не знаю, нужно че-то аристократам покупать, когда к ним в гости идешь или нет?! Типа гостинец, подарок какой, – не моргнув, продолжала Влада. – Надо поспрашивать про это. О! У Иннохрентия спрошу сейчас. – И Влада направилась в противоположную сторону коридора.
Я присела на корточки и уже в который раз открыла роман «Одиночество под луной», до сих пор не сдвинувшийся с мертвой точки, и продолжила читать.
Чуть больше, чем через час, мы наконец смогли вернуться в комнату, с потолка которой раздавался громкий топот, будто там бегал целый зоопарк. Я к тому моменту дочитала книгу до середины, а Влада обсудила свой предстоящий праздник и визит к Настурциям со всеми, кто ей попался. В том числе и со мной, периодически подбегая.
Оказавшись на своей маленькой кухне, мы с Владой, изрядно проголодавшиеся, переглянулись и синхронно начали готовить яичницу и чай.
– Это ваще-то очень интересно посмотреть, как там живет наша Принцесса, – болтала Влада, разбивая яйцо и выливая его на потрескивающую горячим маслом сковороду. – Надо, наверно, одеться как-то по-особенному. Иннохрентий говорит, что с собой ничего не надо. Но так не привычно это! Хоть шоколадку купить или коробку конфет. Бутылка шампуня их вряд ли устроит. Черт! Они, наверно, и шоколад только какой-то особенный едят. Из каких-нибудь супермодных-супердорогих кондитерских. Черт их знает… Кстати, ты ведь так и не сказала, ты едешь? А то мне тут Принцесса строчит.
– Строчит? – переспросила я, наливая чай в кружки. – Ты с ней тоже переписываешься?!
– Ну, да, она все-таки зарегалась в Круге. И тебе пора! Так че? Че ей написать? Поехали обязательно! Хоть поедим на халяву, в конце концов. Да и когда ты еще Принцесскины хоромы увидишь?! Едешь?
В свете последних событий настроения разъезжать по гостям у меня напрочь отсутствовало, но каким бы ни было мое настроение, я должна была узнать все тонкости дворянской жизни как можно более подробно и желательно из первых уст.
Всеволод был бароном, Елена Ольховская – княжной. Хотела я того или нет, но все эти условности и перипетии меж голубых кровей разной принадлежности никак не могли обойти меня стороной. А потому поездка к Каролине Настурции, как и знакомство с ее тетей, открывали новые перспективы, о которых я и мечтать не смела.
– Конечно, поеду, – ответила я, расставляя на столе посуду.
– Вот и супер! – Влада положила на тарелки поджаренную с беконом яичницу и села. – Принцесса сказала, что это все из-за моей днюхи. Тетка хочет посмотреть на нас, познакомиться, чтобы знать, куда Принцессу отпускает, и с кем она тут ваще якшается… Хрень, конечно, полная. Но съездить туда интересно. Кстати, насчет днюхи, – Влада серьезно посмотрела мне в глаза, – имей в виду, ты приглашена и отказа я не приму! Даже не думай.
– Я приду, – примирительно кивнула я, принимаясь за завтрак, по времени перетекший в обед.
Подгоревшая местами яичница Влады отнюдь не была амброзией, но голод нивелировал все недостатки, а потому я откусила кусок и начала медленно и даже с удовольствием его жевать. Однако стоило мне только расслабиться, как сбоку со стороны окна, послышался стук.
Обернувшись, я с удивлением обнаружила, что прямо за стеклом появилась лестница, уходящая наверх, а на ней чьи-то большие волосатые руки. Кусок яичницы так и застрял где-то у меня в глотке, не давая вздохнуть и вызвав приступ кашля.
Влада, заметив это, начала отчаянно хлопать меня по спине. Я же, задыхаясь и давясь кашлем, только и могла смотреть на эти жуткие ручищи за стеклом. Это было уже последней каплей.
– Защиту все еще обновляют, – ответила Влада на невысказанный мной вопрос, закончив бить по спине, пока я пыталась вдохнуть побольше воздуха. – Сегодня эта фигня весь день будет, и завтра еще.
– И завтра еще?! – недовольно воскликнула я, выплюнув, наконец, злосчастный кусок.
Влада утвердительно кивнула, громко отхлебывая чай.
– Защита в несколько этапов накладывается: сначала первичная, потом все повторяется на следующий день, потом еще через месяц. Мне так Сема сказал, а ему – его наставник. Вроде тот заведует всей этой фигней, или как-то так. Так что, если у тебя есть возможность свалить куда-нидь до завтрашнего вечера, прям советую. Я, наверно, после работы к Барри поеду. Не хочу еще и завтра после смены полтора часа в коридоре торчать. У тебя же вроде в городе подруга была?! Как ее там… Соня, да?! Ну, или, если хочешь, я могу и насчет тебя с Барри договориться.
Я помотала головой, не желая навязываться и принимая решение поскорее покинуть Лиату, чтобы дочитывать «Одиночество под луной» в куда более спокойной обстановке. Уверенности добавило озлобленное лицо Всеволода, случайно увиденное мной в Большом холле на первом этаже.
В обнимку с книжкой и с сумкой, перекинутой через плечо поверх пальто, я спешила на выход, уже готовясь снова нырнуть в толпу зевак у лестницы и, активно загребая руками, чтобы как можно быстрее вынырнуть по другую сторону от толпы.
Фигуру Всеволода, стоящую вполоборота у фонтана, я узнала сразу. Не то, что узнала – почувствовала. Совсем один, бледный, смотрящий себе под ноги, он выглядел совершенно потерянным и несчастным.
Но стоило мне сделать всего пару шагов в его сторону, повинуясь инстинкту оказаться рядом и чем-то ободрить, как острый взгляд Всеволода поднялся и уперся мне в лицо. Ледяной свет его жестоких глаз атаковал меня словно лезвием прямо под ребрами, за долю секунды заморозив все внутренности. Сердце замерло в ужасе. Ни единого вздоха, ни единого движения, только этот острый взгляд, приковавший меня, не дающий ни приблизиться, ни уйти.
Гнев, граничащий с ненавистью, исходивший от Всеволода, очертил границу между нами, ясно давая понять, что любая попытка заговорить кончится фатально. Это было в точности как тогда, в «углу» Михайловской, только без единого слова или жеста. Страшно, иррационально, обескураживающе.
С минуту Всеволод смотрел на меня, а затем вновь опустил глаза, будто отпуская. Ничуть немедля, я бросилась прочь, подальше от этого места.
– Какие планы на сегодня? У меня есть небольшое дело в Зарецком, неподалеку от Лиаты, не хочешь прошвырнуться? – Звонок Огонька и его веселый тон пришлись очень кстати.
– Хочу сбежать из этой реальности, – честно ответила я, пропихиваясь через группу перешептывающихся людей.
– Тогда беги в сторону Театральной площади, – тут же откликнулся Огонек, – я буду там минут через двадцать.
Глава 5. Часть 2. Осенняя рапсодия (3)
***
Заре́цкий район, он же Заря́ в народе, считался самым богемным в Эссенбурге и был немногим менее престижным, чем Центральный. Именно здесь располагалось большинство театров, галерей, музеев, концертных залов и библиотек, а вместе с ними и тематические магазины, студии и прочие заведения. Публика тоже была соответствующей – уже на подходе все чаще встречались люди, творческий дух которых считывался с первого взгляда и подтверждался вторым.
Своей архитектурой Зарецкий тоже был схож с Центральным, с той лишь разницей, что дома здесь поменьше, стоят поближе друг к другу, а их линии и декоративные элементы еще более изящные и местами даже вычурные. Некоторый гротеск виделся не только в отдельных зданиях, но и в самом построении улиц, которые, казалось, заигрывают с тобой, то показывая совершенно неожиданные переулки, то уводя в сторону, то заставляя совершить по кругу полный оборот.
Название свое Зарецкий, как можно догадаться, приобрел благодаря географическому положению – тому, что находится за рекой Ленарой. Так с одной стороны на воду поглядывала Александровская набережная, берег Центрального района, с другой – Никольская, окаймлявшая район Зарецкий.
Как и Центральный, Зарецкий я знала заметно лучше многих других районов города: именно тут располагалась и Сонина квартира, и Сонина работа, куда я порой заглядывала, и множество других интересных мест, где я гуляла летом.
Да и теперь, даже по уши загруженная учебой, работой и мыслями о любви, я нет-нет, да и выкраивала время на небольшой променад по игривым улицам Зарецкого, перемахнув на другой берег через пафосный пешеходный Мраморный мост, украшенный статуями, или куда менее пафосный Ильинский, по которому, помимо, людей ходили трамваи и автомобили.
Театральная площадь – самая крупная площадь Зарецкого – считалась сосредоточением театральной жизни не только столицы, но и всей страны. Помимо того, что ее окружали сразу три театра – Эссенбургский Театр Драмы, Кукольный Театр и Театр «Новый Взгляд», прославившийся самыми авангардными и спорными постановками – здесь располагалась актерская студия имени Янского, о которой я не раз слышала от сестры, отель «Драматург», всегда окруженный папарацци, рыскающими в поисках закулисных интриг и скандалов, множество маленьких лавок, палаток и кафе. В центре площади сияла золотистая статуя человека с двумя лицами – опечаленным и веселым. Где-то среди зданий Театральной площади притаилась и Дуа́лла, Орден Миражей, магии искусств и иллюзий.
Ступая по брусчатке, я водила глазами от постройки к постройке, по клумбам, скамейкам, урнам, фонарным столбам в поисках вельветово-коричневого пятна Огонька.
Погода выдалась мрачной под стать моему настроению: темно-серое небо, заволоченное тучами, готовыми вот-вот окатить город дождем, холодный ветер, из ниоткуда появляющийся, нападающий, разметающий сухие листья, путающий мысли и снова уносящийся в никуда.
– А ты быстро, – раздалось сбоку.
Обернувшись, я увидела улыбающегося Огонька в очередном «дедовском» свитере, торчащем из-под куртки, на сей раз темно-синем с красными, зелеными и бежевым узорами.
– Да мне тут недалеко, сам же сказал, – ответила я, улыбнувшись в ответ.
– Вообще мне не на саму Театральную площадь, но я не знал, какую точку тебе обозначить, – пояснил Огонек и махнул головой в сторону Вероницкой улицы. – В один магазинчик надо заскочить, мне знакомый сказал, что к ним привезли пластинку, которая мне была нужна. Для клиента.
Я заморгала непонимающе.
– Ищу редкие диски и пластинки под заказ, да и не очень редкие. Не абы какая подработка, нерегулярная, не так уж щедро оплачиваемая, но как у заядлого винильщика, у меня хватает знакомств в этих кругах, так что мне не сложно и даже нравится.
– Удивительно, интернет же есть, – отозвалась я, когда мы свернули с площади и пошли вдоль по улице мимо афиш и витрин.
– Ты недооцениваешь оффлайн, – усмехнулся Огонек, – и личное общение. И специфичность некоторых людей. А еще их занятость и лень. Бывает, человек месяцами, а то и годами размышляет о покупке какой-нибудь пластинки из детства или юности, но чтобы реально заняться ее поисками, покопаться в интернете, обзвонить магазины, дойти своими ногами… Короче, для таких случаев есть я. Кроме того, некоторые коллекционеры и дельцы не ведут дела с людьми со стороны. Своеобразные ребята. Но кто не своеобразный, в общем-то?!
Я понимающе кивала: людей, будто собранных из всевозможных странностей, порой даже противоречащих друг другу, я встречала в достатке, некоторые из них отталкивали от себя сразу же, другие же, напротив, не давали покоя, почти подчиняя себе.
– Как у тебя с музыкой? Что нравится? Что слушаешь? – Внезапный поток вопросов вывел меня из размышлений.
– Да всего понемногу, – пожала плечами я, – тут у меня как с едой. Нет каких-то явных предпочтений, просто под настроение должно подходить. Да и вообще не так часто специально включаю музыку, чтобы послушать. Если фоном только... – Я задумалась. – Наверное, она просто должна быть мелодичной и не раздражать.
Огонек смерил меня негодующим взглядом, но промолчал.
Здание, вдоль которого мы шли, внезапно изогнулось, приведя нас в небольшой закоулок, с елками в кадках, старой деревянной красной дверью, местами облезшей и потрескавшейся, и кованной урной рядом.
У двери стоял потертый штендер, на котором выцветшими буквами было написано: «Струны и волны. Магазин и мастерская Дмитрия Демьянова. Инструменты, ноты, винил». Поблекшие у входа стены говорили о том, что местечко повидало виды и смело могло считаться историческим.
Огонек потянул дверь за массивную ручку-кольцо и, пропустив меня вперед, захлопнул ее за своей спиной.
Внутри помещение оказалось таким же ветхим, как и снаружи. Все оно вдоль и поперек полнилось деревянными стеллажами и ящиками с торчащими из них красочными пластинками, нотными папками и постерами. То тут, то там выглядывали грифы гитар, черно-белые пятна клавиш, блестели барабанные тарелки. И все это место походило на каменную пещеру, будто какой-то эксцентричный дракон спустя столетия решил сменить деятельность и собирать вместо золота музыкальную атрибутику.
– Дэмчик специализируется на гитарах, но у него тут полно всякого, – шепнул мне Огонек и, обогнав, устремился куда-то вглубь магазина-мастерской.
Навстречу ему словно на зов вышел невысокий худой мужчина с черной картонкой в руках, вероятно, той самой пластинкой. Седые кудри, подхваченные банданой, кольцо в крючковатом носу, под которым виднелись завитые усы вместе с кожаной жилеткой и широкими сапогами делали его похожим на пирата, избороздившего немало морей и захватившего эту драконью пещеру на старости лет, плотно тут обосновавшись.
– Салют! – крикнул ему Огонек и ускорил шаг.
Помедлив, определяясь, лучше ли мне подождать у входа или пойти вслед за Огоньком, я все-таки выбрала второе.
– Надо же, самый первый выпуск, почти как новенькая, – донесся до меня обрывок разговора. С довольным лицом Огонек рассматривал вытащенную из конверта пластинку. – И за сколько отдашь?
– Сейчас таких днем с огнем, – хмыкнул Дэмчик, – сам понимаешь. Двести оринов. Вообще чувак, который продавал, просил сто пятьдесят, но и это для нее дешево. Эх, сам не понял, какое у него было сокровище! Он мне там еще кое-что подогнал почти за бесценок, правда, уже не такое раритетное. Можешь глянуть, если хочешь.
– Двести – нормас, – откликнулся Огонек, продолжая с улыбкой изучать пластинку, то приближая ее к глазам, то отдаляя. – Еще двадцатку накину и отлично.
– Комиссия? – ухмыльнулся Дэмчик. – Я бы на твоем месте полтинник накинул. Честно, удивлен, что такая меньше трехсот попалась. Да еще и в таком состоянии.
– Можно и полтинник, – ответил Огонек, убирая пластинку обратно в упаковку. – Возьму, конечно же. Только еще покопаюсь.
Дэмчик удовлетворенно кивнул и снова отправился туда, откуда пришел – куда-то вглубь магазина-мастерской. Огонек же, сунув черный конверт под мышку и не замечая ничего вокруг, будто совсем позабыв обо мне, начал прохаживаться по рядам, рассматривая остальные пластинки, иногда проводя пальцами по их краям, а иногда даже принюхиваясь.
Я же, переминаясь с ноги на ногу, то окидывая взглядом плакаты с рисунками и лицами, похожими на те, что носила Влада на топиках и футболках, то послеживая за действиями Огонька, стояла в стороне, между барабанной установкой и большим ящиком, от руки подписанным словом «джаз».
Сначала Огонек обошел всю правую сторону, иногда доставая какие-то пластинки, рассматривая и убирая их обратно. Потом резко развернулся и сделал несколько шагов в обратном направлении, рассматривая стеллажи. Перешел к левой стороне, провел свободной рукой по какой-то пластинке, висящей на стене, снова углубился в ящики, выуживая цветные конверты и засовывая обратно.
Это было так знакомо, так понятно и так близко. Каждое движение, каждый взгляд, перемещения, которые могли казаться беспорядочными, даже то, как Огонек ведет носом, словно прислушиваясь к своему внутреннему голосу – все это было мне совершенно родным.
Не стоило и удивляться, что в тот самый миг, там, между барабанной установкой и ящиком, набитым пластинками, я обнаружила себя глупо улыбающейся до ушей. Ведь, наблюдая за Огоньком, я узнавала себя. Во всей этой увлеченности, открывающей для человека дверь в другие миры, заставляющей отключиться от действительности и ведущей в поисках чего-то прекрасного, чего-то большего, чем ты сам, мы – я и Огонек – были чертовски похожи.
– Это тебе, – просияв, парень протянул мне конверт, на котором были изображены летящие кленовые листья, – подарок.
Я недоверчиво взглянула ему в глаза, принимая конверт с красивой курсивной надписью «Дети галактики. Осенняя рапсодия» и пожимая плечами.
– Спасибо. Но я не смогу послушать, мне ведь не на чем.
– Это не проблема – у меня есть проигрыватель.
В следующий час мы уже покидали игривые дома Зарецкого, пересекая мост на мерно покачивающемся и ласково постукивающем трамвае, в направлении Кирпичного переулка.
Город, охваченный ноябрем и погружаемый им в темноту раньше обычного, но еще пытающийся бороться с неотступно приближающейся зимой, зажигал фонари и вывески, подгонял прохожих пиликающими светофорами, не давая им впасть в спячку. И все-таки Эссенбург уже отступал под натиском холода.
Но ни холод, ни ветер, гул которого было слышно при каждом открытии дверей – ничего не могло лишить меня того тепла и умиротворения, которые я чувствовала, сидя рядом с вельветовым плечом задумчивого Огонька.
Маленькая квартира-студия выглядела так же, как и день назад, когда я ее покинула, с той лишь разницей, что разбросанных по ковру вещей уже не было, зато кресло было завалено какими-то тетрадками и колонками.
Недолго думая, я расположилась на ковре, скрестив ноги.
– Если ты никогда не слушала пластинки, я тебе даже завидую, – протянул Огонек, суетясь около проигрывателя. – Ни с чем не сравнимое удовольствие. Я люблю музыку в разных ее проявлениях, но это… Это нечто особенное! Звук такой теплый, такой густой, намного мягче, чем цифра. А еще на пластинке ты можешь прослушать весь альбом без переключения, в этом тоже есть свое очарование.
Заиграла первая песня. Начинаясь с высоких струнных, плавно перетекая в клавишные и подкрепляясь духовыми, она, то убыстряясь, то снова замедляясь, стала походить на волны, плещущиеся и поблескивающие в солнечных лучах у самого берега Александровской набережной. Два голоса – женский и мужской – пели о летнем дне и его последнем закате, после которого непременно наступит осень. Они пели о том, что она уже ждет на пороге, готовая постучаться в дверь.
Повинуясь неведомому внутреннему инстинкту, я прикрыла глаза, прислушиваясь и погружаясь в музыку целиком, а затем легла на пушистую поверхность ковра, последовав примеру Огонька, легшего рядом.
Вторая песня оказалась чуть быстрее и тревожнее, здесь особенно выделялись ударные, как-то рвано, подобно порывам ветра, музыка обдавала какой-то нервозностью в ожидании чего-то сложного, плохого, что вот-вот должно случиться, а затем в припеве погружала в легкую меланхолию, после чего снова следовало напряжение. Голоса повествовали об истории любви, которая была прекрасной, но ушла.
Следующая мелодия была медленной и тягучей подобно зыбкому песку или болоту, забирающему в свои опасные объятия и утаскивающему вниз, погружая в пучину. Песни тянулись, плавно унося меня далеко за пределы квартиры и за пределы Эссенбурга: я то лежала на побережье океана, обдуваемая соленым бризом, то плыла куда-то среди звезд и планет, без цели, без ожиданий, без надежд, с единственным только желанием – что бы это не заканчивалось.
Духовые сменялись пианино и гармонью, вытягиваясь скрипками, альтами и контрабасами, рука Огонька легла на мою, запуская по ней волну тепла до самого плеча и шеи, эхом отдающуюся в области солнечного сплетения. Ухающие звуки, ритмично отделяющиеся ударными, соединяясь причудливыми линиями и переходили в мягкий, будто скрытый под бархатной тканью, перезвон.
Ароматы амбры и табака вплетались в композицию, делая ее объемнее, завершённее, превращаясь в обязательный ингредиент. Тепла становилось больше, оно растекалось по всему телу, подгоняемое горячим дыханием у моего уха, нарастая с каждым миллиметром уменьшающегося расстояния между нашими губами.
Клавишные, струнные, духовые, высокие и низкие ноты, табак и амбра – все смешалось во мне, нагреваясь, раскаляясь до предела, ища и не находя выхода.
– Ты останешься со мной? – глухим голосом спросил Огонек, дыша в мою шею.
– Я останусь, – отвечала я так же тихо, почти шепотом, непроизвольно запуская пальцы в его волосы.
Я хотела остаться, все мое тело, все мое сознание и подсознание хотели остаться в этих сплетениях звуков, переливающихся из одного в другой, гуляющих от клавиш к струнам, от труб до барабанов и обратно, в амбре с табаком, все сильнее проникающих в ноздри – захватывающих все внутреннее пространство целиком и одурманивающих.
Не было ни одной причины сомневаться в этом выборе, как и в правильности прикосновений к гладкой коже под свитером. В длинных вдохах и выдохах, переходящих в короткие. В поцелуях, все ускоряющихся, заставляющих то замирать, то оживать снова, накрывающих все новыми и новыми волнами тепла.
Все лишнее было сброшено, никого и ничего между нами, что могло помешать прикосновениям и поцелуям в этой осенней рапсодии, принадлежащих только нам двоим. Я хотела остаться здесь, в этой квартире, в этом моменте, на этом ковре, нежно поглаживающем голую спину. Огонек тоже хотел, чтобы я осталась, укрывая меня собой, пряча от ноябрьского холода, от всего внешнего мира нашей общей музыкой.
Последняя песня на пластинке с потрескиванием закончилась, а я осталась, зачарованная и полностью подчиненная уже другой мелодии.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
